КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605671 томов
Объем библиотеки - 923 Гб.
Всего авторов - 239872
Пользователей - 109922

Последние комментарии


Впечатления

Дед Марго про Щепетнёв: Фарватер Чижика (СИ) (Альтернативная история)

Обычно хорошим произведениям выше 4 не ставлю. Это заслуживает отличной оценки.Давно уже не встречался с достойными образцами политической сатиры. В сюжетном отношении жизнеописание Чижика даже повыше заибанского цикла Зиновьева будет. Анализ же автором содержания фильма Волга-Волга и работы Ленина Как нам организовать соревнование - высший пилотаж остроумия, практически исчезнувший в последнее время. Получил истинное

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ASmol про Кречет: Система. Попавший в Сар 6. Первообезьяна (Боевая фантастика)

Таки тот случай, когда написанное по "мотивам"(Попавший в Сар), мне понравилось, гораздо больше самого "мотива"(Жгулёв.Город гоблинов), "Город гоблинов" несколько раз начинал, бросал и домучил то, только после прочтения "Попавшего в Сар" ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ASmol про Понарошку: Экспансия Зла. Компиляция. Книги 1-9 (Боевая фантастика)

Таки не понарошку, познакомился с циклом "Экспансия зла" Е.Понарошку, впечатление и послевкусие, после прочтения осталось вполне приятственное ... Оценка циклу- твёрдое Хорошо, местами отлично.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
srelaxs про серию real-rpg (ака Город Гоблинов)

неплохая серия. читать можно хоть и литрпг. Но начиная с 6ой книги инетерс быстро угасает и дальше читать не тянет. Ну а в целом довольно неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Тамоников: Чекисты (Боевик)

Обложка серии не соответствует. В таком виде она выложена на ЛитРес
https://www.litres.ru/serii-knig/specnaz-berii/ в составе серии Спецназ Берии.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
lionby про Шалашов: Тайная дипломатия (Альтернативная история)

Серия неплохая. Заканчиваю 7-ю часть.
Но как же БЕСЯТ ошибки автора. Причём, не исторические даже, а ГРАММАТИЧЕСКИЕ.
У него что, редактора нет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Рыбаченко: Рождение ребенка который станет великой мессией! (Героическая фантастика)

Как и обещал - блокирую каждого пользователя, добавившего книгу Рыбаченко.
Не думайте, что я пошутил.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).

На главном направлении [Иван Падерин] (fb2) читать онлайн

- На главном направлении (и.с. Подвиг Сталинграда) 1.44 Мб, 391с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Иван Григорьевич Падерин

Настройки текста:



Иван Григорьевич Падерин НА ГЛАВНОМ НАПРАВЛЕНИИ Повести и очерки

40-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне

ПОСВЯЩАЕТСЯ

ИЩИТЕ ЕГО НА ФРОНТЕ Повесть

В сказочно красивом уголке приокской земли, среди хрустальных озер, окруженных сосновыми лесами, расположился военный госпиталь. Звенящий от настоя хвои воздух настолько чист, свеж, что выздоравливающие здесь фронтовики порой забывали про войну, про гарь и чад порохового дыма. Да и сами врачи госпиталя делали все для того, чтобы больные реже вспоминали о своих ранах.

Людей надо лечить не, только уколами и аптечными снадобьями, но и вот так просто — отвлекся человек от тревожных, дум, значит, дело пошло на поправку, скорее вернется в строй.

И ничего страшного нет, рассуждал про себя начальник госпиталя Александр Александрович Сосновский, если некоторые больные самовольно уходят, как они говорят, на озеро побаловаться с удочкой или «случайно» попадают на танцевальную площадку и возвращаются оттуда после отбоя. Жизнь есть жизнь…

Однако в час приезда сюда начальника отдела кадров округа случилось непредвиденное: из офицерской палаты исчез некто Сергеев. И Александр Александрович, которого в тыловом округе знали как опытного организатора госпитального дела, готов был проклинать себя и трижды отказаться от либерализма.

Дело в том, что с начальником отдела кадров приехали направленны разных фронтов. Они будут распределять: кого в действующую армию, кого в резерв. И вот именно в этот день исчез офицер. Весь персонал госпиталя поднят на ноги. Бегают, ищут по кустам и закоулкам, а если не найдут, то придется самому писать рапорт с просьбой направить на фронт…

Да, судя по всему, беглец сумел заранее пронюхать — зачем, с какой целью приехали сюда товарищи из кадров. Хотя он мог еще рассчитывать на продолжение лечения и ему могли отсрочить выезд на фронт минимум на две-три недели, но он, вероятно, решил вообще продлить свое пребывание в тылу до конца войны.

— Товарищ начальник, он оставил только одну тетрадь, — доложила дежурная сестра офицерской палаты.

Слово «оставил» окончательно разрушило надежды Александра Александровича на благополучный исход поисков беглеца, и он растерянно спросил:

— Только тетрадь?

— Только одну тетрадь, — подтвердила сестра.

— Оставил или забыл?

— Может, и забыл. Она лежала под матрацем, в изголовье.

Александр Александрович взял в руки измызганную в клеенчатом переплете общую тетрадь. Страницы исписаны небрежным почерком, разными чернилами, карандашом, испачканы жировыми пятнами и кляксами, отдельные листки вырваны на махорочную закрутку или просто так… В общем, эту тетрадь действительно можно было забыть, как ненужную, или выбросить где-то в дороге.

И она могла быть выброшена за окно сейчас, сию минуту рукой разгневанного начальника госпиталя, но он сдержался: ведь она, эта тетрадь, как бы сама собой говорила, что ее владелец скрылся отсюда в спешке и это поможет убедить товарищей из кадров сейчас же, немедленно дать команду о задержании и послать телеграмму в тот военкомат, откуда он призван.

— Все ясно, — сказал начальник отдела кадров, выслушав Александра Александровича. — Оставьте мне тетрадь вашего беглеца и принесите историю его болезни.

И снова неприятность: история болезни офицера Сергеева тоже куда-то исчезла. Ее, вероятно, выкрал сам Сергеев. А еще через час выяснилось, что он еще вчера сумел обмануть кладовщика — получил у него свое фронтовое обмундирование, там же, в кладовой, выгладил брюки, гимнастерку, подшил подворотничок, залатал рваное голенище сапога, почистил пуговицы и ушел, сказав, что завтра его выпишут и он едет на свидание…

Какие растяпы и ротозеи! Даже учетной карточки на его имя не осталось в картотеке. Есть только запись в регистрационной книге, где графа — каким военкоматом призван и адрес семьи — оказалась незаполненной.

С полудня до позднего вечера метался Александр Александрович по госпиталю, избегая встречи с начальником отдела кадров.

Подумать только: нет ни истории болезни беглеца, ни адреса его семьи, и вообще нечего докладывать по этому поводу, кроме горестных признаний о тех безобразиях, какие за эти часы удалось обнаружить самому в своем учреждении.

— Этот Сергеев вывел меня из равновесия, — как бы проговорился Александр Александрович, с большим опозданием приглашая на ужин начальника отдела кадров и его товарищей.

— Иначе и быть не могло, — согласился с ним начальник отдела кадров так, словно он давно знал Сергеева и только сейчас закончил с ним доверительную беседу.

— Он тут всех нас обвел вокруг пальца, — продолжал Александр Александрович. — И я уверен — ни одна комендатура его не задержит. Так что искать его по месту жительства семьи будет тоже трудно.

— Да, — задумчиво произнес начальник отдела кадров, и трудно было понять, соглашается он с доводами начальника госпиталя или отвечает на какой-то вопрос, только что вставший перед ним.

— Что же делать? — спросил Александр Александрович.

— Ничего, — последовал ответ.

— Почему? Как же так? Ведь он опозорил своих товарищей по палате, убежал от назначения на фронт.

— Да, — продолжал думать вслух начальник отдела кадров, перелистывая последние страницы тетради Сергеева. — Он из шестьдесят второй армии. Эта армия сейчас прорывается к Днепру, где-то в районе Запорожья. Впрочем, Александр Александрович, положите эту тетрадь себе в сейф хотя бы до завтрашнего утра, а утром посмотрим ее еще раз и посоветуемся.

Вероятно, начальник отдела кадров округа был уверен, что Александр Александрович прочитал записи в тетради, поэтому так сказал. Значит, надо подготовиться к завтрашней беседе.

И Александр Александрович тотчас же после ужина открыл первую страницу…

19 августа 1942 года
Над дорогами между Доном и Волгой висит густая рыжая пыль. А там, за Доном, в Большой излучине — мгла. Мрачная с багровыми столбами по-бокам, она поднялась до самого неба и, заслонив собой полуденное солнце, движется на восток.

Горит станица Калач. Зарево пожаров видно на десятки километров. Даже сюда, в Карповку, где временно расположился штаб 62-й армии, ветер приносит запах гари. Горят курени донских хуторов Вертячего, Песковатки, Камышинки. Темным пологом покрываются колхозные поля. Кое-где в снопах и на корню осталась пшеница. Огонь помогает ее «убирать».

Это война идет сюда. Она уже перешагнула Дон.

Там, на Дону, на прикрытии паромной переправы я оставил свой батальон. Оставил, потому что еще вчера вечером мне вручили телеграмму: «Старшему политруку Сергееву немедленно явиться в отдел кадров политотдела армии».

Над переправой без конца кружили фашистские бомбардировщики, гибли люди, и, конечно, хотелось как можно скорее вырваться из такого ада, но батальону было приказано оборонять подступы к паромной переправе на западном берегу до окончания перехода всех частей дивизии через Дон. На простом языке это значит — оставайся на той стороне до конца и дерись с врагом до последнего вздоха.

И вдруг вызов, да еще в политотдел армии — в армейский тыл… Кому не хочется жить!

Но когда стал прощаться с товарищами, когда полевая и противогазная сумки переполнились письмами, мне стало грустно.

И сейчас, здесь, в Карповке, мне кажется, что в сумках — не бумажные треугольники и фронтовые открытки, а что-то такое тяжелое, что нет сил нести, подкашиваются ноги.

Останавливаюсь перед домом с белыми ставням и, передохнув, смотрю в ту сторону, где горят хлеба, где оставил своих боевых друзей — бойцов стрелкового батальона сибирской дивизии.

«Люди, хлеб, огонь. Борьба, жизнь, смерть», — повторяю про себя.

Справа низко над крышами домов проносятся два наших штурмовика. За ними гонятся «мессершмитты». У штурмовиков нет хвостового прикрытия, и «мессершмитты» подстраиваются к ним спокойно Где-то там, восточнее Карповки, трещат пулеметы Не оглядываясь, вхожу в опустевшую ограду, затем в дом.

Здесь идет напряженная работа. Все столы и пол устланы холстами топографических карт. Над картами склонились оперативные работники штаба. В касках, с противогазными сумками, потные, усталые, они читают донесения из дивизий и, тяжело вздыхая, вглядываются в топографические знаки. Перед ними целая область с широкими колхозными полями, с холмами и курганами, с множеством песчаных балок и оврагов.

Природа густо избороздила здешнюю землю балками. Глубокие, с крутыми сыпучими берегами, с густыми зарослями шиповника и боярышника на дне, они, как видно из названий, были прокляты: «Чертова балка», «Волчий овраг», «Пропасть», «Чумной яр», «Бесовы тропы». Через них не проедешь, не пройдешь, Потому их так и назвали когда-то местные жители. А сейчас эти балки и овраги милы для нас, как морщинки на лице родной матери: в них можно укрыться от знойного солнца, от бомбежки и подышать прохладным воздухом.

Глядя на карту, что лежит на столе оперативного дежурного, я быстро нахожу глазами квадрат с тремя извилистыми Чертовыми балками на той стороне Дона, где сосредоточился и готовится к бою мой батальон. Нет, он уже ведет бой: свежая черная стрела, обозначающая противника, уже вплотную приблизилась к стыку трех балок. Справа, на косогоре — бахчи. По бахчам идут вражеские танки: дежурный ставит там черный ромбик. И я как бы вновь вижу недавний бой с танками за хутор Володинский на бахчах совхоза «Советский». Раздавленные дыни, спелые арбузы, черная дымящаяся земля.

— Вам, товарищ старший политрук, надо в политотдел, — проверив мои документы, говорит оперативный дежурный.

— Да, — соглашаюсь я с ним и ни с места: все смотрю и смотрю на карту, на те участки, где строятся оборонительные сооружения — окопы, противотанковые рвы, которые продолжают рыть десятки тысяч сталинградцев; на красный пояс нашей обороны, к которому со всех сторон — от Ростова-на-Дону, от Клетской и прямо с запада через Калач — ползут черные стрелы. Ползут на Сталинград.

— Пройдите вон в тот дом, — показывает мне оперативный дежурный.

Враг имеет многократное количественное превосходство. Как сдержать эти силы? Нашему командованию надо решить это сегодня же. Нелегкое дело…

* * *
В политотделе представляюсь майору Кириллову. Его выпуклый лоб изборожден крупными поперечными морщинами, впалые щеки нервно вздрагивают. Это начальник отдела кадров. Он зажал зубами толстый, просмоленный никотином костяной мундштук с потухшей самокруткой. Надо было прикурить, да некогда: на столе две стопки личных дел и целая пачка телеграмм, донесений, шифровок о погибших и выбывших из строя политработниках, взамен которых нужно немедленно послать новых.

— A-а, Сергеев, значит, прибыл? — будто сомневаясь, спросил он, приподняв голову, чтобы посмотреть мне прямо в лицо.

— Так точно, прибыл, — подтвердил я, так и не поняв, зачем он об этом спрашивает, ибо сам факт моего прибытия был налицо и не нуждался в словесном подтверждении.

Мне еще не известно, зачем Кириллов вызвал меня сегодня с переднего края, но, видя стопку личных дел, начинаю догадываться и думаю о своем батальоне: «Неужели я не вернусь к своим сибирякам в такое трудное время? Видно, предложат какую-то новую работу».

Так и получилось. Предлагают. Пытаюсь отказаться, но не могу привести веских доводов.

— А еще комиссар! Приказано — значит, оставайся. С этого часа ты инструктор политотдела армии, — сообщил мне в итоге беседы начальник отдела кадров.

Приходится взять под козырек и сказать «есть». А в сердце щемит: люди, с которыми столько пережито, дерутся с врагом без меня.

Вспоминаю торопливые дни формирования.

Это было в сентябре 1941 года в небольшом пригородном поселке. Студенты институтов, молодые рабочие шахт Кузбасса, комбайнеры и трактористы сибирских полей заполнили улицы. Даже по костюмам их можно определить, кто где работает. А через несколько дней в шеренгах новой части, подготовленной к отправке на фронт, они все были похожи друг на друга — бойцы 1047-го полка. С этим полком мне довелось участвовать в боях под Москвой, оборонять Касторную, и вот пришлось расстаться.

Наступает вечер. В сумерках доносится глухой грохот и ощущаются толчки огромного взрыва: по приказу Военного совета Сталинградского фронта саперы взорвали мост через Дон. Я будто вижу, как вздыбились металлические конструкции, как оседают фермы и, погружаясь на дно, разлучают западный: берег с восточным.

В этот час я, кажется, убежал бы из политотдела туда, к Дону, чтоб как-то помочь своему батальону переправиться на наш берег. Но вот пришла новая весть: главные силы противника сосредоточились для форсирования Дона в районе Песковатки. И мой батальон, переправившись на восточный берег, вместе с дивизией отводится в резерв. В боях за Большую излучину полки понесли крупные потери, им пора отдохнуть и пополниться.

Заговорила наша артиллерия. Пушки бьют долго, настойчиво, с небольшими передышками. Бойцы, охраняющие штаб, поняли, что это значит. Они набивают котелки травой, обматывают тряпками металлические части оружия, чтобы не бренчали, и ждут приказа.

Через Карповку отходят части, которым предстоит сегодня же занять оборонительный рубеж на ближнем Сталинградском обводе.

К одной из колонн пристраиваемся и мы — инструкторы политотдела во главе с майором Кирилловым. Перед каждым поставлена задача на марше, на привалах разъяснять смысл только что полученного приказа командующего фронтом, призывающего воинов к стойкости и упорству.

В центре Карповки, у колодца, вырытого посреди улицы, столпились пулеметчики. К ним подошли связисты, затем саперы Толпа растет и растет. Пробираюсь в самую гущу.

— Кто тут старший?

— Вот хозяйка, — показывая на женщину, отвечает боец. Весь в пыли, поблескивают только белки глаз На спине у него телефонная катушка.

Женщина прямо из ведра угощает воинов водой.

Сколько воды было взято сегодня из этого колодца, не известно, но когда женщина при мне вынула очередное ведро, то в нем вместо воды оказался мокрый песок.

— Антоша, неси молоко! — кричит она мальчику, наблюдавшему за нами из окна.

— Спасибо, мамаша, оставь себе, — говорят пулеметчики пересохшими губами и отходят от колодца. Но мальчик догнал нас и предлагает крынку молока одному, другому.

— Пейте, — просит он, — завтра у нас еще будет.

Крынка перешла из рук в руки и вернулась к мальчику такой же полной, нетронутой…

Двигаемся молча. Я думаю о женщине из Карповки, ее сынишке Антоше и не знаю, с чего начать свой разговор о приказе командующего фронтом.

Тяжело переставляя ноги, люди переговариваются. Прислушиваюсь.

— Опять отходим?

— Да.

— Далеко?

— Часа три ходу.

— А дальше что?

— Дальше?.. За Волгой — степь, равнина, ни кустика. Совсем будет худо…

Наступает молчание. Слышно, как воины отекшими ногами ступают по мягкой дорожной пыли да кто-то, остановившись на минуту, звучными глотками осушает фляжку Последние капли сладкой донской воды.

Рядом со мной идет пулеметчик среднего роста, сутулый, дышит устало. В темноте я вижу только силуэт его крутолобого лица. Прислушиваюсь к разговорам соседей, пулеметчик поднимает голову и, набрав полную грудь воздуха, произносит:

— Ну, когда же, когда же кончатся такие маневры?!

Эти слова вырвались из его груди со вздохом, как стон тяжелораненого, хотя он здоров и шагает твердо.

Душевная боль тяжелее физической. Тяжело и досадно переживать горечь отступления, но еще тяжелее сознавать, что о нашем отступлении к Волге узнают отцы, матери, сестры, дети — все советские люди.

Пытаюсь объяснить, что успех врага временный, что вот-вот должен наступить перелом, что, изматывая противника в оборонительных боях, наше командование готовит контрудар, после которого сильный и опытный враг будет остановлен. Так сказано в приказе: «Врага надо остановить во что бы то ни стало».

— Где и как? — спрашивают меня бойцы.

Я не нахожу слов для ответа. Мне ясно, что враг должен быть остановлен перед Волгой. Дальше действительно отступать некуда. Но как? Как остановить врага, ведь у него на этом участке фронта больше танков, больше орудий, больше автоматического оружия? Как остановить врага, когда его авиация господствует в воздухе? Что можно сделать для того, чтобы хорошо закрепиться на новом рубеже, если наше небо останется открытым для вражеских бомбардировщиков? Будь они прокляты, эти «юнкерсы» и «мессершмитты»! Не успеют пехотинцы закрепиться, как с воздуха обрушиваются сотни бомб. От окопов, траншей остаются только ямы. И еще не рассеется дым и чад, как появляются танки. Кто остался жив, тот вынужден драться с ними фактически на голом месте или отходить. Так от рубежа к рубежу…

Тяжело, трудно ответить на такой вопрос общими фразами, какими мы, политработники, подчас злоупотребляем в беседах с бойцами.

Подумав так, я набираюсь смелости признаться, что мне не известно, как будет остановлен враг.

— Не знаю, не знаю, — с горечью отвечаю я и жду злого упрека: «Эх, ты, а еще комиссар!» Но такого упрека не последовало. И тут начинаю понимать, нет, скорей чувствовать, что мои спутники предвидят жестокую схватку с врагом где-то на подступах к Волге. Они горят желанием сцепиться с обнаглевшими фашистами и набить им морду по всем правилам.

— Небу будет жарко, но выстоим, — говорит пулеметчик, как бы помогая мне.

А наша артиллерия все бьет и бьет, долго, настойчиво, с небольшими интервалами.

23 августа 1942 года
Вечером оперативная группа штаба армии остановилась на западной окраине Сталинграда, в красивой посадке молодого соснового леса, который, как зеленый берет, увенчивает вершину высоты Садовая.

Между рядов молодых сосенок вырыты окопы, стрелковые ячейки метровой глубины и почти игрушечные блиндажи с ветхими перекрытиями. Здесь, видно, обучали маршевые роты искусству владения лопатой. Все сделано из рук вон плохо, потому что перед высотой не было реального противника. Мне досталась неглубокая ямка. За полчаса я углубил ее до нормального окопа, набросал на дно сосновых веток, травы и собрался было отдохнуть — две ночи не спал, но уснуть не удалось, прибежал связной:

— Всех инструкторов в оперативный отдел!

Начальник оперативного отдела знакомит нас с обстановкой. Она не радует: под прикрытием больших сил авиации немецкие танковые дивизии, форсировав Дон, сделали глубокие вмятины в оборонительном рубеже нашей армии, особенно на правом фланге; получен приказ Военного Совета фронта о перегруппировке сил армии.

Нам предстоит немедленно выехать в полки, совершающие марш-маневр с левого на правый фланг.

Мне и офицеру штаба старшему лейтенанту Александру Семикову приказано ехать в полк, остановившийся где-то на гриве между Большой Россошкой и Карповкой.

Семикову не больше двадцати лет. Энергичный, смелый, неутомимый. Вчера ночью он летал в Большую излучину Дона, в дивизию, которая осталась там отрезанной от главных сил. Из трех офицеров, которые были посланы туда на самолетах, вернулся только один Семиков. Ему уда лось доставить окруженной дивизии рацию и вернуться с важными сведениями о противнике. Сей час с этой дивизией установлена связь, и она с боями организованно выходит из окружения.

Забравшись в кузов полуторки, Семиков по дал мне карту с отмеченным маршрутом.

— Следи за дорогой, а я подремлю, — сказал он. Еще минута — и старший лейтенант, свернувшись калачиком, заснул.

Разгорается утро, свежее, прохладное. Повернувшись спиной к кабине, рассматриваю город, над которым всходит солнце. Отсюда, с высоты Садовая, Сталинград виден как на ладони.

Я только один раз был в Сталинграде и не успел как следует познакомиться с ним. По сейчас он мне кажется самым красивым городом в мире. Вдоль холмистого правого берега прямые улицы, а высокие стройные корпуса, прижавшись к Волге, смотрят на нее как в зеркало. От южной до северной окраины за целый день не пройти пешком — сорок километров. Это самый крупный город на Волге. Его кварталы утонули в зелени рослых и густых тополей, кленов, лип и яблонь.

Озаренные утренним солнцем, на северной окраине мирно курятся заводские трубы. Сталинградцы знают об опасности, надвинувшейся на город, но продолжают работать.

Минут через десять наша машина перевалила высоту, покатилась по степному тракту, и город скрылся. Едем по знакомым местам. Вот Воропоново, вот роща, в которой мы останавливались вчера, вот Карповка.

Повернули на север, к Большой Россошке. За совхозным поселком спустились в овраг. Здесь машину остановил регулировщик — пожилой сержант с красной повязкой на рукаве.

— За перевалом, в Россошках, фашисты, — сообщил он нам.

Регулировщик свернул флажки, а закрытый шлагбаум закрепил болтом. Мы с Семиковым, оставив машину у шлагбаума, поднялись на противоположный берег оврага и прошли пешком километра два к пустым окопам. Полк уже снялся.

С небольшого степного курганчика хорошо просматривается местность. Наших войск не видно. Они будто растворились в степном мареве. Кругом степь, степь… Такая широкая, необозримая. И не хочется верить, что по этому родному простору уже рыскает враг.

Семиков с биноклем. Он смотрит только в одну сторону — на запад. Смотрит долго, внимательно, не отрываясь.

— Что там?

— Погляди, — говорит он, передавая бинокль.

С некоторым удивлением замечаю вдали какие-то строгие ряды черных точек. Их так много, что едва вмещаются в окуляры.

— Что это?

— Танки, машины, — отвечает Семиков.

Да, это действительно танки и машины. Они расставлены в несколько рядов, причем с такой аккуратностью, что напоминают городок с прямыми улицами. Размечены входы и выходы. Все приготовлено для быстрого развертывания и броска. Вдоль этих «улиц» снуют мотоциклы. Кое-где дымятся походные кухни. Людей разглядеть трудно — далеко. Смотрю на это скопление и чувствую: от злости сохнет во рту. Не могу шелохнуться, как в гипсе.

— Вот, гады, выстроились, точно перед парадом. Посмотрим, каким строем начнете драпать, — зло процедил Семиков, скрипнув зубами.

Еще несколько минут, и «городок» приходит в движение. Над колоннами танков и автомашин поднялась пыль, копоть. А в небе косяк за косяком идут сотни фашистских бомбардировщиков.

* * *
Во второй половине дня, 23 августа, мы вернулись на высоту Садовая.

Над Сталинградом уже кружат стаи фашистских самолетов. Они вываливают на город сотни фугасных и зажигательных бомб. Грохочут зенитки, клубится дым, вздрагивает земля. На реке, вокруг стоящих на причале пароходов, поднимаются столбы воды.

В штабе меня встречает начальник политотдела бригадный комиссар Васильев. Его полное лицо покрыто пылью. Умываться некогда. Он напряженно о чем-то думает. Седые брови сдвинуты к переносью.

— Иди сейчас же к переправе, — приказал он. — Там наша полуторка с людьми и сейф с партийными документами. Пять человек ранено. Остались одни машинистки. Им надо помочь переправить раненых и сейф за Волгу. Ясно?

— Ясно.

Выхожу от Васильева и направляюсь в город с тревогой на душе: партийные документы и раненых за Волгу…

Кругом со свистом падают осколки. Город окутан дымом. Огромные языки пламени вихрятся над зданиями. Никак не могу разглядеть, где же лучше пройти к переправе. Часто пригибаюсь, втягиваю голову в плечи. Я, кажется, чуть струсил. Да, струсил и растерялся.

Останавливаюсь. Поправляю гимнастерку, подымаю голову повыше, дескать, вот я какой — ничего не боюсь, и решаю пробраться сначала к железнодорожной линии.

Внизу, у подножия насыпи, меня остановил высокий седой старик. В руках у него толстая с обгоревшим концом палка. Преградив этой палкой мне путь, он сердито посмотрел на мои знаки отличия на петлицах, на кобуру пистолета и укоризненно произнес:

— Эх вы, отступатели…

Я не нашелся, что ему ответить. Махнув рукой, старик пошел дальше. Смотрю ему вслед: серая окровавленная рубаха прикипела к спине.

Старик, видно, ранен.

Над городом появился новый косяк самолетов. Старик остановился, погрозил задымленному небу кулаком, упал, поднялся, еще раз упал…

И снова забилась и будто застонала земля под ногами. На этот раз бомбы рвутся в южной части города, и взметнувшиеся там очаги пожаров, сливаясь, катятся сюда, к Дар-горе, как бы вытесняя людей в поле, под открытое небо.

Вот уже весь косогор Дар-горы запестрел белыми, синими, голубыми, зелеными, сиреневыми платками, кофточками. Женщины, дети, старики, озираясь, бегут мимо меня от своих домов, как при потопе. Но почему они все, как нарочно, нарядились в цветастые платья? Да ведь сегодня выходной день — воскресенье.

Когда первая волна бегущих людей удалилась, я поднялся на полотно железной дороги и тут же встретил девочку лет десяти. Она бежала по шпалам, вся в крови.

— Мама! Мама!

Подхватываю ее на руки. Горячее тельце вздрагивает, маленькие руки липкими пальчиками крепко сжимают мою шею.

В трубе железнодорожной насыпи сдаю девочку санитарам и быстро выбегаю оттуда — там мне казалось страшнее, чем под открытым небом.

У переезда столкнулся с женщиной, вид которой заставил меня содрогнуться. Распущенные волосы, изорванная юбка, кровоточащая ссадина на плече. Широко открытые глаза неподвижны. На руках ребенок. Она прижимает его к груди. Ребенок мертв.

В больших черных глазах этой женщины нет ни страха, ни жалости. Она смотрит на меня прямо и, кажется, просит о помощи. Обидно и досадно: ведь я не могу, не имею права возвращаться с ней к той же трубе под железнодорожной насыпью, потому что мне надо быть на переправе.

Тут же встречаю группу девушек в белых халатах. У каждой на рукаве повязка Красного Креста. Они подошли сюда в строю, будто не замечая опасности. Это комсомольская санитарная дружина. Увидев женщину, две девушки оказывают ей помощь, остальные направляются дальше. Вдруг недалеко от строя санитарок разорвалась бомба. Осела пыль, и девушки снова построились. Их, видно, послали тоже на задание, и они идут, не считаясь ни с чем.

Стиснув до боли зубы, вхожу в город. Он неузнаваем. Дома превращены в груды развалин. То тут, то там из окон вырываются языки пламени. Огонь делает свое дело с такой беспощадностью, что, кажется, никакая сила не сможет удержать его. На помощь пожарным командам спешат группы рабочих. А небо все гудит и гудит. Там сотни фашистских самолетов.

Площадь Павших борцов, где особенно много разрушений, я пересек перебежками и ползком, как в бою, всем телом прижимаясь к мягкому от жары асфальту. Не думал, что удастся добраться до переправы.

На пристани продолжается эвакуация жителей. Работает несколько переправ. Но наплыв людей очень велик. Вдоль берега на километры в длину колышется море человеческих голов. Фашистские летчики сбрасывают сюда свой груз. Они знают, что ни одна бомба не упадет мимо цели. При очередном налете бомбардировщиков это море расплескивается по улицам горящего города, а потом снова торопливыми ручьями стекается к Волге.

Здесь же тысячи автомашин, повозок, домашние животные, велосипеды, коляски с детьми…

Начальники переправ, уполномоченные горкома партии, рискуя жизнью, сажают на баржи и плашкоуты детей и женщин.

Недалеко от центральной переправы, под берегом, нахожу нашу политотдельскую полуторку с ранеными товарищами и плачущими машинистками. Шофер и машинистки, боясь расстаться с полуторкой, так как в ней находится сейф с партдокументами, несколько раз пытались пробиться к парому, но их оттирали. Пришлось оставить машину под берегом, а людей и сейф переправить на лодке. Так же поступили сотрудники городского банка. Им нужно переправить машину с крупной суммой денег. Не получилось. Люди дороже денег. Когда один мешок разорвался и мимо лодки повалились связки пачек тридцатирублевых красноватых купюр, то никто из посторонних не бросился их спасать, будто деньги потеряли свое значение. Да и до денег ли в такой обстановке…

На обратном пути в штаб я заглянул в редакцию газеты «Сталинградская правда». Здание редакции и типографии разрушено, прямым попаданием бомбы.

В уцелевшем подвальчике соседнего дома собрались сотрудники. Они готовят выпуск очередного номера газеты.

Возле стола дежурного — мужчина в рабочем комбинезоне. Низкий потолок подвальчика не позволяет ему выпрямиться. Это ополченец с тракторного завода — фрезеровщик Григорий Иванов. Он только что из боя.

Один из корреспондентов записывает его рассказ У Иванова перевязана голова. Повязка сползает на глаза. Иванов, придерживая бинт рукой, рассказывает, как он вместе со своим восемнадцатилетним сыном Алексеем принимал участие в отражении атаки фашистских танков, прорвавшихся на северную окраину заводского поселка Сталинградского тракторного завода.

* * *
Вернувшись в штаб, я зашел в блиндаж оперативного отдела к Семикову. Освещая аккумуляторной лампочкой карту, он рассматривал разведдонесения о танках противника, прорвавшихся на северную окраину города.

— Понимаешь, это те самые, что были под Россошкой, — сказал он мне. И вдруг встревоженно: — Ты ранен?

— Нет, — ответил я.

— Как нет? Смотри, на груди вся гимнастерка в крови.

В самом деле, на гимнастерке подсохшая кровь. Откуда? Почему именно на груди? Вспомнил: это кровь девочки, которую занес в трубу железнодорожной насыпи.

Но как идти к начальнику политотдела в окровавленной гимнастерке? Семиков выручил. Он предложил мне свою габардиновую, которую получил в день окончания училища. Она была сшита на него, а на мне повисла мешком. Семиков ниже ростом, но плечистый, шея как у борца, а моя — чуть толще гусиной.

Едва успел доложить Васильеву о выполнении задания, как получил новое поручение: убит старший инструктор по информации капитан Клюев, и мне предстоит выполнять его работу.

Клюев редко и мало писал семье. А сегодня он исписал три страницы, да так и не докончил. Я держу его письмо в руках.

«Дорогая дочка, ты не волнуйся. На войне не так уж страшно и опасно, как тебе кажется… Кончится война, и я расскажу тебе, как было».

У меня не хватает сил читать дальше.

Выхожу на воздух, но и здесь не легче. Огромные, будто смоченные кровью, полотна пламени колышатся над городом и метут своими концами его раскаленные площади. Временами огонь поднимается высоко вверх и лижет небо…

Я очень устал. Надо хоть часок отдохнуть.

Нахожу свою ямку, на дно которой еще вчера набросал веток и травы- Сваливаюсь в нее уже с закрытыми глазами. И вдруг чувствую: под моей спиной кто-то шевелится. Выскакиваю, как подброшенный, включаю фонарик и вижу: моя ямка занята. В ней лежит, укрывшись плащ-палаткой, небольшого роста щуплый человек.

— Кто это?

Человек, не отвечая, подвинулся к стенке, дескать, уступаю тебе половину дна этой ямки, ложись рядом. Это меня не устраивает. Мне хочется поднять его, дать ему в руки лопату и научить строить себе фронтовой дом своими руками. Но в эту минуту ко мне подбегает начальник отдела пропаганды Ступов и, схватив меня за шиворот, отводит в сторону.

— Это лектор Главпура, — шепчет он, — профессор Константинов, из Москвы.

— Профессор? Какой чудак послал сюда профессора и зачем?

— Не твое дело. Если очень устал, ложись рядом и спи.

Пришлось смириться. В самом деле, чем плохо поспать рядом с профессором, да еще из Москвы! Утром узнаю, из какого он института. После войны обязательно поеду учиться в Москву.

С такими мыслями я так быстро и крепко уснул, что не слышал, как мой сосед встал, распечатал банку консервов, добыл где-то котелок чаю, и, разбудив меня, пригласил к завтраку.

В петлицах у него четыре прямоугольника, или, как мы привыкли говорить, четыре «шпалы», на рукаве — красная звездочка: полковой комиссар — большой военный начальник.

— Федор Васильевич, — обращаюсь к нему так же, как он ко мне, — по имени и отчеству. — Сколько дней вы будете у нас в армии?

— Обстановка на этом участке фронта усложняется. Мне надо быть здесь. Сегодня дам телеграмму, буду просить о продлении командировки еще на один месяц.

— Зачем, что вы тут будете делать? Ведь вы профессор…

— Берите выше: я агитатор-пропагандист партии, и мне есть что тут делать.

К нам подбегает связной и сообщает, что полкового комиссара вызывает член Военного совета армии.

Мой собеседник встал, ушел вслед за связным.

Я смотрю ему в спину, затем на небо.

С неба медленно, как туман, оседает пепел. Садовая, где расположился наш штаб, ее зеленая вершина стала белой, будто поседела.

Над городом вновь появились немецкие бомбардировщики. Они совсем обнаглели: наш зенитный огонь значительно ослаб, аэростаты воздушного заграждения все сгорели в воздухе — их расстреляли фашистские истребители зажигательными пулями.

В оперативном отделе узнаю обстановку. В сводке записано: «Отряды вооруженных рабочих и части народного ополчения остановили продвижение танков и мотопехоты врага, прорывавшихся на северную окраину города — к тракторному заводу».

Там два дня шли кровопролитные бои. Рабочие ходили в контратаки, бросались с гранатами под танки, вынуждали врага отступать и этим обеспечили главным силам армии выход на новые оборонительные рубежи.

3 сентября 1942 года
Мы оставили высоту Садовая. Командный пункт армии теперь на Мамаевом кургане. В тактическом отношении эта высота неоценима. Она находится севернее центра города, над рекой, и дает возможность просматривать местность во все стороны на несколько километров.

Голубой лентой вьется Волга. На крутом западном берегу и в самому городе то и дело вырастают огромные столбы огня; сливаясь в сплошную стену, огонь не дает разглядеть оставленные рубежи.

На восточном берегу, над дубовыми рощами, стоит сизая дымка. Временами там кое-где поднимаются облака пыли да тускло сверкают желтыми клиньями взрывы. Это немецкая дальнобойная артиллерия бьет по нашим тылам, нарушая строгую и напряженную тишину прибрежных лесов, где накапливаются фронтовые резервы.

Вершина Мамаева кургана напоминает двойной верблюжий горб. Там, под толстым слоем земли, стоят два водонапорных бака. В седловине между ними поставлена зенитка, на баках устроены наблюдательные пункты, а на юго-восточных скатах — блиндажи. Перекрытие блиндажей спасает только от осколков и небольших мин, так что при очередном налете бомбардировщиков придется прятаться в щелях. Но фашисты пока еще не бомбят курган. У подножия кургана стоят большие резервуары с бензином и нефтью, и противник, видимо, рассчитывает захватить их в сохранности.

Сижу в своем блиндаже. Это обыкновенная яма: два метра в глубину и три в ширину, столько же в длину. Надо мной два наката бревен и слой земли. Неширокая траншея, прорытая из-под горы в блиндаж, служит окном и дверью.

Два часа тому назад вот тут, на полу, рядом со мной, дымя толстой махорочной самокруткой, сидел плечистый, с прямым и пристальным взглядом чернобровый воин. В петлицах у него четыре зеленоватых треугольника, на правом рукаве, чуть повыше локтя, звездочка, вышитая красными и желтыми нитками. Это заместитель политрука Леонид Ковалев, чье имя значится в списке-тридцати трех героев, отразивших атаку семидесяти танков, из которых двадцать семь было уничтожено, остальные повернули обратно.

Когда об этом подвиге пришло донесение из дивизии, я не сразу поверил: «Как могли тридцать три пехотинца отразить атаку семидесяти танков без артиллерии? Причем все герои остались живы. Не сказка ли это?» Но когда авиационная разведка доставила в штаб армии фотопленку, на которой было ясно видно, что в районе Малых Россошек горят двадцать семь бронированных машин, мои сомнения рассеялись. Теперь осталось только выяснить, кто это сделал, и как.

И вот мне удалось побеседовать с участником этого неравного боя.

— Это было так, — начал рассказывать Ковалев. — В ночь на двадцать четвертое августа нашей группе под командованием младшего лейтенанта Стрелкова, его звали Георгий Андреевич, и младшего политрука Ефтифеева Алексея Григорьевича было приказано занять оборону на высоте, вроде плоского кургана, с отметкой 77,6. Это недалеко от хутора Малые Россошки. Мы должны были прикрыть отход нашей части на новый оборонительный рубеж. Без прикрытия-то от фашистов не уйдешь. Они на колесах, а мы пешком. Разве их так измотаешь?

Ну вот, поняли мы, что прикрываем спину своих однополчан, и решили укрепиться попрочнее.

За высотой сходятся две дороги, что ведут в Сталинград. Это тоже мы взяли на учет и на прицел, иначе фашисты могли прорваться и напрямую по этой дороге…

Ночь была какая-то светлая, без луны, но видно было вокруг далеко. Сначала нам даже показалось — зря остались: ни шума, ни костров в стороне противника. Однако приказ есть приказ, мы стали окапываться, вернее углублять те окопы, которые там были. Земля песчаная, сыпучая— лопату песку выбросишь и столько же обратно на дно окопа набежит. Но все же удалось кое-что сделать. Брустверы замаскировали свежей полынью, пучками ковыля и притихли. Перед утром стало темнее, а на рассвете по этой холмистой степи поползла какая-то бурая дымка, мгла. На полста шагов ничего не видно. В это время младший политрук Ефтифеев что-то заслышал и говорит мне: «Иди на правый фланг». Это значит туда, поближе к хутору. «Там, — говорит, — Титов и Прошин с ручным пулеметом, подбодрить их надо и посмотреть, не осталось ли что-нибудь в окопах от противотанковой засады, которая ушла оттуда еще вчера днем». «Слушаюсь», — говорю и пошел, заглядывая в разные окопные закоулки. И, можешь себе представить, нашел противотанковое ружье с двумя обоймами патронов. Просто, как на мое счастье, кто-то «забыл» или, может, нарочно оставил для нас… Устроился я рядом с Титовым и Прошиным, бронебойку замаскировал и лежу, разговариваю потихоньку. Кругом тишина, кузнечики стрекочут, перед глазами зеленоватая с желтыми пятнами степь, от которой медленно отстает этот толстый слой мглы, бурый с белыми бородками. И вдруг в просвете между землей и дымкой замечаю черные точки: три, четыре, шесть… Девять штук насчитал. Потом еще три добавилось. Далеко, с километр, не меньше, но разглядел — танки. Оглянулся налево, на нашу высоту, там тоже припали, наверное тоже заметили, хотя им с высоты сквозь дымку хуже было видно.

А потом, когда совсем рассвело, когда мгла рассеялась, нам стало ясно: противник подтянул танки. Они вышли на исходный рубеж и ждут сигнала «вперед». По всему было видно, что они готовятся двигаться колонной. Ну, думаю, во что бы то ни стало надо головной танк подбить, и тогда колонна остановится. А у самого мороз по спине: вдруг промахнусь? Прижался к прикладу и жду, когда тронутся. И вот поднялись черные столбы пыли, по степи покатился лязг гусениц и шум моторов: колонна двинулась. Что было со мной первые минуты — не помню: в глазах почему-то зарябило, и будто куриная слепота на меня напала. Тряхнул головой раз, другой и вижу: у первого танка открыт лоб, то есть люк лобовой брони открыт. Ну, думаю, только бы глаз не подвел, а рука не дрогнет: прошью через люк и голову механика, и до мотора достану.

Выстрелил, и над мотором сразу поднялся красный зонт. Видно, в бак попал. У них ведь танки-то бензином заправляются, а самолеты, говорят, дизельным топливом. Ну, вот так и помогла мне бронебойка, которую подобрал. И как только головной танк загорелся, другие стали обходить его и подставлять свои бока. Тех танкистов, которые выскакивали из горящих танков, мои товарищи били из пулеметов. Но главные наши силы, что были на высоте и на скатах, еще не вступали в борьбу. Там было еще тридцать человек во главе со Стрелковым и Ефтифеевым — они ждали, когда танки подойдут поближе.

Наконец фашисты догадались, что нас тут, на правом фланге, мало, и полезли напрямик. Но мы решили стоять. «Не пройдешь, гад, не пустим!»— крикнул я. Кричали со мной Титов и Прошин. В эту же минуту к нам подоспела подмога: прибежал Ефтифеев и с ним пять человек. Они притащили два ящика бутылок с горючей смесью. Каждому досталось по пять-шесть бутылок. Пустили и их в ход, и еще полдюжины танков запылало. После этого гитлеровцы как будто одумались, отступили, но немножко погодя снова полезли, только теперь не на мою группу, а туда, к высоте. Но и там тоже не растерялись.

Увидели, как можно уничтожать танки, и стали смелее.

В самом деле, смелому, оказывается, танк не страшен, только его с толком и выдержкой надо встречать. Враг-то в танке почти слепой, ему меньше видно в смотровые щели, чем нам под открытым небом…

Сколько часов шел бой — я не заметил. Солнце уже поднялось высоко, к полудню, а мне даже показалось, на закат пошло, но было еще около десяти часов утра… Бой с танками продолжался. Теперь уже не они за нами, а мы за ними охотились. Танки идут, а мы по траншеям или перебежками по косогору наперерез.

Когда атаки прекратились, то мы увидели: перед нашей высотой горит больше двух десятков фашистских танков, и не поверили своим глазам… Среди нас убитых не было, только двое раненых. Было жарко, воды во фляжках — ни капельки, боеприпасы на исходе, и мы уже собрались уходить, надо же догнать свою часть, иначе подумают— сдались и напишут домой: «Пропал без вести», но снова появились два танка. Эти пошли на нашу высоту как-то совсем нахально. Ползут по косогору и брызгают какую-то жидкость. Эта жидкость даже на земле загоралась. Одна такая струя попала на голову Титова. Вспыхнула каска и плечи. Что делать? И товарища спасти надо и танк поджечь. Бросил я на голову Титова шинель — не помогает, тогда песком. Несколько котелков высыпал на него песку и потушил огонь. Вскочил Титов, схватил бутылку и со зла бросился за танком. Догнал и запалил. Вскоре заполыхал и второй. После этого фашисты больше не лезли на наш курган. Отбили мы у них охоту…

На этом Ковалев закончил свой рассказ. Свернув очередную папироску с палец толщиной, он встал. Я дописал последнюю строчку его рассказа и предложил ему сложенный вдвое листок:

— Возьми, прочитаешь своим друзьям.

— Что это? — спросил он.

— Обращение, вернее приказ Военного совета фронта «Ни шагу назад».

Ковалев внимательно прочел листок и, спрятав его в карман гимнастерки, сказал:

— Обязательно покажу это своим комсомольцам: я ведь теперь комсорг батальона.

Он еще что-то хотел сказать, но, запнувшись, промолчал и, подав мне сильную жилистую руку, вышел. Его вызвали в штаб на доклад.

Ковалев, конечно, знает, что ему и его товарищам удалось повторить подвиг двадцати восьми панфиловцев. Только он, видно, не заметил существенной разницы. Там люди погибли, а тут отразили атаку семидесяти танков и все остались живы.

Сегодня же в политотделе составили листовку «Мастера истребления танков». Это про Ковалева и его боевых друзей.

Позже я узнал, что все тридцать три героя получили награды. Ковалев был награжден орденом Ленина и направлен на учебу. Опыт же применения бутылок с горючей смесью против танков вскоре стал достоянием всего личного состава армии.

6 сентября 1942 года
Фашисты по-прежнему неистовствуют, бросают завывающие бомбы, включают при пикировании своих самолетов сирены, обстреливают курлыкающими минами и хохочущими снарядами. Но мы уже не те, какими были в начале войны. Не пугает нас также фашистская болтовня о том, что Сталинград в котле. В последние дни немецкие самолеты усиленно засыпают город листовками с изображением огненного кольца, в которое якобы попали защитники Сталинграда. Гитлеровцы нагло предлагают сдать город.

— Врете! Еще неизвестно, кто попадет в котел, — говорят сталинградцы.

Правда, обстановка крайне усложнилась.

По сведениям разведки, против нашей армии действует двенадцать дивизий: восемь пехотных, три танковые и одна моторизованная. Эту группу дивизий поддерживает почти весь самолетный парк 4-го воздушного флота Рихтгофена.

Нет, захватчикам не окружить Сталинград. Его тыл очень прочный — Волга и советский народ. Надо только сдержать врага у стен города. Нужны упорство и стойкость. И они есть, и с каждым днем возрастают. В город переправляются новые части…

12 сентября 1942 года
Начальник политотдела армии Васильев вызвал в свой тесный блиндаж всех инструкторов и сообщил:

— С сегодняшнего утра оборона центра и заводских районов Сталинграда возложена на войска нашей шестьдесят второй армии. Назначен новый командующий — генерал-лейтенант Чуйков… Чуйков Василий Иванович.

Васильев помолчал, посмотрел на нас и уже доверительным голосом дополнил свое официальное сообщение так:

— Перед тем как принять командование армией, Чуйков был вызван в Военный совет фронта. Там его предупредили, что положение в Сталинграде очень тяжелое, что Верховный Главнокомандующий приказал отстоять Сталинград во что бы то ни стало…

Мы разошлись по своим конуркам и блиндажам.

Многие уже успели повидать нового командующего на переднем крае.

Мой товарищ Семиков повстречался с ним еще там, за Доном.

— Смотрю, — рассказывает Семиков, — самолет ударился о кочки и чуть не перевернулся. А над ним кружит фашистский стервятник. Гоню Машину туда. Из кабины вылезает человек в расстегнутом кителе, без фуражки, — видно, жарко ему было. Представляюсь: «Офицер связи штаба Шестьдесят второй армии старший лейтенант Семиков». А он отвечает: «Генерал-лейтенант Чуйков, будем знакомы, — и подает мне руку. — Вел, говорит, — бой с „мессером“. Схватка закончилась вничью. Только неудачно приземлился». — А сам смеется. «Садитесь, — говорю, — скорее в машину, иначе на земле „мессер“ вас добьет». Он погрозил фашисту кулаком — и в машину… Вот так мы и познакомились, — не без гордости сообщил Семиков.

10 часов 13 сентября 1942 года
Вечером на северной окраине города в жаркой схватке рабочие отряды тракторного завода вместе со стрелковой бригадой Горохова отразили несколько танковых атак и вынудили фашистов остановиться. На южной окраине Московская гвардейская дивизия выдержала натиск вражеских дивизий, а затем мощной контратакой отшвырнула их от элеватора.

На центр города фашисты еще не наступали. Но чувствуется, что вот-вот и тут начнут испытывать наши силы.

В штаб поступают десятки пакетов. Их, как правило, приносят храбрые и заслуженные воины и рабочие завода. Каждый пакет вручается лично члену Военного совета или командующему как самое ценное и дорогое в жизни всего города.

Это письма.

В ответ на приказ «Сталинград держать» защитники города подписали письмо, в котором они заверили Коммунистическую партию и весь советский народ в том, что русский город на Волге будет стоять на пути врага непоколебимой твердыней. «Враг не пройдет, он будет остановлен и разгромлен!»

Это письмо, как присяга, зачитывалось в траншеях, окопах, блиндажах, на рубежах атаки и в бою. Многие, подписываясь, прикладывают свои личные записки, письма и заявления с просьбой считать их коммунистами и заверяют партию большевиков, что почетное звание коммуниста они с честью оправдают в бою.

Экспедитор штаба армии сержант Тобольшин не успел подписать письмо, о чем много раз сожалел. К счастью, ему выпала честь охранять эти пакеты при отправке за Волгу. На одном из пакетов он украдкой написал.

«ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ СТАЛИН! Я, СЕРЖАНТ ТОБОЛЬШИН, БЫЛ НА ЗАДАНИИ И НЕ УСПЕЛ ПОДПИСАТЬ ПИСЬМО И ВОТ СЕЙЧАС ПОДПИСЫВАЮ НА ПАКЕТЕ ЗА ВСЕХ, КТО ОПОЗДАЛ, И ОБЕЩАЮ ВАМ ИСТРЕБЛЯТЬ ФАШИСТОВ, ПОКА ЕСТЬ СИЛА В РУКАХ. МОЯ СЛУЖБА ТАКАЯ, ЧТО МНЕ НЕ УДАЕТСЯ БЫВАТЬ ЧАСТО НА ПЕРЕДОВОЙ, НО УРЫВКАМИ Я БЫВАЮ ТАМ И УЖЕ УБИЛ ИЗ КАРАБИНА ДВУХ ВРАГОВ ОБЕЩАЮ ЭТОТ СЧЕТ УВЕЛИЧИТЬ ДО ДЕСЯТИ И ПОСЛЕ ЭТОГО ВСТУПИТЬ В ПАРТИЮ.

ЭКСПЕДИТОР ШТАБА КОМСОМОЛЕЦ ТОБОЛЬШИН».


А сколько таких писем в пакетах, тысячи, десятки тысяч!

16 часов 13 сентября 1942 года
Гитлеровское командование сосредоточило у Сталинграда большие силы не только бомбардировщиков, но и истребительной авиации.

Фашистские асы — это пираты воздуха. Они известны своими бандитскими уловками и хитростью.

У нас в Сибири много ос. Они вьют свои гнезда вблизи пасек. Часто нападают на пчел, убивают их и забирают мед. Осы очень живучи и ядовиты. И в одиночку, и группами они нападают на человека, вонзая свои ядовитые жала в лицо, шею, руки. Фашистские асы во многом напоминают мне ос. Нам часто приходится видеть тяжелые воздушные сражения. Очень больно переживаешь, когда замечаешь, что среди трех-четырех сбитых самолетов врага иногда падают и наши, с красными звездами. Особенно тяжело переживает гибель советских летчиков майор Кириллов. Увидя горящий советский самолет, он закрывает лицо ладонями и стонет.

Да что и говорить, тяжело и больно смотреть на гибель наших летчиков. Такие случаи участились с появлением истребителей из отряда Геринга. Раньше мы бросали в воздух шапки, кричали «ура» каждой появившейся группе советских самолетов, идущих на бомбежку врага, а сейчас мы провожаем красных соколов с чувством тревоги. Встречая наши самолеты, пролетающие обратно над Мамаевым курганом, мы часто недосчитываемся одного-двух. «Не вернулись два», — говорим мы обычно друг другу, но, чтобы не расстраивать себя и друзей, каждый утверждает, что видел этих двух где-то там, на подлете к полевому аэродрому.

Зато какую радость доставляет нам каждая победа наших отважных летчиков-истребителей, летающих на новых самолетах конструктора Яковлева!

Как-то раз с юго-запада летело свыше тридцати вражеских самолетов Ю-87. Они держали курена заводской район. Но вскоре их строй распался. Они не стали выстраиваться цепочкой для пикирования. Группами по три машины разлетались в разные стороны и бросали бомбы с большой высоты. Два из них вскоре загорелись. Затем воспламенился и врезался в землю еще один. Через две-три минуты в воздухе стало тихо. С западной стороны над Мамаевым курганом спокойно пролетели три наших «яка». Это их работа.

— Передайте спасибо летчикам Баранову, Новикову и Алехину, — наказывали бойцы своим командирам.

Оказывается, что Баранова и Новикова все знают еще с боев за Дон. Немецкое командование уже тогда предупредило своих летчиков об этих «опасных асах» и обещало большие награды за их уничтожение.

Особой популярностью среди наших бойцов пользуется летчик-истребитель Новиков. О нем ходит много рассказов. Новиков сибиряк, односельчанин известного летчика Покрышкина; учебу он окончил в бою под Ворошиловградом. Однажды, поднявшись в воздух на учебном «миге», он встретил «хейнкеля» и заставил его приземлиться, за что сразу получил боевой истребитель.

Тем тяжелее для нас была утрата этого замечательного летчика, павшего смертью храбрых.

Это случилось в полдень.

Мы с сержантом Тобольшиным лежали около щели и разговаривали о ловле осетров. Я знаю Тобольшина с первых дней формирования нашего комсомольского полка. Его курносое, скуластое лицо освещено всегда хитровато прищуренными глазами, по ним трудно определить, когда он грустит, а когда веселится. Тобольшин напоминает мне коренных сибирских таежных жителей, которые умеют в одной стеганке и кожаных ичигах в трескучие морозы ночевать в лесу, а в жаркие летние дни пить по дюжине чашек горячего чая. Таких не страшат ни многодневные переходы, ни опасность встречи с диким зверем, ни преодоление бурной реки. Есть такие люди. Они не закрывают глаза в бурю и не падают духом при опасности, радуются солнцу и улыбаются дождю. Правда, у Тобольшина в отличие от многих сибиряков волосы, как солома, — светлые и непослушные, чуб то и дело упрямо вылезает из-под пилотки. Ему так же, как мне, приходится часто смачивать голову и натягивать пилотку туго, чтоб не выглядеть неряхой. Многие говорят, что мы очень похожи друг на друга, а первое время даже считали нас родными братьями. Много внешнего сходства. Но только внешнего. Я хотел бы иметь такие качества, какие есть у Тобольшина. Это поистине бесстрашный человек. У него еще не зарубцевался шрам на плече, правая рука перебита и пальцы плохо действуют, но он все еще рвется к своим, в свой полк, и зовет меня, но наша дивизия где-то на переформирований.

Тобольшин утверждает, что все сибирские батальоны скоро вернутся сюда. Он оптимист. Его заветная мечта — скорее окончить войну, поехать к себе в Нарым, заработать денег на ловле осетров, чтобы матери без него жилось хорошо. Самому поступить в летное училище.

И вдруг Тобольшин неожиданно замолчал в воздухе послышался знакомый гул моторов Поглядев вверх, я сразу подумал о Баранове, Новикове и Алехине.

— Да, это наверняка они, — подтвердил Тобольшин. Из-за авиагородка навстречу им вылетели два «мессершмитта» и пошли в лобовую атаку. Завязался бой.

В короткой схватке наши одержали победу, один «мессершмитт» врезался в землю, другой успел увернуться и на бреющем полете с предельной скоростью ушел на запад.

— Удрал… Трус! — презрительно бросил Тобольшин.

Три сокола не стали догонять удирающего пирата, а начали парить над курганом. Неожидан но раздался треск, через мгновение последовала длинная пулеметная очередь вперемешку со взрывами снарядов. Один наш истребитель тут же круто повернул к реке, стремительно полетел вниз и скрылся за горящим заводом. Два «мессершмитта», выскользнув из-за туч, заходили оставшимся в хвост.

Маневр им не удался Наши «яки», прикрывая друг друга, увернулись от ударов и перешли на крутые горизонтальные виражи. Началась карусель.

На помощь немцам подошли еще два «мессера», которые, как коршуны, навалились на наше го ведущего, но этим моментом воспользовался ведомый и меткой очередью сразил одного. Другой атакующий промахнулся и, сделав «горку», подставил спину.

Снова остались два на два.

Самолеты пошли на сближение. Сплошной треск пулеметов, яростное завывание моторов. Вскоре еще один из наших истребителей отвалил в сторону и ушел должно быть, подбит или кончились боеприпасы.

— Жаль, остался один, — со вздохом и тревогой в. голосе произнес Тобольшин.

Но кто же остался? Не чувствуя под собой ног, бежим на станцию наведения. Возле моего блиндажа представители авиачасти поставили свои рации и отсюда, с земли, помогают нашим летчикам. Дежурный станции наведения сообщил, что в воздухе остался один Новиков.

— Новиков, Новиков, два выше тебя! — кричит дежурный в микрофон, не спуская глаз с самолета.

Чувствуется, что он так же, как Тобольшин и я, готов кричать: «Уходи, Новиков, уходи!»

«Мессеры», подстроившись в хвост, бросились в атаку Новиков заставил свой самолет нырнуть в дымовую тучу и моментально вынырнул на чистый квадрат. «Мессеры» по инерции влетели в тучу и, видимо, потеряли своего противника.

— Хорошо, так их! Обманывай!

Новиков не уходил. Он подстерегал своих врагов Вот появился «мессер». Новиков бросился к нему, дал очередь — и воспламенившийся немецкий самолет врезался в реку.

— Молодец, Новиков, молодец! — восхищался Тобольшин. Но тут появился еще один «мессер».

Начался поединок. Удачным маневром самолет Новикова приблизился к хвосту фашиста, но очереди не последовало, должно быть, кончились боеприпасы. Два аса, советский и немецкий, стали набирать высоту, чтобы вновь вступить в смертельную схватку.

Чем же кончится этот поединок?

Прошло еще несколько минут, самолеты поднялись так высоко, что уже трудно различить, который из них наш, который чужой. Ревя моторами, они то летели по узкому кругу, то стремительно скользили вниз или вновь поднимались кверху. Вдруг они сблизились и несколько секунд летели вместе. Сначала показался белый дым, потом большое пламя. Оба самолета стремительно ринулись вниз.

— Таранил! — пронеслось по Мамаеву кургану.

От горящего самолета отделился черный комочек не больше планшета. Кувыркаясь, он полетел вниз, на южный склон кургана.

Когда до земли осталось метров восемьсот, раскрылся парашют. Ветер тянул его к авиагородку, где уже были немцы. Они открыли сильный огонь. Видя это, парашютист, ловко управляя парашютом с помощью строп, стал быстро скользить на наш передний край.

Раздался сухой треск разорвавшегося бризантного снаряда. Мимо!

Парашютист продолжал снижаться. Ему осталось лететь не больше двадцати — тридцати метров. Тут же лопнул еще один бризантный немецкий снаряд. Парашютист дрогнул. Руки его отпустили стропы, голова повисла. Он комком упал на землю.

— Эх! — вырвалось из груди Тобольшина.

Через час на командный пункт, к бакам, бойцы принесли завернутого в парашют летчика и осторожно положили на землю. Грудь советского аса иссечена осколками снаряда. Один осколок пробил нижний край ордена Ленина и ушел в сердце. Комсомольский билет № 7559817, выданный Дзержинским городским райкомом ВЛКСМ города Новосибирска Новикову Михаилу Федоровичу, окровавлен. Лицо совершенно юное. Над переносьем застыла морщинка сосредоточенности. Казалось, он продолжал еще преследовать врага. Он умер с открытыми глазами, в его взгляде — ни тени страха.

Бойцы и офицеры обнажили головы над телом летчика. Сержант Тобольшин стоял неподвижно. На его побледневшем лице выступили капли пота.

— Нет, — сказал он тихим, но твердым голосом, — я все равно буду летчиком!

8 часов 14 сентября
Пожар, который бушевал в Сталинграде уже двадцать суток, заметно усилился. С рассветом над городом снова появились сотни немецких самолетов. Волна за волной с трех сторон идут они на бомбежку.

Немецкие пикировщики заходят с солнечной стороны, и мы не видим, сколько их и куда будут пикировать. Неожиданный налет хуже всего. Поэтому мы проклинаем солнце.

Проклинаем главный источник жизни на земле. Страшно, но что поделаешь, коль свет солнца мешает нам сейчас бороться со смертью!

Несколько немецких танков и группа автоматчиков с ходу выскочили на Дар-гору и пробиваются по Академической улице к реке Царице. Идут ожесточенные бои за элеватор. В Орловке крупные силы противника окружили нашу моточасть и двигаются по Мокрой Мечетке к северной окраине тракторного завода.

Лежа на животе возле блиндажа Чуйкова, едва успеваю записывать донесения.

По Мамаеву кургану начал бить шестиствольный миномет. Над командным пунктом повисла туча вздыбленной земли. Однако штабные работники продолжают передавать приказы и запрашивать нужные сведения из частей.

В центральной части города появилось много вражеских танков. Об этом докладывает командир запасного полка.

— Разрешите поднять резерв?

— Не торопитесь, не торопитесь, — отвечает ему командующий. — Пока действуйте теми силами, какие пущены в дело. Бей во фланг! Прикройся… Танки? Так знай, что немцы без танков не воюют! Вот, вот, бей их, слепышей. Как? Посади истребителей на углы домов, за развалины и на водопроводные люки, а бронебойщиков — в подвалы и за простенки, чтобы они из окон могли бить наверняка. Подпускай поближе и бей. Положение не такое уж безнадежное, как вам кажется, — говорит Чуйков. — Враг больше нас психует. Да, да, этого мы и добивались. Пусть психует.

Фашисты рассчитывали парализовать наше управление войсками и беспрепятственно ворваться в город. Не удалось! Вечера они были остановлены у самых стен города, а в отдельных местах и на улицах.

Над Мамаевым курганом появились пикировщики. Все чаще и чаще стали разрываться мины и снаряды около баков. Я успел юркнуть в блиндаж.

Рядом разорвалась бомба. Блиндаж перекосило. Одно бревно выскочило из потолка и повисло над головой. Поднялась пыль. Минут пять я ничего не видел.

Мамаев курган шевелится, как стог соломы Вот еще один удар. Меня бросило на пол. Бомба упала у самого входа, но, к счастью, не разорвалась.

Я ждал взрыва несколько секунд, но эти секунды показались мне вечностью В голове гудел какой-то колокол, гудел долго, протяжно: «Бом, бом, бом — конец, конец». Думать было некогда и не о чем — конец и все… А когда убедился, что взрыва не будет, содрогнулся: рубаха мокрая и холодная, словно я на льду лежал и своим телом расплавил его. Холодно Замерз. Холодный пот выступает от страха, горячий — от хладнокровия. Пора бы уже привыкнуть. Но вот новый удар, взрыв, другой, третий…

С большим трудом вылезаю из-под толстого слоя земли. Слава богу, рубаха теплая, выступил горячий пот. Вытащить бумаги помог сержант Тобольшин.

Пока добирались до блиндажа начальника политотдела армии Васильева, пришлось несколько раз падать на землю и прятать головы в какую-нибудь ямку.

Не успел я отдышаться в блиндаже Васильева, как снова началась бомбежка. Часовой у входа в блиндаж то и дело сообщал: «Влево бере!», «О, це вправо!», «У, стерва, це прямо в меня!» — И он, как щука, нырнул в блиндаж.

Сильным взрывом бомбы, упавшей рядом, так тряхануло, что в первую минуту я не мог понять, где нахожусь. Затем последовало еще несколько взрывов. Земля качала нас, как в зыбке.

К вечеру связь на кургане была нарушена, а из блиндажа нельзя показать головы. Потери среди работников штаба большие. Ночью Чуйков перенес свой КП в город.

14 сентября 1942 года
По дну широкого, с крутыми и высокими берегами оврага сочится тоненький пересыхающий ручеек. Местные жители города издавна называют этот ручеек Царицей. Говорят, что весной Царица бушует, как настоящая многоводная река. Впадает она в Волгу вблизи центральной пристани. Недалеко от устья Царицы — большой мост, соединяющий северную часть города с южной. Сейчас в овраге расположен штаб армии. Отделы штаба разместились в царицынском подземелье — штольне. Эта штольня заложена у самого русла речки и уходит далеко под высокий берег. У штольни имеются запасные входы и выходы. По обеим сторонам штольни построены комнаты и даже залы. Стены обиты тесом и фанерой. Надежное укрытие от бомб — над нами целая гора земли. И все-таки нам слышны взрывы каждой бомбы. Земля гудит и гудит. Мы будто в бочке, на которую наколачивают обручи: так яростно и ожесточенно бомбит враг эту часть города.

Связные принесли неприятную весть: немцы вышли к вокзалу, наши части, действующие в этом районе, нанесли огромный урон противнику, но им требуется помощь.

Идет пополнение — не сегодня-завтра должна прибыть к переправе гвардейская дивизия Родимцева. Родимцев, кажется, уже здесь, на рекогносцировке. Ожидается прибытие сибирской дивизии Батюка.

Это моя родная дивизия идет сюда после переформирования. Но где она сейчас? Говорят, вышла из Ленинской — это семьдесят километров от Сталинграда. Скоро ли придут? Эх, скорее бы!

Обстановка с каждым часом усложняется, связь почти полностью парализована.

Генерал Пожарский пришел измученный, весь в пыли, с потрескавшимися губами. Всегда подвижной, энергичный и неунывающий, на этот раз он горестно махнул рукой, давая помять, что противник на Мамаевом кургане. Вслед за генералом появился Семиков. Он был там, на кургане, до последней минуты и сейчас так измучен, что едва держится на ногах. Гимнастерка на нем изорвана, будто он с кем-то дрался за грудки, но ни ссадин, ни признаков тяжелого ранения не видно, однако гимнастерку надо менять. Теперь я предлагаю ему свою запасную, что получил на днях в АХО. Александр попытался улыбнуться, но на его лице такая усталость, что трудно понять, то ли он улыбается, то ли морщится.

— Дай сначала воды, потом гимнастерку…

…Вечером командарм вызвал к себе в штольню начальника оргинструкторского отдела Вотитова, инспекторов политотдела Ивана Старилова, Ивана Панченко, Ивана Семина, меня и двух сотрудников особого отдела. Мы не знали, зачем вызваны.

Между мной и Панченко проскочил белокурый в военной форме паренек лет шестнадцати. Передав что-то в руки Чуйкову, он, козырнув, почти рысью выбежал из отсека.

Посмотрев ему вслед, Чуйков прошелся вдоль стены и, показывая глазами на дверь, заговорил:

— Этого хлопца я называю по имени и отчеству: Револьд Тимофеевич. Ему шестнадцать лет. Он сын подполковника Сидорина, который работал со мной еще в Белорусском округе. Недавно подошел ко мне этот юнец и доложил: «Товарищ командующий, я привез тело убитого подполковника Сидорина». Я знал, что Револьд — сын убитого, и не нашелся сразу, что ответить. Рядом со мной стоял дивизионный комиссар Абрамов Константин Киркович. Он ответил Револьду, не оборачиваясь: «Передай труп коменданту и скажи, чтобы подготовили могилу для похорон». Я понял, что Абрамов не знал Револьда раньше, поэтому так сухо ответил сыну погибшего. Я выждал, пока Револьд отошел от нас, и, обратясь к Абрамову, спросил: «Ты знаешь, что ты ответил этому юнцу? Ведь это родной сын подполковника Сидорина». Абрамов посмотрел на меня широко открытыми глазами и произнес только: «Да ну!»— и побежал вслед за Револьдом.

Передохнув, Чуйков продолжал:

— Рано утром следующего дня я собирался выезжать на свой наблюдательный пункт. Уже садясь в машину, увидел Револьда, лежащего на земле, его плечи вздрагивали от рыданий. Он будто знал, что тот клочок земли будет сдан фашистам. Он не хотел уходить от могилы отца. Недолго думая, я крикнул: «Солдат Сидорин, сейчас же в машину, поедем со мной, захвати автомат и побольше патронов». Револьд вскочил, отряхнулся, поправил гимнастерку и стрелой бросился выполнять мое приказание. По дороге, разговорившись, я узнал, что у Револьда есть мать где-то в Сибири. Я осторожно намекнул ему, не хочет ли он поехать к ней. Его глаза опять сделались влажными, ион ответил: «Нет, если прогоните от себя, все равно с фронта не уйду, буду мстить за отца» С этих пор Револьд Сидорин ни на минуту от меня не отлучается. Он стал спокоен, ничего не боится, только по вечерам иногда всхлипывает, по виду не подает, что плачет об отце…

Наконец Чуйков шагнул ближе к нам. Его внимание привлекли Старилов и Панченко: оба саженного роста, с метровым размахом плеч.

— Вам все ясно?

Переглянувшись, мы не знали, как ответить.

— Вы должны установить строгий порядок на центральной переправе, — сказал он нам. — Вас семь человек, семь гранат, семь автоматов — сила. Как только наведете порядок, узнайте положение с вокзалом и обязательно пошлите к нам связного. Будьте решительны! Затем побывайте в частях на правом фланге и лично передайте от имени Военного совета, что к нам на помощь идут большие силы.

Каждый из нас получил документ, удостоверяющий наши особые права и полномочия, предоставленные Военным советом. Чуйков пожал нам руки. Глаза его были воспалены: последние дни командарм почти не спал.

Мы вышли. Беспокойный Вотитов не дал даже заглянуть в свой отсек.

— Идем, идем, — заторопил он меня и, согнув в три погибели свое длинное тело, почти на четвереньках выполз на тротуар Пушкинской улицы.

15 сентября 1942 года
Навести порядок на переправах центральной пристани было не так-то легко. Подходы к причалам были забиты ранеными и санитарами. Чуть поодаль от причалов толпились большие группы шоферов, артиллеристов, стрелков, минометчиков с карабинами и винтовками. О чем-то переговариваясь между собой, они, казалось, готовы были обвинить любого командира за беспорядок и расправиться с каждым, кто попытался бы послать их на огневые позиции, в бой.

Отделившись от своей группы, я прошелся вдоль берега и заметил, что почти у всех автомашин спущены скаты. Трехтонки, полуторки, «студебеккеры», «эмки», «пикапы», которых скопилось тут великое множество, словно сговорившись, присели на корточки и стоят на дисках, на сплюснутых покрышках, дескать, теперь мы отбегались, нас разули: камеры нужны людям, чтоб переплыть Волгу, она здесь вон какая широкая…

Подхожу к одной группе шоферов и, будто не замечая того, что они сделали со своими машинами, обращаю внимание на бревна, спущенные на воду, на связанные доски и неожиданно для них произношу:

— Вот это более надежные средства переправы, лучше резиновых камер.

— Как? — вырвалось у одного из них.

— Резиновую камеру пуля пробьет, воздух выйдет, и пошел ко дну.

Шоферы переглянулись и, не зная, что сказать, начали расходиться в разные стороны. Вскоре рассеялась еще одна группа, затем ещё — и у причала стало просторнее.

Так, наведя некоторый порядок на центральной пристани, мы должны были выполнить вторую часть приказа командующего, сообщить частям о том, что к нам идет большая помощь.

Мне и Ивану Семину выпало быть у танкистов, разместившихся на той стороне Царицы в развалинах южной части города.

В районе Астраханского моста, где были огневые позиции артдивизиона бригады полковника Батракова, мы попали под сильную бомбежку.

Бомбардировщики настойчиво пикировали на маленький пятачок. Неглубокая щель, вырытая около орудия, едва защищала от осколков. Взрывная волна несколько раз перевертывала, крутила нас, словно пытаясь выбросить на бруствер. В ушах звенело. Едва выбрались из щели: ее стены сжались и не хотели выпускать нас из своих объятий.

Но что это? Проходит пять, десять минут — все тихо. Люди что-то говорят, шевелят губами, а я не слышу Где-то с огромной силой рвутся мины, колеблется земля, и все это я только чувствую, но не улавливаю ни звука.

Мой спутник Иван Семин написал на спичечной коробке: «Идем». Я кивнул головой.

Пробираемся по берегу к Астраханскому мосту. Люди нагибаются, втягивают головы в плечи и бегут. Песчаный берег пузырится. Мы остановились.

«Пулемет», — мелькнуло в голове, и, следуя примеру Семина, я бросился бегом в укрытие за мост.

Переждав, пока кончится обстрел, закурили и расстались: я пошел на набережную, Семин — к коменданту переправы.

Что делается кругом, трудно понять. Земля по-прежнему содрогается, с уцелевших стен валятся кирпичи.

Неожиданно из воронки вылез солдат. На бледном лице его синие пятна. Губы сжаты, желваки напряжены- На плечи наброшена шинель, а руки спрятаны за спину.

Подойдя поближе, солдат остановил меня. По движению губ я разобрал: «Дай докурить».

Прижег потухшую во рту самокрутку и подал ему, но он не взял ее в руки, а подставил рот и схватил губами.

«Что еще за шутки?»

Солдат жадно затянулся, пустил густую струю дыма и откинулся назад, показав мне оторванную левую руку; бледными пальцами правой руки он держал ее в локтевом суставе…

Потом солдат выплюнул окурок, молча поглядел на меня помутневшими глазами и зашагал на переправу…

К вечеру моя глухота прошла.

16 сентября 1942 года
Мы должны были собраться в подвале полуразрушенного Дома специалистов. К установленному сроку пришли только трое. Остальные ранены и направлены за реку. Вотитов сообщил обстановку и напомнил, что Военный совет армии требует уточнить положение с вокзалом и оказать помощь переправляющимся подразделениям гвардейской дивизии Родимцева.

Немцы рвутся к центру города. Пробившись клином через Мамаев курган к вокзалу, они прилагают все усилия к тому, чтобы овладеть центральной переправой. Клин расколол город на две части. Острие клина придвинулось к реке на расстояние прицельного выстрела из винтовки.

Рой пуль жужжит над головами. У причала толпятся люди в серых шинелях, в касках, с оружием в руках. Они только что сошли с парома.

Это солдаты одного из батальонов дивизии Родимцева. Они ждут пулеметную роту, которая не успела переправиться ночью. Вдали показался паром. Перегруженный, он медленно подвигался к середине реки. Весь батальон на правом берегу с волнением ждет пулеметчиков. Бойцы и командиры, затаив дыхание, пристально смотрят на ровную поверхность воды, где, как куст на поле, покачивается паром. Он как будто стоит на месте.

Но вот паром достиг середины. Уже ясно видно людей, стоящих у перил. И вдруг залп, другой, третий…

Столбы воды и брызги образовали занавес. Послышались стоны. Чей-то голос, захлебываясь, просит помощи: видно, кто-то упал в воду.

Наконец паром и катер причалили к берегу. Они сплошь иссечены осколками мин и прошиты пулями. Пулеметчики котелками, лопатами, пилотками или просто пригоршнями вычерпывают воду, не давая затонуть парому. Другие тут же готовят свои расчеты к бою. Когда до подмостков осталось несколько метров, пулеметчики попрыгали в воду и кто вплавь, кто вброд добрались до берега.

Вхожу на паром. Сквозь многочисленные пробоины сочится вода. На досках пятна крови. В носовой части лежат шесть раненых солдат и убитый лейтенант.

Несколько лодок проходит мимо парома, скрежеща днищем о камни и песок. Наперерез течению к самому парому подплывает бревно. Оно будто живое. Сначала его тонкий конец нацелился на корму, затем немного отвернул и проплыл вдоль берега. Присмотревшись, я заметил, что на бревне плывет человек. Русая щетина волос и круглое с узкими глазами лицо сухие.

«В воде, а волосы сухие», — подумал я и хотел его окликнуть. Но солдат, протягивая мне руку, опередил:

— Не знаете, тело тоже потонуло?

— Какое тело?

— Тело пулемета. Я оставил его тут с Курбаном, а он прыгнул за мной, но забыл сбросить со спины катки. Они и утащили его на дно.

Выжимая на себе брюки и гимнастерку, солдат добавил:

— Фамилия моя Редин, Илья Редин. Я здешний, с набережной, а он, Курбан, значит, с Дар-горы. Мы вместе еще весной были мобилизованы, а теперь вот с дивизией в свой город… — Он хотел сказать «прибыли», но, посмотрев на себя, сказал: — Приплыли.

Паром разбит, переправа днем работать не может, мне нечего тут делать. Надо встретить Вотитова, но он ушел к Царице. Решаю идти в один из батальонов, который будет наступать на вокзал.

В ста метрах ниже причала собрались солдаты. Туда побежали пулеметчики. Иду я. Донеслись крики:

— Курбан, Курбан!

Между двух валунов полулежит-полусидит мокрый, неуклюжий на вид солдат, огромного роста, широкий в плечах. Обтирая лицо большими ручищами, он смотрит на свою разутую ногу.

— Илюка — мой друг. Пуля летит, я тоже воду нырял… Катка снимать забыл…

Только его богатырская сила да подоспевшие два моряка Волжской флотилии, из которых один три раза нырял за ним, спасли Курбана от гибели.

Через полчаса я видел друзей у пулемета. Курбан легко, как лопату, крутил тело «максима». Редин молча сдувал капельки воды с замка.

— Ничева, ничева, Илюка, без станка стреляй будем, — говорит Ибрагимов, любуясь обтертыми насухо деталями.

Они очень боялись, что их задержат из-за утери станка пулемета и назначат просто стрелками. Но командир роты, полагаясь на находчивость Редина, крикнул:

— Эй вы, водолазы! Не отставать!

Курбан схватил своего друга за руку, раньше других пулеметчиков забрался на насыпь и скрылся за гребнем.

На площади в центре города и в районе вокзала кипит бой. С прибытием пулеметной роты стрельба участилась. Из окон, из дверей, из-за углов строчат пулеметы.

Дважды поднимался наш батальон в атаку и дважды вынужден был ложиться. Подавать третий сигнал к атаке сейчас нет смысла. Командир батальона принял другое решение. По цепи сообщил:

— Ползком к вокзалу!

Ползу с бойцами, прячась за кучами кирпича, глыбами земли, вдоль забора. Около виадука сталкиваюсь с Курбаном Ибрагимовым. Он почему-то ползет обратно.

— Куда? — кричу ему.

— Сейчас атака. Там Илюка стреляй будем. Мало патронов, патрон пошел.

Несмотря на большой рост, он передвигался легко и быстро.

До вокзала остается несколько метров. Немцы усиливают огонь. Нельзя мешкать ни минуты, иначе батальон дрогнет, и все поползут обратно.

По железным ступеням виадука хлестнула пулеметная очередь. Пряча голову за цементный приступок, беру автомат наизготовку. Справа и слева слышатся стоны. Глядя на раненых, останавливаются и здоровые.

Батальон залег. Фашисты торжествуют. Их пулеметы еще сильнее стали поливать остановившуюся цепь.

«Все пропало», — подумал я.

Вдруг из-за кучи шлака заговорил «максим». Два немецких пулемета моментально смолкли.

Через всю площадь бежит Курбан. Перепрыгнув через меня, он останавливается и кричит:

— Давай, давай, Илюка!

И снова бежит туда, откуда неожиданно заговорил пулемет Ильи Редина, раньше всех пробравшегося за перрон. Выследив огневые точки врага, Редин уничтожает их одну за другой.

Батальон поднялся в атаку. По площади прокатилось мощное «ура». Меня охватил порыв. Бегу вперед и вижу, что фашисты дрогнули. Вбегаю в кассовый зал вокзала. Со мной еще три бойца. У крайнего сейфа увидел убитого немца, повисшего рукой на связке ключей. Мне он показался живым. Нажал спусковой крючок автомата, но очереди не последовало. В магазине — ни одного патрона: израсходовал в атаке.

Забрав ключи, я вышел из вокзала. Редин устраивал себе новую огневую позицию по ту сторону рельсовых путей.

Курбана я вновь встретил уже у берега. Он тащил с переправы патронный ящик, вещевой мешок с гранатами и несколько коробок, связанных веревкой, концы которой держал в зубах.

После того как немцев вышибли из домов набережной улицы, затем из вокзала, работа переправы облегчилась. Через каждые тридцать-сорок минут прибывают паромы с пополнением. Родимцев встречает пополнение, сразу же ставит задачу и отправляет в бой — в район Мамаева кургана и на Пушкинскую улицу.

Через час в районе вокзала вновь закипел бой. Немцы открыли пулеметный огонь по переправе. Наш второй батальон в окружении ведет рукопашный бой. Командир полка бросил свой резерв на выручку. Теперь уже и меня тут считают своим.

— Эй, пригульный комиссар! — крикнул мне усатый, внешне спокойный командир полка. — Давай включайся в нашу семью!

И я решил идти. Видно, тут, в Сталинграде, самая лучшая форма политработы — это быть среди бойцов, в цепи.

Под вечер в очередной атаке я снова добрался до вокзала. Мне хотелось найти Редина и Курбана… Батальон понес большие потери. Раненых в районе вокзала не оказалось: фашисты уничтожили их — почерневшая кожа около пулевых пробоин в затылок и опаленные волосы говорили об этом.

На бугорке, за перронными путями, рассматривая следы гусениц немецкого тяжелого танка, остановились несколько бойцов. Обнажив головы, они склонились над телом вдавленного в землю товарища.

Это был Редин. Он, казалось, и мертвым продолжал косить врага из своего пулемета. Вытянутые руки крепко держат рукоятки затыльника, пальцы на спусковом рычаге, а в ленте ни одного патрона. «Значит, Курбан вновь ушел за патронами и не вернулся», — подумал я.

Бой за вокзал стал утихать только к утру. За ночь здесь побывали немцы, затем наши, теперь снова там идет бой. Впрочем, вокзала нет — его кирпичи растираются в песок.

Предположения мои насчет Курбана оправдались. Возвращаясь в штаб, я нашел его на берегу реки, между двумя большими камнями. Рядом стояли две коробки с пулеметными лентами. Услышав шаги, Курбан приподнял свою отяжелевшую голову и опять припал к воде. Пил он без отдыха, напившись, поднял голову и снова уткнулся в воду.

Я подозвал работников переправы, и мы вчетвером с трудом положили в лодку большое обессилевшее от ран тело Курбана. Позднее прибывшие с левого берега рассказывали, что из медицинского пункта выскочил перебинтованный человек огромного роста, упал посреди дороги, потом переполз на объезд. Подоспевшие санитары не могли совладать с ним. Он с силой отшвыривал их от себя, ложился на дорогу, целовал землю и плакал. В бреду звал какого-то Илью. Прибежал на переправу, рвался на паром. Еле успокоили его. Это был Курбан. Через день он скончался. Его последними словами были:

— Друг, патрон есть!

А ключи от вокзальных касс со мной. Я перебираю связки и снова вижу вдавленного в землю Редина, бегущего Курбана, разрушенные здания и людей, поднявшихся в атаку.

Вот только сейчас я доложил командующему о том, что был на вокзале. Он усомнился. Тогда я подал ему ключи. Взвесив на ладони бренчащую связку, командующий спросил адъютанта:

— Ордена есть?

— Нет, товарищ командующий.

— А медали?

— Есть.

— Ну, тогда дай ему «За отвагу».

Револьд Сидорин стоял возле командующего.

Я смотрел ему в лицо. Когда Чуйков сказал, чтоб мне вручили медаль «За отвагу», юный солдат улыбнулся. Его улыбка ободрила меня, я вдруг поверил, что выживу в Сталинграде до конца.

В ту же минуту мне почему-то пришла мысль: после войны обязательно побывать в Сталинграде. Приду на вокзал и попрошу на самый скорый поезд билет вне очереди: ведь ключи от билетной кассы у меня. Эту мысль я, кажется, даже высказал вслух.

19 сентября 1942 года
Положение в Сталинграде крайне усложнилось. Южная часть города в руках противника. Вдоль берега, против центра, осталась узкая ленточка земли, которую с трудом удерживают наши части. Севернее Мамаева кургана, включая заводской район, идут ожесточенные бои, но там противник успеха не имеет.

Подземелье, где расположен командный пункт армии, теперь представляет крайнюю точку левого фланга, так как части, действующие за Царицей, прижаты к берегу и разрознены. Фашисты ведут уже прицельный огонь по выходам из КП. У входа на лестнице повис на проводе связист, сраженный пулей. В водосточной канаве, ведущей из КП на позиции, лежат несколько убитых. Только через один запасный проход можно попасть на командный пункт и то с большим трудом.

Подземелье почти пусто. Многие из штабных командиров отправлены поодиночке на левый берег с оперативными документами. Снимая провода, вполголоса разговаривают связисты.

В одном из отсеков, измученные бессонными ночами, находятся Чуйков, Гуров, Крылов, Васильев и еще несколько человек. Они решают какой-то очень важный вопрос. Доклад Вотитова о подробностях обстановки их сейчас не интересует.

— Ладно, потом, — сказал Васильев. — Переправляйтесь…

Западня должна вот-вот захлопнуться, но Военный совет армии остается до последней минуты в подземелье. Новый командный пункт армии переносится в заводской район города. Но как туда перебраться? Вдоль берега — невозможно: противник клином разрезал город пополам. Острый конец клина упирается в Волгу. Там ни пройти, ни проползти — все простреливается пулеметным огнем. Васильев сказал: «Переправляйтесь». Значит, решено миновать этот огненный клин сложным обходом, по тому берегу Волги. Сложно и опасно, но что делать?.. А может, решат там, за Волгой, оставить КП?

Нет, этого не может быть, потому что Чуйков все эти дни старался быть как можно ближе к своим войскам, и это положительно сказалось на стойкости частей. Они знают, что командующий с ними, и сражаются до последней возможности.

Мы покинули штольню в полночь.

Разбушевавшийся около устья Царицы пожар разгоняет ночную тьму и затрудняет наше передвижение. Освещенные улицы и подходы к переправам, а также река обстреливаются. Люди, как и днем, больше ползают, чем ходят.

Наконец выдалась минута затишья. Фашистские пулеметчики почти совсем прекратили огонь по реке. Ждать катера некогда. Надо воспользоваться моментом для переправы командования на левый берег. Генерал Чуйков садится в рыбацкую лодку. Револьд Сидорин рядом с ним. Кто-то шепчет: «Трогай», — лодка, отчалив от правого берега, медленно двигается в темноту. Нервно булькают весла. Гребцам помогают штабисты, но скорость остается такой же.

Я в группе командиров стою у самой воды, не спуская глаз с лодки, идущей впереди.

Вдруг на воде блеснул огонь. Недалеко от плывущих поднялся водяной столб, за ним второй, третий, до нас доходят глухие звуки разрывов мин. В небо взвилась ракета. Вслед за ней в сторону лодки полетели пучки трассирующих пуль. Но на воде от пулеметного огня негде прятаться. Что же будет?

Лодки повернули на остров, но на них снова обрушился шквал огня. Разрывы мин закрыли все. Напрягаю зрение, не могу найти двух передних лодок. Но вот очередная ракета осветила все побережье острова, и сердце сразу сжалось: на воде покачивается только одна пустая лодка — четыре человека вброд добираются до берега. Вражеские минометчики и пулеметчики с небольшими передышками продолжают бить по острову.

20 сентября 1942 года
Не помню, как очутился на левом берегу.

Ноги совсем отказались двигаться. Пока брел по поселку Красная Слобода, пришлось несколько раз присесть. Присев, забывал обо всем. Не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать, только бы уснуть. Даже снаряды и мины с того берега, вскапывая землю, снимая крыши и раскидывая стены, не могли вывести меня из этого состояния. Секунды тянулись часами, а каждый шаг казался больше версты.

На окраине поселка забрел во двор какого-то дома. У крыльца сидел старик и что-то тесал топором. Широкий отточенный до блеска топор звенел после каждого удара. Этот звон настолько приятен, что я на минуту даже приободрился.

— Чего бродишь тут? — сердито пробормотал старик, увидя меня. — Нашел время шляться…

Острие топора блеснуло на солнце и влипло в дубовую чурку. Старик поднялся и стал приближаться ко мне, злой, обросший, с насупленными бровями.

Тряхнув за плечо, он усадил меня на завалинку. Я покорно повиновался, полусонный, слушая ругань. Старик проклинал гитлеровцев за горящий город, за разрушение мирного поселка, за убитых детей… Я не успел ничего ему ответить: в поселок входило до батальона бойцов.

Большая группа остановилась возле дома. Старший обратился к нам с просьбой показать ему дорогу к переправе 62.

Услышав эти слова, старик смягчился. Он ласково обвел всех глазами:

— Куда вы, дети?! Днем он бомбит. Подождите до вечера.

— Некогда, дедок, — ответил кто-то из бойцов.

— Не торопитесь: видите, какая там заваруха. Эта переправа не работает. Надо пробираться на верхнюю. Там около острова построили новую.

Старик показал кивком головы в ту сторону, куда с огромной высоты за густой дубняк ныряли один за другим десятки немецких пикировщиков. Из-за леса поднимались клубы черного дыма. Земля содрогалась. Вой сирен на минуту заглушал разговор.

Пока я знакомился со старшими группы, бойцы поснимали гимнастерки и остались в одних тельняшках. Морская пехота! Радостное чувство охватило меня, когда я узнал, что в Сталинград идет не один, а несколько таких батальонов. Значит, Сталинград будем держать до победы.

Тут же морские пехотинцы сообщили, что за ними двигаются полки сибирской дивизии.

— Добрые ребята! — говорят они.

Пришла моя родная!

Но сейчас некогда восторгаться. Надо помочь этим товарищам.

Старший назначил связного для установления связи со штабом армии. Матрос повторил приказание и подошел ко мне. Остальные, разбившись на группы, торопливо опорожняли ящики с гранатами. Некоторые выбрасывали из вещевых мешков сухой паек.

— На черта мне сухой! Давай «феньку»! — говорили морские пехотинцы, разбирая гранаты Ф-1.

Матрос-связной спросил меня:

— Где штаб?

— Пошли вместе.

Боец молчалив и совершенно безразличен к взрывам и вою бомб.

Вдохновленный его спокойствием, оглядываюсь на город и содрогаюсь: отсюда, издалека, Сталинград напоминает огнедышащий вулкан. Не верится, что я был там, не верится, что там есть люди, кажется, там воспламенились даже камни. На секунду закрываю глаза и вижу перед собой гвардейцев дивизии Родимцева. Они там, они продолжают сражаться, не дают противнику расширить прорыв. Им нужна помощь. И она идет. Идут морские пехотинцы, идут сибирские полки. Значит, командный пункт армии должен быть там, и мне, конечно, нечего делать на этом берегу — ведь я информатор…

Вскоре нас встретил сержант Тобольшин. Я спросил у него о Чуйкове, Васильеве, Гурове и других.

— Все они в Сталинграде, на новом КП. Я уже был у них. К ним надо через переправу шестьдесят два. А штаб вот здесь, — ответил он, показывая на дымящийся хуторок.

— А где сейчас Револьд Сидорин? — спросил я, почему-то считая, что он погиб в тот час, когда лодка попала под огонь пулеметов.

— Револьд… — Сержант Тобольшин помолчал. — Револьд как посмотрел отсюда на Сталинград, так сразу согласился остаться здесь. Командующий сказал — и он остался. Юнец…

Такой ответ не удовлетворил меня. Как-то не верится, чтоб мальчик, принесший на КП убитого отца, вдруг оробел перед новым рейсом в горящий город. Но ничего, бывает всякое…

8 октября 1942 года
Я снова в Сталинграде — десятый день в рабочем поселке тракторного завода.

Бутылки с горючей смесью, которые так тяжело стало доставлять в Сталинград, помогают. Только за один день, 2 октября, у стен поселка завода «Баррикады» было сожжено сорок восемь бронированных машин. Защитники города подпускали танки на близкое расстояние и забрасывали их бутылками из засад, устроенных в руинах.

В боях с танками принимали участие рабочие завода «Баррикады», отряды рабочих завода «Красный Октябрь». Теперь, все они влились в наши части. Солдат и рабочих теперь трудно отличить друг от друга…

4 октября 1942 года
В штаб принесли с переднего края большую радость: вершина Мамаева кургана (высота 182,0) — в наших руках. Идет бой за овладение юго-западными скатами высоты. Там дерутся сибиряки дивизии Горишнева и один полк дивизии Батюка.

В блиндаже Военного совета армии тесно. В проходе на полу сидят работники штаба, командиры отдельных частей и начальники политотделов. Ждем Гурова. Он отлучился за Волгу по вызову Военного совета фронта. Его лодка только что причалила к берегу. В открытые двери блиндажа нам видно, как Гуров выскочил из лодки и быстрыми шагами направился сюда, к нам, в блиндаж.

Его бритая голова покрыта росинками пота.

— Прошу сидеть, — сказал он нам, обтирая голову платком. Мы молча присели, переглянулись. Эх, Волга, Волга… Легче сходить в атаку, чем переплыть ее под таким сильным огнем.

— Я привез копию телеграммы с ответом товарища Сталина на вопросы одного американского корреспондента, — начал Гуров.

В это время в блиндаж вошел Чуйков.

У него сегодня тоже хорошее настроение — вершина Мамаева наша!

Вслед за Чуйковым вошел командующий артиллерией Пожарский. Маленький, верткий, он быстро нашел себе место в тесном блиндаже.

— Эти ответы товарища Сталина, видимо, будут опубликованы в печати, — продолжал Гуров, — но я решил довести их до вас пораньше.

Наступила минута выжидающего молчания.

Гуров начал читать:

— «1. Какое место в советской оценке текущего положения занимает возможность второго фронта?

Ответ: Очень важное, можно сказать, первостепенное место.

2. Насколько эффективна помощь союзников Советскому Союзу и что можно было бы сделать, чтобы расширить и улучшить эту помощь?

Ответ: В сравнении с той помощью, которую оказывает союзникам Советский Союз, оттягивая на себя главные силы немецко-фашистских войск, — помощь союзников Советскому Союзу пока еще малоэффективна. Для расширения и улучшения этой помощи требуется лишь одно: полное и своевременное выполнение союзниками их обязательств.

3. Какова еще советская способность к сопротивлению?»

В блиндаже стало шумно.

— Тише, товарищи, — попросил Гуров и спокойно зачитал ответ Сталина: «Я думаю, что советская способность к сопротивлению немецким разбойникам по своей силе ничуть не ниже, — если не выше, — способности фашистской Германии или какой-либо другой агрессивной державы обеспечить себе мировое господство.

С уважением

И. Сталин

3 октября 1942 года».


— Товарищи! — помолчав, произнес Гуров. — Содержание ответа Верховного Главнокомандующего нам, защитникам Сталинграда, надо знать раньше, чем кому-либо. Положение на фронтах Отечественной войны тяжелое. Мы это чувствуем на себе. Пользуясь отсутствием второго фронта в Европе, Гитлер и его сателлиты собрали все резервы и бросили их на нашу Родину. Фашисты в этом году продвинулись на юге к подступам Кавказа, угрожают захватить все Черноморское побережье, рвутся к Грозному, вломились в Сталинград. Весть о падении Сталинграда ждут уже целый месяц в Берлине. Эта весть, по замыслу Гитлера, должна толкнуть Японию и Турцию на войну против Советского Союза. Ждут, но не дождутся! — подчеркнул Гуров.

Слушая его сообщения об операциях крупных партизанских соединений в тылу противника, о трудовом подъеме рабочих и колхозников нашей страны, я задумался: как эти мысли, эту веру в наши возможности донести до каждого окопа, до пулеметной точки и орудийного расчета и вложить в души, в сознание каждого защитника Сталинграда так, чтоб у него прибавились силы в руках, отвага в сердце и поднялось боевое мастерство. Из этого, собственно, и складывается здесь вся суть работы партийно-политического аппарата армии, плюс личный пример: покажи, как ты, политработник, не на словах, а на деле умеешь нести правду партии в массы и разить врага в бою мастерски, отважно, презирая Смерть.

Здесь негде проводить собрания и митинги: кругом сплошные развалины и противник рядом— за разрушенной стеной или под тобой в подвале. Поэтому переползай от бойца к бойцу, рассказывай все, что есть у тебя за душой. Решения партии — это выражение твоих кровных интересов. И будь готов к отражению атак врага. Гранаты, автомат, пистолет тоже всегда с тобой…

Политработники… Как много вы должны уметь делать в боевой обстановке! Сколько вас остается там, куда вы уходите по зову собственного сердца. Уходите безвозвратно, но правда, которую вы несете, жива и будет жить. Вот и сейчас: пройдет еще несколько считанных минут, и бойцы переднего края будут знать все, что здесь сказал Гуров. Будут знать и возьмут это на свое вооружение. Возьмут, обязательно возьмут, ибо это поможет им полнее и глубже понять свои задачи.

— Враг остановлен сейчас у стен Сталинграда. Но будет время, когда он встанет на колени. Так будет! — заключил Гуров.

13 октября 1942 года
Вот уже прошло пятьдесят дней боев за Сталинград. За эти пятьдесят дней фашистские захватчики вывалили на город, по далеко неполным подсчетам, четыреста тысяч осколочных и фугасных бомб. Позавчера, например, было зарегистрировано две тысячи шестьсот самолето-вылетов противника на позиции 62-й армии. Каждый самолет привозил восемь — двенадцать бомб. Южная часть заводского района превращена в сплошные руины. Однако противнику не удается пробиться здесь к Волге, потому что груды кирпича, подвалы превратились в крепости, гарнизоны которых состоят из одного-двух бойцов и не сдаются, действуют самостоятельно и так, что никакой гитлеровский стратег не может разгадать их тактику. Они держат противника на короткой дистанции, и им не страшны бомбежки. Это тактика мелких штурмовых групп.

И хоть Паулюс продолжает бросать в бой все новые и новые полки, наши штурмовые группы не отступают, а на отдельных участках переходят в контратаки и приводят пленных.

Сегодня утром из дивизии Батюка привели четырех гитлеровцев.

Дорогу в Сталинград они называют «дорогой мертвецов». И не случайно. Чтобы взять Дом специалистов, они устлали своими трупами улицу; чтобы захватить банк, они положили до батальона пехоты.

— После трехдневного сражения за севером западные скаты Мамаева кургана, — говорит один из них, — под ногами было сыро и скользко от крови…

Сегодня мы получили подкрепление. Люди отлично вооружены.

Стойкость побеждает смерть. Если первые прибывшие подкрепления преимущественно из сибиряков и морской пехоты в упорных боях замедлили продвижение немцев, то вторая группа пополнения, надеюсь, сумеет остановить врага.

Особенно стойко держится дивизия полковника Батюка на Мамаевом кургане. Храбрые и дерзкие сибиряки не дают врагу покоя ни днем, ни ночью. Они сражаются под знаменем томских рабочих. Получая это знамя, воины поклялись сражаться с врагом до победы и оправдать доверие Родины, вручившей им оружие. Скажу без преувеличения: оправдают! Видно, скоро получат еще одно знамя. Ожидается указ о присвоений гвардейского звания.

Столкнуть нас в воду фашистам пока не удается. Сейчас стало сравнительно тише. Видно, снова там, в степи, кипят горячие бои.

* * *
Как-то в начале октября, сидя на бревнах у причала плотов, прибывших еще весной с верховья Волги и Камы, мы с Семиковым размечтались о мирных днях. Я таежник, и мне хорошо знакома работа по сплаву леса, он же не раз плавал на плотах и хорошо знает жизнь плотовщиков. Ему, например, очень нравится перегонять плоты через крутые перекаты, когда огромная сила воды рвет связки, ломает толстые бревна, разбивает звенья, когда малейшая оплошность грозит гибелью.

— Понимаешь, в этом весь интерес, — рассказывал он. — Вода шумит, ревет, а ты не зевай Тут надо смотреть в оба, смекать — в какой момент нажать на весла, чтоб сама сила воды помогла тебе. А потом, когда вынесет тебя на широкое плесо, тогда и на душе приятно, хорошо: победил, преодолел. Или плывешь посреди реки ночью костер, луна, звезды — все в воде отражается. Смотришь в воду на перевернутое небо и стихи читать хочется или взять гармонь. Эх, Волга, Волга…

Затем мы разговорились о своих близких: я — о жене и сыне, он — о девушке, которую, как видно, очень любит; но, как ни странно, стесняется сказать об этом даже другу. Почему? Дело в том, что у него есть сын Толик, а жены нет, она умерла.

— Весной после госпиталя заезжал домой на побывку, — говорит он с грустью в голосе. — Вхожу в дом, вижу сына, ему всего-навсего семь месяцев, и спрашиваю, где же жена. Мать и отец посмотрели в окно, в ту сторону, где кладбище, а потом на внука, на сына моего, на Толика, что в зыбке качается, и слезы из глаз. Прости, говорят, что не написали тебе об этом на фронт, боялись убить тебя таким горем. Целую неделю ходил по дому, как чумной. Взгляну в глаза сына и у самого слезы: как рано осиротел мальчик, и все это война проклятая. Потом поехал в район устроить мальчика в приют, а мне говорят: зачем, разве нельзя найти хорошую подругу, которая станет матерью сыну? И вот встретил девушку…

— Ну и как, согласилась она стать матерью твоему сыну? — спросил я.

— Не знаю. Она очень хорошая, я не посмел ей сделать такое предложение, — сказал он.

— Ну и зря, — упрекнул я.

Александр посмотрел на меня такими глазами, будто я сказал ему что-то неприличное. Чувствуя неловкость, я спросил:

— Обиделся?

Он промолчал.

— А она знает, что у тебя есть сын, и пишет тебе сейчас?

Александр помедлил с ответом, еще раз посмотрел мне прямо в глаза, затем решительно расстегнул грудной карман гимнастерки и подал конверт.

— На, читай.

Когда я прочел ее письмо, мне стало так неудобно перед Семиковым, что я готов был просить прощения. Ведь Александр ждал от меня хороших, серьезных слов, таких же серьезных, как его сокровенные чувства. Это для меня большой урок. Политработник…

Перед моим мысленным взором встала поистине красивая, умная русская девушка, любящая его, Александра Семикова.

— Сколько ей лет? — спросил я.

— Девятнадцать, — ответил Александр и снова задумался.

Чтобы как-то развлечь его, я вслух высказываю свои догадки:

— Скромная, с нежным, красивым лицом.

Александр молчит, а я продолжаю говорить:

— Задумчивая, косы вот такие, до пояса…

Я принялся рассказывать о своей жене, о сыне, о счастье быть семейным человеком, иметь детей, Александр улыбнулся. На его лице смущение.

— У нас еще ничего такого не было.

Слушая рассказ о том, как он познакомился с этой девушкой и как боится огорчить ее даже неудачным словом в письме, я забыл, что со мной сидит тот самый Александр Семиков, смелости и отваге которого могут позавидовать многие. Такова сила любви.

Как хорошо и приятно жить, когда знаешь, что тебя любят. Какое счастье — жить и любить! Это было написано на лице Семикова, это же он, наверное, прочел и на моем лице. Вот ведь как бывает! Обстановка самая что ни есть на свете суровая, а думаешь о каких-то до слез нежных чувствах, о любви. Думаешь, потому что жить хочется. Не верю, не хочу верить тем, кто говорит, что в горе человек черствеет и не боится смерти. Тогда почему же смертельно раненные люди боятся налета бомбардировщиков больше, чем здоровые? Ох, как тяжело слышать их крики и страшные стоны на переправе в час бомбежки! Они хотят жить, они надеются еще повидаться со своими родными, знакомыми, любимыми. О любви и перед смертью подумать не грешно.

16 октября 1942 года
Новый командный пункт нашей армии находится под берегом глубокого оврага, что отделяет Баррикадный район от Тракторного.

Красноармейцу Хрестобинцеву (из охраны штаба) за день переменили три винтовки. У первой осколком снаряда оторвало ствол, не прошло и двух часов — у второй осколком раздробило приклад. Бойцу выдали третью. Но вот рядом, всего в трех метрах, разорвалась мина. Хрестобинцев не успел спрятать винтовку, и осколки мины вырвали магазин, затвор, сбили дульную накладку. С перебинтованной рукой Хрестобинцев вернулся на свой пост и продолжает стоять с одним штыком.

Сержанта Тобольшина, целыми днями бегавшего из блиндажа в блиндаж с пакетами, дважды взрывной волной бросало в овраг, осколками изрешетило на нем шинель.

Начальник оргинструкторского отдела, мой непосредственный начальник, подполковник Вотитов оглушен, не может говорить. Его отправляют в госпиталь.

Немцы подожгли резервуары с нефтью. Багровая лава потекла в овраг. Чад, дым, огонь… Бойцы, обороняющие овраг, задыхаясь, бегут к реке. Огонь стелется по гальке, по песку. Его не останавливает и река, пламя пляшет на воде.

Начальник политотдела дивизии Овчаренко опухшими от ожогов руками выдает принятым в партию бойцам партбилеты, коротко поздравляет молодых коммунистов и тут же ведет их в атаку — из огня в огонь. И сколько таких! Не счесть!

Я горд тем, что мое сердце согревает красная книжечка члена великой Коммунистической партии.

17 октября 1942 года
Утро. С неба валятся хлопья сажи. И берег, и уцелевшие скелеты заводских корпусов, и люди стали черными. Связи с частями все еще нет, и мне теперь нечего ждать у телефона, приходится «звонить пятками и локтями». Такая уж судьба информаторов — иди в часть и там бери материал. Да иначе и нельзя, ведь вся страна с затаенным дыханием следит за боями на улицах Сталинграда.

К пяти часам вечера надо дать очередную сводку. Иду на «Красный Октябрь». Там стоят батальоны гвардейской дивизии Гурьева. Со мной Тобольшин, он несет пакет командиру дивизии.

Где ползком, а где бегом добрались мы до крайних цехов «Красного Октября». Не успели перевести дыхание, как фашисты начали новую артобработку всего участка дивизии. Взрывы мин, снарядов, бомб разбрасывают кирпичные груды разрушенных домов и заводских корпусов, перекапывая заново уже перекопанную землю. Падают заводские стены, сворачиваются железные сооружения, подожженные термитными снарядами.

Вот один снаряд впился в чугунный постамент фрезерного станка. Показался синий огонек. Металл закипел.

Пробираюсь к Мамаеву кургану. В траншее встречаю врача Тамару Иванову Шмакову. Я ее знаю еще по Томску. Она пришла в армию со студенческой скамьи. Чуткая, умная девушка. Ей всего двадцать один год, низенького роста, круглолицая, не блещет красотой, но ее по-настоящему любят все бойцы и командиры. О ней никто не может сказать ни одного плохого слова. Смелый, боевой товарищ. До моего ухода из батальона она работала на батальонном медпункте, теперь она уже полковой врач. Встретив меня, она обрадовалась, как родная сестра, и тут же по ее пухлым щекам покатились слезы.

— Чего вы плачете?

— Обидно Полковник прогнал, — сдерживая слезы, говорит Тамара Ивановна.

— Какой полковник? Почему прогнал и куда? — добиваюсь я.

— А, да вы все такие!.. Только бы прогнать, а о себе не думаете! — И, собравшись с силами, пояснила: — Полковник Батюк, командир дивизии, в санбат прогнал и приказал лежать, а если, говорит, не пойду, то взыскание… Меня чуть задело, а он все свое…

— Ну, тогда я тоже поддерживаю полковника. Идите, Тамара Ивановна, и лечитесь.

Она посмотрела на меня и, не найдя сочувствия, пошла дальше.

Только теперь замечаю, что она серьезно ранена. Прижимая руку к груди, она мягко ступает, тихонько переставляя ноги.

На северных скатах кургана случайно натыкаюсь на наблюдательный пункт командующего. Отсюда хорошо просматривается местность.

Артподготовка немцев все еще продолжается.

Чуйков внимательно следит за полем боя, он мрачен и молчалив.

Ураган переместился в глубину обороны и на левый берег. Началось новое наступление врага.

Цепь за цепью движется пехота. Вслед за ней танки, потом снова пехота. И так несколько валов. В четвертом валу особенно много танков и идущих во весь рост автоматчиков. Это что-то новое в тактике гитлеровцев.

Немцы подходят все ближе и ближе. Вот они перевалили через железнодорожную насыпь. Отдельные группы автоматчиков появились у заводских корпусов. Наши пехотинцы еще молчат. Неужели там все погибли?

Где-то глухо чавкнула граната. Над головой, устремляясь на окраину заводского поселка, с шипением промелькнули реактивные снаряды. Второй залп «катюш» пришелся как раз по скоплению пехоты и танков врага. Первого вала фашистов как не бывало, но очередная цепь продолжает двигаться.

Залпы «катюш» послужили сигналом. Вслед за ними загремели винтовочные выстрелы, затем заговорила артиллерия. Крики «ура», выстрелы и взрывы — все слилось в сплошной гул.

— Ожили! — сказал командарм после долгого молчания.

17 октября 1942 года
Вечер
Атака на заводской район отбита, и установилась какая-то особенно тревожная тишина. Тревожная, потому что, по сведениям разведки, на левом фланге скапливаются большие силы врага. Они угрожают истоптать дивизию Родимцева, которая еще с утра оказалась отрезанной от главных сил армии. Родимцеву надо чем-то помочь, помочь хотя бы ударом по флангу той группировки противника, которую Паулюс готовит для удара по центру города. Он, Паулюс, на сей раз, видимо, решил покончить с гвардейцами Родимцева окончательно.

— Если бы сейчас у Чуйкова был хоть потрепанный полк, он, конечно, немедленно организовал бы контрудар с юго-восточных скатов Мамаева кургана, — сказал сидящий рядом со мной сержант Тобольшин, рассуждающий как большой знаток тактики уличных боев или личный советник командарма. Чтоб убедить меня, он приводит свои «веские» доводы: — Там у нас есть выгодные позиции: удар по флангу противника с тех позиций решил бы все дело… Но где взять такой полк? В резерве армии не осталось ни одной роты. Даже батальон охраны КП днем был брошен в бой, и снимать его сейчас с занятых позиций нельзя — образуется брешь, куда, конечно, ринутся фашисты, а это значит, и заводской район будет разрезан на две половины…

Но вот наступили сумерки. Чуйков вызвал на свой КП начальников отделов и приказал всем запастись гранатами, бутылками с горючей смесью. Своему адъютанту он дал бронебойку, а сам взял автомат и ушел на запасный наблюдательный пункт, ближе к месту предстоящей схватки. Это не на шутку встревожило нас, сотрудников политотдела и офицеров оперативной группы штаба армии.

Командиры и политработники, писаря, повара, экспедиторы, связисты штаба обвешались гранатами, запаслись патронами, зарядили дополнительные диски к автоматам и собрались у блиндажа генерала Пожарского. Так образовался отряд в семьдесят человек. Командующий артиллерией Пожарский возглавил этот отряд, дополнил нашу силу четырьмя противотанковыми орудиями.

Нас только удивляло, почему начальник отдела бронетанковых и механизированных войск подполковник Ваинруб и его помощники не включаются в отряд. Где они и что делают? Кто-то сказал, что весь отдел БТМВ[1] ремонтирует танки.

Я не поверил. Но вскоре к командному пункту подошли два танка КВ и один Т-34. Через полчаса появился и Ваинруб. Он сказал, что к утру отремонтируют еще два танка. Так и есть. Перед рассветом отряд пополнился еще тремя латаными танками. В башнях пробоины, отдельные звенья гусениц без траков, соединены бог знает чем и держатся, как говорят, на честном слове, но тем не менее эти танки внушили нам уверенность. Пять бронированных машин — сила, почти танковая рота.

С рассветом стали доноситься залпы немецких орудий. Это там, на левом фланге, противник ведет пристрелку, и под этот шум наша сводная рота штаба армии начала выдвигаться на исходный рубеж для контратаки. Первыми двинулись танки. У подножия Мамаева кургана они рассредоточились и, прикрываясь складками местности, забрались по косогору почти к тому месту, где расположен запасный НП Пожарского.

В небе появилась первая сотня немецких пикировщиков. Они пикируют на центр города. Затем, после удара авиации по обороне Родимцева, началась атака. И когда стало ясно, что противник поднял все имеющиеся там силы, Пожарский дал сигнал «Контратаковать!».

Я с группой писарей и связистов бежал за КВ. Как ни говори, а за такой могучей машиной чувствуешь себя увереннее, чем за кустиком вишни…

Но едва мы успели спуститься в лощину и выбраться на бугорок, как наш КВ воспламенился. Однако немцы почувствовали, что им угрожает удар танков и пехоты во фланг. Сначала они заметались, а затем направили против нас до батальона пехоты и повернули огонь многих орудий в нашу сторону.

Ползком, короткими перебежками я, не отставая от связистов и писарей, продолжаю продвигаться вперед, ибо знаю, что за мной еще четыре танка. Конечно, лучше бы спрятаться в какой-нибудь ямке и не рисковать, не играть в героя на открытом косогоре, но сигнала «Занять оборону» еще нет, и приходится двигаться вперед. Стреляю изредка, потому что немцы еще далеко — из автомата не достать, хотя вижу их не одиночками, а целыми группами.

Наконец по самой большой группе хлестнули из пулеметов наши танкисты. Они бьют довольно точно и дружно.

Немецкий батальон залег. Взвивается желтая ракета. Это сигнал наш: «Закрепляйся».

Быстро нахожу себе недавно оставленный кем-то хорошо оборудованный окопчик и перевожу дыхание. Возле меня сержант Тобольшин и два связиста.

Проходит несколько минут, и по всему косогору вздымаются черные копны взъерошенной земли. Немцы открыли сильный минометный огонь. А когда дым и пыль рассеялись, то стало видно, что противник повернул в нашу сторону пехоту с танками.

— Что же делать? — снашивает Тобольшин.

— Не знаю, — растерянно отвечаю я, поглядывая назад. А немцы все приближаются и приближаются. Идут на нас в контратаку. Как-то жалобно и тоскливо, почти беззвучно потрескивает мой автомат Так же тихо и, кажется, впустую чирикают автоматы моих соседей.

— Готовьте гранаты! — кричит Тобольшин, израсходовав все патроны.

И вдруг мимо нас на большой скорости проносятся наши четыре танка! Гремят орудия, пулеметы. Дым, пыль, огонь. Что делается с немцами — не видно, но чувствую, что их контратака тоже захлебнулась. Они залегли. Хорошо! Значит, надо закрепляться еще прочнее, или, быть может, снова последует сигнал «Вперед». Нет, такого сигнала пока еще не видно. Но вот огорчение: воспламенились и горят еще два наших танка. Где же остальные? Ах, вон они где: уже успели замаскироваться, точнее — спрятаться в ямы. Там, на бугорке, вероятно, были капониры, и они заняли их. Видны только поблескивающие вспышки выстрелов орудий.

Дважды взвивается желтая ракета: «Закрепляйся, закрепляйся!»

19 октября 1942 года
Среди загорелых, плечистых, немножко медлительных морских пехотинцев, высаживающихся на наш берег, я заметил одного, как мне показалось, случайного человека. Он был маленького роста, щуплый. Потоптавшись возле трапа несколько секунд, он, ощутив на себе мой пристальный взгляд, быстро нырнул в толпу. Идти за ним вслед я не решился: нехорошо, неприлично гоняться за человеком, который избегает встречи с тобой. Но вот он сам подходит ко мне. В петлицах знаки старшего лейтенанта, на гимнастерке гвардейский значок, на поясе нож с красивой рукояткой — такими ножами вооружаются и хорошо владеют десантники. Да, это, конечно, не морской пехотинец. Я где-то с ним уже встречался, но где — не могу вспомнить.

Он спрашивает:

— Как пройти в штаб дивизии Родимцева?

— В штаб… — Я мог ответить, но прежде спросил: — А кто вы такой?

— Командир первой роты второго полка гвардии старший лейтенант Драган. Показать документы или так поверите, товарищ «пригульный комиссар»? — Хитроватые глаза его заискрились иронией.

— Когда же вы покинули свою роту?

— Роту и тот батальон, в котором я встречался с вами перед атакой на вокзал, я не покидал до первого октября.

Да, именно там, в первые дни боев за вокзал, я встретился с ним, но не могу поверить, что это он. Не могу, потому что вот уже с месяц во всех сводках и донесениях значится, что первый батальон, сражавшийся за вокзал, погиб полностью 21 сентября, что от этого батальона остался в живых только один младший лейтенант Колеганов.

Правда, и тогда, посылая донесение на телеграф, я не верил, что батальон, с которым 18 сентября участвовал в атаке, полностью погиб. Не хотелось верить, потому что знал бойцов этого батальона. Они умели драться с врагом.

Что случилось с батальоном после 18 сентября, мне стало известно только теперь от этого товарища — Драгана Антона Кузьмича. Вот его рассказ.

— Когда я повел роту в обход вокзала, это было уже девятнадцатого сентября, меня догнал комбат Червяков. Он сказал: «Надо запастись гранатами». Наступала ночь. Темнота, кругом грохочет бой. Чувствовалось: фашисты ждут удара со стороны Волги. Медлить было нельзя. Быстро переползаем перронные пути, накапливаемся вблизи здания и бросаемся врукопашную.

Так рота снова овладела вокзалом. Пока гитлеровцы пришли в себя, мы заняли круговую оборону.

Незаметно подошло утро. Тяжелое утро. С неба повалились бомбы, десятки, сотни осколочных и фугасных. Как сейчас, вижу: внутри вокзала мечутся языки пламени, лопаются стены, обваливаются потолки.

Пришлось перенести пулеметы на привокзальную площадь. Жаркая схватка завязалась у фонтана и вдоль железнодорожного полотна.

К полудню большие силы фашистов стали накапливаться слева, в угловом здании, которое мы назвали «Гвоздильный завод». Оттуда они готовили нам удар в спину. Мы разгадали этот маневр врага и атаковали его. Нас поддержала огнем минометная рота старшего лейтенанта Заводуна. Но овладеть полностью «Гвоздильным заводом» нам не удалось, мы выбили фашистов только из одного цеха.

В этом бою был ранен и эвакуирован за Волгу командир батальона Червяков. Вместо него командовать батальоном стал старший лейтенант Федосеев.

…Фашисты сжимали батальон с трех сторон. Трудно было с боеприпасами, о еде и сне не было и речи, страшнее всего была жажда.

В поисках воды мы простреливали водопроводные трубы, оттуда по капельке сочилась влага. В первую очередь мы использовали ее для пулеметов.

Бой в здании «Гвоздильного завода» то притихал, то вспыхивал с новой силой. В жестоких схватках нас выручали нож, лопата и приклад.

Наши силы иссякали, нас окружали. Я срочно послал донесение Федосееву. Вот тогда-то к нам на выручку была направлена третья рота под командованием младшего лейтенанта Колеганова. Она пробивалась сквозь ливень автоматного огня фашистов. Колеганов сумел все же провести роту и доложил:

— Рота в составе двадцати человек прибыла. Готов вступить в бой.

Потом он из этого «Гвоздильного завода» послал донесение: «Положение тяжелое, но пока жив, никакая сволочь не пройдет».

До двадцать первого сентября мы боролись в районе вокзала: атаковали и контратаковали. Вокзал много раз переходил из рук в руки. За это время был убит комбат Федосеев, а Колеганов ранен и эвакуирован за Волгу. Командовать батальоном стал я.

И вот наступило утро двадцать первого сентября. Три часа подряд фашистские пикировщики молотили наш участок обороны. Затем под прикрытием сильного огня артиллерии и минометов около полка пехоты с двадцатью танками ринулись в атаку с трех сторон. Во второй половине дня им удалось расколоть батальон на две части. О создавшемся положении я написал донесение командующему полка Елину и отправил его со связным, который не вернулся.

С этого момента наш батальон потерял связь с полком и действовал самостоятельно: мы оказались в окружении. Снабжение боеприпасами прекратилось, каждый патрон стал дороже золота. Я дал распоряжение подбирать подсумки убитых и трофейное оружие.

В ночном бою двадцать второго сентября разобщенные силы батальона соединились и дружным ударом вышибли фашистов из квартала, что левее привокзальной площади. Там мы снова заняли круговую оборону.

За сутки боя в этом квартале мы приковали к себе не менее двух батальонов противника. Мы держали их на расстоянии броска гранаты, навязывали им ближний бой, в котором нельзя было применять артиллерию и авиацию. Боец отползал с занятой позиции только тогда, когда под ним загорался пол и тлела одежда.

Лишь на вторые сутки противнику удалось потеснить нас. Ночью мы отошли немного левее и на перекрестке Краснопитерской и Комсомольской улиц заняли большой трехэтажный дом.

После пяти дней и ночей боя за этот дом нас оставалось в строю девятнадцать человек, и на всех — котелок воды и несколько килограммов обгорелого зерна. Помню, спустился я в подвал и вижу: тяжелораненые не берут ни воды, ни зерна, а просят передать это тем, кто еще в строю.

Наступила ночь, тишина. Фашисты не атакуют нас, но нам слышен сотрясающий землю грохот взрывов в районе Мамаева кургана и в заводских поселках. Там идет тяжелый бой. Как отвлечь оттуда хотя бы часть фашистских сил? Как помочь защитникам Сталинграда? И мы решили вывесить над нашим домом красный флаг — пусть фашисты видят, что мы не сдаемся, пусть идут в атаку. Красного материала у нас не было. И вот один из раненых, не помню его фамилии, поняв наш замысел, предложил взять его окровавленную рубашку.

И в тот момент, кода гитлеровцы закричали: «Русь, сдавайся, все равно помрешь!..» — над нашим домом взвился красный флаг.

Увидев его, гитлеровцы остервенели. Они снова бросились в атаку. Мы подпустили их совсем близко и обрушили на них весь запас кирпичей и гранат, изредка стреляя из винтовок и автоматов. Перед домом осталось лежать до полусотни фашистов, остальные отступили.

И снова тишина, коварная и опасная. Так и есть: за глухой стеной с тыла послышался скрежет танковых гусениц. В голове мелькнула мысль: они хотят протаранить стену и задавить нас танками.

Противотанковых гранат у нас уже не было, осталась только одна бронебойка ПТР с тремя патронами. Я вручил ружье бронебойщику Бердышеву и послал его черным ходом за угол — встретить головной танк выстрелом в упор. Но не успел бронебойщик занять позицию, как был схвачен фашистскими автоматчиками, которые до этой минуты лежали перед нашим домом, притворившись убитыми. Что рассказал Бердышев фашистам, я не знаю, только могу предположить, что он ввел в заблуждение: через час они начали наступать как раз с того участка, куда был направлен пулемет с лентой НЗ.

В этот момент я был на третьем этаже и, заметив движение врагов, бросился в подвал к пулемету. Тут лежали тяжело раненные товарищи: худые, потемневшие люди, грязные повязки, открытые раны, но кулаки у всех сжаты. В глазах нет страха. Санитарка Люба Нестеренко умирает, истекая кровью от ранения в грудь. В руке у нее бинт: она и перед смертью хотела помочь бойцу перевязать рану, но не успела.

— Ничего, товарищи, мы еще будем драться, — сказал я и припал к пулемету. Фашисты шли тремя группами человек по семьдесят. Они были уверены, что у нас нет боеприпасов, и обнаглели — шли в полный рост.

Осталось сто метров… пятьдесят… тридцать. Уже вижу глаза фашистов в первой шеренге и… нажимаю гашетку.

Стрелял я без передышки, потому что какой-то меткий фашистский автоматчик прострелил мне обе руки и я боялся отпустить гашетку: отпусти — и не хватит сил надавить снова.

Когда пришел в себя, то увидел перед амбразурой и на всей улице много вражеских трупов.

Прошло еще немного времени, и фашисты вывели бронебойщика Бердышева, поставили его на груду развалин и расстреляли. Расстреляли за то, что он показал им дорогу под огонь нашего пулемета.

К вечеру снова послышался шум танковых моторов и скрежет гусениц. Из-за угла стали выползать приземистые машины с крестами на боках. Бороться с ними было нечем, и всем стало ясно: пришел конец. Гвардейцы стали прощаться друг с другом.

Мой связной Кожушко финским ножом на кирпичной стене выцарапал: «Здесь сражались за Родину и погибли гвардейцы Родимцева».

В левом углу подвала были спрятаны документы батальона и полевая сумка с комсомольскими и партийными билетами защитников дома.

Первый залп танковых орудий всколыхнул тишину. Раздались сильные удары, дом зашатался и рухнул.

Я очнулся лежа на полу вниз лицом. Сколько я так пролежал, не знаю. Была тьма. Душила едкая кирпичная пыль. Рядом слышались приглушенные стоны. После того как я пошевелил головой, ко мне подполз Кожушко.

— Вы живы? — тормошил он меня.

Мы были заживо похоронены под развалинами трехэтажного дома. Нечем было дышать. Не о пище и воде думали мы — воздух стал главным для жизни.

— Гвардейцы! — обратился я в тишину. — Мы не дрогнули в бою, и мы должны вылезти из этой могилы, чтобы снова драться, мстить за смерть наших товарищей.

Ко мне приблизилось несколько человек. Оказывается, и в самой кромешной тьме можно видеть лицо друга, чувствовать близость товарища. Мы начали разбирать кирпичи, искать выход из подвала.

Работали молча ночь, день, а может быть, больше, трудно было считать часы. Тело обливал липкий холодный пот, ныли плохо перевязанные раны, на зубах скрипела кирпичная пыль, дышать становилось все труднее, но не было стонов и жалоб. Наконец в разобранной выемке блеснули звезды, запахло ночной свежестью.

Гвардейцы припали к пролому, жадно вдыхали свежий осенний воздух.

Вскоре отверстие стало таким, что в него мог пролезть человек.

Рядовой Кожушко, имевший сравнительно легкое ранение, отправился в разведку. Спустя час он возвратился и доложил:

— Товарищ старший лейтенант, фашисты вокруг нас, вдоль Волги они минируют берег, рядом ходят гитлеровские патрули.

Принимаем решение — пробиться к своим. Первая наша попытка пройти фашистскими тылами не удалась: мы наткнулись на крупный отряд вражеских автоматчиков, и нам с трудом удалось уйти от них, возвратиться в свой подвал и ожидать, когда тучи закроют луну. Наконец-то небо потемнело: над нами поплыла огромная черная туча дыма. Выползаем из своего убежища, осторожно продвигаемся к Волге.

Нас осталось шесть человек. Все ранены. Идем молча, поддерживая друг друга, стиснув зубы, чтобы не стонать. Кожушко идет впереди — теперь он и наше боевое охранение, и дозор, и боевая единица.

Впереди, у Волги, при вспышках осветительных ракет видны фашистские патрули.

Мы подползаем ближе и намечаем место прорыва. Главное — бесшумно снять патруль.

Замечаем, что один из патрульных временами подходит близко к одиноко стоящему вагону — там к нему легко подобраться.

С кинжалом в руках, к вагону уползает рядовой Кожушко. Нам видно, как фашист подходит к вагону. Короткий удар — и гитлеровец падает, не успев крикнуть.

Кожушко быстро снимает с него шинель, надевает ее на себя и неторопливо идет навстречу следующему патрульному. Таким же приемом он убивает и второго фашиста.

Это было уже тридцатого сентября. Как видите, через десять дней после того, как в сводках объявили о гибели батальона, нас насчитывалось еще шесть человек.

— Шесть гвардейцев, — уточняю я.

Антон Кузьмич, улыбнувшись, соглашается с такой поправкой и продолжает рассказывать о том, как они прошли заминированный участок, как прорвались к Волге и как долго пили и, казалось, не могли напиться холодной, ломящей зубы волжской воды. Соорудив небольшой плотик из выловленных бревен, они, шесть израненных, измученных голодом и смертельно уставших гвардейцев, отдались набежавшей волне и поплыли по течению. Грести было нечем, работали руками, выбиваясь на стремнину. Утром 1 октября их выбросило на песчаную косу левого берега Волги. Там они были подобраны, накормлены удивительно вкусной рыбной похлебкой.

28 октября 1942 года
Связь с частями прервана. Опять мне надо надеяться больше на свои ноги и локти. Штаб дивизии полковника Горишнева разместился в заводской трубе. Отсюда я должен пробраться на КП Батюка. Ночью продвигаться почти не опасно, но так как обстановка еще не ясна и огневой бой не утихает, я вынужден пробираться «дневными путями», то есть по подземным трубам, на ощупь от просвета к просвету.

Вначале мне казалось, что я двигаюсь правильно, но вскоре убедился, что попал не туда. Высунув голову из люка, совсем рядом услышал стрекотание немецкого автомата (наш бьет резче и чаще, чем немецкий). Повернул обратно, но попал не в ту трубу, которой шел сюда, и заблудился окончательно.

Вглядываясь через люк в темную высь, внимательно слушаю стрельбу вражеских и наших пулеметов, которые то стучат поодиночке и умолкают, то заливаются сплошным треском. Время от времени взлетают ракеты и тявкают мины.

Только на рассвете мне удалось пробраться на одну из улиц поселка завода «Красный Октябрь». Тут я вынужден был укрыться в глубокой щели, вырытой около Банного оврага: на узкий участок между Мамаевым курганом и рабочим поселком пикировало до полусотни немецких самолетов.

Бомбежка кончилась, и на дымящиеся развалины рабочего поселка стали наползать фашистские танки. Штук тридцать, не меньше. Перед окопами батальона морской пехоты четыре из них почти одновременно загорелись, остальные повернули обратно. Через несколько минут танки полезли снова. Морские пехотинцы яростно глушили их противотанковыми гранатами и поджигали бутылками с горючей жидкостью. Один танк, как мне показалось, совершенно неуязвимый, полз сюда, к Банному оврагу, прямо на мою цель.

Несколько гранат разорвалось у самых его гусениц, а он не останавливался. Чем же я могу остановить его, если в руках один блокнот, на шее автомат с пустым диском?..

Рядом треснул выстрел бронебойного ружья. От башни танка полетели искры. Земля подо мной задергалась, задрожала: танк идет… С бугорка перед моей щелью кто-то швырнул две бутылки с горючей смесью, но промазал. Еще бутылка. Показался черный клуб дыма, вспыхнул белый огонь.

От радости я, кажется, закричал «ура», затем выскочил из щели и бросился к товарищу, что поджег этот танк. Мне хотелось лично отблагодарить отважного воина, записать его фамилию, сегодня же передать о нем материал в Совинформбюро, по радио, в печать… Хотел, но не успел. Впереди меня вырос расщепленный огненными клиньями столб земли. Затем в моей голове прозвучал удивительно звонкий колокольчик, а земля и небо закружились вокруг меня. Руки и ноги одеревенели.

Опомнился я только в медпункте под берегом Волги. В первую очередь спросил санитара, который принес меня сюда: не знает ли он фамилию того товарища, что поджег танк на бугорке, перед Банным оврагом?

— Там никого, кроме тебя, в живых не осталось, — ответил санитар…

4 ноября 1942 года
Над высоким обрывистым берегом, где стоят опустевшие нефтяные баки, примостился армейский узел связи. Сюда тянутся десятки проводов из дивизий, бригад, отдельных полков, батальонов. У входа в штольню они спутались, и трудно понять, какой куда идет. Только неутомимые связисты разбираются в этой паутине.

С особым вниманием оберегают они кабель, связывающий нас с Большой землей. Он почти не отличается от других, но каждый раз при входе сюда нахожу его глазами. Черной змейкой извиваясь вокруг шеста, он прячется в землю, проходит по дну Волги и там, на другом берегу, вырывается на простор.

Сегодня я прохожу, стараясь не замечать его: я снова несу нерадостное известие.

Положение войск не очень ясное. Во многих местах наши части прижаты к берегу Волги. В районе тракторного завода немцы вышли к реке, тем самым отрезали две части, действующие на северной окраине города. Теперь наши войска рассечены надвое.

Усталые телеграфисты, наверное, читают содержание донесения на моем лице. Они отвернулись, но по-прежнему пропускают меня вне очереди.

Работающие на прямом проводе связисты уже передавали первые строки донесения. Я не могу их читать, только слышу, как назойливо выстукивают клавиши аппарата: «Так-так, так-так».

Это постукивание «так-так» отдается где-то за Волгой. Мысленно вижу, как читают ленту в штабе фронта; я знаю, что ее содержание будет известно москвичам, уральцам, сибирякам. Сжимается сердце. А аппарат по-прежнему твердит: «Так-так… так…» Хочется крикнуть: «Нет, не так, не будет так!»

Вдруг лента будто заторопилась, буквы начали прыгать одна на другую. Связист нервно ударил пальцами по клавишам, как бы давая аккорд, но соседний аппарат уже принял предупреждение: «Провод! Провод!»

Сначала этот сигнал дала какая-то перемычка, а затем контрольный пост, потом подключился фронтовой усилитель. Где-то что-то случилось. Затем на ленте появилось слово: «Жемчуг»! «Жемчуг» — это позывной нашей армии.

«„Жемчуг“, к аппарату 05… К аппарату 05…»

Связист приложил пальцы к клавишам, сокращенными знаками спросил: «Кто зовет?» Тут же вмешался фронтовой узел: «К аппарату 05… Так-так… 05… Уходите с линии, уходите с линии! Давайте 05».

Кто и почему прервал телеграмму — не пойму. Пытаюсь спросить, но дежурный контролер приложил пальцы к губам.

Между тем командующему дали звонок, и через две-три мучительно длинные минуты Чуйков вошел в аппаратную. Генерал-лейтенант сосредоточенно осмотрел присутствующих и, наклонившись над аппаратом, продиктовал телеграфисту:

— У аппарата ноль пять, я вас слушаю.

Наступила минутная пауза. Дублирующий аппарат повторил слова Чуйкова, но на ленте еще нет ответа. Видно, много станций и перемычек повторяет их, и мы в напряженном ожидании смотрим на взволнованное лицо командующего. Но вот он нагнулся еще ниже и, жадно ловя каждую букву, то выпрямляется, то снова наклоняется, готовясь что-то сказать. Из-под его рук мне видно слово «Здравствуйте…». Затем буква за буквой аппарат выстукивает другое, третье. Я успеваю прочесть всю фразу:

«Здравствуйте, Василий Иванович!»

После короткой паузы, во время которой Чуйков не успел вставить свой ответ, на ленте появились новые фразы:

«Как вы себя чувствуете? Что у вас нового? Как ведет себя противник?»

Чуйков набрал полную грудь воздуха, посмотрел на свои перебинтованные руки (его последнее время мучает экзема — результат нервного напряжения) и, видимо забыв ответить о своем здоровье, после слова «здравствуйте» коротко доложил обстановку. Телеграфист едва успел передать его слова, как на ленте появились новые фразы:

«Ваша семья в Куйбышеве. Все живы и здоровы, не беспокойтесь».

Чуйков поднял голову и, пробежав глазами по ленте, приготовился ответить, но после слов «Спасибо вам» встретил предупреждающий взгляд дежурного контролера и умолчал имя, которое хотел произнести.

На ленте снова появились вопросы: Генеральный штаб интересуется такими объектами, какие даже многим живущим в Сталинграде мало известны.

На вопросы «Где ваша квартира?» и «Где ваши глаза?» Чуйков назвал квадраты топографической карты.

«Думаю, что Банный овраг — наиболее подходящее место для квартиры. Закапывайтесь глубже и прочнее в этот берег», — посоветовал спрашивающий.

На ленте показались шифрованные группы цифр, затем снова текст:

«Какая вам нужна помощь?» Этот вопрос повторился дважды.

На лице генерал-лейтенанта крупные капли пота. Он думает. Потом кратко отвечает:

— Тесно.

Снова пауза. Аппарат вхолостую отстукиваем: «Так-так… Так-так…» Чуйков прислушивается.

«Помощь будет оказана. Всемерно поможем вам. Передайте мой боевой привет славным бойцам и командирам вашего соединения. До свидания! Крепко жму руку. Привет вашим боевым помощникам…»

— Спасибо, до свидания…

Чуйков взял под козырек.

Мы приняли положение «смирно».

Аппарат по-прежнему выстукивает: «Так-так… Так-так…»

5 ноября 1942 года
Вдоль берега, от центра города до завода «Баррикады» и далее от тракторного до Латошинки, включая поселок Рынок, на узкой полоске земли держатся наши части. Немцам удалось прорвать эту ленту в районе тракторного, но расширить прорыв и столкнуть нас в воду они не в состоянии. Все попытки прорваться к Волге широким фронтом стоят им огромных потерь.

Линия обороны наших войск проходит по Мамаеву кургану, и ее называют «линией высокого напряжения» — «не прикасайся — смертельно». Вчера там была отражена «генеральская атака». Ее назвали так потому, что будто бы в цепях атакующих шли три генерала. Это, конечно, выдумка — гитлеровские генералы знают себе цену и не так-то легко поднять их в атаку рядом с солдатами, запрещено уставом. Однако атака была грозной.

На курган двигались две фашистские дивизии. Казалось, корка земли отстала и перемещается на восток. Только присмотревшись, можно было заметить, что поверхность ее кишела немцами. Шевелились кусты, покачивалась желтая трава, ожили бугорки. Все это наползало на первую траншею нашей обороны.

Психическая «ползучая» атака гитлеровцев, замаскированных под цвет местности, была встречена огнем пулеметов, артиллерии и «катюш». Фашисты продолжали лезть. Им даже удалось на узком участке прорвать наш фронт. Как оголтелые, бросались они на вершину кургана, но в это время с флангов поднялись наши. Гранатный и рукопашный бой завязался ранним утром, а кончился лишь к полудню. Наша линия выдержала максимальное напряжение.

Я пишу об этом и слышу знакомый голос. Вот он приближается, вот он уже над самым ухом:

— Тише, не мешайте человеку работать. У него творческий сон. А когда проснется, спросите: куда он мое письмо спрятал?

Это Семиков. Я вскакиваю.

— Александр! — И вижу на его лице гордую улыбку.

На петлицах — новый знак. Его повысили в звании.

— Капитан! Поздравляю.

— С чем? — спросил он.

— С повышением.

— Понимаешь, опоздал. Уже третью неделю хожу в капитанах.

— Ну, тогда с удачным возвращением!

— Это другое дело. Вот и зашел, чтоб снова расстаться. Еду в группу Горохова. — Глаза Александра посуровели. Я понимаю, почему: проскочить туда значительно тяжелее, чем побывать в самой жестокой атаке. Передав письмо, я пожелал ему удачи.

— Понимаешь, теперь мне часто так придется. Назначили направленцем — такая должность. Ну ничего, еще встретимся, — сказал он и вышел.

Не успели встретиться — и снова разлука. На этот раз Александр Семиков, видимо, и сам не уверен, что вернется.

6 ноября 1942 года
Завтра большой праздник.

Идет снежок. Мамаев курган, Дар-гора, опустевшие набережные, бывшие улицы и заводы пытались одеться в зимнее платье, но оно в тот же день было изорвано минами и снарядами. Обнаженные куски земли так и не закрываются снегом, как бы ни старалась природа.

По сведениям разведки, фашисты хотят омрачить наш праздник: в районе Мокрой Мечетки и в Городище скопилось до сотни танков и самоходок, в балке, что огибает высоту 106, засечены новые огневые позиции крупнокалиберных минометных и артиллерийских батарей. Ясно, что враг готовит наступление.

Праздник обещает быть… горячим.

Военный совет армии дал указание частям: экономить патроны, снаряды и быть готовым к отражению новых атак противника.

«…В честь 25-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции будем бить врага с гвардейской точностью. Сегодня героизм должен стать нормой поведения, а стойкость и умение — гордостью сталинградца!»

Поздравительный приказ за подписью Чуйкова и Гурова передали по телефону и нарочными во все части задолго до наступления темноты, потому что не известно, какой будет предпраздничная ночь…

Вторая половина 6 ноября прошла без лишней сутолоки, в напряженном ожидании вечера.

Вечером сначала завьюжило, затем высыпал сухой, как пшено, снег, и вдруг стихло. Ни ветра, ни туч. Темнота спустилась на город вместе с крепким морозом. Под ногами заскрипел снег, в небе замерцали звезды. Я давно не видел их. Дымовые тучи висели над Сталинградом уже почти три месяца. Небо открылось как-то неожиданно. Мерцающие звезды, как пулеметные точки, и Млечный путь, как веер трассирующих пуль в темноте, напоминают поле боя. Невольно вздрагиваешь и втягиваешь голову в плечи. Да и нельзя не вздрагивать. Здесь, на земле, куда теснее, чем там, в небе, а огневых точек не меньше. Война, особенно в Сталинграде, приучила принимать каждую искру за опасность, каждую вспышку за взрыв. И только земля бережет нас в своих морщинах от осколков и горячих пуль. Земля — самая надежная броня и крепость, ей мы кланяемся, она достойна этого.

Из блиндажа командующего вышла группа генералов. Над головами взвыла мина и разорвалась совсем рядом. Высокий земляной бруствер траншеи прикрыл их от осколков. Чуйков, Гуров, Крылов, Васильев, Витков, будто не заметив взрыва, направились дальше, чтобы встретить праздник среди бойцов, в окопах, на переднем крае.

Чуйков пошел к Мамаеву кургану, Васильев и Витков свернули влево по берегу тропкой, ведущей в центр города, к частям Родимцева, а член Военного совета дивизионный комиссар Гуров направился в район завода «Красный Октябрь». Он часто ходит один, без адъютанта и сопровождающих, хотя другим генералам этого делать не разрешает. Гурова, стройного, подтянутого, в солдатской гимнастерке или просто в однобортной шинели с малиновыми ромбами на петлицах, бойцы видят почти каждый день в траншеях, на огневых позициях. Внешне член Военного совета хмур, его черные широкие брови срослись над переносицей, и кажется, что он всегда чем-то недоволен, но достаточно ему увидеть солдата, как на его чисто выбритом лице появляется что-то теплое, светлое. У Гурова всегда большой запас шуток, он прекрасно знает солдатскую душу, и там, где он побывал, даже в самую опасную минуту люди становились увереннее, смелее.

Среди командиров и политработников утвердилось убеждение, что на бойца, с которым поговорил Гуров, можно положиться в любом бою.

У входа в подвал бывшего Дома техники Гурова встретил пожарник из охраны завода, старый царицынский рабочий Руднев. Он приходится каким-то родственником герою гражданской войны Николаю Рудневу. Гуров, видно, знает его давно.

— С наступающим праздником, Григорий Федорович! — поздравил он Руднева, поздоровавшись за руку.

— Вас также, товарищ комиссар, — ответил Руднев.

— Ты что-то, кажется, грустишь? Сегодня не положено, — как бы мимоходом заметил Гуров.

Руднев будто этого и ждал.

— Есть о чем. Ведь только подумать… — начал было старик, но Гуров прервал его;

— Идем, Григорий Федорович, в подвал, там теплее.

— Нет, я не могу. Пост у меня такой.

— А кто тебя поставил? — удивился Гуров.

— Сам себя я поставил на этот пост, — ответил Руднев.

— Это как же так? Значит, без разводящего?

Гуров остановился. Он знал, что Руднева несколько раз пытались эвакуировать за Волгу, но он никому не подчинился и продолжал нести службу по охране завода. А теперь, когда от завода остались одни стены и его сторожевая будка сгорела дотла, Руднев перешел на охрану Дома техники. В этом доме осенью 1918 года Руднев встречал командарма 10-й армии Ворошилова, а несколько позднее у этого дома он вместе с рабочими завода получил винтовку и отсюда по призыву Советской власти ходил на Воропоновский редут для отражения натиска белогвардейских полчищ.

— Зачем мне разводящий? — ответил Руднев.

Подвал Дома техники был подготовлен для бомбоубежища, но мирных жителей сейчас тут нет, и его заняли наши подразделения.

Вдоль стен стоят двухъярусные нары. Они устроены из широких плах, на которых можно сидеть и лежать. Несколько десятков раскидных коек собраны и сложены в кучи. Посредине подвала стоит рояль.

Теперь тут разместились штаб батальона, хозвзвод, полковая разведка и рота автоматчиков морской пехоты.

Гуров зашел сюда, чтоб встретить наш великий праздник с бойцами этого батальона.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он бойцам.

— Ну вот, я и написал ей директиву, чтоб к празднику из моей толстовки сынишке пиджак сшили, — поторопился закончить пожилой солдат: ему, видно, показалось неудобным в присутствии Гурова рассказывать о своих «директивах» жене.

— Та-ак… А что же ты не написал ей, чтоб огурцов да капусты кадушечки две запасла, а? На закуску, — сказал Гуров и, заметив растерянность бойца, поучительно продолжал — Вот побьем, мол, фашистов в Сталинграде — и на побывку приеду. Так бы и сказал ей в своей «директиве».

Солдаты переглянулись.

— После стаканчика очень хорошо закусывать солеными огурчиками, — шутил Гуров. — Особенно после баньки. У вас ведь там, на Алтае, в бане крепко парятся. Нахлещутся докрасна — да на улицу в снег.

— Это закалка, товарищ генерал. После таких процедур всякие болезни как рукой снимает, — заметил усатый боец.

— Вот я и говорю: кого жара не страшит, тот и в бою не дрожит, — подбодрил его Гуров улыбаясь.

И вот он уже говорит об Октябрьской революции, о том, что дала Советская власть нашему народу за двадцать пять лет, как жилось мам перед войной, какую прекрасную жизнь нарушили фашисты. И, переходя непосредственно к событиям, развернувшимся на берегах Волги, он называет много имен героев 62-й армии.

— Великий пролетарский писатель Алексей Максимович Горький оставил нам незабываемую легенду о горящем сердце Данко, — говорит Гуров и по памяти читает отрывок.

В подвале наступает необычная тишина. На стенах застыли тени бойцов, сидевших перед огоньками самодельных ламп. Кажется, все видят живого Данко, который, подняв, как факел, горящее сердце, ведет свой народ.

— То была легенда. А мы с вами — живые свидетели подвигов защитников Сталинграда, каждого из которых можно назвать сталинградским Данко. Вспомните, как разлилась горящая нефть по Банному оврагу, по берегу Волги. Она прилипала к ногам, воспламенялись шинели. Порой казалось: люди бросятся к Волге спасать себя от огня, а они шли вперед, на врага…

В эту минуту справа от Гурова, в темном углу, где сидел радист со своей рацией, вспыхнула лампочка. Она засияла, как вновь появившаяся звезда, осветив щиток приемного диапазона. Радист, не успев снять наушники, громко произнес:

— Москва! — И, помолчав, добавил: — Большой театр, товарищи. — Он сорвал дужку наушников с головы и, не зная, что сказать, поднес их к уху Гурова.

— Послушайте, послушайте, как близко говорит. Это Сталин…

Гуров поднял руку, и радист замолчал.

В подвале снова водворилась тишина. Бойцы, напрягая слух, смотрят на члена Военного совета. По глазам, по взволнованному лицу, по движению бровей комиссара можно было определить, что он хорошо слышит Москву.

Гуров повернул кружки наушников к бойцам. Стали слышны едва уловимые колебания мембраны. Голос Сталина начал доноситься все громче и громче:

— Я думаю, что никакая другая страна и никакая другая армия не могли бы выдержать подобный натиск озверелых банд немецко-фашистских разбойников и их союзников. Только наша Советская страна и только наша Красная Армия способны выдержать такой натиск.

Это заявление было встречено бурными аплодисментами. Вместе с трудящимися Москвы и всей страны аплодировали и защитники Сталинграда, сидевшие в подвале разрушенного дома. Затем донеслись слова:

— И не только выдержать, но и преодолеть его.

Когда в эфире загремела музыка, все присутствовавшие обратили внимание на то, что наушники куда-то исчезли; на столе стоял солдатский котелок и эмалированная кружка. Оказалось, наушники лежали внутри, котелок же служил резонатором звука. Кто, когда и чья опытная рука успела это сделать, никто не заметил. Все были поглощены слушанием доклада. А Гуров, поймав удивленные взгляды солдат, улыбнулся.

Он умолчал о том, что в 1925–1926 годах в ленинских комнатах политпросветработы ему, тогда еще политруку роты, приходилось организовывать коллективное радиослушание именно таким способом, так как в те годы очень редко можно было встретить комнатные репродукторы. Он только сказал:

— Молодец радист! И котелок в чистоте держит, и кружка под рукой оказалась.

В полночь по этой же рации была принята передача поздравительного праздничного приказа Народного Комиссара Обороны.

10 ноября 1942 года
Сегодня от Горохова прибыл майор Николаев. Он принес платок с документами: два партбилета, четыре кандидатские карточки, комсомольский билет, несколько справок и записную книжку, на обложке которой написано: «Валя Горовая».

Меня привлекла записная книжечка. Первая половина ее заполнена адресами. На отдельных страницах — рифмованные строчки о мирных днях, о разлуке с родными, эвакуированными из Сталинграда. Видно, очень горько и обидно было девушке вспоминать минувшие дни, если она не могла писать прозой. Дальше между страниц — засушенный листок тополя. На развороте книжки рисунок — аккуратно растушеванный букет цветов. Затем пошли дневниковые записи:

«20 октября 1942 года. Перевязала 12 человек. Трое из них умерли.

23 октября. Все лезут и лезут. Сегодня мы отбили 6 атак.

24 октября. Мы в здании тюрьмы. Стены толстые, снаряд не пробьет. Боязно только прямого попадания бомб. В подвале очень много патронов и гранат. Хватит на целый батальон.

Их нашла я, за что мне объявлена благодарность. Какая радость!

27 октября. Письма теперь писать некуда. Окружены. Посылали троих — все погибли.

30 октября. Как хочу пить! Воды хотя бы глоточек! Есть немного, но это только раненым. Мама, дорогая, поверь, как тяжело!..

4 ноября. Нас осталось семь.

7 ноября. Сегодня еще раз отбились. Политрук приказал оставить два патрона.

8 ноября. Мама, не плачь, но я больше жить не буду. Целую…

…От меня скрывают, но я поняла. Политрук всех целовал. Бойцы обнялись, поцеловались и теперь все четверо не разговаривают…

…Мама, у меня не поднимается рука. Упрашивала политрука, но он не стал, а вперед застрелил себя.

Кто же будет стрелять в меня? Селезнев прицелился и не стал… Мама, не ругай…»

Этими словами кончаются записи Вали Боровой.

16 ноября 1942 года
Я несу командующему на подпись телеграмму и боюсь сбиться с пути. В утренней полутьме трудно найти нужный блиндаж.

Главным ориентиром раньше служил столб осветительной линии, с двумя рогами для фонарей. В конце октября он был еще цел. Через полмесяца ему осколком оторвало один рог. Комолый столб продолжал стоять, немного наклонившись в сторону реки. Он был весь иссечен бронебойными и зажигательными пулями. В половине ноября, когда, гитлеровцы, заметив движение под нашим берегом, обрушили сюда тонны смертоносного металла, столб поник еще больше. Но вот враг, решив сорвать нашу операцию, обстрелял позиции трехсотмиллиметровыми реактивными снарядами, и столб не выдержал. Он не упал, а, свалившись набок, уперся оставшимся рогом в землю. Так и торчит среди груды щебня и обломков, словно указатель дороги.

Ориентируясь в предрассветных сумерках на этот поверженный столб, я и вышел точно на блиндаж командующего.

— Зачем так рано? — спросил адъютант Чуйкова майор Климов.

Я показал телеграмму. Она адресована Верховному Главнокомандующему и сообщает о том, что защитники Сталинграда сдали в фонд обороны на танковую колонну «Сталинградец» шесть миллионов рублей. Телеграмму должен подписать командующий.

— Что, спит? — спросил я.

— Начальство не спит, а отдыхает, — пошутил Григорий Иванович и, тяжело вздохнув, добавил: — Уснул. Целую ночь ходил, думал… Спросил чаю, а пока я наливал, он уже…

Климов тихонько подвел меня к полуоткрытой двери. Командующий спал сидя, уронив голову на грудь. Накренившийся под ним стул стоял только на двух ножках… Наконец командующий пошевелился. Адъютант повернулся и тихо, на цыпочках, принес чай. Постояв несколько минут около генерала, нарочно стукнул о край блюдечка стаканом…

— Три раза подходил — не просыпается, а будить жалко…

17 ноября 1942 года
Оружейная мастерская дивизии Батюка разместилась в Банном овраге. Под высоким обрывистым берегом оружейники устроили подземный коридор. Справа и слева отсеки, а в самом конце — зал.

Меня много раз в этот подземный лабиринт приглашал Ваня Крушинин, но я не мог выбрать времени — и вот, наконец, вырвался. Первое, что мне бросилось в глаза, это прочность подземного строительства. Тут, как в хорошей шахте, сплошная крепежка, стойки заделаны в замок, распорки и потолочные перекрытия местами усилены дополнительными балками. Стены «главного зала» обшиты тесом. Высоко, просторно и чисто. «Катюши» — так прозвали здесь самодельные лампы из снарядных гильз — ярко освещают каждый уголок.

— Видно, у вас тут есть опытный крепильщик?

Передо мной высокого роста, здоровенный, немного хмурый на вид боец. Он посмотрел на меня, не торопясь поднес свою узловатую ладонь к козырьку.

— Рядовой Кочетков. Знакомое дело, по привычке, в охотку строил.

— А где же твой напарник? — спросил я Кочеткова.

— Сейчас придет, он с Петькой где-то возится.

Слово «Петька» он произнес иронически. Я не успел расспросить его все по порядку, как в штольне послышался топот конских копыт. Оглянулся и не мог понять, что творится. Конь задом пятился на нас. Поравнявшись с отведенным ему отсеком, он без особой команды завернул в него и, фыркнув, скрылся. Вскоре из отсека высунулась конская голова. Одно ухо перевязано бинтом.

— Это осколком ухо ему задело, — пояснил Кочетков, — теперь Петька у нас корноухий. Так, что ли, Петя?

Конь качнул головой и, взглянув на меня, снова фыркнул.

Вслед за конем вошел оружейный мастер Данило Романов. Положив минометную трубу у входа в отсек, он направился за плитой.

— Обожди, надорвешься. Я сам схожу, — попытался остановить его Кочетков, но Романов уже катил плиту полкового миномета — массивный металлический диск, диаметр которого больше метра.

Романову эта плита была явно не под силу, но он все же проворно катил ее на ребре до самого отсека.

Смахнув с лица пот, он принялся за ремонт миномета, то и дело приговаривая:

— Вот так, Петька! Ты меня сегодня Чуть-чуть не подвел. Вот так, Петька…

Конь, опустив голову, смотрел на работу своего хозяина и после каждого слова «Петька» настораживал ухо.

— А, наконец-то пришел! А я думал, ты совсем зазнался, — переступив порог, упрекнул меня Крушинин. — Ну как тебе наш лабиринт? Одну минуту… Я расскажу его историю, — сказал Крушинин, уходя в дальний отсек.

Ваню Крушинина знает вся дивизия. Сейчас его должность неопределенная. Официально ему приказано отбывать госпитальный режим. Месяц назад он был рядовым пулеметчиком. В одном бою осколок мины попал ему в живот, но он выжил. Сейчас Ваня пришел с переднего края, принес материалы для очередного выпуска окопного листка-«молнии» и фотоснимки для газеты. Сегодня же у него сеанс одновременной игры в шахматы.

«Ростовский чемпион» — так называют его товарищи. Перед войной Крушинин работал бухгалтером. Вырос он без отца, без матери. Трудовую жизнь начал с четырнадцати лет. Воспитывая двух младших братьев, он успел приобрести несколько специальностей — токаря, наборщика и бухгалтера.

Обладая богатым жизненным опытом, он пользуется у товарищей уважением. Заядлый шахматист, Крушинин достал где-то два разбитых шахматных столика, приделал к ним ножки. Эти столики сейчас стоят в «главном зале». Бойцы уже расставили фигуры и ждут «чемпиона».

Но прежде чем начать игру, Ваня провел меня по всем отсекам.

Вот мастерская по ремонту стрелкового оружия. Тут сейчас работает знатный снайпер Василий Зайцев. Он дал слово довести свой боевой счет до трех сотен, но последнее время фашисты стали укрываться за броню, которую не берет простая пуля, и счет Зайцева увеличивается медленно. Он не может с этим примириться. Ему пришла мысль: пристроить оптический прицел к бронебойке. Сейчас он так увлечен делом, что на раскрасневшемся широком лбу выступили капли пота.

В другом отсеке мастерская радиоаппаратуры. Тут с группой молодых радистов Петр Гелов. Сегодня на его «ласточке» работает другой радист, а ему поручено осмотреть и опробовать резерв батальонных раций.

— Мы думали назвать этот блиндаж «политехническим», да вот еще не решили, — на ходу сообщает мне Крушинин, принимаясь рассказывать историю своего лабиринта. — Вначале тут была оружейная мастерская, где жил Данило Романов и стоял конь Петька. Потом вырыли еще один отсек. Затем еще и еще. Кочетков за главного прораба, а я — за политрука. Меня тут так и называют «комиссар строительства». Меня недавно приняли в члены партии, но партбилет еще не получил. Завтра иду получать…

19 ноября 1942 года
С корреспондентом фронтовой газеты Юлием Чепуриным мы целый вечер пробыли на восточных скатах Мамаева кургана у бойцов сибирской дивизии Батюка. Ночью начался сильный снегопад, и мы спустились в овраг, чтобы погреться в каком-нибудь блиндаже. Случайно попали на медпункт.

Чепурин начал войну рядовым солдатом. Работая шофером на полуторке, он находил время писать в армейскую газету фельетоны, юмористические стихи, частушки и скоро завоевал среди воинов заслуженную популярность. Сначала его взяли в армейскую, а затем во фронтовую газету, и не ошиблись. Он на редкость способный газетчик и организатор веселого отдыха не только на бумаге, но и так— при встречах, умеет рассмешить любого. По натуре артист, комик, Чепурин способен заставить смеяться самых грустных и мрачных людей. С ним не загрустишь. Меня, например, он часто заставляет хохотать до колик. Кажется, ничего особенного не делает, а вот скажет слово-другое в адрес фашистов или что-нибудь из обыденной жизни, скажет так, что не хочешь, а засмеешься.

И сейчас здесь, среди раненых, он нашел тему для веселой беседы. Сначала прочел свои стихи о трусливом гитлеровце, потом подбросил анекдот про колченогого Геббельса, затем спел частушки про истеричного Гитлера, и в медпункте стало веселее. Тут же нас пригласили поужинать. Мы не отказались. Согревшись, вскоре задремали.

Вдруг сквозь сон послышался голос. Кто-то мягким выразительным тенором пел вполголоса «Ой, да ты не стой, не стой…» Звуки знакомой песни брали за душу. Никто не кашлял, не храпел, не охал. Мне не хотелось открывать глаза, чтобы не нарушить впечатления. Но вот голос умолк.

— Попросите, пусть еще споет, — сказал я девушке, сидящей у той стенки блиндажа, где пел человек, только что вынесенный с поля боя.

Она почему-то не ответила.

Меня поддержали лежащие рядом товарищи:

— Скажите, пусть споет.

— Мы просим. Сестра!..

— Да что вы, товарищи! — ответила, наконец, девушка, пряча глаза за марлевую салфетку, которую умышленно растянула перед лицом, плечи ее вздрагивали.

Все замолкли.

— Значит, с песней умер? — сказал Юлий Чепурин, который проснулся раньше меня.

Я встал и тихонько подошел к умершему, взглянул в лицо и отшатнулся: он смотрел застывшими глазами на сестру. Красивый, голубоглазый морской пехотинец: под расстегнутой гимнастеркой виднелись синеватые полосы флотской тельняшки. Мне показалось, что в его застывших глазах я увидел отражение тоже очень красивого, по-девичьи нежного лица сестры. «Неужели она плачет потому, что он смотрел на нее перед смертью? Нет, она санитарий. Она много видела смертей», — возразил я себе, остановившись. Она взглянула на меня и чуть посторонилась, как бы говоря: «Смотри на него, какой он красивый, и пойми мое горе, я любила его». Именно о большой любви говорил ее скорбный взгляд. Я не стал расспрашивать, давно ли они знакомы. Мне почему-то сразу стало ясно, что это была ее первая любовь. Смерть разлучила их. На душе стало тяжело, и я вышел из блиндажа.

В овраге пахло гарью. По небу плыли белесые тучи, из-за которых выглядывала подковообразная луна, бледная, холодная, мертвая… Ветер перегонял снежную пыль, у входа он намел целый сугроб.

Я прошел по оврагу к Волге, затем обратно. Меня тянуло в блиндаж. Я был уверен, что, когда девушка немного успокоится, можно будет поговорить с ней об умершем товарище. Если она его любила, то расскажет все откровенно.

И я не ошибся. Вот ее рассказ:

— То было горькое время, — говорила она. — Пока мы пробивались к Дону, немцы уже оказались на восточном берегу. Я тогда была рядовой связисткой-телефонисткой. На мою долю и на долю майора Бруданина выпала сложная задача: нас оставили для встречи одиночек, пробиравшихся к Дону, в район Калача. Мы должны были направлять их по условленному маршруту. По существу, мы были оставлены в тылу противника. Для меня это было трудное испытание, и, если бы не майор, мои нервы, пожалуй, не выдержали бы такой нагрузки. Я не могла спокойно смотреть на фашистов. Но Бруданин оказался опытным человеком. Он уже не раз бывал в окружении и поэтому действовал спокойно, осмотрительно, а временами так свободно и смело, как будто у себя дома.

Перед тем как переплыть Дон на рыбацкой лодке, он нарядился в мужика, а меня заставил надеть синее платье со сборками на спине. В Калаче мы остановились ночевать у многодетной женщины… Она приняла нас, как родных. Перед закатом солнца вышли посидеть на завалинке. Вдруг слышим — поют, сдержанно, но выразительно поют нашу, советскую песню: «Ты ждешь, Лизавета, от друга привета…»

Всмотревшись в степную даль, я увидела колонну людей в тельняшках.

«Наши моряки, пленные», — подумала я.

Впереди колонны, прихрамывая, шел запевала. — Сестра посмотрела на лицо умершего. — Он, как и его товарищи, был ранен, и только песня помогала ему пересилить боль. Руки у всех были заломлены за спину и связаны. Конвой был небольшой.

Против нашего дома колонна замедлила шаг, пение прекратилось. На улице появилась толпа местных жителей — женщины и дети с краюхами хлеба, с вареной картошкой.

Из дома, что стоял на той стороне улицы, вышел гитлеровский офицер под руку с немкой, очевидно, переводчицей.

— Корошо, русь, поешь. Надо повтори, — сказал он матросам.

Запевала молчал. Офицер похлопал его по плечу, а переводчица поднесла к его рту кусок булки. Тот отвернулся и сплюнул:

— Уйди, шлюха!

— Корошо, повтори! — закричал офицер. — Мы приказал: повтори!

Матрос, что стоял рядом с запевалой, склонился перед офицером. Он нагнулся так низко, что через плечи стали видны связанные руки. То же сделали другие. Офицер принял поклоны с довольной улыбкой, расправил грудь.

И вдруг матрос сделал резкое движение головой:

— На, сволочь!..

Ударом головы он подбросил офицера кверху, как футбольный мяч.

На секунду все замерли. Офицер лежал на дороге. Переводчица бросилась к нему, но недобрые взгляды матросов остановили ее, она попятилась.

— Полундра! — раздался голое запевалы.

Все матросы, как по команде, бросились на конвоиров. Что было с ними, я не заметила, уследила вот за ним. Знаю только, что конвоиры не успели ни разу выстрелить. Они очутились под ногами матросов. И улица быстро опустела…

Его я нашла за огородами в бурьяне. Алексей Чернов — так назвал он себя. Я помогла ему освободить руки от веревки и спросила: как он попал в плен? Оказалось, что матросов гитлеровцы захватили в полевом госпитале.

А через неделю мы уже были у своих. Линия фронта тогда проходила по дальнему Царицынскому обводу… Здесь, в Сталинграде, за три месяца я встречалась с ним два раза. Он был веселый и радостный. Он знал, что я люблю слушать его голос, и он всегда пел при встрече со мной. И сегодня…

Сестра опять закрыла лицо марлей. Плечи ее вздрагивали.

Юлий Чепурин сидел у столика и записывал что-то в свой замусоленный блокнот. Он давно задумал написать пьесу о сталинградцах, и вот пишет.

Наступила долгая, молчаливая пауза. Пришла пора прощаться с товарищем. «Его сейчас вынесут из теплого блиндажа на мороз: мертвым на морозе спокойнее, потому что живым нужен теплый уголок в этом тесном блиндаже», — подумал я, как-то по-своему, по-военному осмысливая суровость неписаных законов войны.

Мне даже показалось, что все затаили дыхание. Только был слышен сдержанный плач девушки-санитарки. Затем мы все встали и, отдавая последний долг товарищу, склонили головы.

В углу кто-то тихо охнул. Раненые зашевелились и забормотали… Не шевелился только Чернов. Постепенно бормотание стало утихать. Почувствовались едва заметные толчки. Все недоумённо переглянулись, а Чепурин даже улыбнулся: где-то далеко нарастала артиллерийская канонада. «Будто зная, что мы прощаемся с человеком, который умер с песней, артиллеристы салютуют ему несколькими залпами, — подумал я. — Нет, это не только прощальный салют, это начало большого перелома, это день рождения победы…»

Юлий схватил меня за рукав и потянул на улицу. За нами последовала вереница раненых.

На улице уже утро. Канонада доносится из степи, что лежит между Доном и Волгой.

— Что это?.. Давно? — спросили мы у дежурного зенитчика.

— Наши затемно начали… Эх, и дают!..

Мне хотелось прыгать, плясать, петь.

— Да, да, наши! — повторил я слова зенитчика. — Ты слышишь, Юлий, это началось большое наступление!..

Разрывы снарядов сливаются в мощный гул. Землю бросает в дрожь. Но теперь она не стонет, а дышит радостью. Из щелей и блиндажей вышли сотни бойцов и командиров. Они слушают нарастающий гул советских орудий в Сталинградской степи.

Всем нам, выстоявшим в Сталинграде столько огневых дней и ночей, утро 19 ноября принесло самую большую радость: советские войска перешли от обороны к наступлению.

25 ноября 1942 года
Всякое начало имеет конец. В воображении оптимистов (к числу которых я причисляю себя) поначалу конец рисуется всегда более грандиозным, чем бывает в действительности. Во всяком случае, по первым дням наступления наших войск под Сталинградом можно было думать и говорить о том, что вражеские войска в панике побегут от Сталинграда за Дон, а там будет видно.

— Наступать легче, чем отступать, — рассуждали мы, ставя себя в самое выгодное положение. Мысленно мы гнали фашистские войска по задонским степям, не давая им передышки. Строили самые оптимистические предположения о количестве пленных, о трофеях, о захвате штабов, полков и даже дивизий. Но вот случилось то, что по своей грандиозности превзошло наше воображение…

Но наша 62-я армия еще не наступает. В дивизиях и бригадах мало людей, а маршевые роты невозможно переправить: по Волге идет шуга — осенний ледоход. Ни паромы, ни катера не могут пробиться к нашему берегу. Только отважные лодочники, лавируя между льдин, ночами достигают нашего берега, и то не всегда. Фашисты занимают почти все господствующие над городом высоты, видят Волгу и, пристрелявшись, держат под обстрелом каждый метр реки.

У нас патронный голод, большой недостаток продуктов питания. Крайне мало мин и гранат в боевых расчетах. Орудия прямой наводки и танки — без снарядов.

Вчера вечером Семиков переправился на тот берег. Перед ним была поставлена задача: найти самый лучший катер с опытным экипажем, погрузить патроны и пробиться в Сталинград.

В полночь Семиков сообщил по радио: «Экипаж подобран, патроны и гранаты погружены, через полчаса отчаливаем».

Тотчас же адъютант командующего Григорий Климов и я выбежали к причалу встречать Семикова, чтобы раньше всех сообщить командирам частей радостную весть: есть патроны, гранаты. Ведь нам известно, что фашистские части мечутся в «котле» из стороны в сторону и под напором Донского фронта, наступающего теперь с запада на восток, прижимаются к Сталинграду. Они могут стоптать нас. Их надо остановить перед боевыми порядками наших штурмовых групп огнем пулеметов и гранатами… Остановить и разгромить!

Мы ждали катер с таким нетерпением, с каким голодные ждут куска хлеба. Я, например, не мог стоять на месте и, чтобы не расстраивать Климова своей беготней вдоль берега, залез на кучу рваного железа и арматуры, зацепился полой шинели за какие-то цепкие крючья, застыл, ожидая катера.

Прошел час, другой. Катера не было видно. Он где-то застрял. Начался рассвет. «Теперь все пропало, — подумал я, вглядываясь в редеющую над Волгой темноту. — Еще полчаса, и фашисты прицельным огнем орудий расстреляют катер, если он появится».

Лист горелого железа, оказавшийся под моими ногами, заскрежетал, загремел так, словно на нем кто-то выколачивал трепака: меня лихорадило.

— Капитан Сергеев, ты, кажется, плясать собрался, — сказал мне Климов. — Слезай.

Я не нашел, что ему ответить. Именно в этот момент я увидел катер, на носу которого, как мне показалось, стоял Семиков.

Катер, зажатый льдинами, двигался по течению левого рукава Волги, разделенной островом, что против тракторного завода. Двигался не за счет работы моторов, а по течению, которое выносило его на середину реки. Неужели отказали моторы или это хитрость Семикова, опытного плотогона, который и на этот раз решил использовать силу реки в своих целях? Если это так, то молодец Саша, отметил я. Но почему он медлит? Уже пора, пора пускать моторы на всю мощь и пробиваться к нашему берегу, пока фашисты не взяли катер на прицел… А он плывет, покачиваясь, спокойно. Спокойно ли?

И по мере того как катер, покачиваясь, приближался к нам, я приседал и покачивался, словно под моими ногами был капитанский мостик мертвого, зажатого во льдах суденышка.

— Выжидают момент, — сказал Климов, оглянувшись в сторону противника.

Наконец по шуршащей поверхности Волги прокатился рокот моторов катера. Мне показалось, что катер стал меньше и собирается нырнуть под лед. И сию же минуту над нашим берегом засвистели мины и снаряды: фашисты открыли огонь по оживающей цели. Около десятка мин и снарядов разорвалось перед катером. Поднялись столбы воды и дыма…

Пожалуй, нет ничего досаднее, как ощущать свою беспомощность.

Я рванулся вниз и повис на цепком железном крючке, от которого забыл отцепиться. Болтая ногами, пытался найти опору, но бесполезно. Сколько пришлось бы мне висеть, я не знаю, если бы в этот момент не раздался мощный залп тяжелых орудий с той стороны Волги. Залп был такой, что задрожала земля. Воздушная волна залпа подкатилась к нашему берегу и будто помогла мне вытряхнуться из шинели. Я удал на землю, как галчонок из гнезда, в одной гимнастерке. Вскочил и бросился вперед. Перепрыгивая с льдины на льдину, бежал встретить катер, который уже приближался к обледенелым закраинам причала.

Катер дымился. Фашистским минометчикам все же удалось подбить его, но расстрелять окончательно им помешали наши артиллеристы с той стороны Волги.

Вот за что мы благодарны огневикам заволжских батарей.

Александра Семикова я встретил на трапе. От взрывов снарядов и мин он был с головы до ног облит водой. Обледенелая шинель на нем стояла колом.

Я — в одной гимнастерке, он — в ледяной шинели, но мы не замечали холода: боеприпасы получены!

2 декабря 1942 года
Мое дело — сбор информации — облегчилось. Правда, связь все еще часто рвется, но настроение людей приподнятое и сообщать Родине о том, что у нас, в Сталинграде, теперь не отступают, а, наоборот, шаг за шагом продвигаются вперед, куда приятнее. Часто я прямо в батальонах беру нужные мне материалы. Узел связи по-прежнему вне очереди принимает наши телеграфные донесения.

Каждый день по два-три раза хожу туда, где назревают те или иные интересные события.

Мои записи пестрят заметками о подвигах советских людей в эти дни.

Сын сталинградского рабочего, ученик девятого класса, шестнадцатилетний комсомолец Василий Шереметьев грудью закрыл амбразуру дота, устроенного в подвале, чтобы дать возможность продвинуться группе наших солдат, наступавших на занятый врагами дом.

Пулеметчик Илья Воронов, получив до десятка ран, не разрешил своим товарищам нести его в медпункт:

— Оставьте здесь, наступать надо.

В медпункте, придя в сознание и узнав, что у него на теле много ран, Воронов сказал:

— Теперь я такой же, как Павка Корчагин.

В главной конторе завода «Красный Октябрь» несколько часов шел гранатный бой. Потом он утих. Вдруг послышался неистовый крик. «Кого-то придавило», — подумал я и с группой солдат разведывательной роты бросился туда.

— Вы в ролик, к Пономареву? — спросил нас боец, когда мы по ходам сообщения добрались до конторы.

Я не понял, о каком ролике идет речь, но на всякий случай сказал «да».

— Прыгайте сюда, быстро!

«Ролик» оказался каменной пристройкой конторы. Названа она так потому, что через нее проходит линия высокого напряжения. Проход к пристройке был устроен через окно. Спрыгнув, я почувствовал под ногами что-то мягкое.

— Это фашист… Только что успокоили, — сказал боец, кивнув головой в сторону трупа.

Несколько часов тому назад гарнизон «ролика» состоял из трех человек во главе с сержантом Николаем Пономаревым. Двое суток отбивали они натиск гитлеровцев, вползавших через выломленный простенок.

Живым в «ролике» остался сержант Пономарев. Он стоял на коленях, привалившись плечом к стене. У прохода и на цементном полу пристройки лежало больше десятка убитых врагов.

Мы хотели расспросить о подробностях этой схватки, но Пономареву не до рассказа. Подложив под голову погибшего друга вещевой мешок, он тихо повторял:

— Как же ты оплошал, Вася… Как ты оплошал…

В этот день Пономарев уничтожил из автомата и в рукопашной схватке восемнадцать гитлеровцев. Когда вышли патроны, он отбивался кирпичами, кроил черепа врагов лопатой. Правая рука его была прострелена, ноги пробиты осколками гранаты.

Под вечер в проломе показался еще один гитлеровец, на этот раз офицер. Пономарев подкараулил его, свалил на землю, зажал кисть правой руки и не дал надавить спусковой крючок парабеллума. Боролись долго, пока железные пальцы сержанта не перехватили фашисту дыхание.

Я приказал солдатам отнести Пономарева на медицинский пункт. По дороге, придя в себя, он спросил:

— А ролик не отдали?

— Нет, нет, — ответили ему.

— А соседи наступают?

— Наступают. И очень успешно.

— Вот хорошо…

3 декабря 1942 года
Я все чаще и чаще заглядываю в блиндаж Вани Крушинина. Быть среди своих однополчан в такое время просто приятно.

Вот и сейчас: вхожу к ним и вижу, что мои однополчане чем-то очень заняты. Ваня Крушинин в центре внимания. Здесь идет открытое партийное собрание. Оружейники и связисты совместно обсуждают свою работу в оборонительных боях, с тем чтобы вернее определить задачи парторганизации на ближайшее время. С докладом выступает парторг Крушинин. Все слушают его внимательно. Я смотрю им в глаза и, кажется, впервые замечаю, что тут все кареглазые. Может, долгая жизнь в огне перекрасила им глаза в этот цвет. Меня радуют такие глаза. Карие и темно-серые постоянно светятся какой-то неистощимой энергией, бодростью, живостью, неутомимостью и дальнозоркостью. Мне не очень нравятся светло-серые — от них всегда веет усталостью, от голубых — недоступной далью, от зеленых — неясностью и наивностью.

А здесь в каждом взгляде — жизнь, вера, энергия.

— Партия подняла наш народ на борьбу с врагом, — продолжает Ваня Крушинин. — Под ее руководством громят наши воины отборные войска Гитлера. Члены нашей партии всегда там, где трудно, где опасно. Давайте посмотрим хотя бы нашу дивизию. Кто первый начал переправляться под огнем через Волгу? Коммунисты батальона Еремина. Кто впереди всех ворвался на вершину Мамаева кургана? Первым там оказался капитан Маяк. Он — член партии. Кому было приказано держаться до последнего патрона в горящем цехе завода «Метиз»? Роте Соловьева. Она выстояла, не сдалась Кто такой Соловьев, вы знаете: член полкового партбюро. У кого больше всех на счету истребленных фашистов? У коммуниста Василия Зайцева. Кто ведет самый меткий огонь из минометов по врагу? Член партии Бездитько. Чья грудь украшена тремя орденами за сбитые самолеты? Парторга роты бронебойщика Седова. Он первым начал охоту за вражескими самолетами, и по его примеру теперь в нашей дивизии много десятков бронебойщиков построили приспособления для стрельбы по самолетам. И, наконец, кто поднимает роты в атаку?..

Крушинина перебил Кочетков. Он встал и, подняв свою огромную руку, сказал:

— Разреши, парторг, высказаться.

— Говори, — ответил Крушинин.

— Коммунисты — это душа и сердце нашей армии. А там, где душа и сердце, там ум и сила… Так я говорю, товарищи, или не так?

— Верно, Кочетков, верно. В самый корень смотришь.

Так думают и говорят солдаты о партии. Они видят, знают, чувствуют ее направляющую руку, ее организующую роль.

4 февраля 1943 года
На теле города много глубоких ран, но он жив. Над развалинами по всему берегу, на площади Павших борцов — всюду взвиваются красные, знамена. Отдельные чудом уцелевшие стены домов в центре города оделись в праздничный наряд. Плакаты, лозунги, музыка, стройные колонны защитников, идущих на митинг.

На трибунах генералы, офицеры, рабочие, гости из Москвы и других городов страны. Они приехали поздравить нас с победой.

Рядом со мной стоят Кочетков, Тамара Ивановна, Миша Бурков, Петя Гелов, Ваня Крушинин, Александр Семиков. Не верится, что можно стоять вот так на открытой площади, не припадая к земле…

Сто пятьдесят девять дней и ночей не умолкали здесь уличные бои. Огонь обжигал наши щеки, опалял волосы, зимний холод промораживал грудь, но никто не поддавался. Мы стояли, как вросшие в цемент, и падал лишь тот, кто был сражен насмерть.

Фашисты заползли на вершину Мамаева кургана, смотрели с нее на волжские просторы и готовились нанести отсюда смертельный удар в сердце нашей Родины. Они просчитались.

Трудно столкнуть камень с огромной скалы, но когда он полетит, то у подножия не собрать и осколков. Сталинград — та самая высокая точка войны, откуда столкнули фашистов. Им не удержаться теперь ни на Дону, ни на Днепре, ни на наших границах…

…В полночь начальник госпиталя Александр Александрович Сосновский, перевернув последнюю страницу этой тетради, позвонил дежурному врачу:

— Проверьте, — сказал он, — сколько свободных коек осталось в офицерской палате?

— Только сейчас проверил, — доложил дежурный, — все койки заняты.

— Не может быть!.. А койка Сергеева?

— Она тоже занята.

— Занята… — Александр Александрович чуть не вскочил, чтоб побежать посмотреть на беглеца, но, взглянув на тетрадь, не поверил: — Кем занята?

— На ней отдыхает инспектор по кадрам из Москвы подполковник Кириллов.

— Кто?

— Подполковник Кириллов Иван Васильевич. Он сказал, что хочет поспать на койке однокашника… Они знакомы по Сталинграду.

— …Спасибо, — сказал Александр Александрович и положил трубку.

Утром, когда почти все выздоравливающие фронтовики уже получили предписания и пошли прощаться с хрустальными озерами, подышать в последний раз воздухом соснового бора, Александр Александрович встретился с Кирилловым, в зубах которого и на этот раз торчал толстый засмоленный никотином костяной мундштук. Подошел к ним и начальник отдела кадров округа. Кириллов, оказывается, действительно лично знал Сергеева по Сталинградским боям…

— Ищите его на фронте, — сказал он. — Там, где действует 62-я армия…

В тот же день Александр Александрович переслал тетрадь Сергеева в журнал «Сибирские огни», за что ему до сих пор благодарен автор.


В ОГНЕ СТАЛИНГРАДА Повесть

1. Гибель командира

По степной дороге мчится всадник на быстром донском скакуне. За ним гонятся серые клубы пыли. Попутный западный ветер помогает им. Но разве догонишь дончака! Вот он выскочил на гребень горы, остановился. Всадник приложил руку к козырьку, всмотрелся. Внизу— рабочий поселок северной части Сталинграда.

Сквозь рыжий лес дымящихся заводских труб синеет Волга. Широкая, просторная, как море. С первого взгляда кажется, что она вышла из берегов и затопила весь поселок. Но это мираж: от рабочего поселка до воды — не меньше километра.

Среди ровных широких улиц, разбежавшихся по косогору, всадник нашел Тургеневскую. На солнечной стороне этой улицы, рядом с книжным магазином, стоял небольшой аккуратный домик. Он заметно выделялся зеленой крышей и калиткой под красным навесом. В палисаднике, под окнами с белыми ставнями, зеленели кусты молодых деревьев.

Пришпорив коня, всадник через несколько минут подлетел к калитке. Постучался, подождал, но поняв, что в доме никого нет, ускакал дальше в город. Некогда ему. Фронт совсем близко, за Доном.

Как жаль, что тут не было Кости! Ведь к нему, к Косте Пургину, приезжал всадник и, конечно, разрешил бы подержаться за луку седла, а может, и погарцевать вдоль улицы на красивом скакуне.

К калитке подошла старушка с корзинкой.

По-хозяйски подобрала щепку, положила в корзинку и остановилась. Ее внимание привлекли свежие следы конских копыт.

— Кто, же это мог быть? — прошептала она и, вздохнув, отперла калитку.

Вскоре пришел и внук ее, Костя. На нем синяя с отложным воротничком рубашка, серые навыпуск брюки, яловые ботинки со свежими пятнами мазута, на засученные рукава, как репьи, нацеплялись мелкие железные стружки. Челка светлых непослушных волос выбилась на лоб, отчего круглое с крутым переносьем лицо кажется хмурым, как у взрослых людей, занятых серьезным делом. Косте хочется казаться именно таким, но большие серые с черными ободками глаза, глядящие на все с удивлением и детской наивностью, выдают его.

Насупив брови и опустив голову, Костя остановился возле молодого тополя. Как бы здороваясь, взялся за ветку и потянул ее к себе. Тополь немного пригнулся, и тут же ветка вырвалась.

«Вот ты какой сильный стал! А ну, давай еще!» — и Костя снова ухватился за ветку. На этот раз ветка тревожно хрустнула. Костя в испуге отпустил ее. Тополь выпрямился и, словно упрекая мальчика за баловство, покачал густолистой вершиной.

Из открытого окна послышался голос:

— Костя, четвертый час, а ты еще не обедал!

— Сейчас, — неохотно ответил мальчик.

Вот уже год как идет война с фашистами. Отец Кости, кадровый офицер — майор Пургин, до войны работал в горвоенкомате. Теперь он на фронте. Где воюет — неизвестно. Адрес на письмах обозначается только числом: 32410. Это номер полевой почты. Попробуй найди!

До войны по выходным дням Костя ездил с отцом вверх по Волге на рыбалку. Интересно было кататься на лодке или ночевать на берегу у костра. Смотришь на воду, как в зеркало, и не оторваться: луна, словно лебедь, плывет по водному простору, звезды смотрят в Волгу. А бухнется где-нибудь рядом огромная щука или промчится катер — и закачается небо вместе с луною и звездами. Хорошо! А теперь… теперь одному, без отца, на лодке не подняться — сил не хватит, да и скучно.

Самое памятное, что осталось от отца, — это садик с двумя тополями, яблоней и молодыми кустами вишен. Любил отец ухаживать за ними. Только не удалось ему послушать такого приятного шелеста листьев, каким встречают теперь Костю молодые деревца. Не ленится Костя ухаживать за садиком: носит воду, поливает, внимательно следит за каждой веткой, не появится ли какой червяк. Он старается делать все точно так, как делал отец…

По улице пронесся ветер и, толкнув калитку, бросил в палисадник горсть горячего песку. Тополь качнулся и, задерживая пыль, нежно погладил Костю прохладными листьями по щеке.

— Ух ты, какой добрый! — вслух произнес Костя, придерживая у лица шелестящую ветку.

При отце этот тополь был Косте до плеча, ниже яблони, а теперь до макушки рукой не достать.

Маму Костя не помнит: она умерла, когда ему было три года.

После ужина Костя записал себе в блокнот. «Завтра день моего рождения. Мне двенадцать лет».

В этот вечер Костя почувствовал себя совсем взрослым и даже решил изменить прическу: «Нехорошо носить челку, лучше зачесывать назад, как отец».

Он смочил волосы, причесал, туго-натуго прижал кепкой, но они, как только высохли, опять взвихрились на макушке. Снова намочил вихор и, ложась спать, замотал голову платком.

Бабушка допоздна подбеливала печку, мыла полы, протирала чашки, ложки. Наконец, вынула из сундука новую скатерть и длинное с рисунками полотенце. Так она делала всегда перед праздниками. И Косте стало приятно: «День моего рождения встречает, как праздник. Но почему она так грустно вздыхает?»

— Бабушка, тебе грустно?

Вытерев фартуком вспотевшее лицо, бабушка присела на край койки.

— Спи, внучек, спи. — И, передохнув, сдержанно добавила: — Рубашку новую тебе купила, шаровары, а ты все где-то бегаешь и бегаешь… И отец что-то долго не пишет…

— Некогда — вот и не пишет. Он теперь полком командует. Раз майор, значит, ему дали полк, не меньше, — ответил Костя словами одного раненого командира, с которым встречался недавно в военном госпитале.

Бабушка выключила свет, вышла на улицу, открыла ставни и, вернувшись, распахнула окно. Из палисадника повеяло чистым запахом зеленой листвы. Бабушка постояла на кухне, глухо вздохнула, скрипнула дверной защелкой и утихла.

Переворачиваясь с боку на бок, Костя долго не мог уснуть.

У изголовья, на тумбочке, поблескивая зрачками розеточных гнезд, дремал детекторный приемник. Этот приемник Костя делал вместе с инженером, которому носил сегодня обед. Хороший человек этот инженер, но теперь ему некогда, да и Косте не до настроек.

Посмотрел на пустую кровать отца. В темноте она сливалась с белой стеной спальни, и, когда на улице проскакивали отдельные машины с открытыми фарами, никелированные головки кровати, отсвечивая, выписывали яркие зигзаги на потолке. В этот момент несмятая постель отца будто подвигалась к Косте.

«Учись, расти, Костя, а вырастешь — инженером будешь, на завод пойдешь», — вспоминал Костя слова отца.

* * *
Проснулся Костя с первыми лучами Солнца. Огляделся и не поверил глазам: на отцовской кровати кто-то лежал.

«Может, это папка ко мне на день рождения приехал?! Вот здорово! Нет, это не папка. Вишь какой человек, ему даже койка коротка, ноги подогнул, и волосы черные, а у папы светлые, такие же, как у меня».

Приподнявшись, Костя увидел гимнастерку с красной звездочкой на рукаве. «Комиссар. Неужели это комиссар Титов — дядя Володя, про которого писал папа? Разбудить?.. Нет, не буду».

Из кухни пахло вкусным. Бабушка уже готовила завтрак.

Костя, легонько ступая, подошел к стулу, на котором лежали гимнастерка, брюки и ремень. Нагнулся. Из кобуры виднелась рукоятка нагана. У Кости даже ноги задрожали. Руки сами потянулись к стулу.

Приятно скрипнули ремни. Перебросив портупею через плечо и приложив кобуру к бедру, Костя подошел к зеркалу. «Эх, если бы еще саблю! Вот были бы именины!»

Отстегнуть клапан и вынуть наган он не решался. Но пальцы сами потянулись к нагану. Сердце трепетно заколотилось…

— Здравствуй, именинник! — вдруг раздался голос с кровати. — Ну и хозяин! Где же ты пропадаешь? Вчера заезжал, в калитку стучал, тебя нет. Оказывается, ты только ночью бываешь…

Костя похолодел и замер на месте. Но, чтобы не выказать испуга, не спеша отвернулся от зеркала.

— А я думал, вы спите… Мне говорили: какой-то всадник к нам подъезжал. Я думал — это не вы.

— Как же не я? Вот видишь, я. Ну, как живешь? — легко поднимаясь с кровати, спросил комиссар.

Костя, будто не слыша вопроса, начал объяснять:

— А я думал — это папка. Проснулся, смотрю…

— Проснулся — и наган на глаза попался. Ну ничего, ничего, смотри.

Костя уже положил кобуру обратно на стул и только теперь почувствовал, как разгорелись у него уши.

— Вас зовут Владимир? — смущенно спросил он.

— Да, Владимир.

— Значит, вы тот самый дядя Володя Титов, про которого писал папка?

«Папа, наверно, письмо прислал? — хотел спросить Костя, но решил повременить: — Нельзя же все сразу. Пусть встанет, умоется, тогда и разузнаю».

— Ну, что ты смутился? Наган можно посмотреть, он разряжен.

Костя начал внимательно разглядывать устройство нагана. Увесистый, он чуть не выпал из рук. Вороненая сталь ребристого барабана переливалась сизыми оттенками.

— А почему у вас наган, а не пистолет?

— Привык я к нему.

— Наган красивее, чем пистолет, — многозначительно заметил Костя.

— Кто тебе так говорил?

— Никто. Так думаю. Я вот знаю: вы батальонный комиссар, раз две шпалы на петлицах и звездочка на рукаве.

— Ух, какой ты молодец! А как закончил учебный год?

— Отличник.

В дверях показалась бабушка.

— Разбудил!.. Я так и знала, что не дашь человеку отдохнуть. Не мог потише, — укоризненно начала она и вдруг увидела у Кости наган. — Ах, батюшки! Брось! Что же это вы, Владимир Григорьевич, позволяете ему такое?

— Ну раз бабушка запрещает, положи и пойдем умываться.

— Идите, идите. Завтрак готов.

Комиссар не стал умываться на кухне, а вышел в огород, к колонке с холодной водой. Костя последовал за ним. Ему сразу понравился этот человек: высокий, сильный, доверчивый.

За завтраком гость преподнес Косте подарок— целую пачку галет. Бабушка угощала приезжего оладьями и пирожками с морковью и все время приговаривала:

— Ешьте, ешьте, Владимир Григорьевич, на фронте-то вам не до пирожков… Как же там Петенька? Как его здоровье? Голодает небось: все сухое да твердое. Желудок у него неладный. Ох, горе!.. Ты бы, Костенька, расспросил про отца, я-то уж надоела с этими расспросами, а все бы слушала и слушала, как там наш Петр Петрович живет.

— Не живет, а воюет, фашистов бьет, — поправил ее Костя.

Из всего того, что рассказал комиссар Титов, Костя понял — фронт придвинулся к Дону, но полк, которым командует его отец, такой крепкий и сильный, что никогда не пропустит врага в Сталинград. Сейчас принимаются срочные меры. Комиссар приезжал на заседание Военного совета и вот теперь торопится в полк сообщить отцу важные решения.

Рассказав об этом, Титов передал Косте письмо.

«Как долго держал, — про себя заметил Костя, принимая письмо, — но я тоже терпеливый».

— От отца, прочти, — сказал комиссар.

— Наверно, папа зовет меня к себе на фронт, — намекнул Костя комиссару, хитровато косясь на бабушку. Но бабушка только вздохнула.

В комнате стало тихо-тихо. И Костя начал читать письмо, в котором все для него было неожиданным. Не веря своим глазам, он перечитал конец письма:

«…Костя, еще раз предупреждаю тебя, что на этой неделе ты вместе с бабушкой должен уехать из Сталинграда. Так надо. Ты же пионер, все понимаешь. Кончится война, и я с вами встречусь. Где остановитесь, немедленно напиши мне. Целую и обнимаю тебя, мой ёршик.

Твой папа».

— Это как же так? — спросил Костя.

— Вот так. До фронта семьдесят километров. Гражданским оставаться в городе не полажено.

— А почему остальных не трогают?

— Через день-два начнут эвакуировать всех.

— Плохо.

— Да, плохо. Но будет лучше, если все эвакуируются немедленно, — сказал комиссар и, подумав, добавил: — Есть приказ.

Бабушка не проронила ни слова. Она только тяжело вздыхала, вытирая фартуком лицо.

За окном послышался топот копыт. Против окна остановился коновод. Комиссар поднялся.

— Это за мной.

Надев ремень, он вынул из сумки горсть патронов и, перебирая их, как орехи, размеренными и точными движениями пальцев зарядил барабан. На прощание комиссар крепко пожал Косте руку, поцеловал его.

— Вот так, Костя, — сказал он, — письмо от отца прими к исполнению.

Бабушка проводила комиссара до калитки. На улице они постояли еще с минуту, о чем-то тихо договариваясь. Но Костя не прислушивался, потупившись, он смотрел в землю. А когда поднял голову, пыль от конских копыт клубилась далеко за городком.

Вскоре коня не стало видно. По степи удалялось только облако пыли. Небо было чистое, и казалось, что это ветер так низко прижал к земле последнее облако и гонит его, одинокое, из одного края в другой.

* * *
Костя не мог понять, почему комиссар Титов не рассказал как следует о том, что происходит там, на Дону. Почему последние дни на степных дорогах все чаще появляются большие гурты скота? Гонят и гонят коров, овец, телят — и все к Волге. Неужели на Дону негде пасти скот, неужели там не осталось травы?

На другой день, вглядываясь в даль, Костя заметил, что по степным дорогам двигаются большие обозы и толпы людей. Вскоре они вошли в город, заполнили всю улицу. Костя внимательно смотрел на угрюмых стариков, заплаканных женщин, испуганных девочек и мальчиков, которые прижимались к своим родителям.

«Почему люди так озираются? Или думают, что фашисты могут прорваться сюда?» — с тревогой думал Костя.

День ото дня Костя ждал, что комиссар Титов снова прискачет на своем красивом коне и привезет радостную весть о том, что полк отца погнал фашистов обратно в Германию. «А может, в такой день примчится сам папа? Вот будет здорово! У него, наверное, конь еще красивее, чем у дяди Володи!»

В степной дали все чаще и чаще стали подниматься клубы пыли, Косте казалось, что это отец мчится к нему. В такие минуты большие глаза его искрились и блестели особенно ярко. Но пыль оседала, и Костины глаза тускнели.

Бабушка целыми днями ходила по комнате, перекладывая одну и ту же вещь из угла в угол, и не собиралась эвакуироваться. Костя был этому рад и все приговаривал:

— Зря только с места сорвемся. Наши не пустят фашистов так далеко!

Мальчик глубоко верил в силу Красной Армии, и особенно в непобедимость того полка, которым командовал его отец, майор Пургин.

Но не знал Костя, что фашисты уже форсировали Дон и готовятся проникнуть в Сталинград «на плечах» 62-й армии, перед которой стояла задача оторваться от наступавшего противника и закрепиться на новых, более выгодных позициях. Такими выгодными позициями считался ближний сталинградский обвод с подготовленными оборонительными сооружениями — окопами, рвами, траншеями, блиндажами… Но чтобы выиграть время для выхода на этот рубеж, надо было на пути врага поставить заслон. Заслон должен был принять всю тяжесть вражеского удара, привлечь на себя силы фашистских танковых дивизий и стоять, пусть это обойдется очень дорого, но стоять до тех пор, пока главные силы совершат марш и закрепятся на ближнем сталинградском обводе. Эту задачу мог выполнить не каждый полк. Выбор пал на гвардейцев, которыми командовал отец Кости, майор Пургин.

* * *
Полк Пургина вышел из боя под прикрытием артиллерийского огня и остановился в степи перед деревней Большие Россошки. Вначале гвардейцы считали, что им дан короткий дневной привал. Но прошел час, другой, приближались сумерки, а их никто не тревожил.

— Майор Пургин ждет, когда нам в деревне блины напекут и постели приготовят, — сказал долговязый пулеметчик. Он поднялся, чтобы посмотреть, как по той стороне оврага, огибая деревню, проносятся на восток одиночные машины.

— Получишь и блин, и постель от немецких минометчиков, если еще немножко постоишь тут столбом, — одернул его гвардеец Фомин, которого в роте звали по имени и отчеству — Александр Иванович. — Сказано: ждать. Значит, сиди, жди, а если не сидится — ложись, спи, когда надо — разбужу.

Среди пулеметчиков бывший учитель Александр Иванович был самым старшим по возрасту — у него уже выступила седина на висках, а это как бы обязывало его строго, порой излишне придирчиво одергивать младших товарищей и, не считаясь со своей усталостью, по-отцовски охранять их сон и отдых.

Да, неплохо бы вздремнуть часок-другой после тяжелого утреннего боя и марша по знойной степи. Но никто не сомкнул глаз. А когда наступили сумерки, когда справа и слева мимо отдыхающих рот начали отходить батальоны и целые полки, пулеметчики насторожились. Теперь уж было не до сна и отдыха. Послышался ропот:

— Все отходят, а мы кого ждем?..

Наконец раздалось:

— Становись!..

Роты выстроились в походную колонну и, приготовившись к продолжению марша, замерли в ожидании команды: «Полк, шагом марш…» Но такой команды не последовало.

Под покровом темноты роты стали разводить куда-то в стороны. Не прошло и десяти минут, как полк будто растаял в холмистой степи. Только пулеметная рота осталась на месте. Вскоре из темноты донесся голос командира полка:

— Один взвод пулеметчиков — в мой резерв, остальных на склон высоты. Зарыться в землю хорошо и прочно…

Любимые слова майора Пургина «хорошо и прочно» прозвучали как строгое предупреждение: «Кто отступит — смерть!»

Командир взвода отвел Александра Ивановича и его напарника на курганчик.

— Вот тут ваш дом. Понятно? — И ушел к другим расчетам: такому опытному гвардейцу, как Фомин, не нужно было пояснять, что к чему.

Александру Ивановичу сразу стало как-то тревожно: темнота, тишина, только где-то там, за спиной, удаляясь, тарахтели повозки, а впереди, по-над Доном, словно зарницы, вспыхивали взрывы бомб и снарядов нашей дальнобойной артиллерии. Александр Иванович не тревожился бы так, если бы на эти разрывы противник отвечал залпами своих орудий. Но враг, как назло, молчал. Только далеко слева фашистские автоматчики изредка выбрасывали осветительные ракеты, чтобы отвлечь внимание от главных сил, которые сосредоточивались где-то в другом месте. Но где — трудно сказать. Хуже нет — ждать нового наступления врага, когда не знаешь, откуда он будет наносить удар.

— Зачем мы тут остались в такую ночь? Да еще «зарываться в землю». Степь… Копай, копай ее, пока жилы не лопнут, — разворчался напарник Александра Ивановича. — Другое дело — в большой излучине, там со всеми оборонялись. А здесь к чему копаем? Для этого, что ли, нам присвоили гвардейское звание? Вот ты, Александр Иванович, учителем был, а молчишь, как в рот воды набрал.

— Копай, копай, — сухо ответил Александр Иванович, налегая на лопату. Всякий раз, когда ему напоминали о том, что он учитель, у него пересыхало в горле от злости на фашистов.

— А вот если я не хочу копать! Может, командир зря силы мои тратит…

— Тогда сходи к нему и спроси: можно ли, мол, товарищ гвардии майор, не выполнить ваш боевой приказ? Надоело, дескать, землю копать, боюсь, жилы лопнут…

Майора Пургина Александр Иванович знал еще до войны, но более близко познакомился с ним в дни формирования и боевой учебы полка, в который был призван летом прошлого года. Первое время Александру Ивановичу казалось, что больше всех доставалось от командира полка ему, пожилому человеку, за то, что не умел поражать цели из ручного пулемета после больших перебежек и бросков: попробуй поразить, когда в глазах от усталости рябит и передохнуть нет возможности. Но потом присмотрелся и заметил, что и стрелкам, и станковым пулеметчикам достается не меньше.

Бывало, майор подведет роты к широкой реке и прикажет: через полчаса быть на той стороне и атаковать такую-то высоту! Под руками — ни лодки, ни парома, одни лопаты, топоры да плащ-накидки. И переправлялись!

Но больше всего доставалось от командира полка, как потом выяснилось, артиллеристам и минометчикам. Он не давал им покоя ни днем ни ночью. Как таблицу умножения, знали они все формулы и расчеты для стрельбы с открытых и закрытых позиций. А он все требовал. Отберет планшет, покажет кустик километра за три: «Поразить!» Вот и попробуй на память подготовить расчет. И готовили! А если кто-нибудь ошибался, тому свет был не мил…

Суров и строг он был на учениях, но зато на фронт роты прибыли в полной готовности…

К рассвету хорошо окопались… Свежий бруствер обсадили полынью и пучками ковыля, пулеметную точку замаскировали.

Углубляя окоп, Александр Иванович как бы забыл о той тревоге, которая беспокоила его с вечера, но когда выглянул из окопа, ему вдруг показалось, что полк давно снялся или действительно растворился в бескрайней холмистой степи, оставив их вдвоем на этом кургане. Нигде не видно было ни души. И Александр Иванович уже собрался было послать своего напарника на соседний курганчик посмотреть, есть ли там кто-нибудь из своих, как перед ним, словно из земли, выросли двое. Невысокий крутолобый майор Пургин и плечистый, большого роста комиссар Титов. Оба в желтоватых с зелеными пятнышками маскировочных халатах.

— Ну, как? Хорошо и прочно?

— Рядовой пулеметчик Фомин к бою готов!..

— Давай посмотрим. — Командир полка приложился к пулемету и, поводив стволом справа налево, подтвердил: — Хорошо.

Александр Иванович не услышал второго слова из поговорки майора Пургина и растерялся: как понять эту незаконченную фразу, ибо «хорошо» без «прочно» это уже не хорошо. Но комиссар добавил:

— И прочно…

Сюда же прибежал запыхавшийся дежурный.

— Товарищ майор, наблюдатели обнаружили танки…

— Ну и что?

— Наблюдатели обнаружили, и я сам видел. Разрешите поднять резерв, надо прикрыть штаб.

— Противник еще не наступает, а ты — уже резерв!

Дежурный не знал, что ответить, замялся.

— Ступай и скажи всем: до моего разрешения ни одного выстрела, — приказал командир.

— А паникеров пошли из штаба на передний, пусть тут прикрываются, — внушительно добавил комиссар.

Дежурный, поняв намек, повернулся кругом.

В самом деле, в эти минуты противник, маневрируя отдельными танками, пытался выявить огневые точки и противотанковые узлы обороны полка. Но не удалось: полк строго соблюдал приказ командира…

* * *
Прошел еще час.

В низине, как море, колыхался утренний туман, а по степи расстилалась голубая дымка, и чувствовалось, что туман и дымка скрывают от глаз вражеские силы.

Но вот показались черные точки. В волнах колыхающейся зыби они то появлялись, то исчезали. Это шли танки. Их было так много, что, казалось, разгони ветер туман — и все поле будет густо усыпано танками.

Александр Иванович Фомин еще никогда не видел такого скопления бронированных машин врага.

Двигались танки расчлененным строем, и на каждом танке сидели автоматчики.

В прорезь прицела Фомин поймал головной танк и по мере его приближения медленно приспускал ствол ручного пулемета. Пальцы привычно нащупали спуск.

— Без команды огонь не открывать! — напомнил ему сосед, который всю ночь ворчал, а теперь как бы забыл про все.

В самой гуще танков взорвалось несколько снарядов, должно быть, дальнобойной артиллерии. Но это не подействовало на вражеских танкистов — они продолжали вести свои машины по-прежнему вперед, соблюдая установленные интервалы и порядок.

«Да, будет горячий бой», — подумал Александр Иванович, потирая лоб.

Вот уже видно, как гусеницы выбрасывают клочья травы, вырванной вместе с корнями, и продолжают тянуть под себя зеленый покров земли. Уже слышны неприятный скрежет железа и надсадная хрипота моторов. Легкий ветерок доносит чужой запах моторной копоти.

Осталось четыреста метров…

Александр Иванович, не отрываясь, следит за орудием головного танка. Его сосед поглядывает направо, налево, где расположились притаившиеся роты и батальоны полка. Ни шороха, ни малейшего движения. Кажется, сама земля взялась спасать полк от приближающейся опасности, спрятав его в своих морщинках.

— А прицел?

Александр Иванович решил, что его напарник подал свой голос просто так, для проверки — не отнялся ли язык. Но тут же спохватился. Да, он забыл сменить прицел, поставленный еще на рассвете для стрельбы по дальним целям. Сжалось сердце, по спине пробежала колючая, как железная щетка, дрожь. «Мог все патроны пустить поверх голов». И едва успел он передвинуть планку прицела, как в небе взвилась красная ракета: «Огонь».

В эту же секунду раздался залп орудий прямой наводки и бронебоек. Точно молния, блеснула низко по земле первая очередь ружейно-пулеметной пальбы.

— Но здесь мы не одни! — не то про себя, не то вслух с радостью отметил Александр Иванович, кинув взгляд на своего помощника.

И заискрился, затрещал курган. Загремела, заухала молчавшая степь. Каждый бугорок, куст полыни, ковыля ощетинился огнем. В сторону врага хлестнул свинцовый ливень. И, как пыль, смахнул фашистских автоматчиков с бронированных машин. Танки закружились, завертелись, подставляя свои бока бронебойщикам…

Фомин пустил в ход второй диск. Он ничего не видел, кроме группы отползающих назад десантников, которых держал в визире прицела. После каждой очереди оставалось на месте по два-три автоматчика. Фомину не хотелось упускать и остальных.

Внезапный и дружный огонь гвардейцев вынудил врага отступить. На поле боя, как кочки на болоте, чернели трупы фашистских автоматчиков.

По мнению Александра Ивановича, надо было подниматься в контратаку. Он уже готовился к броску, но с соседнего курганчика, где был расположен наблюдательный пункт командира полка, взвились желтые ракеты: «Внимание, ждать новой атаки».

Командиру полка было лучше видно, как к отброшенным авангардным частям противника продвигаются новые танковые и пехотные части. Фашисты не знают, что против них обороняется заслон — всего-навсего полк.

Утреннее солнце уже поднялось над степью, но расположение полка накрыла огромная треугольная тень фашистских бомбардировщиков. Самолеты залетели с солнечной стороны. Сколько их было — неизвестно. Нарастающий гул моторов сотрясал воздух. Сотни бомб завыли над головами гвардейцев. Забугрилась, вспухла земля. Обычно при бомбежке слышится толчок, а потом взрыв. Но здесь взрывы и толчки слились в сплошной гром. Казалось, раскачавшаяся степь вот-вот перевернется.

Тяжелые комья земли засыпали окоп пулеметчиков. Закрылось небо, и стало так темно, будто среди бела дня обратно вернулась ночь.

Бомбы, снаряды и мины рвались по всей линии обороны полка. Они попадали в окопы, разворачивали стрелковые ячейки, обдавая жаром взрывных волн защитников гвардейского рубежа. Так длилось около часа.

А когда чуть стихло, когда вражеская артиллерия перенесла огонь в глубь обороны, перед полком снова появились танки и пехота врага.

* * *
В серой мгле пыли и дыма Александр Иванович почти на ощупь дозарядил диски. Теперь нельзя было ждать какой-то команды или подбадривающего слова. Сплошной гром взрывов заглушал все. Было трудно что-либо видеть и слышать. Где противник, что делается на флангах — могло подсказать лишь чувство, которое появляется у воина в бою. Александр Иванович не первый раз участвовал в сражении, но в таком круговороте он не мог точно определить, что ему надо делать в эту минуту… Жарко и душно. Глотнув из фляжки несколько капель воды, он приподнялся, чтоб посмотреть на соседний курган: какой последует сигнал?

Сквозь оседающую пыль ему удалось разглядеть, как из наблюдательного пункта выскочили командир и комиссар. Один из них бросился налево, другой— направо: что-то не ладится на флангах полка…

Да, там уже началась новая схватка с пехотой и танками. Немцы атакуют такие участки обороны, где, казалось, все стерто и перемешано с землей, где они и не ждали сопротивления. Но не тут-то было! Гвардейцы и на этот раз встретили врага дружным огнем. Александр Иванович видел, как залегла пехота перед правым флангом. В ту же минуту по танкам ударили наши пушки. Они били так метко, что, казалось, каждый снаряд сам искал цель и взрывался только тогда, когда находил ее.

Бой на флангах длился часа полтора. Затем противник атаковал полк в центре, но и тут ему не удалось прорваться. К полудню на переднем крае установилась тишина.

Дозарядив диски, напарник Александра Ивановича поднялся и, широко расставив свои длинные ноги, сказал:

— Вот что такое, Лександр Иванович, заслон. Хоть трудновато нам будет потом, когда будем выходить из окружения, зато задачу выполнили. Правильно?.. А ты говорил, что я ничего не понимаю… Если разобраться, то наш командир «хорошо и прочно» знает свое дело. Если бы я командовал фронтом, я бы давно дал ему…

— Что бы ты ему дал? — спросил Александр Иванович вдруг замолчавшего товарища.

— Теперь ему, кажется, ничего не надо, — ответил пулеметчик и присел, как подкошенный, горестно опустив голову на острые колени. Он рассказал, что видел, как санитары пронесли мимо кургана неподвижное тело майора Пургина.

— Не может быть…

Александр Иванович не сразу поверил. Но, прислушавшись, к тишине, которая будто придавила полк, поднялся, оглянулся назад. В тылу, где всегда после боя наступала горячая пора для связистов, санитаров, врачей, подносчиков патронов, начальников боепитания рот и батальонов, на этот раз будто все замерло.

Прошло, полчаса — тишина. Прошел еще час — тишина. Теперь она казалась Александру Ивановичу более страшной, чем самая грозная схватка. Отдельные выстрелы звучали громче залпа. Малейший шорох представлялся началом новой атаки. Но ее не было.

— Пулеметчик Фомин, на командный пункт! — громко, как показалось Александру Ивановичу, оглушительно громко выкрикнул прибежавший сюда связной.

Стряхнув с себя пыль и поправив ремень, Александр Иванович последовал за ним, еще не зная, кто его вызывает и зачем.

— Проходи к комиссару, — сказал связной, остановившись у входа в командный пункт.

У бруствера, лицом к переднему краю, стоял комиссар Титов. Наблюдая в бинокль за противником, он, не оборачиваясь, спросил:

— Фомин?

— Я.

— Александр Иванович?

— Так точно.

— Житель Сталинграда?

— Да.

— И учитель начальной школы, — не отрываясь от бинокля, дополнил Титов.

— Сейчас рядовой пулеметчик.

— Вот что, Александр Иванович, — комиссар повернулся лицом к Фомину, — вам предстоит срочно отбыть в Сталинград с пакетом Военному совету армии. — И, взяв за локоть, отвел пулеметчика в сторону. — Военный совет армии сейчас располагается в Царицынском подземелье, чуть выше Астраханского моста.

— Знаю, — ответил Фомин.

— Затем, — продолжал комиссар, — когда передашь пакет, надо будет… — Комиссар вдруг задумался и, помолчав, спросил: — У тебя дети есть?

Фомин посмотрел в воспаленные глаза комиссара и с трудом ответил:

— Сын…

— У меня тоже есть. Только дочь. Если мы останемся живы, вернемся к ним. А вот они… — Комиссар не закончил фразу, подал пакет. — Скачи в Сталинград. И вот еще… Передай записку сыну командира полка — Косте Пургину и его бабушке. Их надо немедленно отправить за Волгу. Теперь это лежит на нас.

Фомин скорбно посмотрел в глаза комиссару и, постояв минуту, спросил:

— Разрешите выполнять?

— Да, седлай Орлика и скачи.

Орлик, конь командира полка, был лучший скакун во всей дивизии. До этого дня на нем никто не ездил, кроме Пургина…

Над позициями полка снова появились фашистские бомбардировщики. Они летели стая за стаей, выстроившись треугольными косяками. Но ни одна бомба почему-то не упала на боевые порядки полка, их понесли куда-то дальше.

Фомин оглянулся, и черные полосы дыма, что тянулись от горящих танков к переднему краю полка, показались ему траурными лентами. А гул бомбардировщиков все нарастал и нарастал.

«Надо торопиться», — подумал он, закидывая ногу в стремя.

Конь вымахнул из балки и помчался. Фомин скакал напрямик, не замечая дороги. Вдруг впереди застучал пулемет.

— Орлик, вперед! — крикнул Фомин.

Орлик бессильно рванулся и пластом повалился на дорогу. Невдалеке показались танки. Они расположились полукругом, оседлав железную дорогу и шоссе. Оттуда раздалась еще одна пулеметная очередь.

«Вот почему они перестали атаковать наш полк с фронта, они уже прорвались сюда».

Фомин переполз по канаве в кусты, огляделся. Теперь он понял, почему комиссар торопил его. Полк остается в окружении и продолжает отвлекать на себя силы противника. Надо торопиться и доложить об этом Военному совету армии.

Рука привычным движением нащупала за пазухой пакет. Еще раз посмотрев на пакет и записку, на которой рукою комиссара было написано: «Тургеневская, 20, отдельный домик, Пургину Косте», Фомин подумал: «Надо спешить…»

2. Совсем один…

Неделя, минувшая после отъезда комиссара Титова, была для Кости полна неожиданностей и огорчений. Рухнули все его планы. Инструментальный цех опустел, знакомый инженер-радист уехал со станками в другой город. Вчера Костя ходил на Волгу, но и там скука… Вернулся домой и уселся за книжку. Бабушке это нравится, да и книжка попалась интересная — про первобытного человека. Костя читал ее до позднего вечера. И сегодня с утра, даже не умываясь, снова принялся за книжку. Читает и на бабушку поглядывает. Она эту ночь совсем не спала. Ходит, вздыхает, а то станет посреди комнаты, прижмет руки к груди и стоит. На полу — узлы, чемоданы, корзины, приготовленные к погрузке. Чтобы отвлечь бабушку от тяжелых раздумий, Костя вдруг громко закричал:

— Ура, бабушка, победа!

Не понимая, о какой победе идет речь, бабушка поднимает голову. На ее лице недоумение.

— Где победа? Что ты, батюшка?

— Да вот в книжке.

— Ох, господи…

— Не господи, а так было, — перебил ее Костя и с азартом принялся рассказывать, как человек добыл огонь и какое это было торжество.

— Про это, Костенька, мне рассказывал еще твой отец… Ты вот скажи, куда книги девать? — спросила бабушка, взяв со стола стопку книг.

— Не трогай, я сам соберу. А эту, про Спартака, надо отнести в библиотеку.

— Опоздал, все уехали.

— Не уехали, там не такие трусы. Сейчас пойду и сдам.

— Позавтракал бы…

— Пока не хочу, потом.

— К обеду непременно будь. Машина придет. Все уезжают, и нам надо…

В небе на стальных тросах плавали аэростаты заграждения, похожие на огромные огурцы. Между ними таяли утренние облака.

«Неужели и нам придется уезжать? Куда же пойти сейчас? В библиотеку Дворца пионеров еще рано, на завод — не пустят».

Костя вдруг вспомнил про зоопарк, где жил его любимый голубь Вергун, которого он навещал каждое воскресенье, и, не раздумывая, отправился в зоопарк.

Пустые улицы и переулки то и дело перебегали кошки и собаки. Они не обращали внимания ни на что, как-то дико обнюхивали углы и, не находя приюта, шли подле заборов к Волге.

* * *
К удивлению Кости, ворота зоопарка оказались открытыми. Он прошел к пруду, но там уже никого не было: ни медведей, ни львов. Их куда-то увезли вместе с клетками. В птичнике тоже было пусто. В тех секторах, где жили фазаны, куропатки и стрепеты, хозяйничали воробьи. Недалеко от птичника стоял слон. Лениво покачивая хоботом, он, кажется, был доволен тем, что остался в одиночестве. Скучное и нескладное животное: смотри на него хоть два часа, как на стог сена, он и ногу не переставит.

И Костя собрался уже уходить, как вдруг заметил Вергуна. Голубь сиротливо сидел в углу пустой клетки.

— Вергун!.. — Костя вывернул карман, высыпал на ладонь крошки хлеба. Голубь, доверчиво подойдя к нему, с охотой начал клевать крошки.

«Какой смирный стал, совсем не боится меня! Под рубашку бы его сейчас… Пойдешь?» — мысленно спросил Костя голубя и потянулся было рукой к нему, но в эту минуту за спиной послышались шаги. Оглянувшись, Костя встретился глазами с молчаливым, угрюмым сторожем. Спрятав руку в карман, Костя шагнул в сторону. «Надо уходить, а то еще подумает, что воровать пришел». И, не оглядываясь, вышел из зоопарка.

Выдался на редкость тихий и солнечный день.

Центр города, как нарочно, выглядел красиво. Многоэтажные здания, дворцы, скверы — все это было мило и знакомо Косте.

Кругом зелень, цветы. Возле Дворца пионеров, у фонтана, ковер живых цветов раскинулся пятиконечной звездой. Столько красок — прямо радуга.

Где-то высоко-высоко загудели самолеты. Гул все усиливался. Но ослепительные лучи солнца не давали разглядеть, откуда они летят. Загрохотали зенитки, и все небо усыпали белые грибки. Вспыхнули и камнем повалились вниз два самолета, но гул моторов не прекращался.

Посыпались бомбы-зажигалки. Одна упала на мостовую и раскололась, как глиняный кувшин. И тут же из нее полезла белая, точно сметана, шипящая масса с яркими брызгами огня. Костя кинулся было тушить, но в руках ничего не оказалось.

Рядом загорелся дом, затем второй, третий… Прошло еще немного времени, и пожар охватил всю улицу. Костя бросился к заводскому поселку, но не успел проскочить Коммунистическую улицу, как наткнулся на новую стену огня. Пришлось свернуть в переулок. Однако и тут было не лучше. Огонь, как птица с красными крыльями, перелетал с крыши на крышу и ронял горящие перья. Особенно яростно вихрился он над деревянными постройками.

Добежав до кварталов рабочего поселка «Красный Октябрь», Костя остановился. Вой сирен и бомб, гул моторов и сплошной треск зениток, тревожные гудки тонущих пароходов то и дело заглушались громовыми раскатами взрывов. От каждого взрыва содрогалась земля. Она, казалось, стряхивала с себя здания. Валились стены, обнажались квартиры…

Клубы красной кирпичной пыли, смешанные с огнем, катились вдоль улиц. А над городом все гудели и гудели самолеты. Но сквозь огонь и дым нельзя было разглядеть, что делалось в небе.

Справа, недалеко от заводской ограды, взорвались сразу три бомбы, потом слева — целая дюжина, и Косте вдруг показалось, что его, как пылинку, подхватит и унесет взрывная волна.

Кинувшись вперед, он упал. Мимо пробежали мужчины, они не заметили или просто не обратили на него внимания. Поднявшись, Костя с горечью посмотрел им вслед. В то же мгновение его сильно тряхнуло, и он ударился о стенку.

* * *
Очнувшись, Костя долго не мог понять, где находится, почему так душно и зачем он порвал на себе рубашку.

Черные тучи дыма клубились над улицей. Шумел пожар. Все еще гудели самолеты, визжали бомбы. Земля по-прежнему вздрагивала и качалась.

Поднимаясь, Костя почувствовал под рукой книги. Теперь их некому сдавать…

Еще не зная, куда идти, он сделал несколько шагов. То ли ветер такой сильный, то ли земля стала зыбкой, но его качало. Он едва держался на ногах. Ботинки прилипли к асфальту, расплавленному пожаром.

Свою улицу он нашел лишь к вечеру.

Но где же дом?

От него осталась только печка, да и та сгорбилась, съежилась. Обгоревшая кровать отца прогнулась, никелированные дуги потускнели. На том месте, где рос тополек, чернел маленький обуглившийся комель.

У крыльца, на каменной плите, стопкой лежали книги, приготовленные к погрузке. Они, казалось, не поддались огню. На тисненных корешках можно было прочитать названия. Но едва Костя дотронулся до корешка верхней книги, вся стопка рухнула и превратилась в пепел. Костя робко попятился, боясь, что и земля тоже рассыплется под ногами. И вдруг закричал:

— Бабушка!

Черный ком дыма прокатился по ограде, окутал палисадник. У Кости потемнело в глазах.

— Бабушка, где же ты?!

Голос его, как под землей, прозвучал глухо и одиноко.

Когда дым рассеялся, Костя осмотрелся и возле колонки заметил бабушкин клетчатый платок. Бросился к нему. На платке была кровь.

«Бабушку ранило, — мелькнула догадка. — Куда ее унесли?»

Смутно представляя себе, что делать и куда идти, Костя перелез через ограду. Там он заметил трех мужчин в пожарных касках с лопатами. Они с минуту постояли возле забора и пошли дальше.

Костя остановился у бугорка свежей земли. Рядом — второй, третий, четвертый. На каждом бугорке — столбик с деревянной дощечкой. На одной из них химическим карандашом выведено: «Агафья Семеновна Пургина».

Костя протер глаза и прочитал еще раз. Подкосились ноги. Выпали из рук книги.

— Бабушка! — в ужасе простонал Костя.

Но никто ему не ответил. Перед его глазами— столбик да бугорок сырой земли…

* * *
За рабочим поселком тракторного завода, на склоне холма, разместилась зенитная батарея. Она притаилась на опушке леса — зеленого пояса, ограждающего город от суховеев, и обнаружить ее не так-то легко. Стволы орудий мало чем отличались от стволов деревьев. Только находясь рядом, можно было разглядеть, что скрывается за ветками, за кучами хвороста и кустами.

Костя шел на фронт искать отца и забрел сюда, чтобы передохнуть. Встречаться со взрослыми он не хотел — все они твердили одно: за Волгу, за Волгу! А что там делать, когда отец воюет у Дона…

«Вот под этим кустом полежу, и голова перестанет кружиться, а потом выйду на дорогу, по которой ускакал дядя Володя, и найду полк…» — рассуждал мальчик.

— Зачем тут ходишь? — послышался голос из кустов.

Костя поднял глаза. Перед ним стоял высокий, с усиками военный человек, на петлицах два кубика: лейтенант.

— Дяденька, а вы чем командуете?

— Кустами!

Теперь Костя заметил и блиндаж, и глубокие щели, и замаскированные орудия, да еще сколько! «Надо уходить отсюда, а то подумают, подсматриваю военные объекты, еще задержат».

— Покажи, покажи, что ты принес? — остановил его лейтенант.

Костя только сейчас вспомнил, что у него под рубашкой книги.

— Ничего… Это книги, посмотрите. — И охотно передал их лейтенанту.

— Хорошие? — листая первые страницы, спросил тот.

— Это про Спартака, а это про то, как люди научились добывать огонь, — пояснил Костя.

В горле опять запершило, и, чтобы не заплакать, он поспешил спросить: — Скажите, как можно пройти к фронту?.. Там мой папа.

Лейтенант, как бы не слыша вопроса, произнес:

— Тоже про огонь. — И, держа книгу в руке, посмотрел на город.

Костя повернулся в ту сторону, куда смотрел командир. Перед глазами море огня. Оно плескалось и бушевало от горизонта до подножия холма. Казалось, оступись Костя — и его затянет в пучину пожара. Город утопал в огне.

— Вон там, на Тургеневской, был наш домик. Теперь его нет, сгорел… И бабушку похоронили…

— Какой большой, плакать нехорошо, нехорошо плакать, — проговорил лейтенант и взял Костю за плечо.

— Я не плачу, я просто так.

— «Просто так» можно. А фронт — вот он, здесь. Оставайся у нас, и отца найдем.

— Ладно, — согласился Костя, — я тоже вам помогу снаряды таскать. — И, прибавив себе один год, похвалился, что на турнике подтягивается пять раз по всем правилам.

— Вот молодец… Кушать хочешь?

Костя промолчал.

— Молчишь — значит хочешь. Сейчас будем кушать, потом за дело… И физкультурой займемся. Мы, зенитчики, очень любим физкультуру, — не то шутя, не то серьезно сказал лейтенант.

Невдалеке, за кустом, Костя заметил девушку, которая стояла боком к нему и смотрела куда-то вдаль. Где и когда он видел эту девушку? Пилотка, гимнастерка и юбка на ней были защитного цвета, сапоги тоже зеленоватые, из брезента, и вся она сливалась с травой и ветками, разбросанными вокруг блиндажа для маскировки. Под пилоткой тугие русые косы, собранные в узел. На щеке румянец, на шее пятнышко — родинка.

«Да ведь это же Надя, вожатая нашего отряда!..»

Однажды Костя чуть не подрался с мальчишкой из другой школы за то, что тот хотел «пульнуть» в Надю снежком. Это ведь она помогла Косте записаться в радиокружок при Дворце пионеров… Весной Надя исчезла. Все говорили, что она на фронте. Но какой же это фронт? Нет, это не она. Та Надя — на настоящем фронте. А родинка на шее — просто совпадение. Надя всегда прятала родинку под пионерский галстук, а эта, как нарочно, показывает…

— Вот так. Сначала по-фронтовому будем кушать, а потом будем посмотреть, — снова пошутил лейтенант и, подведя Костю к девушке, сказал:

— Товарищ сержант, этого мальчика возьмите к себе в расчет, он будет помогать. Пусть ветки ломает, ящики маскирует. Но прежде накормите его…

Косте опять стало грустно: попал к такой девушке, которая отвернулась и стоит, как столб, даже в глаза посмотреть не хочет — зазнайка. И, насупившись, он уже начал было прикидывать в уме, каким путем улизнуть от нее, как вдруг послышался знакомый голос:

— Ну что же, здравствуй, Костя!

Он поднял голову, вскрикнул:

— Надя! — И прильнул к единственному близкому человеку на свете. Надя вздохнула.

— Ну, что ж, идем, — помолчав, сказала она.

Орудие первого расчета, которым командовала Надя, было недалеко от блиндажа командира батареи.

— Вот мое орудие, — сказала Надя, — но твое место вон там. — Она показала на глубокую щель.

Костя осмотрелся и хотел было узнать, где же бойцы, но в это время раздалась команда:

— Воздух!..

Зенитчики выскочили из укрытий и разбежались по своим местам. К орудию Нади подбежал усатый наводчик. Он примостился на круглой беседке и припал к прицелу. Ствол пушки медленно поднялся и насторожился. Надя отошла в сторону и стала кричать какие-то цифры. Загремели выстрелы. Костя едва успевал смотреть за работой зенитчиков и не заметил, как «юнкерсы» повернули в другую сторону. Надя замолчала, и пушка перестала стрелять.

— Кричите еще, — взмолился Костя. Ему казалось, что каждый выкрик — это выстрел.

— Тот квадрат не наш, — ответила Надя.

«Непонятно, как это воздух можно разделить на квадраты. Ведь никаких линий в небе не проведешь».

Зенитчики отстрелялись и ушли в укрытие.

Странное дело в городе, как только появляются самолеты, люди прячутся в подвалы, в убежища, а тут наоборот.

Теперь можно поговорить с Надей, но она что-то объясняет наводчику и даже не смотрит сюда.

«Ладно, схожу за ветками, погляжу, куда идет эта дорога, а тогда поговорю…»

* * *
Над самой батареей пролетело несколько самолетов, да так низко, что зенитчики не успели открыть огонь.

Костя не знал, что эти самолеты сопровождали колонну танков. Не знали об этом и зенитчики. Им было известно только, что где-то в степи идут ожесточенные бои, и что вот уже вторые сутки какая-то гвардейская часть сдерживает там большие силы врага, который пытается прорваться к Сталинграду. Но о том, что полк, прикрывающий отход главных сил армии, остался в окружении, еще никто не знал. Об этом могли лишь предполагать в штабе армии.

Костя взошел на бугорок и заметил, что на дороге клубится пыль.

— Смотрите, там что-то есть.

— Вижу, — ответила Надя.

Вскоре по батарее пронеслась команда:

— Внимание!..

Не отрываясь от бинокля, Надя посоветовала Косте спрятаться в укрытие. И напрасно. Лучше бы не говорить этого! У Кости загорелись глаза. Вместо того чтобы пойти в укрытие, он готов был забраться на ствол орудия и подняться вместе с ним, чтобы дальше видеть.

— Это свои, товарищ сержант: «матильды» и «валентаи». Копны соломы, а не танки, — пояснил усатый наводчик, наблюдая за полем, где клубилась пыль. — Наши танкисты их не любят, в них спать мягко, а в бою горят, как сухая солома. Это союзники прислали такое добро…

— Да, «матильды», — согласилась Надя, опустив бинокль на грудь. Костя подошел к нем и попросил бинокль. Его не смутили непонятные слева — «матильды» и «валентаи». Ему интересно было посмотреть на танки.

— Лучше театрального! Как здорово притягивает, — сказал он, поймав в окуляры бинокля передний танк. Из открытой башни виднелся красный флаг. На башне красная звезда и надпись, которую Костя не мог разобрать.

«Вот у них я и спрошу про папку. Они должны знать».

— Внимание!.. — снова прозвучала команда.

Усатый наводчик что-то сердито пробурчал.

Ему, видно, показалось, что напрасно тревожат и без того усталых зенитчиков.

И вдруг все заметили, что по полю бежит человек. Еще издали стало ясно: бегущий стремится к зенитчикам. Вот он наткнулся на первое орудие и, как бы обрадовавшись этому, энергично начал размахивать руками, показывая на танки.

Это был Фомин. Ночью, пробираясь через совхозный поселок, он заметил скопление танков. Это были американские и английские «матильды» и «валентаи». Фомин знал эти танки. Несколько таких машин, полученных из Америки, он видел в боях под Харьковом… Но почему они оказались у немцев, Александр Иванович не сразу разгадал. А увидев, что фашисты торопливо рисуют на башнях красные звезды, понял, что враг задумал коварный план. И Фомин тут же решил приложить все усилия, чтобы сорвать этот план.

— Где комиссар? — громко спросил он у зенитчиков, видя, что те не верят ему.

«Где же я встречал этого человека? — гадал Костя. — Это не тот ли учитель, у которого мы с папой ночевали, когда ездили рыбачить на Ахтубу?»

Надя направила Фомина к блиндажу командира батареи. Фомин бросился туда и, не переводя дыхания, встретил командира криком. До Костиного слуха долетели только отдельные слова:

— Танки… фланг… огонь…

Танки шли группами, подминая под себя кусты вишен и молодые яблони. Каждая веточка вздрагивала, хлестала стальную броню, словно сопротивляясь.

— Куда ты прешься?! Весь сад погубишь! — крикнул Костя головному танку, хотя до него было еще очень далеко. А танк, огибая канаву, помчался прямо на батарею.

— Батарея! — лейтенант поднял руку. — По танкам… Огонь!

Прогремел залп, второй, третий. Головной танк волчком повернулся на месте и задымил. Остальные развернулись и начали строчить по опушке из пулеметов. Теперь зенитчики стреляли не по квадрату в воздухе, а по танкам.

Кто-то толкнул Костю в глубокую канаву, и он не мог уже видеть, что происходит там, наверху…

* * *
Вскоре к батарее подкатила легковая машина «виллис».

Из нее выскочил маленького роста подвижной человек. К нему подбежал лейтенант, держа руку под козырек:

— Товарищ генерал!..

Костя всех генералов представлял себе высокими и грозными, а этот вон какой добрый, и здоровается с лейтенантом за руку.

Это был генерал-майор Пожарский — командующий артиллерией 62-й армии. Появление неизвестных танков перед лесозащитной полосой он заметил со своего наблюдательного пункта еще до того, как зенитчики отразили атаку вражеских самолетов. Танки двигались в район тракторного завода. Пожарский приказал остановить их предупредительными сигналами по радио и ракетами. Но они не остановились.

Батарея зенитчиков по собственной инициативе открыла огонь по танкам и отогнала их. Это, как понял Костя, понравилось генералу.

— Молодцы, молодцы, зенитчики! — повторял генерал, вопросительно поглядывая на Костю: мол, чей это мальчик и почему оказался здесь? — Кто первый определил, что это танки врага?

— Вот он, — сказал лейтенант.

— Вы? — спросил Пожарский. — Кто вы такой?

— Рядовой пулеметчик Фомин, — взяв под козырек, ответил Александр Иванович.

— Имя, отчество?

— Фомин Александр Иванович.

— Молодец! — И, подумав, генерал еще раз спросил: — Фомин Александр Иванович?

— Так точно.

Повернувшись к лейтенанту, генерал приказал:

— Завтра же его ко мне с наградным листом.

— Он не наш, — смущенно сообщил лейтенант.

— А чей же?

— Я с пакетом от комиссара полка Титова, — доложил Фомин и вручил пакет.

У генерала Пожарского уже были кое-какие сведения о судьбе полка, прикрывавшего отход главных сил армии. Он был лично знаком с майором Пургиным и комиссаром Титовым, поэтому сию же минуту тихонько, чтобы не слышали зенитчики, начал расспрашивать Фомина, давно ли из полка и что там происходит.

Костя, услышав знакомую фамилию, кинулся было к Фомину, но его придержал наводчик, шепнув на ухо: «Не мешай, генерал разговаривает, надо знать устав».

— Товарищи, — обратился генерал к зенитчикам после короткой беседы с Фоминым, — враг собрал все свои резервы, в том числе и трофейные машины, чтобы выйти к Волге, захватить Сталинград и другие поволжские города. Эти машины, — генерал показал на горящие танки, — попали сюда с французского побережья. Это Дюнкерк. Английские и американские войска, отступая, бросили танки на берегу моря.

— А почему не потопили? — сердито буркнул кто-то из зенитчиков.

— Вы спрашиваете, почему не потопили? — генерал чуть задумался. — Со временем будет известно, но сейчас нам ясно одно: мы должны остановить врага своими силами. Сталинград сдавать нельзя! Товарищ Фомин, за примерную бдительность и находчивость награждаю вас золотыми часами, — закончил генерал и вручил часы.

— Спасибо, — сказал Фомин и, спохватившись, исправился: — Служу Советскому Союзу!

— Товарищ генерал! — произнес Костя неожиданно для всех и, вспомнив, что к генералу надо обращаться по всем правилам, забежал вперед. — Товарищ генерал, разрешите обратиться?

Пожарский будто ждал, что Костя подойдет к нему, и встретил его вопросом:

— А ты кто такой?

Но Костя, словно не слыша вопроса, торопился узнать самое главное:

— Папку моего не видели?

Пожарский подумал и, улыбнувшись, ответил:

— Видел.

— Взаправду?

— Взаправду… А он кто у тебя, папка-то?

— Майор.

— А как его фамилия?

— Такая же, как и моя, — Пургин.

— Пургин?! — повторил генерал и, взглянув на Фомина, помрачнел. В ту же секунду Фомин кинулся к Косте, но Пожарский жестом руки остановил его: молчите, все ясно.

Наступила минутная пауза.

После короткого раздумья генерал, положив руку на плечо Косте, предложил:

— Садись в машину, поедем.

— Далеко?

— Садись, к матери отвезу.

— Мама у меня умерла, а новую я не велел брать, — виновато объяснил Костя.

— Ух, какой ты грозный! — пошутил Пожарский и тут же кивнул шоферу: — Едем.

Машина тронулась и покатила к городу.

— До свидания, Костя! — успела крикнуть Надя, держа в руке его книги…

* * *
Генерал Пожарский по дороге на свой командный пункт думал о Косте. Он хорошо знал майора Пургина, его полк. То, что сообщил ему Фомин, вызвало в нем отцовское чувство к мальчишке, и он готов был сию же минуту дать телеграмму в Москву своей жене, что к ней едет мальчик — Костя Пургин. Но прежде надо было побеседовать с мальчиком, узнать его желание, расспросить о родственниках, посоветоваться… Однако начать беседу с Костей было не так-то просто: машина мчалась по горящим улицам, и мальчик был поглощен тем, что происходило в его родном городе.

Справа и слева — сплошные стены огня и дыма. Временами пламя и большие снопы искр закрывали дорогу. Прищурив глаза, Костя напряженно вслушивался в то, что говорил генерал своему шоферу. А говорил он ему про Костю. Кругом треск, грохот, да еще мотор гудит, и до Костиного слуха долетели лишь отрывки фраз:

— Сейчас в подземелье. Ночью… мальчика на переправу. Передай коменданту… Нет, лично переправь за Волгу…

Костя собрался было возразить: «Я не хочу за Волгу, я хочу к папе!», но в этот момент над головой пронеслось что-то свистящее, ревущее и так быстро, что Костя не успел произнести ни одного слова. Раздался взрыв.

* * *
Белый потолок, белые стены, справа и слева койки тоже покрыты белоснежными простынями. Кругом сплошная белизна. Даже лицо спящего соседа такое же белое, что сливается с белой наволочкой. Если бы у спящего не вздрагивали густые черные брови, Костя никогда бы не подумал, что рядом с ним лежит живой человек.

Отворилась дверь, на пороге показалась женщина в белом халате. У Кости зарябило в глазах, и он закрыл их.

Проснувшись в другой раз, Костя определил, что лежит у окна. Сдвинув марлевую занавеску, вздрогнул. Снег? Нет, это не снег. Мелкие хлопья, как снежинки, кружились перед стеклами, оседали на переплетах рамы, заслоняя солнце. Это летел пепел из горящего Сталинграда. «И на улице бело», — с содроганием подумал Костя и отвернулся от окна.

В госпитале было тихо. Сосед с черными бровями уже ходил по палате и, увидев, что Костя открыл глаза, подсел на край койки.

— Солидный ты парень, оказывается. И на перевязках не плачешь.

— На фронте не плачут…

— Правильно, солидно сказано. Вижу, сила у тебя есть. Контузило тебя, бок поцарапан, а а ты, как рыба, — без звука. Вот если бы там, в Сталинграде, было спокойно, мы с тобой нашли бы, чем подзаняться.

— А мы разве не в Сталинграде? — встрепенулся Костя.

— Лежи, лежи, — успокоил его сосед и, подумав, пояснил — Сейчас мы с тобой на отдыхе, в тылу. До Сталинграда, до линии фронта, значит, отсюда километров двадцать — тридцать. Понял? Это Ахтубинский госпиталь. Вот мы где.

— Ахтуба?.. — удивился Костя.

— Да, да, Ахтуба. Солидное место.

— Не очень-то солидное. Я сюда с папой на рыбалку приезжал.

Разговорившись, Костя узнал, что его собеседник, морской пехотинец, был ранен в бою у тракторного завода.

— Вот уже выписываюсь. Пора в батальон, — сказал он, показывая какую-то бумажку.

— А где ваш батальон? — спросил Костя.

— Рядом, тоже на отдыхе стоит. Но скоро опять туда. Там нас ждут.

— Значит, вы уже поправились?

— Как видишь. Три дня стряхивал температуру, а сегодня все в порядке. Только ты не делай так. Стряхивать надо умеючи, иначе врач заметит и греха не оберешься. Потом тебе-то не к чему этим заниматься. Тебе и тут дел хватит.

В палату вошли санитары. Они попросили Костю пройти к врачу.

Едва Костя перешагнул через порог кинобудки, приспособленной под кабинет врача, как со стула встал пожилой мужчина в белом халате. Он приподнял на лоб очки и, как давно знакомый, протянул руку:

— Ну, здравствуй!

— Здравствуйте.

— Теперь ты настоящий фронтовик, — нащупывая пульс и глядя прямо в глаза, говорил врач, — теперь ты можешь на прогулку ходить.

— Можно одному?!

— Конечно, конечно. Ты же самостоятельный парень. Но пока недельки две будем соблюдать строгий режим. Окрепнешь, начнем войну… с мышами и крысами. Их на кухне развелось столько, что возни с ними до конца войны хватит… — шутил врач.

— Скажите, как я сюда попал?

Слушая врача, Костя вспомнил, как ехал от зенитчиков. Генерал сидел рядом… Засвистели бомбы, машина подпрыгнула, потом будто у самого уха зазвенела струна, и вот она опять звенит…

— А генерал, с которым я ехал, тоже в госпитале?

— Нет. Он в Сталинграде. Сказывают, его штаб рядом с десятой школой. Знаешь такую школу? Да, конечно, ты же в ней учился. Хорошая школа и недалеко от Тургеневской улицы, где жил Костя Пургин. Знаешь его? Хороший парень и учился успешно: кругом пятерки.

— А я думал, вы меня совсем не знаете.

— Ну, как же не знать такого парня… После перевязки погуляй на улице, а потом еще поговорим.

Когда Костя вернулся в свою палату, соседа с черными бровями уже не было. Ушел. Не успели как следует подружиться — и разлука.

От белых простыней и наволочек, как от снега, веяло холодом. Больничный запах, казалось, проник во все поры.

* * *
В палате стало совсем скучно. Сидеть у окна от прогулки до прогулки было очень утомительно. И если бы не поднявшийся ураганный ветер, что очистил раму от пепла и раскачал перед окном деревья, Костя, пожалуй, сбежал бы из палаты в тот же день.

Целую неделю ветер хлопал ставнями, гремел железной крышей, поднимал столбы песчаной пыли, клонил деревья, безжалостно срывал с них листья. И странно, ветки, с которых ветер сорвал почти все листья, становились словно более упругими. В такую пору им будто легче без нежного зеленого покрова.

«Нежиться сейчас не время, — вдруг упрекнул себя Костя, слушая тягучую песню ветра. — Что мне тут, в госпитале, делать? Глядеть на белые халаты? Надо в Сталинград, там папа. Пусть посмотрит, какой я стал. Нашивку о ранении не покажу, пусть сам определит, что его сын теперь настоящий фронтовик».

Через несколько дней установилась тихая погода. Косте разрешили прогулку не только возле госпиталя, но даже по берегу реки. Ходить в собственном костюме было куда свободнее, чем в халате: «Никто возле тебя не охает, не ахает. Вот только затеряли ботинки, а то бы совсем никто не подумал, что из госпиталя».

День ото дня Костя чувствовал себя все лучше и лучше. И вот он уже совсем здоров, помогает санитарам ухаживать за больными, толкается на кухне, берется чистить картошку, таскает дрова, иногда остается дежурить у телефона и отвечает на звонки.

В эти дни он все больше и полнее узнает о том, что делается за Волгой, в Сталинграде. «Интересно побывать бы сейчас там самому и посмотреть, как бьют фашистов. Раз заводской район и Мамаев курган не могут взять, значит наши крепко дают… На какой же улице сражается полк папы?»

Все, что делалось в госпитале, Косте казалось скучным и неинтересным. Особенно досадно было слушать больных и врачей, когда они жалели его и считали маленьким. Даже ахтубинские девочки и мальчики, что ежедневно приходили в госпиталь читать стишки и разные сказки, относились к Косте как к маленькому.

Как-то Костя пригласил их в ограду, чтобы затеять какую-нибудь игру, ну хотя бы в прятки. Мальчики о чем-то задумались, а девочки переглянулись и охотно согласились. Но игра быстро расклеилась. Девочки, как сговорились, нарочно играли так, чтобы Костя все время был победителем. А какой интерес быть победителем, когда тебе все помогают: бежишь кое-как, а они нарочно отстают и не стараются схватить вперед палочку-выручалочку.

И опять Косте стало грустно, и снова он стал думать об отце. Отец если брался с ним играть, то играл всерьез, по-настоящему, так, что пот выступал и щеки горели.

3. Костя пробирается на фронт

Однажды, выйдя за ограду госпиталя, Костя увидел такую картину: вдоль улицы, через центр села, по широкой и пыльной дороге двигались автомашины, тягачи, танки, люди, кони. Они торопились в Сталинград. Даже пыль, поднимаясь густым облаком, мчалась туда же. И будто подхваченный этим потоком, Костя не мог уже стоять на месте. Шагая по обочине дороги, он любовался колоннами войск, танками, пушками.

Под ногами прогремел зыбкий мост, затем захрустел гравий новой дороги, потом перед глазами замелькали кусты, деревья, и вот уже стена приволжской дубравы. Было приятно идти и наблюдать, что в родной город движется столько хороших, добрых и веселых воинов. А пушки, а танки какие! Не насмотришься!

Костя не заметил, как войска втянулись в лес, как наступил вечер. В одном месте встретилась санитарная машина. В ней сидели перевязанные люди. Вспомнилась белая палата. По телу пробежала дрожь. «Возвращаться не буду».

Чтобы не встречаться с санитарными машинами, он пошел по лесной тропе, усыпанной листьями… Шуршат листья, будто уговаривая Костю остановиться и послушать их шепоток, но разве можно медлить, коль решено прорваться в город!

Вечером, обогнув хутор Бурковский, Костя снова вышел на дорогу, что вела к переправе. Сюда доносились раскаты взрывов. Казалось, там, за Волгой, без конца злорадно грохочет гром.

Сквозь зеленые космы дубов стал вырисовываться багровый купол сталинградского неба.

Огромный город по-прежнему утопал в огне и дыму. «Что же там горит? Ведь остались только камни!»

Показалась Волга. У переправы, под каждым деревом, в кустах и на берегу сидели бойцы. В ожидании очередного парома они молча смотрели на сталинградский пожар. Чадило… Люди кашляли в руку, словно отсюда их могли услышать враги.

— Эй, малец, ты куда?

Костя оглянулся и не сразу понял, с какой стороны донесся этот голос.

— Домой.

— А где у тебя дом?

— В Сталинграде.

— А ты сам откуда?

«За кого меня тут принимают?» — подумал Костя и ответил сердито:

— Нашли первоклассника, меня не запутаешь…

Навстречу вышел боец с длинным, как пика, бронебойным ружьем. Широкие поля плащ-накидки преградили дорогу. Боец смотрел сверху, и, сдерживая улыбку, продолжал допрашивать:

— Давно из Сталинграда?

— А вы откуда сюда пришли? — в свою очередь спросил Костя и подумал: «Надо дать отпор, иначе заклюют».

— Не сердись, парень. Я оттуда же, откуда и ты. По тапочкам вижу. Только я из госпиталя такие «туфли» не уношу. Это не солидно.

У Кости загорелись уши, щеки. В спешке он забыл оставить в госпитале эти — будь они неладны — тапочки и теперь не знал, что ответить. В это время из темноты донесся голос:

— Зернов, к командиру!

Бронебойщик круто повернулся и, уходя, сказал:

— Подожди минутку. Отправлю команды и поговорим.

По берегу пронесся шорох. Это бойцы поднялись и пошли за бронебойщиком.

Костя снял тапочки, завернул в большой лопух, перевязал лозой и, держа сверток в руках, как горячий уголь, направился к другому причалу, где разгружались лодки, прибывшие из Сталинграда. Среди взрослых Костя заметил девочку лет двенадцати.

— Ты с кем? — тихонько спросил он сверстницу.

— С мамой, — ответила девочка.

— Далеко едете?

— Далеко. Мама говорит, по железной дороге поедем туда, где не бомбят.

— Правильно, — одобрил Костя и попросил девочку, когда они будут в Ахтубе, забежать в госпиталь и передать сверток. — Передашь? — спросил он и тут же сунул ей в руки сверток.

— Ладно. А кому передать? — поинтересовалась девочка.

Но Костя скрылся в темноте. Он будто не слышал ее вопроса, торопливо спустился под яр и остановился возле группы бойцов, ожидающих лодки.

Прислушиваясь, что говорят бойцы, Костя подошел к воде.

А пожар, разбрасывавший красные клинья во все стороны, отражался в Волге и освещал левый берег. От взрывов, казалось, вздрагивала даже луна и звезды. Бойцы тяжело вздыхали.

— Не надо смотреть, — как-то неожиданно для себя произнес Костя и, поняв, что сказал кстати, добавил: — Надо скорей плыть.

Заскрипели весла, забулькала вода. Одна за другой от левого берега отчаливали лодки, но Костя продолжал стоять на берегу.

Постояв еще минуту у лодочных причалов, Костя решил пойти к начальнику переправы и прямо сказать, что ему надо быть в Сталинграде, потому что там его отец, командир полка майор Пургин.

На взвозе паромной переправы — сутолока. Люди, бегая, таскают ящики, мешки, перекатывают орудия, и не поймешь, кто из них старший. Кого ни спроси — и разговаривать не хотят: не мешай, малец, — и все. Но вот над головами засвистели снаряды. Раздался взрыв, другой, третий. Все, кто был на взвозе, припали к земле. Костя будто ждал этого момента. Он проскочил на паром и, забившись между ящиками, укрылся каким-то брезентом. В темноте, под брезентом, Костя чувствовал себя лучше, чем в белой палате.

Вскоре паром отчалил от берега…

* * *
Заводские трубы закачались, как тростинки камыша на ветру. Не веря своим глазам, Фомин прижался к косяку, чтобы убедиться, качаются ли трубы. Но вот и пол, словно зыбкая трясина, заходил под ногами.

«Опять тонные фугаски вываливают», — определил Александр Иванович, прислушиваясь к нарастающему гулу тяжелых немецких бомбардировщиков.

Еще секунда — и толстые кирпичные стены двухэтажного дома, приспособленного под запасный наблюдательный пункт, задрожали мелкой дрожью. Фомин мог спуститься в подвал, в надежное бомбоубежище, и сидеть там до конца налета. Но он остался на месте: поставил его на этот пост генерал Пожарский.

Едва ли кто другой из наблюдателей так хорошо знал этот заводской район города, как Александр Иванович. На его глазах росли и ширились рабочие поселки и заводские корпуса «Красного Октября» и тракторного завода. Не заглядывая в карту города, он мог в любую минуту сказать, где какая улица, где что находится. Именно поэтому Пожарский назначил его наблюдателем на свой запасный наблюдательный пункт.

Но что может сообщить сейчас даже Фомин, когда окно заволокла густая пыль штукатурки, осыпавшейся с потолка и стен?

Лишь на мгновение наступившее просветление позволило ему увидеть падающую стену завода «Красный Октябрь» и огромные извержения земли, кирпича, металлических конструкций, подброшенных взрывами бомб над территорией тракторного завода.

— Заводы рушат, мерзавцы! — заскрежетав зубами, проговорил Фомин.

Где-то перед домом рявкнула упавшая бомба. Дрогнувшая стена оттолкнула Александра Ивановича в угол. Гром взрыва на какое-то мгновение отстал от этого толчка и влетел в комнату уже через покосившееся окно. «Миновало», — мелькнуло в сознании Фомина.

Дотянувшись рукой до телефона, он закричал в трубку:

— Вижу! Справа…

— Продолжайте наблюдать, — спокойным голосом прервал его генерал Пожарский.

«Мой доклад его не интересует, — с огорчением отметил про себя Александр Иванович. — Справа вражеская артиллерия поджигает дома рабочего поселка; значит, туда фашисты бросят свои силы в первую очередь, а генерал даже и не дослушал до конца. И почему он не отпустил меня обратно в степь, чтобы найти свой полк?! Стой тут и смотри, как фашисты разрушают родной город. В такое время лежать бы за пулеметом да косить их…»

Надо как-то вернуться в полк. Фомин вспомнил поручение комиссара полка разыскать сына погибшего майора и начал мысленно ругать себя за растерянность перед генералом, когда тот увез от зенитчиков мальчишку.

Задумавшись, Александр Иванович не заметил, как возле него оказался адъютант Пожарского.

— Ого, да у тебя тут, оказывается, был погром, — сказал адъютант, оглядывая покосившиеся стены и провисший потолок. — Генерал приказал тебе идти отдыхать, а вечером, часов в девять, зайдешь к нему в штаб на беседу…

Как долго тянулось время!

Поглядывая на часы, Александр Иванович не мог найти себе места: может, в самом деле, генерал пошлет его в степь, чтоб разыскать свой полк.

Наконец стало смеркаться, и Фомин направился к штабу. Он торопился встретить Пожарского по дороге между штабом и основным наблюдательным пунктом. И не просчитался.

Всегда подвижной и легкий на ногу, генерал Пожарский шел тихо, опустив усталую голову на грудь. Вспыхнувшая ракета осветила его запыленное лицо с потрескавшимися губами и воспаленными глазами. Шинель, каска, почерневший бинт на поврежденной руке — все говорило о том, что в минувший день генерал не раз побывал под бомбежкой и обстрелом.

— Ну что ж, пойдем, порадую, — сказал Пожарский, здороваясь левой рукой.

В своем блиндаже генерал развернул перед Фоминым карту, испещренную синими стрелами вражеских колонн, устремившихся к Сталинграду. Местами эти стрелы достигли города: одни сходились у центра Сталинграда, другие — в районе элеватора. Много стрел со значками «танки», «пехота» воткнулось уже в рабочий поселок тракторного завода. Но не это привлекло внимание Фомина. Он следил за карандашом генерала, который красным пунктиром обозначал извилистую линию от Россошек до Мокрой Мечетки. Поставив огненно-красный кружок на окраине рабочего поселка, генерал произнес:

— Вот они где теперь, твои однополчане…

У Фомина не нашлось слов, чтобы выразить чувство радости.

— Теперь можешь идти к своим, — слегка улыбаясь, предложил Пожарский и, видя, что Александр Иванович готов бежать, кивнул на стул: садись, мол, сначала побеседуем.

Александр Иванович присел.

— По приказу командующего армией, — не торопясь, начал Пожарский, — твой полк отводится в резерв. Нужно пополниться оружием, боеприпасами и личным составом. Передай командиру полка — к нему идет пополнение… Да, кстати, скажи Титову — он теперь командует полком, — что мы придаем ему самый лучший артиллерийский дивизион. А насчет Кости…

— Товарищ генерал, — прервал Пожарского Фомин, — за судьбу Кости Пургина я отвечаю перед комиссаром Титовым. Я хотел отправить его к себе домой…

— Ну вот что, Александр Иванович, о Косте как-нибудь потом посоветуемся, а сейчас иди в полк…

* * *
Явившись в полк к Титову, Александр Иванович в ту же ночь был направлен на паромную переправу — встречать пополнение.

В первой маршевой роте его внимание привлек высокий, плечистый бронебойщик Михаил Зернов.

Когда над причалами вспыхнул ослепительно яркий свет фонаря, сброшенного на парашюте с немецкого бомбардировщика, и люди побежали в разные стороны, прозвучал властный голос Зернова:

— Ложись, замри!..

Взяв у товарища винтовку, Зернов двумя меткими выстрелами погасил фонарь.

— А теперь можно встать, — как бы между делом, шутя, сказал он. Такое спокойствие бронебойщика понравилось Александру Ивановичу. И, как только рота пришла в полк, он тотчас же представил бронебойщика Зернова командиру полка Титову.

— Откуда родом? — спросил Титов бронебойщика.

— Из Сибири.

— Воевал?

— Малость.

— Сколько же?

— Сто дней в Севастополе и здесь две недели.

— Как здоровье?

— Отремонтировали вроде солидно, больше недели в Ахтубинском госпитале нежился.

— Нежился, — с улыбкой повторил Титов — Вот что, товарищ Зернов, дня через четыре мы снова вступим в, бои. Сейчас занимаем запасные позиции: надо хорошо окопаться, построить блиндажи, рассказать бойцам нового пополнения о том, как надо бить врага наверняка, передать им свой опыт. У нашего полка тоже есть хорошие традиции. — Титов посмотрел на Александра Ивановича. — Традиции гвардейского полка…

Слушая Титова, Александр Иванович вспомнил, с какой настойчивостью учил майор Пургин пулеметчиков и как, в последний раз проверяя сектор обстрела пулеметной точки, он сказал: «Хорошо», а комиссар добавил: «И прочно». «Да, мне надо возвращаться в свою пулеметную роту, — подумал Фомин, — к своему пулемету…» И в этот момент Титов, как бы между делом, передал ему листок бумаги — приказ. В приказе говорилось: «Пулеметчику Фомину Александру Ивановичу присвоить звание — гвардии сержант и назначить командиром комендантского взвода».

Это было в ту ночь, когда Костя вернулся в Сталинград.

* * *
Ночь, а от пожаров светло, как днем.

Проходя через сквер Дворца пионеров, где был фонтан с хороводом скульптурных фигур — девочек и мальчиков, Костя подумал, что он заблудился: от всей скульптурной группы остался только один мальчик, да и у того вместо рук из плеч торчали металлические стержни. Сам дворец разрушен до основания, разбит на куски, как фарфоровая игрушка, которую будто нарочно кто-то долго топтал коваными каблуками.

Всюду груды камней, кирпича да глубокие воронки от бомб и снарядов.

Возле старой мельницы, под горящей эстакадой, Костя заметил санитаров с носилками. Чтобы не попасться им на глаза, спустился в канаву и тут же встретил передвигающегося на локтях человека в военной форме. Это был лейтенант. Он куда-то торопился, не замечая, что перед ним глубокая, с крутым обрывом воронка.

— Дядя, куда вы? Там яма!

Лейтенант приподнял голову и, не ответив, уткнулся лицом в песок. Костя подошел к нему и вздрогнул: лейтенант без ноги, вместо ступни и голени — узлы бинтов с пятнами крови.

Прибежавшие сюда два санитара подхватили лейтенанта на руки, но он сильно рванулся и отшвырнул их от себя.

— Вперед, за мной!

— Товарищ лейтенант, на вокзале немцы, — попытался уговорить санитар раненого, но тот и слушать не хотел.

— За мной! — кричал он, вырываясь из рук санитаров.

Передвигаясь вдоль берега к заводскому поселку — к родным местам, Костя почти ничего не видел: он не мог позабыть безногого лейтенанта, а в ушах звучало: «Вперед, за мной!»

Развалины, баррикады загородили все улицы и переулки. Чтобы попасть на улицу, ведущую к Тургеневской, Косте пришлось сделать большой крюк. На каждом шагу под его босые ноги попадали острые осколки, колючие камни и рваное железо.

Спустившись в овраг Долгий, Костя рассчитывал, что тут он быстрее пройдет к рабочему поселку. Ему хотелось как можно скорее попасть на свою улицу. Однако и здесь, в овраге, не разбежишься: камни, комья земли, арматура взорванного моста… Преодолевая завалы и узкие места, Костя перепрыгивал с камня на камень, с валуна на валун, точно на болоте с кочки на кочку.

Впереди высокий яр, за которым должен был показаться взвоз, а там до родного поселка — рукой подать. Глядя вперед, Костя с замиранием сердца думал о встрече с отцом, которая, по его расчетам, должна состояться именно там, на Тургеневской улице.

«Скорей, скорей вперед!» — подгонял он себя.

Вдруг возле камня, на котором стоял Костя, что-то зашевелилось, ожило и начало подниматься… У мальчишки захватило дыхание, подкосились ноги, и, отскочив, он испуганно попятился, еще не веря тому, что произошло. Невдалеке взметнулось пламя. Оно осветило спину поднявшегося бойца, на запыленной шинели которого Костя заметил отпечаток босой ступни. «Это мой след», — догадался он и притаился. А поднявшийся боец постоял несколько секунд и снова приник к земле, свернувшись таким же клубком, как и другие спавшие здесь бойцы, которых Костя принял за камни.

Смертельно усталые после тяжелого боя, воины были отведены в резерв и, ожидая очередного приказа, отдыхали. Ни взрывы, ни стрельба не тревожили их. Поднять мог только голос командира, только его короткая команда: «В ружье!»

От школы, в которой учился Костя, остался лишь Скелет: окна выбиты, крыши нет, потолки обвалились. Вместо дверей — черный зев, дышащий гарью. В школе, как и во всем городе, хозяйничал пожар: кажется, все, что могло гореть, — сгорело, и тем не менее огонь все еще разгуливал по развалинам.

Не задерживаясь у школы, Костя пошел на Тургеневскую. Но где же она? Ни домов, ни оград, ни деревьев. Сплошные развалины…

От слабости закружилась голова. Воды хотя бы глоток, но где ее взять? И тут Костя вспомнил, что прошли уже сутки, как он ушел из госпиталя и ничего не ел…

Где-то между заводами загрохотали пушки. «Это наверняка по фашистам. Вот молодцы наши, и как здорово бьют. Ладно, покажусь артиллеристам. Хватит прятаться. Скажу, что к отцу пришел, и отвяжутся, а если добрые, то покормят и покажут, где папин полк».

Однако попасть к артиллеристам Косте не удалось. Едва он добрался до территории завода «Красный Октябрь», как попал под обстрел вражеских минометов. На заводской территории вспыхнула нефть. Огонь, взвиваясь, хватался за тучи. В эти минуты черные развалины начинали шевелиться, а тени заводских труб то падали под ноги, то, как огромные удавы, уползали в темноту.

Эта ночь показалась Косте бесконечной. Прятаться в темноте — страшно, быть на освещенных местах — опасно. В догорающие дома падали снаряды, и оттуда, точно вулканы, извергались столбы огня, затем с неба долго валились искры. Боясь наступить босыми ногами на горячие угли, Костя подолгу стоял на одном месте. Он уже не верил, что когда-нибудь выберется из этих развалин.

Лишь к утру он дошел до Банного оврага. Тут было не так опасно. Но едва рассвело, над заводами закружили фашистские бомбардировщики. Они начали разворачиваться для пикирования.

Пришлось бежать под развалины моста.

— Эй, парень, куда ты?! — послышался сзади голос.

Костя оглянулся и увидел того самого бронебойщика Зернова, от которого скрылся на переправе. «Теперь я объясню, что тапочки отправил обратно в госпиталь», — подумал Костя. Но тут, как назло, над оврагом промчался «юнкерс». Спрятав голову между глыбами, Костя услышал знакомый голос:

— Не солидно. Так ты целый день пролежишь. Эти бомбы не в тебя брошены.

Костя поднял голову, как бы спрашивая: «Как же так, вон прямо на меня летят?»

— Раз самолет над тобой, значит, эти бомбы не страшны. Они упадут вон туда, за баки. По инерции пролетят, понимаешь?

— Понимаю, — ответил Костя и с завистью подумал: «Какой спокойный и про инерцию помнит!»

— Ты куда пробираешься?

— Мне нужна полевая почта номер тридцать два четыреста десять. Вы знаете, где такая часть?

— А зачем она тебе?

— Там мой папа командиром.

— Та-а-к. Значит, к отцу в помощники норовишь? — шутя спросил Зернов и, взяв Костю за плечо, поучительно добавил: — Только знай, от таких помощников, как ты, толку мало.

— Как же так?

— Да вот так. — Зернов усмехнулся. — Мал еще, понятно?

— Понятно.

— То-то, брат. Нечего тебе тут делать. Я еще тогда решил обратно тебя в госпиталь отправить, да не успел.

«Ишь, куда гнет! Еще посмотрим. Вот рванусь из-под руки и стригану вдоль оврага, попробуй догнать». Но это оказалось не так легко. Рука Зернова лежала на плече двухпудовой гирей.

— Скажите, а вы взаправду знаете, где папин полк?

— Ну хотя бы и так. Но дислокацию частей всем знать не положено, — нарочито сердитым тоном ответил Зернов и, взвалив на плечо тяжелый железный брус, направился по оврагу. «Вот ведь какой человек: словом привязал. Он будто знает, что я от него не убегу. Расскажу ему все о себе. Неужели не поймет?»

— Ну вы только подумайте, что я должен делать?

Зернов сбросил с плеч железо, присел на кирпичи.

— Садись, поговорим.

Костя присел.

— Расскажи-ка мне, кто у тебя отец?

Костя не торопясь, рассказал.

— Ну вот что, идем сначала в роту, пообедаем, а тогда попробуем найти тот полк, который тебе надо. Наденем что-нибудь на ноги. Босому здесь ходить не солидно… А там посмотрим: пожалуй, пригодишься для разведки, парень ты ловкий.

— Конечно, пригожусь! — с радостью подхватил Костя.

И стал считать бронебойщика своим другом. «Сразу по-настоящему разговаривает и хорошее дело предлагает. Вот это человек! А силач: вон какую тяжесть несет и шагает — не угонишься за ним».

— Не отставать, — поторапливал Зернов.

Теперь бронебойщик был убежден, что Костя — сын майора Пургина, о котором так хорошо вспоминал Титов. Значит, мальчик пришел в полк к отцу, а отца нет… Да, видать, малый смышленый. «Как же быть? Надо разузнать, чем он интересуется, увлечь, а уж потом сказать… Впрочем, об отце пусть ему скажет Фомин или командир полка», — рассуждал бронебойщик, сочувственно поглядывая на Костю.

Придя в расположение роты, Зернов немедленно развязал свой вещевой мешок и выложил весь запас продуктов — «НЗ»: галеты, сахар, шоколадные кубики, душистый хлеб. Тут же кто-то из бойцов принес котелок горячего чаю.

— Ешь, пей, Костя, и ложись отдыхать. Небось спать охота?

Костя кивнул головой.

— Ну вот, я так и знал. Ложись вон туда, на шинели, а как отстроим блиндаж — на нарах спать будем. Согласен?

— Ага, — едва выговорил Костя.

Выпив горячего чая, он разомлел и сидя задремал.

Зернов перенес его на солдатские шинели и убедившись, что мальчик крепко спит, побежал в штаб полка.

Протиснувшись сквозь группу сержантов, стоящих у входа в блиндаж командира полка, он ворвался к Титову:

— Пургин, Костя Пургин пришел…

Титов поднялся из-за стола и, остановив свой взгляд на расстегнутом воротничке его гимнастерки, спросил:

— А вы почему, товарищ Зернов, не по форме одеты? Все знают, что вы морской пехотинец, и нет нужды ходить с распахнутой грудью и показывать свою тельняшку.

Зернов пожал плечами, но, встретив прямой и властный взгляд Титова, потупился. Рука поднялась к воротничку, к расстегнутым пуговицам.

— Так, а теперь ремень… Хорошо. А гимнастерку надо аккуратно заправлять, вот так. — Титов заложил два больших пальца под ремень возле пряжки и показал, как надо сгонять все складки назад.

— Я с работы… Блиндаж строим, — как бы оправдываясь, сказал Зернов, все еще подозревая Титова в том, что он забыл о славных подвигах майора Пургина и не хочет знать, что в полк пришел сын героя.

— Знаю, что строите блиндаж, — ответил Титов, — но это не дает вам права врываться к командиру полка в таком виде. Майор Пургин даже не разговаривал с такими. Он всегда напоминал: кто нарушает форму, тот не уважает себя и командира. Нельзя надеяться, что такой воин будет свято блюсти дисциплину и не подведет в бою.

— Я не подведу, — нахмурившись, ответил Зернов.

— Не знаю, посмотрим, — ответил Титов.

После этих слов Зернову представилось, что Титов смотрит на него с недоверием, как на слабого и трусливого воина, и захотелось рвануть на себе гимнастерку, обнажить грудь, показать свои раны и сию же минуту доказать, что он не трус. Но прямой взгляд больших, умных и добрых глаз Титова как бы связал руки, а язык приморозил к зубам. По росту, по размаху могучих плеч Зернов не уступал Титову, но на этот раз в глазах бронебойщика командир полка представился богатырем, куда сильнее и выносливее его. Зернов ужал плечи и отступил на шаг назад.

— Ну, вот а теперь докладывай. — Титов вдруг перешел на «ты». — Где ты видел Костю Пургина? Как он сюда попал? Вихрастый?..

— Правильно, вихрастый, — согласился Зернов, еще не освободившись от своих дум.

— Садись, садись, рассказывай, — уже совсем другим тоном сказал Титов, взяв Зернова за локоть.

— Пришел босиком, ноги поцарапаны, голодный, как волчонок. Сейчас спит…

Вспомнив домик на Тургеневской с красивым палисадником под окнами и всю обстановку, в которой тихо и уютно жили Костя и его бабушка, Титов, как наяву, увидел перед собой мальчишку с вихрастым ершиком и зоркими глазами. Тогда его интересовали и комиссарская звездочка на рукаве гимнастерки, и кобура, и наган.

Хорошо зная характер майора Пургина — упорный, настойчивый, и даже дерзкий, Титов представлял себе и характер Кости. И был уверен, что рано или поздно мальчишка появится в полку. Но сейчас он был не столько удивлен, сколько возмущен неожиданным появлением Кости в такой опасной обстановке.

— Кто его пропустил сюда? Что там за ротозеи на переправе?

— Не знаю, — ответил Зернов. — Но он мне сказал: «Ну вы только подумайте, что я должен делать, если не найду папу?»

— Да… В самом деле, как ответить ему на этот вопрос? Вот что, товарищ Зернов, — сказал Титов, взяв бронебойщика за локоть. — Сейчас здесь будет сержант Фомин, ты знаком с ним, он по профессии учитель, вот с ним и надо посоветоваться.

— А что советоваться? Будто у него сердце, а у нас камень. Дайте мне мальчишку на сохранение. Такой блиндаж для него отгрохаю, что никакая бомба не возьмет. Мальчишка смекалистый. Я бы из него боевого разведчика вырастил — держись, фашисты!..

— Постой, постой, — остановил Зернова Титов, — ты сначала подумай, что сделать, чтобы Костя не чувствовал себя здесь чужим.

— Слушаюсь, — козырнул Зернов, как бы говоря: «Я-то знаю, чем его можно заинтересовать». — Разрешите идти?

— Идите. — Титов снова перешел на «вы». — Когда мальчик проснется, будьте внимательны к нему и приведите сюда, в штаб.

— Слушаюсь, — снова козырнул Зернов и вышел.

* * *
Проснулся Костя уже на нарах вновь отстроенного блиндажа. Пахло землей, смолистыми щепками и печеной картошкой. Рядом с ним лежал Зернов. На полочке тускло мерцала фронтовая лампа, но доброе лицо бронебойщика с улыбающимися глазами Костя узнал сразу.

— Спи, спи, — почти шепотом сказал Зернов, обнимая и мягко похлопывая Костю по спине.

Бойцы, устроив блиндаж, отсыпались за все прошедшие и будущие бессонные ночи. Они понимали, что при таком сражении держать полк в резерве долго не будут. Понимал это и Зернов, но ему не спалось: он ждал, когда проснется Костя. А когда тот проснулся, Зернову вдруг подумалось, что показывать мальчика командиру полка теперь не следует — вечер, темно, лучше утром.

— Скажите, а меня взаправду могут взять в разведку?

— Конечно, но ты пока не торопись.

— Я не тороплюсь, — прошептал Костя и принялся доказывать, что город ему знаком, как свои пять пальцев.

Особенно подробно объяснил он расположение зоопарка, ну и, конечно, не удержался рассказать про своего любимого голубя.

— Последний раз был у него перед пожаром. Сторож помешал, а то бы унес. Знаете, умный такой, я его Вергуном назвал, и он привыкать стал. Вот бы сейчас его сюда! Мы бы научили его почту носить, потом… — вслух размечтался Костя и тут же замолчал, поймав себя на том, что рассуждают так ребятишки, а он не маленький, его, возможно, возьмут в разведку.

Зернов сказал, что почтовыми голубями занимаются настоящие разведчики, используют их при важных операциях в тылу врага, и начал подробно расспрашивать, где зоопарк, где птичник, какой голубь и где он остался?

Костя привстал, попросил лист бумаги, начертил план зоопарка и крестиком отметил, где может быть Вергун.

Ночью послышались сильные толчки. Рядом рвались снаряды, но блиндаж, перекрытый металлическими брусьями, был очень прочен. Только с потолка сыпалась земля. Костя поднял голову, отряхнулся и, сидя, пощупал вокруг себя! все бойцы спали, не было только Зернова.

* * *
Утром Костя был неожиданно обрадован. Возле него под плащ-накидкой сидел голубь. Его только что принес Зернов.

— Где вы его взяли?

— Иду из штаба, навстречу наши разведчики. «Вот, говорят, находку несем». Ну-ка, что за находка? Смотрю — голубь! Нашли, говорят, живого среди мертвых развалин. Перебегал от кирпича к кирпичу, прихрамывал…

Слушает Костя и не поймет, почему Зернов говорит каким-то не своим голосом?

— …При каждом выстреле втягивает шею и прижимается к земле. Жалко стало его ребятам. Они к нему, а он не летит.

— Это же Вергун, он ручной! Где он был?

— Тут, недалеко, — улыбаясь ответил Зернов, довольный тем, что угодил Косте.

— Значит, он сюда прилетел?

— Плохой ты еще голубятник. Разве он мог улететь оттуда, где его кормили? В зоопарке взяли, — пояснил Зернов и задумался: «За что, собственно, набросился на меня Фомин? Будто он выше самого командира полка, выговором угрожает и приказывает выбросить голубя. Тоже учитель нашелся. В самом деле, что в этом плохого, что у мальчишки будет голубь?»

— Значит, вы тоже в разведку ходили? — спросил Костя, глядя в задумчивые глаза бронебойщика.

— Зачем же! Туда можно так пройти.

— Там же фашисты…

— Были, а теперь их оттуда вышибли.

— И слона, и стадион тоже освободили?

— И слона, и стадион.

— Это совсем здорово. Вот если бы не война, мы бы с вами на футбол сходили. Ух, у нас такая команда была, всех обыгрывала! «Трактор», слыхали?

— Слыхал.

— А центр нападения какой — Колонков! Он, знаете, как бьет? Левой и правой, как из пушки. Мячом убить может. А вратарь прыгает, как тигр, любой мяч берет. Я всех игроков знаю наперечет. А вы в футбол играете?

— Играю.

— И любите?

— Люблю, — суховато ответил Зернов.

— А еще что любите?

Зернов мечтательно посмотрел на Костю и, тяжело опустившись на нары, привлек его к себе. Из широкой груди бронебойщика вырвался глубокий, тяжелый вздох.

— Все люблю, Костя, все: и жизнь, и свой дом, и березовую рощу на берегу реки, где живут мои отец и мать, и Черное море, где служил два года в береговой обороне. И еще люблю музыку. Музыку люблю, Костя.

— А какую музыку любите? — не поднимая головы, спросил Костя, чувствуя, как широкая горячая ладонь опускается на его вихрастый чуб, бережно приглаживая волосы. Костя никогда не поверил бы, что у такого здоровенного и внешне грубого человека могут быть такие ласковые руки.

— Сегодня я был в Доме техники, — продолжал Зернов, — там стоит рояль. Так хотелось отвести душу, но уже было светло.

— А мы туда ночью сходим, поиграем.

— Нет, Костя, сейчас не до музыки.

— Ну и зря, — возразил Костя, пытаясь вернуться к прерванному разговору. Он не знал, что Зернов уже доложил о нем командиру полка и что короткая, но хорошая дружба их может прерваться в любую минуту.

— Ну вот что, Костя, — сказал Зернов, вставая, — идем в штаб. Там тебя ждут.

4. Боевое крещение

Штаб полка расположился между двумя глубокими оврагами, что проходят через всю территорию заводского района. Недавно здесь зеленел парк. Он был в самом центре заводского поселка. Кусты акации, сирени и орешника поднимались зеленой стеной, ограждая посетителей от жаркого солнца в зной и от песка во время ветра. В аллеях почти круглые сутки стояла прохлада. Хорошо было тут играть в прятки… Залезешь в кусты — и попробуй найди! Вечерами к развилке оврага по аллеям и тропкам со всех сторон парка стекались люди. Тут стояли, как на подбор, высокие, стройные деревья. С открытой эстрады, устроенной под тенью двух косматых тополей, выступали артисты, музыканты.

Теперь в парке все изменилось. От красивых зеленых аллей, идущих туннелями между густыми зарослями акации и сирени, не осталось и следа. Парк превратился в сплошные ямы и воронки. Вместо тропинок появились извилистые траншеи, ходы сообщения и ломаные линии окопов, вырытых в несколько рядов. Только кое-где выглядывали комельки обгоревших кустов акации да одинокие стебли орешника.

Там, где раньше была эстрада, среди воронок и куч земли все же остался один старый могучий тополь. Прошитый и поцарапанный осколками, расщепленный прямым попаданием мины, он выглядел калекой. Всего лишь один сук-обрубок остался на нем. Взрывные волны оборвали кору, и сук торчал, как ампутированная по локоть рука. Упади тополь — и не на что опереться. Но он стоял крепко, настороженно и, словно сознательно, накренился в сторону фронта.

В тридцати — сорока шагах от тополя расположилось зенитное орудие. Оно было замаскировано так, что ствол орудия напоминал дерево. Может, поэтому так много досталось тополю.

Костя пришел сюда во второй половине дня. Теперь он был в сапогах. Его обмундировали утром в штабе. Суконные брюки с кантами и длинная гимнастерка с чужого плеча висели на нем неловко, но он держался бодро и даже гордо: приятно было чувствовать себя военным.

«Какие тут хорошие люди: и дядя Володя, и старшина, что выдал обмундирование, и Александр Иванович Фомин — все как один! А Зернов — настоящий друг. Вергуна нашел… — Костя легонько погладил себя по боку, где под гимнастеркой сидел голубь. — Только вот одно неясно. Почему же он не говорит, где папа? Почему тянет?»

О судьбе отца Косте никто открыто не сказал, только намекнули, что Пургин остался в тылу врага. Почему оставлен, с какой целью — дядя Володя обещал рассказать в следующий раз, потому что срочно вызвал командующий.

Костя остановился возле зенитного орудия; Зернов говорил, что здесь есть девушка, которая хорошо знает его, Костю. И вот он увидел подходящую к зенитке свою бывшую пионервожатую Надю. Она похудела, осунулась. Лицо обветрилось, потускнело, нос заострился, и только глаза блестели по-прежнему ласково и заботливо.

Зенитчики уже не раз принимали бои не только с самолетами, а и с танками и пехотой врага. Но Наде все казалось, что она еще мало отомстила врагу. Когда батарея выдвинулась в парк, Надя лишилась сна и аппетита. Парк, где она еще пионеркой своими руками сажала цветы, окучивала саженцы, поливала сирень, а затем, будучи уже вожатой пионерского отряда, приходила со своими ребятами на прогулку, был теперь изуродован. Наде было так обидно и больно за парк, что первые дни она готова была где-нибудь украдкой поплакать, но обстановка не позволяла.

В короткие часы затишья и ночью она успевала сходить на Волгу постирать платочки и подворотнички для себя и товарищей и там плакала вдоволь.

— Ты давно здесь? — спросила она Костю.

— Уже два дня, — ответил Костя, напрягая слух. Он еще не мог привыкнуть к сплошному гулу взрывов и стрельбы.

— Знаю. Я спрашиваю, давно ли на батарею пришел?

— Только сейчас. Но почему вы знаете, что я здесь? — кричал Костя Наде, глядя на мокрые платочки, лежащие у нее на полусогнутой руке. На верхнем, с голубыми каемками, нарисован якорь с двумя крохотными буквами «М3». В правой руке Надя держала подворотнички, среди них Костя заметил черную репсовую ленточку от матросской бескозырки с золотыми якорями на концах.

— Знаю, — несколько смутившись, ответила Надя и, перевертывая платочки, спросила: — А где твой голубь?

«Эта стрельба и поговорить как следует не дает, все надо кричать», — огорчился Костя и, легонько похлопывая себя по боку, где под широкой гимнастеркой встрепыхнулся и снова припал к его телу Вергун, ответил:

— Вот, со мной. А кто вам о нем рассказывал?

— Я книги тебе приносила, но ты спал.

— Какие книги?

— Твои. Помнишь, оставил, когда поехал с генералом?

Костя тут же догадался, что Надя знает о нем через Зернова. Но почему же Зернов ничего не сказал о книгах?

— А Зернов хороший человек! И музыку любит, и футбол, — Костя кивнул на краснофлотскую ленточку. — Мы с ним скоро пойдем на пианино играть. Он здорово играет!

— Преувеличиваешь, Костя, ты еще не слышал, — прервала его Надя, завертывая мокрые подворотнички и ленту вместе с платочками в плащ-накидку.

— А где вы их сушить будете?

— Кругом пожары, а ты спрашиваешь… Придет ночь — и высушу, и выглажу.

Костя пытался продолжать разговор о Зернове, но его голос заглушили взрывы снарядов и мин. Немцы вели огонь по Мамаеву кургану.

Надя молча смотрела в ту сторону. Когда чуть стихло, Костя спросил:

— Кругом говорят о втором фронте, а когда его откроют?

Надя с грустью взглянула на Волгу и, положив на землю плащ-накидку, взяла Костю за руку.

— Не знаю, Костя, не знаю. Если бы американцы и англичане в самом деле открыли второй фронт, было бы совсем по-другому. — И, как бы успокаивая себя и Костю, добавила: — Обещали… Может, скоро откроют.

У переправы, на взвозе, сильно загудели моторы, отчего под ногами ходуном заходила земля. Костя точно ждал этих звуков и сразу воскликнул:

— Вот они, идут!

Гул, сотрясающий землю, усилился. Вдоль неглубокого овражка прямо к зенитной батарее, рывками, один за другим двигались наши танки.

— Сюда идут! Новые! Я еще их за Волгой встречал! — От восторга у Кости затрепетало сердце. Он с нетерпением ждал, когда же танки покажутся на открытом месте, чтобы посмотреть, как они будут действовать тут, в боевой обстановке.

В небе кружили «юнкерсы». Один за другим они начали пикировать. Поднялись столбы земли и пыли. Одна бомба упала как раз в то место, где укрылись танки.

— Уходите оттуда! — крикнул Костя.

И один танк, словно услышав Костю, рванулся вперед. Грозный, могучий, он легко и уверенно проскочил мимо зенитных установок. Расталкивая и разминая глыбы земли, кучи кирпича от разрушенной стены, он помчался к кургану, затем повернул вдоль железнодорожной насыпи, потом обратно. Фашистские летчики заметили его. Бомба за бомбой рвались то спереди, то сбоку, а он, как нарочно, вертелся у них на глазах.

— Под мост, под мост прячься!.. — кричал Костя танкистам, показывая рукой на разрушенный мост. Но танк не уходил.

Вскоре стало понятно, что экипаж этого танка вывел свою машину на открытое место, чтобы отвлечь внимание фашистских летчиков на себя. Теперь Косте тем более хотелось чем-то помочь смелому экипажу в борьбе с самолетами.

— Что же делать?

А Надя даже не замечала того, что творилось на земле.

Чуть закинув голову, она внимательно следила за воздухом и занималась каким-то сложным расчетом. Узкие девичьи плечи напряглись, лопатки резко выступили, и казалось: там, под солдатской гимнастеркой, у нее спрятаны крылья.

Отпрянув от прицела, Надя качнулась всем телом, и в то же мгновение прогремел выстрел. Ее короткий, непонятный для Кости знак пальцами над головой, привел в движение подносчика и заряжающего. К замку скользнул снаряд. Ствол легко, как стебелек полыни на ветру, покачивался то в одну, то в другую сторону. Меняя направление зенитки, Надя будто хотела, чтобы пикировщик напоролся на ствол.

Второй выстрел прогремел одновременно с треском пулеметов самолета. Словно десятки хлыстов стеганули по насыпи, за которой лежали ящики со снарядами. Другая очередь пуль прострочила землю возле Кости.

От орудия отскочила гильза и покатилась под ноги.

— Держи! — крикнул подносчик, но Костя не понял его.

Он посчитал, что надо хватать гильзу, которая еще курилась синим дымком и была горячая.

— Куда ее?!

— Да вот, держи! — подносчик, будто поскользнувшись, тянулся к снаряду, что выронил возле Кости.

Костя схватил снаряд, подал заряжающему и кинулся через раненого подносчика к снарядным ящикам. Перед глазами мелькали лишь гильзы, снаряды да энергичные плечи Нади. Но вот подвернулся случай подать Наде снаряд из своих рук. Надя приняла его, не замечая, кто подал. И, захлопнув замок, снова прицелилась. Кажется, как раз от этого снаряда загорелся фашистский самолет.

— Ура! Сбили! — закричал Костя.

И будто этим радостным сигналом о сбитом самолете исцелился раненый подносчик. Он привстал и, волоча ногу, пополз к снарядным ящикам.

— Лежите, мы справимся без вас! — крикнул ему Костя.

— Молодец, мальчик, молодец…

Не чувствуя ни усталости, ни напряжения, разгоряченный Костя метался от орудия к ящикам и обратно. Подхваченный азартом боя, он готов был сесть за управление орудием и стрелять по самолетам, не понимая и не представляя себе, как долго и много надо готовиться для такого дела.

Вдруг земля под ногами сдвинулась и перед глазами выросла черная копна. Блеснул взрыв, обдавая горячим воздухом, и в это же мгновение кто-то с силой рванул Костю за руку.

Налет окончился, и стало страшно. Почему-то показалось, что все погибли, и только он, Костя, остался жив. Но вот осела пыль, рассеялся мрак, и в глубокой щели показался Александр Иванович Фомин. Это он, наверно, рванул за руку. Затем Костя увидел Надю и еще несколько бойцов. Среди них стоял Зернов. Косте стало неловко перед опытными, закаленными в боях защитниками Сталинграда, хотя они смотрели на него как на главного героя. Кто-то даже сказал:

— Храбрый парень, это он помог тебе, Надя, сбить самолет…

— Знаю, — ответила Надя и улыбнулась Косте.

Из оврага вышли четыре танка. Грозно рявкнув моторами, они промчались мимо зенитчиков.

— Сейчас будет атака…

Зернов снял пилотку и, сунув ее в карман, попросил у Нади свою бескозырку. Она была без ленточки. Надя, бросив смущенный взгляд на Костю, как бы мимоходом сказала:

— Еще сырая, не высохла.

— Ладно, на голове высохнет, — ответил Зернов.

Надя с грустью посмотрела ему вслед.

— Морская душа, — одобрительно сказал кто-то из зенитчиков.

Фомин взял Костю за руку и повел его в другую сторону.

Надя проводила их до расщепленного тополя, который после этой бомбежки еще больше накренился в сторону переднего края и словно угрожал врагу своей острой, как стрела, вершиной.

— Куда же мы идем, Александр Иванович? — спросил Костя, оглядываясь на тополь.

— Ко мне в блиндаж, чай пить…

Но не успели они и сесть за стол, как пришел связной и вызвал Фомина к Титову.

* * *
— Александр Иванович, получен орден Отечественной войны первой степени на имя Пургина Петра Петровича. Давайте вручим его на вечное хранение сыну — Пургину Константину Петровичу, — предложил Титов.

— Прошу вас, делайте это без меня, — ответил Александр Иванович.

— Почему? Наоборот, я хотел просить вас. Вы же педагог.

— Поэтому и прошу: вручайте без меня…

Они посмотрели друг другу в глаза и с минуту стояли молча. Наконец Титов решил:

— Ладно, пошлите его ко мне. — И, проводив Александра Ивановича взглядом, он прошелся по блиндажу раз, другой…

Думая о Косте, он вспомнил свою семью — жену и семилетнюю дочь. Они остались в Белоруссии. Об их судьбе Титов ничего не знал. Пограничный поселок был занят фашистами в первый же день войны. Но Титов верил, что Красная Армия вернется туда и он найдет их.

«Но как же поступить с Костей?»

Пальцы нащупали распечатанный пакет с приказом Военного совета.

«…За личную отвагу и доблесть, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, наградить гвардии майора Пургина Петра Петровича орденом Отечественной войны I степени».

Положив листок на стол, Титов еще раз пробежал глазами по строчкам приказа?

— Дядя Володя, разрешите войти? — послышался в дверях голос.

— А, Костя, входи, входи! — бодро ответил Титов.

Костя робко переступил порог и, думая, что ему попадет за самовольную отлучку, виновато остановился в дверях.

— Проходи, проходи, что ты стоишь?

Костя не знал, как себя вести сейчас при разговоре с дядей Володей. Хотелось быть большим, но, чувствуя за собой вину, он еще не подобрал слов для оправдания.

«Пусть думает, что я все такой же, как при первом знакомстве, за наганом тянусь», — смекнул Костя и заговорил:

— Дядя Володя, а я думал, вы будете ругаться. Александр Иванович сказал, что мне попадет.

— За что?

— Там, где был парк, стоит батарея. Там Надя командир, знаете ее? Мы с ней самолет сбил и…

— Знаю, молодцы… — Он еще хотел что-то сказать, но почему-то промолчал.

Да и Костя не стал рассказывать, как был сбит самолет: еще подумает — расхвастался, и перевел разговор на другую тему:

— А знаете, куда танки ушли?

— К левому соседу, на фланг. Но зачем ты туда ходил?

— Просто посмотреть, а тут бомбежка началась. Александр Иванович тоже был там. Надя не виновата, а он ее ругал.

Титов, слушая, заметил, что у Кости повыше ремня оттопырилась гимнастерка и там что-то зашевелилось. Костя поймал этот взгляд.

— Ну-ка, покажи своего Вергуна. Как он себя чувствует?

— Ничего, — вынимая из-за пазухи голубя, сказал Костя. — Но он мне не нужен. Надя говорит, что второй фронт скоро должен открыться.

Титов вскинул брови.

— Да ну?! — И, будто удивляясь тому, что сказал Костя, скороговоркой заметил: — Зря, зря. Почему он тебе не нужен? Ты видишь, какой он умный.

«Вот и пойми их: Александр Иванович говорит, что голубя надо отпустить, Надя говорит, что он не нужен, а дядя Володя говорит: „Зря, зря…“ Кого же слушать?»

Титов усадил голубя на ладонь.

— Ну посмотри, посмотри!

А Вергун послушно уселся на ладони и неожиданно заворковал.

— Во, слышишь, это он на тебя сердится. Слышишь, как ворчит?

Костя почувствовал, что дядя Володя улыбается через силу. «Неужели он опять не скажет, где папа? Опять заговаривает зубы, а потом снова зазвонит телефон. Нет, тут что-то неладно».

— Дядя Володя, зачем вы оставили папу в тылу врага? Он же не знает немецкого языка!

Наступила минута молчания. Титов сел к столу.

А Костя, глядя в глаза ему, догадывался, что сейчас он услышит то, что от него так долго скрывали. Он тихо сел рядом.

— Вот что, Костя, мне надо поговорить с тобой.

— Слушаю, — ответил Костя.

Снова наступила минута напряженного молчания. Наконец Титов встал и положил перед Костей коробочку с орденом Отечественной войны I степени, затем шагнул в сторону, и в его руках оказался знакомый Косте дорожный командирский чемодан с бронзовыми наугольниками.

— Что это? — спросил Костя, глядя на коробочку с орденом.

— Тебе на вечное хранение, — ответил Титов и, поставив чемодан на стол, добавил: — Это тоже твое.

Костя вскочил на ноги. Он не помнил, как отстегнул замки, поднял крышку. Чем-то родным, знакомым пахло из чемодана. Наверху лежала отцовская гимнастерка. Он узнал ее по квадратному пятнышку над клапаном левого кармана, где привертывалась колодка медали «XX лет РККА».

Задрожали руки, ноги. Стало холодно. Он уткнулся лицом в гимнастерку. В эту минуту ему казалось, что он прижался щекой к груди отца, — и не верил, не хотел верить в другое.

— Твой отец в боях с фашистскими захватчиками…

Костя выпрямился, сжал кулаки и взглянул в лицо Титова такими глазами, что тот смолк: мальчик все понял без объяснений. Первые секунды в его расширенных зрачках был испуг, затем они потускнели, на лбу сошлась упрямая складка, и на все лицо легла печать большого, неутешного горя. Он еще не плакал, он еще держался, как бы спрашивая: а почему вы не сказали мне об этом сразу? И Титов не знал, как ответить. Перед ним стоял уже не тот Костя, которого он, собираясь с мыслями, только что забавлял голубем.

Наконец Костя вздохнул не по-детски тяжело и, ощутив на себе прямой и добрый взгляд Титова, заморгал часто-часто. Губы задергались, нос сморщился, по щекам покатились слезы.

Титов порывисто поднял его на руки и стиснул в объятиях:

— Прости меня, Костя, что долго молчал. Я не знал, что ты так вырос…

* * *
— За Волгой, в Ахтубе, живет моя семья. Рядом школа. Он на второй же день пойдет учиться, — предложил Фомин.

— Хорошо, я согласен, — шепотом ответил Титов, поглядывая на Костю, который лежал на его койке.

Наплакавшись, Костя спал. Лицо его было печально, губы и разгоревшиеся щеки подергивались, а на лбу сходилась и расходилась упрямая складка. Казалось, он и сонный продолжал упрашивать: «Дядя Володя, оставьте меня в полку, ну хотя бы на десять дней!»

Титов хорошо знал военное дело, руководил полком в сложных условиях боевой жизни, в тылу противника принимал смелые решения, подчиняя себе волю сотен вооруженных людей, и властно управлял ими на поле боя, а вот тут почти растерялся и не мог, не находил в себе сил твердо и решительно отказать мальчику в такой просьбе. По-детски сильно и убедительно звучали слова: «Дядя Володя, оставьте меня в полку…»

— Коль вы согласны, то я сейчас же начну готовить его к отправке, — громко сказал Фомин, будто не замечая спящего Костю.

— Тише, — предупредил Титов, удивленно глядя на Фомина: педагог, а как неосмотрительно груб к ребенку! Фомин понял этот укоризненный взгляд командира полка, но продолжал так же громко настаивать:

— Это надо сделать сегодня же. Ему тут незачем находиться.

— Александр Иванович, мы же люди, — попытался возразить Титов, но Фомин перебил его:

— Именно потому, что мы люди, я настаиваю. Костя…

— А… что? — просыпаясь, отозвался Костя.

Фомин будто ждал этого момента, круто повернулся к Косте и, не обращая внимания на присутствующего здесь командира полка, сказал:

— Вот что, Костя, сегодня ночью мы отправим тебя за Волгу. Поедешь в Ахтубу, в мой дом. Пока будешь там жить и учиться. Понятно?

— А вы куда?

— Мы говорим о тебе. Тебе надо быть там, где положено: в школе, — ответил Фомин.

Костя продолжал смотреть на Титова. В недоуменном взгляде больших детских глаз Титов заметил обиду. Казалось, мальчик говорил: «Дядя Володя, как же так?»

— Так, так, Костя, — сказал Титов и, взяв Фомина за локоть — это был его привычный жест уважения к своему собеседнику, сказал: — Идемте, Александр Иванович, посмотрим, как первая рота устроилась…

И они вышли. Костя так и не понял, почему они не договорили все до конца. Только Александр Иванович, уходя, еще раз предупредил:

— Сегодня за Волгу, Костя. Днем переправа не работает, а ночью придет катер. Готовься…

Сквозь маленькое квадратное окно в блиндаж пробивался дневной свет. Стесняясь выйти из блиндажа с заплаканными глазами, Костя долго всматривался в это окно…

А время шло быстро, Костя даже не заметил, как наступил вечер. Теперь ему не хотелось расставаться с дядей Володей, с единственным человеком, который его знал раньше и на которого он надеялся. Хоть бы Зернов пришел и заступился…

— Хватит грустить, Костя, идем в первую роту, — входя, сказал Титов.

Первая рота располагалась в овраге, рядом со штабом. В список этой роты гвардии майор Пургин был занесен навечно, но Костя не знал об этом. С наступлением темноты бойцы выстроились вдоль оврага.

— Пургин! — начал перекличку старшина. Костя уловил свою фамилию.

— Я, — пронеслось по оврагу. Это у Кости вырвалось неожиданно звонко, и тот сержант, которому было поручено отвечать на поверках: «Пал смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками!», на этот раз промолчал: за него ответил сын погибшего командира.

По пути в блиндаж комендантского взвода Костя еще раз пытался уговорить Титова оставить его в полку, ну хотя бы на два дня.

— Нет, Костя, нельзя, — ответил Титов и собрался было объяснить Косте, почему нельзя, как сзади послышался топот догонявшего их офицера связи.

— Товарищ командир, вас срочно к телефону командующий…

Титов подал руку Косте, как равный равному, и быстро зашагал за офицером связи.

В блиндаже комендантского взвода Костю встретил Фомин, встретил сухо, без лишних слов и прощальных речей. Он просто положил на стол перед Костей чемодан погибшего отца и вещевой мешок. В мешке были сухари, консервы, кружка, белье, мыло, щетка и гречневая крупа для голубя.

«Вот какой человек, — подумал Костя, глядя на Фомина, — когда задумал отправить за Волгу, так и о голубе позаботился. Странно! Неужели он умеет отгадывать все, что я думаю, и делает наоборот? Ведь там, в тылу, голубь мне не нужен, оттуда в разведку не ходят».

Рядом с мешком была стопка книг и целая дюжина общих тетрадей. Книги и тетради Фомин взял в разбитой школе.

Костя нехотя повертел в руках грамматику, задачник, открыл учебник ботаники — это был его любимый предмет.

Глядя на мальчика, Фомин на минуту представил себя в школе. Перед ним, как наяву, появился класс. На стене — географическая карта, на партах — учебники, тетради. Десятки детских глаз с любопытством глядят на учителя…

— В какое время будет катер? — спросил Александр Иванович.

— Опаздывает, ждем в половине первого, — доложил один из бойцов.

Фомин посмотрел на часы.

«Пусть катер совсем не приходит… — твердил про себя Костя, глядя в книгу. — Или что-нибудь придумать бы, чтоб хоть на денек еще задержаться в полку…»

Распахнулась дверь. Качнулся и погас огонь светильника. На пороге блиндажа остановился запыхавшийся связной.

— Товарищ командир, тревога.

— В ружье!

Комендантский взвод бегом направился к штабу полка.

* * *
Здесь, в районе Сталинграда, Волга описывает отлогую дугу. Раньше внешнюю сторону этой дуги окаймляла сплошная цепь городских кварталов, рабочих районов, заводов и пригородных поселков. Теперь же с севера, от Спартановки, через заводской район, через центр города до Бекетовки и дальше на юг рядом с Волгой течет огненная река сталинградских пожарищ. Днем это не так заметно, а ночью, кажется, и Волга горит, и вот-вот бушующий огонь перекинется на ту сторону — в заволжские дубравы. Не представляя себе, как это может произойти, Фомин смотрел на Волгу с надеждой, именно она, широкая русская река, обозначила последний рубеж отступления нашей армии. В то же время Александра Ивановича тревожили известия о том, что большая группа фашистских автоматчиков просочилась между заводами к переправе…

К утру это подтвердилось новым, более тревожным известием: вслед за автоматчиками под покровом ночи к переправе двинулись танки и пехота. У причалов участились вспышки ракет, застрочили пулеметы, загремели взрывы гранат, и над берегом взметнулись огненные столбы. Они отражались в воде, и на этом участке Волга представилась Фомину большой кровоточащей раной.

— Да, Волга, Волга! — вздохнул Фомин, видя, как над ее ребристой поверхностью густо засновали светлячки пуль, и подумал: «Раз река простреливается пулеметами, значит ни лодок, ни парома не жди».

Отсюда, с небольшого холмика, возвышающегося над развалинами, Александр Иванович по привычке вел наблюдение. Его взвод, поднятый по тревоге, занял оборону на берегу оврага и был готов вступить в бой, если вражеские автоматчики попытаются прорваться к штабу и складам полка.

— Товарищ сержант, командир полка приказал стоять на месте, не трогаться, — доложил прибежавший связной.

— Ясно… А как там чувствует себя Костя? — спросил Фомин, продолжая наблюдать за простреливаемым участком Волги.

— Дисциплину он знает «хорошо и прочно», как солдат на посту, я приказал сидеть — и сидит. Видать, послушный малый и сообразительный.

В самом деле, Костя всю ночь просидел в блиндаже комендантского взвода. Да и куда он мог пойти, когда кругом строчили пулеметы! От связного ему стало известно, что на переправе идет бой и об отправке за Волгу не может быть и речи.

«Теперь-то меня наверняка запишут в первую роту. Буду каждый раз на поверке отвечать за отца». Он не сознавал, какое бедствие постигнет полк, если враг удержит переправу и батальоны полка останутся отрезанными от главных сил армии.

5. Под развалинами

Ожесточенные бои шли несколько суток. Враг был остановлен, но отбить переправу не удалось. Полк остался в осаде. Костя радовался, что его не отправили за Волгу, и ждал от Фомина боевых поручений. При каждой встрече с ним он намекал, что готов выполнить любое задание. «В первом же бою покажу себя по-настоящему». Но, как ни странно, Александр Иванович будто не понимал никаких намеков.

И вдруг однажды он сказал:

— Подожди, и ты получишь задание.

Костя не представлял себе, какое задание готовится для него, и начал добиваться:

— Скажите, Александр Иванович, задание будет важное?

— Очень важное и в этих условиях даже трудное.

— А кто со мной еще пойдет?

— У нас в полку ты пока один…

Костя так и не понял, о каком трудном задании идет речь. Но вот как-то в час затишья они разговорились. Сначала речь зашла просто об учебниках, о книгах, затем о знаниях, какие необходимо иметь человеку, и Костя вдруг представил себе, что он сидит не в блиндаже, а в классе. Александр Иванович говорил с ним серьезно, казалось, нет ничего на свете более важного, чем решение задач из учебника.

— Самое трудное, что дается с большим напряжением всем, даже самым способным людям — это знания. И если ты думаешь отступать перед такими трудностями, тогда другое дело, — не без упрека заметил Александр Иванович.

Костя поднял на него удивленные глаза.

— Какие светлые дни ждут тебя, Костя! Вот представь себе: ты студент института. Стоишь вот так перед профессором и отвечаешь. Ответы ясные, четкие. Профессор от радости поднял седые брови и улыбается: «Ай да Костя Пургин, ай да молодец! — и жмет тебе руку. — Поздравляю, наш будущий, ну скажем, главный агроном!..»

— Александр Иванович, я еще не решил, кем быть.

— Ну вот, и я говорю, сейчас надо об этом думать, чтоб потом окончательно решить, кем быть. Ведь когда начнутся мирные дни, тогда некогда будет раздумывать, надо готовиться сейчас. Иначе опоздаем…

Костя не возражал, но как можно усидеть за книжкой, когда рядом идут бои! И однажды, оставшись один, он решил все же посмотреть, что делается там, на переднем крае.

Сначала зашел в штаб.

В блиндаже штаба полка никого не было. Только у коммутатора сидел дежурный телефонист.

Пошел дальше.

У переправы и за оврагом кипел бой. Оттуда доносились частые очереди автоматов. Костя прибавил шагу. Вдруг перед ним показалась девочка. Она была укутана в большую вязаную шаль, концы которой тащились по земле. Взглянув на Костю, девочка круто повернула в сторону, к куче щебня.

— Стой! — крикнул Костя, но девочка как сквозь землю провалилась.

За кучей щебня не было ни домов, ни канав, ни бомбоубежищ. Пожар все сровнял с землей. Костя прошел вперед, присмотрелся и заметил деревянную крышку, поставленную на ребро: погреб…

— Кто тут есть? — еще не решаясь спуститься, повелительно произнес он.

— Не кричи, мама спит, — послышался ответ.

— Ну ты, не командуй! — Костя постарался произнести эти слова басом, но голос сорвался.

— А я тебя не боюсь. Спускайся, у нас тут неопасно.

Косте стало неприятно от своей грубости. «Как тут эта кнопка живет?» — Костя оглянулся и, набравшись смелости, опустил ноги на лесенку.

— Что ты оглядываешься, не бойся, — сказала девочка. Из темноты ей хорошо было видно, а Косте погреб казался черной дырой.

— А много вас тут? — уже примирительно спросил он.

— Садись, увидишь.

В темноте девочка подвинула к ногам Кости какую-то корзинку, он наугад присел, еще не видя ничего перед собой.

— Плохо быть слепым.

— Нет, ничего. Моя мама вот уже привыкает. Все понимает, что я делаю. Стану картошку чистить, а она чувствует, что много срезаю, и говорит: «Меньше срезай!» Ей глаза-то газом выело. Дым едучий такой от бомбы был…

— А тебе тоже выело?

— Нет, я все вижу. Вот и ты посидишь, оглядишься и тоже все будешь видеть.

Постепенно Костя разглядел девочку, сидевшую возле чугуна. За ее спиной на одной половинке филенчатых дверей, приспособленных под койку, спала женщина. В правом углу погреба лежали два обгоревших чемодана, в левом виднелась шейка швейной машины. У стенки сложены кирпичи, на них ржавая коленчатая труба.

— Это мы печку делаем, — сообщила девочка, — картошку варить.

— А где хлеб берете?

— Нигде. Без хлеба. А ты тоже есть хочешь? — спохватилась девочка и тут же достала из-под материной «кровати» котелок.

В котелке был небольшой кусок пареной тыквы. Разломив его пополам, девочка одну часть положила обратно, а другую подала Косте.

— Вкусная.

Костя был сыт, но не отказался, попробовал. В самом деле, тыква оказалась вкусной. Когда в руках осталась тонкая кожура, он заметил, что девочка с завистью смотрит на него.

«Ведь я съел ее долю», — подумал он в тревоге.

— А почему вы не эвакуировались? — стараясь преодолеть стыд, спросил Костя.

— Куда?

— Известно, куда эвакуируют, — за Волгу, — тоном знатока сообщил он.

— Мама говорит, мы не знаем, как это делается.

— Знаете, да не хотите. Вам нечего тут делать.

— Как тебя звать? — ласково спросила девочка.

— Константин Пургин, — приободрившись, ответил Костя. — А тебя?

— Лиза.

Костя улыбнулся про себя: «Лиза-подлиза» — так дразнил он одну девочку в школе. Но эта, кажется, не такая. И переспросил:

— Лиза?

— Лиза, — подтвердила девочка. И, подумав, сказала — Эвакуироваться сейчас некуда. Переправу немцы захватили, наши два раза отбивали, а сейчас там опять фашисты.

— Откуда ты знаешь? — спросил Костя.

— Знаю. Это ты сидишь в блиндаже и ничего не видишь, а я у наших была. Только ты не говори, я никому на глаза не показываюсь. Не скажешь?

Костя промолчал. Он не знал, что ответить.

— Мама говорит, что нам нельзя от своего дома уходить. Тут она каждый уголок знает, помнит, где что есть. Выйдем ночью, а она ногами каждый бугорок признает. Позавчера подошла к тому месту, где наш дом был, и, как зрячая, говорит: «Стены сгорели, а место все равно целое, вот тут, говорит, мы гнездо себе совьем. Возьми, говорит, вон там, в углу под половицами, чемодан». Я разрыла головешки. Пол только местами прогорел. Взяла вот эти два чемодана. Потом мама сама машинку достала, только она поломалась. Но мама говорит — наладим. А кончится война, шить меня научит. Она ведь у нас мастерица была.

— А где отец у тебя? — спросил Костя.

— На заводе похоронили. В братской могиле, — ответила Лиза, намереваясь о чем-то спросить Костю, но он уже был на лесенке. — Про маму и про меня… молчи! — крикнула она ему вдогонку.

Костя не остановился даже у штабного блиндажа. Он без оглядки бежал к себе.

Заскучавший голубь встретил его веселым воркованием. Вылетел из дальнего угла, примостился на плече. Косте показалось, что и Вергун одобряет его намерение: собрать все продукты и сейчас же отнести в погреб. Жаль, что голубь не умеет говорить, Костя рассказал бы ему, что он сейчас видел.

* * *
— А кому ты сказал, что мы здесь живем? — спросила Лиза, принимая от Кости вещевой мешок.

— Я не ябедник.

— А продукты где взял? — спросила мать Лизы. Сейчас она сидела возле печки.

— Это мой запас, — ответил Костя.

— Теперь воду надо экономить, Лиза, — сказала мать.

Лиза взяла Костю за руку:

— Посмотри, какой у нас самовар.

— Где?

— Вот, — ответила Лиза и подвела Костю к лестнице.

Только сейчас Костя заметил, что под лестницей стоит большой самовар, наполненный водой. Звякнула крышка, и мать Лизы насторожилась:

— Не тронь, не тронь, воды и так мало.

— На неделю хватит, а там снег выпадет, — успокаивала Лиза мать.

На прощание Костя передал Лизе свечку.

— А зачем она нам? Не поможет… — отказывалась мать.

Затем Костя вручил Лизе общую тетрадь и пригласил к себе:

— Приходи к нам в блиндаж, Александр Иванович хороший человек. Учитель.

Лиза встрепенулась. Слово «учитель» обрадовало ее.

— Какой он?

— Приходи, посмотришь, — ответил Костя. — И еще друг у меня есть — Зернов, бронебойщик. Самый смелый человек на свете. Приходи.

Вернувшись в блиндаж, Костя залез на нары, укрылся с головой плащ-накидкой и принялся обдумывать, что еще можно сделать для Лизы и ее матери. Он одобрял их за то, что не поехали за Волгу.

Вскоре послышались шаги. В блиндаж входили бойцы.

Костя притворился спящим. По сдержанным вздохам вошедших он понял, что многие не вернулись и не вернутся больше сюда. Их места были пусты.

Александр Иванович долго ходил по блиндажу, садился за стол, видно, писал что-то о погибших товарищах, потом осмотрел оружие в пирамиде и начал отсчитывать патроны… «Видно, взвод снова готовится в бой», — подумал Костя и заснул.

* * *
На той стороне Волги выпал первый снег. Белым пологом покрылись заволжские дубравы и поля. А здесь, в Сталинграде, перерытая бомбами земля по-прежнему была голая, без зимнего платья.

Над руинами все еще стоял горячий воздух.

Заводской поселок дышал гарью, расплавляя снежинки до того, как они упадут на землю. Только из-за острова Голодный ветер будто украдкой набросал сюда, в овраг, несколько щепоток снежной крупы.

Маленькие белые пятнышки манили к себе Костю. Он вышел из блиндажа вслед за взводом, который снова пошел на передний край, в бывший парк.

Под ногами, у самого порога, приятно скрипел снег. Хорошо подержать в руке горсть рыхлого снега, скатать его в тугой комок и запустить куда-нибудь. «Но куда и в кого?» — спросил себя Костя, уронив комок.

«Почему Александр Иванович и дядя Володя не разрешают ходить мне на передний край? Не могу же я все время сидеть и читать, кому от этого польза? Что, у меня руки-ноги отсохли? Папа по-другому бы распорядился. Он, наверное, послал бы меня в разведку или научил бить фашистов из пушки! Вот поживу еще день-два и начну по-настоящему требовать задания. А если не дадут, к Зернову пойду. Он-то настоящий друг, сразу поймет меня», — успокоил себя Костя и снова вернулся в блиндаж.

Вечером Александр Иванович, будто зная, о чем думает Костя, рассказывал:

— В первом батальоне убит радист. Рация вышла из строя, а в полковом взводе связи остался только один старшина, да и тот ранен. Все же он круглыми сутками дежурит у полковой радиостанции, а батальонная, видно, так и будет стоять без толку.

Фомин говорил об этом мимоходом в беседе с бойцами, но Костя не пропустил случая высказать свое желание:

— Александр Иванович, я помогу.

— Как же ты поможешь?

— Я же посещал радиокружок, делал приемник, его дядя Володя видел. Пусть он разрешит мне заняться рацией, я ее налажу.

— Разрешить можно, но рация — это не приемник, — заметил Фомин.

— Я понимаю… Но схемы читать нас учили, а руководитель говорил: принцип всех радиоустановок один и тот же.

Фомин посмотрел на Костю.

— Едва ли это так, но было бы хорошо восстановить работу рации первого батальона. Телефонная связь рвется без конца, не успеешь найти обрыв, как снова артналет…

Косте уже не сиделось:

— Разрешите, я сбегаю в первый батальон. Посмотрю и, может быть, там же налажу рацию.

— Тебе ведь командир полка запретил ходить на передний край, — напомнил Фомин.

— Я сам построил приемник и схемы читать умею. Александр Иванович, разрешите?

— Надо бы разрешить. Пусть парень посмотрит, а может, и наладит, — поддержал один из бойцов.

Фомин подумал и согласился.

— Ладно, только рацию надо принести сюда.

Вскоре Костя вдумчиво и с напряжением рассматривал крышку батальонной радиостанции, на которой была начерчена схема. «Так, это питание, это лампа накала, микрофон, сопротивление, а это что? Ага, понятно, это перевод на ключ, а вот эти пластинки — не пойму зачем, и тут еще четыре проводника, гнездо? Да, сложная штука, но все равно попробую включить», — рассуждал про себя Костя. Его обступили со всех сторон бойцы. Костя никогда не торопился, он унаследовал эту манеру от отца — делать все обдуманно, не спеша, а тут, как назло, много неясных вещей, и его охватило волнение, но он по-прежнему старался держать себя так, будто ему все ясно и понятно.

— Ого, смотрите, смотрите, моргает! — вырвалось у одного из бойцов. Он заметил, как вспыхнул красный глазок, освещающий шкалу приемного диапазона, но в ту же минуту этот глазок, тускнея, погас.

— И правда, что-то получается. Ай да Костя! — подбодрил второй боец. — Знает свое дело «хорошо и прочно».

Услышав эти восклицания, не усидел и Александр Иванович, подошел к столу, посмотрел на раскрасневшееся лицо Кости и сказал:

— Не мешайте, ложитесь отдыхать. Завтра снова пойдем на минирование.

Не успели бойцы прилечь, как их подняли по тревоге.

Всю ночь и день просидел Костя за рацией, но ничего, кроме вспышки красного глазка, не добился. Он даже забыл накормить голубя и вспомнил о нем, лишь услышав тоскливое воркование.

Когда вернулся взвод, Костя попросил у Александра Ивановича разрешение сходить в штаб полка к старшине взвода связи.

— Аккумулятор сел, надо новый.

— Отдохни, Костя, усни, проснешься — и тогда со свежей головой скорей найдешь причину, — посоветовал Фомин.

Но Костя не сдавался. Он упорно добивался своего. Однако и новый аккумулятор не помог. Расстроенный неудачей, Костя пошел консультироваться к старшине взвода связи.

— Ты что, радистом хочешь быть? — спросил старшина.

— Да, — твердо ответил Костя.

— Хорошее у тебя стремление, — одобрил старшина, — но прежде надо изучить радиотехнику, а так не выйдет. Вот скоро поправится командир взвода, он специалист по этому делу, три года учился на радиотехника, тот наладит. А пока почитай вот эту книжечку. Что не поймешь, приходи, спроси, помогу.

Сконфуженный и расстроенный, Костя только ночью вернулся в свой блиндаж. Уставшие бойцы и Александр Иванович крепко спали. Может быть, кто-нибудь и не спал, но Костя вошел тихо и старался не смотреть на лица бойцов, чтобы не встретиться взглядами. Он пытался прилечь, но не уснул. Зажег светильник, полистал книжечку, что дал старшина, и уже не мог спокойно смотреть на металлическую коробку рации, заключавшую в себе много сложных, пока еще непонятных для него загадок, и на странички со множеством неизвестных формул и схем.

От досады и беспомощности у него даже загорелись щеки, ему стало стыдно: а вдруг об этом узнает дядя Володя, Надя, Зернов?

* * *
Многодневные пожары так высушили землю, что каждый удар снаряда или бомбы вызывает в ней протяжный стон. И воины выскакивали из блиндажей и предпочитали быть на поверхности земли, чтоб не слышать этого жалобного стона. А раскаленный и насыщенный гарью воздух колебался и звучал, как связки беспорядочно натянутых струн. Скрежет, уханье, дребезжание, свист… И так изо дня в день. Человеческий слух воспринимал эти звуки как сплошной рев и вой. От них нельзя было избавиться ни в подвалах, ни в окопах, ни в блиндажах. Но защитники Сталинграда постепенно привыкали к ним и научились без особого напряжения разговаривать между собой. Как ни странно, но в таком водовороте можно было слышать не только беседы, читки газет, проводимые политработниками и командирами, но даже пение воинов. Соберутся где-нибудь в подвале и поют, поют старинные русские песни, веселые, современные боевые, строевые, походные…

Бронебойщик Михаил Зернов первое время смотрел на это с недоумением. Но потом заговорила в нем музыкальная душа. Потянуло к музыке. И он не вытерпел — пошел в Дом техники. Там, в подвале, под провисшим потолком, стоял большой концертный рояль. Ночью его нельзя было отличить от щебня и кирпича, сгрудившихся по углам. На нем был толстый слой пыли, осыпавшейся штукатурки. Под этим необычным чехлом он напоминал серое неуклюжее трехногое животное, упавшее на колени.

Зернов остановился перед ним в нерешительности, словно боясь, что при малейшем прикосновении рояль покачнется в этом тесном помещении и потолок окончательно рухнет.

Через подвальное окно падал свет догорающих корпусов заводского поселка. Зернов ступил в полосу света, смахнул рукой толстый слой пыли, осторожно поднял лакированную крышку. Рояль засверкал ровными зубами клавишей.

— Ну вот и хорошо, вот мы и снова вместе, — прошептал Зернов. В зеркале черного лака отразилось крупное лицо, заросшее щетиной.

— Ого, как оброс! Ну ничего, не на концерте. — И тут же вспомнил свою юность, школу, затем палубу корабля и просторы Черного моря. «С тех пор прошло всего два года, а кажется, как давно это было! Военные годы — длинные». Зернов ясно видит себя студентом консерватории, куда он поступил после демобилизации. «У вас талант, молодой человек, учитесь прилежней», — не раз говорил ему профессор. Но учиться не пришлось. Грянула война, и Зернов снова оказался на флоте, а потом и под Сталинградом. «Ничего, кончится война — заеду домой, а там опять в консерваторию!» В ту же секунду он вспомнил родную Сибирь, березовые рощи, таежные тропы. Как наяву, услышал рокотание реки, шум тайги…

— Начнем.

Рука привычно нащупала в кармане патрон. Острый конец пули осторожно прикоснулся к толстому слою пыли, лежащему на рояле. Зернов аккуратно вычертил пять параллельных линий. По ним, как хвостатые головастики, запрыгали музыкальные знаки…

А когда на востоке вспыхнула заря, из подвала вырвались сильные аккорды…

Костя в это время вышел из блиндажа. Услышав звуки рояля, он сразу понял, что играет Зернов. «Говорил, что здесь музыка неуместна, а сам играет», — мысленно упрекнул Костя друга и решил уличить его на месте. Он быстро нырнул в траншею и, ориентируясь по звукам рояля, пошел к Дому техники.

«Надо повидаться с Зерновым. Он что-то редко стал приходить. Его чем-то огорчил Александр Иванович. Хорошие люди, а ворчат друг на друга и от меня скрывают. Как бы их помирить? К тому же надо подробнее расспросить, как настоящие разведчики используют голубя для передачи сведений. Раз провалился с ремонтом рации, значит надо готовиться в разведку».

Музыка то удалялась, то приближалась. Костя прислушался и застыл на месте. Он никогда не думал, что музыка имеет такую силу, что ее можно читать, как хорошую, волнующую книгу.

Вспомнил Костя рассказ Зернова о Сибири. Звуки рояля будто помогали ему видеть и слышать все, что рассказывал Зернов.

Слушая переливы туго натянутых струн рояля, Костя ясно представил себе, как вьется дальняя дорога по сибирским полям и лесам. Люди идут на фронт. Четко стучат каблуки, гудит под ногами земля. Доносится знакомый мотив песни:

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой…
Скованный силой музыки, Костя стоял, боясь шелохнуться.

— Ну, как Вергун? — спросил Зернов, когда Костя появился в подвале.

— Живет. Я его уже начинаю приучать почту носить.

— Хорошо, только смотри, чтоб Фомин не заметил, а то получится не солидно, — предупредил Зернов.

— Почему? — спросил Костя и хотел было начать разговор о самом главном, как вдруг над городом загудели самолеты.

— Ладно, потом. Беги, беги скорей в свой блиндаж! А то меня подведешь, — сказал Зернов.

Проводив Костю по ходу сообщения до блиндажа комендантского взвода, он бегом направился на передний край. Но и Костя в этот день не собирался сидеть в блиндаже. Его потянуло к зенитчикам.

* * *
— Воздух!.. Воздух!.. — неслось со всех сторон.

— Воздух, воздух, воздух! — трезвонили наблюдатели, ударяя в пустые гильзы артиллерийских снарядов.

Костя не хотел обращать на это внимания, но, подняв голову, тут же присел. Над траншеей пронеслась тройка вражеских штурмовиков, за ней вторая, третья, четвертая…

Включив сирены, штурмовики сначала сбросили бомбы, затем стали строчить из пулеметов и пушек. Каждый самолет сделал несколько заходов. Потом появилась другая партия, третья… Костя взглянул на небо: сотни самолетов кружились над полком. «Сволочи фашисты! Хотят уничтожить полк бомбами. Вон их сколько вьется. Куда тут денешься?»

От беспрерывных взрывов, толчков, воющих сирен у Кости закружилась голова.

Но вот на участке упали два подбитых вражеских самолета. Один врезался в стену заводского корпуса, недалеко от того места, где сидел Костя. Летчик выбросился с парашютом и приземлился за передним краем.

«Это, наверно, Надя сбила», — обрадовался Костя.

Перед закатом солнца налеты вражеской авиации прекратились. Костя вылез из траншеи и направился к сбитому самолету. «Этот совсем не такой, как тот „юнкерс“, что лежал в центре города весной. Тот был длинный, покрашен под цвет кустов и травы, а этот — кургузый, песочного цвета».

Зачем немцы пригнали сюда такие самолеты — Костя не знал и не мог знать. Если бы он умел читать немецкий текст, что был на алюминиевой пластинке, которую выдрал из кабины сбитого самолета, то ему сразу стало бы ясно, что на Сталинградский фронт прибыли истребители эскадрильи «Сицилия» с африканского фронта. Эти истребители были переброшены сюда так срочно, что их не успели даже перекрасить.

«Ладно, покажу Александру Ивановичу, он прочтет», — решил Костя, кладя пластинку в карман.

По дороге к штабу полка Костя остановился возле расщепленного тополя. Скошенная осколком вершина его теперь повисла на обрубленном суку. А внизу, у корня… кто это? Наверно, раненый…

Костя подбежал, тронул за плечо; под ладонью, сквозь гимнастерку, ощутил холод, пальцы будто прилипли — и он тут же упал на колени:

— Надя?!

Но девушка не отозвалась. Обняв корявый комель тополя и как-то неловко завернув голову, она лежала мертвая. Черное пятнышко — родинка отчетливо виднелось на белой худенькой шее.

Не веря в случившееся, Костя хотел еще раз позвать девушку, но в горле застрял первый слог. А в висках громко и неумолимо стучало: «Нет Нади, нет Нади, нет Нади…»

Костя не хотел примириться с этим и, тряхнув головой, прислушался, но в висках по-прежнему повторялось:

«Нет Нади, нет Нади…»

Костя не заметил, как возле тополя появились боевые друзья Нади. Они пришли проститься с ней. Два зенитчика копали могилу. Лопаты с хрустом врезались в перегорелую землю. Складывая большие комки испеченного грунта, как булыжник, штабелями, зенитчики тихо разговаривали. Костя слышал только обрывки скупых, скорбных фраз:

— Утром музыку слушала, радовалась.

И вот…

В голосах звучала горечь, обида.

— Дайте я помогу, — попросил Костя. — Надя вожатой у нас была.

Зенитчики еще яростнее налегли на лопаты.

— Иди к командиру полка, он в лазарете, — сказал один из них, не разгибаясь. Костя так и не увидел их лиц, только понял, что зенитчики, отдавая последний долг погибшей Наде, не могут смотреть ему в глаза: взгляни — и слезы сами брызнут.

* * *
«И угораздило же меня подставить плечо под пулю! И в ноге, видно, осколок. Худшего не придумать: по рукам и ногам связан, — досадовал Титов, глядя на бинты, сжимавшие ему грудь. — Но ничего, мы не такие хиленькие, чтобы от одной пули и паршивого осколка принять стойку „смирно“ в горизонтальном положении».

— Радист!

— Слушаю, — отозвался старшина радиовзвода, которого Титов тотчас же после ранения вызвал к себе в блиндаж санитарной роты.

— Где рация?

— Здесь.

— Что передают?

— Нас ищут. Запрашивают обстановку.

— Что же ответил?

— Вы же приказали молчать, — напомнил радист.

— Правильно, иначе вы по всему свету разнесете: командир ранен. И противник обеспечен хорошей информацией.

— Я так и понял, — согласился старшина.

— Ну вот, а теперь передай: держимся, атаки врага с воздуха не увенчались успехом… Передавай, передавай! — повторил Титов. — На переднем крае особых перемен не произошло… Передал? Теперь возьми карту и передай для командующего артиллерией Пожарского вот эти цифры.

— Он только что запрашивал, куда дать огонь, — сообщил старшина, на секунду оторвавшись от рации, — и про ваше настроение спрашивал.

— Цифры, цифры передавай! — потребовал командир полка.

Его раздражала боль в плече, и он с трудом удерживал себя от резких ответов. К тому же положение дел на переднем крае складывалось значительно сложнее, чем об этом было только что передано по радио в штаб армии.

В минувший день вражеская авиация вывела из строя почти весь состав зенитной батареи, стоящей на прикрытии полка с воздуха. Очень тяжелые потери понесли артиллеристы из противотанкового дивизиона, да и роты, стоящие на переднем крае, заметно поредели. Вышли из строя многие закаленные в боях гвардейцы.

Однако Титов не считал, что полк потерял способность к сопротивлению. Именно теперь надо было всеми мерами вселять уверенность в своих подчиненных — обстановка в Сталинграде тяжелая, значит, чем больше вражеских сил будет привлечено к переднему краю осажденного гарнизона, тем легче будет другим частям, обороняющим город на других участках. Крепко сжав зубы от наступившей боли, Титов на минуту закрыл глаза. «Чем все это кончится? Неужели не поднимусь? Бодрись, бодрись, а полежать, видно, придется…»

Перед лицом зашуршала карта.

— А? Что? — открыв глаза, спросил Титов.

— Из штаба армии передали, что каши части держатся, — доложил старшина, показывая на карте пометки, сделанные по сводке штаба.

— Так, хорошо, ясно. Наши части прочно держат ключевые позиции — Мамаев курган, район «Красного Октября» и фланги центра. Значит… Вызывайте сейчас же ко мне командиров батальонов и отдельных рот, — приказал Титов.

Старшина пожал плечами: мол, больному покой нужен.

— Вызывайте, вызывайте! — повторил Титов и, подумав, добавил: — И бронебойщика Зернова. Его надо назначить командиром противотанковой группы.

Через несколько минут один за другим к Титову прибыли вызванные командиры. Не явился только Зернов. Он стоял над могилой Нади. В одной руке у него была бескозырка, которую он, не замечая, смял в тугой комок…

Когда сюда подбежал связной и сообщил, что Зернова вызывают в санитарную роту, бронебойщик уронил свою бескозырку на свежий бугорок земли и пошел совсем в другую сторону. Шел он, не сгибаясь, с обнаженной головой, к переднему краю. Связному показалось, что бронебойщик заплакал.

— Такой камень-глыба, а горя не вынес.

* * *
Остановившись перед занавеской, отделяющей отсек командира полка от общего коридора подземного лазарета, Костя услышал знакомый голос. Титов с кем-то разговаривал так спокойно, будто ничего не произошло.

— Как дела на правом фланге?

— Держимся, товарищ командир! — послышался ответ.

— Патронов Селезневу добавили?

— Уже послали.

— А сухарей?

— Да.

— Этому флангу надо помогать, ведь они почти отрезаны от нас.

Наконец Титов услышал шорох за белой занавеской и спросил врача:

— Кто пришел?

— Костя, — ответил врач.

— Пустите его ко мне.

Костя уже стоял в дверях. Пропустив вышедшего командира первого батальона, он направился к Титову, но врач шутя заслонил ему дорогу.

— Что же, доктор, вы не пускаете парня, разве не знаете, что он у нас мастер на все руки? — сказал Титов.

Костя смутился.

Потом сказал первое, что пришло на ум.

— Дядя Володя, мне говорили, что вас за Волгу хотели отправить.

— В Волгу, а не за Волгу, — пошутил Титов. — Но я не хочу. Сначала надо вышибить гитлеровцев из Сталинграда. Вышибем — тогда поедем вместе.

— Дядя Володя, а вы немецкий язык знаете? — смущенно спросил Костя, вынимая из кармана алюминиевую пластинку.

— А что? Давай посмотрим, — и, пробежав глазами по пластинке, Титов спросил: — Где взял?

— В кабине самолета, который упал возле заводской стены, желтый такой, песочного цвета, кургузый…

— Спасибо, Костя, спасибо. Тут есть важные сведения. Этот самолет из эскадрильи «Сицилия», со второго фронта…

— Нет, это с немецкого самолета, возразил Костя.

— Вот и я говорю. Эти самолеты Гитлер готовил против англичан и американцев, что высадились в Африке. Но, как известно, сейчас там затишье. Союзники не наступают. Ждут, когда падет Сталинград.

— Значит, союзники сами отпустили эти самолеты сюда, — догадался Костя.

— Выходит, так, радист…

— Ну и союзники! В Дюнкерке оставили «матильды» и «валентаи», теперь эти самолеты сюда отпустили. Почему они так делают?

— А это надо их спросить. Радист, передайте срочное донесение: на территории полка упал подбитый самолет — истребитель «фокке-вульф» из эскадрильи «Сицилия», мотор воздушного охлаждения, вооружение две пушки калибр 20, четыре пулемета калибр 7,92, корпус покрашен в песочный цвет… Передал? Самолет подготовлен для действий в условиях африканского фронта, но срочно переброшен сюда… Все. Точка. Подпись…

— А как же второй фронт?. — спросил Костя.

— Откроют. Только, наверно, тогда, когда он нам не нужен будет. — Титов закашлялся. Тут же вошел врач. Он посадил раненого и, поддерживая его обеими руками за плечи, кивком головы попросил Костю выйти.

* * *
Задымленное небо опустилось над территорией полка так низко, что плывшие в темноте тучи бороздили стены осевших корпусов. Земля дышала гарью и смрадом взрывчатки. Кое-где еще дымились воронки от бомб, а вокруг них мерцали огни догорающих блиндажей и оконных перекрытий.

Втянув голову в плечи. Костя брел к блиндажу комендантского взвода, с грустью вспоминая все, что ему довелось увидеть в этот день. «Дядя Володя похвалил за то, что я принес ему пластинку, но ведь это не подвиг, ни в кого не стрелял, просто выдрал пластинку, и все. Нет, надо как-то по-настоящему помочь дяде Володе, Фомину и всему полку. Но как? Почему они не дают никакого задания? Неужели нельзя найти дело? Они просто не хотят выслушать меня как следует и разговаривают со мной как с маленьким. Обидно…»

В блиндаже комендантского взвода Костю встретили молчаливо. Никто не спрашивал, где он был и почему, уходя, никого не предупредил о своей отлучке. Видно, в этот вечер было не до того.

Принесли ужин. Все переглянулись и молча сели к столу.

Вошел Фомин.

— Здравствуй, Костя! — как ни в чем не бывало ласково сказал он, передавая Косте коробку цветных карандашей. — Это тебе командир полка прислал. Пускай, говорит, рисует.

— Спасибо, — ответил Костя, с благодарностью глядя на Фомина, и подумал: «Где же Зернов? Ведь утром договорились, что он придет сюда. Я бы их сейчас помирил с Александром Ивановичем. Неужели и с Зерновым что-нибудь случилось?»

6. В огне

К концу октября армия, обороняющая Сталинград, состояла из трех, разобщенных гарнизонов, один — на северной окраине, другой — главные силы — в центре города, третий — в заводском районе. Здесь, в заводском районе, сражался гвардейский полк Титова. Гитлеровские генералы готовились торжествовать победу, но случилось то, чего они не ожидали. Осажденные гарнизоны, так же, как и отдельные воины, самостоятельно решали задачи, установили строгий порядок экономии боеприпасов и продуктов питания.

Отступить — значит изменить Родине. Так решили бойцы и командиры осажденного гарнизона. Крохотный клочок сталинградской земли стал для них домом, неотъемлемой частью великой Родины.

В эти дни враг, наткнувшись на непреклонную стойкость защитников заводского участка, прекратил атаки. На фронте наступило непродолжительное затишье.

Воспользовавшись таким затишьем, Александр Иванович Фомин как-то незаметно для Кости превратил часы отдыха в часы занятий. Возьмет учебник, и глаза его засветятся тепло, голос зазвучит свежо и бодро.

Пройдет каких-то полчаса, и Косте кажется, что перед ним не сержант Фомин, а учитель, как в настоящей школе.

И до чего же этот Александр Иванович азартный человек! Если бы не боевая обстановка, он бы, наверно, целые сутки занимался. Даст задачку, самую что ни есть трудную, и улыбается: «Решай, решай, есть еще потруднее». Или начнет пояснять и решать задачи, да так, будто любая задача при нем составлялась. Решает просто и скоро. Знай запоминай! Как легко ему это дается! А начнешь сам решать — не тут-то было.

— Трудно? — спросил Александр Иванович. — Это тебе не с голубем развлекаться. Все, что берется трудно, с боем, то дорого и незабываемо. Учиться можно и нужно везде, в любых условиях…

Порой Александра Ивановича срочно вызывали в штаб или на передний край. Оставляя Костю, он давал для самостоятельного решения самые сложные задачи и как бы между делом спрашивал: «Хватит или еще?» Костя хмурился, но все же говорил: «Давайте еще».

— Ладно, хватит. Если бы кто другой, а тебе и эти не решить, — подзадоривал Александр Иванович.

— Решу, — отвечал Костя, принимаясь за дело.

Иногда, не найдя ответа, бросал, но, подумав, снова брался за учебник: «Докажу, что я не хуже других».

Но почему же теперь сюда не приходит бронебойщик Зернов — хороший доверчивый товарищ? Куда он девался?

Но вот Зернов вернулся. Угрюмый, злой, он целыми днями молча лежал со своей бронебойкой у амбразуры. Наконец зашел к Косте. Огромный, небритый, глаза красные.

— Это твои, — проговорил, подавая две книги.

— Я знал, что они у вас, — принимая, сказал Костя. — Надя передала?

— Да, — ответил Зернов и, сдержанно вздохнув, опустил голову. Костя понял, что гибель Нади Зернов переживает больше, чем кто-либо другой.

— Скажите, а вы читали эти книги? — листая страницы, спросил Костя.

— «Спартак» — хорошая книга. Ее надо прочитать всем.

— Правильно! А эту, про огонь, пожалуй, не надо.

— Почему?

— Огонь — это зло, — ответил Костя.

— Нет, — возразил Зернов, — как раз наоборот не огонь наш враг, а те, кто используют его против нас Я знаю, тебе эта философия трудно дается, но бойцы поймут.

В эти дни вражеская артиллерия совсем прекратила обстрел осажденного гарнизона, и лишь изредка над руинами кружил самолет-разведчик. В окопах и блиндажах потекла обычная окопная жизнь. Бойцы и командиры совершенствовали оборону, ремонтировали оружие, штопали шинели и обувь, читали и обсуждали сводки Совинформбюро, развлекались солдатскими прибаутками.

Костя по совету Зернова читал книгу про Спартака вслух. Вначале ему казалось, что это — бесполезная затея Но в первый же вечер убедился, что бойцы слушали его с таким вниманием, словно брали каждое слово, каждую строчку в руки, на зуб. Они будто забывали про усталость и, как дети, радовались каждой победе Спартака. А сам Костя так проникся содержанием, что многих героев книги стал сравнивать с бойцами и командирами полка.

Зернов ему казался таким же крепким и сильным, как Спартак. Отдельные главы Костя заучивал наизусть и читал их бойцам, когда в блиндаже не было света. Незаметно для себя он делал такое дело, за которое получил похвалу Александра Ивановича и даже благодарность командира полка, приславшего ему записку:

«Костя, молодец! Спасибо за помощь».

Однажды в блиндаж комендантского взвода пришла Лиза. Теперь она была в фуфайке, на ногах — солдатские ботинки. Кто же это позаботился о ней? Не иначе как Александр Иванович!

Фомин Лизу сразу назвал по имени, и это окончательно убедило Костю в его догадке.

Лиза так внимательно слушала учителя, что не заметила, как Костя положил ей в карман свой паек хлеба и несколько кусочков сахару.

После этого дня Лиза аккуратно приходила сюда по утрам и уходила счастливой и радостной. Она тосковала по школе и была рада каждой встрече с учителем. Она даже сказала, что соберет целый класс ребят. Костя не обратил внимания на ее слова: это, по его мнению, было невозможно. Ему казалось, что кроме него и случайно оставшейся в городе Лизы в осажденном гарнизоне никого нет. Тут могут жить только закаленные в боях и обязательно смелые и отважные.

Иногда Костя пытался уговорить Фомина взять его с собой, но напрасно. Фомин твердо и неизменно стоял на своем.

— Твое место здесь, в блиндаже. Ты не имеешь права нарушать приказ командира полка, если уважаешь его, — говорил Фомин. От этих слов у Кости щемило сердце.

* * *
Наступил день неожиданных перемен.

Фомин со своим взводом, в котором осталось пять человек, уходил на задание. Дело в том, что рация вышла из строя. Связь со штабом армии прервалась. Надо было пробраться к главным силам армии, установить связь и, если позволит обстановка, возвратиться в полк.

К центру города было только два пути. Первый — через вражеский клин, отрезавший полк от главных сил армии, второй — по Волге, под беспрерывным огнем. И тот, и другой были опасны, но судьба полка требовала не считаться с опасностью.

На этот раз Александр Иванович свой партийный билет и комсомольские книжечки бойцов унес в штаб, а все остальные документы и домашний адрес оставил Косте. Костя без слов понимал, что это значит, и не спрашивал, почему и зачем так делается. Перед самым уходом Фомин вручил Косте свою гимнастерку с орденом и часы.

— Если вечером не вернемся, переходи жить к старшине взвода связи, к радисту или позови к себе. Живите дружно, — сказал на прощание Александр Иванович.

«Зачем звать старшину? Еще подумают, что я трус. Вот наведу порядок на нарах, подмету пол, накормлю голубя и стану решать задачи», — про себя возразил Костя.

Прошел час. В блиндаже и в самом деле стало чисто и по-своему уютно. Вещи бойцов аккуратно разложены по полочкам, пол выметен. Гимнастерку с орденом и часы Фомина Костя спрятал отдельно и замаскировал.

Награда, подарок — надо сохранить.

Прошел еще один час. На столе развернуты тетради и книги, но заниматься Костя не стал, то ли потому, что не чувствовал над собой контроля, то ли потому, что срок исполнения уроков был неопределенный: день, два, а может быть, неделя, ведь неизвестно, когда вернется взвод.

В третьем часу, усадив голубя на стол, Костя не мог найти себе места. В блиндаже стало пусто и грустно, отчего будто осели и сгорбились сосновые подпорки, а срезы сучков на них напоминали большие открытые глаза. Они поблескивали каплями смолы и, казалось, плакали от скуки. Даже голубь то и дело вытягивал шею и, поворачивая голову к двери, ждал… Но ни Александр Иванович, ни бойцы его взвода не возвращались.

Костя заскучал. Он почувствовал себя одиноким. Время, как назло, тянулось медленно.

Разгоняя тоску, Костя заговорил, обращаясь к голубю:

— Ну, что ты грустишь? Гулять зовешь? Ну идем, только куда? Нет, ты сначала покушай…

Пока голубь клевал крупу, Костя собирался. Он еще не отдавал себе отчета, куда пойдет, но, как только вышел из блиндажа, внимание его привлек люк канализационной трубы. В голову пришла мысль, которая много раз не давала ему покоя. «Идем, Вергун, в разведку».

Если бы в эту минуту кто-нибудь видел лицо Кости, то навсегда запомнил бы его глаза с ярко выступившими черными ободками зрачков. Сейчас, и, видно, в последний раз, от них веяло детским озорством и необдуманной ребяческой решимостью.

Водокачки и водонапорные башни были разбиты. В канализационных и водосточных трубах не было ни капельки воды. Костя попал в одну из главных магистралей, по которой можно было передвигаться на четвереньках и кое-где ползком.

«Вот это будет вылазка!» — торжествовал мальчишка, пробираясь по трубе, как ему казалось, очень быстро.

* * *
Рано утром, до рассвета, Лиза вышла из погреба. Ей надо было выполнить обещание — собрать целый класс ребят. «Пусть Александр Иванович не думает, что сболтнула», — твердила она про себя.

В первую очередь Лиза навестила подружку по школе Гиру, которая жила на Угольной улице. У Гиры отец на фронте, мать погибла при первой бомбежке. Гира не успела эвакуироваться и осталась в городе со старшей сестрой. Лиза нашла подружку в подвале, в котором встретила ее неделю назад.

— А где Катя? — спросила Лиза.

— Ушла к минометчикам санитаркой и больше не придет, — ответила Гира.

— Почему?

— Похоронили ее.

— А ты пойдешь со мной? — спросила Лиза.

— Куда?

Лиза подробно рассказала ей про Александра Ивановича, про Костю и про то, как они готовят уроки.

Вдвоем они направились к Пете, которого Гира называла «Пека-цыган».

— Почему ты так обзываешь? — упрекнула ее Лиза.

— Я не обзываю, его так зовут. У него мачеха злая была. Летом он жил в деревне у тетки, весной — у сестры, а зимой — дома. Круглый год кочевал, вот и прозвали его так — цыган. Но он хороший. Только вот теперь один остался. Прибежал из деревни, а тут никого нет, — пояснила Гира.

Петя жил тоже на Угольной улице, но, как только начались бои на Мамаевом кургане, он перешел в подвал главной конторы завода. В контору два раза попадала бомба, проход в убежище завалило, но у Пети был свой путь. Он пробирался туда через подвальное окно, по проволочной лестнице.

Гира знала ход в Петино убежище. Он показал его по секрету, даже звал к себе в подвал, но она не решалась. Теперь, вдвоем с Лизой, ей было не страшно.

Подойдя к подвальному окну и заглядывая в чернеющую дыру, они остановились: кто же первый полезет?

Надо торопиться. Уже начался рассвет. Их могут заметить бойцы и отправить в штаб.

— Вот тут он живет, — сказала Гира, кивнув на дыру и слегка подтолкнула подружку. — Лезь! — Ты первая.

— Ну, ладно, — сказала Лиза. — Я полезу первая, а ты не отставай.

Нащупывая ногами лестницу, по которой каждый день спускался Петя, Лиза поскользнулась и полетела куда-то вниз.

— Ой! — вырвалось у нее.

Она упала возле стола и, не чувствуя боли, прижалась к стенке. Петя вскочил.

— Кто тут?!

— Это я, — отозвалась Гира, спускаясь вслед за Лизой.

— У, чертовка! — выругался Петя. — Давай руку, а то брякнешься.

— Я уж брякнулась, — созналась Лиза, вставая.

— Больно? — спросил Петя.

— Нет, — ответила Лиза. — А почему у тебя темно?

— Сейчас зажгу, — ответил Петя, чиркая спичками. — Зачем пришли?

Лиза и Гира промолчали. Они сначала решили осмотреться, а уж потом начать разговор.

Петя занимал подвальный кабинет, в котором раньше во время бомбежек работал директор завода.

— Ох, как у тебя хорошо, Пека! — сказала Гира, посмотрев на телефоны и мягкий диван.

— Не особенно, — откровенно признался Петя. — Телефоны не кормят. Вчера у одного бойца попросил, а он меня в штаб. Едва сбежал. Тут меня никто не найдет. Друг у меня был, Костя, ты знаешь его, Гира. Костя Замков…

— Знаю, — подтвердила Гира. — Напротив нас жил.

— Он где-то доставал хлеб и консервы, а теперь его нет, — грустно сообщил Петя.

Девочки переглянулись.

— Умер?

— Если бы умер! Убили. С самолета. Я сам похоронить его хотел, не успел. Положил возле стенки у клуба, а днем стена рухнула и завалило.

Лиза решила говорить прямо.

— Вот что, Петя. Давай так: на вот, поешь хлеба и сахару и пойдем с нами. Мы собираемся жить вместе и учиться. А как освободят город, так пойдем в настоящую школу. Согласен?

— А кто там есть с вами?

— Мы, — гордо ответила Гира.

— Одни девчонки? Не пойду.

— Нет, ты не спеши, — возразила Лиза, — с нами занимается Александр Иванович, и мальчик есть, Костя.

— Какой Костя? Его убило.

— Нет, это другой, у него голубь. Хороший такой, смелый мальчик. И Александр Иванович тоже хороший, я его люблю.

— Они все хорошие, — бойко ответила Гира. Она еще не знала в лицо ни Фомина, ни Костю, но ей надо было поддержать Лизу.

— Скажешь тоже, — усмехнулся Петя и, обращаясь к Лизе, спросил: — А Костя большой? Если задираться начнет, справлюсь?

Лиза ответила, что никакой драки не может быть, и рассказала все по порядку, заверив, что они будут получать паек и учиться.

Петя, разломив кусок хлеба пополам, одну часть, прикусывая сахар, начал есть, а другую спрятал в стол. Затем, подумав, переложил хлеб в карман.

— А еще кого будете звать? — спросил он Лизу.

— Всех, кто есть тут. Целый класс набрать надо.

— Ну, тогда подумаю.

* * *
Петя провел Лизу и Гиру через тайный выход до литейного цеха. Они шли по развалинам заводских корпусов, подвалами, трубами, тоннелями, стараясь не показываться на глаза бойцам. У Пети были свои ходы сообщения, по которым никто, кроме него, не ходил. Он показал, где скрывается еще один мальчик, но сам к нему не пошел, только сообщил кличку — «Ванька-пожар».

— Конопатый такой, рыжий, — пояснил он.

Ваня жил раньше недалеко от цирка. Он любил смотреть выступления укротителей зверей. Мечтал быть непременно таким, как Гладильщиков или Дуров. Но вот начались бои в Сталинграде. Отец и мать погибли. Ваня не знал, куда ему пойти, и, пока собирался, оказалось, что все пути отрезаны. На днях он покинул свою улицу: туда прорвались фашистские танки…

Ваня совсем по-другому встретил Лизу и Гиру. Заметив, что они подкрадываются к его рубежу, приготовил металлический прут и спрятал его за спину, чтобы стегнуть ту и другую. Он был на всех зол и ни с кем не водился, особенно с малышами. Он готовился отомстить фашистам за мать и отца, а малыши в этом деле не помощники. Как-то раз он обратился к командиру с просьбой взять его пулеметчиком. Тот согласился принять, а сам направил его с бойцами в штаб батальона. Здесь, в литейном цехе, Ваня готовил для фашистов какую-то ловушку, о которой не сказал даже Пете, а чтобы тот не подсмотрел, прогнал от себя с угрозой.

— Не мешай, подзатыльников надаю.

Приход Гиры и Лизы мог испортить весь план, поэтому Ваня намеревался хорошенько пугнуть их отсюда.

Лиза и Гира уже поравнялись с нишей, где притаился Ваня. Им осталось только завернуть за угол. Ваня приготовился ударить прутом по листу железа, но Лиза, заметив его злое лицо, смело шагнула навстречу.

— Ваня, здравствуй!

Она сказал это так неожиданно, что Ваня невольно ответил: «Здравствуй!» Прут выпал из рук. Опомнившись, Ваня сердито произнес:

— Шпионить пришли?

— Что ты, Ваня? — удивилась Лиза.

Гира боялась вымолвить слово. Она только смотрела в маленькие злые глаза Вани и ждала, что он вот-вот бросится на нее и Лизу.

— Уходите отсюда, пока целы!

Лиза попыталась уговорить Ваню пойти с ними, но он наотрез отказался.

— Не пойду, нечего мне у вас делать.

Вечером Лиза и Гира пришли в штаб. Петя был уже там. В тот же вечер из подвала бывшей гостиницы завода кто-то из бойцов принес девочку. Она была больна и голодна. Ее отправили в санроту.

Лиза с радостью побежала в блиндаж, чтобы сообщить о прибывших ребятах Александру Ивановичу. Но ни Фомина, ни Кости в блиндаже не оказалось. Где же они?

* * *
Прижатый огнем пулеметов, Фомин лежал на берегу Волги между двух камней. Бойцы взвода, оставшиеся в укрытии, видели, как пули высекали из камней искры. Достаточно было Фомину чуть приподняться, и он был бы прошит из пулемета.

Еще вечером, с наступлением темноты, отправляясь в этот опасный путь, Александр Иванович решил, что пробираться через такую завесу огня всем взводом нет смысла, гибнуть — так одному.

— Немедленно возвращайтесь в полк, — наказал он своим бойцам, — там вы нужнее. Доложите командиру полка, что задание будет выполнено… Присматривайте за Костей. Пусть поменьше забавляется голубем, а занимается делом. Пожалуй, лучше будет, если вы этого голубя вернете Зернову…

— Слушаюсь, — ответил тогда один из бойцов взвода, оставленный Фоминым за старшего.

Но вот уже полночь. Припав к брустверу, бойцы не отрываясь следили за Фоминым. Вспышки ракет на мгновение обнажали берег, выхватывая из темноты то клочок Волги, то причал, то камни, между которыми лежал Фомин. Он лежал неподвижно: может, выжидал момент для стремительного броска, а может, был ранен.

По Волге шло «сало» — осенний ледоход. Льдины сталкивались, громоздились в заторы. Поверхность воды стала пятнисто-серой. Плоты, лодки, затертые между льдинами, доски от разбитых паромов и барж, клочки сена, хворост, отдельные бревна — вся эта сереющая масса неудержимо двигалась вниз по течению. Казалось, не Волга, а берега устремились против течения. Хрустящее шипение воды напоминало тяжелые вздохи.

Да, наступили трудные дни. Волга отрезала Сталинград от Большой земли на несколько недель, а это означало, что и главные силы армии, куда пробивался Фомин для установления связи с осажденным гарнизоном, перейдут на такой же голодный паек, как и полк Титова.

Думая об этом, бойцы готовы были подняться и броситься вперед, чтобы выручить Фомина. Но приказ есть приказ. К тому же поднимись они — и секретный пост боевого охранения будет раскрыт.

— Лежит… лежит наш Александр Иванович! — со вздохом произнес старший. — Что же делать?

Он не заметил, как вода подогнала к Фомину два обледенелых бревна, которые торцами уперлись в берег; потом их будто оттолкнуло течение, и они поплыли дальше. Только пристальным взглядом можно было разглядеть, что теперь бревна плыли необычно. Ими кто-то управлял с расчетом поскорее скрыться за изгибом берега. Неизвестно, удалось ли фашистским пулеметчикам заметить это, но когда длинные очереди пуль засновали над водой и несколько светящихся трасс оборвалось у самых бревен, Фомин погрузился в воду.

— Гады! — вырвалось из груди у одного из бойцов, наблюдавших за Фоминым.

С этой минуты бойцы не могли смотреть ни на Волгу, ни друг на друга. Они считали, что Фомин если не убит, то утонул.

Однако Александр Иванович продолжал свой путь.

Вязкая, иссиня-черная, как деготь, вода стиснула его. Казалось, не хватит сил вздохнуть. Она сковала руки, ноги. Держаться за льдинку, к которой он пристал, было очень трудно. Временами западало сердце, леденела грудь, но не остывало сознание:

— Доплыву, доплыву, — твердил он про себя.

Через час он был уже в штабе армии. Командующий принял его сразу.

Услышав, что полк Титова продолжает драться с врагом, генерал встал.

— Живы?!

— Да, — ответил Фомин.

— Все ясно.

Фомин пытался досказать, но командующий по-отцовски обнял его и, приговаривая: «Молодцы, молодцы!», прошел с ним в соседний отсек.

— Расскажи артиллеристам, где ваши границы, затем отдохни, погрейся… А когда согреешься, зайди ко мне. Мы подумаем, надо ли тебе обратно идти. Ведь льдины-то против течения не поплывут.

Согревшись, Фомин вспомнил, что надо дать сигнал своим…

* * *
В тот час командир полка Титов готов был выскочить из блиндажа, забраться на самую высокую стену завода и наблюдать за сигналами от Фомина, но врачи не дали ему подняться.

Связь со штабом армии была необходима Титову, как воздух. Он потребовал от наблюдателей докладывать через каждые десять минут обо всем, что они заметят в том направлении, куда пошел взвод Фомина. Телефонная трубка лежала на подушке. Титов держал ее возле уха, но никаких сведений, кроме того что по Волге поплыло «сало», связисты и наблюдатели ему сообщить не могли. Ночь, темно… Пришлось вызвать самого надежного и отважного бронебойщика — Зернова.

— У нас нет связи с главными силами. Туда пошел Фомин. Если к утру от него не поступит сигнал, то придется…

— Все ясно. Я готов пойти туда сию же минуту, — не задумываясь, отчеканил Зернов.

— Не горячись. Путь тяжел, продумай и готовься, — предупредил его командир и тут же попросил зайти в блиндаж Фомина и посмотреть, чем занимается Костя. — Если ему скучно, то скажи, что я его вызываю сюда — дежурить у телефона.

— Товарищ командир, — послышалось в телефонной трубке, — приняли сигнал: три зеленые ракеты!..

— Дошел! Молодец! Давайте ответный, — приказал Титов.

Это известие молниеносно облетело весь полк. Но в тот же рассветный час фашисты начали новое наступление. Оно было самым жестоким из всех, какие выдержал полк за время осады. Гитлеровцы торопились покончить с осажденным гарнизоном до того, как ему будет оказана помощь главными силами армии.

* * *
— Кто тут есть, все ко мне! — приказал Титов.

Санитары, связисты, писаря, медицинские сестры — все получили задание. Врача и двух бойцов из охраны Титов послал к ребятам.

— Спрячьте их в самые надежные укрытия. Детей надо спасти!

Оставшись один, Титов вдруг почувствовал, что роты, стоявшие в центре обороны полка, под напором огромных сил врага оставили прежние позиции и, не успев закрепиться на новых, отходят к заводу. Это ему подсказывали и приближающаяся перестрелка, и взрывы гранат. Наконец послышался топот ног подбегающих к блиндажу бойцов. Они стремились сюда, чтобы спасти жизнь командира. Так принято. В смертельном бою тот не солдат, кто не умеет закрыть грудью своего командира и гибнет позже его. «Но еще рано драться тут, у блиндажа, врага еще можно контратаковать с флангов», — прислушиваясь, определял положение командир полка. Здесь он лежал не один день и так привык к каждому звуку, что по малейшему сотрясению потолка, по колебанию огня настольной лампы угадывал, на каком участке идет бой. Казалось, через стены блиндажа он видел все, что происходит на поле боя.

— Правый фланг, правый фланг! — звал он в трубку телефона, но ему никто не отвечал. Связь была прервана.

Враг, превосходя силами во много раз, на нескольких участках смял оборону полка. Кое-где фашистские автоматчики просочились даже в глубь позиций и, захватив часть запасных траншей, отвлекли на себя и без того ослабевшие силы батальонов. Казалось, еще час-другой — и наступит гибель теперь уже не одного, не двух человек, а целого гарнизона. Сдаваться в плен здесь никто не собирался. Поэтому многие защитники осажденного гарнизона откладывали по одному патрону в грудной карман для себя — лучше смерть, чем плен!

Титов знал, что его воины в нужный момент поступят именно так, но погибать от своей руки было еще рано, лучше оставленную для себя пулю послать врагу. Ведь главным силам теперь известно, что осажденный гарнизон живет. Значит, надо стоять до последнего вздоха.

Распахнулась дверь. Тяжело и медленно вошел Зернов. На лбу бронебойщика кровоточила рана. Где он был и как дрался с врагом, никто не знал, а о себе Зернов никогда не рассказывал.

— Костя ушел… — доложил он после минутного молчания.

— Один… Понятно, — строго заметил Титов.

— Искал, не нашел, — ответил Зернов, потупив глаза и задумавшись.

«Неужели голубь, которого я принес тогда, чтобы на какое-то время отвлечь Костю от тяжелых дум о смерти отца, неужели короткая беседа о разведчиках, что используют голубей для передачи сведений, толкнула Костю на такой шаг?»

— Доложите обстановку, — потребовал командир полка.

Зернов с трудом поднял голову.

— Тяжело…

— Ни шагу назад! — властно приказал Титов.

В голосе командира Зернов не уловил ни отчаяния, ни растерянности. Наоборот, от командира полка веяло уверенностью и непреклонной волей. Эта уверенность передалась и Зернову. И если, входя сюда, он думал о последней схватке с врагом, из которой не собирался вернуться живым, то сейчас, будто не чувствуя усталости, ответил:

— Приказывайте…

Через несколько минут Титов был в боевых порядках. Его от окопа к окопу переносил Зернов. На этот раз он, как никто другой, понимал, почему командир полка рвался в бой. И там, где они появлялись, устанавливался порядок. Титов пресекал растерянность, назначал командиров взамен выбывших, а тех командиров, которые вместо руководства подразделениями сами ложились за пулеметы или лихо бросались в атаку, отстранял от должностей.

— Лихость и отвагу проявить легче, чем управлять боем, — говорил Титов.

У ограды завода, куда особенно старались прорваться фашисты, Титов организовал круговую оборону.

Несколько часов подряд, цепь за цепью, большими группами, фашисты атаковывали полк то с одной, то с другой стороны. Образовалось несколько изолированных друг от друга гарнизонов. В одном из них остался Титов. Командира полка больше всего волновало то, что фашистам удалось занять овраг, пересекающий заводской район. Там, в овраге, были сосредоточены огневые позиции минометных рот. Попытки организовать контратаку для спасения минометчиков не дали результатов. Фашисты, расправившись с минометчиками, начали перебрасывать свои силы на другой участок. Их тактика была несложной. Они уничтожали осажденный гарнизон по частям.

Дошла очередь и до участка обороны, которым непосредственно руководил Титов.

Сюда враг выплеснул не одну тонну раскаленного металла. Пулеметы, точно косы, срезали остатки обгоревших кустов, когда-то украшавших заводскую ограду, мины сравнивали бугорки земли, снаряды разворачивали остатки разрушенных стен. В воздухе висела кроваво-черная туча дыма, смешанного с кирпичной пылью. Нагретая осколками земля дымилась едкой пылью и взрывчаткой. Казалось, от одного этого защитники завода задохнутся и прекратят сопротивление. Но, сосредоточивая огонь на определенных объектах, фашисты тем самым открывали направление атаки. Этого для Титова было достаточно, чтобы встретить поднявшихся в атаку немцев с флангов. Цепи врага вынуждены были отползать назад.

Были моменты, когда фашистам удавалось приблизиться вплотную и завязать траншейный бой. Тогда в ход пускались штыки, ножи, лопаты и уже не было слышно ни стрекотни автоматов, ни взрывов гранат. Выкрики, вопли! Разрезая воздух, мелькали лопаты и стрелами проносились вдоль траншей штыки. Бой длился несколько часов.

Траншеи, окопы, ходы сообщения были завалены трупами фашистов. Были потери и среди защитников гарнизона. Не было только раненых, молящих о пощаде. Все, кто мог держать оружие, дрались до последнего вздоха.

В полдень над головами защитников заводского района с шумом пронеслись снаряды «катюш»: мощная реактивная артиллерия, располагавшаяся за Волгой, наносила удар по фашистам. И в эту минуту все с благодарностью вспоминали Фомина.

— Умереть никогда не поздно, — говорил своим героям Титов, — а мы, коммунисты, любим жизнь. Победа за нами. Нам только жить да жить!

И, как воскресшие из мертвых, бойцы и командиры со слезами радости обнимали и целовали друг друга, хотя несколько часов назад они не думали, что им придется еще жить. Ведь как бы ни было трудно, жизнь всегда дорога и мила.

* * *
А Костя не терял надежды, что его удачная разведка сыграет большую роль в разгроме врага; через такие узкие трубы и щели не проползти ни одному взрослому разведчику.

Много препятствий преодолел Костя: завалы, сырость, темноту. Временами он терял направление и не знал, куда ползет. В трубе не определишь, где север, где юг. Останавливаясь в люках, он прижимался к холодным стенкам, чтобы прислушаться. По трубам проносился сильный гул, упругие волны взрывов проникали в подземелье. По этим звукам Костя угадывал, что он где-то возле переднего края фашистов, и потому не высовывался.

Мучительно долго и тяжело полз он по трубе, еще не зная, куда она выведет. Под локти, под колени все чаще и чаще стали попадаться мелкие камешки. Они сквозь брюки больно врезались в кожу и не давали опереться на ладони. Приходилось ложиться пластом и, передохнув, снова двигаться. Мелкое крошево бетона напоминало о том, что Костя ползет там, где особенно много упало фугасок. Но где? Ведь всю сталинградскую землю бомбы и тяжелые снаряды изорвали и перекопали еще в начале сентября.

Но вот запахло гарью и взрывчаткой. Костя не открывал глаз. Бесполезно, все равно темно. Вспоминая слепую мать Лизы, он яснее представил себе, как тяжело ей: все надо делать на ощупь. Вдруг сквозь полузакрытые веки к нему начал пробиваться свет. Матовая белизна то усиливалась, то блекла. Костя заторопился. За поворотом он почувствовал, что луч света бьет прямо в лицо, и, с радостью открыв глаза, остановился: труба разбита, ползти дальше некуда, над головой большое отверстие.

Он вылез из трубы и оказался в глубокой воронке от бомбы. Две свежие гильзы от автомата, одна от карабина и два коротких окурка обрадовали Костю. Взяв их, он разглядел нерусские буквы.

— Ага, вот вы где!

Затем он выполз на край воронки и, приглядевшись, заметил большое скопление фашистской пехоты. Отсюда он мог наблюдать долго. А когда фашисты поворачивались в его сторону, он моментально скатывался на дно воронки, нырял в узкое отверстие трубы и отползал в темноту. Попробуй найди!

Так он проделал несколько раз.

«Надо этих фашистов уничтожить! Пора посылать голубя, с разведдонесением… Прочтет дядя Володя донесение, отметит на карте, и наши пушки начнут их тут крошить».

Но как написать донесение? Зарисовать все эти дома, овражки, окопы, блиндажи, ходы сообщения, а сколько их тут… Не хватит бумаги. Да и потом такое донесение голубю не унести. Как же быть?

Костя не знал, что настоящие разведчики используют голубей не для того, чтобы они уносили целые карты. Нет, голуби уносят маленькие листочки бумаги, на которых записывают лишь координаты военных карт, ставятся краткие топографические знаки и зашифрованные цифры.

Костя все же решил, хотя бы кратко, записать все, что он заметил.

«Дядя Володя. Тут много фашистов. Они, видно, готовятся наступать на нас. А вон там еще появились. Идут сюда целыми кучами. Ах, как бы их разгромить! Бейте сюда из всех пушек и минометов!»

Написав эти строки, Костя принялся рисовать. На листке вместилось лишь несколько групп фашистской пехоты. Куда же остальных пририсовать? Ведь их вон сколько!..

Испещрив листок, Костя разозлился на карандаш, на бумагу. Все, что было перед его глазами, не поддавалось ни описанию, ни зарисовке. Об этом можно было рассказать только устно…

7. Где Костя?

В одном из отсеков штольни, устроенной под высоким берегом Волги, разместился штаб командующего артиллерией армии генерала Пожарского. Сюда пришел Фомин. Для него уже была поставлена койка. Она стояла рядом с койкой адъютанта Пожарского. Из штабного медпункта принесли простыни, одеяло, подушку.

Тепло, уютно, чисто. В сравнении с холодными окопами, где Фомину не раз приходилось коротать ночи, это был рай — только бы отдыхать. И, казалось, прислонись Фомин к подушке, как усталость прижмет его к ней на целые сутки. Но прошел час, другой, третий, а постель осталась нетронутой. Да разве можно… Фомин не позволял себе даже думать об отдыхе. Он не находил себе места, ходил из отсека в отсек (тут его знали почти все офицеры) и спрашивал:

— Где Пожарский?

— На НП, — отвечали ему.

— А где теперь НП?

— Не знаем… Туда ходить воспрещено. Маскировка. Что будет, если противник обнаружит и этот наблюдательный пункт?

Наконец Пожарский пришел в свой штаб.

Он тотчас же попросил Фомина еще раз показать границы осажденного гарнизона.

— Когда я уходил из полка, наш передний край проходил вот так. — Фомин взял со стола карандаш и начертил на карте рисунок, чем-то напоминающий круглую пилу с большими неровными зубьями. Круговая оборона. В границы этого зубчатого круга входили завод, часть рабочего поселка и межзаводской парк.

— Куда же дать огня в первую очередь? — спросил Пожарский.

Фомин показал на промежутки между зубьями, нарисованными на карте.

Пожарский задумался: как ударить по этим промежуткам огнем заволжских батарей? Трудная задача. Можно своих побить.

— Вот сюда бейте, сюда, сюда… — продолжал Фомин, ставя острым концом карандаша точки все там же, между зубьями.

— По этим точкам можно бить только прямой наводкой, а не навесным огнем заволжских батарей, — задумчиво произнес Пожарский. — Снаряд не голубь, вокруг шеста не летает и назад не возвращается.

После слова «голубь» Фомин насторожился, но генерал продолжал:

— Прямой наводкой — другое дело. Увидел цель, навел орудие и бей без промаха…

— Мы так и делали, но сейчас снарядов нет, — продолжал Фомин, все еще не понимая, к чему генерал упомянул о голубе. Неужели ему известна вся эта история с голубем, которого принес Косте Зернов?

— Знаю, — со вздохом сказал Пожарский. — Если бы вам сейчас дать дивизиона три на прямую наводку, тогда бы вы этой пилой, — генерал показал на рисунок Фомина, — фашистов в опилки превратили… Впрочем, подумаем. А сейчас иди отдохни, и тогда со свежей головой вместе с моими помощниками попробуем рассчитать поточнее.

— Поскорее бы, — попросил Фомин.

— Хорошо, — вставая, сказал генерал. — Иди, стратег детских душ.

* * *
Когда над осажденным гарнизоном поднялись новые столбы огня и дыма, когда из заводского района стал доноситься гул тяжелого боя, Фомин заметался по отсекам штольни.

— Скорей, скорей! — торопил он штабных офицеров, которые с его помощью уточняли границы осажденного гарнизона. Этих сведений ждали командиры артчастей за Волгой.

Штабные офицеры торопились, но Фомину казалось, что они невыносимо медлительные люди. Александр Иванович больше, чем кто-либо, знал положение полка Титова и по каждому взрыву, по каждому звуку понимал, как тяжело, как трудно приходится воинам его родного полка. Временами он убегал из штаба и, выскочив на берег Волги, застывал на месте. Мысленно он был там, среди своих боевых товарищей, друзей. В эти минуты перед ним вставали Костя и Лиза. Он любил детей, и ему было тяжело сознавать, что в такой опасный момент около них нет его, учителя…

Зная детей, их порывы и страсти, которые надо сдерживать умелой рукой, Фомин горько сожалел, что не все любящие детей умеют правильно понимать свои обязанности перед ними. Ведь тот же Зернов, любя Костю, принес ему голубя, не подумав, зачем он нужен ребенку в такой обстановке… Понятно, Зернов сделал это из чувства жалости к мальчику, но… так нельзя. И генерал Пожарский, и командир полка Титов— они умеют командовать полками, дивизиями, взрослыми людьми, но дай им взвод таких, как Костя и Лиза, и они не сразу найдут с ними общий язык. Фомин готов был броситься в осажденный гарнизон, чтобы выхватить детей из опасности.

— Нет, мне надо идти туда! Доложите командующему, что я не могу здесь быть. Отпустите меня… — пытался доказать Фомин штабным офицерам, но те и слышать не хотели.

Лишь на вторые сутки, ночью, командующий позвал его к себе.

— Ну что, отогрелся? — спросил он, прохаживаясь вдоль стены. На его угрюмом лице лежала печать бессонных ночей.

— Надо идти к своим, — ответил Фомин.

— Правильно. Надо пробираться к Титову во что бы то ни стало. Захвати с собой рацию. Скажи всем, что Родина послала нам большую помощь. — Командующий на этом слове сделал паузу. — Надо держаться. Продукты питания и боеприпасы будем сбрасывать на парашютах. Пароль для самолетов: желтая и красная ракеты. Все это запомни. Подробные указания передам, как только установим связь. Рацию надо доставить.

— Обязательно доставить, — добавил генерал Пожарский, которого Фомин сначала не заметил.

— Слушаюсь, — ответил Фомин.

— А продвигаться будешь вот здесь. — Командующий подвел Фомина к столу, где лежал план города. — Вот по этим канализационным трубам. Тут перемычки, придется, проскочить в открытую. Будет опасно, но войны без опасности не бывает. Ну, в добрый путь!

Фомин взвалил на загорбок рацию и, четко повернувшись, вышел. Темная ночь обняла и укрыла его.

* * *
От просвета к просвету пробирался Александр Иванович по трубам через заводскую часть поселка, занятую врагом.

К утру Фомин был у границ осажденного гарнизона. Линия переднего края полка проходила теперь не там, где раньше. Полк оборонялся у самых стен завода. Блиндаж комендантского взвода, где жил Костя, остался в нейтральной полосе. Не зная этих подробностей, Фомин полз по трубе, которая вела к люку в район блиндажа комендантского взвода. Вдруг слышит: кто-то ползет навстречу.

— Кто это?

В ответ щелкнул затвор автомата.

Невероятно быстрым движением Фомин выхватил пистолет и, прикрывая рацию своим телом, приготовился дать прицельный выстрел.

Прошло несколько напряженных секунд… Тишина. Вглядываясь в густую темноту. Фомин настороженно ждал вспышки. Пистолет застыл в руке.

Затаив дыхание, Фомин услышал шорох, затем шепот. «Не один, двое», — определил он и еще больше напряг внимание. В висках застучала кровь. «Рация, рация!» Да, рацию надо уничтожить. Левая рука потянулась к гранате. Фомин зубами выдернул кольцо. «Ну что ж, начинайте, — мысленно бросил он вызов, — я готов!»

— Не ты ли это, Фомин?

Словно ковш кипятку плеснул ему кто-то в лицо. Еще не веря своим ушам, Фомин почувствовал, как со лба покатились капли пота. Это же голос командира полковой разведки!

— Ты с кем? Один?

— А вас сколько?

— Если один, то ползи ближе, — спокойно предложил разведчик.

— И не вздумай обманывать, у нас все готово, — предупредил второй.

Фомин понял, что разведчики не доверяют ему, поэтому на всякий случай оставил рацию на месте и, не выпуская из рук гранату, пополз навстречу.

Синенький мигающий язычок зажигалки осветил обросшее щетинистой бородой лицо разведчика.

— Вас двое? — осведомился Фомин.

— Посмотрим. Может, больше…

Находчивость и бдительность разведчиков убедили Фомина в том, что он встретился со своими.

— Что же ты небритый? — упрекнул он разведчика.

Командир взвода разведчиков понял, что это сказано шутя, и ответил:

— Некогда, Александр Иванович. — И, потушив зажигалку, добавил: — Борода не мешает.

— Где мы сейчас? — спросил Фомин.

— Под нейтральной.

— Где? — переспросил Фомин.

— Между врагом и нашим полком, — подтвердил разведчик.

— Понятно… Надо держаться. Командующий сказал, что к нам идет большая помощь…

Один из разведчиков, обрадованный такой вестью, кинулся к Фомину и, схватив его за голову, начал целовать…

— Стой же! — неистово закричал Фомин. — Граната на взводе, взорвемся…

Разведчик, чувствуя в голосе Фомина тревогу, отпрянул и, передохнув, пошутил:

— Подождет, не взорвется, сейчас нельзя.

— И за меня целуй горячей, тогда совсем не взорвется, — добавил второй разведчик.

В трубе будто стало теплее и просторнее.

Фомин попросил зажечь огонь, чтобы закрепить чеку гранаты и вынуть взрыватель. Когда все это было сделано, он отполз обратно в темноту и через несколько минут вернулся с ношей. Разведчики только теперь узнали, что Фомин несет с собой рацию.

— Торопись, торопись, Александр Иванович! Командир полка будет рад. Теперь снова заживем! — И, с радостью уступая Фомину дорогу, разведчики пятились до ближайшего колодца, чтобы разминуться.

После короткого доклада командиру полка о выполнении задания Фомин спросил о Косте.

Титов долго молча скручивал и раскручивал тесемку из бинта, затем посмотрел в глаза Фомину и, как бы не замечая его возбуждения, бережно положил свою большую бледную ладонь на колено Александра Ивановича.

— Ушел… и не вернулся.

* * *
Зернов проник на нейтральную полосу — в блиндаж комендантского взвода.

За эти дни, видно, много раз взрывы мин и снарядов встряхивали блиндаж. Двери были распахнуты, стойки перекосились, на столе, где лежали Костины тетради, — толстый слой пыли.

Осветив фонариком стопку учебников, сложенных на полке, Зернов вспомнил слова учителя Фомина о том, что самый большой подвиг ребенка в таком возрасте, как Костя, — это отличная оценка по русскому, математике, истории и другим дисциплинам. Значит, надо таких ребят звать не на фронт, а в школу, и там готовить их к трудному ратному подвигу.

Луч фонарика остановился на тетрадях. Теперь Зернов заметил на запыленном столе следы птичьих лапок. Это были следы голубя. Доклевав оставленную Костей крупу, он забился в свой угол. Зернов взял его на руки. На лапке голубя была записка, которую Костя писал в воронке.

Рисунки, надписи, знаки… По ним можно было понять только одно: Костя действительно пробрался на передний край, обнаружил большое скопление вражеских сил, но где, в каком направлении — загадка! «Ах, ты, Костя, Костя! Опоздал я отобрать у тебя голубя», — горько признался самому себе Зернов.

Тяжелые думы о Косте, о его судьбе и о судьбе многих-многих детей, у которых война отобрала самое дорогое — родителей, болью сжали сердце бронебойщика.

Возвращаясь в полк, Зернов будто забыл, что находится на нейтральной полосе, и попал под обстрел. Где-то сбоку треснула мина. Взрывная волна отбросила его в канаву.

В санитарной роте Зернов, придя в сознание, почувствовал, что с него снимают сапоги и фуфайку.

— Стойте! Осторожно! — закричал он.

— Видно, еще в грудь ранен, — сказал санитар, расстегивая воротник, а другой принялся ножницами резать гимнастерку и тельняшку.

И вдруг возле сердца под гимнастеркой что-то забилось. Санитары посторонились, приглашая врача.

— Голубь! И записка…

— Это от Кости, отнесите командиру, — попросил бронебойщик.

* * *
Косте хотелось есть, пить, от усталости кружилась голова, но он не останавливался. Он полз обратно по трубе к своим.

В темноте, наталкиваясь на какие-то перегородки, проваливался в колодцы и, наконец, понял, что ползет не по той трубе, по какой пробирался вначале. Заблудился…

Лишь к утру ему удалось найти люк и вылезти на поверхность. Тут он наткнулся на огневые позиции минометчиков своего полка и обрадовался: вот я и дома!

Но что это такое? Минометы разбросаны, плиты перевернуты, и ни одного живого человека!

Спрятавшись в канаву, Костя заметил, как к минометам подошли два фашиста. Они почему-то стреляли в землю. После одного такого выстрела перед ним поднялся человек, постоял, замахнулся кулаком, но ударить не успел. Фашист выпустил ему в грудь целую очередь.

«Звери, они добивают раненых минометчиков!..»

А где-то неподалеку, у заводской ограды, без конца строчили пулеметы, автоматы. Слышались взрывы гранат, иногда доносились выкрики.

«Где же теперь наши?»

Подождав немножко, Костя подполз к минометчикам: может, кто еще жив?

— Дядя, дядя, вы слышите? — шептал он бойцу, который тогда вставал, губы его чуть-чуть вздрагивали. Минометчик будто хотел что-то сказать, но не мог. Он был уже мертв.

Костя видел, что возле минометов лежат убитые. Сейчас ему хотелось настроить хотя бы один миномет и начать крошить фашистов с тыла. Но как это сделать? Переползая от миномета к миномету, он попытался найти хотя бы одного живого минометчика, пусть даже раненого, но чтобы он только сказал, как настроить миномет.

Возле ящика с минами он вдруг услышал глухой стон. Кинувшись туда, Костя увидел знакомого старшину, который выдавал ему гимнастерку, брюки и пилотку в первый день прихода в полк.

— Товарищ старшина, товарищ старшина, это я, Костя…

Старшина приподнял голову, из его рта хлынула кровь. Он тоже хотел что-то сказать, но послышался только хрипящий стон.

— Молчите, молчите, — шептал ему Костя. — Я сейчас вам помогу, у меня есть бинт…

Старшина, будто не слыша его шепота, поднялся — и к миномету: он видел, чувствовал, что фашисты наступают в сторону штаба полка, и, видимо, хотел ударить по ним из миномета, но не смог. Наклонился, чтоб установить прицел, и упал вниз лицом. И только теперь Костя заметил, что спина у старшины в темно-красных пятнах. Он будто лежал на ветке со спелыми вишнями и, раздавив их, испачкал фуфайку. Это были пулевые пробоины.

— Они вас в спину ранили…

Старшина еще раз приподнял голову. Из его груди вырвались шипящие звуки: «Прицел три, правее ноль-пять…» А что дальше, Костя не понял.

Затем старшина взглядом подозвал Костю к себе и прошептал в лицо:

— Уходи отсюда, они скоро опять придут. Уходи…

Загремел залп «катюш», и Костя чуть не бросился на берег оврага, чтоб посмотреть, где будут рваться снаряды. Ему казалось, он был даже уверен, что сведения, которые он послал с голубем, дядя Володя уже передал артиллеристам за Волгу и те наносят теперь удар по самому большому скоплению фашистской пехоты. Однако первые же взрывы и поднявшиеся огненные клинья разочаровали его: они бьют не туда, надо левее, ближе к той воронке…

Но вот загремел второй залп. Снаряды стали рваться ближе, но все же не там, где хотелось Косте. И в это время мимо убитых минометчиков побежали фашисты. Они словно боялись мертвых, бежали стороной, без остановки.

Прижавшись к умирающему старшине, Костя вдруг почувствовал себя жалким и беспомощным. Если бы он знал, как пользоваться прицелом миномета, если бы он умел делать сложные вычисления по шкале прицельного приспособления, если бы ему были известны правила стрельбы по закрытым целям, он бы не ушел от миномета и хлестал бы по удирающим фашистам до последней мины, он бы отомстил за все!

— Они снова придут… Уходи, уходи вон туда, — повторил минометчик, показывая рукой на отлогий берег, по которому извивалась глубокая траншея.

— А где сейчас наши? Дядя, это я, Костя, скажите: где наши?

Но старшина уткнулся в землю и больше ничего не сказал. Его вытянутая вперед рука застыла и осталась неподвижной.

Костя подчинился этому последнему жесту минометчика. Он не знал, куда ведет извилистая траншея, но, поднявшись на берег, понял, что это был ход сообщения между огневыми позициями минометчиков и окопами стрелковых рот, которые оборонялись от фашистов с западной стороны. Под ноги попадались разбитые автоматы, противогазные сумки, изорванные шинели, окровавленные лопаты, бинты… Здесь была горячая схватка, но где же теперь наши?

Поднявшись на бруствер, Костя посмотрел по сторонам. Справа и слева в задымленной синеве виднелись заводы, а прямо — рабочий поселок. Вон, кажется, там, за поворотом оврага, начиналась Тургеневская улица.

Это же совсем знакомые места. Только раньше отсюда не было видно вон тех бугров и даже тракторозаводского поселка. Кругом было много домов и всяких построек, а теперь тут почти все сравнялось с землей.

Возле самого уха цвикнула пуля, потом целый рой свистящего свинца пронесся над головой, на бруствере поднялась пыль. Затем пули начали клевать стальной рельс, лежащий вдоль бруствера, за который Костя успел спрятать голову. Потом он прислушался. Покажись — и с двух сторон будешь прошит. Значит, надо продвигаться вдоль траншеи, но куда же она ведет — к своим или к фашистам?

Минометчик показал в этом направлении — прямо вперед. И Костя, где ползком, где перебежками передвигался по ходу сообщения в сторону заводского поселка.

Перед разрушенным зданием он вынужден был остановиться: в этом месте ход сообщения разделился на две канавы. Одна повернула направо, другая уперлась прямо в подвальное окно.

— Так ведь это же наша школа. Вот ты куда послал меня, минометчик! — прошептал Костя, осматривая подвал. — Тут-то мне все знакомо. Если придут фашисты, найду, где спрятаться. Вот мастерская школьного столяра. Попросишь, бывало, у него клею, ворчит, будто отказывает, а глаза отводит в сторону: бери, мол, да уходи, не мешай. А вот школьное хранилище тетрадей и учебников. Теперь тут, оказывается, склад боеприпасов — ящики из-под мин, но ни одной мины, ни одного патрона. А не здесь ли минометчики готовили пищу? Пахнет чем-то съедобным. А вдруг найду корку хлеба, пусть даже дряблую картошку, тогда легче будет пробиться к своим. Что-то ноги подкашиваются…

Но ни корки хлеба, ни дряблой картошки Косте найти не удалось, зато он наткнулся на склад приборов физического кабинета. Тут же были инструменты, проволока, самодельные радиоприемники, станки для намотки катушек, паяльник, отвертки, молоточки, плоскогубцы и даже книжки с чертежами и схемами, по которым занимался Костя в радиокружке. Все это кто-то собрал и аккуратно сложил в один угол.

Сдувая пыль и сажу, осторожно беря в руки то одну, то другую деталь, Костя даже забыл про усталость, про голод: вот теперь-то он вернется в полк не с пустыми руками, теперь-то рация ему подчинится! «Заставлю, все равно заставлю ее работать».

* * *
Рация, которую принес Фомин, была тотчас же установлена в блиндаже Титова. Теперь, имея радиосвязь со штабом армии, командир полка оперативно докладывал командующему обо всем, что делалось в осажденном гарнизоне.

Связь — основа взаимодействия. По первому же радиосигналу штаб армии делал все возможное, чтобы поддержать гарнизон. Особенно артиллеристы: они быстро откликались на запросы Титова. Фашисты пытались еще раз атаковать гарнизон, но, встретив сильную завесу огня артиллерии, которая располагалась за Волгой, откатились назад и замолкли.

Командующий помогал осажденному гарнизону пока только огнем заволжских батарей. Других мер он принять не мог. Главные силы армии, обороняющие Мамаев курган и берег Волги в центральной части города, переживали не меньше трудностей, чем полк Титова.

К радости всего гарнизона по рации было принято сообщение из тыла о том, что в ближайшую ночь самолеты доставят продукты питания и боеприпасы. Эта весть быстро разнеслась по всему полку. Она долетела и до Лизы.

За минувшие дни Лиза пережила немало тяжелых минут. Мать заболела воспалением легких. Ее положили в санитарную роту, и девочка не знала, куда ей с ребятами деваться, потому что к погребу подходили фашисты. Прибежавшие тогда врач и бойцы, что были посланы Титовым, выручили Лизу, Гиру и Петю. Их привели в штаб. Но и тут было опасно. Титов приказал отыскать для них надежное укрытие. Такое место нашлось: трансформаторная подстанция завода с прочными бетонированными стенами, с крепким железным потолком. Подстанция прикрывалась от обстрела заводской стеной.

Старшей среди детей была Лиза. В тот момент, когда полк облетела радостная весть, Лиза находилась в санитарной роте. Ей надо было узнать, когда вернется Александр Иванович, и рассказать Титову, что она умеет ухаживать за ранеными.

Вдруг перед ее глазами вырос Фомин. Он вышел от Титова.

— Александр Иванович! — воскликнула Лиза. — Как долго мы вас ждали!

Фомин приветливо погладил девочку по голове.

Она была немало удивлена, что Александр Иванович знает, как Лиза собрала ребят, как они живут в трансформаторной, где за ними следит один легко раненный офицер. Об этом ему, наверно, рассказал командир полка.

— Скоро приду к вам в трансформаторную, — сказал Александр Иванович и направил Лизу в соседний блиндаж санитарной роты, где лежала ее мать.

Там Лиза увидела Зернова. Он был весь в бинтах, но уже ходил между коек и ни на кого не глядел. Лиза знала, что Зернов — Костин друг, но никогда не думала, что этот сильный и смелый моряк может так грустить. Он молча приблизился к Лизе, долго смотрел на нее, наконец спросил:

— А Костя… Костя пришел?

Лиза опустила голову. В блиндаже все притихли.

— Нет, еще не пришел…

— Еще… — Зернов тяжело вздохнул и отошел в дальний угол к своей койке.

Лиза принялась было рассказывать ему о том, как они были спасены, но Зернов отвернулся…

* * *
Разведчики торопились, но встать на четвереньки или подняться на локти, чтоб быстрее продвигаться от одного укрытия к другому, они не имели права. Десятки вражеских глаз следили за этим участком ничейной земли. Сдвинься камень или пошевелись едва заметный бугорок — и все пропало: фашисты откроют губительный огонь из пулеметов и автоматов. Такой уж закон войны: следи за нейтральной полосой, там и камни оживают.

Самое что ни есть трудное для разведчиков — это преодоление нейтральных полос. Командир взвода разведки решился идти этим трудным путем потому, что другого не было.

До траншеи, где «показывалась чья-то голова», как доложил разведчик-наблюдатель, оставалось несколько метров. Но эти метры были особенно трудными. О том, чья голова показывалась над бруствером нейтральной траншеи, командир взвода разведки догадался сразу, но докладывать командиру полка, что это был Костя, он не мог; у разведчиков не принято строить свои донесения на догадках, они строго соблюдают правило: увидел одним глазом, проверь другим — и тогда докладывай. Однако Костя больше не показывался, и командир взвода решил действовать. Его, так же как и Фомина, и Титова, и других воинов полка, волновала судьба мальчишки.

Это был тот самый командир взвода разведки, с которым встретился Фомин в канализационной трубе. Тогда он ничего не сказал Александру Ивановичу о Косте, надеясь найти его где-нибудь в трубах, но, побывав в тылу противника и принеся оттуда важные сведения, он нигде не обнаружил даже следа мальчишки. «Можно считать погибшим», — собирался сказать он Титову. Но теперь — другое дело… Фомину и трем разведчикам было приказано отвлекать внимание наблюдателей противника на другие участки. Такое поручение Александр Иванович принял неохотно, он рвался сюда — к нейтральной траншее, но командир взвода категорически отказался взять его с собой: нервы у него для такого дела не подготовлены — педагог.

И вот командир взвода со своим помощником — в нескольких метрах от нейтральной траншеи. Ровная площадка — ни воронок, ни канав. Тут надо слиться, сровняться с поверхностью земли и передвигаться сантиметр за сантиметром так незаметно, как незаметно растет и вплетается в шероховатость вытоптанного луга стелющаяся трава. Смотри на нее часами — и ничего не заметишь, а она растет.

Однако разведчики предвидели, что пройдет еще часа два, наступят сумерки и фашисты пошлют своих лазутчиков в нейтральную траншею. Костя может попасть им в руки. Врагу станет известно о том, что командир полка ранен. Костя скажет об этом, не подозревая, что для врага очень важно знать о состоянии командира. Фашистам будет также известно и о том, что в осажденном гарнизоне очень мало продуктов питания. Костя, конечно, не считает это военной тайной: хлеб и картошка — не снаряды и пушки.

Так, не подозревая исхода своих показаний, Костя может усложнить жизнь осажденного гарнизона и облегчить действия фашистам. После этого они смогут снять часть своих сил и перебросить на другой участок. Значит, усложнится дело не только в осажденном гарнизоне, но и на других участках обороны Сталинграда.

Поймет ли это Костя? Если поймет, тогда будет молчать, тогда он не вымолвит ни слова, и тогда фашисты попытаются выбить из него показания силой. Это еще больше обозлит мальчика, и он окончательно замолчит.

Представив мысленно, как над истерзанным мальчиком склонился фашист и, рыча, требует новых показаний, разведчики готовы были вскочить и бежать на выручку. Но выдержка, выдержка…

Рука командира взвода разведки дотянулась до кромки траншеи. Вцепившись в нее пальцами, он медленно подтянул свое тело и так же незаметно сполз на дно траншеи. То же проделал следующий за ним помощник.

На запорошенном дне траншеи они обнаружили отпечатки Костиных ладоней. Здесь, укрываясь от пулеметного огня, Костя передвигался на четвереньках. Отпечатки помогли разведчикам определить направление его пути.

* * *
Зернов только утром узнал, что ночью с переднего края принесли раненого Фомина. Ни санитары, ни врачи — никто толком не знал, где был ранен сержант Фомин. Говорят, что его принесли разведчики и снова ушли.

Бронебойщик в тот же час сбежал из санитарной роты. У входа в блиндаж разведчиков Зернова остановил дневальный:

— Входить нельзя, — и загородил путь автоматом.

— В чем дело? Не узнаешь своих?! — возмущенно спросил Зернов.

— Узнаю, но командир взвода приказал никого не впускать.

— А где он, твой командир?

— Ушел.

— А разведчики?

— Тоже с ним ушли.

— Кого же ты охраняешь?

— Блиндаж… Да что ты привязался! Приказано не пускать — значит, поворачивай! — И, приподняв на груди автомат, дневальный сделал шаг вперед.

— Ох, и хитрый народ эти разведчики! — маневрируя, заметил Зернов. — Сознайся, что все спят, а ты охраняешь их сон.

— Хотя бы и так, а тебе докладывать не собираюсь. Поворачивай. Придешь позже.

Зернов хотел было пройти напролом, но дневальный твердо стоял на своем.

— Доложи командиру, что когда разведчики спят, войска бодрствуют, — ехидно, с насмешкой намекнул Зернов на беспечность разведчиков опять же с целью задуманного маневра: отвлечь дневального от прохода и проскользнуть в блиндаж.

— Ты хотел сказать наоборот, — послышался сзади голос. — Когда войска отдыхают, разведчики бодрствуют!

Зернов повернулся. Перед ним стоял командир взвода разведки, который только что вернулся от командира полка.

— Тьфу! — Зернов громко выдохнул, собираясь с мыслями, но командир взвода предупредительно поднял палец:

— Тише, не гуди, — и, остановив свой взгляд на дверях блиндажа, вполголоса сообщил: — Спит…

— Он?!

— Посмотри.

Через квадратное отверстие, сделанное в дверях, виднелся мигающий свет самодельной настольной лампы. В тот момент, когда Зернов заглянул в окно, маленький, величиною с ноготок, огонек пробежал по обуглившемуся фитилю и погас.

Командир взвода разведки хотел удивить Зернова, но, заметив, что в блиндаже кто-то потушил огонь, сам удивился.

— Ну пусти же! — нетерпеливым шепотом попросил Зернов и рванулся в блиндаж.

В полосе света, проникшего в темный блиндаж разведчиков через окошечко двери, мелькнул небольшой сверток бумаг с обгоревшими клочками. На столе, возле потухшей лампы, показалась рука Кости. Ища на ощупь спички, чтобы снова зажечь лампу, он будто не замечал, что в блиндаж вошел Зернов.

— Костя, это ты?! — спросил бронебойщик дрожащим от волнения голосом.

— Я, здравствуйте, — ответил Костя.

В этот блиндаж он пришел с разведчиками всего лишь три часа назад. Они нашли его в подвале разбитой школы.

Усталый, голодный Костя, к удивлению разведчиков, готов был еще на день остаться там. Он был неузнаваем: лицо, руки — в саже, фуфайка и брюки — в пепле, за пазухой, под ремнем, в кармане — какие-то свертки бумаг.

— Не говорите никому, не говорите про меня. Скажите, встретились и все. — Это единственное, о чем просил Костя разведчиков, намекая, что если они выдадут его, то он сбежит от них. Разведчики дали слово молчать, так и не поняв Костиной тайны.

Здесь, в блиндаже, Костя съел размоченную галету и выпил полкружки чаю с сахаром. Вскоре усталость и сон свалили его.

Костя и во сне видел то, что было наяву. Проснувшись, он сразу же ощупал себя. Все, что было спрятано в карманах, под гимнастеркой, осталось на месте. «Молодцы разведчики, слово сдержали, ничего не тронули. Может, сейчас приступить к делу? Никого нет, тихо, тепло…»

Мигающий огонек самодельной лампы, удобный для работы уголок с такой же тумбочкой, какая была у Кости дома, на Тургеневской, мягкое кресло, принесенное разведчиками из конторы завода, манили его к себе.

Теперь для Кости каждая минута была дорога. Присев к столу, он жадно принялся разбирать и просматривать листки бумаги. Тут, как назло, погас огонь.

— Тьфу, растяпа! — выругал себя Костя, ища спички.

В это время и вошел Зернов.

Костя не знал, как ему вести себя сейчас с Зерновым, ведь даже другу он пока не мог рассказать о том, чего решил добиться. «Сделаю, тогда скажу и покажу», — твердо решил он, оказавшись на руках у Зернова, который целовал его и прижимал к себе.

8. В подземелье

В полночь, накануне праздника двадцать пятой годовщины Октября, над осажденным гарнизоном послышались звуки мотора самолета По-2, который называли тогда «кукурузником». Он кружил над полком по условленному маршруту, выжидая ответных сигналов. Но, как только взвилась первая желтая ракета, немецкие позиции ощетинились. Застрочили пулеметы, затявкали зенитки, а прожекторы, располосовав темноту, начали обшаривать небо. Очереди трассирующих пуль и снарядов, вычерчивая искрящимися штрихами непонятный рисунок, старались поймать самолет, но он куда-то увернулся. Тарахтящие звуки мотора заглохли.

— Вот гады, не пустили…

Вдруг над самым блиндажом санитарной роты пронесся шорох, напоминающий быстрое скольжение лыжника. Рядом бухнулся мешок, затем второй, третий… Мотор снова заработал. Самолет, сделав крутой разворот, взмыл. Никто не знал имени этого отважного пилота, но сколько ему было благодарностей за то, что он, прорвавшись сквозь завесу огня, доставил с Большой земли продукты! Сделав еще один круг, «кукурузник» направился за Волгу. Снова всполошились вражеские зенитки, но было уже поздно.

Через несколько минут над осажденным гарнизоном появился новый самолет, затем еще. Они также сбрасывали посылки. Какая радость! Жаль было только, что ни один из летчиков не мог слышать и видеть восторг, каким был охвачен полк.

— Спасибо вам, соколы! Спасибо, Родина!

Если бы в эту минуту Косте поручили доставить летчикам благодарность и приветы от полка, его не остановили бы ни огонь, ни вода и никакая другая опасность, отделявшая осажденный гарнизон от Большой земли. Возбужденное сердце выстукивало: «Иди, иди!» Оно будто подталкивало Костю на новый самовольный поступок.

«Нет! Постой, обдумай, спроси старших», — холодно возражал разум.

Как бы борясь сам с собой, Костя вспомнил свой последний поход в разведку. Его охватила дрожь.

— Ты замерз, — спохватился санитар. — Лезь под одеяло.

Хотелось бы еще посмотреть, послушать, какие подарки доставили самолеты с Большой земли, но раз велено ложиться, значит, так надо.

А предпраздничная ночь была поистине интересной. Костя не видел, что делалось в полку, у него была высокая температура, и врач положил его в изолятор, но по тому, что доносилось до слуха из соседнего отсека, он ясно представлял картину оживления.

Там, за перегородкой, сделанной из шпал, лежал командир полка. К нему то и дело прибегали с докладами штабные офицеры, связные, наблюдатели или просто стрелки из рот. Зуммер телефона гудел беспокойно, как майский жук, посаженный в коробку.

— Так… Благодарю. Передайте вашему батальону привет от командующего. Патроны в первую очередь пулеметчикам.

Косте казалось, что он видит большое бледное лицо Титова, на котором после каждого звонка расправляются глубокие морщины и поднимаются поседевшие здесь, в Сталинграде, густые брови.

В соседнем отсеке, где лежал командир полка, шел какой-то крупный разговор. Прислушиваясь, Костя сунул руку под матрац и улыбнулся. молодцы разведчики, они тайком от врача принесли сюда чертежи. Вон какие листы, пересохли, хрустят… Только надо выспросить у Александра Ивановича, где рация. Теперь-то я найду причину. Перечитаю все книжки, сличу с чертежами и найду. Ох, какая сложная эта радиотехника! Придется кое-что спросить у радистов.

И Костя углубился в чтение.

— Вот он где! Это безобразие, самовольство! — послышался голос врача, вошедшего в соседний отсек.

— В чем дело, доктор? — спросил его Титов.

Врач шумно передохнул.

— Надо перевязку делать, а он ушел… Ну что вы, сержант, улыбаетесь?.. Температура к тридцати девяти, а он улыбается! Запру в изолятор, так и знайте.

— Температура к празднику подпрыгнула, и завтра спадет, — послышался голос Александра Ивановича.

— А шов разойдется, тогда что?

— Что ж ему расходиться, когда скоро в наступление пойдем, — покашливая, ответил Александр Иванович.

Костя улыбнулся, ему понравился такой ответ учителя.

«Правильно, Александр Иванович, правильно. Я тоже чувствую себя хорошо — завтра же могу подняться».

— Вот и поговорите с ним! Строгий режим — и больше никаких разговоров. В этом деле мне обязаны подчиняться все! — раздраженно выпалил врач.

— Ладно, доктор, сержант Фомин непременно выполнит ваш приказ. Мы его накажем. Перенесите его койку сюда, в изолятор, — посоветовал Титов.

«Вот хорошо, Александр Иванович ко мне перейдет, и тут я у него помаленьку начну расспрашивать». Костя с головой укрылся одеялом: врач мог заглянуть сюда и отобрать чертежи или поднять шум.

Но врач, успокоившись, стал подробно докладывать командиру полка о здоровье каких-то Вани, Пети и девочки, имя которой Костя не смог уловить.

— Дети чувствуют себя хорошо, а вас надо лечить. Почему вы приказали отнести все ценные продукты в трансформаторную? Часть надо в санроту, ведь ваше здоровье тоже следует подкреплять.

— Нет, доктор, нет. Мы получим завтра, а детям надо в первую очередь. Несите все в трансформаторную…

«Что же делается в трансформаторной? — удивился Костя. — Неужели там в самом деле живут ребята?»

Вскоре Костя почувствовал, что кто-то бережно поднимает одеяло с головы и поправляет подушку. Чем-то родным, знакомым пахнуло ему в лицо. Он открыл глаза.

— С добрым утром, Костя.

— Александр Иванович! — Костя вскочил, обхватил учителя за шею, прижался и, чуть не плача от счастья, проговорил: — Простите меня, Александр Иванович, простите!

— Поздравляю тебя, дорогой, с праздником.

* * *
На другой день Костя уговорил врача отпустить его в трансформаторную.

Скрипнула окованная железом дверь. Костя переступил порог и не поверил своим глазам: в трансформаторной были ребята. Лиза познакомила его в первую очередь с тоненькой узкоглазой девочкой, которую звали Гира, затем с черноволосым вихрастым мальчиком Петей, которому было лет одиннадцать.

Сначала ему показалось, что эти малыши ничего не понимают, но вот заговорила Гира, и ему стало ясно — они почти все знают: знают, что наши скоро соединятся с главными силами, а те фашисты, что вышли к Волге, будут взяты в плен и их заставят строить новую школу.

— Теперь тут стало хорошо. Фашисты совсем притихли, — важно добавил Петя.

Поговорив с новыми друзьями, Костя заглянул за щит, где стояла печь, сделанная из железной бочки. Она отделяла «прихожую» от «общежития». В печке трещал огонь. Красные, желтые, синие языки ласкались возле отверстий, щекотали стенки и, казалось, заставляли улыбаться печку. От нее веяло теплом и приятным запахом домашней кухни, отчего в трансформаторной было сухо, тепло и уютно.

— У нас тут всегда так, — похвалилась Лиза, — каждый вечер к нам приходят греться бойцы и командиры. Сушатся, отдыхают, как дома.

Возле печки с кочергой в руке стоял рыжий круглолицый парнишка. Он даже не вышел знакомиться к Костей. Это был Ваня. Тот самый Ваня, что втайне от Пети и Гиры строил для фашистов ловушку. Но ничего не получилось, и он, вспомнив приглашение Лизы, пришел в трансформаторную сам.

— Дежурный? — спросил его Костя.

— Так точно, — ответил Ваня, — в наряде.

— Нет, это он наказание отбывает, — пояснила Лиза. — Вчера…

— Помолчи, сам объясню, — перебил круглолицый, — Тут бывает холодно. Все равно кому-то надо стоять с кочергой. Но я тоже занимаюсь, — он показал на исчерченный бок печки.

«Смотри, задачи решает!» — удивился Костя и хотел спросить, в какой школе он учился до войны, но в это время круглолицый забарабанил кочергой по печке и закричал:

— По ме-стам! — И, повернувшись к Косте, пояснил: — Перерыв кончился.

На стене висели ходики, и дневальный обязан был внимательно следить за распорядком.

— Что же вы делаете? — спросил Костя у Лизы.

— Занимаемся, задачи решаем, читаем. Вон даже расписание есть.

Костя посмотрел расписание и улыбнулся. «Игра, а не учеба. Все это не то. Эх, вы, надо делом заниматься… Но уж раз Александр Иванович просил, значит, нужно поддержать компанию». И, присев к столу, поинтересовался, какие они решают задачи, помог Гире, затем Пете, потом забылся и начал пояснять «малышам» все по порядку.

Глазенки ребят повеселели, да и сам Костя был рад тому, что вновь сидел за партой.

— Вам все покажи да подскажи, соображать надо, — шутя ворчал он, чувствуя себя снова в своей среде.

* * *
Живя в трансформаторной, Костя тайком занимался своим делом. Порой сверстники стесняли его, особенно этот угрюмый и неразговорчивый Ваня, Он просыпался рано и любил сидеть возле печки. «И так красный и еще жмется к печке», — говорил про него Петя.

В самом деле, первые дни Косте казалось, что Ваня, скитаясь по развалинам, промерз до корней волос и все еще не может отогреться. Затем стал замечать, что Ваня, сидя возле печки, тоже о чем-то думает и даже шепотом разговаривает сам с собой.

Костя спросил у Пети:

— Ваня — лунатик, да?

— Не знаю. Каждое утро вот так. Встанет раньше всех и сидит. Спрашивал — молчит. «Отойди, говорит, а то подзатыльников надаю».

— Тогда давай вместе спросим.

Ваня будто ждал, когда к нему подойдет Костя.

— Сейчас все покажу. Садись, слушай, — пригласил он Костю. — И ты можешь, но не мешай, — тут же предупредил он Петю.

У печи стоял ящик с песком. В этом ящике Ваня навел порядок. Он собрал остывшие угольки в кучу, золу сгрудил к дверце и, выравнивая щепкой песок, приготовился объяснять Косте что-то очень важное. Усевшись поудобнее, ребята не заметили, как проснулись Лиза и Гира. Левочки тихонько умылись, взяли котелки и пошли на кухню санроты за завтраком. Эту обязанность они не доверяли мальчикам. Хотя Петя несколько раз порывался установить дежурство, чтоб по очереди ходили на кухню. Лиза категорически запротестовала, и пришлось смириться: она же старшая, ее сам командир назначил на такую должность.

Ваня устроил из песка что-то похожее на косогор с оврагами, буграми и крутыми склонами. Костя сразу смекнул: «Рельефную карту делает, — но промолчал. — Посмотрим, что дальше».

— Это Волга, — Ваня показал на извилистую канавку, вырытую под самой дверцей печки, где гладкой полоской, с мысками и островками песка, лежала зола.

— И правда, как вода в пасмурный день, — вырвалось у Пети, — серая и в глазах рябит.

— Печка обозначает Заволжье: там Урал и все наши города, — пояснил Ваня, будто не слыша Петиных слов. — А вот это Сталинград. — Ваня пальцем вычертил на покатом склоне песка границы города, растянувшегося чуть ли не через весь ящик. Затем, прихватив горсть мелкой кирпичной крошки, он начал обозначать развалины города и его окрестностей. — Там, на этой равнине, у Волги, — Красноармейск, Бекетовка, Сарепта, элеватор, ближе к нему — Дар-гора. Тут же много построек, целые улицы белых домиков. Их мы обозначим вот этой известкой. Центр — угольками. Тут все сгорело. Мамаев курган — вот этой галькой. Дальше — заводской район. Здесь — «Красный Октябрь», здесь сейчас мы живем, рядом с нами — тракторный.

— Ага, теперь я знаю, что ты хочешь показать. Ишь как, слово в слово заучил, — заметил Петя.

— Молчи, — Ваня сердито взглянул на него и, взяв гвоздь, начал вычерчивать глубокие извилистые борозды в центре, где проходит Царица, затем вычертил овраг Долгий.

Теперь перед глазами Кости был не простой ящик с песком, а целый город со знакомыми улицами, оврагами и площадями.

— Линия обороны проходит вот так, — многозначительно произнес Ваня, и гвоздь врезался в песок где-то на северной окраине города.

— Не так… — возразил Петя и осекся. Ваня так зло посмотрел на него, что действительно надо было молчать.

— Подзатыльника хочешь! — пригрозил он и ржавим гвоздем безжалостно принялся бороздить крутые зигзаги, петли.

— Подожди, — Костя схватил Ваню за локоть, — давай еще раз посмотрим, где наша Тургеневская, тракторный, школа…

— Вот тут, — мягко ответил Ваня.

— Вижу, что тут, — сказал Костя, пристально вглядываясь в неровности песка.

— А вот тут наша Угольная улица, — сказал Петя с тоской в голосе, показывая на цепочку черных угольков.

— Ну вот, теперь начнете про свои улицы, надо обо всем думать, — упрекнул Ваня. — Давайте дальше.

И снова гвоздем начал бороздить песок, как бы отрезая от Волги сначала тракторный завод, затем половину рабочего поселка. Перед тем как разрезать пополам заводской парк, сделал крутую дугу, концы которой почти сомкнулись у Волги.

— Это наш осажденный гарнизон.

От «Красного Октября» линия фронта уткнулась в гальку, обозначающую Мамаев курган, затем спустилась к устью Царицы.

Где-то в степи, за Красноармейским поселком, Ваня поставил точку и насупился. Что-то припоминая, он уже совсем не своей фразой заключил:

— Как видите, Сталинград разорван на несколько кусков, но не сдается. Наша 62-я армия сдерживает фашистов у берега Волги, на Мамаевом кургане и на улицах заводского района.

«Как здорово рассказывает», — с одобрением посмотрел Костя на серьезное, раскрасневшееся лицо Вани.

— Сейчас линия фронта стала… стала, ну как… забыл слово, как называем новый учебник по истории?

— Стабильный, — подсказал Костя.

— Ну вот, линия фронта стала стабильной.

— Лейтенант говорил «стабилизировалась», — поправил Петя.

— Высказался! — оборвал его Ваня, пряча глаза от Кости.

«Понятно. Значит, он у кого-то слово это слизнул», — догадался Костя, но по-прежнему с интересом смотрел на ящик с песком.

— Раз, говоришь, линия фронта стабилизировалась, значит, по-твоему, она так останется навсегда?

— Не торопись, ты еще не знаешь нашу новую тактику, — ответил Ваня. — Вот смотри: фашисты теперь перестали бросать бомбы на наш передний край и даже на осажденный гарнизон.

— Бомб не хватает, — заметил Костя.

— Нет, — возразил Ваня, — ведь сюда они бросают. — И шляпкой гвоздя начал ковырять золу, обозначавшую Волгу, отчего будто в самом деле поднялись столбы воды и разбитого льда. Затем несколько раз стукнул по железному дну печки, изображая взрывы бомб.

— Ух, как ловко! — воскликнул Петя.

— А почему ничего не говоришь про артиллерию? — спросил Костя.

— Наша артиллерия, сам знаешь, какая сильная. Самые главные пушки за Волгой. Они громят фашистов как надо. Вот отсюда, — Ваня показал на печку, — как даст!

В это время вошла Гира, хлопнув дверью. Из отверстий поддувала посыпались искры.

— Во как! — обрадовались Костя с Ваней столь удачному совпадению. Гира, поставив котелки, недовольно посмотрела под ноги собеседникам.

— Опять насорили, как маленькие. — И, взяв веник, начала подметать.

Ребята покорно отступили перед ней.

— Молодец, Ваня! Здорово у тебя получилось, — похвалил Костя.

— Целую неделю заучивал. Это лейтенант нам так рассказывал, когда жил у нас. А насчет артиллерии сам придумал, — откровенно признался Ваня.

— Все равно хорошо, — повторил Костя.

— У тебя даже лучше получилось, — добавил Петя. И Ваня примирительно посмотрел на него.

* * *
От котелков аппетитно пахло, ребята не могли дождаться, когда Гира кончит подметать.

— Кругом мусор, безобразники…

— Гира, тебе помочь? — вызвался Петя.

— Не торопись, еще Лиза не пришла, — ответила Гира.

Пришлось ждать, отвернувшись от котелков.

Наконец пришла Лиза с большим узлом из белой марли.

— Опять эти тряпочки свертывать? — сказал Петя, глядя на узел.

— Если тебе лень, то можешь отдыхать, — ответила Лиза, приглашая всех к столу.

Вкусный густой суп из гороховых концентратов на время отвлек ребят от всяких дум и разговоров. Первым увидел дно своего котелка Ваня, затем Петя.

— Чай будет?

— Нет, мальчики, сегодня без чая. Чайник занят стерилизатором, — ответила Лиза.

— Чем? — спросил Петя.

— Стерилизатором, такой состав от микробов всяких, — пояснила Лиза.

— А зачем он нам? — спросил Петя.

— Будто не знаешь, зачем… — упрекнула его Лиза, кивнув на белый узел.

После завтрака Лиза сокрыла стол чистой марлей, и на столе выросла целая копна перепутанных бинтов. Они были выстираны в горячей воде и прокипячены. Их надо было собрать в пакетики и передать обратно в санитарную роту. Лиза показывала, как надо делать пакеты. Это больше всего касалось Кости. Он впервые встретился с такой работой, но, поняв, сразу потянулся к бинтам.

— Постой, — остановила его Лиза, — сначала руки вымой, потом саносмотр проведем, и уж тогда…

Три раза Костя и Ваня вытягивали руки перед Лизой, и каждый раз она находила что-нибудь. То грязь под ногтем, то едва заметные частицы золы и пепла под заусеницами.

— Давай твой стерилизатор, так не промоешь, — рассердился Ваня.

— Говорю, сначала водой промой как следует, тогда дам стерилизатор…

Первый бинт Костя смотал в пакетик с помощью Лизы. Собственно, она, Лиза, сделала этот пакетик, но положила его против Кости. Когда Костя взялся за второй бинт, у Гиры и Пети лежало уже по три пакетика, у Вани — два, у Лизы — ни одного.

Но скоро Лиза догнала Гиру и Петю. Количество пакетиков, складываемых штабельками, все росло и росло. Костя и Ваня немножко отставали, но, приноровившись, начали успевать.

В самый разгар работы послышались сильные толчки и взрывы. Крупнокалиберные немецкие минометы прощупывали глубину обороны осажденного гарнизона. Несколько мин взорвалось где-то совсем рядом с трансформаторной. Но ребята уже привыкли к этому и продолжали работать.

— Ну что этим психопатам надо от нас! Палят и палят, — зло погрозил кулаком Петя в сторону врага.

Вскоре стало ясно, что девочки далеко обогнали мальчиков. Ваня с досадой посмотрел на убывающую кучу бинтов. Ему, видно, очень не хотелось быть позади девочек.

— Не хапайте, — сказал он Лизе, прихватив в запас несколько бинтов. На его лице выступили капли пота, да и Костя раскраснелся, видя, что победа явно на стороне девочек.

— Ладно, тащи еще бинтов, начнем снова, — потребовал Петя, защищая своих друзей. Лиза и Гира стали подсчитывать пакетики.

— Ишь ты какой! А уроки когда? — одернула Гира.

— Александр Иванович велел принести ему тетради на проверку, — поддержала ее Лиза.

* * *
Расстроенный поражением в соревновании с девочками, Ваня и после уроков ни с кем не разговаривал. «Подумаешь — победительницы. Еще, может, скажут, что они, девочки, больше пользы фронту приносят, чем мальчики». Ване чем-то хотелось проявить себя перед товарищами, перед Александром Ивановичем и перед командиром полка. Он снова был угрюм и неразговорчив.

На другой день рано утром Ваня ушел из трансформаторной и вернулся только к обеду, но с торжествующим видом.

— Где ты был? — спросила его Лиза.

— В батальонах.

— Зачем ты туда ходил?

— Придет вечер — узнаешь, — многозначительно намекнул Ваня.

Вскоре все выяснилось. В минувшую ночь самолеты выбросили несколько посылок с патронами. Их немедленно раздали по батальонам. Вечером в трансформаторную принесли несколько лент и магазины ППШ. Сначала набивка патронов шла под наблюдением оружейного мастера. Ваня умело обращался с патронами и быстро заслужил у мастера полное доверие.

— Ровней набивай, да не торопись, от набивки многое зависит. Может случиться задержка патрона, — с азартом пояснял он своим сверстникам.

— Откуда ты, Ваня, знаешь такие тонкости? — спросил Костя, с завистью глядя на его ловкие руки.

— Знаю. Приходилось.

— Что, пулеметчиком был?

— Хотел быть, да не приняли. Помогал-помогал, а пришел день в бой идти, меня хоп — и за Волгу.

— Ну и что?

— Не тут-то было! Ищи-свищи… Лиза, Лиза не жми так сильно. Вот так, легонько. А выравнивать я буду сам.

Когда стали заряжать магазины автоматов, то только у Вани хватило сил, чтобы завести пружину. Уложить семьдесят патронов в спираль открытого магазина оказалось не так-то легко. Но Ваня имел практику, и у него патроны вставали один к одному, как семечки в подсолнухе. К концу работы он сделал вдвое больше Лизы, Гиры и обогнал Костю и Петю.

На следующий день Петя, Костя, Гира и Лиза соревновались между собой, а Ваня следил за качеством работа и каждому помогал заводить пружины.

«Хорошо. Ваня — молодец! — про себя хвалил Костя нового друга. — Но я тоже скоро докажу тебе… Вот посмотришь и удивишься. То, что я сделаю, поважнее и посложнее набивки патронов и одной силой не возьмешь».

В такие минуты он старался набивать патроны по всем правилам.

И сколько было радости у ребят, когда они узнали, что патронами, которыми они заполняли диски и ленты, отбита очередная атака врага. Им казалось, что теперь они по-настоящему и с успехом воюют за Сталинград.

9. Роковая ошибка

По канализационным трубам все чаще и чаще стали прибывать связные и нарочные из штаба армии. Подземная тропа, проложенная Фоминым, была трудной и опасной, но пока что единственной. Встретившиеся в трубе не могли разминуться, и кто-то один должен был продвигаться вперед, другой — ползти назад до ближайшего люка. На этой почве не раз происходили короткие перепалки. Особенно много таких встреч пережили письмоносцы.

Пункт полевой почты 32410 снова ожил: письма, открытки от родных и знакомых! Какое счастье! Многие, прежде чем открыть конверт, прикладывают его к губам, будто вдыхая запах родного дома.

Фомин читал письма с трепетом. Жена, тоже учительница, сообщала об успехах своего класса, как о большом событии. И она была права. Отдельные строчки Фомин, не замечая того, перечитывал по нескольку раз, вслух.

Треугольный конвертик получил и Зернов. Теперь он являлся в санроту только по утрам — на перевязку. И тут его застало письмо. Двенадцатилетний братишка Триша писал о пятерках по математике, географии, русскому языку, подробно сообщал о домашних делах: об уборке урожая, хлебосдаче, о своем бычке, на котором он все лето возил воду тракторной бригаде. «В следующее лето, — писал Триша, — буду работать прицепщиком».

Зернов не мог спокойно читать эти слова один. Он прибежал в трансформаторную. Тут его знали и любили. Размахивая письмом, как флагом, он приговаривал: «Молодцы, ребята, молодцы! Читайте!»

Затем брал на руки первого попавшегося и качал. А когда письмо взяла Лиза и прочитала вслух, Зернов неожиданно предложил:

— Давайте споем, ребята, мою любимую.

Все знали, о какой он песне говорит, и тут же запели «Варяга»:

Наверх вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает.
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает.
Зернов пел хуже, чем играл на пианино, но он так увлеченно дирижировал, что ребята забыли про все. Когда кончили петь, он снова предложил прочитать письмо от брата. Бронебойщик был по-детски рад весточке из дому и хотел, чтобы вместе с ним радовались все.

Не получал писем только Титов. Его семья и родные были там, откуда никто не ждал почты: они остались в оккупации. Свое личное горе командир старался не выказывать. В часы доставки почты он вызывал к себе писаря и диктовал ответ родителям и женам погибших воинов.

Не приносили полковые почтальоны писем и обитателям трансформаторной. У юных жителей этого гарнизона еще не было постоянного адреса, и ждать писем им было не от кого. Родители погибли здесь, в Сталинграде, а дальние родственники и знакомые не могли и предполагать, что в таком огне могут жить дети, хотя и Лиза, и Гира, и Петя, и Ваня были бы рады получить весточку. Но от кого?

Не ждал писем и Костя. В эти дни перед ним все чаще и чаще вставал образ отца. Костя видел и чувствовал, с какой любовью бойцы и командиры относятся к нему — сыну погибшего майора Пургина. «Видно, папа много сделал для полка, раз его так долго помнят. Мало ли погибло в полку людей, а вот папу не забывают. Значит, и мне надо сделать такое, чтоб, если даже не останусь в полку, запомнили бы надолго».

За эти дни Костя приобрел хороших друзей во взводе связи. И ему снова доверили ремонтировать рацию. Он принес ее в трансформаторную, когда ребята легли спать. «Иначе нельзя: начнут расспрашивать да мешать».

Место для работы он подготовил еще днем в дальнем углу, который забаррикадировал кроватью, перевернутым столом и досками. Спрятав туда рацию, он прилег рядом с Петей. Но не спалось. Вспомнив, как он брался ремонтировать рацию и опозорился перед всем взводом, Костя встревожился и уж не мог больше лежать: ему не терпелось приняться за работу.

— Костя, ты где? — пробормотал Петя, проснувшись в полночь. Не чувствуя возле себя Кости, он открыл глаза и, заметив в дальнем углу огонь лампы, поднялся и тихо, точно кошка, подкрался к другу.

Увидев разобранную рацию, множество разных катушек, медных проволочек, пластинок, болтиков, блестящие лампы, проволоку, серебряную бумагу (фольгу), чертежи, над которыми Костя склонился, Петя не посмел произнести ни одного слова и долго молча наблюдал за тем, что делает его друг.

* * *
Костя был так увлечен своим делом, что не заметил, как к нему подошли сначала Ваня, затем Лиза и Гира.

— Ты не спал? — спросила Лиза.

— А? Что? Да, да… Перегорела первичная катушка выпрямителя, две тысячи витков. И пробит конденсатор.

— Неужели пробит? Прямо пулей. Вот паразиты! — сожалел Петя.

Костя только теперь увидел перед собой своих товарищей.

— Нет, Петя, пуля тут ни при чем. Током, понимаешь: электрическая искра пробила изоляционную эмаль, и теперь ток идет не туда.

— Ну давай наладим, — сразу предложил Ваня.

Костя с удивлением посмотрел ему в глаза. «Нет, Ваня. Раньше бы я тоже так сказал, а сейчас — ведь это радиотехника, ее голыми руками без подготовки не возьмешь».

— Впрочем, вы поможете мне? — вдруг спросил он.

— Конечно, — ответил Ваня.

— Только не горячиться и на силу не брать, — предупредил Костя. — Сначала давайте перемотаем вот эту катушку. Тут две тысячи витков. Потом возьмемся за проверку контактов и так постепенно поставим рацию в строй.

Ребята доверчиво выслушали Костю. Работа началась…

Прежде чем браться за какую-нибудь деталь, они листали страницы книг, читали, сличали с чертежами и только тогда или ставили ее на место, или принимались ремонтировать. Работа шла медленно, но много интересного и нового узнавали ребята с каждым часом. Пришедший сюда старший радист из взвода связи тоже помог советами, и теперь уже все надеялись на восстановление рации. Но в этот день в гарнизоне разбушевался пожар. Он начался от взрыва заводского нефтехранилища, что находилось у изгиба железнодорожной линии, проходящей в верхней части заводского района. Его взорвали фашисты.

Тысячи тонн горящей нефти, разливаясь по земле, затопили окопы, траншеи, ходы сообщений. Кипящая масса устремилась в овраг, где были расположены штаб, санитарная рота и блиндаж для больных. Расползаясь по всем щелям и канавам, нефть выкатилась на Волгу. Горела земля, гулко лопались камни…

Осажденный гарнизон утопал в море огня. Если бы кто-нибудь посмотрел на эту картину со стороны, он никогда бы не поверил, что там, в пучине пожара, еще живут и борются люди.

Да, то были тяжелые часы и минуты осажденного гарнизона. Но паники не было. Бойцы и командиры не отступили перед пожаром. Оки бросались в пламя, выносили из горящих блиндажей раненых и больных, осыпали их землей, тушили огонь. И снова шли…

К трансформаторной, где жили ребята, огонь не дотянулся, его остановили перед заводской стеной. В эти часы дети стояли возле своего жилища с лопатами и ведрами с песком. С ними был Александр Иванович Фомин. Видя, как борются с огнем взрослые, ребята были готовы так же отстаивать и свою трансформаторную, которая Для них была и школой, и родным домом.

— Скажи, Костя, через огонь радиоволны проходят? — вдруг спросил Петя, как бы ища выхода из положения, если пожар не утихнет.

— Проходят, — ответил Костя. — По радио передают сигналы со дна моря через воду, не только через огонь.

— Тогда иди скорей: ремонтируй, а мы постоим, — предложил Ваня.

* * *
День и ночь продолжалась борьба с пожаром. Местами его потушили воины, местами огонь, высосав всю нефть, погас без вмешательства людей.

Главное — удалось отстоять заводскую ограду и основные позиции обороны полка. Титов предвидел, что после такого пожара фашисты начнут новое наступление. Поэтому он еще ночью, связавшись по радио с командующим и доложив свой план, начал готовить полк к отражению предстоящих атак. В первую очередь он приказал открыть нефтяные баки, что стояли закрытыми у заводского заправочного пункта.

— Будем клин клином выбивать, — говорил Титов своим боевым помощникам.

К утру вся заводская площадь была вновь залита нефтью и бензином. Только теперь эта территория должна была вспыхнуть, лишь когда будет дан сигнал Титова. Не каждый мог понять план командира. Да и в самом деле, после такого пожара вызвать новый было, на первый взгляд, опасным риском. Но Титов твердо стоял на своем.

— Мы уже умеем жить и бороться в огне, а фашисты нет. Посмотрим, смогут ли они выдержать такой урок, — разъяснял он, инструктируя группу воинов, составленную из самых надежных и отважных бойцов, среди которых был и Зернов.

Утром над осажденным гарнизоном повисла непривычная тишина. Сначала Косте показалось, что он оглох. Он вышел из трансформаторной, чтобы побежать к Титову и доложить, что в полку с этого дня есть вторая рация. Он, Костя, собрал ее и уже поймал первые сигналы. Правда, передатчик еще не действует, но прием идет нормально. Теперь только надо узнать, на какой волне работают рации штаба армии, чтобы принимать оттуда радиограммы.

Но почему такая тишина? Ни выстрела, ни взрыва. Костя остановился. Перед его глазами была заводская стена. Она стояла, как скала из черного камня. С неба еще продолжали валиться хлопья сажи. Кругом черно и тишина.

Вслед за Костей вышла Лиза, за ней потянулись остальные. Они молча прижимались друг к другу, вздрагивали и не могли понять, почему наступила тишина. Даже в той стороне, где был враг, тоже было тихо. Фашисты, притаившись, прислушивались к мертвой тишине осажденного гарнизона.

Да, было именно так. Фашисты считали, что после пожара осажденный гарнизон погиб полностью. Они были уверены, что не встретят сопротивления. И двинулись вперед.

Цепь за цепью, колонна за колонной, шли фашисты по бывшему парку на заводскую площадь. Костя видел это, забравшись на кучу щебня. Впереди ползли танки, их было не меньше десятка. Они ползли по пустырю, на котором чернели пятна кустов, искалеченных деревьев и пней.

За танками двигалась пехота в серо-зеленых шинелях. И вот уже над головой засвистели пули.

— В нас бьют! — крикнул Костя, прогоняя ребят в укрытие.

Прошло еще несколько секунд. Танки остановились и, подождав пехоту, двинулись прямо на заводскую площадь.

Вдруг от самой кучи, где лежал Костя, кто-то вскочил и помчался навстречу танкам. Он бежал проворно по ходу сообщения, держа на плече какой-то шест. Косте показалось, что у гвардейца было какое-то новое оружие: металлический шест, на конце которого — большой сверток, как на факельной палке.

Добежав до окопа, гвардеец с шестом припал к брустверу. Он, казалось, подкарауливал головной танк, что двигался прямо к трансформаторной через бугорки и ямки, политые нефтью. Местами из отдельных лужиц нефть под тяжестью гусениц разлеталась в стороны, обливала броню, захлестывала смотровые щели.

Знали ли фашисты, что огненный меч, который они готовили для защитников Сталинграда, теперь занесен против них? Могли ли они думать, что у них под ногами загорится земля?

Гвардеец выскочил из окопа, держа над головой шест. На шесте красным флагом полыхал факел.

И земля загорелась! Вспыхнул танк!

Вражеские пехотинцы застрочили из пулеметов в гвардейца с факелом. Тот рухнул на землю и тут же встал, весь в огне. Метнувшись в сторону, затем прямо, он выбежал на площадь. И везде, где он появлялся, сразу же загоралась земля.

— Что это такое? — воскликнул кто-то из ребят, видя, как на площади мечется огненный ком. Вот он бросился навстречу бронированным машинам, как бы преграждая им путь…

Загорелся другой танк, третий… Остальные попятились назад, давя гусеницами свою же пехоту, припавшую к земле.

А земля горела, горела…

Сквозь огонь и дым было видно, как огненный ком выкатился на бугорок и там остановился. И когда остановился, Косте стало ясно, что это человек. Он поднял руку. Слившиеся языки пламени развевались вокруг него, как знамя на ветру. Он звал своих товарищей, друзей на помощь? Нет, он звал вперед, на врага…

Но не все гвардейцы, как показалось Косте, поняли этот жест героя. Вдруг наступила какая-то оглушительная тишина. Перестали строчить фашистские пулеметчики. Они были ошеломлены появлением горящего человека, который бежал на них, затем остановился. Замолчали и наши, видно, ожидая какой-то команды. Косте даже показалось, что все ждут команды горящего человека, и он, кажется, услышал его захлебывающийся в огне голос. Нет, это огонь так плескался.

Пламя на бугорке взметнулось еще выше и бросилось вперед. Сквозь огонь Косте плохо было видно, как и куда повел за собой горящий человек поднявшихся в контратаку гвардейцев. Он только видел, как через всю пылающую площадь, по горящей земле ринулись большие группы гвардейцев, словно их не брал огонь, словно они были из кремня. А потом до Костиного слуха донеслось нарастающее «ура!». Грозное и мощное, оно катилось все дальше и дальше.

Броситься бы вслед за гвардейцами, да нельзя: туда же потянутся и малыши… Однако надо узнать, кто же выскочил из-под этой кучи щебня с шестом и не пустил головной танк к трансформаторной, а потом поджег землю и сам превратился в горящий факел.

Узнал об этом Костя, когда стих бой, — вечером перед сумерками, когда возле невысокого бугорка, где была вырыта свежая могила, состоялся митинг.

Костя увидел сначала Александра Ивановича, затем Титова и только не мог найти Зернова. Но вот все повернули голову в сторону переднего края. Оттуда по глубокому ходу сообщения шли гвардейцы. На скрещенных винтовках они несли покрытого шинелью погибшего товарища. Несли скорбно, тяжело. И когда положили его на бугорок свежей земли и сняли шинель, чтоб попрощаться, Костя увидел на обгоревшей груди героя обуглившиеся, но сохранившие свои оттенки полосы морской тельняшки. Это был Зернов. Его нельзя было узнать в лицо, но это был он — огромный, хоть огонь и старался скоробить его тело, сильный и такой могучий, что, казалось, встань он снова во весь рост, топни ногой — и земля покачнется.

— Товарищи!.. — Титов приподнялся с носилок. В руках у него была красная книжечка. — Это партийный билет на имя Зернова Михаила… Мы не успели вручить тебе, наш дорогой товарищ, этот билет, но ты погиб коммунистом. Твой подвиг будет всегда освещать и согревать сердца патриотов Родины! Вечная слава тебе, Михаил Зернов…

Воины полка склонили головы. Прозвучал прощальный салют.

Костя стоял возле Титова, и ему казалось, что вот сейчас зазвучит рояль, на котором играл Зернов. Но рояль молчал. А немецкие танки все еще горели, корчились от огня.

* * *
Прошло еще две недели.

Ребята по-прежнему жили в трансформаторной. К ним из санитарной роты пришла мать Лизы. Надежды на восстановление ее зрения не было. Вытекшие глаза остались закрытыми на всю жизнь. Прислушиваясь к тому, что делают ребята, она ко всем относилась одинаково, иногда даже больше и строже спрашивала со своей дочери. Ее сразу полюбили все — и Петя, и Ваня, и Гира. Костя же был знаком с ней давно и относился к Лизиной матери с искренним уважением. Ему было очень жалко, что эта добрая и умная женщина осталась без глаз. Как-то у Пети сорвалось с языка: слепая — и нечего, мол, ее спрашивать о всяких пустяках. Костя схватил его за грудки, подтянул к себе и молча тряхнул так, что тот прикусил язык.

Все чаще и чаще стал приходить в трансформаторную Александр Иванович. Он похвалил Костю за радиокружок. Знакомясь с устройством радиоламп, трансформаторов, наушников, микрофона, ребята практически познавали законы физики, химии, вникали в существо электрических явлений и радиотехники.

— Знаешь что, Костя, давай эту рацию приведем в полный порядок и отнесем командиру полка, — как-то вечером, перед сном, предложил Ваня. — Отнесем и поговорим. Теперь он должен поверить нам и принять в полк.

— Правильно, я тоже пойду, — поддержал его Петя.

— Но ведь рация только принимает. Передатчик нам не наладить, — возразил Костя.

— Этого ни один радист здесь не сделает. Надо на заводе, — как бы оправдывая Костю, сказал Петя.

— Значит, это наш плюс, — заключил Ваня и с азартом настоял: — Идем, ты же не трус. Идем…

Костя подумал и согласился.

— Только вы первыми начинайте просить. Да не прямо, а так — сначала про пушки, а уж потом и насчет радистов.

— Ладно, я начну первым, — вызвался Петя, боясь, что Ваня не возьмет его в компанию.

Едва скоротав ночь, еще задолго до рассвета, Ваня, Петя и Костя тайком от девочек ушли к командиру полка.

— Значит, кто же из вас артиллеристом решил быть? — внимательно выслушав ребят, спросил Титов.

— Мы же об этом прямо не говорим, мы только спрашиваем, можно ли нам ходить на батарею, — сказал Петя.

— Кому это нам?

— Ну, Косте, Пете и мне, — с нетерпением пояснил Ваня. Костя пока молчал.

— Нечего там сейчас делать, снарядов нет, расчеты заняты другим делом, неинтересно, — заметил командир полка. — А то еще Костя вздумает посмотреть, что делается за передним краем, но пуля тут как тут — и нет вашего друга.

Костя понял намек и ответил:

— Что я, глупее всех?

В это время из-за перегородки послышался голос Александра Ивановича:

— Костя, говори прямо: зачем пришел?

Эти слова смутили мальчишку, а командир полка, будто ждал такой помощи, улыбаясь, позвал к себе Фомина:

— Александр Иванович, я думал — ты спишь. Заходи, заходи! Меня тут атакуют, штурмом хотят взять.

— Не спится что-то, — сказал Фомин, входя в отсек.

Костя насупился: «Теперь они вдвоем окончательно осмеют меня за разведку».

— Так, значит, вы решили ходить на батарею, а дальше что? — спросил Титов, вернувшись к прерванному разговору.

— Да нет, я просто так сказал, — пояснил Петя, глядя на рацию: вот, мол, рацию отремонтировали, значит, понимать надо, мы уже радисты, а про батарею так, для начала затеяли.

— Он «просто так сказал» потому, что не откровенно, — заметил Фомин.

— Вот это, пожалуй, верно, — подхватил Титов. — Например, ты, Ваня, кем хочешь быть: наводчиком? командиром орудия?

Этот вопрос поколебал Ваню, и он, забыв про условие, вдруг высказал свое сокровенное желание:

— Хочу быть командиром орудия!

Титов и Александр Иванович переглянулись и, чувствуя, что Ваня вот-вот заплачет, решили поддержать его. Сначала они говорили, что враг будет разбит. Для этого у советского народа есть все необходимое: и армия, и ее кадровый состав, и техника, и многое другое. Затем Александр Иванович коснулся выдержки и сказал об умелом использовании техники и заметил, что одним желанием врага не возьмешь.

Костя слушал и не мог понять, почему они так подробно объясняют. Неужели решили взять Ваню в артиллеристы?

— Вот артиллерийский планшет, — сказал Титов, — вот логарифмическая линейка, а завтра я вам покажу буссоль. Все это нужно знать артиллеристам, как свои пять пальцев.

Ваня подержал в руках белую раздвижную линейку с непонятными буквами, посмотрел на планшет со множеством квадратиков, на формулы и расчеты, вычерченные между овальными линиями, затем взглянул в глаза собеседникам и признался:

— Этого я не знаю.

— Это тригонометрия, — заметил Александр Иванович.

— Значит, я не гожусь в артиллеристы? — всхлипнув, спросил Ваня.

— Почему же не годишься? — успокоил его Титов и, помолчав, добавил: — Вы ребята настойчивые, умные. Поучитесь — и из вас такие артиллеристы вырастут, всем на зависть.

— Оставьте нас в полку хоть рядовыми стрелками! — с отчаянием взмолился Петя, поняв последний намек Титова.

Беседа длилась больше часа. К огорчению Вани, Костя и Петя согласились, что быть пехотинцами-стрелками— тоже не простое дело. В пехоте надо хорошо знать тактику, умело владеть автоматическим оружием, разбираться в законах огневого дела и быть выносливыми, крепкими и закаленными физически.

Внезапно с потолка посыпался песок. В эмалированной ванночке запрыгал металлический шприц, рассыпая дребезжащий звук, будто в эту минуту по блиндажу промчались сотни машин и повозок…

— Ну вот и началось, — сказал Титов.

— Что началось? — спросил Ваня.

— Большое наступление, Ваня, большое…

Костя первым выскочил на улицу. «Надо разбудить девочек, а то ничего не увидят, проспят», — подумал он и, остановленный нарастающим гулом, облегченно вздохнул: «Ух как здорово играют!» В эту же секунду за ним выскочили Ваня и Петя. И перед их глазами открылось невероятное: в зимнем небе — радуга! Ниже туч — Млечный Путь. Звезды, искрясь, стремительно катились в одном направлении. На востоке занялась заря, но она слилась с заревом залпов заволжских батарей, отчего все небо покраснело.

Ребята, задрав головы, остановились.

Как рой комет с длинными огненными хвостами, пронеслись над ними снаряды «катюш». Описывая дугу и перегоняя друг друга, они устремились туда, за окраину заводского поселка, за Мамаев курган. А там, на юге, за Дар-горой, за элеватором, и тут, на севере, за Спартановкой и у Орловки, гремели взрывы. Сначала были видны только столбы вспышек, затем все слилось в сплошную стену огня. А из дубрав Заволжья каждую секунду вырастали новые и новые полосы залпов «катюш». Они, как острые сабли, выхваченные из ножен, рассекали утренний туман. Это вступил в дело резерв Верховного Главнокомандующего.

В эту же минуту Костя вспомнил отца. «Папа, папа… если бы ты был жив!» Глаза затуманились, в горле тесно, и сердце куда-то рвется из груди. Быть бы сейчас Косте где-нибудь одному, он бы дал волю слезам…

Костя украдкой посмотрел на Титова, который стоял рядом, и, почувствовав, что этих слез не надо стыдиться, повернулся к нему лицом.

Александр Иванович, видя на Костином лице слезы, бросил костыль, обнял Костю, затем Петю и, подтянув сюда же Ваню, закричал им прямо в уши:

— Скоро, ребята, скоро пойдете в школу!..

В небе, волна за волной, пошли скоростные бомбардировщики новой конструкции Туполева. Вокруг них кружились шустрые истребители Яковлева и Лавочкина. Тут же из-за облаков вывернули косяки двухмоторных пикировщиков Петлякова. За ними грозной тучей двигались тяжелые бомбардировщики. Но вот воздух наполнился гудением целой армады штурмовиков. Девятый вал. Грозные «воздушные танки» спустились низко. Покачивая крыльями, они приветствовали защитников Сталинграда. В ответ полетели вверх шапки, все закричали. Но ни Костя, ни Петя, ни Ваня слов не слышали. Только по движению губ и радостным лицам они определили, что сталинградцы приветствуют грозную силу советской авиации.

Из первой роты, в списки которой майор Пургин зачислен навечно, прибежал связной. Он, по привычке втягивая шею в плечи и пригибаясь, спрыгнул в канаву, как было установлено правилами маскировки, но, видя перед собой стоящих во весь рост Титова, Фомина, офицеров штаба, как бы оробел, смутился Костя знал этого связного с первого дня прихода в полк. Он казался ему маленьким, короткошеим, сгорбленным. Но вот связной выпрямился, поднял голову и стал неузнаваем: он будто раздался в плечах, вырос в могучего и красивого воина. И он ли только вырос в глазах Кости в эту минуту? Все вокруг него стояли теперь с поднятыми головами и смотрели вперед. У них будто раздвинулись груди, и, кажется, только теперь они ощутили в себе поистине богатырскую силу!

За первой партией штурмовиков появилась вторая, третья, четвертая…

— Четвертая сотня! — крикнул Ваня, но его голос потерялся в шуме моторов.

Описав в воздухе рукой четверку и два нуля Ваня растопырил четыре пальца. Но в это время появилась новая партия, и Ваня вынужден был отсчитывать десятками, показывая пальцы обеих рук: «Двадцать, тридцать…» В ту же секунду над осажденным гарнизоном, покачивая крыльями, промчалась пятерка «яков», и все дружно начали им аплодировать. Ребята сорвались и что есть силы пустились к трансформаторной, чтобы вытащить девочек на улицу Но и они уже вышли из подземелья. Рядом с ними стояла мать Лизы. Она учащенно моргала, будто щурясь от яркого солнца и разгадывая, что делается в небе. Она не видела, сколько летело самолетов и какие они были, но чувствовала, понимала и радовалась прилету крылатых защитников…

Костя не знал, о чем думает в эту минуту слепая женщина, но видел: она, как молитву, шептала слова благодарности.

* * *
Начавшийся еще до рассвета снегопад и понизовый ветер торопятся закрыть глубокие воронки от бомб и следы вражеских снарядов на отлогих северных склонах Мамаева кургана Будто сама природа взялась остудить и залечить обожженные огнем скаты кургана. Сколько стали, железа и свинца выплеснул враг на эту господствующую над городом высоту, чтобы овладеть важным командным пунктом! Были дни, врагу удавалось заползти на вершину кургана и отсюда корректировать огонь своих батарей. То были тяжелые для Сталинграда дни.

Теперь здесь, на северных склонах, как и в начале битвы, генерал Пожарский устроил наблюдательный пункт. Отсюда видны и тракторный завод, где еще сидят фашисты и огрызаются с отчаянием обреченных, и степные дороги, по которым еще носятся вражеские мотоциклисты с пакетами и донесениями о все новых и новых ударах Советской Армии.

Кто-кто, а Пожарский знает, почему так мечутся по степи вражеские связные: наступление начато на флангах Сталинградского фронта, продолжается успешно, и не сегодня-завтра огромная армия гитлеровцев окажется в гигантском котле. И здесь, у стен Сталинграда, героические защитники волжских берегов, взламывая вражескую оборону, штурмом овладевают кварталами, улицами и целыми районами.

Только вчера была прорвана блокада осажденного гарнизона, где оборонялся полк Титова, а сегодня вот-вот начнется штурм соседней с Мамаевым курганом высоты.

Переступая с ноги на ногу, Пожарский смотрит в окуляры стереотрубы, затем дует на озябшие пальцы и отмечает на карте замеченные объекты противника. До начала артиллерийской атаки уже недолго…

…Холодно. Пронизывающий ветер с мелким колючим снегом забирается в траншею, а по ней — и в наблюдательный пункт. Под ногами у Пожарского поскрипывает снег. Стоящие рядом телефонисты и радист изредка встряхиваются.

— Зябко? — спрашивает генерал.

— Зато на душе тепло, — отвечает один из телефонистов.

— Нам-то что, а вот каково им? — добавил радист, кивая в сторону противника. — У них ведь одежда на рыбьем меху. Вчера привели одного пленного, а он, как кол, согнуться не может…

Пожарский снова приник к окулярам. Перед его глазами — подножие высоты. Там ветер вихрит и перегоняет снег, кажется, еще сильнее, чем здесь, на склонах Мамаева кургана. Белые полосы поземки волнами перекатываются через насыпь заводской железной дороги и огибают завалы. Лишь опытный глаз генерала, знающего, где и в каком направлении готовится атака, смог заметить, как умело и толково используют поземку саперы, проделывающие проходы в минных полях; все они одеты в белые халаты, и даже миноискатели обмотаны бинтами. А вон к насыпи, через руины, переползают в белых полушубках штурмовые группы, накапливаются к атаке…

— Передавайте… Внимание! — приказал генерал своим помощникам, держа на ладони часы. По этой команде-сигналу расчеты орудий стали у лафетов в полной готовности открыть огонь.

Пока секундная стрелка описывала последний перед началом атаки круг, Пожарский еще раз посмотрел на высоту, затем на рубеж атаки.

Телефонисты и радист, продолжавшие ожидать дальнейшую команду, вдруг заметили в поведении генерала что-то необычное. Застыв у стереотрубы, он с затаенным дыханием напряженно всматривался туда, откуда должны были наступать штурмовые группы гвардейского полка Титова. Там кто-то, как увидели телефонисты, нарушив условия маскировки, черной точкой передвигается по открытой местности к минному полю, демаскируя расположение самих штурмовых групп. Генерал резко сжал в ладони часы и, держа их в кулаке, как бы старался остановить время. В окулярах ему хорошо была видна фигура мальчика в черном пальтишке, бегущего с гранатой в руке.

— Куда он бежит?!. Остановить!.. — приказал генерал, забыв о том, что он находится не в полку, который готовится к атаке, а на наблюдательном пункте армии.

Еще минута — и бегущий мальчик припал к земле и отполз в воронку. Отпрянув от стереотрубы, Пожарский, прежде чем подать команду «огонь», вызвал по радио Титова.

— Что вы смотрите!.. Куда вы пустили ребенка?.. Ротозеи!

Потом он передал трубу радисту и, не разжимая зубов, приказал:

— Огонь!

* * *
Первый залп орудий прямой наводки и заволжских батарей пришелся как раз по подножию высоты, где были густо насажены вражеские мины, а среди них и глубокая воронка со спрятавшимся в ней мальчиком. Снаряды просвистели и взорвались где-то неподалеку от воронки, на дне которой, как оказалось, лежал Ваня.

Считая себя вполне подготовленным бойцом, он укрылся в воронке для того, чтобы дождаться конца артподготовки, а затем впереди всех подбежать к фашистской траншее и, как он любил говорить, «шандарахнуть по фашистам гранатой». Ему хотелось доказать, что он умеет всевать по-настоящему. Раз наша армия пошла в наступление, не может же он сидеть в этой трансформаторной и заниматься пустяками. А тут еще ребят собираются отправить в тыл. «А что мне в тылу делать? Вот подберу сейчас трофейный автомат и стану чесать по удирающим фашистам. Когда оборонялись, мне трудно было воевать, а теперь пусть посмотрит сам командир полка, чего я стою!»

После беседы, состоявшейся в блиндаже у Титова накануне наступления наших войск под Сталинградом, Ваня решил действовать все же по-своему. Расспрашивая знакомых пулеметчиков, где и как они будут наступать, он раздобыл гранату, потом вторую: для себя и для Кости. Но делал это втайне от всех.

И только сегодня утром он разбудил Костю и показал ему гранаты.

— Вот твоя, а эта моя, — сказал он Косте. — Эту, в рубашке с оборонительным чехлом, я беру себе, а если хочешь — возьми ты, только надо подальше бросать и сразу падать, а то от нее осколки с убойной силой далеко летят.

Костя подержал в руке гранату: уж больно сильный соблазн быть хозяином ее; она ловко лежит в ладони, можно кинуть далеко.

— Давай попробуем, кто дальше, — предложил он Ване.

— Что ты, это же боевая, и если кто увидит, знаешь, что нам за это будет?

— Понятно, Значит, ты эти гранаты стащил?

— Ну хотя бы и так… Иди доложи своему дяде Володе.

— Я не такой, как ты думаешь, — ответил Костя и, повременив, спросил: — А зачем ты их взял?

Ваня отвел Костю в угол и шепотом под честное слово сообщил:

— Сегодня наши наступают. Понял? Вот и мы с тобой пойдем. Эх, и дадим фашистам жару! Пойдешь? Петьку я не беру, он хилый и трус. Ну?

Костя долго колебался и вдруг спросил:

— А командир полка и Александр Иванович разрешат? Если разрешат, пойдем.

Вопрос этот привел Ваню в смятение, но ответил он спокойно:

— А что спрашивать, когда все идут!

— Нет, без разрешения я не пойду. Давай спросим— и тогда вместе, — предложил Костя.

Ваня с раздражением махнул рукой и пошел.

— Ваня, постой, — остановил его Костя.

— Ну?

— Не ходи!

Костя взял друга за руку, но тот хмуро оттолкнул его.

И вот он уже в воронке, на рубеже атаки. Сюда он проскочил в тот самый момент, когда штурмовые группы полка начали выдвигаться вслед за саперами, и внимание их, как и командиров, наблюдавших за полем боя, было обращено на высоту, на вражеские укрепления, которые предстояло штурмовать.

По расчетам Вани, артподготовка переднего края противника должна была продолжаться не меньше получаса, затем артиллеристы перенесут огонь в глубь обороны врага, и наши пехотинцы, не отставая от огневого вала, начнут захватывать одну траншею за другой. Все это Ваня подслушал в пулеметной роте, у своих друзей. Однако и пяти минут не прошло, как взрывы снарядов, падающих неподалеку от воронки, прекратились и, как определил Ваня, огневой вал откатился вдаль.

«Фу, черт! — заторопился Ваня. — Так и все можно прозевать», — и, выскочив из воронки, бросился вперед. В руках у него были две гранаты. Не видя перед собой ни цели, ни людей (над полем уже кружила густая метель), Ваня бежал на заминированный участок…

* * *
Запыхавшийся Фомин ворвался в трансформаторную и, не веря своим глазам, остановился у порога. Сюда он прибежал, чтобы убедиться в том, что все дети на месте, что генералу, должно быть, померещилось и напрасно он волнуется.

Столь внезапное появление возбужденного Фомина насторожило ребят.

— Александр Иванович, что с вами? — спросила Лиза, глядя на его побледневшее лицо.

Сию же секунду к нему подбежали Гира и Петя. Заглядывая ему в глаза, ребята не могли понять, почему он молчит: они привыкли видеть Александра Ивановича разговорчивым. Сейчас темное лицо его судорожно передергивалось:

— Костя, где Ваня?

Костя, стоявший у своей рации, не поднимая глаз, виновато ответил:

— Ушел наступать…

— А почему ты мне об этом не сказал?! — кинулась к нему Лиза.

— Потому… не обязан.

— Как не обязан? — спросил Фомин.

— Он меня звал… А я…

— Выдать побоялся, — сердито упрекнула Костю Лиза.

Фомин, не сказав ни слова, круто повернулся и вышел.

Ребята долго стояли молча, глядя на прикрытую дверь.

К вечеру им стало известно, что Ваню принесли в санитарную роту. Он подорвался на противопехотной мине. Саперы, бросившиеся за Ваней, когда временно была прекращена артподготовка, не успели преградить ему путь. Догонявший Ваню боец тоже наскочил на мину и погиб.

Ребята пришли в санитарную роту к Ване.

Он еще был жив, но не приходил в сознание. Он весь был искалечен.

— Ваня, Ваня… — со слезами на глазах повторял Костя, стоя у койки умирающего друга.

* * *
…Вскоре стало известно, что войска Сталинградского и Донского фронтов соединились в районе Калача и огромная гитлеровская армия, наступавшая на Сталинград, оказалась в окружении. В эти дни полк Титова готовился к выполнению новых задач — к большому наступлению для разгрома окруженных немецко-фашистских войск. Много неотложных и больших дел было в эти дни у Титова и Пожарского, но они встретились, чтобы решить дальнейшую судьбу Кости, Пети, Лизы и Гиры.

— Прежде всего, — пошутил Пожарский, — надо послушать главкома и стратега детских душ. — И тут же, обращаясь к Фомину, сказал — В этом деле решающее слово за тобой, товарищ педагог.

Александр Иванович, не задумываясь, ответил:

— О чем можно говорить? Об усыновлении? Но война еще не окончена, может случиться, что они снова осиротеют…

Пожарский и Титов переглянулись, не зная, что сказать. И тогда Фомин серьезно проговорил:

— У них нет родителей, но есть Родина, есть детские дома, школы. Они пойдут учиться… Прошу подписать направление… — Он положил перед генералом список, в котором значилось: «Костя Пургин, Лиза Пескова, Гира Шарахудинова, Петя Чернов сего числа 26 ноября 1942 года направляются в детский дом ветеранов обороны Сталинграда».


ПЛАМЯ Очерк

Человек никогда не устает смотреть на пламя костра. Не потому, что возле него тепло и уютно. Нет, в нем что-то более сильное, завораживающее…

Пламя никогда не бывает спокойным: каждую секунду появляется что-то новое, неповторимое. Это живой букет цвета и света с множеством красок, оттенков, ярких искр, которые неустанно рождаются в орбите костра.

В самом горении нет покоя. Прислушайтесь к костру. Он яростно рвет тишину, и она отступает. А темнота, которая перед появлением пламени, кажется, сгустилась и пыталась стать вязкой смолой, вдруг разваливается, разлетается в разные стороны и робкими тенями дрожит поодаль или прячется за спиной, крадется за кустами…

Смотрю на пламя и думаю о человеке, который как бы вырастает передо мной из костра и радуется тому, что стал частичкой пламени. Думаю об этом человеке, потому что живет он в моей памяти, а его творчество много лет удивляло и завораживало меня. В какой-то мере я был ему советчиком и помощником, когда перед ним встала задача увековечить подвиги героев Сталинградского сражения. И тот, кому доведется побывать в Волгограде, непременно походит по Мамаеву кургану, где пролегали огневые позиции героической битвы, где воздвигнут ныне величественный монумент «Родина-мать».

Оживающие камни и глыбы бетона! Они рассказывают о пережитом с удивительной достоверностью.

Ходит бывший солдат по кургану, и перед ним, как из дымки, выступают фигуры воинов, боевые эпизоды, детали боевых позиций той самой поры, которая запомнилась ему со времен войны.

Вот знакомые рабочие, колхозники с винтовками и автоматами. В них он узнает себя. А вот липа родных и близких боевых друзей — бойцов, офицеров, генералов. Хоть бросайся в объятья, обнимай, целуй, прижимай к груди и по-солдатски скупо плачь, вспоминай прошлое.

Но глаза и губы друзей неподвижны. Они отлиты из бетона. Однако старый солдат, останавливаясь перед ними, ждет, что вот сейчас, сию минуту задвигаются брови хмурого воина, решившего стоять насмерть; привстанет и швырнет гранату смертельно раненный морской пехотинец; сделает еще один шаг и присядет отдохнуть санитарка, выносящая с поля боя раненого воина; поднимет глаза и горестно вздохнет скорбящая мать, что держит на коленях умершего сына…

Вдохнуть такую жизнь в камни и бетон, вдохнуть навечно, навсегда подвластно лишь художнику редкостного дарования…

* * *
Ростов-на-Дону. Подворья предпринимателя Модина, ведающего ломовым транспортом города, с конюшнями и завозными занимали целый квартал между Сенной и Скобелевской улицами. Здесь, в лабиринтах складов и навесов, между пристройками и амбарами, под телегами и арбами, прошло детство Жени Вучетича, которого его сверстники называли не по имени, а не очень понятными словами — «скульптор и полководец». Девятилетний «скульптор» умел хорошо лепить из глины ворон, индюков и домашних животных. Лучше всех умел выпиливать и вырезать ножом из обыкновенной деревянной дощечки наганы, сабли, многозарядные маузеры.

По стране катились сражения гражданской войны. По Ростову они проносились несколько раз, как морские штормы, то с юга на север, то с севера на юг. И мальчишки, чьи отцы ушли бороться за правое дело, играли в войну под началом своего «полководца».

Шестнадцати лет, это было уже в двадцать четвертом году, Евгений пошел работать на шахту. В следующем году поступил учиться в художественную школу в Ростове. Занимался в классе живописца Чиненова Андрея Семеновича, в прошлом тесно связанного с передвижниками. Художник-реалист видел у своего ученика хорошие задатки, давал ему свои краски и кисти. Там же начинающий художник попал к чудесному педагогу, семидесятилетнему директору школы Анатолию Ивановичу Мухину. Он был заметным в ту пору художником среди таких мастеров кисти, как Степанов, Жуковский, Бялыницкий-Бируля. Мухин воспитывал своих учеников на традициях русской классической школы художественного мышления.

Оказавшись в поле зрения двух внимательных мастеров, Чиненова и Мухина, молодой скульптор уже тогда определил свой путь.

После окончания школы уехал в Среднюю Азию, в Самарканд. Вернулся оттуда в родной город в тридцать первом году с персональной выставкой, рисунки, наброски, пейзажи, акварели, портреты, скульптуры. Посетители выставки не раз слушали автора с окладистой бородой, хотя тогда ему было всего лишь двадцать три года. Но его слова о жизни, о назначении искусства уже тогда звучали убедительно, удивляя мудростью и глубиной познания законов искусства.

Вскоре Евгений поступил на скульптурный факультет Академии художеств в Ленинграде, но через два года покинул ее, не согласившись с господствующими тогда там тенденциями формалистического характера. И снова Ростов-на-Дону. Здесь его избирают членом правления, а затем председателем Северо-Кавказского товарищества художников. Общественная деятельность сочетается с непосредственным участием в строительстве гостиницы «Ростов». Там, под руководством известного архитектора Ивана Ивановича Сербинова, который помогает молодому скульптору понять суть монументального искусства, успешно завершает работу над рельефом на лицевой стороне гостиницы и создает удивительный по красоте ростовский фонтан.

Осматривая этот фонтан, ведущий в ту пору архитектор Щуко пригласил скульптора работать в столицу.

— Вам надо быть в Москве, — сказал он. — Приедете, заходите прямо ко мне.

Наступил 1935 год. Молодой скульптор работает на строительстве гостиницы «Москва» модельщиком-формовщиком. Получил пятый разряд и только тогда пошел к Щуко.

В приемной ему сказали:

— Владимир Алексеевич задерживается. Если есть время, подождите здесь.

Усталый, он сел на мягкий диван, глубоко провалился и тут же заснул. Сколько спал, не помнит, но сквозь сон услышал:

— Тише… Это скульптор из Ростова, я давно приглашал его в Москву. Пусть поспит…

— Нет, я не сплю! — ответил Евгений вскакивая.

— Это хорошо, — сказал Щуко и, помолчав, спросил: — Ну, что мне с вами делать? Ведь сначала надо подумать, где жить, что есть, что пить.

— Ничего не надо. У меня уже пятый разряд формовщика, — ответил скульптор и кратко рассказал о своей работе на строительстве гостиницы.

Это почему-то так обрадовало архитектора, что он прижал к груди молодого скульптора, приговаривая:

— Вот это да! Молодец! — и поцеловал в голову.

Чуткий и глубоко проникновенный ценитель талантов Владимир Щуко назначил «формовщика пятого разряда» скульптором на строительство здания библиотеки имени Ленина, сооружение и скульптурное оформление которого было завершено в конце 1939 года.

Четыре года работал Евгений Вучетич под руководством В. А. Щуко мастером монументальных сооружений, умеющим сплавлять в единое целое архитектуру и скульптуру. Эти годы обогатили его глубокими знаниями существа монументальной пропаганды. Он был весь в искусстве, в поисках верных решений тем, выдвигаемых самой жизнью.

Скульптурная фигура партизанки, вылепленная им, была отправлена в 1937 году на Парижскую выставку. В 1940 году он участвовал в закрытых конкурсах проектов памятников Котовскому и Щуко. Когда вскрыли конверты, то оказалось, что ему присуждены первая и вторая премии, но строить эти памятники не удалось: грянула Великая Отечественная война…

Отложив все свои замыслы, он добровольно пошел на фронт. Сильный, стремительный, он много раз водил бойцов в атаки. В начале сорок второго года ему было поручено командовать батальоном.

Волховский фронт. Комбат получил задачу— атаковать противника, укрепившегося в деревне Подлески.

Усталые, изнуренные ночным переходом бойцы и командиры уснули. Не спал лишь комбат. Подготовив боевое решение, он сидел у стереотрубы и наблюдал за противником. О чем он думал в эти часы, трудно сказать. В руках — ломоть хлеба. Корку съел, а мякиш сжал в тугой круглый ком, из которого, почти не глядя, ощупью вылепил фигуру воина с гранатой в руке.

Наступил час атаки.

Теперь комбат смотрел в лица своих бойцов.

Смотрел внимательно, словно фотографируя их на пленку своей зрительной памяти.

Атака была успешной. Но после выполнения задачи комбата принесли в медицинский пункт. Из ушей и горла сочилась кровь. Глаза не реагировали на свет. Он был без сознания.

Врач открыл удостоверение личности и продиктовал эвакуатору: капитан Вучетич Евгений Викторович, 1908 года рождения, русский, член партии, женат, двое детей, специальность — скульптор, направляется в армейский госпиталь…

Куда девалась вылепленная из хлеба фигура воина с гранатой в руке, никто не знает. Но уже в госпитале, в конце сорок второго года, она была восстановлена по памяти в нескольких вариантах. Так появился скульптурный портрет лейтенанта Середы — один из самых впечатляющих образов в творчестве молодого ваятеля.

Ни госпиталь, ни временная потеря речи, ни тяжелые последствия контузии не смогли оторвать художника от мысли создать серию портретов героев Великой Отечественной войны. Едва восстановилась способность ходить и как-го разговаривать, Вучетич встал в строй. Его зачислили в студию военных художников имени М. Б. Грекова.

Но где же семья — жена, два крохотных сына? Война застала их в Ростове-на-Дону. Перед вступлением врага в город они были эвакуированы неизвестно куда. Начались поиски. И вскоре он узнал: жена умерла, а детей отправили в приюты. Старшего, Виктора, — в один, младшего, Владимира, — в другой. Наконец старший нашелся. Но где младший? Где Володя? Никто ответить не мог. Как потом выяснилось, малыш не мог назвать свою фамилию при регистрации, поэтому он числился под другой.

Еще гремят залпы орудий, а Вучетич уже вынашивает проекты скульптурных ансамблей и памятников. Появилась серия изумительных по силе выражения и красоте скульптурных произведений. Среди них вдохновенный образ генерал-полковника авиации Руденко, портрет генерала армии Черняховского и исполненный суровой солдатской простоты и железной воли портрет генерал-полковника Чуйкова. А какое сильное впечатление оставляет скульптурная группа на памятнике генерал-лейтенанту Ефремову! Кажется, что вот сию минуту воины оживут и пойдут в бой. Они будто выхвачены из мглы переднего края и поставлены на пьедестал: смотрите на них и учитесь у них мужеству, героизму, решительности в борьбе за Родину.

…Советский воин, прошедший с оружием в руках сквозь вихри свинца, по заминированным полям, через водные рубежи и глубоко эшелонированные укрепления, принес народам Европы радость победы над фашистской армией. Он победитель, у него еще кровоточат раны, еще не утихла в груди горечь утрат, ему еще не известна судьба своих родных и близких, разбросанных войной, но в его поступках, в его действиях на земле поверженного врага нет ни тени мести или озлобленного безразличия ко всему окружающему. Нет, он озабочен утверждением мирной жизни на этой земле, он думает о завтрашнем дне поколений.

Еще дымились развалины Берлина, еще багровело небо от кирпичной пыли гигантского берлинского сражения, а Евгений Вучетич собирал материалы, беседовал с солдатами и полководцами, делал зарисовки, лепил с натуры воинов-победителей и уже подыскивал место, где и как увековечить великий подвиг своих соотечественников.

— В дни Потсдамского совещания глав союзных держав было подписано соглашение — декларация о зонах оккупации Германии. Декларация была подписана второго августа сорок пятого года в Бабельсберге, — уточнил Евгений Викторович, рассказывая мне предысторию создания памятника в Берлине. — Вскоре меня вызвал Климент Ефремович Ворошилов. Он тогда по линии ЦК КПСС ведал вопросами культуры. От имени правительства предложил мне приступить к подготовке проекта скульптурного ансамбля — памятника, посвященного победе советского народа над фашистской Германией. Тут же кто-то подсказал: поскольку, мол, Потсдамскую декларацию победителей от имени нашей страны подписал Сталин, то и в центре этого ансамбля должен быть он во весь рост, из бронзы, величественный, держит в руке что-то вроде изображения Европы или глобусное полушарие…

Заказ был выполнен сравнительно быстро. Главную фигуру ансамбля смотрели друзья — художники, скульпторы. Хвалили, восхищались. Она была еще в гипсе, полутораметровой высоты, стояла в мастерской и не давала покоя скульптору ни днем ни ночью. Друзья хвалят, чтобы остаться в друзьях, хотя видят, что автор недоволен. Надо искать другое решение. Найти и предложить. Рискованно, но что поделаешь, если душа не согласна «лепить под диктовку». К тому же уже есть заготовки в глине: «Солдат с автоматом», «Солдат с гранатой», «Солдат-победитель со знаменем». И тут подвернулись под руку корреспонденции и донесения о подвигах советских воинов, которые в дни штурма Берлина, рискуя жизнью, выносили из зоны огня немецких детей. Сильные, красивые богатыри земли русской. Метнулся в Берлин, побывал в гостях, повстречался с героями, сделал зарисовки, сотни фотографий, и вызрело новое, свое решение — «Солдат с ребенком на груди». Вылепил такую фигуру метровой высоты. Под ногами — фашистская свастика в правой руке автомат, левая придерживает трехлетнюю девочку, о которой было рассказано в донесении из полка, штурмовавшего центр Берлина — Тиргартен. Тот подвиг совершил знаменщик полка гвардии сержант Николай Масалов.

Этот эпизод и множество подобных окрылили художника на творческий подвиг создать скульптурную композицию «Воин-освободитель».

Вылепил и поставил рядом с фигурой генералиссимуса. Солдат и полководец рядом. Смотрится? Смотрится. И подумать есть о чем. А если одного солдата поставить в центре ансамбля? Еще лучше! Но оценят ли это, будет ли одобрено правительственной комиссией?

Приспела пора показывать работу под светом кремлевских люстр. На первом плане фигура, сделанная по заказу, полутораметровая, на массивной подставке, на втором — под коробкой с прозрачными целлофановыми стенками фигура солдата с девочкой на груди… И то и другое — всего лишь эскизы. Члены художественного совета сосредоточили свое внимание на том, что было на первом плане. Появился Сталин. Мягким шагом прошелся вокруг стола, на котором стояли эскизы, хмурым взглядом окинул скульптора и спросил:

— Слушайте, Вучетич, вам не надоел этот… с усиками? — Он нацелился мундштуком трубки в лицо полутораметровой фигуры.

— Это пока эскиз, — попытался кто-то заступиться за Вучетича.

— Автор был контужен, но не лишен языка, — прервал того Сталин и устремил взгляд на фигуру под целлофаном. — А это что?

— Это тоже эскиз, — ответил Вучетич.

— Тоже и… кажется, не то же, — заметил Сталин. — Покажите…

Вучетич быстро снял целлофане фигуры солдата. Сталин осмотрел ее со всех сторон, затем окинул взглядом всех присутствующих, скупо улыбнулся Вучетичу и сказал:

— Вот над этой композицией надо и работать. Памятник поставим в центре Берлина, на высоком могильном холме…

Помолчал, как бы выжидая возражений, раскурил трубку.

Все понимали, что он еще не закончил, думает, чем закончить свою мысль.

— Поскольку возражений нет, так и порешим… Пусть этот великан в бронзе, победитель, несет на своей груди девочку — светлые надежды народа, освобожденного от фашизма…

Сталин приподнял руку перед лицами стоящих возле него членов художественного совета, обратился к скульптору:

— Только знаете, Вучетич, автомат в руке солдата надо заменить чем-то другим. Автомат — утилитарный предмет нашего времени, а памятник будет стоять в веках. Дайте ему в руку что-то более символичное. Ну, скажем, меч. Увесистый, солидный. Этим мечом солдат разрубил фашистскую свастику. Меч опущен, но горе будет тому, кто вынудит богатыря поднять этот меч… Согласны?

— Дайте подумать, — ответил Вучетич.

— Думать никому не запрещено. Думайте. Желаю успеха… Возражений не слышу.

Он подал Вучетичу руку и, еще раз окинув взглядом удивленные лица членов художественного совета, направился к выходу.

Через несколько дней состоялось решение правительства о назначении скульптора Вучетича Евгения Викторовича художественным руководителем сооружения памятника-ансамбля советским воинам в Берлине.

И как всегда в большом деле, встречается много трудностей, много препятствий, но, к счастью, находятся и верные друзья, с которыми, как говорится, и гору можно перевернуть. Архитектор Яков Борисович Белопольский, художник батальной живописи Анатолий Андреевич Горпенко помогали ему в оформлении проекта памятника.

Началась самозабвенная работа. Один проект, другой, третий… Скульптор решал много творческих задач, связанных с подступами к центральной фигуре воина-освободителя. Образы «Мать-Родина», коленопреклоненный солдат, аллея саркофагов рождались из длительных осмыслений истории войн, из всего того, что навеяла и откристаллизовала в сознании художника жестокая борьба с фашизмом, самым ярым противником гуманизма. Мысль художника была направлена на утверждение правды о целях войны советского народа с фашистской Германией, на выражение торжества правого дела над злом и несправедливостью. Многочисленные примеры из боевой жизни советских солдат как бы помогли обобщить духовную силу советского человека.

Сооружение памятника началось в 1946 году в Берлине, на месте революционных выступлений берлинского пролетариата, в Трептов-парке. Три с лишним года неутомимой, с бессонными ночами и жаркими днями работы. Огромную помощь художнику оказали воины Группы советских войск в Германии. Они помогали ему всем, что нужно было для строительства памятника: и материалами и специалистами строительного дела. В 1949 году состоялось торжественное открытие памятника.

…Идут и идут народы всего мира в Трептов-парк, к памятнику советским воинам, погибшим в боях с фашизмом. Их встречает коленопреклоненный воин, приспущенные знамена из красного гранита. Аллея саркофагов, высеченные на мраморе слова: «Вечная слава павшим в боях за честь и независимость Советской Родины». Лаконичность скульптурных образов, суровая строгость ритмов создают атмосферу торжественной сосредоточенности, вызывают глубокие раздумья. Они психологически готовят посетителей к встрече с главным монументом.

Переход от торжественной печали, от дум об ужасах фашизма к фигуре воина-победителя, гуманиста подготовлен здесь так же воинственно, как это было в истории минувшей войны. Не месть и угнетение побежденному народу вынес в сердце из огня сражений советский воин, а освобождение от злобных сил фашизма, заботу о солнце, о мирной жизни. Во всем — в композиции, в трактовке главной идеи образа художник остался верен исторической правде, духу своего времени.

В центре ансамбля возвышается величественная тридцатиметровая, отлитая из бронзы, фигура воина-освободителя. Опустив карающий меч на свастику — символ черных сил реакции, победитель несет прижавшуюся к его груди маленькую девочку, надежду мира и счастья человечества. Не случайно этот монумент завоевал небывалую популярность и симпатии трудящихся всего мира. К нему приходят все, кто бывает в Берлине, все люди доброй воли Запада и Востока.

Как могуч и красив памятник! Солдатская плащ-палатка на крутых плечах, напряжение руки, держащей опущенный меч, крепкие ноги, гимнастерка под тугим ремнем, по-солдатски строгая прическа, лицо, одухотворенное состоянием исполненного долга, и устремленный взгляд вдаль — все в нем изумляет и восхищает посетителя. Вот он, богатырь земли русской, грозен и доступен. Грозен для носителей зла, доступен для беззащитных. Поза и выразительные жесты этого богатыря возбуждают много добрых и вдохновенных дум. В сравнении с ним жалкими выглядят и тевтонские меченосцы в бронзе и гранитные рыцари на высоких постаментах, установленные во многих городах Европы.

В Нью-Йорке, в зале Организации Объединенных Наций, стоит бронзовая скульптура «Перекуем мечи на орала». Ее автор — тоже Евгений Вучетич, сын народа, внесшего самый большой вклад в дело победы над фашизмом. И в этой работе страстью сердца художника, проникновенным чувством ярко и убедительно зовет он к утверждению мира не на словах, а на деле, надолго, навсегда! Скульптура эта продолжает и углубляет тему «Воина-освободителя», стоящего в берлинском Трептов-парке.

Замысел скульптуры «Перекуем мечи на орала» вызрел у Е. В. Вучетича накануне первой послевоенной международной выставки в Брюсселе, где надо было представить свою страну, стремления своего народа такими, какие они есть на самом деле.

Это была еще одна победа скульптора, теперь уже признанного и получившего высокое звание народного художника СССР.

Но он не успокоился. Он искал все новые и новые решения самых сложных тем времени.

Работа над композицией «Стены-руины» была подлинно новаторской. Сила этого героического эпоса в бетоне и граните в объединении архитектурно-скульптурных элементов с другими видами искусства: музыкой, художественным словом. Все это поставлено на службу воздействия на чувства и сознание человека. Из стен-руин выступают, как видения, образы воинов, звучит музыка, слышатся выстрелы, взрывы, команды, и создается такое впечатление, что ты оказался в круговороте жестокого боя.

Мне посчастливилось быть свидетелем работы Вучетича над ансамблем на Мамаевом кургане. То, что здесь создано, невозможно пересказать. Сила настоящего произведения искусства, вероятно, в том и состоит, что о нем трудно рассказывать, его надо смотреть, ощущать: эмоции не пересказываются, а переживаются. Но одно ясно: каждая скульптура, каждый монумент этого замечательного ансамбля, включая стены-руины, есть подлинно художественное реалистическое выражение великого подвига наших советских воинов. Что ни лицо — то характер, что ни фигура — то оживающий образ воина.

Вучетич шел к решению творческих задач не от абстрактных представлений, а от самой жизни. Он знал войну не по рассказам и пересказам, а по собственному опыту. Он сам — воин, боец, патриот, коммунист. Когда шла работа в мастерской или на строительных площадках, он был весь в движении, в поисках, забывал об усталости и всегда помнил о людях, которые работали возле него. Он умел слушать рядового рабочего так, словно беседовал с равным или даже более талантливым художником.

А когда усталость прижимала его к постели, он «отдыхал» над страницами рукописи новой книги или над рисунками.

15 октября 1967 года, в день открытия памятника на Мамаевом кургане, был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Евгению Викторовичу Вучетичу звания Героя Социалистического Труда с вручением золотой медали «Серп и Молот» и ордена Ленина.

«Работать, работать, работать!» — вот лозунг его жизни. Он работал даже тогда, когда врачи предписывали ему полный покой. Война как бы запоздалыми выстрелами разила его сердце: четыре инфаркта…

В издательстве Академии художеств СССР вышла книга Евгения Вучетича «Художник и жизнь» — большой и многолетний труд, теория и публицистика, практика работы и глубокие раздумья над ходом развития искусства в нашей стране.

Каждая страница проникнута безграничной любовью к своему народу, волнующей заботой о помощи партии в деле коммунистического воспитания подрастающего поколения.

В книге более ста иллюстраций. Сто скульптурных портретов в бронзе, мраморе, гипсе, десятки скульптурных композиций из бетона и камня, величественные монументы… Это далеко не полный перечень работ Е. В. Вучетича.

Вучетич сделал много, но я никогда не видел его спокойным и удовлетворенным. Он вдохновенно трудился над скульптурными портретами Владимира Ильича Ленина. Целая Лениниана в скульптуре — шестьдесят портретов. Вот Ленин погружен в глубокие раздумья. Вот Владимир Ильич всматривается в небо, и тебе хочется тоже поднять голову и посмотреть вместе с ним туда, куда сейчас устремились наши космические корабли. Думы Ленина, мечты Ленина, его образ и характер мышления раскрывал Е. В. Вучетич в этих работах.

Помню, как я приносил в журнал «Молодая гвардия» фотографию скульптурного портрета Владимира Ильича, смотрящего в небо.

Это было весной шестьдесят второго года. В ту пору я заведовал отделом прозы журнала, где начал печататься тогда еще студент ВГИКА Василий Шукшин. Он увидел этот портрет на моем столе и, забыв, зачем пришел в отдел прозы, начал допытываться:

— Кто подарил тебе такую фотографию?

— Автор.

— Кто именно?

— Евгений Викторович Вучетич.

— Я так и подумал. Здорово схвачено. Только Вучетичу суждено так смело подходить к Ленину. Где можно посмотреть эту скульптуру?

— В мастерской Вучетича.

— А ты бываешь у него?

— Дружим со дня строительства берлинского памятника.

— Завидую. Как к нему попасть?

— Сейчас позвоню, спрошу. Тебя он тоже знает, — сказал я.

— Не верю… А если правда, то веди меня к нему немедленно.

Я избрал номер телефона мастерской Вучетича. Тот быстро отозвался.

— Евгений Викторович, — сказал я, — наш автор, рассказчик Василий Шукшин, просит привести его в мастерскую скульптора Вучетича.

— Где он?

— Вот, возле меня.

— Хорошо, жду к обеду…

В полдень мы были уже в мастерской.

Евгений Викторович встретил Василия Шукшина так, будто они знали друг друга очень давно. Быстро нашли общий язык, перешли к осмотру множества скульптурных портретов, композиций памятника на Мамаевом кургане в Сталинграде. Евгений Викторович долго и с жаром работал над композицией этого грандиозного сооружения и рассказывал о своих замыслах вдохновенно, но Шукшин больше всего восхищался скульптурными портретами Ленина, затем его внимание привлекла гипсовая композиция «Степан Разин».

— Вот это Разин… Настоящий Разин. Могучий, мудрый, волевой и… ромашка в руке. Здорово… Хорошо бы в кино сыграть!

— А зачем? — спросил Вучетич.

— Это же могучая фигура…

Сели за стол. Выпили по чарке, закусили. В ходе разговора Василий Шукшин признался, что хочет испытать свои способности — лепить скульптурные портреты. Вучетич посмотрел на него сквозь очки и сказал:

— Надо сначала полюбить глину, камень, молоток и другие инструменты.

— Постараюсь, — ответил Шукшин.

На столе в тарелке лежали ломти черного хлеба свежей выпечки. Евгений Викторович взял один ломоть, выбрал из него мякоть и, продолжая разговор, спрятал руки под стол. А Шукшин что-то рассказывал скульптору и заразительно сам хохотал. Вучетич не спускал с гостя глаз, а у меня попросил коробок спичек. Прошло минут десять — пятнадцать. Вдруг, именно вдруг, на столе появился миниатюрный скульптурный портрет Василия Шукшина, вылепленный из хлебного ломтя. Удивительно верно схвачены черты смеющегося, скуластого лица, характерный лоб с глубокими изломами морщин, взъерошенные волосы — все точно, с чертами иронического гротеска. Шукшин, узнав себя в этом «портрете», вскочил:

— Обалдеть, дьявольски похож!.. Как это можно?

— Так просто, этюд, — ответил Вучетич.

— Не верю. Под столом есть какой-то инструмент?

— Есть. Вот, пальцы, — Евгений Викторович развернул перед ним свои ладони.

— Все ясно, — со вздохом произнес Василий Шукшин, уличив себя в наивных попытках с ходу овладеть искусством ваятеля.

И сию же минуту, подсунув под свой «портрет» газету, накрыл его перевернутым стаканом, кивнув мне:

— Поехали…

— Поехали, — согласился я.

По дороге он несколько раз просил включить свет в салоне машины, чтоб еще раз посмотреть на свой «портрет».

— Здорово, просто не вертится, здорово. Какое-то волшебство, — повторял он много раз. — Вот это художник… Вучетич!

Прошло недели три. Поздно вечером раздался телефонный звонок. Поднимаю трубку, слышу знакомый голос чем-то возмущенного Василия Шукшина. Спрашиваю:

— Что случилось?

— Так их растак… Пока ездил в командировку, они забрались в комод и съели мой портрет.

— Кто?

— Пока жив, буду вести с ними беспощадную борьбу.

— С кем?

— Да с этой сволотой — тараканами…

Я засмеялся, не зная, как ответить на такую ругань.

— И ты еще смеешься?! — возмутился он.

— Готов плакать, но дело непоправимое.

— Почему?

— Евгений Викторович в Кремлевке, кажется, инфаркт у него.

— Инфаркт… — Шукшин замолчал, были слышны его сдержанные вздохи. — А к нему можно прорваться?

— Пока нет. Поправится, тогда попробуем.

Евгений Викторович вернулся к работе в середине зимы. Я передал ему разговор с Шукшиным о тараканах. Посмеялись. И он тут же по-своему уловил смысл «жалобы на тараканов».

— Рад встречаться с Шукшиным, но вылепить такой же «портрет», что съели тараканы, не смогу. Так и скажи ему — «не смогу». Может получиться хуже или вовсе ничего не получится… Впрочем, я готов вырубить его портрет из мраморной глыбы. Очень верю в этого талантливого человека…

Прошло пять лет. Потом еще пять. Василий Шукшин стал известным писателем, актером, кинорежиссером; Евгений Викторович после открытия памятника-ансамбля на Мамаевом кургане все чаще и чаще стал хвататься за сердце, целыми месяцами коротая время на больничной койке, и встреча между ними не состоялась: каждый был занят своими неотложными делами. Каждый горел ярким пламенем творчества. А потом…

Потом Евгений Викторович, истощенный недугами, стал жить воспоминаниями, о чем могу поведать только выписками из своего дневника.

* * *
7 апреля 1974 года.

(Кремлевская больница, палата 22-я).

Я принес Евгению Викторовичу, с разрешения лечащего врача, флакончик разведенного прополиса и бутылку серебряной воды. У него болело горло, душил сухой кашель, жаловался на почки.

Три с лишним месяца я не встречался с ним и сейчас был поражен его видом: бледный, щеки ввалились, кожа на лице прозрачная, отрастил длинную гриву — давно не подстригался, но побрит. Глаза выцвели до белизны и смотрят на мир устало.

— Она приходила ко мне, дышала холодом в лицо, леденила грудь, сжимала сердце, когтистая, но я оттолкнул ее, прогнал. Теперь буду жить. Через неделю переведусь в загородную Кремлевку, в Барвиху. Работать надо. Проект памятника «Освобождение Украины» буду строить в Киеве, над Днепром. Уже есть постановление. — Он зачитывает мне на украинском языке решение ЦК КПУ и Совмина УССР о памятнике-музее. — Перед «командировкой» сюда, в больницу, — продолжал Евгений Викторович, — я ездил в Киев. Показывал проект и макет всего ансамбля скульптур и других сооружений. Показывал в большом зале заседаний Совмина. Прожекторами с трех сторон освещал — утренним, дневным и вечерним «солнцем». Внушительно получилось, аплодировали!..

И вдруг спрашивает:

— Есть на свете вечный двигатель? Ты скажешь — нет. Вот и зря. Движение мысли вечно, как и движение вселенной. А в искусстве — Леонардо да Винчи! Ведь он двигает искусство и сегодня, и будет двигать еще века…

У Евгения Викторовича много задумок, много планов. Тоскует о начале строительства памятника «Победа» в Москве. Проект есть, вылеплены эскизы главных фигур…


Замыслов в голове на десять жизней. Как жаль, что природа, дарующая жизнь, вместе с тем и беспощадна к ней…

12 апреля 1974 года. 21 час.

Сообщение радио: скончался великий скульптор советской эпохи Евгений Викторович Вучетич.

16 апреля. 11 часов.

Краснознаменный зал ЦДСА.

Стою в почетном карауле. Огромный постамент. И он, Евгений Викторович, тоже кажется мне таким огромным, что Краснознаменный зал тесен. И вспомнилось мне небо Сталинграда 1942 года: солнце сморщилось, завернулось в обрывки неба и покатилось на восток.

* * *
Евгений Викторович Вучетич покорял всех, кто его знал, своей энергией, талантом, неповторимостью вклада в искусство монументальной пропаганды. Он был весь, как пламя, притягателен яркостью красок и света. И вот угас. Нет, не угас: говорят, свет ярких звезд, которые не существуют уже миллионы лет, доходит до нас и еще долго будет привлекать к себе внимание. Вучетич — негаснущая звезда на небосводе вечного искусства. Его работы — это его душа, а ее частицы разбросаны по всему свету.


ВОЛГОГРАД Очерк

1. По зову доброй памяти

Год 1978-й… Над Волгой голубеет сентябрьское небо. Над пойменными лугами и рощами слоится паутинка бабьего лета — вестник погожих дней. Раздольную гладь реки бороздит пассажирский дизель-электроход. Накатистые волны от него уже дробятся у лодочных причалов. Скоро покажется славный и близкий моему сердцу город.

Вот и сбавили обороты двигатели. Так и должно быть: прежде чем переступить порог гостеприимного дома, переведи дыхание.

В репродукторах зазвучала музыка. Во всю ширь и даль реки покатился мотив знакомой песни, красивой и раздольной, как сама Волга. А вот и красавец город, развернувший свои широкие плечи вдоль высокого правого берега почти на 80 километров.

Корпуса заводов на круче, частокол заводских труб, белокаменные многоэтажные здания, широкие улицы, скверы, парки, аллеи… И над всем этим возвышается, напоминая парящую птицу, величественная скульптура женщины. Платок, сорванный с ее головы ветром, призывный взмах руки, одухотворенное лицо и высоко поднятый меч прекрасно выражают замысел художника, передают настроение суровой военной поры, когда советские люди и многие народы Европы ждали освобождения от гитлеровского ига, Родина-мать зовет. Зовет своих верных сынов и дочерей к победе над захватчиками.

По мере приближения к причалам речного вокзала все нарастает и нарастает звучание оркестра. Его подхватывает хор: — Есть на Волге утес…

На палубе группа пассажиров. Между ними белокурый мальчик лет семи.

— Дедушка! Почему опять запели про утес? — спрашивает он. — Ведь тот красивый утес Степана Разина остался позади.

Дедушка — среднего роста, в белой безрукавке, на висках седина — подхватывает мальчика на руки.

— То история, а это наше время. Вот смотри.

Он принялся показывать мальчику наиболее приметные сооружения города и рассказывать о них так, будто каждый дом от первого до последнего кирпича возводился при нем.

— Дедушка, а скоро мы увидим твой дом?

— Скоро, скоро. Видишь избитые стены из красного кирпича? Это мельница, а за ней…

— Вижу, вижу! — обрадовался мальчик.

И только теперь пассажиры убедились в том, что, значит, правду говорили, будто среди них живая история обороны Сталинграда — Герой Советского Союза Яков Федотович Павлов. Вместе с семьями мы плывем с ним в Волгоград. Я знаю его с тех дней, когда он возглавлял оборону дома, названного его именем.

Спокойный, всегда осмотрительный, не любящий суеты Яков Федотович и на этот раз не спешил. Сойдя на берег, он предложил пройтись по набережной, полюбоваться Волгой, постоять перед причалами.

Вдоль причалов прокатывается крутая волна от трехпалубного лайнера «Федор Шаляпин», следовавшего за нашим теплоходом.

На нем туристы. Они переместились к боковым перилам палуб. Все в ярких куртках; мужчины и женщины в джинсах, на головах разноцветные береты и панамки с эмблемами, по которым нетрудно определить — туристы из западных стран. Многие спешат запечатлеть на фотопленке город таким, каким он открылся перед ними сию минуту. Почти все объективы нацелились в сторону величественной скульптуры на вершине Мамаева кургана.

Мамаев курган. В дни Сталинградской битвы он был отмечен на картах генеральных штабов всех стран мира. Здесь начиная с 13 сентября 1942 года по 30 января 1943 года— 140 дней и ночей — не унималась дрожь земли от взрывов снарядов, мин и авиационных бомб, неумолчно бушевали вихри свинца и рваного железа. Здесь насмерть стояли советские воины, сражаясь за ключевую позицию обороны города.

Туристы проходят мимо нас, не подозревая, что встречаются взглядом с тем самым сержантом Павловым, имя которого стало символом героизма, стойкости и упорства защитников Сталинграда.

Вглядываюсь в лица туристов и я. Среди них много пожилых. Встречаюсь взглядом с одним, вторым, третьим.

И вдруг у меня появляется надежда, что именно сейчас встречу человека, о котором думаю много лет. Память возвращает меня на Мамаев курган той грозной поры…

Та бомба, которая уже не свистит, а ревет над твоей головой, — для тебя последняя. К такому выводу мы пришли в дни боев за Сталинград. Но бывают исключения. 13 сентября 1942 года в девятом часу утра на северных скатах Мамаева кургана у входа в мой блиндаж воткнулась ревущая бомба. Воткнулась и… молчит. Обливаясь холодным потом, я ждал взрыва. Те секунды показались мне вечностью. Как хотелось жить в те секунды! И словно какая-то пружина выбросила меня из блиндажа. Вылетел я из него пулей, припал к земле. Вижу — из хвостового оперения воткнувшейся у входа в блиндаж бомбы сочится желтый дымок. Сейчас взорвется! Но она не взорвалась. Почему? В теле той стокилограммовой бомбы — «сотки» — вместо тротила оказались опилки с песком. Может быть, тот, кто сделал это, обрек себя на мучительные пытки в застенках гестапо. Кто он? Ясно одно: он верный друг. Где он сейчас, не знаю. Но верю, что теперь ему дышится легко, его не мучает совесть, он вправе гордиться своим молчаливым подвигом перед детьми и внуками.

— Неужели ты, в самом деле, озяб? — взяв меня за локоть, спрашивает Яков Федотович.

— Нет, вспомнил одну «сотку». — И я рассказал спутникам о той самой, невзорвавшейся бомбе.

— «Сотка» — и не взорвалась?! — удивляются они.

— В самом деле, — замечает Яков Федотович, — люди злой памяти обходят места своих преступлений стороной… Но как опознать человека, который заслужил доброго слова за свой молчаливый подвиг в дни великой битвы?..

Яков Федотович встал и зашагал к Мамаеву кургану.

Родина-мать. Над вершиной Мамаева кургана она взметнула меч возмездия, поднятый в суровую пору войны. И теперь, в мирные годы, она предупреждает недругов Страны Советов: не забывайте былое!

На земном шаре много гор и вершин, больших и малых высот. Мамаев курган среди них почти незаметная точка. Но в истории второй мировой войны он высится как одна из недосягаемых высот человеческого мужества, проявленного в борьбе с захватчиками.

2. На дальних подступах

На исходе второй недели июля 1942 года над большой излучиной Дона засновали одиночками и группами самолеты с крестами и когтистой свастикой на плоскостях. Порой они снижались до бреющего полета, прочесывая скорострельными пулеметами поля зреющей пшеницы, хуторские сады и ковыльные курганы. Открывать по ним огонь из винтовок и бронебоек запрещалось: это преждевременно демаскировало бы занятые позиции. И валились скошенные пулями ветки вишневых деревьев, роняя на землю, словно крупные слезы, спелые плоды.

А когда в воздухе появлялись наши звездные истребители, будто оживали притаившиеся на косогорах стрелковые подразделения, зенитчики в садах и бронебойщики на курганах. В такие минуты вражеским пиратам было некогда смотреть вниз.

Задача политруков рот и комиссаров батальонов нашей 62-й армии заключалась в том, чтобы довести до сознания каждого бойца суть приказов командования — создать прочную и неприступную оборону. Мы находились тогда в хуторе Володинском[2]. В беседах с бойцами политработники внушали веру в боеспособность подразделений, в силу имеющегося оружия, говорили о том, что если враг попытается прорваться здесь к Дону, то встретит решительный отпор. Однако никто из нас тогда не ожидал, что именно на этом направлении будут сконцентрированы такие огромные силы врага, стремящиеся прорваться к Сталинграду и тем самым отрезать Кавказ от центра страны и парализовать движение по главной водной артерии России — Волге.

17 июля принято считать началом великой битвы. Над нашими позициями поползли тучи дыма, пыли и выхлопной копоти. Впереди, западнее основного рубежа обороны, вступили в бой с противником передовые подвижные отряды наших войск. Эти отряды были созданы по указанию Ставки Верховного Главнокомандования и выдвинуты от 62-й армии на рубеж реки Чир и от двух дивизий 64-й армии — на рубеж реки Цимла с задачей задержать продвижение войсковых колонн захватчиков в большую излучину Дона.

Первыми вступили в бой с гитлеровскими захватчиками на земле Сталинградской области разведчики 33-й гвардейской дивизии. Разведчиков возглавлял бывший десантник, участник сражения за Керченский полуостров капитан С. А. Глущенко — стройный, красивый и редкой храбрости гвардеец.

Совершив стремительный марш на автомашинах с шестью танками Т-34, разведчики ночью ворвались в станицу Чернышковскую, разгромили остановившуюся там на ночевку колонну мотопехотинцев К утру 18 июля, всполошенные столь дерзким налетом советских разведчиков, части 113-й пехотной и 16-й танковой дивизий развернули походные колонны в боевой порядок. К тому же часу на усиление позиций Глущенко подоспел сильный отряд полковника Журавлева в составе двух стрелковых рот и десяти танков 40-й танковой бригады. Бой длился целый день. Лобовые атаки танков и пехоты противника были отбиты.

На следующий день танки и пехота двух вражеских дивизий ринулись в обход станицы с юга и с севера, намереваясь отрезать пути отхода дерзким налетчикам. Однако маневр по окружению станицы Чернышковская ничего противнику не дал. Наши разведчики успели отступить назад и занять оборону на рубеже хуторов Наумов и Новоярбухин. К вечеру они с этих позиций нанесли удар по флангам вражеских дивизий. В ту пору немецкие войска вели наступательные действия только в светлое время дня, поэтому им пришлось остановиться. Основные силы отряда советских бойцов отошли назад к реке Куртлак, а разведчики во главе с Глущенко снова вернулись в Чернышковскую, устроили там ночной переполох, разгромили штаб полка 113-й пехотной дивизии, взяли пять штабных «языков» и заняли выгодные позиции на восточном берегу Чира.

Более суток шел неравный бой, но свои позиции противнику они не сдали. Лишь на вторые сутки, связавшись по радио со штабом армии и передав важные сведения о противнике, разведчики получили приказ отойти.

Отважно действовали передовые отряды, выдвинутые на рубежи реки Чир, южнее Чернышковской, и на подступах к Цимле. Активную помощь этим отрядам оказывала штурмовая авиация 8-й воздушной армии генерала Т. Т. Хрюкина. Штурмовики наносили удары по колоннам противника, уничтожая танки и пехоту еще до подхода к рубежам атаки. В итоге авангардные дивизии захватчиков перед большой излучиной Дона были задержаны на шесть дней.

Авиация, танки, снова авиация… Они прокладывали пути вражеской пехоте с таким остервенением, что, казалось, сама земля с холмами и курганами должна расступиться перед ними. Над нескошенными хлебами, над крышами домов и скотными дворами задонских станиц и хуторов взвихрились рыжие космы пожаров. С особой яростью взрывы бомб и снарядов терзали землю вдоль наших позиций, прикрывающих подступы к переправам через Дон. Тяжелые бомбовозы типа «Хейнкель-111», «Юнкерс-88», пикировщики Ю-87, истребители «мессершмитты» и «фокке-вульфы» засыпали холмы и курганы бомбами разных калибров, поливали длинными очередями из скорострельных пушек и пулеметов, надеясь вызвать паническое бегство наших бойцов с занимаемых позиций. Правда, на отдельных участках линия обороны свертывалась в клубок, но тотчас же сюда поспевали резервные подразделения, и прерванная цепь огневого взаимодействия между ротами и батальонами восстанавливалась.

День ото дня напряженность боев в большой излучине Дона все возрастала. Столкнувшись здесь с упругостью нашей обороны, гитлеровские стратеги вынуждены были подтягивать сюда резервные корпуса и дивизии, нацеленные ранее на другие участки фронта. На фотопленках авиаразведки, имевшихся в штабе армии, было видно, что по всем дорогам от Миллерова, Белой Калитвы и с юга от Ростова тянулись бесконечные колонны автомашин, тягачей с орудиями и танков. Подобно девятому валу надвигалась на нас лавина танков и пехота 6-й армии Паулюса. Чтобы замедлить продвижение этих сил к Волге, надо было мобилизовать все духовные и физические силы бойцов и командиров на превращение каждого оборонительного рубежа в неприступный бастион. Отступать больше некуда.

В дни боев в большой излучине Дона в войска поступил приказ Народного комиссара обороны И. В. Сталина № 227, о котором маршал А. М. Василевский писал как об одном «из самых сильных документов военных лет по глубине патриотического содержания, по степени эмоциональной напряженности».

Помню, с каким волнением читали мы в опаленных огнем окопах и траншеях строки приказа:

«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа…

После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину…

Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови, защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности…

Можем ли выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину…»

Суровый тон приказа, его слова, обращенные ко всем воинам, от генерала до солдата, глубоко проникали в сознание каждого, особенно на тех участках, где противнику удалось создать многократное численное превосходство в людях и в технике…

Так, например, против 84-го гвардейского полка 33-й гвардейской дивизии враг имел абсолютное преимущество в танках, в 5 раз — в людях, в 9—10 раз — в оружии и минометах. Фашистская авиация группами по 60–70 самолетов непрерывно бомбила боевые порядки полка. Но гвардейцы стояли, не зная страха. Понимая всю сущность обстановки и будто слыша тревожный голос Родины — отступать дальше некуда! — они сражались с превосходящими силами захватчиков по-гвардейски.

Командовал полком ветеран гражданской войны гвардии подполковник Георгий Петрович Барладян[3].

Первую страницу героической летописи обороны Сталинграда открыли четыре гвардейца этого полка: рядовые Петр Болото, Григорий Самойлов, замполитрука Александр Беликов и сержант Иван Алейников — все бронебойщики.

Они оборудовали свою позицию на западном склоне степного кургана, возникшего, вероятно, в те далекие времена, когда по ковыльным степям Задонья рыскали татаро-монгольские завоеватели. Оборудовали отменно, мастерски: куда ни глянь — косогор с чебрецом и метелками ковыля. Справа извилистая балка, слева полевая дорога. Если танки пойдут вдоль дороги, то им придется прижиматься к кургану, подставляя бока под прицельный огонь бронебоек.

Ждать вражеские танки пришлось недолго.

Заместитель политрука Александр Беликов, заметив столбящуюся над проселочной дорогой пыль, толкнул в бок плечистого и вроде неповоротливого Петра Болото:

— Танки!..

— Сколько?

— Еще плохо видно, пыль.

Присмотревшись, подсчитали. Оказалось, не меньше тридцати.

— Значит, по семь на каждого и еще два лишних, — заключил Петр Болото, прижимая плотнее к плечу затыльник длинного, как пика, бронебойного ружья.

Головной тяжелый танк разматывал гусеницами клубок пыли вдоль оврага. За ним, поблескивая зубьями гусеничных траков, пылили легкие танки Т-2. Шли косяком, как кабанята за кабанихой. Необходимо первым точным выстрелом подбить головной, остальные остановятся, затем начнут подставлять борты с бензиновыми баками.

— Приготовить гранаты и бутылки с горючкой! — подал команду Беликов.

В это же мгновение Петр Болото успел поймать в прицел борт головного танка, который перед самым курганом повернул влево. Поймал — и нажал на спусковой крючок. Он не слышал выстрела, только ощутил сильный толчок в плечо. Танк будто проглотил бронебойный снаряд ПТР и продолжал взметать пыль. Похолодев, Петр все же успел перезарядить бронебойку и- сию же секунду заметил — из моторной группы заструился дым.

— Не промазал, молодец! — похвалил кто-то.

Из башенного лобового люка вместе с пламенем выскочили танкисты. Срезать бы их из автоматов, но последовала команда:

— Не стрелять!.. Раскроете позицию.

Еще два выстрела воспламенили два легких танка. Остальные остановились. Этого и ждали бронебойщики, ударив еще по двум танкам.

— Целься в баки! — подсказывал Болото.

Когда перед курганом заполыхало восемь танков, над позицией закружила «рама» — самолет-корректировщик. Засвистели над головами снаряды и мины. Они ложились на вершину кургана, на его скаты справа и слева. Обнаружить засаду корректировщику не удалось.

И снова танки, уже развернутым строем, двинулись вперед. Бронебойщики подпускали их на прямой придельный выстрел. Воспламенилось еще два танка. В то же время по танкам открыли огонь орудия и минометы полка, расположенные справа и слева от бронебойщиков.

Бой длился весь знойный день. К вечеру перед курганом чернело пятнадцать подбитых и сожженных танков врага. Пятнадцать из тридцати. Четверо отважных гвардейцев-бронебойщиков не пропустили их к Дону и отошли со своих позиций только ночью, по приказу командования.

13 августа 1942 года «Красная звезда» опубликовала статью «Стойкость, победившая смерть», в которой рассказала о подвиге четырех бронебойщиков 84-го гвардейского полка 33-й гвардейской дивизии. За этот подвиг рядовой Петр Болото был удостоен звания Героя Советского Союза.

Продолжая атаки в районе Клетской и на калачевском направлении, гитлеровцы одновременно готовили удар по южному крылу обороны излучины. Там они сосредоточили и 25 июля бросили в бой свою южную группировку. Под прикрытием авиации в атаку ринулись сразу сто танков. Удар пришелся по 229-й и 214-й стрелковым дивизиям 64-й армии. К исходу дня фашистам удалось прорваться через боевые порядки этих дивизий. Создалась угроза охвата 62-й армии. Завязались упорные и кровопролитные бои. Большая излучина Дона превратилась в арену сложных маневров и ожесточенных схваток наземных и воздушных сил. Они длились почти целый месяц с переменным успехом. Лишь количественное превосходство в авиации и танках позволило захватчикам потеснить наши части.

Обугленные и обожженные холмы и курганы задонских степей продолжали дымиться и отстреливаться — там еще действовали полки и батальоны прикрытия отхода главных сил фронта, а здесь, между Доном и Волгой, готовились к отражению еще более мощных атак противника. Особенно мощный танковый кулак скапливался против позиций 64-й армии, прикрывавшей подступ к Сталинграду с юга.

Для предотвращения катастрофы командование Сталинградского фронта организовало контрудар из района Калача силами танковых соединений. Командующий 64-й армией генерал М. С. Шумилов решил усилить оборону на Аксае оперативной группой под командованием своего заместителя генерал-лейтенанта В. И. Чуйкова.

Контрудар наших танковых соединений из района Калача не дал ожидаемых результатов. Однако он не позволил командующему 6-й немецкой армией Паулюсу с ходу форсировать здесь Дон. Зато аксайская группа Чуйкова буквально ошеломила врага и вынудила его приостановить там наступление, искать новые пути прорыва к Сталинграду.

Сначала в группу Чуйкова входили стрелковая дивизия и бригада морских пехотинцев. Они оборонялись вдоль берега реки Аксай и умело отразили атаки противника. Вскоре к ним присоединились отходящие из района Цимлянская — Котельниково еще три дивизии и два полка «катюш». И хотя в группе не хватало боеприпасов и полностью отсутствовали средства прикрытия с воздуха, оборона Аксая обрела стойкую упру гость. Группа Чуйкова переходила в решительные контратаки в ночное время, пока гитлеровская авиация находилась на аэродроме. Дерзкие, хорошо продуманные, эти удары заставили врага отступить, понеся потери в живой силе и технике. Было захвачено более сотни пленных, восемь орудий, много пулеметов и винтовок. То были первые пленные и первые трофеи в начале оборонительных боев за Сталинград. Первые, но не последние.

Не сумев прорваться к Сталинграду с запада и юга, немецко-фашистское командование решило нанести два удара по сходящимся направлениям силами 6-й армии из района Трехостровской и силами 4-й танковой армии из района Абганерова на север Для нового наступления были подтянуты свежие войска. Ударная группировка Паулюса в составе девяти дивизий получила приказ форсировать Дон в районе Вертячего и ворваться в Сталинград с северо-запада через Карповку.

Забагровело небо, загудел воздух над междуречьем Дона и Волги. Поникли сады, горели ковыльные перевалы. Бои приближались к Сталинграду. Но у наших бойцов был уже достаточный опыт.

Стало известно, что наши разведчики на реке Чир столкнулись с целым батальоном гитлеровцев, переодетых в форму бойцов и командиров Красной Армии. Одного из них удалось схватить. Этот новоявленный «политрук» с тремя кубиками в петлицах и красной звездочкой на рукаве трусливо рассказал, что батальону дано особое задание — проникнуть в Сталинград с целью парализовать управление войсками и не дать большевикам взорвать заводы, а затем обеспечить комендантскую службу в городе. Все имеют опыт диверсионной практики, снабжены суперминами, знают русский язык. Батальон особого назначения.

3. Между Доном и Волгой

По решению городского комитета обороны, возглавляемого первым секретарем обкома партии А. С. Чуяновым, на строительство оборонительных сооружений между Доном и Волгой было мобилизовано свыше 200 тысяч горожан и жителей окрестных деревень. 1400 тракторов и 6 тысяч подвод помогали землекопам углублять противотанковые рвы. Сюда были брошены самые энергичные организаторы партийно-политической работы среди населения — секретари парткомов заводов, заведующие отделами обкома и горкома, члены бюро городских и сельских райкомов. Тысячи коммунистов и комсомольцев работали здесь не зная отдыха. Да иначе и не могло быть: Сталинград стал прифронтовым городом, и все было подчинено усилению его обороноспособности.

В начале августа на отдельные участки оборонительных работ участились налеты вражеской авиации. Гитлеровские пираты расстреливали из пулеметов и засыпали мелкими бомбами беззащитных людей. В конце первой декады августа почти вся линия обороны стала подвергаться массированным ударам авиации и дальнобойной артиллерии. Огневой вал захватчиков перекатывался к Ергенинским высотам, на поля, лежащие между Доном и Волгой. Линия фронта приближалась к Сталинграду, и строители оборонительных сооружений были отведены в тыл.

Траншеи, блиндажи, капониры стали занимать отходящие войска и прибывающие из резерва Ставки забайкальские и дальневосточные дивизии. Но далеко не все сооружения, или, как говорили тогда, «полевые укрепления», были заняты войсками. Многие бетонированные колпаки так и остались маячить на земляных буграх, не успев врасти в землю и превратиться в долговременные огневые точки. Враг не оставлял ни времени, ни пространства для создания стойкой обороны на ближних подступах к городу. Теперь окончательно стал ясен замысел гитлеровских захватчиков: отрезать пути отхода войскам 62-й армии, не дать им соединиться с флангом 64-й армии и, зажав их в пресловутых клещах полу-окружения, ворваться в город одновременно с юга и севера.

Мы, политработники, в своих беседах с бойцами разъясняли им эту ситуацию. Над городом готовилась кровавая расправа.

Сталинград находился невдалеке от наших позиций. Мы спинами чувствовали дыхание его заводов. Восточный ветер доносил до нас запахи дыма заводских труб, запахи кипящей стали и кузнечной окалины.

Сталинград… Более 400 тысяч населения. Город, улицы которого утопали в зелени тополей, лип и кленов. Город речных пристаней, красивых парков, благоухающих цветников. Город крупнейших в стране металлургических и машиностроительных заводов с флагманом тракторостроения — СТЗ имени Дзержинского. Город множества предприятий пищевой и деревообрабатывающей промышленности, нефтеперегонных баз. Город театров, Дворцов культуры, школ, больниц, детских садов и яслей. Все это по планам гитлеровского командования было обречено на испепеление.

…О славных революционных и боевых традициях рабочих Сталинграда рассказывалось на страницах фронтовых газет, в беседах с бойцами и командирами на маршах и боевых позициях. В свою очередь органы гражданской информации сообщали фронтовикам о том, что в связи с надвигающейся угрозой прорыва гитлеровских войск к стенам города городской комитет обороны принял решение о дополнительной мобилизации взрослого населения на строительство оборонительных сооружений на рубеже «К» (кольцо). Отдельные подразделения корпуса народного ополчения — танковые батальоны и артиллерийские батареи, получив из фонда сверхпланового производства местных заводов танки и орудия, готовы были занять боевые позиции. В заводских районах и в центре устанавливалось круглосуточное дежурство военизированных отрядов и противопожарных команд. Началась усиленная разгрузка города от эвакуированных сюда из разных районов Украины и с Дона. На восточный берег Волги сухогрузными баржами с товарных пристаней круглосуточно, без единой остановки хотя бы на час, переправлялись повозки, скот, сельскохозяйственные орудия. Город-солдат не ждал горькой участи, а готовился к борьбе.

8 августа усложнилась обстановка на южном крыле фронта. Вражеские танки стремились ворваться на южную окраину города, занять Красноармейск и угрожать энергетическому сердцу города — Сталгрэсу. Отдельные участки обороны на том фланге оказались пустыми, без людей и боевой техники. Ночью туда были направлены три танковые бригады с ополченцами тракторного завода, 25 артиллерийских батарей и 150 автомашин с людьми и боеприпасами. Они прибыли к разъезду 74-й километр утром 9 августа и заняли оборону, приступив к минированию танкодоступных участков. Туда же было доставлено более трех тысяч бутылок с горючей смесью.

В те дни стал известен подвиг старшего сержанта М. П. Хвастанцева — командира огневого взвода 43-го артполка 64-й армии. На огневые позиции взвода наступало 20 танков. Подпустив их на прямой выстрел, Хвастанцев дал команду: «Огонь!» — и с первого же залпа подбил две машины. Остальные попятились. Вскоре налетели пикировщики, и танки снова атаковали позиции взвода Хвастанцева. Многие бойцы были ранены. Хвастанцев приказал им отходить в тыл, а сам остался возле уцелевшего орудия с расчетом. Был подбит еще один танк, но кончились снаряды. Вражеские танки стали обходить позиции. Схватив гранату, Хвастанцев выпрыгнул из окопа, метнул ее в головной танк, но безуспешно — танк продолжал утюжить окопы. Когда же бронированная махина остановилась, отважный сержант поднялся из окопа и метнул в нее еще одну гранату— и тут же был сражен пулеметной очередью из уже подбитого танка. Сержанту М. П. Хвастанцеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

10 августа войска 64-й армии перешли в контратаку в районе между Абганерово и разъездом 74-й километр. Развернулись ожесточенные бои с танками Гота. Вовремя туда подоспели батареи и танковые батальоны корпуса народного ополчения Сталинграда. К вечеру танки врага были разбиты. Наши части закрепились на рубежах Абганерово — Тингута, озеро Цаца и озеро Сарпа.

Войска 62-й армии вели кровопролитные бои в большой излучине Дона. Им угрожало полное окружение, и они получили приказ об отходе. К исходу дня 22 августа ударным силам Паулюса удалось форсировать Дон и захватить на левом берегу в районе Песковатки плацдарм шириною до 45 километров, где сосредоточилось 6 дивизий, в том числе 14-й танковый корпус (300 танков). Усиленная тремя тяжелыми и четырьмя реактивными дивизионами артиллерии, эта армада при мощной поддержке авиации 4-го воздушного флота Рихтгофена навалилась на полки 87-й стрелковой дивизии дальневосточников, обороняющих участок от Ляпичева до Вертячего.

На отлогой возвышенности в трех километрах западнее Большой Россошки заняли оборону 33 воина 379-го полка этой дивизии. Их возглавляли младший лейтенант Г. А. Стрелков, младший политрук А. Г. Евтифеев и заместитель политрука Л. И. Ковалев. Они могли притаиться в глубоких балках и ночью выйти из окружения, но не таков характер дальневосточников. Перед ними в пойменной долине Дона клубилась выхлопная копоть вражеских танков, готовящихся к броску на Сталинград по кратчайшему пути. Этот путь пролегал по дороге Россошки — Карповка, далее — по тракту к центру города. Стрелков, Евтифеев и Ковалев решили дать этим танкам бой. У них еще сохранилась бронебойка с дюжиной патронов, по две-три гранаты, два ручных пулемета и полтора десятка автоматов. В окопах на склонах возвышенности они нашли десять ящиков бутылок с горючей смесью.

Разделившись на три группы, дальневосточники оседлали дорогу и два проезда между степными холмами. Выбрали выгодные позиции и стали ждать.

Первую колонну танков — более двадцати машин, — которая двигалась вдоль проселка на Малые Россошки, встретила группа Ковалева. Подбив вначале головной, а затем и хвостовой танк колонны, Ковалев вынудил гитлеровских танкистов развернуться и подставить борты под прицел бронебойки группы Стрелкова. Оставив семь подожженных танков, гитлеровцы откатились назад.

Тотчас же вступили в бой с танками бойцы группы младшего политрука Евтифеева. Перед ними пытались проскочить легкие танки. Тоже целая колонна. Она двигалась походным порядком, как на строевом смотре. По сигналу Евтифеева в танки полетели гранаты и бутылки КС. Сразу же воспламенилось три, затем еще два танка. Колонна сгрудилась. Началась беспорядочная стрельба из пушек и пулеметов. Гитлеровцы палили слепо, не подозревая, что отважные истребители танков укрываются у них под боком.

Через некоторое время в долине появилась еще одна колонна танков, самая массивная, не менее тридцати машин. Они развернулись в боевой порядок и ринулись в атаку, стремясь размять пустующие окопы и траншеи, вдоль которых одиночками и парами маневрировали бронебойщики. В песчаной пыли и копоти танк проще было обнаружить, чем бойца в запыленной гимнастерке. Отважные воины уже подожгли полтора десятка танков. Действовали сноровисто и расчетливо. Они буквально охотились за бронированными машинами, подбадривая друг друга возгласами.

— Бей фашистов, пусть знают наших!

В общей сложности против позиций «тридцати трех» было 70 танков. После каждой попытки прорваться вперед их становилось все меньше и меньше. Неравный бой длился до знойного полудня. Среди тридцати трех потерь пока не было, но их изнуряла жажда. Фляжки опустели, а колодцы далеко. Отлучиться отсюда нельзя ни одному человеку ни на час: после короткой передышки вражеские танки вновь принимались утюжить косогор.

К вечеру у смелых воинов кончились боеприпасы- Экономя бутылки с горючей смесью, они пропускали танки через сыпучие песчаные окопы, а затем вдогонку швыряли в них бутылки.

И вот гитлеровцы выпустили против них три тяжелых танка с зелеными цистернами, которые, двигаясь по косогору, разбрызгивали воспламеняющуюся жидкость. Попал под такую струю подносчик Федор Железнов. Воспламенилась пилотка, гимнастерка. К нему бросились товарищи.

Прижали его ко дну окопа и засыпали песком. Огонь погасили. Тем временем сержант Владимир Пасхальный, у которого осталось лишь четыре патрона, точным выстрелом из ПТР подбил один огнеметный танк, затем другой. Третий повернул назад. Пасхальный бил в упор с близкого расстояния по бортам.

Ночью Стрелков, Евтифеев и Ковалев соединили группы в один отряд. Кроме Железнова, нуждавшегося в срочной медицинской помощи, все были целы. Решили пробиваться к Сталинграду в штаб дивизии.

Тридцать три героя против 70 танков! Когда об этом стало известно в штабах армии и фронта, там сначала усомнились в этом. Вскоре авиационная разведка доставила фотокадры района Малых и Больших Россошек. На них было четко видно 27 подбитых и сожженных танков, большое количество вражеских трупов.

За героизм, проявленный в этом бою, младший лейтенант Стрелков, младший политрук Евтифеев, замполитрука Ковалев, сержанты Мингалов и Пасхальный, рядовые Матюшенко и Прошин были награждены орденом Ленина. Остальные бойцы были удостоены ордена Красного Знамени и медали «За отвагу».

Самоотверженно сражались с мотопехотой и танками врага в те дни пулеметчики учебной роты 35-й гвардейской дивизии под командованием старшего лейтенанта Рубена Ибаррури — сына Долорес Ибаррури.

После изнурительного пешего марша по песчаным гривам рота была выдвинута на оборону станции Котлубань, куда стремились проникнуть подвижные батальоны армии Паулюса. С потерей этой станции прерывалась железнодорожная связь Сталинград — Москва. Понимая значение столь важного пункта, старший лейтенант Ибаррури расставил своих пулеметчиков так, что подступы к станции были перекрыты перекрестным огнем. Едва гвардейцы успели занять свои позиции, как перед станцией появились вражеские мотоциклисты.

— Без команды огонь не открывать! — передал по цепи Рубен, находясь с пулеметом на чердаке кирпичного дома.

Оставалось четыреста метров, триста, двести…

— Огонь!..

И застрочили пулеметы. Мотоциклисты остановились.

Усталость с гвардейцев как рукой сняло. Они убедились, что их командир хотя и горячий по натуре человек, но умеет проявлять выдержку.

Вслед за мотоциклистами к станции приближалось до батальона пехоты с танками. Противотанковых ружей и орудий в роте не было. Как быть? Рубен на время покинул свой КП. Перед пулеметчиками он поставил задачу — отрезать пехоту от танков, прижать ее огнем к земле, затем пустить в дело мастеров «карманной артиллерии». Гвардейцы — бывшие десантники, их лязгом гусениц не испугаешь — поняли командира без пояснений.

Пехота была прижата к земле, а три прорвавшихся к вокзалу танка были подбиты связками гранат. Одного из них остановил Рубен Ибаррури. Вдохновленная первым успехом, рота ринулась в контратаку против вражеских пехотинцев. Под прикрытием фланговых пулеметов гвардейцы навязали гитлеровцам ближний бой. В дело были пущены автоматы, лопаты, десантные ножи. В этой атаке Рубен был ранен, но из боя не вышел. Отбросив гитлеровцев на исходный рубеж, рота вернулась на свои позиции.

Вскоре над станцией закружила девятка пикировщиков. Под прикрытием авиации вражеские броневики с пехотой ворвались в поселок. Пришлось повернуть пулеметы вдоль улиц станционного поселка. Вокзал и привокзальные склады несколько раз переходили из рук в руки. Гвардейцы оказались в окружении. Отступать некуда. Рубен, ожидая подкрепления, направлял огонь пулеметчиков на вражеских автоматчиков, которые просочились на запасные пути, занятые эшелонами с хлебом. Бой длился до позднего вечера. С наступлением темноты пришло затишье: гитлеровцы побаивались русской ночи в чужих дворах. И только в этот час пулеметчики узнали, что Рубен ранен вторично и тяжело. Первую помощь ему оказала лейтенант медицинской службы Л. П. Проворова. Когда в район Котлубани подошли две стрелковые роты и противотанковая батарея — резерв командира 35-й дивизии генерала В. А. Глазкова, — Рубен уже терял сознание. Ночью его доставили в медсанбат, находящийся в балке Купоросная, затем переправили через Волгу в армейский госпиталь. Спасти Рубена Ибаррури не удалось. Указом Президиума Верховного Совета СССР Рубену Руису Ибаррури было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

…Где-то бродили фаланги особого батальона, готовясь осуществить коварный план — войти в Сталинград и навести в нем «свой порядок». Но им предстояло преодолеть не один рубеж губительного огня и жгучей ненависти к захватчикам. Защитники города, славных боевых традиций — традиций Краснознаменного Царицына, героически отстаивая свои рубежи в открытом бою, не забывали и о возможных ударах в спину.

4. Сражение у стен города

К полудню 23 августа в городском комитете обороны стало известно, что 14-й танковый корпус 6-й армии Паулюса прорвался к Волге севернее СТЗ в районе поселка Рынок и тем самым отрезал 62-ю армию от города и от основных сил Сталинградского фронта.

— Немцы в двух километрах от завода, — сообщил директор тракторного завода К. А. Задорожный председателю городского комитета обороны.

— Ты не ошибаешься? — спросил Чуянов.

— Танки с крестами на бортах вышли на Мечетку.

— Сколько танков может выставить завод на передовую и какое количество автоматов сможете передать в руки бойцов истребительного батальона и рабочих отрядов?

— Шестьдесят танков и тысячу двести автоматов.

— Немедленно вооружайте людей и поднимайте их вместе с танками на оборону завода.

Из управления железной дороги сообщили что между станцией Котлубань и разъездом Конный немецкие танки разбили эшелон с боеприпасами и продовольствием.

Вскоре стало известно, что второй дивизион 1077-го полка зенитной артиллерии ПВО ведет бой с 30 танками, прорвавшимися к Ерзовке. Девушки-зенитчицы, рискуя жизнью, ведут огонь по наземным целям, по танкам. Там же, перед Латошинкой и в рабочем поселке Рынок, вступили в бой с мотопехотой и танками роты 282-го полка 10-й дивизии НКВД.

По тревоге штаба корпуса были подняты отряды народного ополчения рабочих заводов «Красный Октябрь», «Баррикады» и брошены на усиление обороны между Орловкой и рабочим поселком тракторного завода. Они вступили в бой с фашистскими автоматчиками, которые пытались просочиться к заводу вдоль заросших кустарниками речных балок Орловки и Мечетки. Вступили с ходу, не успев занять окопы и стрелковые ячейки. Среди бойцов отряда рабочих завода «Красный Октябрь» была Ольга Ковалева — первая в нашей стране женщина-сталевар. Здесь, в бою, она руководила группой рабочих, вооруженных карабинами и противотанковыми гранатами.

В жестоких и кровопролитных схватках защитники тракторного завода остановили авангардные части 6-й армии Паулюса. 21-й учебный танковый батальон тракторного завода под командованием капитана А. В. Железнова ринулся в атаку прямо с танкодрома и вышиб гитлеровцев из Орловки. Ополченцы вместе с зенитчиками и одним полком 10-й дивизии НКВД нанесли противнику значительный урон в живой силе и танках, заняв выгодные позиции на ряде господствующих высот перед тракторным заводом. Прорвавшиеся в этот район танки и пехота 14-го танкового корпуса противника были остановлены. Казалось, наступит пауза, которая позволит подтянуть войсковые резервы, находящиеся за Волгой, и мобилизовать дополнительные силы на усиление внутригородских оборонительных сооружений за счет взрослого населения города.

Но именно в этот момент гитлеровские стратеги решили нанести удар по городу с воздуха. На подавление защитников, на массовое истребление мирных жителей — женщин, детей и стариков, на разрушение заводов и жилых кварталов была поднята армада бомбардировщиков воздушного флота Рихтгофена.

Первая группа тяжелых бомбардировщиков — около 300 самолетов, каждый из которых способен был доставить до четырех тонн фугасных, осколочных и зажигательных бомб, — заслонила солнце над городом в 15 часов 30 минут 23 августа.

Тогда же секретарь Тракторозаводского райкома комсомола Лидия Пластикова — та самая Пластикова, которая в 30-х годах юной комсомолкой целыми днями на трескучем морозе с ветром выполняла по две нормы на строительстве корпусов тракторного завода, — была вызвана с переднего края в райком партии для получения задания по организации дополнительных отрядов санитарных дружин.

Начало массового налета гитлеровских бомбардировщиков застало ее у пункта сбора дружин.

Взглянув на небо и не увидев солнца, она остановилась. Воздух наполнялся тягучим гудением. По стенам домов поползли бордового цвета расплывчатые пятна. Асфальт под ногами начал вибрировать и звенеть. Визгливо взревели сирены — сигнал воздушной тревоги. Стало жутковато. Надо бы забежать домой — спрятать ребят и мать в погреб, но на сборном пункте Лидию Пластикову ждали сотни девушек — санитарных дружинниц, которых необходимо сейчас же, немедленно, направить на переправу к раненым ополченцам.

Бомбардировщики шли треугольными группами тяжело, неотвратимо. Всплывающие перед ними аэростаты воздушного заграждения моментально воспламенялись. Густая россыпь белесых точек зенитного огня таяла, как хлопья снега перед костром. Черные кресты. Они надвигались на город с солнечной стороны. Лидия Пластикова бросилась вперед и снова остановилась: на огромной высоте, как ей показалось, повисли белые зонты. Веер зонтов под плоскостями тяжелых бомбовозов. Следовало ждать свиста и взрывов тяжелых фугасок, а тут вдруг белые зонты. Весь-весь воздух стал молочно-белым. Неужели листовки? Нет, это были не листовки. Падая на крыши домов и мостовые, они тут же воспламенялись, вызывая пожары. Тысячи, десятки тысяч зажигательных бомб бросили фашисты на город.

Когда Лидия Пластикова подбежала к пункту сбора санитарных дружин, весь заводской район был охвачен пожарами. За считанные минуты город утонул в море огня.

Нельзя было различить ни неба, ни солнца. Но и этого фашистским извергам было мало. Через несколько минут на горевшие кварталы посыпались фугасные и осколочные бомбы. Закачалась земля, начали дергаться и подпрыгивать крыши домов, забились в лихорадке стены клуба, где собирались санитарные дружины. На какое-то мгновение Лидия Пластикова погрузилась в беспросветную мглу. Очнулась она на руках девушек-дружинниц.

Волны бомбардировщиков одна за другой продолжали накатываться на город, разрушая районы в шахматном порядке, квадрат за квадратом. Вот снизилась девятка гитлеровских пикировщиков. Вздыбились взрывы бомб. Покраснел от кирпичной пыли и огня, как налитый кровью, воздух…

Когда Лидия Пластикова подошла к своему дому, на его месте были горевшие руины.

Варварское разрушение горящего города и истребление мирного населения не прекратилось и ночью. Не менее 2 тысяч самолето-вылетов совершили фашисты 23 августа на Сталинград. Они были убеждены, что сломят сопротивление его защитников, но и на сей раз ошиблись. Атаки танков и пехоты на район тракторного завода были отбиты яростным огнем бойцов 282-го полка 10 дивизии НКВД, истребительных отрядов зенитных батарей и рот народного ополчения. Было сбито 120 самолетов.

Поздно вечером 24 августа в «Царицынском подземелье» — в штольнях, вырытых московскими метростроевцами под высоким берегом реки, — состоялось заседание Военного совета фронта. Присутствовали представитель Ставки Верховного Главнокомандования А. М. Василевский, секретарь ЦК партии Г. М. Маленков, заместитель председателя Совнаркома СССР, нарком танковой промышленности В. А. Малышев начальники родов войск фронта. На это заседание были приглашены секретарь обкома А. С. Чуянов, начальник областного управления НКВД А. И. Воронин.

После сообщения командующего фронтом генерала А. И. Еременко о сложившейся обстановке обсудили вопрос о том, что делать с тракторным заводом. Предприятия были подготовлены к взрыву. Есть директива ГКО не оставлять врагу ни одного станка, ни одного вагона с оборудованием, ни одного килограмма зерна. Наплавной мост через Волгу, построенный накануне этих событий саперными частями фронта, взорван по приказу командования, дабы не допустить его захват противником. Теперь очередь за тракторным заводом…

После короткой паузы слово взял секретарь обкома партии А. С. Чуянов:

— Спешить с решением о взрыве завода пока не следует: во всех цехах еще идет работа, куется оружие, необходимое для обороны города, идет формирование новых отрядов народного ополчения — коммунисты и комсомольцы стоят у станков с оружием.

В эту же минуту Чуянову передали записку секретаря Тракторозаводского райкома партии Дмитрия Приходько: «Три отряда, сформированные за ночь в литейных цехах, получив оружие, заняли оборону в районе поселка Спартановка. Настроение у всех боевое. Единодушно решено драться до последнего, но тракторного — первенца пятилетки — врагу не сдавать». Записка была зачитана и произвела сильное впечатление. Вопрос о судьбе завода оставался открытым. После заседания Чуянов позвонил Сталину. Выслушав доводы секретаря обкома, Сталин, помолчав, спросил:

— Значит, рабочие решили оборонять живой, работающий завод?

— Да, решили.

— Это Чуянов придумал или на самом деле так?

Снова была зачитана записка Приходько. Сталин ответил:

— Рабочие решили?.. Так быть тому. Взрывчатку снять.

Весть о том, что завод не будет взорван, тотчас же долетела до всего коллектива, до бойцов народного ополчения, находящихся на боевых позициях. Днем они отбили все атаки танков и пехоты противника, а вечером сами перешли в контратаку, отбросив его на отдельных участках до трех километров.

Однако обстановка перед заводом оставалась по-прежнему напряженной. 14-й танковый корпус гитлеровцев еще не отказался от намерения ворваться в Сталинград с севера.

Маршал А. М. Василевский вспоминал, что в ответ на его сообщение в Ставку о положении у стен города последовало распоряжение: «У вас имеется достаточно сил, чтобы уничтожить прорвавшегося противника… Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда. Пользуйтесь дымами в изобилии, чтобы запугать врага. Деритесь с противником не только днем, но и ночью. Используйте вовсю артиллерийские и эресовские силы…»

Выполняя это требование, группа генерала К. А. Коваленко в составе 35-й и 27-й гвардейских и 298-й стрелковой дивизий, 28-го танкового корпуса и 169-й танковой бригады нанесла удар в районе Самофаловка — Россошки. Цель удара— отрезать от главных сил армии Паулюса прорвавшийся к СТЗ 14-й танковый корпус и обеспечить выход из окружения 87-й дивизии. И хотя группе Коваленко не удалось полностью выполнить поставленную задачу, противник приостановил атаки на северную часть города.

Одновременно войска фронта (63-я, 21-я, 1-я гвардейская и 4-я танковая армии) нанесли удары по вражеской группировке с севера, из района Серафимович — Еланская — Ново-Григорьевская, и расширили ранее захваченный плацдарм на правом берегу Дона в районе Сиротинская — Клетская. Это помогло отвлечь главные силы противника от Сталинграда и позволило ударить во фланг армии Паулюса.

25 августа городской комитет обороны объявил Сталинград на осадном положении, что означало— все предприятия, учреждения, все граждане, находящиеся в городе, переходят на режим фронтового города. Все должно быть подчинено нуждам успешной борьбы с фашистскими захватчиками.

Городской комитет обороны обратился к населению с призывом: «Дорогие товарищи!

Родные сталинградцы!

Остервенелые банды врага подкатились к стенам нашего родного города.

Снова, как и 24 года тому назад, наш город переживает тяжелые дни.

Кровавые гитлеровцы рвутся в солнечный Сталинград, к великой русской реке — Волге.

Воины Красной Армии самоотверженно защищают Сталинград. Все подступы к городу усеяны трупами немецко-фашистских захватчиков…

Товарищи сталинградцы!

Не отдадим родного города, родного дома, родной семьи… Сделаем каждый дом, каждый квартал, каждую улицу неприступной крепостью.

Выходите все на строительство баррикад… Баррикадируйте каждую улицу…

Защитники Сталинграда! В грозный 1918 год наши отцы отстояли красный Царицын от банд немецких наемников. Отстоим и мы в 1942 году Краснознаменный Сталинград. Отстоим, чтобы отбросить, а затем разгромить кровавую банду немецких захватчиков.

Все на строительство баррикад!

Все, кто способен носить оружие, на баррикады, на защиту родного города, родного дома!»

Типография областной газеты «Сталинградская правда» была разрушена. Обращение было выпущено отдельной листовкой. В Тракторозаводском районе ее разносили по подвалам и погребам, зачитывали громко перед жителями комсомольцы, школьники старших классов. Среди них была и Лидия Пластикова. Теперь она жила в подвале райкома. У нее еще теплилась надежда, что где-то отыщутся ее дети. Но время шло, а нового ничего не было. В дни боев за тракторный завод погибло больше половины комсомольцев, направленных на оборонительные рубежи… Погибла и Ольга Ковалева.

Сколько жертв, сколько оборванных жизней — тысячи, десятки тысяч. Разве можно забыть такое!..

В ночь на 28 августа из Ахтубы с восточного берега Волги в район СТЗ переправились батальоны 124-й отдельной стрелковой бригады полковника С. Ф. Горохова. Они заняли те позиции, которые до их прихода обороняли отряды вооруженных рабочих. Когда бойцы и командиры увидели, что в окопах и траншеях отбиваются от фашистов не обученные военному делу труженики, пожилые и молодые, когда разглядели, что в рабочих куртках среди них женщины и девушки, готовые со связками гранат броситься под гусеницы танков, их энтузиазм достиг необычайных масштабов. Какое они могли принять решение? Они, бойцы и командиры, подготовленные для ведения боевых действий?! Одно-единственное — ни шагу назад!

Справа и слева от Мечетки чернели подбитые немецкие танки. Их остановили девушки зенитных батарей. Они не уходили от своих орудий даже тогда, когда им угрожала гибель под гусеницами.

В летописи сражения у стен Сталинграда навечно остались имена организаторов и вдохновителей героических подвигов вооруженных рабочих. На огневых рубежах перед тракторным заводом четыре дня и четыре ночи, с 23 по 27 августа, сражался истребительный батальон № 1. Он первым выдвинулся на позиции вдоль берега Мокрой Мечетки. Командовал батальоном рабочий листопрокатного цеха Г. П. Позднышев, комиссаром был К. М. Сазыкин, командирами рот — А. И. Семенов и Г. Г. Мордвинов, политруками — А. М. Петелинский и А. Д. Еркин. Это они вели за собой бойцов. Вели не зная страха, не чувствуя ни боли, ни усталости. Четверо суток поднимали они своих боевых товарищей в атаки и контратаки. Берега Мечетки почернели от огня снарядов и бомб, но никто из сражающегося батальона не отступил к стенам завода. И когда упал, сраженный, Григорий Позднышев, вместо него во главе батальона встал комиссар Сазыкин.

Около шестисот фашистских автоматчиков, сосредоточившись у карьера № 14, перешли в атаку вдоль Мечетки на завод. Бой длился шесть часов. Тракторозаводцы не только сдержали натиск гитлеровцев, но и заставили их отступить. Фашисты подтянули сюда свежие силы и предприняли новую атаку. Но и она захлебнулась. Не помогли их численный перевес и превосходство в автоматическом оружии. Против них стояли люди неистребимой веры в свои силы и постоянной готовности к взаимной выручке в бою и в труде.

Отважно сражался танковый батальон ополченцев под командой инженера СТЗ Николая Вычугова. В промасленных спецовках сборщики и сварщики, мотористы и электрики заняли места в танках и повели грозные Т-34 прямо из ворот завода в бой. Вели танки те, кто их строил. Неудержимо стремительным был их выход к Орловке, навстречу наступающим танкам и пехоте врага. Огнем орудий, гусеницами крошили и давили они зарвавшихся гитлеровцев. Когда кончились боеприпасы, Николай Вычугов, зная прочность нашей бронированной стали, нанес таранный удар по фашистским танкам. Опрокинув один за другим два фашистских танка, он врезался в расположение боевых порядков врага и там, под Орловкой, усеяв поле боя фашистскими трупами, погиб…

В боях за поселок Рынок на самом берегу Волги 93 металлурга СТЗ вместе с матросами Волжской военной флотилии вписали одну из самых ярких страниц в героическую историю Сталинграда. С утра 24-го до позднего вечера 25 августа они выдержали множество ударов с воздуха, отразили до двадцати атак противника с разных направлений, затем бросились в атаку. Бросились дружно и в тот час испытали гордую радость: гитлеровцы не выдержали удара, оставили Рынок. А ведь против них сражались не полки и батальоны, а всего лишь сотня металлургов и до роты моряков. Богатыри духа! Среди них отличились беззаветной храбростью Иван Иванов, Николай Салуткин, Петр Володин, Алексей Момотов, Петр Тупиков, Иван Орлов, Александр Кузьмин, Николай Жеряков, Федор Комчаров. Их подвиг звал бойцов отряда к новым подвигам. Истинные патриоты земли русской и смерть свою обратили в призыв к борьбе против врага.

На северных окраинах Сталинграда сформировался первый городской участок фронта. Нет, тут не было восторженных речей и возгласов. Ополченцы по-деловому, спокойно докладывали обстановку командирам воинских подразделений, рядовые и сержанты в гимнастерках и пилотках вставали рядом с бойцами в куртках и спецовках и понимали обстановку без пояснений, без лишних слов. Вставали так, как встают к станку или агрегату, который нельзя оставить без присмотра. Два друга, два кровных брата. Одному из них пора уступить свое место другому, но у них уже нет сил оторваться от того, что происходит перед глазами… Там, за передним краем, вновь задвигались цепи вражеской пехоты. Рабочий и солдат припадают к прицелам, будто срастаются с землей и делают одно дело — отражают огнем атакующих фашистов, а затем единым духом бросаются в контратаку. Так формировался редкой прочности сплав, имя которому — боевая дружба воинов и рабочих фронтового города.

Любопытно следующее свидетельство врага. Адъютант Паулюса полковник Адам писал позднее о тех днях: «Советские войска сражались за каждую пядь земли. Почти неправдоподобным показалось нам донесение генерала танковых войск фон Виттерсгейма, командира 14-го танкового корпуса… Генерал сообщил, что соединения Красной Армии контратакуют, опираясь на поддержку всего населения Сталинграда, проявляющего исключительное мужество… Население взялось за оружие. На поле битвы лежат убитые рабочие в своей спецодежде, нередко сжимая в окоченевших руках винтовку или пистолет. Мертвецы в рабочей одежде застыли, склонившись над рулем разбитого танка. Ничего подобного мы никогда не видели».

Продолжал сражаться и сам тракторный завод. В ночь на 25 августа тракторозаводцы установили производственный рекорд — собрали и выпустили из ворот 65 танков и 45 арттягачей!

А в пылающем городе строились все новые баррикады, шла героическая борьба с пожарами. Тысячи мирных жителей — мужчины и женщины, все, кто был способен двигаться и держать лопаты, ломы, кирки, разбирали завалы жилых кварталов, спасали детей, стариков, организуя для них питательные пункты и медицинскую помощь.

Нескончаемым потоком двигались к пристани и лодочным причалам толпы лишенных крова людей, вереницы санитаров с носилками, повозки с ранеными. Гитлеровские пираты не прекращали вываливать бомбы на городские кварталы, на площади перед пристанями, на баржи и паромы, загруженные людьми. Зенитный огонь в этом районе значительно ослаб, почти все батареи прикрытия пристаней вышли из строя, остались только одиночные орудия. Наша истребительная авиация появлялась над городом редко, и, как правило, небольшими группами. В день массированного удара вражеской авиации по Сталинграду она понесла большие потери.

Взрывались бомбы и на стремнине Волги, перевертывая лодки и катера с детьми и ранеными фронтовиками. «Мессершмитты» буквально охотились за лодками с людьми и решетили их скорострельными пушками и пулеметами. Горели баржи, пароходы, паромы. Ад на земле, ад на воде. Но в глазах людей не было ни обреченности, ни паники. На жестокость врага сталинградцы ответили сплочением вокруг коммунистов, которые в те дни показали умение преодолевать страх, быть там, где требовалось проявить исключительное мужество.

Почти 300 тысяч жителей осажденного города было эвакуировано за Волгу в безопасные районы только с 23 по 26 августа. Но в городе оставалось еще более 100 тысяч человек. Эвакуация продолжалась и в ночное время. Именно тогда заслужили самой высокой оценки комсомольские отряды по спасению людей на воде, санитарные дружины девушек и команды комсомольцев-лодочников.

Более 400 рыбацких лодок были мобилизованы для эвакуации людей за Волгу. Круглыми сутками, днем и ночью, сновали они по Волге, вспенившейся от разрывов бомб и плавучих мин. То был не героизм минутного порыва, а целая серия подвигов сталинградцев, одухотворенных высоким сознанием долга.

В конце августа части 62-й и 64-й армий, измотанные и обескровленные в тяжелых боях на дальних и ближних подступах, отходили на позиции внутреннего оборонительного обвода, к стенам Сталинграда: 62-я армия — на рубежи Рынок — Орловка — Гумрак — Песчанка, 64-я — на рубеж Песчанка — Ивановка.

Тем временем противник, построив постоянную переправу в Калаче, стал быстро наращивать силы ударной группировки для захвата Сталинграда. 8-й и 51-й армейские корпуса Паулюса были нацелены на центр Сталинграда по прямой линии через Карповку.

Одновременно 4-я танковая армия Гота, подтянув резервы вдоль железной дороги Тихорецк — Сталинград, нанесла удар на Абганерово и, прорвав фронт 64-й армии, устремилась через Гавриловку к южной окраине города.

Красноармейск, Бекетовка, Сталгрэс, судоремонтный завод и огромные штабеля леев у причалов и на товарной станции подверглись ожесточенной бомбардировке. Весь город сотрясали взрывы железнодорожных эшелонов и барж с боеприпасами. Воспламенились нефтеналивные суда и корпуса лесозавода. С часу на час следовало ждать появления здесь танков Гота. Они уже утюжили окопы и траншеи 15-й гвардейской дивизии. Это происходило почти у самого берега Волги.

На борьбу с танками на том же участке подошли боевые корабли Волжской военной флотилии «Громов», «Щорс», «Руднев», канонерские лодки. Они открыли огонь из всех орудий и не допустили танки к берегу. Для борьбы с пожарами сюда подоспел мощный противопожарный корабль «Гаситель».

Для непосредственного участия в организации обороны южной части города городской комитет обороны образовал оперативную группу. В нее вошли секретари обкома партии И. И. Бондарь (руководитель), П. В. Ильин, М. И. Сухов, секретарь горкома А. С. Татарников и секретарь Кировского райкома партии С. Д. Бабкин. Им было дано право мобилизовать все имеющиеся резервы корпуса народного ополчения, включая пожарные команды и отряд истребителей. Одновременно по приказу командования фронтом к месту прорыва танков были брошены части противотанковой артиллерии и два полка штурмовой авиации. На оборону Лысой горы, возвышающейся над южной частью города, переправлялись с восточного берега Волги батальоны морской пехоты и полки дивизии полковника И. К. Морозова.

Четверо суток шла героическая борьба с пехотой и танками противника, прорвавшимися к южной окраине города. Несмотря на огромные усилия воинских частей и населения, положение на этом участке фронта оставалось тревожным.

3 сентября генерал армии Г. К. Жуков, находясь в группе наших войск, действующих севернее Сталинграда, получил телеграмму Главнокомандующего И. В. Сталина: «Положение под Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленной помощи. Потребуйте от командующих войсками, стоящими к северу и северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь сталинградцам. Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению. Всю авиацию бросьте на помощь Сталинграду. В самом Сталинграде авиации осталось мало».

Войска 24-й, 66-й и 1-й гвардейской армий, еще не закончив формирование и обучение рядового состава, перешли к активным действиям на фланге главной группировки противника в междуречье Дона и Волги. Полки и дивизии этих армий несколько раз переходили в наступление, но, не имея достаточного количества вооружения и хорошо сколоченных подразделений, каждый раз наталкивались на жестокое сопротивление противника и откатывались назад. Однако им удалось отвлечь на себя крупные силы вражеских соединений и тем оказать посильную помощь защитникам Сталинграда. Это позволило частям 62-й и 64-й армий подготовить оборону на внутреннем обводе и отразить попытку вражеских войск выйти к Волге и захватить город.

Отважно сражались в те дни летчики 694-го штурмового полка. Так, 7 сентября командир эскадрильи капитан П. С. Виноградов, ведя за собой семерку на штурмовку танков в районе Абганерово, был атакован четверкой истребителей. Сбросив бомбы на скопление танков, Виноградов вступил в бой с немецкими истребителями и два из них сбил. Раненный в воздушном бою, он не покинул кабину, посадил пробитый пулями и снарядами штурмовик на свой аэродром. Приказом народного комиссара обороны капитану П. С. Виноградову тогда же было присвоено звание подполковника, и он был назначен командиром штурмового авиационного полка.

Отчаянно сражался с фашистскими пиратами лейтенант Николай Смирнов. Возглавляя девятку истребителей, он вступил в бой против 45 «юнкерсов». В том бою было сбито 12 вражеских бомбардировщиков.

На весь фронт в те дни прославился молодой летчик, старший сержант 520-го истребительного полка Б. М. Гомолко. Совершая свой первый боевой вылет, сержант встретил на высоте 2500 метров 10 вражеских бомбардировщиков. Смело врезавшись в строй самолетов, он огнем из пушек и пулеметов сбил одного из них. Затем, израсходовав весь боекомплект, Гомолко таранил вторую машину. Его самолет при этом был сильно поврежден, и летчик выбросился с парашютом. Спустившись на землю, отважный сержант заметил, что рядом с ним приземлились два немецких пилота. Меткими выстрелами из личного пистолета Гомолко убил одного, а другой поднял руки. Вскоре имя сержанта Бориса Гомолко стало известно всем защитникам Сталинграда и стало называться в одном ряду с такими известными летчиками-истребителями фронта, как Баранов, Ефремов, Алехин, Новиков.

После ожесточенного удара по Сталинграду с воздуха, после выхода к его северной и южной окраинам с явной угрозой окружения и зажима в клещи всех сил и средств сталинградского гарнизона, включая корпус народного ополчения, гитлеровские генералы были уверены, что им суждено наблюдать смятение, панику, а затем массовую сдачу в плен военных и рабочих заводских районов. Но не суждено было им увидеть все это. Встретив возрастающую боевую активность защитников Сталинграда на земле, в воздухе и на воде, гитлеровцы вынуждены были остановиться перед стенами города.

12 сентября 1942 года Гитлер потребовал от Паулюса любой ценой и как можно быстрее захватить Сталинград. Ударная мощь войск Паулюса усиливалась 48-м танковым корпусом и специальными инженерными частями. На сталинградское направление подтягивались с других фронтов еще 38 дивизий, в том числе дивизии 8-й итальянской армии. В общей сложности в первой половине сентября между Волгой и Доном было сосредоточено 69 дивизий противника. К концу сентября их было более 80.

В свою очередь Ставка советского Верховного Главнокомандования, усиливая Сталинградский фронт резервными дивизиями, дала указания находящимся здесь Г. К. Жукову и А. М. Василевскому о подготовке будущего контрнаступления, подчеркнув при этом, что сейчас главная задача — удержать Сталинград и не допустить продвижения противника в сторону Камышина.

Оборона Сталинграда с 12 сентября возлагалась на 62-ю армию, командование которой принял генерал-лейтенант В. И. Чуйков, и на войска 64-й армии генерал-майора М. С. Шумилова. 62-я армия должна была организовать оборону северной и центральной частей города, 64-я — оборону южной части со всеми пригородными поселками Кировского района. На подступах к Красноармейску стояли соединения 57-й армии генерал-майора Ф. И. Толбухина.

В двух армиях, отведенных на городской обвод, числилось 90 тысяч личного состава, 1 тысяча орудий и минометов и 120 танков. Против них Паулюс сосредоточил первый эшелон в составе 13 дивизий — 170 тысяч солдат и офицеров, 1700 орудий и минометов, около 500 танков. Явное превосходство в силах было на стороне врага. Особенно оно было значительным в сорока километровой полосе обороны 62-й армии — от поселка Рынок до балки Купоросная, где гитлеровцы имели вдвое больше личного состава и артиллерии и в 5 раз больше танков.

Городской комитет обороны вместе с облвоенкоматом провели дополнительную мобилизацию. Из оставшегося в городе мужского населения под ружье было поставлено 1245 человек. Это была последняя мобилизация в осажденном городе. Позже вооруженные отряды рабочих ополченцев вливались в состав воинских частей.

Остатки батальона, с которым мне довелось участвовать в боях за Доном и в междуречье, 10 сентября были влиты в армейский запасной полк, а меня отозвали в политотдел армии и назначили старшим инструктором по информации.

«Собирать информацию из частей армии и, самое главное, знать, что делается на решающих участках обороны города; особое внимание уделять популяризации боевого мастерства и героизма воинов» — так определил мои обязанности начальник политотдела армии бригадный комиссар И. В. Васильев.

— Родина ждет от нас, как мать от сыновей, сам понимаешь, каких вестей, — сказал он, горестно сомкнув брови.

Относительное затишье, наступившее между 10 и 12 сентября, осажденный город переживал особенно напряженно. Все чувствовали, что враг готовится к штурмовому удару с разных сторон. Готовились и мы. Жители города, как могли, подбадривали бойцов.

Первое, что попало мне в руки при исполнении новых обязанностей, было письмо девушек-волжанок воинам фронта.

«В тяжелые дни девушки Сталинграда с вами, любимые воины! — писали они. — Посмотрите назад — и вы увидите, что они в нескольких десятках сотен метров от передней линии обороны работают медицинскими сестрами, строят баррикады, в заводских цехах делают мины, снаряды, ремонтируют пушки и танки, а в решительный час выходят с оружием на линию огня отстаивать свой завод… Сталинград— это город нашей молодости. В расцвете сил и надежд его строила и украшала молодежь всей страны.

Дорогие воины! Защитники Сталинграда! Наше счастье и будущее, наша молодость — в ваших руках. Исполните вы свой долг перед Родиной, перед всем народом, и тогда об обожженные камни нашего города враг разобьет голову, ляжет костьми у ворот славного Сталинграда. Обнимаем вас, дорогие воины, и ждем победы над ненавистным врагом».

Политотделы соединений размножили это письмо и разослали во все части и подразделения.

И вот перед моими глазами сводки, донесения, приказы, распоряжения.

«Все силы на отражение атак врага!» — требовали командиры от своих подчиненных. Так были настроены все воины. С такой же решимостью готовились к новым испытаниям рабочие заводов. Иного и не могло быть: позади Волга — державная ось России. И воины и рабочие были едины — враг должен быть остановлен!

Утром 13 сентября над центральной частью города, над Мамаевым курганом, над авиагородком закружили сотни пикировщиков Ю-87. С огромной высоты один за другим, включив раздирающие душу сирены, они бросались в отвесное пикирование. Сбросив бомбы, взмывали в задымленное небо и снова пикировали на цели. Таким образом гитлеровцы прокладывали путь танкам и пехоте. От взрывов тяжелых бомб вздрагивал и качался, как стог соломы, Мамаев курган, где размещался командный пункт 62-й армии. Жестоко пострадали от удара пикировщиков уцелевшие кварталы центральной части города и вокзал.

Еще не успели осесть и рассеяться клубы красной пыли и вздыбленной земли, как ударные силы армии Паулюса — танки и пехота — ринулись вперед на штурм оборонительных позиций городского обвода. Пять пехотных дивизий и 350 танков таранили оборону двумя группами и вклинились в расположение города: одна — к западным окраинам рабочих поселков Баррикады и Красный Октябрь, другая захватила станцию Садовая, пригород Минино и, продвигаясь вдоль балки Купоросная, отрезала южную часть города от северной.

Против прорвавшихся танков и пехоты противника на южном участке были брошены остатки 35-й гвардейской дивизии, сведенные в один полк под командованием полковника Дубянского. Он заменил погибшего командира дивизии генерала Глазкова. На усиление обороны рабочих поселков и Мамаева кургана были подтянуты запасной армейский полк и противотанковые батареи фронтового резерва. К полудню сюда подошли полки 112-й стрелковой дивизии, которые до этого сражались за Гумрак и Городище.

Расширить прорыв на обозначенных направлениях противнику не удалось, однако оборона города усложнилась до предела: сил для мощных контрударов нет, полки и дивизии, выдвигаемые из резерва Ставки на усиление обороны Сталинграда, еще не подошли…

За ходом боевых действий на разных участках обороны города наблюдал с вершины Мамаева кургана командующий 62-й армией генерал-лейтенант В. И. Чуйков. Позже он скажет об этом:

— Здесь я еще раз убедился, что наступательная тактика противника строится по шаблону: авиация, танки, пехота. Главный козырь наступательной тактики — авиация. Как, каким путем и какими средствами можно выбить из рук врага этот главный козырь? Зенитной артиллерией? Ее недостает для прикрытия переправ и важнейших заводских объектов. Истребителями? Где их взять, если каждая эскадрилья новых моделей, способных вести воздушный бой с «мессершмиттами» и «фокке-вульфами» на равных, берется на строгий учет Ставкой поштучно, а здесь для обеспечения господства в воздухе их потребуется по крайней мере столько же, сколько сосредоточено в 4-м воздушном флоте Рихтгофена. И тем не менее надо искать выход, ибо авиация противника массированными ударами подавляет огневые позиции артиллерии, громит штабы и пункты управления, рушит узлы связи, что находятся за спиной бойцов переднего края. Без оперативного руководства, без устойчивой связи с частями и подразделениями нельзя даже думать об эффективном маневре огня и упругости обороны.

Посоветовавшись с начальником штаба армии генералом Н. И. Крыловым, имеющим опыт оборонительных боев за Одессу и Севастополь, с членом Военного совета армии дивизионным комиссаром К. А. Гуровым, испытанным во многих боях с фашистами с первых дней войны, командарм принял дерзкие, но единственно верные решения в сложившейся обстановке: подтянуть все штабы и пункты управления войсками вплотную к переднему краю; добиваться сокращения нейтральных полос до предела, до броска гранаты, и тем лишить авиацию противника возможности наносить удары по первой линии окопов и траншей; противотанковые орудия и батареи непосредственной поддержки стрелковых подразделений выдвинуть на прямую наводку; установить боевую связь с жителями, оставшимися в городе, привлекая их в качестве проводников и консультантов по выявлению наиболее скрытых ходов и лазов для наших бойцов с целью нанесения внезапных ночных и дневных ударов по флангам и штабам противника.

Ближайшая задача; чтобы противник не считал, что у нас нет сил, что мы способны только обороняться, за ночь перегруппировать имеющиеся силы и на рассвете 14 сентября атаковать прорвавшиеся в город части противника всеми силами.

Конечно, на большой успех задуманных атак на разных участках никто не рассчитывал, но ошеломить врага таким ходом равнозначно перехвату инициативы в собственные руки хотя бы на несколько часов. Требовалось выиграть время и удержать город до подхода резервных дивизий…

Член Военного совета армии дивизионный комиссар Гуров К. А. умел утверждать веру в решения командования просто и убедительно. Собрав работников политотдела армии, он сказал, что Чуйков в день назначения командармом 62-й заверил командование фронтом: «Я приму все меры к удержанию города и, клянусь, оттуда не уйду. Мы отстоим Сталинград или там погибнем».

Утром 14 сентября Паулюс бросил части второго эшелона своей армии в наступление на вокзал и вдоль реки Царицы.

В штольню под берегом Царицы, где раньше находился штаб фронта, переместился командный пункт Чуйкова. Смотрю на оперативную карту и слышу голос начштаба армии генерала Н. И. Крылова:

— По балке Купоросная немецкие танки и пехота достигли берега Волги, захвачена Дар-гора и осажден элеватор. Переправы через Волгу обстреливаются минометами и крупнокалиберными пулеметами. 62-я и 64-я-расчленены.

Сводки, сводки… Одна горше другой. А что творилось в эфире! На всех диапазонах радиовещательных станций Европы, на разных языках мира передавали: «Сталинград — вулканическое извержение огня»; «В Сталинграде горят камни, кипит Волга. Огонь, пепел, дым. Там не осталось ничего живого…» Помню, один репортер пророчествовал под звон колоколов: «Падение Сталинграда — роковой рубеж Союза Советов. Пусть содрогнутся земля и небо, но жизнь на пепелищах не возродится». Особенно усердствовало берлинское радио: «Группы обреченных фанатиков», «Сталинград — последние шаги»; «Крепость большевиков на Волге доживает последние часы…».

Геббельс явно спешил. Бить в литавры по поводу падения Сталинграда было рановато… Сталинград не сдавался. Сталинград сражался с возрастающим упорством. Все, — от рядового бойца до генерала, от директора завода до рабочего — презирая смерть, подчиняли свою волю одной цели — держать город всеми силами и средствами.

Валентина Денисовна Стороженко была схвачена гитлеровцами в садике возле своего дома на Нагорной улице. Под дулами автоматов ее заставили провести автоматчиков к опорному пункту нашей обороны перед мостом через Царицу. Она согласилась и повела их… к замаскированным пулеметным точкам. Когда до огневых точек осталось метров пятьдесят, она крикнула:

— Стреляйте, товарищи, за мной целая рота фашистов!

Рота автоматчиков была перебита. Но погибла и верная патриотка В. Д. Стороженко.

Вечером 14 сентября гитлеровцы заняли Верхний поселок заводского района. Попытка наших бойцов выбить их лобовой атакой не увенчалась успехом. С наступлением сумерек два старожила предложили им свои услуги. Окольным путем они провели бойцов к дому, где расположились на отдых гитлеровские офицеры. В окна полетели гранаты. Поднялась паника. Наши бойцы вышибли фашистов из поселка.

В каждом доме захватчиков ждала смерть. Воинские подразделения и жители города, находящиеся в подвалах и погребах, составляли единые гарнизоны.

Командующий артиллерией 62-й армии генерал-майор Н. М. Пожарский, корректируя на вершине Мамаева кургана артиллерийский огонь батарей, расположенных в дубравах на восточном берегу Волги, заметил женщину с двумя девочками. Она перетаскивала свои пожитки из полуразбитого домика в землянку, вырытую у подножия кургана. Генерал окликнул ее. Женщина остановилась, но что говорил ей генерал, разобрать не смогла. Двое суток он не покидал свой наблюдательный пункт, задыхаясь в пыли и тротиловом чаду. Женщина поняла, что генерал с трудом говорил потому, что изнурен жаждой. Она оставила детей и принесла ведро холодной воды. Когда генерал оторвался от воды, она ему рассказала:

— Я здешняя, муж на фронте. Здесь недалеко родничок. Вот мы и поселились тут, рядом.

— Рядом? — удивился генерал. — Да ведь рядом фашисты. Опасно. Этак дочек погубите. Надо за Волгу!

— Ни в коем случае, — возразила сталинградка. — За Волгой мне нечего делать, а здесь я буду помогать бойцам. Я знаю курган как свою ладонь, все складки и кустики на перечете.

Это была Александра Максимовна Черкасова, имя которой войдет в историю возрождения Сталинграда.

Что мог ответить ей генерал Пожарский?

Таких, как Александра Черкасова, в Сталинграде были тысячи…

5. Бои на улицах города

Вспоминая оборонительный период Сталинградской битвы, Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал: «13, 14, 15 сентября для сталинградцев были тяжелыми, слишком тяжелыми днями. Противник, не считаясь ни с чем, шаг за шагом прорывался через развалины города все ближе и ближе к Волге. Казалось, вот-вот не выдержат люди. Но стоило врагу броситься вперед, как наши славные бойцы 62-й и 64-й армий в упор расстреливали его. Руины города стали крепостью».

В ночь на 15 сентября на восточном берегу Волги в районе Красной Слободы сосредоточились полки 13-й гвардейской дивизии. На мобилизацию всех переправочных средств были брошены офицеры штаба и политотдела армии. Я видел, какими глазами смотрели они на ширь многоводной реки. Отражая огни охваченного пожаром города, она, казалось, дышала жаром расплавленного металла. Над рекой свистели мины и снаряды, очереди пулеметов трассирующими пулями прошивали темноту над стремниной так густо, что воздух над водой напоминал ткань из огненных ниток. Но гвардейцам не положено робеть — они ждали начала погрузки на паромы. Командовал дивизией Герой Советского Союза, генерал-майор Александр Ильич Родимцев. Его дивизия стала гвардейской при обороне Киева.

На катерах Волжской военной флотилии, на баржах и паромах, рыбачьих лодках, под обстрелом орудий и минометов, под бомбежкой, сквозь непрекращавшийся ливень свинца вражеских пулеметов гвардейцы Родимцева ротами и батальонами пересекали Волгу.

Шесть тысяч гвардейцев, высадившись на огненный берег за ночь, к исходу дня 15 сентября очистили район города до полотна железной дороги. Два батальона заняли позиции на южных скатах Мамаева кургана.

С наступлением ночи на баржи и паромы погрузились остальные части дивизии Родимцева. На персом пароме вместе со своими друзьями по взводу переправлялся сержант Яков Федотович Павлов. Он родился и вырос на Валдае, у истоков великой русской реки, и пришел защищать ее в Сталинграде. Еще до высадки на берег сержант пристально вглядывался в расположение домов. Его внимание привлек корпус с массивными кирпичными стенами. Это была мельница.