КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415621 томов
Объем библиотеки - 558 Гб.
Всего авторов - 153894
Пользователей - 94663

Впечатления

кирилл789 про Голотвина: Бондиана (Детективная фантастика)

варианты: "бондиада", "мозгоеды на нереиде" и "мистер и миссис бонд" мадам голотвиной понравились мне гораздо больше, чем у автора-первоисточницы громыки. гораздо добрее, смешнее и КОРОЧЕ.)
пишите ещё, мадам, интересно.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Свадьба правителя драконов, или Потусторонняя невеста (Фэнтези)

автора в черный список.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Превращение Гадкого утенка (СИ) (Любовная фантастика)

после первых нескольких предложений, когда на девку младший брат опрокинул ведро с краской, а ей на работу, а он - "пошутил", я начал проглядывать - а где же родители? родителей не нашёл, зато увидел, как эта ненормальная, отправившись на работу, сначала нарушила ппд и разбила чужой бампер, а потом, вылезя из машины и поленившись дойти до урны, с нескольких метров в час пик кинула туда бутылку, попав и испачкав содержимым того же мужика. и нахамила ему и обхамила его.
если бы кто-то из моих детей додумался опрокинуть ВЕДРО с краской на чужую постель, испачкав спящего, бельё, матрас, заляпав краской пол, сидорова коза тихо бы, плача, курила в сторонке, ему не завидуя. другое дело, что мои дети воспитаны уважать чужой труд и чужую жизнь. до подобного им не додуматься.
а, увидев такое и промолчать??? ничего не сказав родителям и спустив с рук самой? тем более, что "подобная выходка была не первая!". чего ещё ждём-то, мозгами убогая, как милый маленький братик включит бензопилу, желая посмотреть: а правда, что длина кишок у человека 5 метров?
слушайте, за ЭТО правда деньги платят, чтобы приобрести???
нечитаемо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Легко ли стать королевой? (Любовная фантастика)

потрясно. нищая девка-сирота из приюта попала во фрейлины королевы-матери. эта мамлейкина, видать, ни историю в школе не учила, а уж книг не читала точно. для того, чтобы стать не то, что королевской фрейлиной, а герцогской, просто за попадание в список "на рассмотрение" бешенные бабки платят. не говоря уже о длинном списке родовитости. а тут с улицы и - к королеве!
а потом читателей уведомляют, что соседская принцесса выходит замуж за "нашего" короля. но почему-то в газетах портрет его РАЗМЫТ, потому что "портреты кронпринцев" не выставляют на обозрение. блеск! он - УЖЕ король!!! это, во-первых.
во-вторых, понятно, что мамлейкина разницы между кронпринцами и королям не знает напрочь. так же, как и где поисковики в инете находятся. хотя, о чём я, чтобы узнать, надо ещё и вопрос сформулировать суметь.
в третьих, это с какой же такой надобности народ не может увидеть в газетах лицо своего монарха? красавчика, бабника, ОФИЦИАЛЬНОГО правителя?
простите, дамка, но вы - бредите. нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Мой враг, зачет и приворот (СИ) (Фэнтези)

принцы, сыновья графов, баронов, и уж точно - сыновья герцогов, умеют ухаживать. просто, если дворянин нахамит "нежной и трепетной", которую ему нужно очаровать, то, во-первых, второй раз он и близко не подойдёт: и сама не подпустит, и родня не даст. а, во-вторых, заполучит славу хама моментально. а это и позор семье, и статус жениха рухнет ниже нижнего. тем более, если ты третий или даже пятый герцогский сын.
как вы надоели, кошёлки, описывая сыновей алкашей-сантехников своего круг общения и пришлёпывая ему: "принц" или "сын герцога".

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Любовь по закону подлости (Фэнтези)

будущее, ты теле-журналистка, которая выехала на задание, утром, и вечером у тебя РАЗРЯЖАЕТСЯ мобила!
ты, скорбная, выехала НА РА-БО-ТУ! и не зарадила мобильник? не проверила заряд? зная, что полезешь в горы, с обнулённой связью? в пещеры?
вопрос: почему это в нашем реале мобилы спокойно держат заряд от 3х до 7 дней, а в будущем - ни фига, я себе лично задавать не стал. потому что начало этого чтива ознаменовалось тем, что ЖУРНАЛИСТКА признаётся, что НЕ ЗАПОМИНАЕТ лица и имена. ЖУРНАЛИСТКА!
какая мерзость.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Интерполирую прошлое - Экстраполирую будущее (дилогия) (СИ) (Фэнтези)

она пялилась по сторонам и споткнулась о чьи-то чемоданы, и "распласталась на полу". а потом она: "активно замахала руками", чтобы подняться.
это может сделать каждый: лечь на пол и "активно махая руками" попробовать подняться. получилось?
значит, она споткнулась, потом бегала с травматом по космопорту, потом в корабле на неё наскочила девка со стаканчиком кофе. всех проскочила только на эту, скорбную мозгом, наскочила. а скорбная мозгом САМА ОТСКОЧИТЬ не догадалась???
кстати, стакан с кофе был закрыт. но - открылся! наскочив на скорбную.))) тут, в реале, ногти обломаешь, чтобы его открыть, а тут - сам!
я тут подумал: не хватает тортиком в лицо. и сглазил.)
потому что, выскочив из лифта, скорбная головой начала кидаться пирожными.
на этом чтиво читать закончил. не любитель.


Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Сборник "Романы приключений". Компиляция. кн.1-12 (fb2)

- Сборник "Романы приключений". Компиляция. кн.1-12 (пер. П. В. Рубцов, ...) 15.58 Мб (скачать fb2) - Хэммонд Иннес

Настройки текста:



Хэммонд Иннес Белый юг

Бедствие в Антарктике



Еще только начало светать, когда первые известия о бедствии достигли Лондона. Телеграфист агентства Рейтер принял сводку новостей, и пальцы его механически забегали по клавишам аппарата, передавая сообщение абонентам:

КЕЙПТАУН ТЧК 10 ФЕВРАЛЯ РЕЙТЕР ТЧК

ПЛАВБАЗЫ ЮЖНЫЙ КРЕСТ ПРИНЯТ СИГНАЛ SOS ТЧК СУДНО ЗАТЕРТО ЛЬДАМИ МОРЕ УЭДДЕЛЛА ТЧК УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ БЫТЬ РАЗДАВЛЕННЫМ ТЧК НОРВЕЖСКАЯ ПЛАВБАЗА ХААКОН ИДЕТ ПОМОЩЬ 400 МИЛЯХ ПОЗИЦИИ ЮЖНОГО КРЕСТА ТЧК

В восемь часов утра по эфиру летели уже целые потоки радиограмм: Адмиралтейство — Главному управляющему американских компаний в Вест-Индии; Адмиралтейство — Порт-Стэнли на Фолклендах; Британская радиовещательная корпорация — Австралийскому комитету по радиовещанию. Волна официальных предписаний нарастала, заработали агентства новостей: ЮПИ — в Нью-Йорк, ТАСС — в Москву. К полудню миллионы людей знали, что судно британской китобойной Южно-Антарктической компании плавбаза «Южный Крест» водоизмещением 22 тысячи тонн погибает в сжимающихся тисках антарктического льда. Адмиралтейство приказало сторожевому судну «Морж» срочно взять курс на остров Южная Георгия, пополнить там запас горючего и попытаться подойти к «Южному Кресту». Министерство торговли изменило курс танкера, идущего на разгрузку в Дурбан, и направило его на Южную Георгию для заправки поисковых судов. Норвежская китобойно-промысловая компания «Норске Вальсельскаб» из Саннефьорда объявила, что ее китобойная плавучая база «Хаакон», взявшая курс на «Южный Крест» через полчаса после получения первого сигнала в 03 часа 18 минут, теперь находится в 200 милях от последнего местонахождения судна. Тем временем в Антарктике события развивались быстро. За первым сообщением, что подрывники с «Южного Креста» взорвали динамитом лед и корабль разворачивается, последовало другое: выход прегражден цепью айсбергов. Находящиеся поблизости танкер «Жозефина» и рефрижератор «Юг» были бессильны что-либо сделать, как, впрочем, и другие суда Южно-Антарктической компании. К полудню правый борт «Южного Креста» уже прогибался под давлением льда, а в 14 часов 17 минут командир судна капитан Эйде отдал приказ покинуть его. В заключительном сообщении капитан предостерег «Хаакон», чтобы тот не заходил за линию айсбергов. Это была последняя радиограмма, принятая с борта «Южного Креста».

Наиболее подробное описание событий, предшествовавших катастрофе, появилось 11 февраля утром в крупнейшей лондонской газете. Уже один заголовок статьи «Бедствие в Антарктике» был тревожным. Вот ее текст:

«16 октября плавучая база «Южный Крест» вышла из. Клайда, имея на борту 411 человек экипажа. Руководил промысловой экспедицией управляющий плавбазой Бернт Нордаль, помощником управляющего был Эрик Бланд — сын президента Южно-Антарктической китобойной компании. Командовал кораблем капитан Ханс Эйде. Около семидесяти пяти процентов экипажа составляли норвежцы, главным образом из Саннефьорда и Тёнсберга. Остальные — англичане. Сопровождали «Южный Крест» корвет морского министерства Англии, превращенный в буксир для китов, и рефрижераторное судно «Юг».

14 ноября «Южный Крест» прибыл в Кейптаун, где его дожидались китобойные суда и танкер. Экспедиция началась 23 ноября. Флотилия состояла из плавучей базы — судна водоизмещением 22 тысячи тонн, десяти китобойцев около 300 тонн каждый, двух китобойцев-буксиров, трех бывших корветов военно-морского флота — для буксировки китов, судна-рефрижератора, танкера и старого вельбота для перевозки разделанных туш на рефрижератор. Позже один из корветов был отправлен назад в Кейптаун за электрогарпунным оборудованием. Компания намеревалась провести эксперименты с применением этого нового оборудования для добычи китов.

Промысловый сезон в Антарктике длится четыре месяца: декабрь, январь, февраль, март. По международному соглашению промысловые экспедиции ограничиваются этими сроками для сохранения китов как вида.

Нынешний промысловый сезон добычи финвала открылся 9 декабря. Промысел кашалотов был разрешен раньше. Помимо Южно-Антарктической, в этих водах находились и другие промысловые экспедиции: десять норвежских, четыре английские, одна голландская, одна русская и две японские.

29 ноября с плавбазы «Южный Крест» стал виден остров Южная Георгия. Судно состояло в радиотелефонной связи с его береговыми метеорологическими станциями, откуда систематически сообщали об исключительно трудных погодных условиях и ледовой обстановке. Температура воздуха была намного ниже обычной, а у западного и южного берегов острова все еще громоздился паковый лед. Китобойные суда, действующие в радиусе 200 миль, сообщали о тяжелых плавучих льдах, среди которых встречались айсберги гораздо чаще и крупнее обычных. 2 декабря «Южный Крест» приступил к промысловым операциям; за одну неделю, несмотря на низкую температуру и сильные ветры, его китобойцы забили тридцать шесть кашалотов. 9 декабря плавбаза приступила к промыслу в полную силу. В это время она находилась миль на двести западнее острова Саут-Туле, самого южного из группы Южных Сандвичевых островов, и шла на юго-запад. Во всех радиограммах, посылаемых в Лондон управляющим плавбазы Нордалем и капитаном Эйде, сообщалось о непрекращающихся сильных штормовых ветрах, низких температурах и необычайно большом количестве гигантских айсбергов.

По сравнению с предыдущим небывало обильным сезоном на этот раз китов, видимо, было очень мало. В первый день рождества Нордаль сообщил о беспорядках среди экипажа. На китобойных флотилиях; где каждый кровно заинтересован в обильном улове, это почти неслыханная вещь. Однако подробностей инцидента выяснить не удалось.

Очевидно, положение было достаточно серьезным, поскольку 2 января в Кейптаун с лондонского аэродрома вылетел, несмотря на запрет врачей, президент компании полковник Бланд. На специально зафрахтованном самолете вместе с ним вылетела его сноха Джуди Бланд — дочь начальника экспедиции Бернта Нордаля, известный фотограф Альдо Бономи и специалист по электрогарпунам Франц Вайнер. 3 января Лондон принял радиограмму, где сообщалось, что Бернт Нордаль прошлой ночью исчез, по-видимому, упал за борт. Полковник Бланд прилетел в Кейптаун 4 января рано утром, а поздно вечером того же дня вместе с Джуди Бланд отбыл на корвете на «Южный Крест».

Прибыв на плавбазу 17-го, полковник Бланд принял на себя руководство экспедицией. К этому времени добыча составляла всего лишь сто двадцать семь китов. За неделю сильных штормовых ветров десяти китобойцам удалось добыть только шесть китов. Бланд послал эти суда для ведения широкого поиска. С юга и юго-востока путь преградили тяжелые плавучие льды, и один из китобойцев с трудом выбрался из них. Со всех судов сообщили, что китов обнаружено очень мало. Тем временем была установлена радиосвязь с плавбазой «Хаакон», находящейся в 600 милях к юго-западу, откуда сообщали об изобилии китов. 18-го полковник Бланд решил взять курс на юг. На пути попадалось много битого льда, но 23-го на 66°01′ южной широты и 35°62′ западной долготы суда вышли на чистую воду, где было обнаружено множество китов. С 23 января по 5 февраля было добыто сто шестьдесят семь китов. 6 и 7 февраля был сильный шторм, а ночью 7-го один из китобойцев, пытаясь укрыться от шторма во льдах, повредил руль. Когда ветер стих, к нему на выручку были посланы еще один китобоец и корвет. Но утром 8-го эти два судна столкнулись, причем одно из них затонуло, а на другом возник пожар. Несчастье случилось примерно в 120 милях к юго-востоку от плавбазы и в пределах видимости того китобойца, к которому они шли на выручку. Сообщалось, что в результате катастрофы погибло два человека, остальные члены обеих команд спаслись.

На помощь трем судам был послан еще один корвет. Тем временем «Южный Крест», заправившись горючим из танкера, закончил прием перетопленного китового жира. 8-го вечером с корвета сообщили, что тяжелый паковый лед мешает ему подойти к потерпевшим ближе чем на 20 миль. Больше с этих судов никаких сообщений не поступало. Несмотря на штормовой ветер, «Южный Крест» сам пошел на выручку своих китобойцев. 9-го в 6 часов 30 минут вечера с него увидели корвет, который углублялся в плавучий пак. На этот раз, за исключением двух китобойцев и корвета, вся флотилия была в сборе, так как из-за штормовой погоды ни одно судно не было послано на охоту за китами. На «Южном Кресте» после короткого совещания решили идти в пак, на запад в направлении потерпевших судов.

Не было ли это безумием — идти в паковые льды, рискуя всем и всеми, ради горстки людей? Стоимость плавбазы составляла примерно три миллиона фунтов, и на борту находилось свыше четырехсот человеческих жизней. Что же побуждало полковника Бланда плыть дальше? Что заставляло его рисковать? Неужели его никто не предостерегал? Судно с таким водоизмещением, со специально усиленной носовой частью, может пробиться сквозь четырехметровую толщу льда. Но стоит зазубренным острым краям этого льда плотно обхватить тонкую стальную обшивку корабля — и они раздавят его в мгновение ока. Неужели полковник не сознавал этой опасности? Или, быть может, разводье оказалось таким узким, что невозможно было повернуть назад?

Нам это неизвестно. Все, что мы теперь знаем, сводится к тому, что 10 февраля в 03:18 «Южный Крест» был плотно затерт льдами и был вынужден посылать сигналы SOS. Очевидно, ночью вокруг судна сомкнулся гонимый к западу пак. Гибель «Южного Креста» была делом считанных часов.

Чтобы подробно узнать о всем происшедшем, мы должны дождаться сообщений от тех, кто уцелел. А пока нужно надеяться, что правительство и промысловые компании сделают все от них зависящее, чтобы ускорить спасение людей. Возможно, у потерпевших имеются большие запасы китового мяса и жира, но вряд ли их снаряжение так уж надежно, чтобы выдержать зимовку в Антарктике».

Статья произвела сенсацию, но так как спасательные поиски затянулись, интерес к событиям постепенно иссяк.

В середине марта сильно похолодало и начал образовываться новый лед. К 22-му все поисковые суда повернули обратно и разошлись по своим базам. 15 апреля директор плавучего завода «Норд Вальстасьон» Ян Эриксен сообщил своей компании, что в районе трагедии не осталось ни одного судна.

«Надвигается зима. Если кто-нибудь из потерпевших еще жив, то да поможет им бог, ибо люди помочь не смогут до тех пор, пока не наступит лето».

Это сообщение означало конец всем попыткам спасти кого-либо из уцелевших с «Южного Креста».

Но 21 апреля по радио было передано сообщение, которое снова заставило печатные машины всего мира раскатывать название «Южный Крест» в больших кричащих заголовках.

Рассказ Дункана Крейга о гибели «Южного креста», о стоянке на айсберге и о последовавших за этим событиях

Первое января Нового года я проводил в лондонском аэропорту, околачиваясь в служебном помещении частной фрахтовой авиакомпании в надежде попасть на попутный самолет в Кейптаун. Решение уехать из Англии было принято мной сгоряча. И знай я тогда, к чему это приведет, то подавил бы свою гордыню и зажил бы снова размеренной жизнью мелкого служащего в конторе компании по импорту табака «Брайдуэлл энд Фейбер».

Вылет был назначен на 01:00. Самолет зафрахтовала Южно-Антарктическая китобойная компания на имя полковника Бланда. На самолете были свободные места, и переговорить об этом с Бландом мне посоветовал пилот Тим Бартлет, когда мы гуляли с ним на новогодней вечеринке. Смогу ли я получить одно из свободных мест, это уж зависело от бойкости моего языка.

Бланд и его спутники — двое мужчин и девушка — прибыли заранее.

— Самолет готов? — спросил полковник служащего авиакомпании.

— Пилот ждет, — отвечал тот. — Только подпишите, пожалуйста, эти формуляры… А вот телеграмма — получена полчаса назад.

Я смотрел, как толстые пальцы полковника надрывают конверт. Сдвинув на лоб роговые очки, Бланд поднес телеграмму поближе к свету. Его глаза под кустистыми бровями смотрели холодно, и пока он читал, синеватые щеки и двойной подбородок чуть подрагивали.

— Вот, читай, — он резко повернулся к девушке и протянул телеграмму. Она шагнула вперед и взяла листок. Я украдкой рассматривал девушку. На ней были надеты узкие спортивные брюки и зеленый шерстяной свитер. На плечи наброшена норковая шубка. Вид у нее был усталый и лицо бледное. Она прочла телеграмму и посмотрела на Бланда: губы ее были плотно сжаты.

— Ну?! — рявкнул полковник. — Сначала ты, а теперь твой отец! Да что вы все прицепились к мальчику?

Внезапно он грохнул кулаком по столу.

— Я его не отзову, слышишь?! Лучше бы твоему отцу научиться, как с ним ладить. Еще один такой ультиматум — и я приму отставку твоего отца. Наверное, тебе кажется, что во всем мире не найти лучшего руководителя китобойных промыслов?

— Нет, мне ничего не кажется, но я твердо уверена, что никто, кроме него, не сможет добиться такой… как вы это говорите?.. эффективности промысла… А вы к этому слишком уж привыкли!.. — выпалила она с вызовом: ее щеки покраснели от гнева.

Полковник собрался ответить, но тут увидел меня…

— Вы что, дожидаетесь самолета, сэр, или хотите со мной поговорить? — спросил он враждебно.

— Дожидаюсь самолета, — ответил я.

Он издал короткое мычанье, но не отвел от меня взгляда маленьких синих глазок.

— Полечу ли я на нем, зависит от вас, — продолжал я. — Меня зовут Крейг. Дункан Крейг. Пилот вашего самолета — мой приятель. Он мне сказал, что есть свободные места, и я подумал, не смогли бы вы…

— Клянчите, чтобы я вас подбросил?

Меня передернуло от того, как он это сказал. Но я сдержался и продолжал:

— Мне бы очень хотелось полететь с вами в Кейптаун.

— Нет, из вашего «хотелось» ничего не выйдет!

И вдруг мне стало безразлично, полечу я или нет. Возможно, дело было в его хамском тоне… возможно, в том, как он разговаривал с девушкой.

— Оскорблять-то необязательно, полковник Бланд, — с вызовом сказал я. — Я всего лишь просил взять меня в Кейптаун и…

— Да тут тысячи желающих попасть в доминион, — перебил он. Казалось, его ярость утихла. — Почему я должен брать вас, а не другого?

— Так получилось, что попросил вас именно я — не они. Забудьте об этом. — Я поднял свои вещи и направился к двери.

— Ну ладно, Крейг, — промолвил он. — И впрямь одно свободное место есть. Если пилот за вас ручается и вы успеете покончить вовремя с формальностями, то оно ваше.

Кажется, он говорил серьезно.

— Благодарю, — ответил я.

— Оформляйте багаж и подпишите бумаги, — в его голосе снова зазвучал приказ.

— Уже сделано, — так, на всякий случай, — ответил я.

Его густые брови поползли вниз, и толстые щеки дрогнули. Он вдруг захохотал.

— Где это вы научились такой оперативности: в коммерции или на службе?

— На службе, — ответил я.

— На какой — в армии?

— Нет, на флоте.

На этом, кажется, интерес его ко мне был исчерпан. Он отвернулся и стал смотреть, как взвешивали багаж. Из летного бюро пришел Тим Бартлет, а с ним второй пилот по имени Фентон. Тим вопросительно взглянул на меня. Я кивнул, и он ухмыльнулся. Бартлет с Фентоном представились Бланду, и Тим попросил служащего дать ему сведения о пассажирах. Просматривая бумаги, он обратился к Бланду:

— Я вижу, вы увеличили свою группу с трех человек до четырех?

— Да. Со мной захотела лететь миссис Бланд.

Тим Бартлет понимающе кивнул.

— Кто из вас Франц Вайнер? — спросил он у двух мужчин, стоявших у двери.

— Я Вайнер, — прошептал изможденный лысый человек. — Желаете взглянуть на мои бумаги?

— Нет, все в порядке, — ответил Тим.

— А я Бономи. Альдо Бономи, — представился второй, в пальто из верблюжьей шерсти. — Я еду делать съемки для «Эль Колонельо». — Он с беспокойством заглянул Тиму в лицо. — Надеюсь, мы в надежных руках. В прошлый раз, когда я летел, пилот играл самолетом, и я себя очень плохо чувствовал.

— Вам не о чем волноваться, мистер Бономи, — успокоил его Тим. — Все будет хорошо. — С этими словами он вышел, на летное поле. Вскоре за ним последовали и мы.

С ревом ожили двигатели, и самолет вырулил на бетонированную площадку. Огни — аэродрома провожали нас холодным светом. Мы подрулили к краю взлетной полосы и ждали разрешения диспетчера. Снова взревели двигатели. Самолет покачнулся и задрожал.

И вот мы уже плыли в воздухе, рев двигателей сменился мерным гулом. Башня контрольно-диспетчерского пункта стала быстро удаляться, становясь светящейся точкой. На узкой ленте шоссе рядом с аэродромом мелькали огоньки автомобильных фар. Самолет накренился — и далеко к темному горизонту протянулись лондонские огни. Перед глазами четко, как в кинокадре, всплыла записка, приклеенная мною к служебному столу: «Отбыл в Южную Африку».

Я расстегнул предохранительный пояс. Теперь, когда я был в пути, мне захотелось петь, кричать, чтобы как-нибудь выразить свои чувства. Вдруг позади меня раздался голос Бланда.

— Джуди, поменяйся местами с Францем. Мне нужно поговорить с ним о делах.

Я повернулся в кресле.

— Вам не следует утомляться, — ответила женщина.

— Я не устал! — оборвал ее Бланд.

— Доктор Уилбер сказал…

— К черту доктора Уилбера!

— Если не будете беречься, вы себя погубите.

— Меня так легко не доконаешь, — на секунду взгляд полковника задержался на Джуди. — Где эта телеграмма? Я отдал ее тебе.

Она пошарила в кармане шубки и извлекла оттуда скомканную бумажку. Я слышал, как полковник разглаживает листок на портфеле. Вдруг он фыркнул.

— Бернт не имеет никакого права посылать мне подобные телеграммы, — им снова овладевал гнев. — Он не дает мальчику никакого житья. — Я услышал, как телеграмма захрустела в его кулаке. — Дело в том, что, когда меня не будет, только Эрик сможет помешать ему стать полновластным хозяином компании.

— Это несправедливо, — возмутилась женщина.

— Несправедливо? Вот как?! Не прошло и недели после Кейптауна, как они успели повздорить!

— А как вы думаете, чья в этом вина? — сердито спросила она.

— Бернт играет на том, что у мальчика не хватает опыта.

— Это вам говорил Эрик?..

— Так что из этого? Ты хочешь, чтобы я не верил собственному сыну?

— Да, но ведь вы не так уж хорошо его знаете. Всю войну вы пробыли в Лондоне, и с тех пор…

— Я знаю, что Эрика притесняют! — перебил Бланд. — Каково! У Бернта даже хватило наглости послать телеграмму, что Эрик подстрекает к беспорядкам норвежцев из Саннефьорда. Среди китобоев никогда не бывает беспорядков — они слишком заинтересованы в удаче экспедиции.

— Если Бернт сообщил, что Эрик провоцирует волнения, значит, так оно и есть. — Ее голос стал спокойнее. — Вы же знаете, отец всегда думал только об интересах компании.

— Тогда почему он посылает мне этот ультиматум? Почему он требует, чтобы я отозвал Эрика?

— А потому, что он его раскусил.

— Раскусил?

— Да, раскусил. Теперь наконец вы тоже будете знать правду о нем…

— Замолчи! — голос Бланда задрожал.

— Не замолчу, — быстро продолжала женщина. — Пора вам узнать всю правду… Вы все еще представляете его веселым, бесшабашным парнем, каким он был лет десять назад, когда плавал на яхте да завоевывал призы по прыжкам с трамплина. Вы думаете, это все, к чему он стремится. Так нет же. Ему нравится властвовать, будь то люди, машины, организация. Ему нужна власть. Власть, говорю я. Он хочет один стать во главе компании. Он заставил свою мать…

— Как ты смеешь!..

— Боже! Неужели вы думаете, что я не знаю Эрика?! — Она сидела в неловкой позе, наклонясь вперед. Лицо ее было как белая маска. — Я уже давно собиралась вам это сказать — еще после первой телеграммы. Но вы были слишком больны…

— Я отказываюсь слушать. — Бланд старался подавить свой гнев.

— Нет, вы должны меня выслушать. Я говорю вам то, что давно была обязана сказать…

— Говорю тебе, я не хочу слушать. Черт возьми, ведь мальчик твой муж!

— Неужели вы думаете, я этого не знаю? — Ее голос зазвучал с пугающей горечью.

Бланд всматривался в нее сквозь толстые стекла очков.

— Ты его не любишь?

— Люблю его?! — вскричала она. — Да я его ненавижу! Слышите, ненавижу! — Она уже кричала, не сдерживаясь. — О, зачем вы только согласились отправить его туда помощником?!

— Кажется, ты забываешь, что он мой сын. — Бланд был зловеще спокоен.

— Я этого не забыла. Но вам пора знать правду…

— Тогда подожди, пока мы не останемся наедине.

Она взглянула на меня и увидела, что я за ней наблюдаю.

— Хорошо, — сказала она тихо.

— Франц! — Человек, сидящий рядом со мной, дернулся в кресле. — Подойдите и сядьте сюда. Поменяйся с Францем местами, — снова приказал он женщине. — И постарайся успокоиться.

Она с неохотой поднялась. Я наблюдал за ней, когда она усаживалась в кресле. Лицо ее было мрачным, маленькие руки она сжала так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Я откинулся назад и стал смотреть в окно на красное зарево навигационных огней порта — из-под нас уплывало побережье Кента. За гулом моторов я улавливал обрывки разговора Бланда с немцем.

— Оборудование пришло… два дня назад телеграмму из Кейп… приказал Садману дожидаться нас… все готово для испытаний…

Я был слишком возбужден, чтобы уснуть, поэтому встал и прошел в пилотскую кабину. За штурвалом был Фентон. Тим наливал кофе из термоса.

— Ну как, ладишь с ними? — спросил он.

— Да я даже и не говорил ни с кем… Бланд только что поскандалил с этой женщиной. Она что — тоже собралась во льды?

— Не знаю. Она присоединилась к ним уже в последний момент, — Тим пожал плечами. — Знаю только по ее бумагам, что по происхождению она норвежка, а по браку — южноафриканка.

— Странная какая-то. Прямо дикая кошка.

— А тебя это беспокоит? Ты ведь получил место на самолете. Не так ли?.. Хочешь кофе?

— Нет, спасибо, — ответил я. — Без него лучше усну.

— Ты мне напомнил. Надо раздать одеяла. Помоги-ка мне, Дункан.

В пассажирском отсеке все было точно так же, как и до моего ухода. Бланд с Вайнером покрывали бумагу потоками цифр. Женщина сидела, неподвижно глядя в окно.

На нас она не взглянула и, казалось, ни разу не пошевелилась с тех пор, как я прошел в пилотскую кабину. Мы раздали одеяла.

— Завтрак в Тревизо, — объявил Тим, проходя вперед. Я уселся в кресле, и мои мысли потянулись в Южную Африку… Вскоре под гул моторов я незаметно заснул…

В морозном рассвете Альпы предстали перед нами в виде стены из покрытых снегом вершин с глубокими расселинами. Затем мы пронеслись над плоской поверхностью равнин Ломбардии и пошли на посадку в Тревизо, чтобы там позавтракать.

Когда мы входили в кафе, я оказался за спиной Бономи. Меня интересовал Бланд, и я полагал, что из всех пассажиров итальянец скорее всего поможет удовлетворить мое любопытство. Он выбрал столик в стороне от других, а я уселся напротив него.

— Вы, кажется, фотограф, мистер Бономи? — сказал я.

— Вы слышали об Альдо Бономи?!

— Э-э-э, да, конечно, — пробормотал я. — Вы собираетесь фотографировать в Антарктике промысел китов?

— Si! Si! — Подошел официант, и Бономи стал изучать меню. — Можно вам заказать, мистер Крейг? Надеюсь, не пожалеете.

— Благодарю, — ответил я. И когда официант исчез, спросил: — Неужто вы рады этой поездке в Антарктику?!

Фотограф слегка пожал плечами.

— Работа есть работа, вы же понимаете.

— Скажите, что вы думаете о полковнике? Вы слышали его ссору с миссис Бланд? На плавучей базе что-нибудь неладно?

— Мистер Крейг, мое правило — ни слова о клиентах. Для работы это не годится, вы понимаете. — Белые зубы сверкнули на его смуглом лице полузаискивающе, полупримирительно. С минуту мы помолчали, потом он спросил:

— Вы эмигрируете в Южную Африку, да?

Я кивнул.

— Это восхитительно. Вы бросаете все. Вы едете в другую страну, и вы начинаете все сначала. Это большой риск. У вас нет там никакой работы, но вы все-таки едете.

— Почему вы решили, что у меня нет работы?

— Если есть работа, тогда нет нужды просить, чтобы вас подбросили. Все это устраивается компанией. Я знаю, потому что всегда работаю для какой-нибудь компании. Но скажите, что вас заставляет покинуть Англию?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Просто сыт по горло.

— Но ведь что-то заставляет вас действовать поспешно, ведь это так? О, поймите, я не имею в виду ничего серьезного. В жизни все парадоксально. Мелочи — вот они всегда решают за нас.

Я рассмеялся.

— Здесь вы правы.

Как-то незаметно я рассказал ему свою историю.

Дело в том, что с тех пор как окончилась война, меня преследует чувство обманутых надежд. Я пошел на флот прямо из Оксфорда. Когда демобилизовался, мной долго владела странная мысль, что родина обязана мне своим спасением. Потом я обнаружил, что из талантливого командира корвета (во всяком случае, меня таким считали) не всегда может получиться талантливый бизнесмен. Кончилось все тем, что я стал служащим фирмы по импорту табака.

— Не так-то жирно после командования кораблем, а? — Бономи сочувственно закивал. Подошел официант с коньяком. — Салют! — сказал фотограф и поднял рюмку. — Желаю вам всего наилучшего, мистер Крейг. А что это за «мелочь», которая обострила ваше чувство обманутых надежд, а?

— Пятифунтовик, — ответил я. — Мистер Брайдуэлл, управляющий фирмы, дал нам каждому на Новый год по пять фунтов. Казалось, прекрасно! Потом он стал всем делать наставления. Вот это-то и вывело меня из равновесия, и тогда…

— Вам не нравился этот мистер Брайдуэлл? — перебил Бономи.

— Нет, дело не в этом. Человек-то он славный. И этот жест его был добрым. Но вот его наставления, как разумно потратить деньги, мне были ни к чему. Я подумал, ну и тяжко же дался мне его пятифунтовик. Пошел и пропил его. А потом вечером я встретился с Бартлетом, пилотом нашего самолета. Он мне сказал, что летит в Южную Африку, есть свободные места, и я решил рискнуть.

— Но вам хотя бы известно, какое сейчас положение в Южной Африке?

— Конечно, я понимаю, что послевоенный бум кончился так же, как и в Англии. Но один мой приятель, с которым я познакомился во время войны, сказал, что, если я приеду, он всегда сможет найти мне работу.

— Ах, приятель, с которым вы познакомились на войне! — Бономи пожал плечами. — Ну что ж, желаю удачи. Надеюсь, у него для вас есть очень хорошая работа…

Вошел Тим Бартлет и объявил, что пора отправляться. Мы допили коньяк и пошли к самолету. Но когда самолет взмыл в голубые небеса Италии, Южная Африка вдруг показалась мне уже не столь заманчивой.

Над Средиземным морем мы попали в болтанку. Вскоре вдали показалась Африка. Пустыня выглядела холодной и унылой. Обозначенный строгими квадратами пирамид Гиза, на нас надвигался Каир. Тим объявил нам, что здесь мы сделаем шестичасовую остановку. В десять полетим дальше.

Аэропорт продувало ледяным ветром с пылью. Я стоял в раздумье, не зная, как распорядиться своим временем. Наконец решил пойти поискать какое-нибудь местечко, где можно было бы выпить.

— Мистер Крейг, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулся. Это была Джуди, бледная и озябшая.

— Вы бы не могли… вы бы не отказались съездить со мной в Каир — ну, выпить что-нибудь или так, вообще? — Ее серые глаза были широко открыты и губы слегка дрожали.

— Не отказался бы… — Я взял ее под руку. Мы подозвали такси, и я велел отвезти нас в город.



Мы молчали, пока автомобиль с грохотом выезжал из ворот аэропорта. Вдруг она прошептала:

— Извините.

— За что? — спросил я.

— Да вот, навязываюсь вам. Я… я не думаю, что вам со мной будет весело.

— Не беспокойтесь. Отдыхайте, и все.

— Постараюсь. — Она закрыла глаза.

В ресторане мы сели за угловой столик.

— Что будете пить? — спросил я.

— Виски.

Я заказал две порции двойного. Мы попытались говорить о пустяках. Не получилось. Когда принесли виски, она молча выпила.

— Может быть, станет легче, если вы мне обо всем расскажете? — предложил я.

— Возможно.

— Это всегда помогает, — добавил я. — И к тому же вряд ли мы встретимся снова.

Она не отвечала. Будто и не слышала. Она неподвижно смотрела на шумную компанию за соседним столиком.

Мне хотелось что-нибудь сделать, чтобы успокоить ее. Но ничего не приходило в голову. Я закурил сигарету и ждал.

Наконец она решилась.

— Всю прошлую ночь я думала о своем отце и об Эрике — что у них там, в Антарктике?..

— Эрик ваш муж?

— Да, муж… Эрик Бланд.

— А ваш отец…

— Он управляющий базой и начальник экспедиции. — Ее пальцы с силой сжимали стакан. — Если бы там не было этого Эрика! — прошептала она. И продолжала с неожиданной яростью: — Если бы его убили на войне! — Она печально посмотрела на меня. — Но ведь убивают всегда не тех, кого следует, ведь правда?

«Уж не любит ли она кого-нибудь другого?» — подумал я.

Джуди снова опустила глаза в стакан.

— Мне страшно, — продолжала она. — Эрик с помощью своей матери — она норвежка — набрал по своему выбору много людей из Саннефьорда и убедил полковника Бланда, чтобы тот разрешил ему поехать на промысел помощником управляющего базой. Не прошло и двух недель после их отплытия из Кейптауна, как он прислал телеграмму, будто мой отец настраивает против него людей из Тёнсберга. Были и еще телеграммы, и вот наконец пришла такая: «Нордаль открыто заявляет, что скоро завладеет всей компанией». Отец никогда бы такого не сказал, особенно перед людьми. Все это рассчитано на то, чтобы поссорить их с полковником Бландом.

— Нордаль ваш отец? — спросил я.

— Да. Он замечательный! — Глаза ее впервые оживились с тех пор, как я ее увидел. — Девятнадцать раз он был в Антарктике. Он так же крепок и… — Она сдержалась и сказала более спокойно: — Понимаете, у Бланда только что был приступ. Сердце. Он знает, что долго не протянет. Вот почему он согласился на то, чтобы Эрик поехал туда. Бланд прекрасно осознает, что у его сына нет достаточного опыта. Но Бланду хочется, чтобы Эрик заменил его в делах компании. Это понятно. Любой отец хотел бы того же. Но он не знает своего сына. Не знает, что тот собой представляет.

— А ваш отец знает? — предположил я.

— Да.

Я взглянул на нее.

— Почему же вы вышли замуж за Эрика Бланда?

— Почему девушка выходит замуж за того или иного человека? — медленно отвечала она. — Это было в 1938 году. Эрик был очень привлекательный: высокий, белокурый и очень живой. Он отличный лыжник, прекрасно танцует и держит красивую маленькую яхту. Все считали, что мне очень повезло.

— А он оказался фальшивкой?

— Да.

— Когда же вы это обнаружили?

— Во время войны. Ведь взрослыми мы стали во время войны. Прежде я только и думала как бы получше провести время… Я училась в Лондоне и в Париже… Но жила ради вечеринок, лыж и прогулок на яхте. Потом к нам в Норвегию пришли немцы. — Ее заблестевшие было глаза снова угасли. — Из Осло тогда исчезли все ребята, которых я знала. Они ушли на север, чтобы принять участие в борьбе: одни — через Северное море на воссоединение с норвежскими силами, другие — в горы, в ряды Сопротивления. — Тут она остановилась. Ее губы были плотно сжаты.

— Но Эрик не ушел… — докончил я за нее.

— Да. — В ее голосе неожиданно вспыхнула ярость. — Ему, видите ли, нравились немцы. Ему нравился нацистский образ жизни. В нем он находил удовлетворение какой-то — трудно сказать словами — жажде самовыражения, что ли. Вы понимаете?

Я подумал о матери, так энергично помогавшей Эрику в подборе экипажа, об отце, который определял его жизнь, не оставляя ему ничего, за что приходилось бы самому бороться. Мне все было понятно.

— Но почему его не интернировали? — спросил я. — Он ведь англичанин?

— Нет. Южноафриканец. Он считает себя буром по отцу, а его мать — норвежка. Немецкая полиция часто проверяла его.

— А был ли полковник Бланд в Норвегии во время войны?

— Нет. В Лондоне. Но мать Эрика оставалась в Саннефьорде. Она очень богата, так что отсутствие отца не было для него столь уж важным… — После некоторого колебания она продолжала: — Мы стали ссориться. Я отказывалась с ним выходить. В большинстве компаний, куда он ходил, были немцы. Потом стало действовать Сопротивление. Я пыталась заставить его присоединиться к ребятам, продолжавшим борьбу. Я от него не отставала, пока наконец он не согласился. Мы считали, что он мог бы быть полезным, учитывая его связи с немцами. Мы забывали, что и немцы могли бы считать его полезным, учитывая его связи с норвежцами. Он отправился в горы для приема очередного груза, который сбрасывали с самолетов. Неделю спустя группа Сопротивления, принимавшая груз на этом же месте, была полностью уничтожена. Но ни у кого не возникло никаких подозрений…

— Кроме вас, — произнес я, когда она остановилась, кусая губы.

— Да. Я это вытянула из него однажды ночью, когда он был пьян. Ведь он… он даже хвастался этим. Это было ужасно. У меня не хватило мужества сообщить об этом руководству Сопротивления. Он это знал, и… — Она быстро взглянула на меня. — То, что я сейчас вам рассказала, не известно никому. Поэтому, пожалуйста… Хотя это не имеет никакого значения. — В ее тоне послышалась горечь. — Да никто бы этому и не поверил. Он так обаятелен… Его отец… — Она беспомощно вздохнула.

— Вы, конечно, никогда не рассказывали ему об этом?

— Нет, — ответила она. — Ни одному отцу не хотела бы я рассказать такое о его сыне… не будь в этом крайней необходимости.

После этого последовало долгое молчание.

— Давайте потанцуем, — вдруг сказала она.

Когда я поднялся, она взяла мою руку:

— Спасибо вам за то, что вы… такой милый.

Танцуя, она прижималась ко мне, а в такси на обратном пути в аэропорт позволила себя поцеловать.

Но когда машина въехала в ворота аэропорта, я снова заметил в ее глазах беспокойство. Она поймала мой взгляд и скривила губы.

— Вот Золушка и снова дома, — сказала она ровным тоном. Затем во внезапном порыве она схватила мою руку. — Это был чудесный вечер, — тихо произнесла она. — Может быть, если бы я встретила такого человека, как вы… — Тут она задумалась…

Нас ожидали. Через десять минут огни Каира уже исчезали под нами, а впереди простиралась черная ночь пустыни.

Было, наверное, около четырех утра, когда меня разбудил звук задвигаемой двери. Из пилотской кабины вышел Тим. Пройдя мимо меня, он остановился возле Бланда и потрогал его за плечо.

— Полковник Бланд, вам срочная радиограмма, — сказал он тихо.



Я повернулся в кресле. Лицо Бланда было бледным и отекшим. Он растерянно глядел вниз, на дрожащую в его руке полоску бумаги.

— Вы будете посылать ответ? — спросил Тим.

— Нет, нет, ответа не будет. — Голос полковника был еле слышен.

— Извините, что в такое раннее время приношу плохие вести.

Тим пошел назад в кабину. Я попытался снова заснуть. Но не мог. Я все думал: что же там такое в этой радиограмме? Почему-то я был уверен, что она имеет отношение к Джуди.

Наступил рассвет, вскоре над горизонтом выросла покрытая снегом вершина Килиманджаро, и мы пошли на посадку в Найроби.

Мы завтракали все вместе, но Бланд ни к чему не притронулся.

Когда все встали из-за стола, я заметил, как полковник сделал Джуди знак, чтобы она с ним вышла. Он отсутствовал недолго и вернулся один.

— А где миссис Бланд? — спросил я его. — Что-нибудь случилось?

— Нет, — ответил он. — Ничего.

Своим тоном он дал мне понять, что это не мое дело.

Я закурил сигарету и вышел. Повернув за угол здания, я увидел, что Джуди одиноко идет по аэродрому. Она брела без цели, как слепая. Я окликнул ее. Но она не ответила.

Я побежал за ней.

— Джуди! — крикнул я. — Джуди!

Она остановилась.

— Что случилось? — спросил я. Ее глаза были безжизненны.

Я схватил ее за руку. Рука была холодна как лед.

— Ну говорите же, — просил я. — Это сообщение, которое ваш свекор получил ночью?..

Она мрачно кивнула.

— Что в нем?

Вместо ответа она разжала другую руку. Я расправил скомканный бумажный шарик.

Это была радиограмма Южно-Антарктической компании — послана в 21 час 30 минут. В ней говорилось:

«ЭЙДЕ СООБЩАЕТ ТЧК УПРАВЛЯЮЩИЙ НОРДАЛЬ ПРОПАЛ ЗА БОРТОМ ПЛАВУЧЕЙ БАЗЫ ТЧК ПОДРОБНОСТИ ПОЗДНЕЕ ТЧК»

Ее отец мертв! Я снова прочел сообщение, думая, что бы ей сказать в утешение. Ведь она так любила отца. Я понял это по тому, как она говорила о нем тогда, в Каире: «Он замечательный!» В радиограмме не сообщалось, как это произошло, не сообщалось даже, был ли на море шторм. Было сказано только одно: «Пропал за бортом».

— А кто этот Эйде? — спросил я.

— Капитан «Южного Креста».

Я взял Джуди под руку, и какое-то время мы медленно шли, не говоря ни слова. Потом внезапно ее чувства вырвались наружу.

— Как это случилось? — вскричала она исступленно. — Не мог же он просто упасть за борт! Всю свою жизнь он провел на кораблях… Там что-то неладно. Да, да, я знаю.

Она заплакала навзрыд, сотрясаясь всем телом и уткнувшись головой мне в грудь…



В Кейптауне было лето. Ослепительно белые дома и Столовая гора на фоне ярко-голубого неба.

Начиналась моя новая жизнь. Уже одно то, что в чистом небе сияло солнце, вселяло в меня беспокойно-радостное чувство свободы.

Когда самолет коснулся длинной ленты посадочной дорожки, мне захотелось петь. Я оглянулся на Джуди — и мое настроение сразу испортилось. Она по-прежнему полулежала в кресле, как и на всем пути из Момбассы, напряженно вглядываясь в окно. Я вспомнил Каир и нашу поездку в город.

А потом вспомнил тот момент на аэродроме в Найроби, когда она не смогла скрыть свое горе. Хотел бы я помочь ей хоть чем-нибудь. Но, увы, это было не в моей власти.

Расставаясь с Бландом в здании аэропорта, я поблагодарил его.

— Рад, что смогли вам помочь, — сухо произнес он, даже не посмотрев в мою сторону.

Прощаясь с Тимом Бартлетом, я увидел идущую ко мне Джуди.

— Ну, вот мы и расстаемся, Дункан, — сказала она и протянула руку. Ей даже удалось улыбнуться. Пальцы ее были теплыми и твердыми.

— Как корабли… — добавила она. — Вы собираетесь остановиться в отеле?

— Да. Поеду в «Сплендид». Возможно, в дальнейшем меня ожидают мрачные меблированные комнаты, так хоть несколько дней побуду важной персоной. А вы где остановитесь?

— Вероятно, мы отправимся прямо на судно, — ответила Джуди. — Через час отплываем из Столовой бухты.

Я замялся, не зная, что сказать.

— Надеюсь, вы… вы… — Я не находил нужных слов.

Она улыбнулась.

— Знаю. И… спасибо. — Затем неожиданно повысила голос: — Если бы мне только знать, как это случилось. Если бы сообщили хоть какие-нибудь подробности! — Ее пальцы судорожно сжали мне руку. — Извините. У вас свои заботы. Желаю удачи. И спасибо за то, что вы были так милы.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы. И прежде чем я успел что-либо сказать, повернулась, и ее каблучки застучали по бетонному полу к выходу…

Устроившись в «Сплендиде», я позвонил Крамеру. Он значился в телефонном справочнике как консультант по горному делу. Секретарша сообщила, что он вернется после обеда. Только перед ужином мне удалось с ним поговорить. Крамер был рад моему приезду, пока я не упомянул о причине.

— Ты бы прежде написал мне, старина, — сказал он. — Тогда бы я смог тебя предупредить, что сейчас не время ехать сюда искать работу, особенно если нет технической квалификации.

— Но ты же говорил, что сможешь найти мне работу в любое время, — напомнил я.

— Да это ж было сразу после войны! С тех пор многое изменилось. Особенно теперь.

— А именно?..

— Компания «Уордс» — один из филиалов «Уэст Рэнда» — оказалась дутой. Компания-то небольшая, но деловые круги в панике — боятся, что все предприятие может оказаться таким же. Впрочем, сегодня я устраиваю небольшую вечеринку. Приходи. Может, смогу что-нибудь для тебя сделать.

Я положил трубку и долго сидел, глядя в окно. Наконец решил принять ванну и затем лежал в ней, обдумывая свое положение. Раздался телефонный звонок.

— Это Крейг? — спросил мужской голос.

— Да. Я у телефона.

— Говорит Бланд. Мне сказали, что во время войны вы командовали корветом.

— Верно, — подтвердил я.

— Где и какое время?

Я не понимал, к чему он клонит, но ответил:

— Можно сказать, везде… Я командовал корветом с сорок третьего и до конца войны.

— Хорошо… — последовала небольшая пауза. — Я хотел бы потолковать с вами. Можете спуститься в двадцать третий номер?

— Здесь, в отеле?

— Да.

— А я-то думал, вы уже отплыли.

— К сожалению, это не от меня зависит. Когда вы придете?

— Сейчас я принимаю ванну, но, как только оденусь, сразу спущусь.

— Отлично. — Он повесил трубку.

Одеваться я не спешил. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Наконец я спустился в лифте на третий этаж. Открыл мне сам Бланд.

— Входите, Крейг.

Он провел меня в большую комнату.

— Что будете пить? Виски?

— Все равно.

— Садитесь… — сказал Бланд. — А теперь, молодой человек, посмотрим фактам в лицо. У вас нет работы, и вы узнали, что перспективы здесь далеко не блестящие.

— Право, — протянул я, — еще не начинал искать…

— Посмотрим фактам в лицо, — прервал полковник невозмутимо. — Я знаю здесь многих. К тому же в Южной Африке у меня есть капиталовложения. Сейчас на бирже паника, и новичку придется нелегко.

Он опустился в кресло и начал оценивающе разглядывать меня, как будто видел впервые.

— Я готов предложить вам работу в китобойной Южно-Антарктической компании, — произнес он наконец. — Хочу, чтобы вы приняли командование «Тауэром-3». Это буксирное судно, которое дожидается меня здесь, чтобы переправить на «Южный Крест»… Прошлой ночью капитан и его второй помощник попали в автомобильную катастрофу.

— А первый помощник?

— Он заболел еще до того, как «Тауэр-3» покинул китобойную базу. Я полагаю, вам известно, что управляющего «Южным Крестом»? Бернта Нордаля нет в живых. Мне надо быть там как можно скорее. Весь день я искал человека, который мог бы принять командование этим буксиром, и не нашел. Только сейчас мне сказали, что вы во время войны командовали корветом. В вашем распоряжении тоже будет военный корвет, но переделанный в буксирное судно.

— Но у меня нет необходимых документов, — сказал я, — чтобы командовать кораблем…

Он отмахнулся.

— Я все устрою. Можете предоставить это мне. Вы ведь не забыли, как им управляют, а?

— Забыть-то не забыл. Но мне еще не приходилось водить суда в Антарктику…

— Это не имеет значения. Теперь об условиях. Вы будете получать пятьдесят фунтов в месяц плюс премиальные. Нанимаетесь на весь сезон, а потом можете высадиться в Кейптауне или, если захотите, вас доставят в Англию. Командовать «Тауэром-3» вы будете временно — только на пути до китобойной базы. Там поступите в распоряжение старшего помощника китобойной флотилии. Я не могу назначить вас на какую-либо должность без его согласия. Но что-нибудь интересное вам подыщем. За вами останется все то же капитанское жалованье. Ну что скажете?

— Не знаю, — ответил я, — мне бы хотелось все это обдумать.

— На это нет времени. — Голос полковника стал отрывистым. — Мне нужно знать сейчас.

— А вы не получали новых известий относительно гибели Нордаля? — полюбопытствовал я.

— Получил, — ответил Бланд. — Сразу же после обеда пришло сообщение. Нордаль исчез. Вот и все. Шторма не было.

— Мне нужно все обдумать, — повторил я. — Сегодня вечером я увижусь с другом. После этого дам вам ответ.

Щеки полковника чуть дрогнули:

— Ответ мне нужен сейчас.

Я поднялся.

— Извините, сэр. Я ценю это заманчивое предложение. Но вы должны дать мне для ответа несколько часов.

Какое-то время Бланд сидел молча, потом грузно поднялся с кресла.

— Ладно, — промолвил он. — Когда примете решение, позвоните.

Особняк Крамера был стилизован под дом голландского фермера. Когда я пришел, вечеринка была уже в полном разгаре. Крамер тепло встретил меня, но делал вид, будто я пришел к нему только за тем, чтобы познакомиться с девочками, как он называл присутствующих на ужине молодых женщин.

В компании мужчин-бизнесменов обсуждались последние слухи. Кто-то сказал:

— Но, может быть, пробы в руднике не были искусственно завышены?

— Уверен, что завышены, — ответил другой. — Если бы этого не было, полиция никогда не посмела бы арестовать Винберга. Я всегда считал, что анализы проб слишком хороши, чтобы быть настоящими.

— Конечно, были завышены, — произнес третий, тучный американец со множеством золотых зубов. — Но бедняга Винберг только ширма. За ним стоят другие.

— Кто же?

— Мне называли три имени… Винберга и еще двух, о которых я раньше никогда не слышал: Бланда и Фишера. Все свои акции они сбыли с рук за сутки до того, как это дело раскрылось.

— Простите, — меня толкнуло вступить в разговор упоминание имени Бланда. — Кого бы я ни встретил, все только и говорят о том, как отразится банкротство «Уордс» на местном финансовом положении. Скажите, что такое «Уордс»?

Три пары глаз, устремленных на меня, насторожились.

— Я только сегодня утром прибыл из Англии, — быстро пояснил я.

— Вы хотите сказать, что не знаете, что такое «Уордс»? — спросил американец.

— Я ничего не смыслю в финансах, — сказал я.

— Вот тебе и на, будь я проклят! — воскликнул американец. — Как приятно встретить человека, который ни разу не обжегся. «Уордс» — это биржевое название компании «Уик Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз». И сокращение это оказалось очень даже подходящим.[1] После того как анализы показали высокое содержание руды на сравнительно малой глубине, десятишиллинговые акции компании за последние четыре месяца поднялись в цене до целых пяти фунтов. А вот теперь-то вся игра и раскрылась. Главный директор арестован. Сделки на бирже прекращены. И к тому же акции слишком толсты для туалетной бумаги, — добавил он грубо. — У меня самого кое-что имелось.

— Кто этот Бланд? Вы упомянули…

— Молодой человек, я не упоминал ни о каком Бланде. И мне не нравятся люди, которые слишком прислушиваются к тому, что я говорю.

Он посмотрел на меня холодно, остальные собеседники враждебно.

Я допил стакан и, потихоньку выскользнув из дома, уехал в отель. Когда я шел к конторке за ключами, в углу вестибюля поднялась женщина и направилась ко мне. Это была Джуди.

— Я вас жду, — сказала она.

В золотистом обрамлении волос ее лицо казалось очень бледным.

— Меня?

— Вы еще не решили? Вы беретесь командовать «Тауэром-3»? — Ее глаза смотрели на меня с мольбой.

— Берусь.

— Слава богу, — вздохнула она. — Если бы вы не согласились, значит, нужно было бы дожидаться, пока пришлют человека из Англии. Так долго ждать я бы не смогла.

Она сразу же повела меня к Бланду. Услышав мой ответ, полковник кивнул.

— Все уже устроено, — сказал он. — Я догадывался, каково будет ваше решение.

Он снял трубку, вызвал к подъезду такси и распорядился, чтобы багаж отнесли вниз.

— Собирайте вещи, Крейг. Мы отплываем прямо сейчас…

«Тауэр-3» стоял у причала. Это судно не очень-то походило на корвет. Оно было покрашено черной и серой красками, носовая часть усилена, чтобы корабль мог пробиваться во льдах, вооружение, разумеется, снято.

Вся команда состояла из норвежцев. Но милостью божьей механиком оказался шотландец. Макфи — человек небольшого роста, с редкими волосами песочного цвета — протянул мне промасленную руку.

— Еще один шотландец, — радостно вскричал он, услышав мою фамилию. — Да еще капитан!

— Мое назначение временное, — видя такой восторг, я не мог удержаться от улыбки. — Надеюсь, у вас найдется на борту виски, чтобы отметить встречу земляков?

— О да, у меня немного припрятано… — Макфи быстро и внимательно взглянул на меня. — Скажите, сэр, вы что-нибудь смыслите в этих консервных банках? Дай бог, чтобы смыслили, а то ведь это же бывший корвет, и в большую волну, когда обледенеет, ох и упрямой скотиной он становится.

— Зря беспокоитесь, Макфи. Я вырос на корветах.

— О, тогда я спокоен, сэр. Я-то ходил на больших судах.

— Мы еще о многом сможем поговорить, — сказал я. — А теперь, как обстоят дела с горючим и водой?

— Все баки полны.

— Развели пары?

— Развели. Мы готовы к отплытию с самого утра.

— Прекрасно, — сказал я. — Как только получим разрешение полковника Бланда, будем отчаливать. Кто-нибудь из команды норвежцев говорит по-английски?

— Большинство знает одно-два слова.

— Тогда пришлите на мостик самого толкового.

— Есть, сэр.

Он ушел, и я поднялся на мостик. Вскоре я увидел, что ко мне по трапу грузно поднимается Бланд.

— Ну как, освоились? — осведомился он.

— Да, благодарю.

— Тогда зайдем в штурманскую рубку, и я покажу вам местонахождение «Южного Креста».

В рубке он разложил карту.



— Приблизительно здесь. — Его палец уперся в точку, лежащую примерно в трехстах милях к юго-западу от Сандвичевых островов. Я пометил это место карандашом. — Корабль держит путь на юг. По словам Эйде, вокруг много льда и погода ухудшается. Завтра мы установим его точные координаты. — Бланд повернулся, и мы вышли на мостик. — Вы познакомились с главным механиком? Он — шотландец.

— Да, только что с ним разговаривал.

— Машины в порядке?

— В порядке.

Он кивнул.

— Как будете готовы, можно отправляться. Буксир вам нужен?

— Никогда еще не нуждался в буксире при выходе из порта, — сказал я.

Бланд сжал мне руку выше локтя.

— Мы с вами отлично сработаемся, — сказал он и тяжело зашагал по трапу.

Я немного постоял, глядя сквозь портовые краны, беспорядочно торчащие передо мной, на полное звезд небо над Столовой горой. Я нервничал: незнакомое судно и незнакомая команда. А там, далеко-далеко на юге, паковый лед и флотилия китобойных судов. Дело мне совершенно незнакомое.

С трапа снова послышались шаги. Я обернулся. Это был один из членов команды.

— Каптейн Крейг? — он произносил «Криг». — Макфи говорит мне прийти сюда.

— Правильно. Мне нужно, чтобы кто-нибудь переводил мои приказы.

— Йа, — моряк кивнул окладистой бородой. — Я по-енгельск говорю хорошо. Я плаваю два года на американские суда. Я говорю о'кэй.

— Превосходно. Вы встанете рядом со мной и будете повторять мои приказания по-норвежски. Как вас зовут?

— Пер, — ответил он, — Пер Солейм.

Я велел ему разыскать рулевого и обеспечить смену за штурвалом.

— О'кэй, каптейн, — вскоре донесся его голос снизу. Он уже расставил людей у верповальных тросов и кранцев. Трап был поднят на борт.

— Отдать носовой! — приказал я.

Солейм повторил приказание. Тяжелый трос был втянут. Я ощутил сухость во рту. Давно уж мне не приходилось этим заниматься.

— Малый вперед!

Прежде чем Солейм повторил приказ, зазвенел телеграф машинного отделения. Рулевой понял.

— Отдать кормовой!

Затем я приказал положить руль направо и смотрел, как нос разворачивается по кругу. Кормой мы даже не коснулись бетонной стенки причала. Незаметно я почувствовал себя как дома.

— Так держать! — приказал я, когда нос «Тауэра-3» повернулся к выходу из бухты. — Средний вперед!

Мерно стучала машина. Мы покидали Столовую бухту.

— Приятно видеть моряка за работой, — неожиданно раздался чей-то голос. Я повернулся и увидел Джуди, закутанную в меховую шубку. Она улыбнулась. «Сколько раз, — подумал я, — мне приходилось заходить в гавани и покидать их… В те времена я отдал бы все свое годовое жалованье, только чтобы услышать такой комплимент, увидеть такую улыбку и ощутить рядом с собой присутствие хорошенькой девушки». На корме я заметил Бланда; он круто повернулся и направился в каюту.

— Мы немного боялись, что у вас могут возникнуть затруднения при выходе из бухты, — сказала Джуди.

Я усмехнулся.

— Вы думали, что я могу на что-нибудь наскочить?

— Видите ли, мы знали только с ваших слов, что вы умеете водить корвет. — Она улыбнулась. — Но теперь мне поручено от имени компании сообщить, что ваше мастерство не вызывает сомнений.

— Благодарю. Это слова Бланда или ваши собственные?

— Я всего лишь дочь компании, — рассмеялась она. — К вам питает доверие сам президент. Он решил, что это сообщение будет более ценным, если передам его я.

Я на мгновение заглянул в ее глаза:

— А что вы думаете?

— Благоразумные девушки от суждений воздерживаются, — ответила она с коротким, смешком. И сразу же покинула мостик, бросив: «Доброй ночи».

Я постоял немного, глядя на звезды, и увидел горящее созвездие Южного Креста. Над городскими огнями зловеще нависала темной тенью Столовая гора, загородив собой ночное небо.

Весь следующий день мы шли в ослепительном свете летнего солнца, сверкающего над голубым и безветренным морем, держа курс на юго-запад… Я не раз слышал, что дисциплину китобои понимают по-своему и что она не имеет ничего общего с порядком на военном флоте. Утром, когда, захватив с собой рулевого, я отправился делать осмотр, то с удивлением обнаружил, что палуба вымыта, столы в кают-компании надраены, камбуз сверкает чистотой, а люди, стоит мне только с ними заговорить, моментально становятся навытяжку. Когда мы подошли к машинному отделению, я сказал Макфи:

— Как будто снова чувствуешь себя на флоте.

Он ухмыльнулся и провел запачканной рукой по свежевыбритому подбородку.

— Не обманывайте себя, сэр. Это судно для буксировки китов, а не корвет. Но день-два они поиграют в вашу игру. Прошел слух, что вы бывший морской офицер. Многие из них во время войны служили на военно-морском флоте. Они страшно обрадовались, когда узнали, что будет осмотр.

Я почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Тогда никаких осмотров не будет.

— О, не портите им удовольствия, сэр. Когда придем к «Южному Кресту», им будет о чем рассказать: как плыли с британским офицером, как стояли навытяжку, как проходили осмотр. — Он подмигнул. — Не портите им этого удовольствия, сэр.

Позднее, просматривая список членов команды, я обнаружил: доктор Уолтер Хоу. Присутствие такой персоны на китобойном корабле мне показалось по меньшей мере нелепым.

— Кто этот доктор Хоу? Чем он здесь занят? — спросил я у Макфи. — Почему я его не видел? Он столуется со старшими членами экипажа?

— Да, но за завтраком мы его видим не так уж часто, — ответил шотландец. — Доктор — пьяница, каких не сыщешь на всей китобойной флотилии. Однако малый неплохой, когда познакомишься с ним поближе. Большой специалист по китам, ученый. Он служит в Южно-Антарктической компании еще с военной поры.

Я познакомился с доктором этим же вечером. Он не постучался, а просто ввалился ко мне в каюту.

— Меня зовут Хоу.

Слегка покачиваясь, доктор стоял в дверях и глядел на меня выпуклыми глазами, налитыми кровью. Он был высокий, худой и сутулый, как согнутая линейка; со странной формой головы — один лоб и никакого подбородка. Его взгляд упал на бутылку виски.

— Вы не возражаете, если попрошу налить мне?

Он прошел дальше в каюту, и я заметил, что у него несколько утолщена подошва левого ботинка. Это делало его походку неуклюжей и крабоподобной. Я налил виски и подал ему. Он не выпил, а буквально, как губка, впитал его.



— А, так-то оно лучше, — произнес он и закурил сигарету. Затем, увидев, что я на него смотрю, скривил толстые губы в злой усмешке. — Перед вами урод, не правда ли? — И так как я быстро перевел взгляд на пустой стакан, он добавил: — О, ничего, не смущайтесь.

Неожиданно он подался вперед.

— Гадкий утенок — так меня в детстве называли сестры. Чтоб им провалиться! К счастью, мать меня жалела, и деньги свои у нее были. Пить я стал, как только достиг половой зрелости.

Он хрипло рассмеялся, сел на стул, положил ноги на мою койку и закрыл глаза.

— Что за работа у вас в компании? — спросил я.

— Работа? — Он открыл глаза и прищурился, глядя в потолок. — Моя работа состоит в том, чтобы сообщать, куда летом уходят киты. Я биолог, океанограф, метеоролог — все в одном лице. Это то же, что и магия. Только вместо магического кристалла пользуюсь планктоном: поэтому я и ученый. Планктон — это пища усатых китов, мы ведь добываем, главным образом, финвалов. А там, где пища, там и киты. Вот я и определяю движение планктона — по течениям, температуре воды, состоянию атмосферы… Любому старому шкиперу для этого достаточно одной интуиции. Только не говорите Бланду. У меня эта работа с самой войны, и она меня устраивает…

Он замолчал.

— Странно насчет Нордаля, — произнес он неожиданно. По-видимому, он разговаривал сам с собой. — Замечательный был человек.

Я услышал голос Джуди, говоривший то же самое.

— Его дочь говорит так же, — сказал я.

— К черту его дочь, — рявкнул он сердито. — Вышла за такого подонка, как Эрик!

— Не кричите, — сказал я. — Бланд может вас услышать.

— Бланду пойдет на пользу, если он узнает, что собой представляет его сынок, — разъярился Хоу и сел, сбросив ноги с койки. — Бланд глуп, полагая, что может его сделать своим преемником в делах компании, послав в море лишь на один сезон. Финансы — только это у Бланда и на уме. Промысловой стороной дела управлял Нордаль. Он был лучшим шкипером в Норвегии. Потом, после войны, они с Бландом образовали Южно-Антарктическую компанию. Нордаль взял на себя управление плавбазой. За четыре сезона мы добыли китов больше, чем любая другая промысловая экспедиция. И это потому, что старый Бернт носом чуял кита. И еще потому, что на нашей плавбазе киты проходили разделку быстрее, чем на любой другой. Люди боготворили Нордаля. Или, вернее, боготворила его старая, команда — люди из Тёнсберга. — Хоу проглотил остаток виски. — Теперь Бернт мертв. Пропал за бортом. Как и почему — никто не видел. — Он потряс головой. — Не знаю, что и думать. Всю свою жизнь он провел на судах. В этих холодных морях Нордаль чувствовал себя в своей стихии. Не мог он просто вот так исчезнуть. Не мог! Клянусь богом! — добавил он с яростью. — Я узнаю всю правду, чего бы мне это ни стоило…

Думаю, именно тогда у меня впервые появилось предчувствие беды.

— Хотел бы я знать, что у него было на уме той ночью, когда он погиб, — пробормотал Хоу.

— Что вы предполагаете? — спросил я. — Самоубийство?

— Самоубийство? — Хоу вздернул подбородок. — Нет! Он этого никогда бы не сделал.

— А тот факт, что Бланд хотел передать руководство компанией своему сыну, мог бы стать для Нордаля поводом для самоубийства? — предположил я.

— Когда-то Бланд увел у него девчонку. — Хоу издал короткий смешок. — Даже тогда Нордаль не покончил самоубийством. Он утешился с замужней женщиной. — Хоу загадочно улыбнулся. — Нет, что бы там ни случилось, но самоубийством здесь не пахнет.

— Почему Бланд так торопится передать компанию своему сыну?

— Да потому, что каждый мужчина мечтает, чтобы сын продолжил его дело, — объяснил Хоу.

— Но к чему такая спешка? — настаивал я.

— Почему, почему! — Хоу снова повысил голос. — Вас распирает от вопросов, как какого-нибудь школьника. — Он сделал еще глоток. — Бланд спешит, потому что скоро умрет. И он это знает. У него уже было два сердечных приступа… Да чем скорее он подохнет, тем лучше. Это мошенник, у которого столько же чувства…

Неожиданно Хоу замолчал и уставился на дверь каюты. Я обернулся. В открытой двери, как в рамке, виднелась массивная фигура Бланда. Лицо его было покрыто красными пятнами едва сдерживаемого гнева.

— Ступайте к себе в каюту, Хоу, — сказал он неестественно спокойным голосом. — И останьтесь там. Вы пьяны.



За спиной полковника я заметил бледную Джуди.

Хоу съежился и в страхе отпрянул назад, будто ожидая удара.

— Я рад, что вы все слышали, — выдохнул он. — Я и хотел этого. — Вдруг его голос стал ровным. — Лучше б вы сдохли еще до того, как приехали из Южной Америки в Норвегию и встретили Анну Халверсен. Чтоб мне никогда не родиться, — прошептал он.

— Крейг, отведите его в каюту. — Голос Бланда дрожал.

— Пойдемте-ка, — сказал я Хоу.

Он с трудом поднялся на ноги.

— Если вы его убили, Бланд, — произнес Хоу свистящим шепотом, — то Да хранит вас бог.

Бланд сжал его своими ручищами.

— Что вы хотите сказать? — Он едва сдерживался, чтобы не наброситься на Хоу с кулаками.

Толстые губы доктора раздвинулись, обнажив зубы.

— Если бы была жива Юлия Хиттит, — сказал он тихо, — что бы тогда было?

— Не говорите со мною загадками, — отрезал Бланд.

— Вы обманом лишили Бернта женщины, которую он любил! — заорал Хоу. — А теперь вы обманом хотите присвоить его долю в компании. Насколько мне известно, вы делали дела и похуже этого. Но будьте уверены, Бланд. Я узнаю правду о его смерти. И если этому причина — вы, — он посмотрел прямо в глаза Бланду, — я вас убью.

— Считайте, что с сегодняшнего дня вы… уволены! — хрипло выкрикнул полковник.

— На вашем месте, Бланд, я бы так не поступал, — произнес Хоу. — Не очень-то красиво все это выглядит: сперва Бернт, потом я…

Хоу захохотал и, не переставая смеяться, пошел, покачиваясь, по коридору к себе в каюту.

Джуди молча глядела ему вслед, и на ее белом лице раной алели плотно сжатые губы. Бланд повернулся ко мне и, как бы извиняясь, пожал плечами.

— Сожалею, что вам пришлось присутствовать при этой глупой сцене, — сказал он. — Боюсь, этот человек не в своем уме. Я бы никогда не взял его на работу, если б не Нордаль. До сих пор я не знал, что ему известны наши личные дела. Надеюсь, что все происшедшее останется между нами.

— Разумеется, — сказал я. Бланд пробормотал:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил я. Он закрыл за собою дверь.

Я налил себе еще виски и сидел, соображая, в какой же ад меня занесло.

На следующий день солнце зашло. Серое море покрылось барашками. С юга холодный ветер гнал по небу рваные клочья облаков. «Тауэр-3» качался, как пьяный, и палуба его ходила ходуном. Люди, сбившись в кучки, толпились на палубе и тихо переговаривались. Царила мрачная, гнетущая атмосфера.

Утром, производя осмотр, я уже не видел дружелюбных улыбок. А позднее между двумя членами команды произошла безобразная драка. Рулевой не дал мне вмешаться, и я вызвал Макфи на мостик, чтобы он рассказал, в чем было дело.

— Ну… — шотландец, как всегда, тронул пальцами подбородок. — Как бы это объяснить… Видите ли, судно принадлежит Нордалю. Почти все люди на нем из Тёнсберга. Но есть и саннефьордцы. И теперь, когда им стало известно, что Нордаль мертв… Да еще вчерашняя ссора между Бландом и Хоу… Вы, наверно, удивитесь, но многие очень любят Хоу, так же, как они любили Нордаля.

— Это не причина для драки.

— О-о-о, пустяки, они так спускают лишние пары. Прав был рулевой, что не дал вам вмешаться. От этого любовь между людьми Тёнсберга и Саннефьорда ничуть не пострадала: досталось же парню из Саннефьорда.

— Саннефьорд — это что, поставщик китобоев? — спросил я.

— Да, самый большой. Другой — Тёнсберг.

— Но не могут же они драться только потому, что соперничают города?

— О, вы не понимаете. Дело вот в чем. Нордаль родом из Тёнсберга. После войны, когда они с полковником Бландом создали свою компанию, Нордаль мог свободно выбирать команду. И он, естественно, вербовал тёнсбергцев. Но миссис Бланд родилась в Саннефьорде. Говорят, что она ведет там себя как королева. Так или иначе, а на этот раз саннефьордцев тоже включили в команду, и в нынешнем сезоне их примерно половина. Тёнсбергцы, само собой, возмущены. Они настроены враждебно и подозрительно. Подозрительно оттого, что им не сообщили о смерти Нордаля, а враждебно… что ж, тут есть кое-кто, кого бы они не прочь вышвырнуть за борт.

— Кого вы имеете в виду? — спросил я.

Он молча покачал головой.

— Вы имеете в виду Бланда и его сына?

— Я не сказал ни слова, — ответил он. Но по его глазам я догадался, что попал в точку.

— Надеюсь, они не станут делать глупостей, — сказал я.

Макфи посмотрел на небо, в ту сторону, откуда дул ветер, и кивнул.

— Да-а, видно, ночка будет неспокойной. Но с судном они справятся. Можете не беспокоиться… — Он помялся в нерешительности. — Вы ведь не передадите то, что я тут наговорил?

— Разумеется, нет.

— Плохо, когда между людьми нет согласия, а им месяцами приходится быть вместе, да еще в тяжелых полярных условиях. На китобойцах дела лучше. Каждое судно — либо Тёнсберг, либо Саннефьорд, а в машинных отделениях есть еще и шотландцы. Но, скажу я вам, на самой плавбазе дела не так уж хороши.

— Вы хотите сказать, на «Южном Кресте» смешанная команда?

— Да. — Он мрачно покачал головой.

…Я расхаживал взад и вперед по мостику, теряясь в догадках.

Около семи на мостик поднялся Бланд. Поверх пальто он был закутан в шарф и казался еще массивнее, чем обычно.

На коже его одутловатого, с синевой лица были видны красноватые прожилки.

— «Южный Крест» уже сообщил вам свои координаты? — спросил он.

— Да. Сегодня утром я получил сообщение от капитана Эйде.

— Хорошо. — Полковник взглянул через плечо рулевого на компас, затем в сторону, откуда дул ветер. — Слышал, здесь была драка, — сказал он.

— Была. Саннефьорд против Тёнсберга. Тёнсберг победил.

Бланд пристально посмотрел на меня.

— Хоу вам говорил, что жить мне осталось недолго? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Он что-то говорил насчет ваших сердечных приступов.

— Да, я скоро умру. — Бланд говорил так, словно информировал группу акционеров о том, что компания оказалась в дефиците.

— Все мы будем там…

— Разумеется… Никому не известно, какие пределы ему отведены, а мне врачи дали от силы один год жизни. — Бланд вцепился рукой в парусину ветрового щита и рванул ее. — Год — это немного, — сказал он хрипло. — Двенадцать месяцев — всего лишь триста шестьдесят пять дней. В любой момент может начаться новый приступ, и тогда мне конец. — Полковник вдруг рассмеялся. Это был горький, отчаянный смех. — Когда вы приговорены, ваше отношение к жизни меняется. То, что раньше казалось важным, теперь уже не имеет значения. — Он помолчал немного и неожиданно добавил: — Когда будем на борту «Южного Креста», вы познакомитесь с моим сыном. Хотел бы слышать ваше мнение о нем.

Резко повернувшись, полковник тяжело спустился по трапу на палубу…

В тот же вечер, когда мы ужинали, радист принес Бланду радиограмму. Бланд читал, хмуря тяжелые брови. Затем встал.

— Крейг, на одно слово…

Я последовал за ним в его каюту. Он прикрыл дверь и передал мне листок с сообщением.

«Эйде — Бланду. Тёнсбергцы требуют расследования причины смерти Нордаля. Эрик Бланд ответил отказом. Прошу подтвердить отказ. Настроение тёнсбергцев внушает опасения. Китов очень мало. Координаты 57°98′3″—34°62′8″. Мощный паковый лед».

Я вернул радиограмму Бланду. Он смял ее в кулаке.

— Чертов осел! — прорычал полковник. — Теперь всему судну станет известно, что Эйде не рад решению Эрика. Эрик же совершенно прав, что отверг такие требования. Решать — это наше дело. — Он походил взад и вперед, дергая себя за мочку уха. — Меня беспокоит, что они вообще осмелились требовать расследования. Еще мне не нравятся слова Эйде о настроении, — добавил Бланд и круто повернулся ко мне: — Когда мы сможем подойти к «Южному Кресту»?

— Самое раннее через восемь дней, — ответил я.

Он мрачно кивнул.

— Многое может случиться за восемь дней. Плохо то, что они забивают мало китов. Я видел, как люди мгновенно меняли улыбки на ярость, если киты пропадали. Это народ суеверный и, конечно, свяжет отсутствие китов со смертью Нордаля, черт их побери! У Нордаля на китов был нюх.

— Что же вас пугает? — спросил я. — Не думаете же вы, что люди взбунтуются?

— Я, конечно, не думаю, чтобы они взбунтовались. Но и без этого может создаться чертовски неловкое положение. В эту экспедицию вложено три миллиона фунтов. Чтобы за четыре месяца получить прибыль, все должны работать с точностью часового механизма. — Он дернул себя за мочку уха. — Эрику не справиться с таким делом. У него нет опыта.

— Тогда передайте руководство кому-нибудь еще, — предложил я. — Скажем, капитану Эйде.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Нет, — сказал он. — Нет. Эрик должен научиться вести дела сам.

Бланд расхаживал по каюте, не произнося ни слова. Внезапно он подошел к двери:

— И все же я заставлю Эрика быть независимым, — бросил он, выходя.

Я поднялся на мостик. В сером полусвете море вздымалось и опускалось. Было холодно. На ветровом щите образовалась тонкая пленка льда, парусина стала жесткой и скользкой. Я зашел в штурвальную рубку и взглянул на барометр.

— Ничего хорошего, — сказал бородатый норвежец, стоявший за штурвалом. Он был прав. Давление было низким и продолжало падать.

Дверь рубки распахнулась настежь, и вместе с вихрем дождя и мокрого снега ветер внес Джуди. Она с трудом захлопнула дверь.

— Погодка, кажется, неважная. — Она улыбнулась.

— Входим в полярные широты.

Она невесело кивнула. Я предложил ей сигарету. Джуди жадно затянулась и потом спросила:

— Эта радиограмма была от Эйде?

— Да.

— А что в ней?

Я рассказал.

Джуди повернулась и стала смотреть в иллюминатор.

— Я боюсь, — неожиданно сказала она.

— На вас так действует погода?

Джуди бросила сигарету и с яростью растерла ее каблуком.

— Нет. Не в погоде дело. Это… это что-то такое, чего я не понимаю. — Она повернулась ко мне. — Я должна бы чувствовать себя несчастной уже оттого, что отец мертв. Но у меня такое ощущение, что произойдет что-то еще более ужасное.

Я взял ее за руку. Рука была холодна, как ледышка.

Джуди подняла на меня серые тревожные глаза:

— Уолтер что-то знает… что-то такое, чего не знаем мы. — Голос ее задрожал.

— Почему Хоу должен знать что-то такое, чего мы не знаем? — спросил я. — Вы все это придумываете.

— Я ничего не придумываю, — ответила она в отчаянии.

Некоторое время мы молчали.

— Это, наверное, ваша первая встреча с Антарктикой? — нарушил я тишину.

— Нет, не первая. Когда мама умерла, мне было восемь лет, и отец взял меня с собой на Южную Георгию. Тогда он был шкипером в Грютвикене. Я там прожила около двух месяцев. Потом отец отправил меня к друзьям в Новую Зеландию, в Окленд. Сказал, что мне пора изучать английский. Я прожила там год, а затем, в конце следующего сезона, отец забрал меня с собой назад.

— А Грютвикен, это что — на Южной Георгии? — спросил я.

— Да. Я раза три или четыре плавала с отцом на его китобойце.

— Значит, вы опытный китобой, — пошутил я.

— Ну нет, — сказала она. — Я не то, что Герда Петерсен.

— А кто это?

— Герда? Дочь Олафа Петерсена, — объяснила Джуди. — Олаф когда-то плавал на одном китобойце с моим отцом. Мы с Гердой одногодки. Ей бы следовало родиться мальчишкой. Она могла бы стать капитаном судна, как женщины в России, но не может оставить отца и до сих пор плавает вместе с ним на китобойце. Команда ее обожает.

В рубку ударил внезапный порыв ветра. Судно резко накренилось и зарылось в волну. По всему судну пробежала дрожь.

— Мне пора, — сказала вдруг Джуди.

— Я пойду вместе с вами, — сказал я. — Хочу немного поспать…

Я велел рулевому разбудить меня, если погода ухудшится, и проводил Джуди до каюты…

В полную силу шторм разыгрался в четыре утра. Я проснулся, чувствуя тяжесть давившей на нас воды. В каждом звуке, издаваемом судном, ощущалась борьба с яростью стихии. Я чувствовал, как стальная обшивка каюты изгибается от напряжения. Судно было похоже на живое существо, бьющееся не на жизнь, а на смерть.

Снаружи ветер обрушился на меня со всею силой, прижал к поручням. Волны зеленой массой перекатывались над ютом. Я с трудом поднялся на мостик…

Не буду даже пытаться описывать последующие восемь дней. Для каждого из нас это были дни кромешного ада.

Я почти все время проводил на мостике. Дважды ко мне поднимался Бланд с отекшим лицом, посиневшим от холода. Целью его жизни стал «Южный Крест». Добраться до него как можно скорее — единственное, что интересовало его.

Однажды на мостик поднялась Джуди, но я встретил ее сердито, посоветовав сидеть в своей каюте и не высовывать носа. Больше она не приходила. Но каждое утро после этого кто-нибудь из членов экипажа приносил мне фляжку с бренди «от фру Бланд».

Самый свирепый шторм разыгрался в ночь на 15-а Сильный ледяной дождь снизил видимость почти до нулевой. Я, звонком отдав приказ «малый вперед», немного спустя заметил впереди белое мерцание льда. Это был не айсберг. Это было наше первое знакомство с дрейфующим паком.

Рано утром ветер неожиданно отклонился к югу и стих до легкого бриза. Облака отнесло назад, и впервые за восемь дней мы увидели солнце. Оно висело над горизонтом и было совсем холодным.

Вскоре полковник Бланд поднялся на мостик. Восемь дней штормовой погоды сильно отразились на нем: лицо осунулось, движения стали медленнее, глаза поблекли.

— Вот уж двадцать лет, как я связан с китобойным промыслом, — хрипло сказал он. — И ни разу не слышал о таких скверных условиях в летнюю пору. Китов сегодня утром не замечали?

— Нет, не замечал, — ответил я.

— А где Хоу?

— Не видел его с тех пор, как начался шторм.

Он отвернулся и по-норвежски отдал распоряжение одному из членов экипажа, затем отошел к борту и стоял там, глядя на океан, пока не появился Хоу.

Рядом с грузным приземистым полковником Хоу казался худым, как щепка. На его и без того странном лице появилась не борода, а жидкая неопрятная поросль, глаза налились кровью. Но он был трезв.

— Последние четыре года Нордаль держал вас на работе как ученого-специалиста, — медленно сказал Бланд, с отвращением рассматривая Хоу. — Теперь для вас настало время оправдать это звание. К завтрашнему утру мне нужен доклад о возможных перемещениях китов в этих ненормальных условиях).

— Насколько я помню, вы сказали, что я больше не работаю в компании, — Хоу слегка заикался.

— Забудьте это, — сказал Бланд — Вы были пьяны. Я полагаю, вы не отдавали себе, отчета в том, что говорили. Вы будете работать и впредь, если докажете свою полезность. Приступайте к Делу.

Хоу колебался. Он прекрасно понимал, что от него хотели невозможного. Бланду были нужны киты. От Хоу ожидалось, что он, как волшебник, должен хоть из воздуха создать их или будет уволен. Повернувшись, он проковылял мимо меня к трапу.

Вскоре после этого Бланд спустился вниз. Часом позже мне сообщили, что поврежденная штормом антенна исправлена и радио заработало. Бланд и Джуди находились в радиорубке. От усталости у Джуди под глазами появились круги. Но ее улыбка оставалась теплой и дружелюбной.

— Вы, должно быть, еле живы? — спросила она.

— Ежедневная фляжка бренди была хорошим подспорьем, — сказал я.

Она быстро отвела взгляд в сторону, как будто не хотела, чтобы ее благодарили.

Послышалось потрескивание радио. Затем отчетливо донесся голос, говоривший по-норвежски. По тому, как Бланд напрягся и резко повернул голову к приемнику, я догадался, что это «Южный Крест». Радист склонился к микрофону.

— С вами будет говорить полковник Бланд, — сказал он и передал Бланду микрофон. Толстые пальцы президента компании сомкнулись на эбонитовой ручке.

— Говорит Бланд. Это капитан Эйде?

— Йа, херр директёр. Это Эйде.

Капитан говорил на английском с легким норвежским акцентом.

— Где вы находитесь?

Я кивнул радисту, чтобы тот записывал.

— 58°34′6″ южной широты, 34°56′3″ западной долготы.

Я быстро подсчитал расстояние. Бланд вскинул на меня брови.

— Это около сорока миль к западу от нас, — сказал я.

Полковник возобновил разговор, на этот раз по-норвежски. Я уже не слушал. Веки стали невыносимо тяжелыми. Сон прижимал мою голову к деревянной панели переборки.

Вдруг сон исчез. Теперь по радио говорил другой голос, говорил по-английски.



— Они настаивают на расследовании. Я им сказал, что это пустая трата времени. Да и расследовать нечего. Нордаль исчез — вот и все, что можно сказать. Настоящая-то беда в том, что сезон выдался ужасным. Недовольны даже люди из Саннефьорда. А эти тёнсбергцы просто невыносимы.

— Эрик, мы об этом поговорим, когда увидимся, — отрезал Бланд. — Сколько всего китов вы забили?

— Сто двадцать семь. Это все. Туман только начал подниматься. Возможно, судьба к нам будет милостивее. Но к юго-востоку от нас — паковый лед, и людям это не нравится.

— Обо всем этом я знаю, — сказал Бланд. — Каковы твои планы?

— Сейчас мы держим курс на восток вдоль северной кромки пака. Мы должны надеяться на лучшее.

— Если Нордаль был бы жив… — начал фразу Бланд.

— Мне надоело слышать о Нордале, — прервал его сын разъяренным тоном. — Он мертв, и киты не появятся только от того, если будет произнесено его имя.

— Через несколько часов мы будем у вас, — внешне спокойно сказал Бланд. — Тогда и поговорим об этом. Дай-ка мне еще раз Эйде.

В каюте снова зазвучал голос капитана, возбужденно что-то кричавшего по-норвежски. Лицо Бланда смягчилось. Он улыбался. Я взглянул на Джуди.

— На плавбазе увидели китов, — объяснила она. — Они движутся на юг, во льды. Стоило только произнести имя моего отца… — Джуди грустно усмехнулась.

Капитан «Южного Креста» закончил радиопередачу. Я отметил на карте наш путь до встречи с плавбазой. Затем приказал рулевому разбудить меня через четыре часа и спустился вниз, чтобы впервые за эти восемь суток поспать по-настоящему.

Но выспаться мне не удалось. Сразу же после полудня меня разбудил юнга, и я тяжело взобрался на мостик. Там стоял рулевой и принюхивался к воздуху.

— Ви чует что, йа?

Я почувствовал тяжелый и какой-то липкий запах.

— Ви вдыхает запах денег, — сказал рулевой. — Это киты.

— «Южный Крест»?

— Йа.

— Далеко?

— Пятнадцать, двадцать миль.

— О боже! — воскликнул я, представив, каким же должен быть запах там, у плавбазы.

Вскоре по правому борту появилось расплывчатое пятно дыма. Бланд, Джуди, Вайнер, Бономи, обвешанный фотокамерами, — все поднялись наверх, с волнением вглядываясь в этот зримый призрак плавучей базы.

— Судя по всему — вытапливают жир, — произнес Бланд. Я быстро взглянул на полковника. За стеклами очков его маленькие глазки сияли. Дым для него означал прибыли.

Когда мы приблизились к «Южному Кресту», представшее глазам зрелище было поистине грандиозным. Перед нами находилась целая флотилия судов. Позади «Южного Креста» растянулись в цепочку пять китобойцев. Еще один китобоец стоял у его левого борта. Справа от плавбазы я увидел два буксирных судна — бывших корветов, точно таких же, как наш «Тауэр-3». Чуть поодаль расположились еще два судна старого типа, которые, как мне сказали, когда-то служили гидрографическими катерами, а сейчас были превращены в китобойцев. За ними стоял видавший виды вельбот-буксир, отвозивший мясо на рефрижераторное судно «Юг», застывшее в отдалении от танкера, на борту которого можно было разглядеть его название «Жозефина». Еще дальше виднелись контуры двух других китобойцев, преследовавших финвалов.

Я направил судно по широкому кругу, чтоб встать параллельно «Южному Кресту». При этом ветер окутал нас черным маслянистым дымом. Густой, тяжелый, тошнотворный запах проникал всюду и действовал угнетающе — настолько он был плотным и пропитывающим все вокруг.



Когда мы вышли из дыма, я услышал доносившиеся с плавбазы голоса и звон лебедок. Корма, подобная темной пещере, была открыта, и сквозь нее на полуют втягивали кита. Над нами выросли стальные борта судна, уже покрывающиеся ржавчиной. Сверху, на мостике, стоял человек в меховой кепке, держа у рта мегафон. Это был капитан Эйде.

— Он сейчас спустит шлюпку и сам прибудет к нам, — сказала Джуди. Она выглядела озадаченной. — Интересно, зачем такая спешка?

Капитан Эйде, худой, костлявый человек с острыми чертами лица и манерой жевать конец спички, был одет в толстый свитер со спортивным воротом и габардиновые брюки, стянутые широким кожаным ремнем с серебряной пряжкой.

— Ну? — рявкнул Бланд. — В чем дело? Почему вышли не все китобойцы?

Эйде быстро оглянулся вокруг.

— Я буду говорить по-английски, — сказал он, заметив, что рулевой за ним наблюдает. — Здесь беспорядок. Половина людей на судне забастовала. И на пяти китобойцах и одном буксире тоже.

— Люди из Тёнсберга? — спросил Бланд.

— Йа. Они грозили, что и другим не дадут работать.

Кулак Бланда обрушился на поручни мостика.

— У вас немногим больше сотни китов — это все, чем вы можете похвастать за шесть недель работы! — Он почти кричал. — И теперь, когда мы попали в самую гущу китов, забастовка! Почему?

— Они требуют расследования смерти Нордаля. — Эйде; немного поколебался. — Кроме того, они хотят, чтобы ваш сын был отстранен от должности исполняющего обязанности управляющего.

— Кто зачинщик всего этого?

— Кажется, капитан Ларвик. Он говорит от имени других. Вы знаете, что он был близким другом Нордаля. Думаю, что это его идея провести расследование.

Бланд снял очки и медленно протер стекла.

— Очень хорошо, — произнес он спокойно. — Если им этого хочется… — Он быстро взглянул на Эйде. — Кого они хотят видеть управляющим плавбазой вместо моего сына?

— Капитана Петерсена, — ответил Эйде.

— Хорошо. Передайте капитанам тех пяти китобойцев и буксира, чтобы они явились ко мне на борт для совещания.

— Возможно, они откажутся прийти, — смутился Эйде.

— Боже праведный! — снова взорвался Бланд. — До какой степени им позволили распуститься! Но есть способы, как их образумить. Как они смогут существовать в Антарктике без нефти и поставок продовольствия с плавбазы? Ну, возьмите себя в руки, Эйде, Спуститесь в радиорубку и прикажите им немедленно явиться на борт «Южного Креста». — Он гневно вздернул подбородок. — А если будут упрямиться, передайте им, что пусть не испытывают мое терпение. А мы пока погрузимся в шлюпку. Крейг, — он повернулся ко мне, — вы отправитесь с нами.

…Я не присутствовал на совещании Бланда и шкиперов, но видел, как уходили пятеро суровых бородачей в меховых фуражках и толстых свитерах под брезентовыми куртками. Шкиперы остановились у забортного трапа, разговаривали. Вскоре к ним присоединились еще двое: плотный коротышка с веселым морщинистым лицом и крупный мужчина с рваным шрамом на щеке. Некоторое время они стояли вдали от остальных и о чем-то шептались. Проходя мимо них, я услышал, как человек со шрамом сказал: «Йа, каптейн Ларвик».

Мне захотелось осмотреть судно. Капитан Эйде дал указание одному из своих помощников, шотландцу из Лита, сопровождать меня.

Сначала проводник повел меня на обдирочные палубы, куда доставляются киты. Обе палубы, носовая и кормовая, напоминали ночной кошмар. Грохот и вонь стояли неописуемые. Люди ходили, утопая в разбухших внутренностях китов, и кривыми ножами с длинными рукоятями врубались в кровоточащие куски мяса, с которого был снят жировой слой. Непрестанно лязгали лебедки. Жужжали, вгрызаясь, в хребтовую кость, паровые пилы, деля ее на звездообразные секции, на которых, как гирлянды, висели клочья красного мяса. Рабочие, вооружившись большими железными крючьями, беспрерывно оттаскивали жир, мясо, кости к спускным желобам. За какой-то час стотонное чудовище разделывалось и поглощалось плавучим заводом.

«Южный Крест» был как двуликий Янус. Если палубы судна напоминали гигантскую бойню, внизу все блистало чистотой. Тут же в котлах с отводными желобами бурлило и пузырилось горячее сало. Там же находилась холодильная установка и механизмы для резки, обезвоживания и упаковки мяса. Рядом скрежетали дробильные машины для превращения костей в удобрение. Чуть подальше размещались лаборатории и мастерские, лазареты, кают-компании, жилые помещения, кладовые, электрогенератор — в общем, все, что необходимо для хорошо обеспеченного и плотно населенного заводского города, а «Южный Крест» был таким городом.

На следующее утро, после завтрака мне передали, что Бланд желает меня видеть.

Когда я вошел в каюту, полковник сидел на крутящемся стуле, опершись локтем о стол. Лицо его было бледным. Он протирал очки, и я заметил набухшие мешки у него под глазами.

— Крейг. Я хочу познакомить вас с моим сыном, — произнес он. — Эрик. Капитан третьего ранга Крейг.

Эрик подошел и пожал мне руку. Он был похож на отца, но выше ростом и намного изящней. Правда, у него не было волевого подбородка и отцовской манеры хмурить брови.

— Рад видеть вас с нами, — сказал он. Обращался он со мной весьма любезно. — Отец считает, что вы отличный моряк.

— Благодарю, но я здесь ни при чем, — сказал я, — это заслуга британского военно-морского флота. — Моя враждебность к нему начала таять. Эрик вел себя легко и непринужденно.

Бланд повернулся на стуле так, чтобы видеть меня.

— Садитесь, Крейг, — сказал он. — У меня есть для вас предложение. — Он надел очки и стал пощипывать мочку уха. — По непонятной мне причине тёнсбергцы думают, что смерть Нордаля не случайна. Их баламутит Ларвик. Меня не интересует суть их подозрений. Меня беспокоит, что это мешает работе базы и китобойцев. Я им обещал, что будет проведено расследование. Ну а поскольку они считают, что здесь каким-то образом замешаны я или мой сын, никто из нас двоих в комиссию по расследованию не войдет. Комиссия будет состоять из трех человек. Двое — это капитан Эйде и Джуди.

— О боже! — воскликнул я. — Неужели вы хотите ее протащить через эту пытку: ведь ей придется опрашивать всех, кто разговаривал с Нордалем накануне его исчезновения.

— Меня не интересуют ее чувства, — прорычал Бланд. — Если Джуди будет заседать в комиссии, все согласятся с результатами расследования, какими бы они ни были. Вас я позвал сюда за следующим. Я хочу, чтобы председателем этой комиссии были вы, как человек новый и непредвзятый. Такой состав комиссии удовлетворит все стороны. Ну, так как?

Я колебался.

— Я говорил, что найду для вас интересное дело, — добавил он. — Так вот оно.

Было ясно, на что он намекает. Мне платила компания, а раз так, то делай то, что велят.

— Ладно, буду председателем, — согласился я.

— Хорошо! — Бланд с облегчением вздохнул. — Приступайте сразу же. Чем быстрее управитесь, чем лучше. Войдите, — крикнул он на стук в дверь.

Это был Хоу. В руке он держал кипу бумаги. Лицо его слегка раскраснелось, в глазах металось волнение.

— А, Хоу, — сказал полковник. — Вы подготовили для меня доклад?

Хоу утвердительно кивнул. Он пересек каюту своей неуклюжей крабьей походкой и передал бумаги Бланду. Тот на них и не взглянул.

— Итак, — проговорил он, — каково ваше заключение? Где в настоящих условиях лучше всего охотиться на китов? За сегодняшнее утро ни одно судно не сообщило об улове, хотя условия погоды были идеальными. Шкиперы в один голос говорят, что мы просто-напросто наткнулись на кончик миграционного хвоста. Так где же, по вашему мнению, нам теперь искать? На восток идти или на запад? Назад, к Южной Георгии, или дальше — в море Уэдделла? Ну?

Кадык Хоу дернулся.

— В пак, — с трудом выговорил он. — В пак — в море Уэдделла.

У меня вдруг появилось такое ощущение, что заключение этого человека ни на чем не основано, а ему просто хочется, чтобы Бланд двигался на юг.

И странным было то, что вроде и самому Бланду этого хотелось.

— Хорошо. Капитан Эйде, — по внутреннему селектору распорядился он. — Возвращайте суда. Как только они подойдут, зовите шкиперов сюда, на совещание. Я полагаю, что мы сразу же должны взять курс на юг. У нас в запасе только два месяца, а нужно забить еще много китов, чтобы компенсировать потерю времени.

Кивком он отпустил сына и повернулся ко мне.

— Мне нужно, чтобы расследование было закончено до прибытия шкиперов и до того, как мы отправимся на юг. Капитан Эйде согласен освободить Кирре от всех обязанностей младшего помощника, чтобы тот помог вам решить, кого лучше вызвать для свидетельских показаний. Кроме того, Кирре будет служить вам переводчиком. Это все, господа!

Кирре уже ожидал меня в каюте, отведенной комиссии. Я получил от него краткий отчет о передвижениях Нордаля в ночь его исчезновения и составил список людей, которых следовало опросить. Расследование мы решили начать в 11 часов, и я пошел за Джуди и Эйде.

К назначенному часу, помимо вызванных нами свидетелей, пришло еще несколько человек, столпившихся за дверью. Когда мы с Джуди проходили мимо них, кто-то сказал: «Год даг, фру Бланд». — «Не фру Бланд, а фрокен Нордаль», — перебил его другой.

— Ну что ж, — начал я, — давайте-ка, Кирре, опросим тех, кого мы вызвали первыми.

Нам потребовалось много времени, чтобы выяснить у них историю той ночи.

Вечером 2 января Нордаль, как обычно, ужинал с другими старшими членами экипажа. Он был молчалив, но не более, чем обычно с тех пор, как судно покинуло Кейптаун. Секретарь, который часто с ним встречался, заявил, что управляющего беспокоило отсутствие китов. У Нордаля в компании была значительная доля акций. Джуди не знала точной цифры, но полагала, что, возможно, до 30–35 процентов.

После ужина Нордаль примерно полчаса провел в своей рабочей каюте. Покинув кабинет, Нордаль поднялся на мостик. Там он оставался недолго, разговаривая с вахтенным. Уже наступали сумерки антарктической летней ночи, и судно заволакивал туман. С мостика Нордаль направился в каюту к Эйде.

Капитан плавбазы заявил, что Нордаль выглядел совершенно нормально.

— Но, видите ли, он устал, — прибавил Эйде. — Управляющий отстранил Эрика Бланда от ряда работ и сам занялся ими. Они враждовали. Я должен об этом заявить, потому что это могло повлиять на его душевное состояние. Но нельзя считать, что в этой вражде виновен только Бланд. Нордаль его не любил, не старался скрыть своей неприязни и не делал Бланду никаких скидок на неопытность.

— А были ли между ними открытые стычки? — спросил я.

Капитан Эйде отрицательно покачал головой.

— Не думаю. Бланд всегда относился к управляющему с должным уважением, даже когда его вызывали на ссору.

— Итак, большую часть обязанностей Бланда Нордаль взял на свои плечи, — сказал я. — И вы считаете, что для него такая нагрузка была не по силам? Что он переутомился?

Эйде утвердительно кивнул.

Из каюты Эйде Нордаль пошел в радиорубку. Там он разговаривал с главным помощником по радиосвязи и ушел от него чуть за полночь.

Я допросил Кирре, который нес вахту в тот промежуток времени, когда исчез Нордаль. На вахту Кирре заступил в полночь. «Южный Крест» стоял на якоре и был окутан туманом. Навигационных огней других судов флотилии не было видно. Спустя полчаса после начала его вахты туман неожиданно поднялся, и видимость возросла до нескольких миль. Я спросил его, слышал ли он крик или всплеск. Он ответил отрицательно.

Итак, было ясно, что Нордаль исчез за бортом между той минутой, когда покинул радиорубку, и двенадцатью тридцатью с небольшим, когда туман поднялся.

Я вызвал Эрика Бланда. Войдя в нашу каюту, он слегка хмурился, а глаза его сузились и стали маленькими, как у отца. По-видимому, он нервничал.

— Бланд, я хочу задать вам только один вопрос, — начал я. — Вечером 2 января Нордаль ушел из каюты капитана Эйде вскоре после десяти. Заходил ли он к вам?

— Нет. Во время ужина у меня с ним произошел небольшой разговор. — Его взгляд скользнул в сторону Джуди, и он слегка пожал плечами. — Больше я Норда-ля не видел.

— Была ли у вас с ним ссора? — Вопрос задала Джуди, и я был поражен твердостью ее голоса.

Бланд заколебался.

— Должен ли я отвечать на этот вопрос? — спросил он у меня.

Ясно было, что он старается щадить жену, но у меня не было выбора.

— Боюсь, что да, — ответил я.

Тогда он посмотрел на Джуди и сказал:

— Была. Тебе же хорошо известно, что мы с ним не могли ужиться. Это была уже не первая ссора.

— В чем была ее причина? — Голос Джуди был бесстрастным.

— Ни в чем. Просто в несходстве мнений по поводу повышения в должности одного человека.

— Твой долг как помощника управляющего заключался в том, чтобы помогать, а не мешать моему отцу, ведь так?

— Я ему не мешал. — Его голос поднялся тоном выше. — Послушай, Джуди, мы с твоим отцом не ладили. Что тебе еще нужно от меня? Но я не имею к его смерти никакого отношения.

— Никто так и не утверждает, — сказал я.

Он повернулся к Джуди.

— Твой отец делал все возможное, чтобы создавать мне трудности. На этой работе я новичок, однако его нетерпимость к моим промахам была такой, словно я побывал в таком же количестве экспедиций, что и он.

— Я этому не поверю, — резко сказала Джуди.

— Поверишь или нет, но это правда. Ему хотелось довести меня до такого состояния, чтобы я вынужден был просить отца отозвать меня.

— А почему? — спросил я.

— Почему? Да потому, что ему хотелось после смерти моего отца завладеть компанией. Он мечтал убрать меня с дороги.

— Мы уклонились от основного, — прервал я его. — Есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно смерти Нордаля?

— Нет. Я знаю не больше вас, как это случилось. Я могу это объяснить единственно финансовыми неудачами.

— Финансовыми неудачами? — переспросил Эйде, — Какими финансовыми неудачами?

— Он играл… — Здесь Бланд запнулся. — Это его дело, — пробормотал он.

— Я этому не верю, — спокойно сказала Джуди. — Отец никогда не играл на бирже. У него не могло быть финансовых неудач. Его интересовали только киты.

— Вы думаете, что финансовые затруднения могли иметь какое-то отношение к его смерти? — спросил я Эрика.

— Возможно.

— И вы не видели его ни разу с тех пор, как он покинул кают-компанию?

— Я уже сказал вам — не видел.

— Хорошо. Мне кажется, это все. — Я взглянул на остальных. Эйде кивнул в знак того, что он удовлетворен, Джуди сидела очень бледная, пристально глядя на своего мужа. Ее руки, лежащие на коленях, были стиснуты в кулаки. Она ничего не сказала, поэтому я кивнул Эрику Бланду: — Благодарю.

Он быстро встал.



…Наступил вечер, а мы еще продолжали расследование. Теперь пришла очередь допрашивать изъявивших желание добровольно дать показания. Все они были тёнсбергцы, и их показания придали делу совсем другую окраску. Даже со скидкой на преувеличение становилось ясно, что отношения между Нордалем и Эриком Бландом были гораздо серьезней, чем мы считали.

Их первая ссора произошла спустя неделю после того, как судно покинуло Кейптаун. Из рациона были исключены некоторые продукты, необходимые для предотвращения цинги. Когда делегация от экипажа выразила свои протест Эрику Бланду, который отдал это распоряжение, тот вместо того, чтобы признать ошибку, настоял на прежнем решении. Нордаль отменил его. Эрик обвинил Нордаля в том, что тот заискивает перед китобоями. Но это было еще не все. В первый день разделки китовых туш лопнул трос лебедки, и серьезно пострадал один из обдирщиков. Нордаль установил, что оборудование не было как следует проверено. Эрик заявил, что не собирается отвечать за все неполадки, хотя именно ему была поручена проверка оборудования. На виду у всей команды между ними произошел крупный конфликт.

Но, как выяснилось, самая серьезная ссора возникла из-за ошибок, допущенных при подсчете китов, доставленных на базу китобойцем «Валь-4». Виноват в неточности был Бланд. Он сообщил своему секретарю, что туши были доставлены на базу китобойцем «Валь-8». Шкипер «Валь-4» Петерсен, явившийся на борт базы, чтобы исправить ошибку, призвал в свидетели бригадира с разделочных палуб. Эрик не признавал свою ошибку, а обвинил Нордаля в том, что вся эта история с Петерсеном и бригадиром была им подстроена.

«Я знаю, что это значит! — кричал он. — Вы пытаетесь от меня отделаться! И от моего отца тоже. Вы хотите овладеть всей компанией!»

Нордаль спросил, что он под этим подразумевает, и тот ответил: «Я знаю, чего вы домогаетесь. Хотите получить от меня еще одну финансовую консультацию. Вам нужны деньги, чтобы купить власть. Но хватит с меня того, что я советовал вам в Кейптауне. Что ж, ждите, пока не наступит крах. Если бы я не знал, что он наступает, я бы… я бы…» — он не закончил фразы и вылетел из каюты.

Я вновь вызвал секретаря и спросил, почему он не упомянул об этом факте в своем показании. Тот ответил, что не считал это существенным. Но я-то понимал, что действительная причина заключалась в страхе потерять работу теперь, когда Эрик Бланд был управляющим базой, а на борту ее находился его отец. Однако секретарь подтвердил каждое слово этого показания.

В каюте у Нордаля произошла новая ссора, подслушанная одним из матросов.



«Я отказываюсь уходить в отставку, — говорил Эрик. — Если хотите, увольте меня. Но посмотрим, что скажет отец, когда будет здесь».

«Твой отец может делать что захочет, — устало ответил Нордаль. — Но я не позволю, чтобы на мне ездил такой недоносок, как ты, и позабочусь, чтобы и компания этого не допустила».

Раздался звук пощечины. И едва успел матрос отскочить от двери, как из каюты с побелевшим лицом и перекошенным ртом вылетел Эрик.

Последним свидетелем был дюжий мужчина со шрамом на щеке. Я сразу узнал его. Это он сопровождал капитана Ларвика к трапу в первый день моего вступления на борт плавучего завода. Звали его Ульвик. Он показал, что в ночь со 2 на 3 января, чуть за полночь, находился, на палубе и на корме встретил Бернта Нордаля, курящего сигару около одной из шлюпок. Управляющий взволнованно ходил взад и вперед. Минуту спустя Ульвик увидел Эрика Бланда, направляющегося к Нордалю. Ульвик остановился, любопытствуя, не произойдет ли между ними новая ссора. Он услышал начало перебранки, но не мог сказать, что говорилось при этом, так как находился слишком далеко. Вдруг голоса зазвучали ожесточенно. Затем раздался крик, и наступила тишина. Ульвик увидел возвращающегося Бланда. Его лицо было очень бледным. Тогда свидетель подошел к тому месту на корме, где стоял Нордаль. Управляющего там не было.

— А Эрик Бланд вас заметил? — спросил я.

— Нет. Я стоял у одного из вентиляторов, к тому же туман еще не рассеялся.

Я пристально наблюдал за свидетелем, пока он давал показания. Ульвик говорил монотонно, не отрывая взгляда от стола. У меня создалось впечатление, что он не видел той сцены, которую описывал.

— Почему вы не сообщили об этом мне, когда я проводил опрос? — спросил Эйде.

— Я испугался, — замялся свидетель.

— Ваша должность на судне? — спросил я.

— Матрос.

— Состояли ли вы раньше в команде какого-нибудь китобойца?

— Йа.

— Китобойца капитана Ларвика?

Он бросил на меня быстрый взгляд и снова отвел глаза в сторону. Ответа не последовало.

— Я не верю ни одному вашему слову, — сказал я. Глаза его забегали. — Кто вас научил? Капитан Ларвик? Признавайтесь! — крикнул я. — И это было вчера, когда он вместе с другими капитанами китобойцев оказался на борту базы для встречи с полковником Бландом? Он вас надоумил дать такое показание?

Ульвик смущенно заерзал на стуле.

— Ладно, — отрезал я. — Можете идти.

Я взглянул на Эйде.

— Считаю нашей первейшей обязанностью вызвать капитана Ларвика, — погладил свою бороду капитан «Южного Креста».

Я повернулся к Джуди, ожидая ее согласия. Она кивнула.

Пока капитан Эйде уходил распорядиться, чтобы вызвали Ларвика, чей китобоец только что подошел к «Южному Кресту», мы сделали перерыв. Юнга принес нам чаю. Впервые с тех пор, как мы занялись следствием, у меня появилась возможность поговорить с Джуди наедине.

— Послушайте, — начал я, — вы можете сказать мне, что вы обо всем этом думаете?

— Нет, не могу, — голос Джуди чуть дрогнул. — Но глубоко убеждена, что моему отцу никогда бы не пришла в голову мысль покончить с собой. Он никогда не отступал перед трудностями. Просто не знаю, что и думать. Это ужасно, ужасно! — Подавляемые прежде чувства вырвались наружу с неожиданной силой. Я подошел и обнял ее за вздрагивающие плечи.

— Перестаньте реветь и попытайтесь рассуждать, — сказал и. заставляя ее смотреть мне в глаза. — Или ваш отец покончил жизнь самоубийством, или же ваш муж — убийца.

У нее перехватило дыхание, но я почувствовал, что внутренне она уже готова понять, что третьего быть не могло.

— Извините, Джуди, — сказал я. — Я ведь прекрасно понимаю, насколько вам все это тяжело. Но мы должны выяснить, что у Ларвика на уме.

Черед минуту пришли Эйде и Кирре.

— Вопросы будет задавать миссис Бланд, — объявил я и приказал Кирре позвать капитана Ларвика.



В тесном помещении шкипер казался еще шире, чем был на самом деле, и очень походил на тюленя. Он неловко уселся на краешек стула, явно нервничая. Его маленькие, пронзительно-голубые глаза были прикованы к Джуди.

— Капитан Ларвик, — начала она, — вчера, находясь на борту «Южного Креста», вы говорили с одним из членов экипажа по имени Ульвик.

— Йа. Это правда, — ответил Ларвик.

— Мы заслушали показания Ульвика, — продолжала Джуди и вкратце передала ему то, что он нам сообщил. — Присутствующий здесь капитан третьего ранга Крейг придерживается мнения, что это свидетельство не обосновано. Он считает, что вы подговорили этого человека дать ложные показания.

Ларвик пожал плечами. Он ничего не сказал. Только пристально глядел на Джуди.

— Вы обвиняете моего мужа в убийстве, — произнесла она, и Ларвика передернуло от прямой откровенности ее слов. — В убийстве моего отца, — добавила она. — Почему вы прямо не пришли к нам или к капитану Эйде и сами не сделали заявления? Высказать свои подозрения вот таким обходным путем, заставить Ульвика сделать заведомо ложное заявление — это не делает вам чести. Эрик вообще не видел моего отца в тот вечер, после ужина.

— Откуда вы это знаете? — В глазах Ларвика неожиданно вспыхнул гнев.

— Такое заявление сделал Эрик перед нашей комиссией.

— Тогда он лжет! — прорычал шкипер.

Джуди взглянула на него, словно оглушенная ударом. Я видел, что она верит этому толстому бородатому китобою.

«Ларвик с ее отцом — старые друзья, — подумал я. — Шкипер нянчил ее, когда она была еще ребенком». И спросил:

— Откуда вам известно, что Эрик Бланд лжет?

Пеер Ларвик махнул рукой, глаза его, встретившись с глазами Джуди, снова потеплели, но спрятанные в бороде губы сжались в жесткую полоску.

— Мне больше нечего сказать. Я только убежден, что все произошло именно так, — глухо сказал он. — Я хотел, чтобы следствие это знало и действовало, исходя из этого.

— Побойтесь бога, Ларвик! — вскричал я. — У вас должна же быть какая-нибудь причина для подобных подозрений.

— Спросите Эрика Бланда, — только и сказал он.

Нам было ясно, что от старого шкипера больше ничего не узнать.

— Хорошо, — сказал я. — У нас нет больше вопросов. Я бы только отметил, что считаю вашу роль во всем происходящем далеко не порядочной. Надеюсь, вы будете вести себя с полицией иначе, когда вас будут допрашивать.

Ларвик поднялся, затем резко повернулся и вышел из каюты.

— Думаю, нам нужно снова вызвать Эрика Бланда, — прошептал я Эйде. Он согласился. Я повернулся к Джуди. — Вы в состоянии видеть своего мужа?

Она проглотила комок в горле:

— Но только как можно скорее.

Через десять минут тот резко постучал в дверь нашей каюты. Теперь это был другой Эрик Бланд — уже не обезоруживающе любезный молодой человек, которого мы видели раньше. Минуту мы, все трое, внимательно рассматривали его.

— Ну? — Он первым нарушил молчание. — Зачем я вам снова понадобился? — Он избегал наших взглядов, и, несмотря на его наглый тон, чувствовалось, что сын президента компании внутренне сломлен.

— Мы только что заслушали показания одного из членов экипажа, — сказал я. — Вы все еще настаиваете на своем заявлении, будто не видели Нордаля после ужина 2 января?

Взгляд его метнулся ко мне, затем назад к двери.

— Да, настаиваю. — Он впился пальцами в подлокотники кресла. — Вы ведь допрашивали Ларвика? Это он обвиняет меня в убийстве Нордаля и будоражит команду. Он всегда меня ненавидел. Это старый дружок Нордаля и пользуется его смертью, чтобы взять меня за глотку. Он лжет! Он лжет, говорю вам!!!

— Минутку, Эрик Бланд. Дело в том, что комиссия в действительности располагает показаниями не капитана Ларвика, а одного из членов экипажа. Он видел Нордаля около полуночи стоящим у одной из шлюпок. — Я знал, что это показание было ложным. И не имел никакого права пользоваться им, чтобы заставить Эрика говорить. Но я должен был узнать правду. — Нордаль курил сигару, — продолжал я. — Когда этот человек по пути на бак прошел мимо него, он встретил вас. Он говорит, что вы направлялись к Нордалю. — Лицо Бланда стало мертвенно-белым. Казалось, он перестал дышать. — Итак? Шли вы к Нордалю, когда он стоял у одной из шлюпок и курил сигару, или нет?

— Нет! — крикнул он. — Нет!

— Свидетель сказал, что он остановился у одного из вентиляторов и слышал начало перебранки. Раздался крик. И потом — тишина.

— Нет. Это неправда.

— Он сказал, что минутой позже вы прошли мимо него, направляясь на бак. Лицо ваше было очень бледным. Свидетеля вы не заметили из-за тумана и еще потому, что он был скрыт колпаком вентилятора. Тогда он пошел к тому месту, где видел Нордаля. — Я помедлил. Эрик смотрел на меня как зачарованный. — Нордаля там не было.

Эрик открыл рот. Казалось, он задыхается. Неожиданно он прохрипел:

— Хорошо. Я был там и действительно видел Нордаля. Мы поскандалили. Но это все. Говорю вам, все!

— Из-за чего вы поскандалили? — спросил я.

— Из-за чего? — Эрик облизал пересохшие губы и произнес: — Он обвинил моего отца в своем разорении. Ему нужны были деньги. Он мечтал завладеть компанией, Нордаль изводил моего отца, пока тот не взял его в дело, которое собирался провернуть в южноафриканских рудниках. Нордаль вложил все, что имел. А спустя две недели после того, как мы отплыли из Кейптауна, наступил крах.

— А как называлась компания, акции которой он купил? — спросил я. — «Уикс Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз»?

— Да, — ответил Эрик, и в голосе его зазвучало удивление.

В своем показании один из свидетелей намекал, что Нордаль получил финансовый совет именно от Эрика Бланда, а не от его отца. Но поднимать этот вопрос не было смысла.

— На этих акциях, по вашему мнению, и обанкротился Нордаль?

— Да! — Эрик почти кричал. — Поймите же, Нордаль был банкротом — человеком конченым. И он это знал. Там, на палубе, он был вне себя.

— Почему он вскрикнул? — быстро спросил я.

И снова на какое-то мгновение Бланд растерялся.

— Он не вскрикнул. Не помню. Помню только, что он меня ударил. После этого я ушел. Не хотел отвечать ударом человеку старше себя, да еще расстроенному своими неудачами.

— А помните вашу ссору с Нордалем у него в каюте? — Я взглянул на побелевшее лицо Эрика. — Тогда вы не постояли перед тем, чтобы ударить человека старше себя. А вы уверены, что Нордаль вас ударил?

— Уверен. Нордаль меня ударил, и я после этого ушел. Говорю вам, Нордаль знал, что разорен. — Лицо у Эрика было как маска. — Он уже никогда бы не смог появиться в Тёнсберге и нашел единственный выход из положения.

— Чтобы мой отец воспользовался таким простым выходом из положения — никогда! — Голос Джуди прозвучал ясно и отчетливо.

— Что же, на этот раз он им воспользовался.

Я посмотрел на Эйде.

— Будут еще вопросы? — Он отрицательно покачал головой. Я повернулся к Джуди. Губы ее были сжаты. С ужасом в глазах она, не отрываясь, глядела на мужа.

— Хорошо, — произнес я. — На этом закончим.

Эрик медленно поднялся, что-то хотел сказать, но тут его взгляд встретился со взглядом Джуди, он молча повернулся и вышел.

— Что ж, — сказал я, когда мы остались одни. — Остается только согласовать наши выводы. — Я взглянул на Джуди. Мысли ее были далеко. — Джуди, можно мне узнать вашу точку зрения?

— Я согласна со всем, что вы решите, — ответила она.

Зазвонил телефон. Это был Бланд. Он хотел узнать, закончено ли следствие.

— Минут через пять, — ответил я. — Мы как раз решаем, какие сделать выводы.

— Хорошо. Как только закончите, поднимитесь с Эйде в салон. Все шкиперы уже здесь.

Джуди встала, чтобы уйти.

— Вам нужно подождать, пока мы не согласуем ваши выводы, — мягко сказал я.

— Я не могу ждать. Мне бы не хотелось об этом больше говорить. Прошу вас. Я буду согласна с вашим мнением.

Не дожидаясь ответа, она вышла.

— Бланд хочет, чтобы мы оба поднялись в салон, — сказал я Эйде. — Могу я узнать вашу точку зрения?

— Йа. Думаю, что мы свое сделали. Остальное — дело полиции. Насколько мы можем установить, последним его видел Эрик. Это или убийство, или самоубийство.

— Прекрасно. Я думаю то же самое.

Я собрал листки со свидетельскими показаниями, скрепил их вместе и засунул в карман…

Когда мы вошли в салон, нас уже ждали. Полковник Бланд сидел в большом кресле. Вокруг него разместились шкиперы с китобойцев. Был там и Эрик Бланд. На полу были разбросаны морские карты.

— Итак, капитан Эйде, — начал Бланд, когда мы сели, — все остальные со мной согласны — мы должны идти на юг, через паковый лед. «Хаакон» вышел на открытую воду в 60 милях южнее нас. С него сообщают, что китов много.

— Тогда и мы должны идти на юг, — сказал Эйде. — Разводья хорошие, и погода отличная.

— Решено. — Бланд вызвал юнгу и распорядился насчет спиртного. Затем встал и подошел ко мне, — Крейг, на одно слово.

Я вышел из салона и последовал к нему в каюту.

— Итак, — сказал он, едва я закрыл дверь. — Каковы ваши выводы?

Я вытащил из кармана листки с показаниями и протянул ему. Он положил их на стол.

— Ваши выводы? — повторил он нетерпеливо. — Должны же вы были прийти к какому-то заключению?

— Да, — отвечал я. — Но не думаю, что вам оно понравится. По нашему мнению, исчезновение Нордаля должна расследовать полиция.

— Почему? — спросил он резко.

— Есть только два варианта: или Нордаль покончил жизнь самоубийством, или же его убили.

— Дальше.

— Поскольку наше следствие не имеет юридических прав, мы считаем, что было бы неправильным приходить к какому-либо заключению. Протокол следствия, который я вам сейчас передал, должен быть вручен полиции после нашего возвращения в порт.

— Понимаю. И вы, и капитан, и Джуди — все считают, что это или самоубийство, или убийство?

— Это мнение мое и капитана Эйде. Миссис Бланд была слишком расстроена, чтобы анализировать полученные данные.

— А мой сын… он как-нибудь к этому причастен?

— Да, — отвечал я. — Он был последним, кто видел Нордаля. Он признался, что у них произошла ссора на палубе. Это было вскоре после полуночи. В 0:35 туман рассеялся. Нордаль мог упасть за борт незамеченным только в течение этих тридцати минут.

— Понимаю. — Бланд медленно опустился в кресло. — Но это могло быть самоубийством.

— Его дочь так не считает. Она утверждает, что мысль о самоубийстве никогда бы не пришла Нордалю.

— Вы же считаете это возможным? Почему?

— Вам должно быть известно.

— Что вы хотите этим сказать?

— А разве вы не были связаны с мошеннической компанией «Уикс Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз»?

Бланд, коротко выругавшись, повернулся ко мне вместе с креслом.

— Откуда вы знаете?.. — Тут он остановился. — И что же?

— Нордаль к вам приходил и просил, чтобы вы подсказали ему стоящее дело на бирже. Он отдал под заклад все свои акции Южно-Антарктической компании и все, что имел, вложил в «Уордс».

— Если так, то впервые об этом слышу, — рявкнул Бланд. — Ни разу в жизни он не обращался ко мне за биржевым советом. Да если бы и обратился, все равно такого совета я бы ему не дал. Он ведь ничего не смыслил в финансах, а я достаточно пожил и знаю, что дать финансовый совет — это самый верный способ нажить себе врага.

— Я всего-навсего передал слова вашего сына, — ответил я.

Полковник, не сказав ни слова, сел за стол и принялся бегло просматривать свидетельские показания. Затем он надолго сосредоточился на одном из них. Наконец засунул бумаги в ящик стола и поднялся.

— Очень хорошо, Крейг, — выдавил он с трудом. — Я согласен. Это дело полиции. А сейчас необходимо произвести кое-какие изменения. — Он направился к двери, и я последовал за ним назад в салон:

Кто-то из шкиперов протянул мне стакан, и я опрокинул его одним махом. Бланд уже опять сидел в кресле, но что-то в его поведении заставило всех замолчать.

— Я должен объявить о некоторых перемещениях в командном составе, — наконец сказал он. — Смерть Нордаля оставила нас без опытного руководителя. Поскольку я здесь и намереваюсь остаться на весь сезон, то буду лично руководить работой. Петерсен, вы займете место моего сына на посту управляющего «Южным Крестом».

При этом известии раздался ропот удивления и интерес к происходящему усилился.

— Капитан третьего ранга Крейг, вы назначаетесь капитаном «Валь-4» вместо Петерсена.

Я заметил, как старший из китобоев подался вперед.

— Простите, сэр, — промолвил я быстро, — мне бы не хотелось обсуждать ваши приказы, но хочу напомнить, что у меня совершенно нет опыта китобоя.

— Мне это известно, Крейг, — отвечал он, — но вы примете командование китобойцем. — Он обернулся к Петерсену, прежде чем старый шкипер смог что-либо возразить. — Знаю, Петерсен, что вы собираетесь сказать. Но я не допущу, чтобы девчонка командовала судном. Ваша дочь останется на своем прежнем посту помощника капитана. Но, кроме того, она будет за гарпунера. В условиях ее договора с финансовой стороны будут сделаны изменения. Вас это устраивает?

— Йа, херр Бланд. Устраивает.

— Хорошо. Эрик, ты возьмешь на себя командование «Тауэром-3». Сейчас судно осталось без вахтенных помощников. Ты их можешь выбрать сам.

Все мое внимание теперь было поглощено Эриком Бландом. После того как прозвучало решение отца, его лицо как бы съежилось, а в глазах, в маленьких голубых щелках, окруженных жировыми складками, появилась ярость.

Вздрогнув, я снова вернулся в атмосферу совещания. Говорил капитан Ларвик.

— Херр Бланд, закончено ли следствие по делу Нордаля?

— Закончено, — ответил президент и быстро взглянул на меня.

— Тогда можно узнать заключение комиссии?

— Оно еще не отпечатано и будет обнародовано завтра.

Я снова почувствовал быстрый взгляд, брошенный в мою сторону. Затем полковник поспешно заговорил о деталях организации плавания в паковом льду.

— Мы отправляемся, как только вы снова будете на своих судах, — закончил он.

Шкиперы поднялись. Не было ни намека на то, что сутки назад некоторые из них отказывались работать.

Когда я повернулся, чтобы уйти, Эрик Бланд поднялся со своего места.

— Мое назначение шкипером китобойца связано с выводами комиссии?

— Да. — Бланд внимательно посмотрел на него, сделав мне знак остаться.

— Но ведь Нордаль покончил самоубийством. Ему ничего не оставалось делать. Он разорился на бирже. Я пытался втолковать это Крейгу. Ведь Нордаль потерял все, что у него было, все, ради чего он мог жить. Почему же ты не сказал шкиперам правды, что Нордаль был разорен?

— Я делаю то, что считаю нужным, мальчик. — В голосе Бланда послышался гнев. Он вынул бумажник и извлек оттуда листок бумаги.

— Прочти, — сказал он.

— «Товар разгружен согласно инструкциям», — вслух прочитал

Эрик Бланд, и лоб его наморщился.

— Это копия радиограммы, которую Нордаль получил в канун рождества. Ее послал Хоу из Кейптауна.

— Что она означает?

— Предоставляю тебе возможность самому поразмыслить над тем, что она означает. — Бланд повернулся ко мне. — Я прошу вас, Крейг, считать конфиденциальным наш разговор с Эриком. А теперь предлагаю вам отправиться на свое судно.

Я повернулся, чтобы уйти. Но полковник остановил меня.

— Доктор Хоу будет на вашем китобойце. Думаю, на базе ему лучше не оставаться. Он легко возбудим, и если напьется, то может… — Он пожал плечами. — Бернт Нордаль… — начал он и замолчал. — Нордаль его отец, — отрывисто закончил он.

— Отец?.. — удивился я. И увидел по лицу Эрика Бланда, что он был также потрясен.

— Да, — сказал Бланд. — Он побочный сын Нордаля от миссис Хоу из Ньюкасла. Вот почему я и думаю, что будет лучше, если он перейдет на китобоец. — Полковник кивнул мне, чтобы я уходил, и добавил: — Герда Петерсен не покажется вам красавицей, но зато вы найдете в ней неплохого помощника.

Я сразу же пошел к себе. У меня на койке сидела Джуди. По каюте нервно расхаживал Хоу. Они оба повернулись ко мне, когда я вошел.

— Закройте дверь, Крейг, — сказал Хоу.

— Что-нибудь случилось? — Я закрыл дверь.

Джуди кивнула.

— Скажи ему, Уолтер.

— Я знаю вас недостаточно хорошо, чтобы быть уверенным, можно ли вам доверять. — Хоу бросил на меня быстрый изучающий взгляд. Он помедлил в нерешительности и потом пожал плечами. — Однако Джуди желает, чтобы я рассказал, так что… — Он снова стал ходить по каюте, так и не кончив фразы.

Наконец он остановился и встал прямо передо мной.

— Эрик Бланд заявил, что Нордаль был разорен, ведь так?

Я кивнул.

— Именно на этом основании смерть Нордаля возможно расценивать как самоубийство?

Я снова кивнул.

— На этом единственном основании?

— Да.

— А если бы Нордаль не был разорен, это бы значило, что его убил Эрик Бланд?

— На основании показаний, которыми в данный момент мы располагаем, было бы разумно сделать такое предположение, — осторожно ответил я.

— Как раз это я и говорил Джуди. Если Нордаль был богатым, то, значит, его убил Эрик Бланд.

— Что вы хотите сказать? — требовательно спросил я.

— А как вы думаете, почему меня оставили в Кейптауне?

— Полагал, что вы заболели.

— Это была отговорка. Я остался в Кейптауне, чтобы присмотреть за акциями Нордаля. Эрик Бланд был совершенно прав: Нордаль все, что у него было, вложил в «Уикс Оденсдааль Раст Дивелопмент Сикьюритиз», отдал под заклад даже свой пакет акций в Южно-Антарктической компании. Эрик Бланд узнал от матери план отца, рассчитанный на повышение цен на акции «Уордс». Он передал его Нордалю в виде прямого делового совета, не упомянув, что предприятие было мошенническим, что пробы из рудника будут завышены и Бланд в определенный момент возьмет курс на понижение. Нордаль никогда серьезно не занимался финансами. Но он был человеком прозорливым. Ои понял, для чего Эрик Бланд дал ему совет, и увидел возможность помешать тому стать во главе фирмы после смерти отца. И корда «Южный Крест» отчалил от Кейптауна, я остался с его доверенностью. В канун рождества я послал на «Южный Крест» радиограмму, что продал все акции.

— «Товар разгружен согласно инструкциям», — сказал я.

Хоу бросил на меня пристальный взгляд.

— Откуда вам известен текст?



Я рассказал, как Бланд передавал копию радиограммы сыну.

— Выходит, старик все знает? — Хоу ухмыльнулся. — Должно быть, его здорово огорошило — читал показания да еще знает и это. — Он схватил меня за руку. — Нордаль был богат, когда умирал!

Я молча уставился на него.

— Неужели вы не понимаете? — продолжал Хоу. — Там, на палубе, Эрик Бланд сообщил Нордалю, что произошло, сообщил ему, что тот обанкротился… Можно себе представить, с каким «сочувствием» он сообщил эту новость. И тогда Нордаль открыл ему, что он сбыл акции. Возможно, он пообещал Эрику, что на пушечный выстрел не подпустит его ни к одному судну, принадлежащему компании. И тогда Бланд столкнул его за борт.

— Это мог быть несчастный случай, — прошептала Джуди. — Он мог ударить отца, не сознавая… в тумане… — Голос ее замер.

Хоу иронически засмеялся.

— Ты ведь в это сама не веришь.

— Почему вы не рассказали об этом следственной комиссии? — спросил я.

— Почему? Да потому, что это раскрыло бы мои карты. И не забудьте ваше обещание, Крейг. Никому ни слова о том, что я вам рассказал. Старик вряд ли знал, что замышлял его сынок. Но теперь-то он знает. А полковник не из тех, кто считает закон применимым к себе или к сыну. Я слышал, он отказался сообщить выводы следствия шкиперам — сказал, что они не отпечатаны.

Я кивнул:

— Но он заверил меня, что все показания будут переданы полиции по возвращении в порт.

— Ждите! — Хоу снова иронически засмеялся. — Важные свидетели будут отправлены домой на другом судне. Эйде и секретаря убедят, что не в интересах компании предавать дело огласке, и все затихнет.

Но я его больше не слушал. Я пристально смотрел на Джуди. «Боже мой! Ей все известно! Какое это должно быть мучение!» — обожгла меня мысль.

Я поднялся с вещами на палубу. Ветер посвежел, и на холодно-серых волнах заплясали белые барашки. Хоу ждал меня у трапа.

— Все трудные дети эвакуируются, — прохрипел он.

— Все же Бланд прав, — сказал я. — Впереди еще целых два месяца плавания.

— Я вижу, вы человек рассудительный, — криво улыбнулся Хоу. — Но вам ведь не так уж часто приходилось иметь дело с миром Бландов?

— Как это понимать?

— В вашем мире четко определено, что справедливо, а что нет. Однако есть и другой мир, где устраняют того, кто мешает. Теперь вы находитесь в этом мире — мире Бланда.

— Успокойтесь, — посоветовал я. — В отношении смерти Нордаля здесь уже больше ничего не сделаешь. Подождите, пока мы вернемся в Кейптаун…

— Глупец, — перебил он. — Неужели вы не понимаете, что теперь Джуди богатая женщина. В ее руках ключ к руководству компанией. Стоит только Эрику Бланду узнать… — Хоу помедлил и добавил: — Если человек готов пойти на убийство, чтобы получить желаемое, то и теперь перед этим он не остановится.

Я стал спускаться по трапу и вдруг увидел, что в одной из шлюпок рядом с Ларвиком сидит Джуди.

— Почему она перебирается на китобоец Ларвика? — спросил я. — Ее отправил Бланд?

— Нет. Бланд ничего не знает. Это я ей посоветовал. Там она будет в большей безопасности, чем на «Южном Кресте».

— Черт побери! Что может случиться?..

— Это Антарктика, а не дачный пригород, — только и сказал Хоу.

Спустя несколько минут мы оттолкнули шлюпку от борта, и она запрыгала по волнам. Перед собой я видел «Валь-4», потрепанное суденышко с игривым наклоном мачт к вздернутому носу. Однако пушка с направленным вниз острием гарпуна грозно напоминала, что основным занятием его было убийство. Мы вскарабкались на борт, где нас встретил. Олаф Петерсен, крупный человек, повадками и фигурой напоминающий медведя.

— Рад приветствовать вас на своем судне, — проскрежетал он на тяжеловесном английском. — Вы еще не знакомы с моей дочерью. Герда, это капитан Крейг.

Если бы я не знал, что передо мной Герда, то никогда бы не подумал, что эта фигура в толстом свитере, синих саржевых брюках и в меховой фуражке — девушка. Пожимая Герде руку, я ощутил шершавость ее ладони. У девушки было загорелое полнощекое лицо с крохотным носиком.

— У вас в военно-морском флоте были женщины-офицеры? — улыбнулась она.

— Только на берегу, — усмехнулся я.

— Ну конечно! Женщине место на берегу. — Ее смех был теплый, дружелюбный.

Петерсен хлопнул своей лапищей меня по плечу, да так, что я едва не потерял равновесие.

— Вам к Герде нужно привыкнуть, — прогудел он. — Она всегда всех вышучивает. Даже меня — своего отца.

— Пойдемте, — предложила Герда, — покажу вашу каюту. Уолтер, и ты пойдешь с нами. Что это там, в ящике, — виски?

Хоу ухмыльнулся. Впервые с тех пор, как я с ним познакомился, он выглядел спокойным.

— Нет, — ответил он, — здесь мои бумаги и инструменты. Спиртное вот тут, в рюкзаке.

— Значит, одежды ты почти не взял, и теперь придется совершать налет на вещевую кладовку. — Герда коротко оглядела меня и добавила: — Да и у вас, шкипер, такой вид, будто вы… — она заколебалась, глаза заискрились смехом, — будто вы брали свою одежду напрокат у всего экипажа «Южного Креста».

— Герда! — Тон Петерсена был полувеселым, полусерьезным. — Ты не будешь у нового капитана на хорошем счету, если станешь его высмеивать. Что может подумать капитан Крейг? Что я плохо воспитал свою дочь и что на моем судне нет никакой дисциплины.

Герда засмеялась:

— Не обращайте на него внимания. Он ведь медведь медведем, а теперь, когда его назначили управляющим плавбазой, воображает себя важной птицей.

Петерсен в шутливом отчаянии пожал плечами.

— Буду чрезвычайно рад воспользоваться вашей вещевой кладовой, — сказал я.

— Прекрасно. Тогда пойдемте, я представлю вам команду. Мы наслышаны, что вы дьявольски придирчивы к чистоте. — Она снова усмехнулась. — Что ж, нашему судну, скажу вам, нужна небольшая чистка, а то этот грязнуля превратил его в свинарник.

Китобоец был гораздо меньше «Тауэра-3». Капитанская каюта располагалась прямо под мостиком и являлась частью рубки.

— Уж извините, — заметила Герда, — но у нас нет таких удобств, как на плавбазе. Придется вам поделиться своей каютой с Уолтером Хоу. Вы не против?

— Хорошо, — сказал я. — Но при условии, что он поделится со мной своим виски.

— Не беспокойтесь, — засмеялась она. — Я позабочусь об этом. Да и у меня иногда бывает жажда. — В ее глазах блеснул огонек.

— Уолтер, ты разделишь каюту с капитаном, — обратилась она к Хоу. — А он разделит с тобой твое виски. Идет?

— Быстро же ему придется пить, — поднял брови Хоу, — если он хочет получить ту же долю от моего спиртного, что и я от его каюты.

Все дружно засмеялись.



— Здесь должна быть радиорубка, — продолжала Герда, подводя меня к соседней каюте, — но, так как я дочь Олафа Петерсена, он сделал небольшую перестановку. Это моя каюта, а радио — ближе к корме, в каюте второго помощника.

Затем она повела меня по судну, по пути представляя членов экипажа.

К тому времени, как я закончил осмотр, капитан Петерсен уже приготовился к отбытию.

— Думаю, «Валь-4» вам понравится, — он стиснул мою руку так, будто хотел выдавить косточки пальцев из кожи. — Надеюсь, Герда будет вести себя прилично. Поверьте мне, капитан, дочь на борту — это хуже, чем жена. Девчонка она славная, да вот страшна, как жи-и-и-рная маленькая свинка, — он захохотал и спустился на нижнюю палубу.

Герда скорчила гримасу и показала язык отцу. Смеясь, он перебрался через борт в шлюпку, присланную за ним с плавбазы, и, в последний раз махнув рукой, уселся на корме.

— Боюсь, вы подумаете, что оказались на каком-то непутевом судне, — неожиданно серьезно сказала Герда. — Мы просто так забавляемся.

— Мне такая забава по душе, — ответил я.

Девушка наморщила нос в привычной полусерьезной, полушутливой гримасе.

— Вы славный, — продолжала она. — Мы с отцом неплохие китобои. В последний раз уступили по улову только Пееру Ларвику. А сейчас идем впереди всех, хотя улов и невелик. Пока у нас только двадцать два кита.

— Надеюсь, нам удастся удержать первенство, — сказал я.

Она, как и ее отец, похлопала меня по плечу.

Пока мы стояли с ней на палубе и разговаривали, подошла шлюпка с «Тауэра-3». Это прибыл переведенный к нам по моей просьбе механик Макфи.

В 8:35 с плавбазы несколько раз провыла сирена. Я приказал дать «средний вперед», и мы, развернувшись, встали у кормы «Южного Креста». Другие суда также заняли свои места, и вся флотилия, вытянувшись в длинную цепочку, взяла курс на юг, во льды.

В этот вечер небо очистилось от облаков около одиннадцати. Солнце находилось почти точно на юге. Перед нами бесконечной розовеющей на солнце равниной простирался паковый лед.

К полуночи, когда солнце уже касалось южной линии горизонта, мы вошли в зону льда, следуя по широкому разводью и продвигаясь на юг со скоростью десяти узлов. Слева по борту виднелся небольшой айсберг с плоской вершиной. Видимость была хорошей. Иногда нам попадались киты. Все они устремлялись к югу. Встречалось множество касаток, охотившихся среди льдин на тюленей.

На четвертый день плавания во льдах небо к югу сильно потемнело и нахмурилось. Сначала я подумал, что надвигается шторм. Но Герда отрицательно покачала головой.

Это было открытое море. Всегда кажется, что темнеет, когда выходишь изо льда. Девушка была права. Наше разводье постепенно расширялось. Ледяные поля стали разреженней, и рано утром 23 января мы вышли на чистую воду.

Почти сразу идущие впереди нас «Валь-1» и «Валь-3» разошлись в разные стороны. Герда приказала дозорному занять наблюдательный пост, и вскоре раздался его крик: «Blaast! Blaast!»

Мы обнаружили кита в бинокль почти сразу. Я отдал приказ «право руля» и «самый полный вперед». Мы ринулись в погоню за моей первой добычей.

Должен признаться, что, когда После крика дозорного мы свернули в сторону и помчались на полной скорости, мне представлялось, что работа китобойца состоит всего лишь в том, чтобы застрелить кита. Я не учитывал связанной с этим погони. Когда кит погрузился в воду, Герда предложила наполовину сбавить скорость. Мы все ждали, когда снова появится фонтан воды, который выдыхает кит.

Герда осторожно взяла меня за рукав.

— Вы ведь раньше этим не занимались, поэтому, может быть, возьметесь за руль, а я бы указывала курс… — Она помедлила в нерешительности. — Очень трудно подойти к киту, чтобы сразу его загарпунить. Мы должны загонять его под воду до тех пор, пока он не выдохнется. Понимаете?

Я взялся за руль, и почти сразу Герда отдала приказ «полный вперед». Кит появился перед нами на расстоянии около двух кабельтовых. Мы его настигли очень скоро, но увидели лишь изгиб серой лоснящейся спины, когда он снова уходил под воду.

Пять раз мы загоняли кита под воду и с каждым разом подходили к нему все ближе. Наконец у него уже не оставалось времени для полного выдоха, и все мое волнение исчезло в азарте погони.

— Ну, теперь он у нас в руках, — прокричала мне Герда, когда кит появился так близко, что можно было слышать его дыхание. Герда сбежала вниз по трапу к гарпунной пушке. Оттуда она знаками показывала мне, что нужно делать.

Вспышка, резкий хлопок выстрела, и я увидел летящий гарпун, стопятидесятифунтовый копьевидный снаряд, за которым змейкой вился прикрепленный к нему тонкий линь. Раздался приглушенный звук — это в теле кита разорвалась граната. В следующий момент линь напрягся, разматывая тяжелый трос, с шумом скользящий в носовом блоке. На мостик примчалась Герда.

— Эх, не удался мой выстрел, — объявила она. — Гарпунщик я не то, что Олаф. Не смогла сразу убить кита. Ну, теперь «тихий ход».

Кит ушел в глубину, трос все еще грохотал, неустанно приближаясь к опасной метке. Я смотрел: один, два сростка пробежали через блок. Когда прокручивался третий, впереди, в полумиле от себя, мы увидели спину кита.

Герда так и вцепилась в ветровой щиток. Ее первый кит, ее собственный, добытый без участия отца, — он так много для нее значил. Через блок прошел последний сросток. Герда приказала дать полную скорость, и, дернув звонок машинного телеграфа, я увидел, что движение троса остановилось.

— Победа! — крикнула девушка. — Победа!

Макфи включил лебедочный тормоз. Неожиданно натяжение троса ослабло. Герда дала команду «стоп», и под лязг лебедки Макфи стал убирать трос. Мы дрейфовали, а трос убирался свободно, без натяжения.

Вдруг он снова натянулся. Макфи потравил его на лебёдках. Так продолжалось максимум с минуту, а может, и тридцать секунд, мне же они показались вечностью. Затем все прекратилось: кит был побежден.

— В следующий раз я выстрелю лучше, — сказала Герда и повела меня на ют посмотреть, как нагнетают воздух в китовую тушу, чтобы она не затонула. В рану от гарпуна вставили пробку, глубоко в тушу воткнули длинный стальной стержень с флажком, обозначающим, что это добыча нашего китобойца.

Я так подробно рассказал о первой охоте на кита, чтобы показать, какой сосредоточенности требовала эта работа. Китов было много, и, забив одного, мы почти тотчас же увидели другого, и крик «Blaast! Blaast!» почти не прекращался. Когда несколько добытых китов были помечены флажками, мы сообщили об этом по радио на один из буксиров.

Мы возвращались к «Южному Кресту», чтобы получить провизию и новый запас гарпунов. Думать о Нордале и Джуди у меня не хватало времени и сил. Даже принятое по рации объявление о том, будто возглавляемая мною следственная комиссия установила, что Нордаль покончил жизнь самоубийством, почти не произвело на меня никакого впечатления.

За последующие две недели мы загнали и убили сорок шесть китов. Все шло хорошо, но однажды произошел случай, который снова напомнил мне о Нордале. У нас выдался удачный день, и, забив четвертого кита, мы передали по радио просьбу прислать буксирное судно и забрать наш улов. Случилось так, что этим судном оказался «Тауэр-3». Эрик Бланд с капитанского мостика окликнул меня через мегафон, спрашивая разрешения явиться ко мне на судно для разговора.

Прежде чем я успел ответить, на мостик примчался Хоу. Он задыхался, лицо его подергивалось от волнения. Он схватил меня за руку и старался отстранить мегафон от моего рта.

— Не пускайте его на борт, не пускайте, — как сумасшедший повторял он.

— Почему?

— Вы спрашиваете меня — почему? — Голос его дрожал. — Если этот ублюдок вступит на наше судно, я убью его!

Я сразу понял, что это не пустая угроза. Последние несколько дней мы виделись редко: Хоу почти не выходил из каюты.



— Ладно, — сказал я и крикнул в мегафон: — Эй, на судне! Я — буду — у — вас.

Бланд встретил меня у трапа, и я удивился происшедшей в нем перемене. Его лицо сильно осунулось, нервно подергивался уголок рта. Он провел меня прямо в каюту и дрожащей рукой наполнил стаканы.

— Скааль!

Не говоря ни слова, я поднял стакан и выпил.

— Итак, — начал Бланд, — вы, наверное, хотите знать, для чего мне понадобилось вас увидеть?

— Это было бы нелишне, — сказал я. — Ведь ваша обязанность — забрать наш улов, а наша — снова искать китов.

Он повертел в руке стакан, наблюдая, как желтоватая жидкость стекает по внутренним стенкам.

— Ведь вы думаете, что это я убил Нордаля, так? Ведь думаете? — В его голосе звучала жестокость.

— Я ничего не думаю. Следственная комиссия только собирала показания. Остальное — дело полиции.

— А что, если мы поссорились? — заорал он. — Если дело дошло до кулаков, и он свалился за борт! Ведь это ж не делает из меня убийцы?

Я не знал, что отвечать, и молчал.

Бланд вглядывался мне в лицо, его кулаки при этом сжимались и разжимались.

— Есть еще Джуди, — неожиданно спокойно сказал он.

— При чем здесь Джуди?

— Она дочь Нордаля и моя жена. — Он помедлил. — Вы ведь ее любите?

Я смотрел на него огорошенный. Вопрос своей неожиданностью вытеснил все остальное из моей головы.

— Ведь вам бы не хотелось, чтобы Джуди тащили через весь этот кошмар — мужа обвиняют в убийстве ее отца! Представьте себе, что это появится в воскресных газетах. К тому же, готов поклясться, что здесь, на борту «Тауэра-3», она была вашей любовницей.

Я бросился на него — так велика была моя ярость. Но он схватил меня за руку и швырнул назад в кресло.

— Не надо. Из-за этого драться не стоит. Сидите и слушайте. Я влип и не хочу, чтобы вы или кто-то еще накинул мне на шею веревку. Только четверым известны показания следственной комиссии. Эти показания в руках моего отца. Он, между прочим, скоро умрет. Но я могу управлять им и Эйде. Джуди не имеет права давать показания против меня. Она моя жена. Остаетесь только вы.

— Есть еще Хоу, — напомнил я.

— Ах да. Незаконнорожденный доктор, — злобно усмехнулся Бланд. — Я и за ним смогу присмотреть. Если вы будете держать язык за зубами, то это дело можно замять. Вы это сделаете?

— Я отвечу: нет.

— Ну тогда ладно. Мы с вами заключим сделку. Держите язык за зубами — и я дам развод Джуди.

— Вы, должно быть, не в своем уме, если думаете, что я пойду на такую подлость, — вспылил я.

Он пожал плечами.

— Тогда напомню вам снова, что Джуди моя жена. Если вам захочется довести это дело до конца, я превращу ее жизнь в ад. Так представлю ее перед всеми, что она проклянет тот день, когда появилась на свет божий. И скажу, что поскандалил с Нордалем из-за нее. О, не беспокойтесь. Такого сорта грязь хорошо прилипает. А когда меня оправдают, я все еще буду ее мужем. И позабочусь, чтобы она жила со мной. У нее не будет оснований для развода, а если она попытается развестись, буду против и укажу на вас как на человека, состоящего с ней в связи.

— Вы не в своем уме. — Я поднялся на ноги.

Одним прыжком он очутился между мной и дверью:



— Ну так что же? Будете держать язык за зубами, или… Слушайте, Крейг, — продолжал он, — у вас нет другого пути. Нордаль мертв. Он не воскреснет, даже если меня повесят. Вы должны сделать выбор между Джуди и местью за человека, которого вы даже не знали. Ну, будьте же разумны.

— Я хочу вернуться на свое судно, — сказал я. — Скажите спасибо, что вы сильнее меня.

— Хорошо, — почти дружески сказал Бланд. — Обдумайте все как следует. И не забывайте: я могу так сломить Джуди, что через два года вы ее и не узнаете.

— Смотрите, чтобы вас кто-нибудь не прикончил еще до того, как мы вернемся в Кейптаун, — заметил я и быстро вышел.

Я забрался в шлюпку, и в молчании мы поплыли назад. Когда я оглянулся, Эрик Бланд наблюдал за мной со злобной улыбочкой на губах. Хоу стоял на палубе, ожидая меня.

— Ну, что он сказал? — спросил он.

Я молча прошел мимо него в каюту и долго шагал по ней, пытаясь привести в порядок свои мысли. Только одно стало ясным для меня — Бланд прав: я люблю Джуди и ни за что на свете не дам ей пройти через ад, который ей может быть уготован.

Раздался легкий стук в дверь, и вошла Герда.

— Мы заметили еще одного кита. Мне кажется, вам нужно быть на мостике.

За то, что она не задавала никаких вопросов, я готов был ее обнять. С Хоу все обстояло иначе. Когда вечером я спустился в каюту, он, разложив перед собой бумаги, сидел за столом и ждал меня. У меня было одно желание: поскорее лечь и заснуть. Но только я снял ботинки, как он сказал:

— Крейг, рассказали бы мне, о чем с вами говорил Эрик Бланд.

— Это не ваше дело. — Я лег на койку.

— Все, что связано с Бернтом Нордалем, — мое дело, — ответил он категорически. — Что Бланд говорил об исчезновении Нордаля? Ведь об этом он с вами и хотел поговорить?

— Ради бога, занимайтесь своей чертовой книгой или ложитесь спать. Я устал.

— Я буду задавать вам вопросы, пока не выясню, что случилось, — упрямо ответил он.

— Разговор был частным. Он касается только меня и Бланда. — Я закрыл глаза.

— Но он касался исчезновения Нордаля, ведь так? — Хоу чуть помедлил и продолжал — Вы понимаете, что я имею право знать. Вас, возможно, это удивит, но я родственно связан с Бернтом Нордалем.

— Мне известно об этом, — отвечал я.

— Вы знаете? Откуда? Кто вам сказал?

— Полковник Бланд.

— Так! И, зная, что я сын Нордаля, вы все еще отказываетесь сказать мне, о чем говорил Эрик Бланд?

— Да. — Мне пришла в голову мысль о том, что, если Хоу все узнает, я больше не буду свободным в своих поступках и не смогу заключить с Бландом сделку, если в этом возникнет надобность.

— Возможно, это поможет вашему решению. — Хоу встал надо мной с пистолетом в руках. Я моментально сел на койке.

— Не бойтесь, Крейг, я вам не угрожаю, — засмеялся он. — Для меня жизнь не много значит, — речь его текла спокойно, но именно это и заставило насторожиться. — Мне, видите ли, терять почти нечего, а это, — он поднял пистолет, — это, может быть, и выход. Я знаю, почему вас хотел увидеть Эрик. Бланды думают, что смогут замять всю эту историю, если подкупят вас. Эрик что, предлагал вам Джуди в обмен на молчание?

— Как вы догадались? — с удивлением воскликнул я.

— Потому что знаю, что за подлец Эрик Бланд. — В слово «подлец» было вложено столько ярости, сколько раньше я в Хоу не замечал.

Внезапно он засмеялся.

— Если бы он знал всю историю до конца, ничто не заставило бы его расстаться с Джуди. Да ведь сейчас Джуди — это Южно-Антарктическая китобойная компания. Теперь ею владеет она — не Бланд. В Кейптауне я не только должен был продать вклады Нордаля в «Уордс». На выручку я должен был выкупить акции Южно-Антарктической компании у трех акционеров покрупнее. Перед нашим отплытием из Кейптауна у Нордаля было пятьдесят семь процентов акций этой компании. Они об этом не знают — пока. — Доктор удовлетворенно хихикнул. — Вам ведь Джуди нравится? — внезапно спросил он.

Хоу выразился не так категорически, как Бланд, но я понял, что он хочет этим сказать.

— Да. Мне она очень нравится.

Он медленно кивнул.

— Если бы Эрик Бланд был мертв, вы бы женились на ней?

Я внимательно посмотрел на него, стараясь прочесть мысли.

— Этого не может быть, — мой голос прозвучал хрипло.

— Кто знает? — Хоу поигрывал пистолетом. — Ну так как же?

— На это я не могу ответить.

— Ладно, — сказал Хоу. — Мне просто хотелось знать ситуацию. Слава богу, что я убедил Джуди перебраться на «Валь-5». — На какое-то мгновение он задержал на мне взгляд, затем повернулся, сунув пистолет в карман. — Для Бернта Нордаля Южно-Антарктическая компания была целью всей жизни. Вы бы понравились ему, Крейг. Спокойной ночи.

Следующие несколько дней Хоу, не отрываясь, работал над своей книгой. Он стал непосредственней, жизнерадостней, чём когда-либо за все время нашего знакомства. Временами он приходил на мостик, чтобы подышать свежим воздухом, перебрасывался с Гердой шутками и наблюдал за всем с восторженным мальчишеским интересом. Дни шли однообразно, но вдруг киты снова исчезли. 6 февраля «Валь-5» сообщил о стаде финвалов в 150 милях к северо-востоку, и нам было приказано плыть в этом направлении. Утром следующего дня мы забили двух китов и радировали, вызывая буксир. На вызов ответил «Тауэр-3». Облака опустились очень низко и висели грозными рваными клочьями. Барометр быстро падал, и видимость сократилась до расстояния чуть больше мили. Мы медленно продвигались на северо-восток. Все чаще слышался крик дозорного: «Лед!» Иногда это был айсберг. Однажды мы едва избежали столкновения с «гроулером» — обломком айсберга, представлявшим собой огромную ледяную платформу, почти целиком скрытую под водой.

— Надо найти укрытие, — прокричала Герда, обращаясь ко мне. — Очень скверная погода.

Я согласился.

Мы напряженно вглядывались в мрак дождевого, шквала и ждали. Вдруг из штормового хаоса возникла громадная ледяная стена. Рулевой повернул штурвал еще прежде, чем мой приказ достиг его ушей.

— Здесь мы и укроемся, — решила Герда.

Айсберг был огромен. Мы, наверное, прошли около двух миль, прежде чем обогнули его. Однако в ширину он был невелик, и через несколько минут, повернув на северо-запад, мы очутились в сравнительно спокойной воде. Было странно находиться под защитой айсберга и ощущать это неестественное спокойствие в самый разгул шторма. Я провалился в глубокий сон и никак не мог понять, почему Герда трясет меня изо всех сил.

— Прошу вас, Дункан, вставайте. Сигнал бедствия. С одним из китобойцев беда. — Ее лицо было бледным и встревоженным. — Кажется, мы к нему ближе всех.

Я моментально соскочил с койки.

— Что это за китобоец?

— «Валь-5».

— О боже! — Я натянул ботинки. — Они сообщили свои координаты?

— Йа.

— Что с ними произошло?

— Повредили руль.

Я надел дождевик и бросился на кормовую часть палубы к рации. В каюте второго помощника я застал Раадаля.

— С «Южного Креста» передают приказ, чтобы все суда к востоку и к северу от плавбазы оставались у своих радиоточек, — сказал помощник на своем плохом английском.

Дверь распахнулась, вошли Герда и Хоу.

— Я и его вытащила, — сказала она, расстилая карту на койке Раадаля. — Вот где они находятся. Мы от них не дальше чем в сорока милях.

— Вы сообщили на «Южный Крест» наши координаты?

— Йа. У них есть координаты всех судов, находящихся в данном районе.

Вдруг радио начало потрескивать, и послышался голос:

— Алло! Алло! Говорит Сид Корсет. Радист «Валь-5» Сид Корсет.

Хоу, напрягшись, подался вперед. Герда тоже вытянулась и застыла с непроницаемым видом.

— Что там такое? — спросил я. — Что случилось?

Нетерпеливым движением Хоу показал, чтобы я молчал. По радио неудержимым потоком лилась норвежская речь. Все, включая Раадаля, напряженно слушали. Наконец раздались три быстрых свистка, и наступило молчание.

— Что он говорил? — спросил я.

— Они наскочили на льдину. Капитан Ларвик ранен. Они боятся, что судно долго не продержится.

Хлопнув дверью, я выскочил из каюты и помчался на мостик, оставив Герду и Хоу глядеть друг на друга.

— Средний вперед, — приказал я рулевому. — Курс северо-восток.

— Лед! — это кричал наблюдатель.

Я скомандовал «право руля».

Тускло сверкнув в полумраке, мимо скользнула плоская поверхность льдины.

Ко мне подошел Хоу.

— Пока что с ними все в порядке, — сказал он. — Я разговаривал с первым помощником. Их продырявило льдиной, но он считает, что с насосами они еще продержатся. Эйде утвердил ваше решение идти к «Валь-5». Мы — ближайшее судно. «Тауэру-3» приказано оставаться на прежнем месте. Но он не подчинился приказу.

— Вы полагаете, что у них тоже какие-то неполадки?

Он пожал плечами.

— Лед! Лед!

Снова перемена курса. Снова льдина.

Вдалеке небольшой горой возвышался айсберг. Позади нас виднелся другой, поменьше. Я не решался уходить с мостика. В каюте у Раадаля постоянно находились Герда и Хоу, которые держали меня в курсе всех радиосообщений. «Валь-5» доносил, что треснул гребной вал и руль почти вырвало из гнезда. Они пытаются освободиться от него и поставить временный. Они также сообщали о широком разводье, проходящем в полумиле от них.

Вскоре мы увидели его. Но от него нас отделял тесно сомкнувшийся пак. Я завернул судно за край ледового поля, и мы оказались в узком проходе. Это был тупик, а впереди метрах в двухстах виднелась темная полоса разводья. О том, чтобы дать задний ход, не могло быть и речи: путь назад был прегражден льдинами.

— Идите на таран, — посоветовал Хоу. — Толщина льда невелика.

Я кивнул.

Когда все приготовления были окончены, я отдал машинисту приказ «самый полный вперед». От взбившего воду винта судно пронзила дрожь. Я крепче прижался к штурвалу. Китобоец набирал скорость.

Полоса льда стремительно неслась к нам навстречу. Я дернул ручку телеграфа вниз. Шум машины резко оборвался, наступила мертвая тишина, и мостик замер у меня под ногами. Это был мучительный период ожидания, ожидания в полной тишине, если не считать слабого гула двигателей, работающих на холостом ходу, и шума расталкиваемой носом китобойца воды.

Затем последовал удар. Судно, казалось, остановилось. Меня с силой швырнуло на штурвал. Впереди раздался звук, похожий на треск ружейного выстрела, который тут же потонул в скрежете льда, трущегося о сталь.

И вот нас уже медленно несло вперед, и перед нами разверзлась большая трещина. За какие-то считанные минуты мы протиснулись через узкий барьер льда и очутились в чистом разводье. Двумя гудками сирены я оповестил команду о нашем успехе. Герде, взбежавшей ко мне на мостик, я сказал:

— Прошли.

— Вижу, — ответила она. — Хорошая работа.

Я послал ее проверить трюм и убедиться, что в судне нет никаких повреждений. Мы с Хоу молча вглядывались в лежащее впереди черно-белое пространство.

— Интересно, что у Бланда на уме? — неожиданно промолвил он.

— Вы о чем?

— «Тауэр-3» так и не подчинился приказу оставаться на месте.

— Возможно, до него не дошло, — предположил я. — Может, радио не работало.

— Возможно. — Хоу немного помолчал и спросил: — Крейг, вы отдаете себе отчет в том, что мы с вами — единственные люди, располагающие фактами для его обвинения?

— К чему вы клоните? — насторожился я.

— Не знаю. В том-то и проклятье, что не знаю. Но я что-то предчувствую. Мы вот углубляемся в паковый лед, а ведь в пределах сотни миль здесь нет ни одного исправного судна, кроме «Тауэра-3».

— Вы не в своем уме, — сказал я. Мне показалось, что им овладевает страх.

— Не считайте меня сумасшедшим, — медленно промолвил Хоу. — Если бы Бланду удалось убрать нас с дороги одним махом, он был бы в безопасности…

Герда держала меня в курсе всех сообщений с «Валь-5». В трех километрах к юго-западу от потерпевшего судна находился большой айсберг с плоской вершиной. Он должен служить нам вехой. Вскоре после девяти мы достигли того места, где, по моим предположениям, должен был находиться «Валь-5». Но его здесь не было. А тут некстати, как всегда, разыгралась метель.

Герда принесла весть, что мы потеряли связь с потерпевшим аварию китобойцем.

— Это было внезапно — в середине передачи, — волновалась она. — Радист передал: «Лед стал очень плотным. Нас…» — и это все. Мне кажется, я слышала чей-то крик. Боюсь… — Она не докончила и смотрела на меня округлившимися испуганными глазами.

— Нужно что-то делать, — прокричал Хоу. — Запускайте машину. Мы должны их искать.

— Пока видимость не улучшится, все бесполезно. Я отвечаю за жизнь своих людей, — сказал ему я.

Он было хотел возразить, но передумал и стал нервно расхаживать взад и вперед по мостику.

Вскоре после десяти появились признаки улучшения погоды. Снегопад ослаб, и видимость постепенно увеличилась. Герда вышла на корму и потянула носом воздух. Затем поспешила на мостик.

— Уже лучше, йа? — Голос ее был гортанным и хриплым.

Я молча кивнул.

— Какие-нибудь новости?

— Никаких. Они не отвечают.

Минутой позже снежная пелена поднялась, как занавес, и мы увидели темную воду разводья в окружении льда. Вода чернела, словно канал посреди белой пустыни. Я приказал дать «средний вперед» И «право руля». Когда китобоец разворачивался, солнечный свет исчез, и все вокруг стало холодно-серым — суровая картина с рваными клочьями облаков, гонимыми ветром.

— Быть еще дождю, а может быть, и снегу, — сказала Герда, глядя на темнеющее небо.

И вдруг я увидел черную заплату на разорванной поверхности льда. В бинокль угадывались верхние строения китобойца. Его мачта и труба так резко накренились, что казалось, судно лежит на боку. Я дал несколько гудков сирены, затем отозвал наблюдателя и вскарабкался на его место.

Отсюда было видно довольно хорошо. Нас разделяло расстояние не больше мили. «Валь-5» оказался в тисках двух больших льдин, которые наслаивались под напором льда, упирающегося в айсберг. Мне были видны крошечные фигурки, движущиеся по льду, и, насколько я мог разобрать, они были заняты разгрузкой. Я спустился на мостик и отметил направление по компасу.

Хоу схватил меня за плечо.

— Какое-то судно идет нам навстречу по разводью. — Он указал на нос нашего китобойца, но в темноте нельзя ничего было разобрать.

— Ничего не вижу, — сказал я. — Да и этого быть не может.

— Могу поклясться, что видел очертания судна.

— Игра света, и только.

— Наверное. Я подумал, что это «Валь-5».

Минут десять мы углублялись в беспорядочное нагромождение битого льда, сигналя сиреной. Но ничего похожего на ответ не было. Лед становился все толще, плотнее.

Вдруг Хоу схватил меня за плечо и что-то прокричал, показывая рукой на левый борт: там смутно вырисовывался какой-то плывущий предмет. Я потер глаза, думая, не игра ли это воображения. Но через мгновение предмет появился снова. Судно! Я разглядел зыбкие очертания трубы и носовой части.

— Это «Валь-5»? — прокричал мне Хоу.

Я отрицательно покачал головой. Судно было крупнее китобойца и шло прямо на нас. Что-то в нем напомнило военный корабль.

Продолжая сигналить сиреной и поставив наблюдателей на носу и корме китобойца, я начал маневрировать, еще дальше углубляясь в разводье. Но едва я отдал приказ «малый вперед», как раздался вопль Герды: «Полный вперед». Звякнул машинный телеграф, и в это мгновение раздернулась пелена тумана, вспоротая острым, как нож, носом судна, идущего прямо на нас.

Сирена ревела, не переставая, на полную мощность. Но устремлявшееся на нас судно, по-видимому, набирало скорость. Я услышал гул его машины, видел, как у его носа в холодно-зеленой волне взбивалась белая пена. Хоу что-то прокричал и спрыгнул на мостик гарпунера. И только когда он почти добежал до гарпунной пушки, до меня дошло, что он сказал: «Бланд». Я тут же узнал эти обводы корпуса военного корабля, этот острый нос. Это был корвет. Теперь уже можно было различить его название — белым по черному фону: «Тауэр-3».

— Все наверх! — закричал я и дал сигнал застопорить машину.

Взглянув на нос, я увидел, как Хоу разворачивает гарпунную пушку навстречу приближающемуся судну.



На мостике корвета в одиночестве стоял человек в блестящем дождевике и черной зюйдвестке. Его сгорбленная над штурвалом фигура напоминала всадника, пускающего лошадь вскачь. Это был Эрик Бланд.

Дальше все произошло одновременно. С носа раздался оглушительный грохот: это выстрелил Хоу. Гарпун описал широкую дугу и, скользнув над плечом Бланда, исчез где-то за мостиком. И в тот же миг на мостик влетел человек, оттолкнул Бланда и круто повернул штурвал. Нос пошел в сторону. Судно накренилось. Сквозь шум ветра громко и отчетливо прозвенел машинный телеграф. Но было слишком поздно. «Тауэр-3» как бы повис над нами.

Помню, как под ударом, словно лист жести, прогнулся наш фальшборт, помню визг терзаемого металла.

Корвет врезался в наше судно чуть позади машинного отделения, раздавив на левом борту шлюпку и пропахав плиты палубного настила. Сильный удар, затем ужасный скрежет разрываемого металла. Люди плашмя попадали на палубу. Меня так резко кинуло в сторону на деревянную стенку мостика, что начисто перехватило дыхание.

Потом вдруг все стихло. Только выл ветер и гремела ледовая канонада. Я глотнул воздуха, и от боли в боку у меня перехватило дыхание. Все вокруг меня постепенно возвращалось к жизни. Отброшенная в угол мостика, поднималась Герда, пошатываясь, вставали люди на кормовой части палубы. Там в скрученной стальной обшивке огромным клином торчал нос корвета.

На мостике «Тауэра-3» кто-то двигался: судя по всему, тот человек, который пытался овладеть штурвалом. Ветер доносил до меня гневный голос Бланда. Когда тот, другой, уходил с мостика, Бланд обернулся, зубы его были злобно оскалены. Я закричал ему, чтобы он не давал заднего хода. Он услышал, потому что поднял руку, прощаясь, и до меня донесся звонок машинного телеграфа.

Тут я все понял. Гулко заработал двигатель корвета. «Тауэр-3» попятился, и вместе с ним медленно поворачивалась и корма нашего китобойца. Затем с диким скрежетом нос корвета освободился из тисков нашей кормы. С оружейной площадки пронзительно кричал Хоу, чтобы они остановились. Из воды появился гарпунный линь, медленно освобождаясь от петли в слабине, и стал так же медленно натягиваться. И как только он натянулся, откуда-то из глубины корвета донесся тупой приглушенный звук взрыва.

Я увидел, как корвет остановился, и Бланд с потемневшим от ярости лицом повернулся на этот звук.

Даже из беглого осмотра судна стало ясно, что на плаву нам долго не продержаться. Двери кормовой, переборки были повреждены, и в машинное отделение заливалась вода. Жилые и служебные помещения на корме приняли на себя основную тяжесть удара. Раадаль был мертв. Один матрос был пришпилен к своей койке зазубренным куском металла. Двое было ранено: одному сломало руку, другому — ребра. Радио погибло. В корпусе была огромная пробоина с рваными краями — футов восемь в ширину и столько же в высоту — от палубы до киля.

Я взбежал на мостик и через мегафон окликнул «Тауэр-3». Судно дрейфовало ярдах в двадцати от нас, нос его был слегка помят, а из люков машинного отделения выходил пар вперемежку с дымом. На бак выбежал человек.

— Можете подойти к борту и снять нас? — крикнул я.

— Ней, ней, — покачал он головой. — У нас повреждена машина, и в машинном отделении пожар.

— Вы должны нас снять, — крикнул я. — Мы поможем вам потушить пожар.

Человек заколебался. И в этот момент из средней части судна наружу вырвался огромный язык пламени. Раздался мощный рев пара, и все судно окутало белым облаком. Затем пар почернел и повалил густыми клубами. Внутри судна вспыхнуло горючее.

— Нам нужно начинать выгружаться, — раздался голос Герды.

К счастью, шлюпка справа по борту оказалась целой.

— Спустить шлюпку и приступить к погрузке, — приказал я.

С первой шлюпкой я послал Герду, чтобы она подыскала подходящую площадку. Я остался на судне подготовить к отправке как можно больше необходимые припасов. Времени у нас оставалось немного. Кормовая часть палубы уже была почти вровень с водой. Судно уйдет под воду — и уже не вернешься за тем, что было забыто. Шлюпка курсировала несколько раз, с судна было снято все возможное. Перед последним рейсом на судне оставалось семь человек. Я перешел на левый борт и взглянул на «Тауэр-3». Перед моими глазами предстало поразительное зрелище. Корвет был окутан облаком черного дыма, кроме носовой части, но за мостиком царил настоящий ад, и языки пламени доставали вершины труб. Люди стаскивали имущество на ледовое поле позади судна. На фоне белого льда в серой пелене дождя и мокрого снега они казались крошечными и беззащитными.

— Я взяла аварийный радиоприемник, — сказала Герда. — Отец говорил, что по нему хорошо слышно, хотя и нельзя передавать.

— Интересно, удалось ли «Тауэру-3» послать сообщение? — сказал я.

— Узнаем, когда встретимся на льду. — Она пожала плечами. — Думаю, успеют, их радио под мостиком, а там еще нет огня.

Наш китобоец угрожающе колыхнулся. Я взглянул на корму — ее уже захлестывало водой.

— Скорее бросайте все в шлюпку, — скомандовал я. — И сами туда, быстро! Времени у нас нет.

Шлюпка скользнула вдоль по борту. Китобоец начал тонуть. Герда перевалилась через поручни, я — за ней, бросив радио на чьи-то колени.

— Гребите что есть мочи! — крикнул я.

Весла прогнулись от усилия гребцов. Немного отплыв, мы увидели, как «Валь-4» задрожал, его качающаяся дымовая труба освободилась от креплений и с грохотом рухнула вниз. Маленькое судно стало медленно уходить кормою под воду, и по мере его погружения «ос задирался все выше и выше, и на нем беспомощно раскачивалась гарпунная пушка. В ледяной воде закружились черные воронки, но скоро все успокоилось, будто никакого судна никогда не было и в помине. Я взглянул на Герду и увидел, что она плачет. Китобоец был ее домом. Я хотел утешить ее, но увидел, что Хоу сжимает ей плечо, в глазах его такая боль, будто он ощущает такую же горечь потери.

Шлюпка коснулась льда, с хрустом сминая его тонкую кромку. Мы выкарабкались на льдину. И сразу провалились по щиколотку в мягкую шугу полурастаявшего льда. «Что с нашими запасами?» — подумал я. Все вещи были свалены в кучу. Льдина мягко покачивалась, когда под нею пробегала зыбь, и своими краями терлась о края других льдин. Немного севернее нас лед был потолще. Увязая в шуге полурастаявшего льда, я потащился туда и, вернувшись, распорядился, чтобы все вещи перенесли на новую площадку. Затем расстелили брезент, сложили на него все продукты, остальное разместили сверху. Я приказал коку приготовить что-нибудь, а все остальные принялись ставить палатки. Нас было четырнадцать человек, причем двое раненых. Едва поставили первую палатку, как мы с Гердой занялись сначала сломанной рукой Якобсена, а затем ребрами Грига. Едва мы только кончили перевязывать Грига, тут же Макфи крикнул, что к нам приближается шлюпка с «Тауэра-3». В ней было четыре гребца, а на корме сидел здоровенный бородач с приплюснутым носом и близко посаженными глазами.

— Кто это? — спросил я у Герды.

— Это Ваксдаль, — ответила она. — Он стал первым помощником на «Тауэре-3». Сам из Саннефьорда. Неплохой китобой, но, я слышала, у него неважный характер.

И впрямь по виду этот человек не располагал к себе.

— Интересно, что за историю сочинил Бланд, — произнес Хоу.

Впервые за все время один из нас заговорил о причине нашего бедственного положения.

— Вы капитан Крейг? — подбежав ко мне, спросил Ваксдаль, задыхаясь от ярости.

— Да. Что вам угодно?

— Это по вашему приказу был выпущен гарпун?

— Нет, — ответил я.

— Гарпун взорвался у нас в машинном отделении. Вот из-за чего возник пожар, вот из-за чего мы попали в эту проклятую кутерьму! — Его глазки остановились на Хоу. — Это ты выстрелил гарпуном? — Пригнув голову, Ваксдаль двинулся на Хоу.

— Подождите, — вмешался я.

Но Герда опередила меня и встала перед китобоем.

— А что мы, по-твоему, должны были делать, дубина ты этакая? — Глаза ее пылали гневом. — Тебе бы хотелось, чтобы мы тихо сидели и ждали, когда нас прикончат? Иди-ка ты обратно к своему Эрику Бланду и спроси его, почему он нас протаранил.

Ваксдаль остановился.

— Это случайность, — сказал он и протянул руку, чтобы отстранить Герду.

— Не смей поднимать на меня руку, Ваксдаль, — сказала она с вызовом. — И слушай-ка, что я тебе скажу. Это не было случайностью. Бланд хотел нас протаранить. На нашем судне есть люди, которых ему надо уничтожить, если он не хочет быть повешенным за убийство Бернта Нордаля. Почему, по-твоему, он привел сюда «Тауэр-3», когда ему было приказано оставаться на своем месте?

— Кто сказал, что мы должны оставаться на старом месте? — спросил Ваксдаль. — И что это за разговоры насчет убийства? Нордаль покончил самоубийством.

— Это было убийство, — отпарировала Герда. — И капитан Эйде приказал вам оставаться на месте. Вы что, не слышали радио? Спросите своего радиста.

— Он пострадал от огня, когда передавали сигнал бедствия.

— Ну, так кто-нибудь должен был слушать радио?

— Оно какое-то время было не в порядке.

— Так. Теперь подумай. Был ли Бланд около радио, когда оно вышло из строя?

— Да, но… — Ваксдаль выглядел удивленным.

— А когда радио заработало снова? — прервала его девушка. — Спорю, что не раньше, чем Бланд спустился в радиорубку. — Внезапно она шагнула к Ваксдалю. — Бланд был один на капитанском мостике, когда нас таранили?

— Когда случилась авария…

— Он был один — скажи мне только это?

— Один.

— Тогда возвращайся и спроси его, почему он в этот момент отослал рулевого. И смотри не нарывайся на скандал со своими людьми. Они ведь из Тёнсберга. И если ты не наведешь справок, то наведут они.

Ваксдаль повернулся.

— Одну минуту, — сказал я. — Рацию вы успели выгрузить?

Он отрицательно покачал головой.

— Все уничтожил пожар. Но мы послали SOS.

— С нашими координатами?

— Йа.

— И он был принят?

— Йа.

— Еще один вопрос, — сказал я, когда он снова поворачивался. — Бланд все еще на «Тауэре-3»?

— Ней. Судно в огне. Все люди на льду. Капитан Бланд очень расстроен. Он чувствует себя ответственным за эту случайность.

— Случайность! — завопил Хоу. — Это была не случайность. Он же таранил нас. Отвези меня к Бланду. Я говорил, что убью его, — и, видит бог, я это сделаю.

— Мне кажется, вы уже сделали достаточно, — сказал Ваксдаль.

— Достаточно? Неужели ты не понимаешь, что сделал Бланд? Он погубил нас всех. Нам никогда не выбраться живыми из этого льда. Ни Ларвику, ни всем остальным с «Валь-5». Он убил нас всех так же верно, как если бы скосил из пулемета.

— Вы, наверно, сумасшедший, — сказал Ваксдаль.

— Я не сумасшедший, — закричал Хоу. — Отвези меня к Бланду. Отвези меня к нему!

Ваксдаль отшвырнул его.

— Мы еще во всем разберемся! — уходя, бросил он через плечо.

Ночью на смену ледяному дождю пришел снег. Ветер насквозь продувал наши легкие палатки, и пища остывала прежде, чем успевали поднести ее ко рту. Еще не было восьми, когда мы улеглись спать. Все очень устали, и мне хотелось, чтобы люди набрались сил. Я установил двухчасовую вахту по два человека на дежурство.



Радио стояло между мной и Гердой, и мы лежали, прислушиваясь к монотонным вызовам «Южного Креста». Радист каждые пять минут вызывал «Валь-5», потом нас и наконец «Тауэр-3». Я выключил радио, экономя батарейки. И только наконец задремал, как тут же был разбужен громкими криками, ударами и треском льдин. Я с трудом выкарабкался из палатки и оказался в хаосе снега, где люди казались привидениями. Откуда-то из темноты раздался крик: «Эй! Скорее! Шлюпка!» Я подбежал на голос и вскоре понял, почему поднял тревогу дозорный. Свободной воды, где стояла наша шлюпка, больше не было. Оставалась лишь узкая щель, но и та уже почти закрылась. Пришлось вытаскивать шлюпку на лед, а потом тащить ее к лагерю. За нашей спиной, словно гигантские челюсти, со стуком сомкнулись края двух льдин. Тут я начал понимать, насколько мы должны быть внимательными, если хотим выжить в этом ледовом аду.

Прежде чем забраться в палатку, я отдал свой свисток одному из дозорных. Мне вновь удалось задремать, но вскоре опять проснулся от звуков свистка и громоподобного столкновения льдин. Выйдя наружу, я увидел, что снег прекратился и ветер ослаб. Льдина была покрыта белым ковром снега, на фоне которого четко вырисовывался лагерь. Сначала я не понял причины тревоги. Но вдруг у меня под ногами задрожал лед, а дозорный показал мне рукой за палатки. Там снег был распорот широкой зигзагообразной темной линией. Она со стуком закрылась, потом открылась снова. И уже не закрывалась…

В эту ночь нам не было покоя. Лед атаковал нас со всех сторон. Мы заново разбивали палатки, пили горячий чай с ромом и ждали, что вот-вот льдина треснет опять.

— Каково же сейчас людям с «Тауэра-3», — вдруг сказала Герда.

— Меня больше беспокоит «Валь-5», — ответил я.

Она положила руку мне на плечо.

— Понимаю. Но вы не должны сердиться на людей с «Тауэра-3», Дункан. Они из Тёнсберга. Я их всех знаю. Это славные ребята. Не их вина, что так получилось.

— Важнее другое, — заметил подошедший Хоу. — Что замышляет Бланд?

— Бланд? Думаю, что он уже не станет нам досаждать. Теперь-то его люди поймут, чья правда; Что бы там ни было, ему конец. Или он умрет здесь, на льду, или предстанет перед судом как убийца.

— Это и делает его опасным.

— Нет, — продолжал я. — Вы не видели его лица во время пожара, когда он один стоял на мостике. Я хорошо разглядел его в бинокль. Он просто остолбенел от того, что произошло.

— Оцепенение пройдет, — настаивал Хоу. — И вот тогда-то он поймет, что у него есть еще шанс. Если он сможет выбраться отсюда — если он один выживет, а мы все погибнем, — тогда его цель достигнута.

— И все же ему не владеть компанией, — напомнил я.

— Он этого не знает, — отвечал Хоу из темноты. — Да кроме того, если состояние Бернта Нордаля перейдет к Джуди, а Джуди погибнет, то наследником будет он.

Сотрясения и скрежет льда постепенно стали утихать и к пяти утра совсем прекратились. Воздух был чистым и морозным, свежевыпавший снег слепил глаза. Повсюду лед излучал радужное сияние, а к югу и западу поднимались столбы серого дыма — морозное парение, вызванное теплым воздухом морских разводий. Вдали виднелся обуглившийся остов «Тауэра-3».

Трещина, появившаяся ночью, закрылась, и внешне казалось, что мы в безопасности. Но под снегом скрывалось много трещин, и, кроме того, меня беспокоило громыхание льда к востоку от нас. Казалось, что из глубины пака на нас двигается огромная ледяная махина.

Моей главной целью было связаться с экипажем «Валь-5». Среди вещей, снятых с китобойца, были лыжи. После завтрака я взял с собой Кальстада, который считался лучшим лыжником в экипаже, и, связавшись вместе гарпунным линем, мы отправились туда, где в четверти мили к северу от нас торчал двадцатифутовый несяк. С его вершины можно было видеть черную кляксу «Валь-5». Судно завалилось набок, притертое к небольшому айсбергу наползшими друг на друга льдинами. Нас разделяла почти миля льда.

С помощью карманного зеркальца, взятого у Герды, я попытался установить связь с людьми на льду и даже принял какой-то ответный сигнал. И мы вернулись к своему лагерю. Герда встретила меня с серьезным лицом.

— Положение критическое, — сообщила она. — С юго-запада надвигаются айсберги. Я наблюдаю с утра.

— Есть какие-нибудь новости с «Южного Креста»?

— Йа. Приняв SOS с «Тауэра-3», они послали «Тауэр-1». Его капитан Ларсен сообщает, что приближается к цепи айсбергов милях в двадцати от точки, указанной «Тауэром-3».

Двадцать миль! А к юго-западу не было видно ни полоски открытой воды.

— Если бы только у нас был радиопередатчик, — пробормотал я. — Ведь бесполезно посылать сюда буксир.

— Возможно. — Герда пожала плечами. — Но это все, что мы получим. Не станут же они рисковать «Южным Крестом».

— А почему бы и нет?

— Нет, это слишком… слишком большая цена, даже ради трех китобойцев. Мы должны быть рады буксиру или в лучшем случае танкеру.

— Корвету сюда не пробиться. И сомневаюсь, сможет ли это сделать танкер. — Внезапно мне в голову пришла одна мысль. — Нам лучше перебираться с лагерем на тот несяк. Разделите вещи на две равные партии. Одну партию перенесем сегодня же.

Из упаковочных ящиков мы сколотили санки. Дозорных разделили: один должен был присматривать за лагерем, другой — идти к несяку. В первый переход я шел на лыжах и прокладывал путь. Там, где мне удавалось пройти, люди проваливались по пояс в рыхлый лед. Несколько раз провалились ведущие санки. Потребовалось три часа, чтобы достичь цели. Полчаса на отдых — и потом назад — по тому же пути. Обратный переход занял у нас полтора часа. Герда, ответственная за другую вахту, встречала нас на лыжах. Она была возбуждена. Я понял это по той безрассудности, с которой она летела к нам навстречу по предательскому льду.

— Сюда идет «Южный Крест», — крикнула она.

— Идет во льды? — удивился я.

— Этого я сказать не могу. — Она покачала головой. — Но сразу же после вашего ухода капитан Ларсен говорил по радио. Ему мешают льды, и он не может найти проход. Эйде велел ему еще раз попытаться. Ларсен разведал пак на десять миль, испробовал все разводья, но никакого результата. Тогда Бланд сказал, что идет сюда с «Южным Крестом». Может, «Южный Крест» пробьется, а?

— Вы же сами говорили, что они ни за что не станут рисковать плавбазой, — напомнил я.

— Не знаю, не знаю…

Я понимал, что она хочет еще что-то сказать, поэтому приказал людям трогаться, а сам пошел на лыжах рядом с ней.

— Итак, что же еще говорил полковник Бланд?

— Это не Бланд, это был Ларсен, — девушка быстро взглянула на меня. — Он говорит, здесь целая цепь айсбергов — пять или шесть. Есть среди них крупные, и дрейфуют они в пак. Он говорит, что уже по широкому фронту лед сбивается в гряды торосов.

— Это те самые айсберги, которые вы видели утром?

Она кивнула.

В лагере, взобравшись на ящики, я насчитал на западе семь айсбергов. Возможно, они оторвались от шельфового ледника и удерживались вместе течением, принесшим их в наши широты. Они напоминали выстроившуюся в ряд эскадру парусных судов.

Вскоре Герда отправилась со своей группой к несяку.

Нам ничего не оставалось, как лежать в палатках, курить и слушать радио. Люди были радостно возбуждены, полны оптимизма. А когда «Южный Крест» скомандовал «Тауэру-1» стоять наготове и сам повернул во льды, они, как мне кажется, уже почувствовали себя спасенными.

Вскоре после восьми радист «Южного Креста» стал вызывать нас сперва по-норвежски, потом по-английски:

«В 21:00 мы даем дымовой сигнал. Повторяю: в 21:00 мы даем дымовой сигнал. Как только вы заметите наш дым, ответьте любыми возможными средствами. «Южный Крест» — китобойцам «Валь-3», «Валь-5»…

Я распорядился вскрыть один из бочонков с маслом и пропитать этим маслом тряпье. Нагромоздив друг на друга несколько ящиков, мы получили наблюдательный пост высотой футов в десять.

В девять часов радист «Южного Креста» появился в эфире с новым сообщением:

«Даем дымовой сигнал. Мы прошли между вторым и третьим айсбергами и теперь находимся в трех милях к востоку от всей цепи. Если можете, дайте ответный сигнал».



Все мы, не отрываясь, следили за наблюдателем. Вот он вдруг потер рукой глаза. Я пожалел, что у нас не было темных очков. Вдруг он вытянул руку.

— Дым!

Люди ликовали. Двое пустились плясать джигу. Я приказал поджечь промасленное тряпье, но в последний момент отменил приказ. Наблюдатель тер глаза и тряс головой. Мы все замерли и ждали. Он снова показал рукой, но уже южнее. Я встал рядом с ним, чувствуя, как под нашими ногами ходят ящики. Дым был, но слишком близко и не там, где надо.

— По-моему, это морозное парение, — промолвил я.

Люди молча смотрели на запад, но разобрать что-либо было невозможно. В этой завесе ослепительного света искать дымовой сигнал «Южного Креста» было равносильно попытке разглядеть что-либо через калейдоскоп.

Громовой удар — и ящики так задрожали, что я спрыгнул вниз.

Появилась щель — черный шрам среди белого льда. Щель расширялась. Морозное парение поднималось наподобие тумана, все затемняя, экранируя солнце. Яркий свет и цветовые оттенки исчезли. Мир вдруг стал белым и холодным.

«Нам видны участки морозного дарения, но никаких сигналов. Вы должны постараться дать нам сигнал. Лед становится очень тяжелым. Нам неизвестно, сколько времени мы сможем идти вперед».

С полчаса «Южный Крест» молил нас сигнализировать. Наконец с плавбазы радировали: «Теперь мы продвигаемся вперед очень медленно. Айсберги вклиниваются в лед позади нас. Если мы не сможем уловить ваших сигналов, нам придется оставить попытку приблизиться».

Это было передано только по-английски, очевидно, чтобы не расстраивать рядовых членов экипажей. Но не понимавшие по-английски читали смысл сообщения на лицах тех, кто знал этот язык.

Вдруг один из наблюдателей закричал, и я вынырнул из палатки.

— Кто-то идет к нам на лыжах, — сообщил он.

Это был фотограф Бонами.

— Салюте, капитано! — Бономи тряс мне руку. — О, как приятно видеть вас, Крейг. Вы ничего не знаете?

— Что стряслось?

— Стряслось? Что стряслось? Боже мой! — Он возбужденно размахивал руками. — Эти люди ничего не хотят делать для Бланда или для помощников Ваксдаля и Келлера. Они не доверяют своим старшим и очень обозлены. Никакого порядка, никакого руководства. Ну, думаю, это опасно, и вот надеваю лыжи — и сюда.

— У них есть продовольствие?

— Когда мы покидали судно, все шло хорошо. А неприятности, они начинаются позднее. Один этот путь через лед! У вас есть радио? Скажите, какие новости? Там, — он кивнул в сторону «Тауара-3», — у них нет никакого радио.

— У нас портативный приемник. Можно принимать, но нельзя передавать.

— Тогда вы будете знать, что происходит, ведь верно?

— Сам «Южный Крест» вошел в зону льда. Он просит дать ему сигнал.

— А, это замечательно! — Бономи просиял.

Как у него все легко! Я почти завидовал его уверенности в нашем спасении.

После пятичасового отсутствия прибыла Герда со своей партией. Я передал ей новости.

— Тогда они должны торопиться, — сказала она. — Лед становится плохим. Под напором взлетают целые льдины. Путь назад тоже был тяжелым. Лед вокруг нас начинает двигаться.

Я рассказал Герде, как открылась трещина, откуда шло морозное парение.

— Йа. Скоро нас ждут неприятности. Но сейчас холодает. Может быть, вода в щели и замерзнет. Тогда мы смогли бы увидеть «Южный Крест» и подать сигнал.

Я взглянул на наш скарб. Целый день труда, а не было перевезено и четвертой части. Мы сели ужинать. Только я сделал последний глоток и принялся разжигать трубку, как меня позвали в палатку. Говорил «Южный Крест»:

«…повторяем на английском. Мы прекратили подачу дымового сигнала. Если вы пытаетесь сигналить, продолжать не надо. Экономьте топливо. Нас временно задерживает лед, который здесь гораздо тяжелее. Буду радировать снова в 22:30».

Люди ошеломленно молчали, когда я сообщил им это известие.

— Не понимаю, — сказал вдруг Бономи. — Как это можно задержать «Южный Крест»? Это ведь большое судно, а лед довольно тонкий. Мы вчера его проходили. Им же не обязательно проходить через айсберги. Они могут их обойти. Крейг! Что вы скажете?

— Откуда мне знать, — пожав плечами, ответил я.

Мне, должно быть, удалось заснуть, потому что я проснулся от того, что меня трясла Герда.

— По-моему, с радио что-то случилось, — прошептала она. — Уже за три, а ничего не удалось поймать.

Я сел и принялся возиться с ручкой настройки. Слышалось только слабое потрескивание на нашей волне. Зато на следующем диапазоне сразу же раздалась музыка, передаваемая с береговой станции.

— С радио все в порядке. Вы уверены, что не свернули ручку настройки?

— Нет, настройка была в порядке. По-моему, они замолчали. — Ее голос чуть дрожал.

— Но они знают, с каким беспокойством мы следим за их передачами. Они бы ни за что не пропустили ни одной. В 3:30 я попытаюсь снова.

Я взглянул на часы. Было 3:10. Я закурил трубку и сидел, прислушиваясь к грому торосов. Вдруг меня осенила чудовищная мысль: а что, если радист был слишком занят, чтобы вещать для нас?! Нет, это невозможно, думал я. Тут может быть только одна причина — другой радиообмен поважнее. Я снова взглянул на часы. Было 3:14.

Дважды в час наступает трехминутный период радиомолчания. От 15 минут до 18 минут и от 45 минут до 48 минут все радисты на всех судах мира слушают на дежурной волне 500 килогерц, служащей для передачи сигналов бедствия. Я быстро включил радио и настроился на эту волну, посмотрел на светящийся циферблат своих наручных часов, и, когда минутная стрелка коснулась четверти, вместе с потрескиванием обозначился голос радиста. Название «Южный Крест» было повторено дважды. Я настроился на волну, и в палатке, отдаваясь эхом, зазвучал голос радиста:

«Нас затерло льдами на 66°21′ южной широты и 34°06′ западной долготы. «Южный Крест» обращается ко всем судам. SOS. Слышите меня? Нас затерло льдами на…»

Так продолжалось без конца. Тон радиста не менялся: обычный, лишенный всяких эмоций. Но монотонно повторяемые слова барабанным боем отдавались в мозгу, и я сидел, забыв о холоде, ничего не слыша, кроме этого голоса.

В палатке было тихо, но я знал, что ни один человек не спит и все слушают. Английский язык чередовался с норвежским, но сообщение было одно и то же. Потом в эфире прозвучал новый голос:

«Хаакон» вызывает «Южный Крест». «Хаакон» вызывает «Южный Крест». Повторите свои координаты. Конец».

Координаты повторили. Минут пять длилось молчание. Затем норвежский плавучий завод снова вышел в эфир:

«Хаакон» вызывает «Южный Крест». Идем к вам на помощь. Сейчас мы на 64° южной широты и 44° западной долготы. Мы будем у вас приблизительно в 20:00. Сообщите подробно обо всех обстоятельствах».

Я услышал голос Эйде:

«Вчера в 7:30 мы прошли по широкому разводью между двумя айсбергами, спеша на помощь трем китобойцам из нашего каравана, потерпевшим аварию во льдах. Примерно в 19:00 разводье кончилось, и мы вошли в зону льда. Это был не тяжелый, разреженный пак. В 21:45 нам преградила путь масса очень тяжелого льда. Мы сделали попытку выбраться, дав задний ход, но айсберги нагромождали груды пака на пути нашего отступления. По-видимому, тут существует сильное дрейфовое течение на восток. Айсберги движутся вместе с течением. На востоке — шторм, который гонит лед на запад. Мы попали между этими двумя силами. Когда достигнете зоны льда, вы обнаружите цепь из семи айсбергов. Не вздумайте переходить за эту черту. Повторяю: не вздумайте переходить за эту черту. Будем держать вас в курсе всех событий».

«Хаакон» вызывает «Южный Крест». Спасибо за предупреждение. Сделаем все, что можем».

— Невероятно, — прошептала Герда.

Я ничего не ответил, чувствуя себя раздавленным и смятым. Но я сознавал, что здесь, на льду, рядом со мной пятнадцать человек, которые ждут, что я их спасу. Ответственность всей тяжестью легла на мои плечи. Герда взяла меня за руку.

— Вы должны крепиться, Дункан, поймите это.

В эфире на этот раз находились судно-рефрижератор «Юг» и танкер «Жозефина». Им было велено приблизиться насколько возможно, но держаться подальше ото льда. Вскоре после шести мы снова воспрянули духом. Пришло известие, что «Южный Крест» взрывом динамита расчистил участок воды, достаточный, чтобы развернуться и выйти изо льда.

За завтраком все были в приподнятом настроении. Но радиопередача после 8:30 убила наши надежды. Айсберги вторгались в пак и сбивали его в мощные гряды торосов. Выход «Южному Кресту» был прегражден.

Вскоре после девяти по радио говорил сам полковник Бланд: танкер «Жозефина» должен пополнить запасы топлива на всех китобойцах и буксирах и сопровождать их на Южную Георгию.

К десяти часам «Южный Крест» сообщил нам о повреждении, нанесенном ему льдами, правда, насосы справлялись с водой. Но часом позже весь его правый борт начал прогибаться от ударов льдин. К 11:30 плавбаза получила в нескольких местах пробоины, и экипаж приступил к разгрузке имущества, продовольствия и оборудования. Нефть выкачали за борт, чтобы позднее ее можно было поджечь и огонь послужил бы сигналом.

Герда отвела меня в сторону.

— Дункан, по-моему, нам нужно перенести на несяк побольше вещей. Не нравится мне здесь. Если нас затрет между этими айсбергами и паковым льдом, что на востоке, мы все потеряем.

Я кивнул. Но люди неохотно восприняли мою команду готовиться к переходу. Они не возражали, но их лица были красноречивы. Когда мы загружали сани, начался буран. Пришлось снова забраться в палатки. Никто не разговаривал. Слышен был только голос радиста «Южного Креста». Метель затруднила выгрузку, и экипаж был не в состоянии оценить степень грозящей опасности. Все мы чувствовали неизбежность конца. Но нас потрясло заявление, сделанное в 12:17. Эйде обращался к «Хаакону»:

«Судно получило несколько пробоин. Насосы уже не справляются с водой. Мы погружаемся в море, и мною дана команда покинуть судно».

В 15:53 радист с «Южного Креста» объявил:

«Весь экипаж благополучно высадился на лед, захватив достаточное количество материальных средств. Из-за метели наш лагерь не совсем надежен, ему угрожает неустойчивость льда. Мы находимся прямо на пути движения айсбергов, и пока не ослабнет напор шторма, наше положение будет небезопасным. Капитан Эйде готовится покинуть судно, а сейчас я перехожу с радиооборудованием на лед. Как только я его налажу, то снова выйду в эфир».

Не очень-то приятно проснуться на льдине, в метель, да еще сознавать, что ты отвечаешь за жизнь пятнадцати человек, среди которых есть женщина и подросток. Я вырвал исписанные странички из своего блокнота, отведя ему роль вахтенного журнала. Первой записью стали каракули, нацарапанные почти вслепую:

«11 февраля. Вчера экипаж «Южного Креста» оставил свое судно. От уцелевших пока никаких сообщений. Вокруг бушует метель, и вся наша команда спасается в палатках. Перспектив на помощь никаких. Моральный дух низок. Движение льда становится угрожающим. С прекращением бури намерены перебраться на ближайший несяк».

Затем я перечислил имена моих людей, включая Бономи, а также имена двух, погибших при столкновении с «Тауэром-3».

Я сидел, меланхолично размышляя, сможет ли кто-либо прочитать мой журнал и стоит ли объяснять причины столкновения, как, вдруг лед подо мной содрогнулся и я почувствовал, что палатка смещается. Пол исчез. В слабом свете под нами открывалась темная трещина. Затрещал брезент.

Я рванулся к выходу, увлекая за собой Герду. Хоу беспомощно скользил в пролом, но кто-то успел ухватить его за ноги. Ханс, палубный юнга, очутился в трещине и панически орал, цепляясь пальцами за кромку. Вытащил его Макфи. Запутавшись в палатке, мы пытались освободиться от брезента, и нам помогали те, кто был снаружи.



Зрелище, представшее перед нами, было страшное. Через всю льдину ползла трещина. К счастью, она миновала имущество и другую палатку, но то место, где мы спали, было рассечено пополам. Если бы льдина раскололась ночью, нас бы ничто не спасло.

Я понимал, что нужно перебираться на несяк, но при такой непогоде это было невозможно. Кое-как мы вновь поставили палатку и забрались внутрь. И лишь тогда спохватились, что с нами нет приемника. Я выбрался наружу, чтобы поискать его, но Ханс сказал, что видел, как он упал в трещину. Теперь мы лишились единственного средства узнавать, что делается или намечается для нашего спасения. Одно мы твердо знали: наше положение не идет ни в какое сравнение с бедствием, постигшим «Южный Крест». Где-то там, на льдине, находится свыше четырехсот человек, и помощь им будет первоочередной заботой спасателей.

В пять часов утра снегопад прекратился. Ветер еще не утих, но буря кончилась. Теперь мы увидели, что менее шести миль отделяет нас от айсбергов, и они надвигаются на нас, вспахивая лед, словно гигантские бульдозеры. Я приказал нагружать сани. Вскрыв банки с сухарями, мы обили жестью носовую часть шлюпки, чтобы сохранить деревянные борта от повреждений острыми краями льда. Шлюпка была нашей единственной надеждой на спасение. Без нее мы были бы обречены.

Пока шли эти приготовления, мы с Гердой на лыжах отправились разведать путь к несяку. Гладкий белый ковер скрывал все — и трещины, и ямки, и участки тонкого льда. Я опасался, что под тяжестью шлюпки слабые места быстро обнаружатся.

Когда мы вернулись, наш кок уже приготовил завтрак. Вдруг Хоу схватил меня за плечо и показал в сторону «Тауэра-3». Петляя среди льда, медленно двигалась цепочка людей. Кто-то закричал «ура», которое мгновенно подхватили все остальные. Они решили, что к нам спешит спаса тельная группа с «Южного Креста». Я насчитал семнадцать человек, семнадцать черных точек на мертвенной белизне снега.

— Это команда «Тауэра-3», — крикнул я.

Я увидел, как гаснет в глазах людей блеснувший было луч надежды. Обросшие бородами лица вдруг побелели, а юнга Ханс заплакал.

Команда «Тауэра-3» тянула импровизированные сани с грудой поклажи. Но у них не было ни одной шлюпки. Ваксдаль был ведущим. Его крупную фигуру викинга нельзя было ни с кем спутать. Он тянул сани с помощью всего лишь одного человека. Я продолжал изучать цепочку, вглядываясь в лицо каждого. Эрика Бланда с ними не было.

Когда они достигли нашего лагеря, Ваксдаль направился ко мне.

— Люди хотят вступить под ваше командование, капитан Крейг, — сказал он осипшим голосом, пряча взгляд.

Я приказал коку приготовить для них горячую пищу. Затем повернулся к Ваксдалю.

— Где Бланд?

— Он остался с припасами, — был ответ.

— Почему? — Он промолчал, и я добавил: — Почему вы его бросили?

— Потому что этого хотят люди, — сердито ответил он.

— Команда бросает своего капитана?

— Да. Кроме того, он не пожелал идти с людьми. Он решил остаться я просил меня и Келлера остаться вместе с ним.

— Почему же вы не остались?

— Потому что люди захотели уйти.

— И вы оставили Бланда одного умирать во льдах?

— Он хочет, чтобы его оставили.

— Вы ведь первый помощник? — спросил я его.

— Йа.

— Вы приняли командование?

Он утвердительно кивнул.

— Почему?

— Потому что люди отказываются делать то, что им говорит Бланд. Они считают, что во всем виноват Бланд, что это не случайная авария. Они из Тёнсберга. — Он сказал это так, будто этим все объяснялось.

— Вы согласны, что Бланд умышленно протаранил мое судно?

— Нет. Здесь, во льдах, он бы этого не сделал. Ни один китобой такого бы не сделал. Когда мы вернемся на «Южный Крест», во всем этом нужно будет разобраться. Но я не…

— «Южного Креста» уже нет, — прервал я его.

— Нет? Не понимаю.

— Когда он пытался добраться до нас, его затерло льдами. Он затонул. — Я окинул взглядом испуганных людей. — Герда, — сказал я, — дай этим людям работу. Мне нужно, чтобы все сани были связаны одни за другими. — Затем я снова повернулся к Ваксдалю. — Кто у вас второй помощник?

— Келлер. — Он кивнул на плотного приземистого человека в вязаной фуражке.

Я позвал его.

— Вы говорите по-английски?

— Йа, сэр.

— Почему вы бросили Бланда?

— Люди требовали, чтобы мы…

— При чем здесь люди! — заорал я на него. — Вы двое были командирами и все же пошли на поводу у экипажа. Вы освобождаетесь от обязанностей командиров и становитесь простыми матросами.

Ваксдаль шагнул ко мне.

— Вы не можете этого сделать, — прорычал он.

— Могу и сделаю, — ответил я. — Ни один из вас двоих не годится, чтобы командовать людьми.

Ваксдаль сверкнул глазами.

— И это говорите вы! — выкрикнул он. — Вы, кто и одного-то лета не служил в Антарктике. Я был в Антарктике в восьми экспедициях. Я-то знаю, что хорошо, что плохо.

— Так вы знаете, что хорошо? Вы принимаете командование экипажем, отрезанным во льдах, и бросаете шлюпки. Как же без них вы намерены спастись?

— Мне было неизвестно, что «Южный Крест» затонул. — Он смотрел вниз и сердито ковырял снег ногой.

— А вам не приходило в голову, что «Южный Крест» мог бы до нас и не добраться? Бросить своего капитана — это равносильно мятежу! А то, что вы бросили шлюпки в таких обстоятельствах, говорит о вашей непригодности для роли командиров. Если у вас есть что сказать, попридержите это для следствия, когда мы вернемся домой. — Я повернулся и зашагал к Герде.

— Собери-ка всех людей. Нужно с ними поговорить.

— Но, Дункан, для разговора уж больно холодно, — промолвила она.

— Им будет еще хуже: они могут здесь погибнуть. И это непременно случится, если не пресечь беспорядки в самом начале. Мне нужен еще один помощник — кто-нибудь из команды «Валь-3». Кого ты предлагаешь?

— Кальстада.

— Хорошо.

Когда все собрались, я рассказал о трагедии «Южного Креста», добавив, что теперь надеяться не на кого, кроме как на самих себя. Затем назначил Кальстада своим помощником, принимающим командование экипажем «Тауэра-3», и объявил, что Ваксдаль и Келлер освобождаются от командных постов.

Меня прервали. Это был рулевой с «Тауэра-3», который стал обвинять Бланда.

— Это не причина бросать его, — ответил я. — Он предстанет перед судом, когда вернемся. Вы не вправе брать правосудие в свои руки, а именно это вы и сделали, бросив капитана на произвол судьбы. Вы и шлюпки свои тоже побросали. Кто из команды «Валь-3» вызовется добровольцем, чтобы пойти за Бландом и двумя шлюпками?

Вызвались все — даже оба раненых и юнга Ханс. Меня тронуло это проявление доверия. Рулевой с «Тауэра-3» выступил вперед и спросил, нельзя ли и им выделить добровольцев.

Но я отказал.

— Вы уже сегодня сделали один переход. А мои люди со свежими силами. Когда поставите свой лагерь и отдохнете, берите двенадцать добровольцев и помогите тащить шлюпки.

Хоу потянул меня за рукав.

— Пусть они вернут шлюпки, Крейг, — прошептал он, — но, ради бога, Бланда оставьте там.

— Я не могу этого сделать, — сказал я.

— Он же убийца, вы это знаете. Вернете его — и он попытается снова совершить преступление. Пусть сам ищет выход — без шлюпок.

— Я этого сделать не могу, — повторил я.

— Боже мой! — воскликнул Хоу. — Ведь если вы приведете Бланда сюда, мне придется его убить. Я поклялся отомстить за отца. Но я не хочу этого делать сейчас. Видите ли, тут Герда… — Он замешкался. — Пусть вместо меня поработает Антарктика.

— Бланда вы не убьете. Мы проведем расследование здесь, на льду. Если выяснится, что он протаранил нас умышленно, тогда Бланд будет работать как рядовой матрос в ожидании суда, который состоится, когда мы вернемся на Большую землю.

— Черт возьми, вы ненормальный! — заорал Хоу. — Вы теперь не на флоте. Это Антарктика. Этот человек убил моего отца. По его вине мы потеряли три судна, и в опасности жизнь более четырехсот человек. Неужели вам не ясно, что лучше ему не жить? Если вы его вернете, он постарается прикончить нас всех, чтобы спастись одному. Вы слышали, что сказал Ваксдаль? Он хочет остаться там. Ну так если ему хочется остаться….

— Если ему захочется остаться, — перебил я, — то я не буду его принуждать. Этого вам достаточно?

Хоу хотел еще что-то сказать, но в этот момент подошла Герда.

— Все готово, можно отправляться.

— Чудно, — ответил я. — И не забудьте послать нам на помощь людей с «Тауэра-3». С двумя шлюпками дорога будет нелегкой.

— Непременно.

— Тогда счастливо!

— Спасибо. И будь осторожней, Дункан, — добавила она. — Ты отличный парень, и нам было бы неприятно потерять тебя. — С этими словами она встала на цыпочки и поцеловала меня.

Я собрал своих добровольцев, оставив, не считая Герды, только обоих раненых, Ханса и Хоу, и мы тронулись на запад к чернеющему вдалеке корпусу «Тауэра-3». Ветер дул нам в спину, и мы совершили переход за полчаса.

Когда я вошел в лагерь «Тауэра-3», из парусиновой палатки, раскинутой под защитой нескольких ящиков, вышел Эрик Бланд.

— Крейг, это вы, что ли? — проговорил он приглушенно. — Что вам надо?

— Я за вами, — сказал я. — Думаю, вы знаете почему.

— Вы, наверно, считаете, что я протаранил вас умышленно? — Глаза его остекленели. Он был здорово пьян. — Ну а что, если это так? Вам этого не доказать. Если бы этот ублюдок Хоу не выпустил гарпун…

— То вы бы уже выбрались изо льдов и доложили, что путей для прохода нет. Ведь так?

Бланд ухмыльнулся.

— Собирайте-ка свои вещи, Бланд, — сказал я. — Вы пойдете со мной.

— Чтобы вы устроили еще одно маленькое следствие? — Он засмеялся. — О, нет. Я останусь здесь.

— Вы пойдете со мной, чтобы предстать перед судом. И если только выберемся изо льда, вам придется за все ответить.

— Я не ответчик за то, что делает лед, — ответил Бланд. — Вы ничего не докажете. Это была случайная авария… — Тут он остановился, увидев людей. — Вы, черт возьми, так меня боитесь, что прихватили с собой дюжину телохранителей!

— Людей я взял не для того, чтобы убеждать вас идти со мной. Я их привел за шлюпками, которые Ваксдаль по глупости оставил здесь.

Бланд резко повернулся, юркнул в палатку и появился с ружьем в руках.

— Шлюпки вы не тронете! — заорал он на меня.



Я с силой воткнул палки в снег и бросился на него, не снимая лыж, головой вперед. Мы рухнули в снег. Бланд быстрее меня оказался на ногах — мне мешали лыжи. Но ружье было у меня. Не спуская с Эрика глаз, я осторожно встал на ноги. Только теперь я заметил, что одна из шлюпок частично загружена ящиками. Хоу был прав. Бланд хотел быть единственным, кто выбрался бы изо льда живым.

— Как же, черт возьми, вы рассчитывали удрать на одной из этих шлюпок без экипажа? — гневно спросил я.

— Всю жизнь я плавал на шлюпках в одиночку, — угрюмо ответил он. — Если бы тот айсберг прошел мимо, не задев лагеря, я бы уж как-нибудь добрался до «Южного Креста».

— Вы последний идиот! — заорал я. — Вы не знаете и половины того, что наделали. «Южный Крест» затерло и раздавило льдами.

Он тупо уставился на меня, его губы отвисли.

— Не верю! — крикнул он. — Это неправда. Откуда вы знаете? Ведь ваше радио потонуло вместе с судном.

— У нас был портативный приемник, — ответил я.

В это время в лагерь въехали и остальные. Я распорядился, чтобы освободили первую шлюпку, и отправился помогать людям. Тяжело ступая, подошел Бланд и схватил меня за руку.

— «Южный Крест» затонул? — спросил он хрипло.

— Да, — ответил я.

— Кто-нибудь уцелел?

— Пока нам неизвестно. С тех пор как они покинули судно, мы не получили ни одного сообщения.

Вдруг Бланд захохотал.

— Теперь уже никто не осмелится пойти во льды к нам на помощь. Мы одни. Одни, здесь во льдах. И это дьявольски здорово!

— Неужели потеря «Южного Креста» для вас ничего не значит?

— А почему я должен волноваться? Страховое общество заплатит, — он нагло ухмылялся.

— На этом судне находился ваш отец, — напомнил я.

— А для чего мне заботиться о своем отце? Я едва его знаю.

Бланд, шатаясь, направился к людям, вытаскивающим вмерзшую в лед шлюпку.

— Давай, черт вас возьми, тяни! — Он ухватился за веревку. — Давай, Крейг! Хватит стоять и глазеть! Помогай.

Мы потащили шлюпки. Теперь с Бландом нас было одиннадцать человек. На половине пути на помощь пришли люди с «Тауэра-3». Изможденные до предела, поздно вечером мы прибыли в лагерь, кое-как поели и легли.

Я проснулся от прикосновения Герды.

— Дункан, Дункан, нужно быстрее уходите, — настойчиво говорила она. — Айсберги уже почти в двух милях отсюда, лед кругом ломается.

Шатаясь, я еле поднялся и вышел из палатки: перемалывая льдины, на нас надвигался айсберг с высоким зазубренным шпилем.

Из палатки вытащили остальных.

— Скорее! Скорее! — кричала Герда.

— Подождите! — приказал я. — Мы должны взять шлюпки.

— Не надо, — крикнула Герда, перекрывая шум ветра. — Нам нужно быстро уходить, или будет слишком поздно.

Я посмотрел на айсберг: останемся мы здесь или переправимся на несяк, — все равно надежды уцелеть мало. Я взял себя в руки.

— Давай со своими людьми к шлюпкам, — скомандовал я.

Герда начала спорить, но я прервал ее:

— Нам нужны все три шлюпки. Если сейчас избежим гибели, но потеряем шлюпки, мы все равно обречены.

Я никогда не перестану восхищаться решимостью людей обмануть смерть. Эта решимость дала им невероятную, фантастическую силу и отвагу.

Двадцать два человека, впрягаясь в веревки, единым духом перетаскивали одну шлюпку на десятки ярдов, затем возвращались за другой и проделывали то же самое. Лед трескался вокруг нас, и трещины открывались со звуком, похожим на пулеметные очереди. Однако люди без колебаний возвращались за третьей шлюпкой, и мне не надо было их понукать. Дважды от ледяных челюстей их спасало только чудо.

В конце концов мы подтащили шлюпки к подножию несяка и единым махом внесли их наверх. Последнее, что я помнил, — это новые лица и голос, отдающий команды на норвежском языке, потом впал в забытье.

…Я открыл глаза, и мне захотелось смеяться. Вокруг был сияющий мир — это солнце просвечивало сквозь коричневую парусину палатки.

Я выполз из палатки на снег. Ветер прекратился. Воздух был тих, и весь этот белый ландшафт переливался и мерцал. Вдруг раздался звук, похожий на рев дракона, а за ним последовал страшный грохот. Распрямившись, насколько позволяла боль в боку, я вгляделся в слепящий лед, отыскивая источник этого странного звука. И не поверил своим глазам, когда изо льда внезапно выросла глыба величиной, казалось, с Кристальный дворец, знакомый мне с детства. Она раскрылась, как чашечка цветка, потом рухнула с грохотом, расколовшись на миллион многогранных осколков, ослепительно искрящихся, словно гигантские бриллианты. Вдруг звук резко оборвался, и надо льдом снова сомкнулась тишина. Чья-то рука коснулась моего плеча.

— Как самочувствие? Лучше?

Это был Хоу.

Я ничего не ответил. Я старался вспомнить, что произошло. Мы перетащили на несяк шлюпки. Ну, конечно, вот они: шлюпки, груда припасов, палатки и самодельные сани. За нашим несяком и дальше, за вспаханным полем льда, виднелся огромный айсберг. К северу от него был еще один, а к югу еще и еще мерцали ледяные громадины.

— Я подсчитал, что при такой скорости дрейфа тот айсберг пробороздит наш лагерь завтра около полудня, — сказал Хоу бесстрастно.

— Тогда не было смысла перемещать нашу стоянку, — устало заметил я.

Хоу пожал плечами. Глядя вдаль через лед, он то сжимал, то разжимал кулаки.

— Да и от шлюпок-то какая нам польза? — проговорил он. — Мы погибаем, а вы навязали мне выбор убить человека или умереть вместе с ним, не сделав того, что я поклялся сделать. — Он помолчал немного, потом продолжал: — И даже если мы избежим столкновения с этим айсбергом, мы не избежим неприятностей с Бландом. Сейчас он растерян. Но если ему удастся сделать что-нибудь такое, что вернет ему самоуверенность, тогда жди беды. Я собираюсь потолковать с Пеером Ларвиком.

— Ларвиком! — Я круто повернулся и увидел четыре шлюпки там, где должно было быть три. — Ларвик здесь? Значит, с нами соединилась команда «Валь-5»?

Он кивнул.

— Джуди! С нею все в порядке? Она тоже здесь?

Хоу смотрел на меня во все глаза.

— Боже правый! Неужели вы ничего не помните? Прошлой ночью вы рухнули ей на руки.

— Где она? — Мой голос прозвучал хрипло и неестественно.

— Вон там, в палатке Ларвика.

«Наверное, для нас обоих хорошо, что нам осталось всего несколько часов жизни», — подумал я. Но теперь я больше не чувствовал себя слабым. Я был достаточно сильным, чтобы обмануть смерть и вырваться изо льда. Подойдя к палатке, я позвал Джуди.

Мгновение — и она уже стояла передо мной, улыбаясь, а при этом глаза ее вспыхивали, как бриллианты. Мы стояли, держась за руки, и смотрели друг на друга, смеясь от радости встречи. А потом молча повернулись и пошли по сыпучему снегу к дальней кромке несяка, где остановились и смотрели на возвышающиеся утесы льда, не видя в них больше приближающейся смерти.

Но одни мы были недолго. За спиной раздалось застенчивое покашливание. Подошел Кальстад.

— Что там стряслось? — спросил я его.

— Я насчет Ваксдаля и Келлера, — сказал он. — Люди не хотят находиться с ними в одной палатке. Они оба из Саннефьорда.

— Боже правый! — воскликнул я. — Сейчас не время считаться, кто из Саннефьорда, кто из Тёнсберга.

— Кроме того, эти двое не желают слушать, что я говорю, — добавил Кальстад упрямо.

— Тогда заставьте их.

— Я пытался, но… — Кальстад пожал плечами. — Ваксдаль здоровый мужик, а сейчас, мне кажется, не время для драки. К тому же он очень зол, потому что уже не помощник капитана.

— Понятно. А Келлер?

— Келлер делает то, что и Ваксдаль.

— Ладно, позовите сюда Ваксдаля.

Ваксдаль, сутулясь, приближался ко мне.

— Кальстад докладывает, что вы отказываетесь подчиняться его приказам? — спросил я.

— Йа. Это несправедливо, что он мною распоряжается.

— Вы слышали, как вчера я назначил его своим помощником. И как вы были разжалованы в матросы за то, что бросили свои шлюпки?

— Капитан Бланд говорит, что вы не имеете права…

— К черту Бланда! — крикнул я. — Бланд — это… — Я с трудом сдержался. — Вы пойдете и поговорите с капитаном Ларвиком.

— Нет. — Рука Джуди легла на мое плечо. — Не нужно беспокоить Пеера Ларвика, Дункан.

— Это его обязанность, — сказал я. — Теперь он за старшего.

Но она покачала головой.

— Нет, Дункан. За старшего ты. Ларвик очень плох. У него сломаны ребра и ноги. Он попал между бортом и льдиной. Не думаю… — Она замешкалась, в глазах у нее стояли слезы. — Не думаю, что он долго проживет. Ты должен взять дело в свои руки. — Она повернулась и зашагала к палатке, где висел норвежский флаг. Я взглянул на Ваксдаля.

— Вы когда-нибудь думали, что такое смерть? — спросил я его.

— Нет, — отвечал он с озадаченным видом. — О таких вещах я не думал.

— Вы никогда не смотрели смерти в лицо. — Я повернул его так, чтобы он мог видеть медленное и неумолимое наступление айсберга. — Вы сейчас смотрите на смерть, — сказал я. — Не думаю, что у нас много шансов. Но пока мы живы, шанс все-таки есть. Пока мы живы и действуем сообща. Сейчас не время для споров, не так ли?

— Не я это начинал, — проворчал он. — Это тёнсбергцы начали первыми. А мы с Келлером из Саннефьорда.

— Ладно, — сказал я. — Я поговорю с людьми. А пока будьте благоразумны и слушайтесь приказов. Если этот айсберг пройдет мимо и мы останемся в живых, тогда и обсудим вопрос, правильно ли я действовал.

Ваксдаль с минуту смотрел на меня сверху вниз, а потом я увидел, что его глаза, словно магнитом, потянуло к вздымающейся громаде айсберга.

— Хорошо, — проворчал он и, быстро повернувшись, зашагал назад.

Я пересек верхнюю площадку несяка, где были закреплены шлюпки и припасы, и подошел к палатке с флагом. Под грудой одеял лежал кто-то неузнаваемый. Голубые глаза глубоко запали, а нижняя губа, багровеющая в густой щетине, была от боли искусана до крови. Капитан Ларвик!

— Он в сознании? — спросил я Джуди.

Она кивнула.

— Я как раз собиралась позвать тебя. Он хотел с тобой поговорить.

Я склонился над раненым:



— Джуди говорит, что я вам нужен?

— Крейг? — Голос был едва слышен.

— Да.

— Хорошо, что вы пришли.

Я внимательно посмотрел на Ларвика и понял, что он скоро умрёт.

— У меня гангрена. — В голосе его не было страха, и глаза смотрели спокойно. — Джуди сделала все, что могла, но теперь уж скоро… — Он что-то еще сказал, но его слова потонули в грохоте раскалывающегося льда. — Вы теперь за старшего, — наконец услышал я. — Вы должны вывести людей изо льдов…

— Мы могли бы начать переход. Ветер стих, и напор льда в западном направлении, кажется, ослабевает. Если отправиться немедленно, мы могли бы держаться впереди этого айсберга.

Старый китобой медленно покачал головой.

— Если вы уйдете отсюда, как будете жить? Как спасетесь без шлюпок? Если бы это был один айсберг. Но здесь их цепь. К тому же нехорошо отступать. — Он повернулся лицом ко мне, и в глазах его я увидел возбуждение. — Я считаю, вы должны наступать, а? Вы понимаете, что больше понравится людям?

Наверное, на моем лице появилось недоумение, поэтому его рука крепко сжала мне плечо.

— Все утро я здесь лежу и от нечего делать выглядываю из палатки. Взгляните! — Он кивнул на просвет. — Вы ничего не замечаете на том айсберге, с юга? Там есть уступ. Он, как пандус, идет под наклоном. Я разглядел его в бинокль. Если бы вы смогли переправиться на этот уступ…

— Но это невозможно, — сказал я.

Ларвик пожал плечами. Некоторое время я молчал и только смотрел на айсберг.

— Во всяком случае, это ставит перед нами хоть какую-то цель.

— Хоть какую-то цель… — Ларвик медленно кивнул. — Хоть какую-то цель… — снова произнес он едва слышно.

Я побыл с ним еще немного, потом стал осторожно выбираться из палатки. Но Ларвик не отпускал моей руки.

— Бланд в лагере? — спросил он.

— В лагере. Хотите с ним поговорить?

Некоторое время он не отвечал. Потом с трудом произнес:

— Нет. Не думаю, что мне сейчас хватит силы сказать то, что хотелось бы. Что бы я ни думал о старике Бланде, он все-таки мужчина. А этот его щенок — порченый. Он опасен, Крейг. Джуди теперь крупнейший акционер в компании. Бернт Нордаль оставил ей все. Присмотри за ней и гляди, чтобы Эрик Бланд не выбрался изо льда живым. Понимаешь? — Его запавшие глаза пристально смотрели на меня. — Обещай, что ты…

Я знал, что он хочет. Но обещать этого я не мог, поэтому тихо выскользнул из палатки. Джуди поджидала меня.

— Как тебя долго не было, — сказала она. — Ну, что с Ларвиком?

— Боюсь, что ему ночь не протянуть.

Джуди заползла в палатку, а я остался разглядывать гигантский айсберг, отыскивая уступ, о котором говорил Ларвик. Чувствовалось, шанс есть, и остается только молить бога, чтобы Ларвик, указавший этот шанс, дожил до того часа, когда все будут на уступе.

Я собрал всех людей и сообщил план действий. Гарпунные линии были сращены в длинные тросы, подготовлены якорные стойки и прилажены скользящие тали, подогнаны подъемные стропы для шлюпок, упакованы припасы и связаны в тюки.

К вечеру работа была сделана. После ужина никому не хотелось спать. Люди стояли, с благоговейным страхом глядя на вздымающуюся массу льда.

Бланд большей частью прятался в своей палатке. Иногда он выходил наружу и бродил всегда в одиночестве. Люди должно быть, подозревали, что Эрик пошел на таран умышленно. В иных обстоятельствах они могли бы его убить, но сейчас все мысли поглощал надвигающийся айсберг. Только однажды чуть было не произошел опасный инцидент. Случилось это в один из редких моментов, когда Джуди отошла от Ларвика. Мы сидели с нею на краешке борта одной из шлюпок, а Герда и Хоу, держась за руки, стояли у кромки несяка и смотрели туда, где висело солнце. Вдруг из палатки вышел Бланд. При виде его Хоу выпустил руку Герды и зашагал к нему. Заметив его приближение, Бланд остановился: глаза его сузились, тело подобралось. Рядом с Бландом Хоу выглядел тщедушным и слабым. Я поднялся, поскольку не знал, есть ли у Хоу пистолет, а ведь он мог решиться на убийство.

Однако мимо меня молнией пронеслась Герда. Она схватила Хоу за руку и оттащила от Бланда. На лицо Хоу было страшно смотреть.

— Он просто терзает себя, — прошептала Джуди. — О, как бы хотелось, чтобы они с Гердой остались живы!

Я посмотрел в лицо Джуди.

— Думаешь, они были бы счастливы?

— Да, мне так кажется, — ответила она. Потом вздохнула и слегка пожала плечами. — Бедная Герда. У нее материнское чувство. С Уолтером иначе. Он любит Герду и, мне кажется, нашел свое счастье. Вот это и разрывает сердце Хоу. Ему хочется жить, а надо стать убийцей.

— Какого же дьявола он не радуется уже тому, что жив и Герда с ним?

Немного помолчав, Джуди сказала:

— Дункан, если мы все-таки заберемся на этот уступ, ты должен сразу же устроить суд. Люди должны знать правду. Не нужно было тебе… — Она остановилась, не договорив.

Я догадался, что хотела сказать Джуди: не нужно было мне приводить в лагерь Бланда со стоянки экипажа «Тауэра-3».

— Но теперь это не имеет значения, — сказала вдруг Джуди. — Теперь ничто не имеет значения, кроме того, что мы вместе — хотя и ненадолго.

У Джуди не было никаких надежд, что нам удастся перехитрить смерть.



Страх, парализующий все мышцы, страх приближающейся смерти охватил лагерь в то утро, когда айсберг вплотную подошел к нашей льдине.

Вскоре после шести ко мне пришла Джуди. Ее расширенные глаза были полны слез.

— Дункан, прошу тебя, пойдем. Мне кажется, он скончался, — прошептала она.

В палатке было полутемно, и только с трудом можно было различить бородатое лицо Ларвика. Рука его была холодной, глаза остекленели. Я натянул на него одеяло.

Когда я вышел, то увидел, что многие стоят перед своими палатками и молча наблюдают за нами.

— Когда мы его похороним? — спросила Джуди.

— Пока оставим в палатке.

— Но ведь мы должны отслужить панихиду.

— Нет, — хрипло произнес я. — Посмотри-ка на людей. Они и так напуганы, даже не зная еще о смерти Ларвика.

Джуди обернулась и обвела взглядом лагерь. Плечи ее вздрагивали.

— Ради бога, только не плачь, — сказал я резко. — Они не должны знать. Понимаешь?

Она закусила губу. Потом кивнула.

— Да, понимаю.

Я крикнул, чтобы готовили еду.

Хотя завтрак был отличным, все натянуто молчали. А когда с едой было покончено, люди снова стояли под открытым небом, не отрывая взглядов от крошащегося под тяжестью айсберга льда.

Теперь до айсберга не оставалось и трех сотен ярдов. А дальше лед громоздился все выше и выше зеленовато-голубыми скалами, холодными и спокойными, и исчезал в облаках.

Шум от разбивающегося льда был настолько сильным, что нужно было кричать, чтобы быть услышанным. Наш несяк вздрагивал, словно корабль, о который разбиваются гигантские волны. «Скоро мы должны спуститься в этот водоворот и постараться переправить тросы на уступ», — подумал я со страхом.

Критический момент наступил, когда льдина между лагерем и айсбергом раскололась с оглушительным треском. Ближайший к нам обломок встал почти вертикально и начал медленно переворачиваться. Какие-то секунды он висел над нами, затем рухнул в воду. Кромка льдины раскололась о передний выступ нашего убежища. Куском льда величиной с амбарную дверь сшибло одного человека из команды «Валь-5». Из нашего несяка вырвало огромную глыбу. Закипела черная вода. Затем льдины поспешно сомкнулись, закрыв пролом, втираясь и вгрызаясь друг в друга, словно пытались освободиться от страшного натиска.

С минуту никто не двигался. Вдруг Ханс издал вопль и, как затравленный заяц, пустился наутек. Мгновение люди смотрели на него неподвижно, зачарованно. Затем кинулся еще один, и секунду спустя бежала уже половина людей. Я бросился, чтобы остановить их, но Ваксдаль меня опередил. Он схватил первого побежавшего за мальчишкой и одним ударом огромного кулака сбил с ног, а затем, догнав Ханса, сгреб его одной рукой и повернул лицом к бреши. Бегущие остановились, тяжело дыша. Они стояли и смотрели на Ваксдаля, как стадо овец, которым преградили дорогу. Потом повернули обратно и пристыженно поплелись в лагерь. Из-за грохота торосящегося льда говорить с ними было» невозможно. Тогда я собрал всех вокруг себя и повернулся лицом к наступающему айсбергу. Все последовали моему примеру. И пока китобои так стояли, чувствовалось, что нами овладевает успокоительное ощущение единства — единства цели в общей беде. Я взглянул на двухсотярдовую брешь, забитую вздымающимися льдинами, по которым нам вскоре предстоял переход, потом на Джуди. Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась. И снова мною овладела уверенность.

Я прокричал людям, что сейчас мы приступаем к штурму айсберга. Джуди стояла рядом, и я услышал ее вопрос:

— Кто будет первым?

— Мы с Ваксдалем, — ответил я.

Кальстад помог мне срастить гарпунные лини. В тесном кольце окруживших нас людей был и Бланд. Глаза его лихорадочно блестели, и блеск этот казался странным порождением одновременно страха и ликования.

Сростки линей мы уложили в два круга на ближайшей к айсбергу стороне лагеря. Я взял по одному концу от каждого и, кликнув Ваксдаля, протянул ему конец одного из сростков, взял другой, и мы направились к кромке льдины туда, где она крутым откосом падала к поверхности сотрясающегося пака. Джуди подошла и поцеловала меня. Затем она взяла сросток и стала обвязывать его вокруг моего пояса. Вдруг в толпе что-то всколыхнулось, и Джуди отнесло в сторону. Выхватив у меня конец сростка, Эрик Бланд скользнул через кромку вниз, на паковый лед. Он держал линь в руке, и даже сейчас я вижу его, как он смотрит на меня оттуда с какой-то безумной ухмылкой, обвязывая линь вокруг талии и зовя Ваксдаля. Я потянул линь, но Хоу схватил меня за руку.

— Отпустите его! — прокричал он. — Говорю вам, отпустите его!

В этот миг я упустил единственный шанс остановить Бланда, ибо когда снова потянулся к сростку, то увидел, что он равномерно раскручивается: внизу Ваксдаль с Бландом продвигались по паку вперед. И тут я заметил, что у Бланда ботинки с шипами. Было ясно, что его поступок совершен не под влиянием минуты. Я оглянулся на людей. Они следили за ним во все глаза, некоторые даже с восхищением.

Двое внизу уже вступали в зону битого льда. Волоча за собой два тонких линя, они взобрались на кромку льдины, которая начинала, медленно крениться, а затем, встав почти вертикально, скрыла их за собой. Затем раскололась и погрузилась в море, открыв нашим глазам Ваксдаля, прыгающего громадными скачками с одной хлипкой опоры на другую. Бланд лежал плашмя, прижимаясь к кромке льдины, которая медленно измалывалась в порошок. Мне показалось, что он ранен. Но тут Бланд подтянул виток линя, весь подобрался и прыгнул на глыбу величиной со шлюпку. Он чудом удержался на ногах и уже прыгал вслед за Ваксдалем с одной опоры на другую.

Они были в каких-то двадцати футах от уступа айсберга, как вдруг остановились, оказавшись перед полыньей, полной мелко истолченного льда. Ваксдаль смотал линь в кольцо и прыгнул… Сначала я думал, что прыжок ему удался. Но он провалился в лед, как в трясину, сначала по колено, затем дальше, пока не осталась видимой лишь верхняя часть туловища. Бланд колебался, глядя на Ваксдаля. Затем он немного отступил и бросился вперед. Пальцы Джуди впились мне в руку. Что бы она о нем ни думала, Эрик Бланд был все-таки частью ее жизни.

Он не прыгнул, а в полный рост распластался в красивом полете. Толчка хватило, и тело заскользило по поверхности льда. Потом он пополз вперед, делая руками движения, как человек, плывущий брассом, медленно подтягиваясь к цели.

И вот наконец он встал на уступ и вытащил Ваксдаля. Все бешено ликовали. Бланд и Ваксдаль стали символом воскрешенной надежды, посланцами жизни. Бланд, усмехаясь, смотрел на ликующих людей.

— Он смеется над нами, — заорал Хоу мне на ухо. — Бланд теперь сам себе хозяин. Вот чего ему хотелось.

Отмахнувшись от него, я крикнул Далю, первому помощнику «Валь-5», которого поставил руководить погрузкой, чтобы он переправлял инструменты и якоря. Их привязали к сростку линей, и, пока тянули через двухсотярдовую брешь Хоу все дергал меня за рукав и вопил:

— Говорю вам, он бросит нас!

— Не валяйте дурака! — рявкнул я. — Без шлюпок и припасов ему никуда не деться.

— Тогда переправляйтесь сами с первой же партией.

Я сердито потряс головой. Вся погрузка была рассчитана заранее: одна шлюпка, припасы, затем дюжина людей. Эта процедура должна повторяться, пока все не будет переправлено на уступ. И теперь, когда Бланд вместо меня подтянул лини к айсбергу, я, как руководитель, был обязан последним оставить лагерь.

Ваксдаль с Бландом работали как сумасшедшие, чтобы прочнее закрепить якоря. Как только это было сделано и два линя были перетянуты между айсбергом и льдиной, мы закрепили на блоках шлюпку, и она, провисая, двинулась вперед. На середине переправы шлюпка ударилась об лед, а когда была уже у самого уступа, вырвало один из якорей. К счастью, другой выдержал, и шлюпка была доставлена в целости. Но стало ясно, что на уступе необходимы еще люди. Пришлось отказаться от намеченного плана переправлять следом за шлюпкой партию продуктов.

— Мне кажется, вам нужно быть там, Дункан, — сказала подошедшая Герда. — Всякое может случиться.

Она была права. Я назначил Даля руководителем оставшихся людей и занял свое место в стропе.

Переправа над пропастью с колышущимся внизу льдом на провисающем лине была жестоким испытанием. Лини не могли быть все время натянуты, и, когда мы достигли середины, они настолько ослабли, что наши ноги касались шевелящейся поверхности льда. Все было бы не так страшно, если бы не одна льдина, расколовшаяся под нами. Она неожиданно встала на торец и в какой-то момент повисла над нашими головами. Казалось, еще мгновение, и она сметет нас, но все обошлось.

Когда мы начали переправлять последнюю шлюпку, то заметили, что наш старый лагерь на льдине сместился по отношению к айсбергу. Лини так туго натянулись, что, казалось, вот-вот порвутся. Мы успели как раз вовремя втащить шлюпку. Еще минута, и лини бы лопнули. Под натиском льда наш несяк захватило водоворотом и постепенно разворачивало в сторону.

Когда шлюпка подошла к уступу, люди бегом спустились вниз, травя линь с быстротой, на какую были только способны, пропуская его через руки. Вдруг кто-то закричал: убегал конец сростка. Я взглянул на темные фигурки, стоящие на льду. Люди молча смотрели на нас, застыв неподвижно, как вкопанные. Там оставались пятеро из экипажа «Валь-5» во главе с Далем. Льдину, на которой они находились, захватило мощным потоком и уносило прочь. Всей своей тяжестью мы налегли на последний оставшийся линь. Но его вырвало из рук. Мы ничего не могли сделать, только стояли, глядя на горстку одиноких и беззащитных людей среди бушующего хаоса.



Несяк, прибежище Даля и пятерых его товарищей, продолжал разворачиваться по кругу, будучи как бы в самом центре вращательного движения. Еще мгновение — и несяк раскололся. Двое несчастных бросились к нам по бешено сшибающимся льдинам и оказались в самой гуще битого льда. Через секунду на несяке я увидел только троих, стоящих там, где находился наш бывший лагерь. Один из них был Даль. Они, цепляясь за лед, карабкались на вершину глыбы, стараясь забраться как можно выше.

Стоять и смотреть на них было ужасно, тем более что на месте одного из них должен бы быть я. Джуди поняла мое настроение.

— Не твоя в этом вина, — тихо сказала она.

— Если бы мы приступили к работе на несколько минут раньше… — отвечал я, скрипя зубами от ярости.

Тут я заметил направляющегося ко мне Бланда. Он как-то изменился: стал уверенным и жестоким.

— Хочу сказать вам несколько слов, Крейг, — проговорил он. Неожиданная властность его тона заставила меня отвлечься от своих мыслей. Он говорил громко, и я заметил, что несколько человек оторвались от работы и наблюдают за нами.

— Ну?

— Впредь вы будете держаться от моей жены подальше.

— Это уж ей решать.

— Таков мой приказ, — сказал он.

Я смотрел на него с изумлением.

— Беритесь-ка за шлюпки, Бланд.

Он, усмехаясь, потряс головой. В его глазах был откровенный восторг.

— Вы тут не распоряжаетесь, мистер Крейг. Прошу понять, что теперь, когда Ларвик мертв, за старшего здесь я. — Он круто повернулся к людям, которые теперь уже все смотрели на нас. — В отсутствие своего отца я, разумеется, приму на себя руководство как его заместитель. Как командир, я переправил через лед лини. Крейг, как помощник командира, должен был согласно моей инструкции оставаться с замыкающей группой, но… — Он пожал плечами. — Понимаете, — обратился он ко мне, — вы слишком неопытны, чтобы в такой ситуации брать на себя какое-либо руководство. — Он резко повернулся и зашагал к людям.

Какое-то время я стоял неподвижно. «Прав был Хоу», — сверлила мысль. Бланд снова обрел уверенность в себе. Смерть Нордаля, нападение на судно — он все забыл.

Бланд стал выкрикивать распоряжения. На лицах людей я увидел изумление, но они готовы были идти за любым вожаком, лишь бы он вел. Бланд объявил о назначении Ваксдаля и Келлера своими помощниками. Люди колебались в нерешительности, поглядывая на меня. Бланд повернулся. Я приказал ему поднять один из упакованных ящиков. Он быстро перевел взгляд с меня на людей. Еще мгновение — и он сам поверил бы в то, во что ему хотелось верить: что он не несет ответственности за то бедственное положение, в котором мы оказались. Я повторил приказ — он не сдвинулся с места. Стало ясно, что остается только одно.

— Макфи, Кальстад, — приказал я, — арестуйте этого человека. — Затем, быстро повернувшись к Бланду, объявил: — Эрик Бланд, вы обвиняетесь в убийстве Бернта Нордаля, а также в умышленном нападении на «Валь-4», действии, которое привело к скоропостижной смерти двух человек и которое может явиться причиной гибели всех нас. Вы будете задержаны и преданы суду, когда мы вернемся на Большую землю.

Говоря, я все время наблюдал за его глазами. В какой-то момент в них появилась растерянность. Потом он засмеялся.

— Ничего у вас с этим не выйдет, Крейг! — заорал он. — Сначала вы пытаетесь украсть у меня жену, теперь же хотите с ее помощью захватить власть над компанией.

Я позвал трех человек с «Валь-4» и вместе с Кальстадом и Макфи двинулся на него. Он наблюдал за нашим приближением, и на одно мгновение мне показалось, что он не собирается драться. Вдруг он повернулся и соскользнул вниз по льду уступа. Я послал за ним Кальстада и остальных. Бланд стоял у вскрытого ящика и доставал из него винтовку.

Кальстад пустился к нему бегом. Потом он и остальные внезапно остановились. Бланд взвел курок и прицелился прямо в них. Он смеялся им в лицо. Сзади меня прозвучал выстрел. Я повернулся и увидел Ваксдаля, борющегося с Хоу. Ваксдаль держал его за руку, и, когда он выворачивал ее за спину, пальцы доктора разжались, пистолет упал на лед и исчез за кромкой уступа.

Бланд уже поднимался вверх, держа людей с «Валь-4» под дулом своей винтовки. Прищуренные холодные глаза, манера поведения и то, как он держал винтовку, ясно говорили, что он без колебания пустил бы ее в ход.



Бланд подозвал к себе Ваксдаля и Келлера. Затем на норвежском языке обратился к остальным. Люди поглядывали на меня, перешептываясь между собой.

— Он им говорит, что надежней иметь одного вожака, — перевела мне Герда. — Что здесь за старшего он и что, если они ему не подчинятся, это мятеж.

Бланда нужно было пресечь немедля. Я призвал людей к вниманию, но тут Джуди потянула меня за руку. Бланд заорал, чтобы я замолчал. Он приложил винтовку к плечу и нацелился прямо в меня.

— Молчи, Дункан, — умоляла Джуди. — Он выстрелит. Впереди еще много времени.

Хоу, стоя позади меня, сказал:

— Нужно отнять у него винтовку.

Пока мы размышляли, несколько человек двинулись вниз по откосу выступа к Бланду. Но не успел я сказать и слова, как мимо меня пронеслась Герда. Она встала спиной к Бланду и лицом к людям, преградив им путь. С горящими глазами она обрушила на них по-норвежски целый поток слов. Все остановились. Я слышал, как неоднократно повторялось «Нордаль» и «Валь-4». Герда открывала им всю правду, и люди возмущенно гудели.

Я взглянул на Бланда. Он опустил винтовку, так как был достаточно благоразумен и понимал, что, если он застрелит девушку, китобои рано или поздно его убьют. Затем повернулся и начал подниматься по откосу с побелевшим от ярости лицом. Я крикнул Герде, чтобы она береглась. Но она продолжала говорить. Бланд ударил ее сзади рукой по шее, оглушив одним ударом. Хоу, издав нечленораздельный вопль, ринулся вперед. Бланд встретил его ударом приклада в живот. Хоу согнулся, и тогда Бланд резко ударил коленом снизу вверх. Голова Хоу откинулась. Скользя, он падал на лед, но Бланд подхватил его. Я слышал его довольное рычание — наконец-то он добрался до этого Хоу! — и его кулак с силой обрушился на лицо несчастного. Хоу лежал на льду без движения, а Бланд остервенело пинал его ногами. На какое-то время он забыл обо всем, кроме удовольствия истязать бедного Хоу. В этот момент мы могли бы напасть на него, но всех нас словно загипнотизировало подобное проявление ярости. Когда же мы бросились на Бланда, он осадил нас винтовкой. Потом заговорил с китобоями по-норвежски.



— Он пытается их убедить, чтобы они шли за ним, — перевела Джуди. — Ты должен что-то предпринять, — добавила она. — Они могут пойти за ним, если мы их не остановим.

— С людьми поговоришь ты, — сказал я. — Все они тёнсбергцы. Говори об отце.

Джуди грустно посмотрела на меня и с неохотой вышла вперед. Она была очень бледна. Ей было трудно. Этот человек был ее мужем, а Джуди нужно было доказать, что Бланд убил ее отца. Некоторое время она и Бланд говорили одновременно. Потом внимание стало приковываться к ней. Бланд смешался и замолчал. Он беспокойно переводил взгляд с лиц людей на Джуди и снова на людей, все крепче сжимая винтовку. Затем приказал всем следовать за собой. Китобои стали совещаться. Он снова позвал их, но ни один не двинулся с места.

— Хорошо, — крякнул Бланд по-английски. — Живите тогда как знаете. Оставайтесь с Крейгом и увидите; к чему это приведет. — Он повернулся ко мне. — Теперь вам за них отвечать, Крейг. — По льду уступа он каблуком прочертил линию. — Ваш лагерь за этой чертой. Всякий, перешедший за эту черту, будет застрелен. Понятно? Палатки и прочие вещи вам будут выданы. Раз в день, в полдень, будете присылать двух человек за провиантом. Бономи!

Маленький итальянец вздрогнул.

— Си, синьоре.

— Готовить еду умеете?

— Немного. Но я не…

— Будете тогда готовить для старшего состава. Ступайте вниз и доложите Ваксдалю. Всем остальным возвращаться назад, вверх по уступу! Марш! Пошевеливайтесь!

— Как насчет шлюпок? — спросил я.

Бланд взглянул на меня. Он тяжело дышал, и глаза его блестели.

— Шлюпки останутся у меня. Я позабочусь о них. — Он повернулся к Джуди и сказал: — Тебе лучше оставаться со своим дружком.

Она молча отвернулась. Бланд наблюдал за ней, и в его глазах было странное выражение. Мне кажется, это могло быть сожалением, внезапно проснувшимся чувством печали по тому, чего уже не вернешь. Герда пришла в себя и, шатаясь, поднялась на ноги. Я взял двух человек, и мы подобрали Хоу.

Бланд не стал испытывать терпение людей. Он сразу же приступил к выдаче палаток и прочего имущества. Самое лучшее он отобрал для себя и своих помощников, но все же и нам досталось довольно много. Мы стали готовить площадки под палатки и вырубать углубление в задней стенке уступа, чтобы обеспечить дополнительную защиту от ветра.

Джуди и Герде выделили отдельную палатку. Джуди сразу заползла в нее и больше не показывалась.

На исходе дня после ужина в нашу палатку вползла Герда.

— Что думаете делать, Дункан? — спросила она.

— Ничего, — сказал я.

— Но вы ведь должны что-то сделать.

— Не сейчас, — ответил я.

Герда села рядом с Хоу и взяла его руку. Я вспомнил о Джуди и спросил Герду, хорошо ли она себя чувствует.

— Думаю, что да. Правда, ей очень тяжело, — Герда робко взглянула на меня. — Ее положение… думаю, оно не такое уж приятное. Да к тому же она считает, что вы должны что-то сделать. Вы заставили ее выступить перед людьми. Ей пришлось перед всеми выворачивать свою душу ради того, чтобы они пошли за вами, а не за Бландом. Теперь она считает, что вы должны… — Она остановилась в нерешительности.

— Что должен? — спросил я.

— Прошу вас, не обижайтесь, Дункан. Это так трудно… Но она считает… что вы должны оправдать доверие людей, взять верх над Бландом. Это… это не то, что она в вас не верит. Но… вы должны постараться понять. Для нее это ужасно, такое положение.

— Чего же она от меня ждет? — спросил я хрипло.

— Не знаю. Поймите, ей очень трудно. Бланд ее муж. И он убил ее отца. Любит она вас, а распоряжается всем Бланд, которого вы же спасли от верной смерти.

— Герда права, — сказал Хоу, едва произнося слова распухшими губами. — Они обе правы. Мы должны что-то делать.

— Да, но что? — спросил я с раздражением. — У нас нет никакого оружия. У Бланда три винтовки и около тысячи патронов. И он не прочь пустить их в ход. Здесь нет ночи, когда мы могли бы захватить его врасплох. А люди сейчас сыты и впервые за много дней чувствуют себя в безопасности. Когда припасы будут подходить к концу и они придут в отчаяние, вот тогда, возможно, мы и нападем на Бланда,

— Это может быть слишком поздно, — вмешалась Герда. — Будет шторм, и этот айсберг вырвется из пака. Тогда Бланд удерет в одной из шлюпок, а остальные продырявит. Его единственный шанс — спастись одному.

— Нам нужно подождать, — упрямо ответил я. — Не беспокойтесь: время и лед сломят его упорство. Как бы то ни было, сейчас я не собираюсь рисковать чьей-либо жизнью, включая и свою собственную, и не буду раньше времени пытаться овладеть запасами. Теперь предлагаю немного отдохнуть.

Герда еще поговорила с Хоу и ушла. В палатке воцарилась тишина, то и дело нарушаемая грохотом льдин, напоминающим о неумолимом шествии айсберга через пак.

Вдруг Хоу достал какую-то металлическую пластинку и принялся обтачивать ее напильником. Эти звуки сливались со скрипом льдин и разрывали нервы, пока я не уснул.

Я не собираюсь описывать каждый час нашего пребывания, на айсберге. Дни исходили один на другой. Лично для меня это было время одиночества и ожидания. Теоретически я был командиром, и мне приходилось нелегко. С людьми «Валь-4» все было в порядке. Я держал их в руках с помощью Герды. Но с другими было сложнее. Даже для экипажа «Тауэра-3», которым мне пришлось командовать на пути из Кейптауна, я был чужим. С нами их удерживало только то, что они были тёнсбергцы и верили рассказу Джуди о смерти ее отца. Некоторые из них могли в любой момент присоединиться к Бланду, у которого были шлюпки и продовольствие. От Бономи люди знали, что в лагере Бланда много продуктов и табака. Стоит только перебежать одному, как начнется повальное бегство. Мои приказы стали почти просьбами, а Джуди продолжала скрываться в своей палатке и отказывалась со мной разговаривать.

Я очень беспокоился за нее и за Хоу. Он тоже почти не вылезал из палатки. Все время молча обтачивал свою железку, заостряя конец, который получался двугранным, как копье. Напильником он словно скреб мне по нервам. Наконец мое терпение лопнуло.

— Ради бога, — рявкнул я на него, — перестаньте! Слышите?

Он смерил меня мрачным взглядом и продолжал свое дело. Макфи выхватил у него железку и выбросил из палатки.

— Может, теперь дашь нам поспать, ты, сумасшедший?

Хоу смолчал, но той же ночью я проснулся от скребущего звука напильника. Я обругал Хоу, а он спокойно сказал:

— А что бы вы делали, если бы Бланд убил вашего отца? Если бы я был его законным сыном, Нордаль и то не смог бы сделать для меня большего. Думаете, я не знаю, как мне поступить? Я давно бы пристрелил Бланда здесь, на этом уступе. Нужно же было вмешаться этому Ваксдалю, черт его подери! Клянусь, убью их обоих, если понадобится. Убью их всех, если они…

Хоу говорил об убийстве, и только об убийстве. Я уснул под монотонное звучание этого голоса и проснулся опять под скребущий звук напильника.

Утром пришлось рассказать Герде, что задумал Хоу. И когда она отобрала у него эту злосчастную железку, ан вел себя, как дитя, у которого отняли любимую игрушку. К вечеру новая железка снова была у него, он водил по ней напильником с отчаянной энергией. Макфи вырвал у него из рук железку и выбросил за уступ на лед. Хоу расплакался. Но к началу следующего дня он опять трудился уже над другим куском металла. Мы оставили доктора в покое.

Чтобы занять людей работой и поддерживать в них хоть какую-нибудь надежду, я заставил их вырубать ступени в боковой стенке айсберга.

Мы установили постоянный дозор, и день ото дня, по мере того как пролагали себе путь наверх, дозорный пост перемещался все выше и выше. Наконец он расположился на плоской вершине айсберга, что-то около ста двадцати футов над паком.

23 февраля, незадолго до полудня, взволнованный дозорный вытащил меня из палатки.

— Херр каптейн, там дым! — воскликнул он.

— Дым? — удивился я.

По ступенькам я вскарабкался на дозорный пункт и увидел на юго-западе огромный столб дыма.

Этой же ночью, как только солнце скользнуло за горизонт, мы увидели под дымом красное зарево. Весь лагерь ревел от восторга. У каждого мелькнула мысль о спасении. Мне пришлось им сказать, что, возможно, экипаж «Южного Креста» поджег выпущенное из судна горючее, чтобы огонь и дым служили для спасательных судов маяком. Но даже это не охладило пыла моих людей. Если уж потерпевшие с «Южного Креста» решились дать сигнал, значит, поблизости непременно должны быть спасатели. На протяжении двух дней царило радостное оживление. Потом на нас обрушился штормовой ветер, принесший с собой ледяной дождь со снегом…

О спасении больше никто и не заикался. Да и вообще мы почти не разговаривали. Под тяжестью ветра люди прилипли к поверхности айсберга, точно мухи к липучке, а снег накапливался вокруг нас и замерзал. Ежедневная доставка получаемой у Бланда провизии стала сложным делом. Во время шторма мы потеряли одного человека. Он отправился с двумя другими и больше не вернулся.

Шесть бесконечных дней мы лежали, оцепенев от стужи и голода, в палатках, засыпанных снегом со льдом, в тесноте и грязи. На шестой день ветер стих… Люди, вернувшиеся от Бланда, пожаловались на скудность выданного им провианта. Бономи шепнул им, что пищи в нижнем лагере было еще много, и его слова вызвали общее возмущение.

— Настал момент, которого мы ждали, — прошептал Хоу, отозвав меня в сторону.

— Если их вести в таком состоянии, — сказал я, — они разграбят все припасы. Четыре человека, пусть они даже едят вволю, все же не уничтожат весь провиант, предназначенный для сорока с лишним человек.

— Это тот случай, которого мы ждали, — настаивал Хоу. Его глубоко запавшие глаза лихорадочно блестели.

— Нет, — отрезал я и стал спускаться по уступу.

У баррикады из смерзшегося снега, обозначающей границу между двумя лагерями, стоял Бономи.

— Мне нужно поговорить с Бландом, — сказал я.

Он приложил палец к губам.

— Сначала мне надо с вами поговорить.

— Что случилось? — спросил я. Говорить с ним у меня не было желания.

— Я твердо убежден: Бланд проявляет беспокойство. Ваксдаль и Келлер начинают догадываться, кто убил Нордаля и протаранил ваше судно. Эрик велел им заткнуться. Один раз даже ударил Келлера. А сейчас сидит мрачный… Думаю, теперь ему не до сладкого сна.

— Это правда, Бономи? — строго спросил я.

— Нечего и говорить об этом, если это неправда. Говорю вам, Бланд все больше боится. Эрик все время надеялся, что айсберг вырвется из пака. Но теперь на этот счет у него уже нет никаких иллюзий. Думаю, Бланд скоро покинет лагерь. Продуктов осталось только на двадцать пять дней, а сокращать рацион он больше не осмелится.

— Идите и скажите ему, что мне нужно с ним поговорить.

Бланд поднялся ко мне по склону, я увидел, что его самоуверенность пропала. Он выглядел сытым, но глаза ввалились.

— Ну? — промолвил он, пытаясь приобрести прежнюю уверенность.

— Люди жалуются на рацион, — сказал я.

— Ну и пусть себе жалуются.

— В вашем-то лагере уж наверняка нет никакого ограничения в еде, — последовал мой упрек.

— А зачем ему быть? — сказал Бланд. — Они ведь сами сделали выбор.

— Люди становятся отчаянными, — предупредил я его. — Если вы не будете осторожны, они нападут на припасы и захватят их. Вы понимаете, что это значит, не так ли, Бланд?

Он нервно провел языком по растрескавшимся губам.

— Я пристрелю каждого, кто попытается на нас напасть. Передайте им это, Крейг. И передайте также, что если им недостает пищи, то это не моя вина.

— Они этому поверят, когда будут знать, что вы сидите на той же норме рациона, что и они, — отвечал я. — На сколько дней осталось припасов? Бономи говорит, только на двадцать пять.

— Черт побери этого ублюдка! — пробормотал Бланд. — Слишком уж много он болтает.

— Это верно, Бланд?

— Верно. Вы будете получать нынешнюю норму рациона еще двадцать пять дней. Все. Можете это передать.

Я быстро подсчитал в уме количество продуктов, которое могут уничтожить четыре человека, не ограниченные рационом, за этот период.

— Для моих людей нужно продовольствие на тридцать дней, три шлюпки и снаряжение для плавания — все это к наступлению ночи, — сказал я.

Бланд вытаращил на меня глаза, и было видно, что мой тон его испугал.

— Осторожнее, Крейг, или совсем прекратится выдача провианта.

— Если то, что я прошу, не будет сложено у этого барьера к восемнадцати ноль-ноль, не отвечаю за последствия. Это ультиматум, — добавил я и ушел.

Я рассказал людям о том, что сделал, и впервые за много дней увидел на лицах улыбки. Голодные люди кучками собирались у снежного барьера. Бланд с беспокойством наблюдал за ними. В нижнем лагере оба его помощника вместе с Бономи занялись перетаскиванием припасов. Бланд с винтовкой в руках нес охрану. Мы разрушили снежный барьер, и шлюпки, снаряжение, провизия были переправлены наверх, в лагерь.

…Миновал конец месяца, и в своем вахтенном журнале я сделал записи для того, чтобы зафиксировать течение времени. Теперь по ночам наступал период темноты, который удлинялся с ощутимой быстротой. За десять дней нам только один раз привелось увидеть проблеск солнца. По моим расчетам, мы находились примерно в 230 милях северо-восточнее того места, где покинули «Валь-4».

Все это время Хоу продолжал тайком работать над своей железкой. Каждый раз, стоило Герде или кому-нибудь из нас войти в палатку, он прятал ее и тихо лежал. Меня очень беспокоила Джуди. Она не разговаривала со мной со дня переправы на уступ. Герда говорила, что иногда, просыпаясь ночью, она слышала, как Джуди плачет и зовет отца.

— Вы должны что-то сделать, — сказала мне однажды Герда. — Если ничего не сделаете, она погибнет.

Я зашел к Джуди в палатку и попытался с нею заговорите. Она молча смотрела на меня огромными глазами и не узнавала.

В этот же день, 8 марта, над лагерем пролетел самолет. Нам нечем было подать сигнал, и с самолета полузасыпанных снегом людей не заметили. Мы свалили в кучу все, что могло гореть, и вели непрерывное наблюдение, взволнованные этим новым проблеском надежды. Двумя днями позже к югу от нас появился еще один самолет. Я поймал его в бинокль, но он был слишком далеко, чтобы мог увидеть наш дым.

Потом пошел дождь со снегом, и мы больше никогда, даже мельком, не видели поисковых самолетов. В лагере потянулись монотонные дни голода, холода, и надежда постепенно гибла.

Однажды среди ночи меня разбудил один из дозорных и сообщил, что мимо него без единого слова прошел Хоу, направляясь в нижний лагерь. Мы обнаружили его на спуске на полпути от лагеря. Хоу тихо стоял, сжимая в руке острую, как копье, железную леерную стойку.



Он позволил мне взять оружие, а когда я вел его назад, плакал. Все равно Хоу ничего не мог бы сделать: внизу я заметил движение и понял, что там поставили часового.

Шторм больше не повторялся. Но продуктов было очень мало, и люди постепенно ослабевали.

Жизнь превратилась в монотонное ожидание конца. Дозорные больше не обыскивали взором небо в поисках самолета; глазами, воспаленными от непрестанного яркого света, они вглядывались в ледяные дали, стараясь уловить хоть что-нибудь, что годилось бы в пищу. Движение айсберга во льдах постепенно замедлялось. Все стало гораздо спокойнее: казалось, над нами медленно воцаряется безмолвие смерти. Вокруг простиралась безжизненная пустыня. Горючее тоже почти подошло к концу. Без горячей пищи мы продержимся недолго.

Я понимал, что пришла пора для последней отчаянной попытки, план которой давно вынашивал. Та же мысль, очевидно, была и у Герды. На следующее утро она пришла ко мне в палатку, и я поразился, как она похудела. С нею был Хоу — тоже кожа да кости под ворохом одежды.

— Дункан, нам пора что-то делать, — сказала Герда. — Нельзя же сидеть тут сложа руки и ждать смерти.

Я кивнул.

— Мы думаем об одном и том же.

— Все, что угодно, только не умирать в бездействии. Скоро я думаю отправиться на поиски отца. — Она немного помедлила, затем продолжала: — Сейчас спокойно. Мы уже могли бы спуститься на лед. «Южный Крест», когда затонул, был от нас, наверное, милях в пятнадцати-двадцати, не больше.

— Да понимаешь ли ты, что нас отнесло почти на двести пятьдесят миль от того места, где затонул «Южный Крест»?

— Йа, йа. Но ведь и они дрейфовали. Возможно, мы их и не найдем, но попытаться нужно.

Спорить было бессмысленно: ясно, что она все уже решила.

— А Хоу? — спросил я.

Ее лицо было бесстрастным. Герда знала, что Хоу не выдержит и ей придется смотреть, как он будет умирать. Но она все-таки не дрогнула. Только тихо сказала:

— Уолтер идет со мной.

— Уолтер, — произнес я, впервые называя его по имени. — Вы же несильны физически. Какая бы ни была у вас сила воли, вы знаете, что погибнете прежде, чем доберетесь до того места, где могут находиться уцелевшие с «Южного Креста». Вы ведь знаете это, не так ли?

Хоу понял ход моих мыслей, медленно кивнул, и в выражении его лица появилась странная покорность.

— Вы считаете, что я должен проститься с Гердой здесь?

— Готовы ли вы пойти, если это даст ей шанс добраться до отца… а всем нам хоть какую-то возможность чуть подольше сохранить себе жизнь?

— Да, — произнес он едва слышно.

Я поднялся и вылез из палатки. Герда вцепилась в меня, как безумная, и умоляла сказать, что я собираюсь делать. Мне кажется, ее пугала мысль, что с нею не будет Хоу. Теперь он стал для нее источником, откуда девушка черпала силы. Я сказал: «Подожди», — и созвал к себе всех, кто еще был в силах выбраться из палаток.

— Вам известно, что пищи осталось на считанные дни? — раздался мой вопрос.

Все утвердительно кивнули.

— Сегодня утром я проверил наши запасы, — продолжал я. — При теперешнем рационе пищи хватит еще на семнадцать дней. Вот и все. После этого конец.

Люди стояли, пораженные услышанным, хотя давно знали о безнадежном положении.

— Герда Петерсен хочет попытаться найти стоянку «Южного Креста», — продолжал я. — Уйти она имеет право, если кто-то пойдет с ней.

Все одобрительно загудели. Тут я сообщил свой план.

— «Южный Крест» перед тем, как затонуть, выгрузил свои припасы на лед. Он располагал большим грузом китового мяса. Если там кто-то уцелел, тогда у них есть мясо и горючее. Я намерен их найти. Это отчаянная попытка, и вы должны решить, согласны ли вы отпустить меня. В нынешнем положении у нас почти нет надежды до них добраться. Группа должна состоять из трех человек, их нужно как следует откармливать хотя бы в течение двух дней. Это, вместе с провизией, которую они возьмут в дорогу, сократит запасы продовольствия оставшихся дня на три. Захотите ли вы попытать счастья — решать вам. Люди заговорили между собой.

— Как бы вы ни решили, а идти я должна, — сказала Герда. — Мне ваша еда ни к чему.

— Мы не позволим тебе уйти без продуктов, — оборвал ее старый моряк. — «Валь-4» отдаст тебе часть своего рациона.

Из толпы выступил Макфи и сказал:

— А не скажете ли нам, сэр, кого вы с собой возьмете?

— Скажу, — отвечал я. — Кальстада, если он согласится. — И добавил: — Прежде чем вы решите, позвольте вас предупредить, что надежды мало и что мы почти наверняка погибнем в пути. Но это все-таки шанс, и, как бы мал он ни был, мы должны его испытать.

Китобои ничего не сказали, но я увидел, что один из коков ушел готовить еду. Из своего жертвоприношения они устроили нечто вроде празднества. Сгрудившись вокруг котла, они давали нам какие-то советы, предлагали еще поесть. Герда плакала с сияющими глазами, благодарила их и целовала.

К концу первого дня нашего пребывания на усиленном рационе в наш лагерь явился Бономи и попросил разрешения поговорить со мной.

— Они все, все поедают! — кричал он в исступлении. — Они ничего мне не дают, а сами едят и едят.

— Это ваше дело. Ваше и Бланда, — сказал я.

— Си, си. Но теперь они уже не дадут мне ничего. Совсем ничего.

— Идите и говорите с Бландом. Ваша доля у него.

— Но ведь он мне ничего не даст.

— Это ваше с Бландом личное дело.

На следующее утро я проснулся очень рано — кто-то тряс, меня и звал по имени. На мгновение мне показалось, что уже пора отправляться в путь. Но тут я понял, что мы уходим на следующий день, 22-го числа. Открыв глаза, я увидел склонившегося надо мной Бономи.

— Капитано, капитано, они ушли и ничего мне не оставили. Совсем ничего.

— Кто ушел? О чем вы?

— Бланд! — вскричал он. — Бланд ушел и все забрал с собой. Все продовольствие. Он внизу, на льду. Он, Ваксдаль и Келлер.

Я вылез из палатки и, окруженный холодом и тишиной, царившей на уступе, пытался разглядеть то, на что показывал Бономи. Три крошечные фигурки двигались по льду и тащили сани. Они шли спиной к солнцу, направляясь в ту сторону, где предположительно мог бы находиться «Южный Крест». Мне бы следовало раньше догадаться, что означает переход Бланда с помощниками на полный рацион питания, о чем говорил Бономи. Бланд тронулся на запад, надеясь отыскать лагерь «Южного Креста» или спасательные суда. Все это означало, что нам придется идти по следам Бланда — больше никаких иллюзий насчет этого человека у меня не было. Он наверняка бросит Ваксдаля и Келлера где-нибудь по дороге. И если Бланд все-таки доберется до стоянки «Южного Креста», а мы нет, тогда для оставшихся на айсберге не будет никакой надежды на спасение.

Весь день мы оставались в палатке, сберегая силы и отъедаясь. Нам, лежащим в сытости и тепле, айсберг стал казаться родным домом, мирным и дружелюбным. А поход, в который предстояло отправиться завтра, страшил нас час от часу все больше.

Этим вечером, вскоре после ужина, полог откинулся, и в палатке послышался голос Джуди, тихий, взволнованный:

— Можно войти на минутку, Дункан?

Она заползла в палатку, схватила мою руку и, разрыдавшись, прижалась холодной щекой к моей. Наконец она выговорила:

— Я была так глупа. Все это время… потратила впустую… все лежала в палатке и чувствовала себя несчастной. А теперь… — Джуди поцеловала меня и легла рядом, тихонько плача. Будто бы с уходом Бланда она освобождалась от тяжести, мучительным бременем лежавшей на ее душе.

Спустя некоторое время Джуди сказала:

— Теперь ты должен уснуть. Я не стану смотреть, как вы будете уходить завтра. — Она поцеловала меня. Потом сказала: — Не думаю, что мы встретимся снова, Дункан… в этом мире. Пожалуйста, запомни, что я… люблю тебя… навсегда. И в пути я буду с тобой — если это тебе поможет. — Она протянула руку Герде. — До свидания, Герда. Хотела бы я пойти вместе с тобой, чтобы найти своего отца. — Она поцеловала Герду, потом снова меня. Полог вернулся на прежнее место. Она ушла, и только солоноватый вкус ее слез на моих губах напоминал мне, что она была в палатке.

Герда коснулась моей руки.

— Вы должны справиться, Дункан, ради нее. Вы должны идти вперед, что бы ни случилось.

На следующее утро, чуть только рассвело, мы отправились в путь. С собой взяли продовольствия на шесть дней, лыжи, примус, керосин, палатку, спальные мешки, и смену одежды. Все это поместилось на одних санях.

Пока мы спускались по уступу айсберга, взошло солнце, и все стало золотым, кроме оранжевой полосы, обрамляющей горизонт. Весь лагерь вышел, чтобы проводить нас, и, когда мы ступили на лед, люди ободряюще кричали нам вслед.

— Через две недели мы вернемся с китовым мясом! — нарочито уверенно прокричал я в ответ. И, повернувшись к Макфи, который помогал нам ставить сани на лед, сказал: — Если к концу этого срока мы не вернемся, сделай все, что сможешь.

— Вы обязательно найдете людей с плавбазы, — сказал механик. — О нас не беспокойтесь. Айсберг, может быть, еще вырвется в открытое море.

Я ободряюще похлопал его по плечу. Герда прощалась с Хоу, который с большим трудом только что слез с уступа. Мы с Кальстадом взялись за сани и пошли по следу, проложенному Бландом и его спутниками.

— Крейг, вы обязательно должны дойти! — крикнул Хоу. — Если Бланд дойдет один… — Он не закончил, но я понял, что он хотел сказать.

Герда скоро догнала нас.

За четыре дня, идя по четырнадцать часов в сутки, мы продвинулись миль на тридцать. Идти по паку, пропаханному айсбергами, было невероятно трудно. Сомневаюсь, удалось бы нам сделать эти тридцать миль за четыре дня, если бы мы не шли по следам саней Бланда. Это были следы врага, и потому мы были постоянно настороже. Ведь, если мы настигнем Бланда, он может перестрелять нас всех.

Но крепкие заморозки сохраняли санную колею четкой, словно она только что была проложена. И в этой враждебной ледяной пустыне она вскоре стала единственным нашим помощником.

На пятый день. Герда начала слабеть, у Кальстада распухла лодыжка, а я стал ощущать колющую боль в груди. Нам удалось пройти не более двух миль. Без темных очков от постоянного ослепительного света у всех воспалились глаза. Ночью подморозило, утром снежный наст был твердым, трещины не попадались, и часам к трем мы прошли миль десять-одиннадцать. Съев по сухарю и по два кусочка сахару, отправились дальше. Но вскоре солнце закрыла туманная пелена, и оно робко пробивалось сквозь нее. Все вокруг обесцветилось. Резко похолодало. Идти дальше не было сил, и мы разбили лагерь.

В тишине наступающего вечера мне показалось, что я слышу чьи-то голоса.

Когда мы легли спать, Герда прошептала:

— Дункан, я не могу идти дальше, вы должны оставить меня здесь.

— Нет, ты пойдешь с нами, — был мой ответ.

Она схватила меня за руку.

— Ну прошу вас, — шептала она. Ее голос, хоть и слабый, звучал настойчиво. — Я стану вам только обузой, а вы должны думать об оставшихся на айсберге.

— Поговорим об этом утром, — успокоил я.

Долгое время я лежал в полудреме, раздумывая над словами Герды: то, что она говорила, было ужасно, но я понимал, что Герда была права. Слишком много жизней зависело от того, доберемся мы до лагеря «Южного Креста» или нет.

Ночью поднялся ветер, а к утру разыгралась метель. Я выглянул из палатки и увидел только серый кружащийся вихрь. Метель не прекращалась три дня, и за это время были прикончены все наши запасы, за исключением пяти сухарей и пятнадцати кусков сахару. В палатке было темно, как в могиле. Мы лежали в опальных мешках, шевелясь только затем, чтобы повернуться на другой бок и унять боль в затекших ногах.

Ночью, когда снег прекратился, мы выкурили последнюю сигарету. В сером утреннем свете я записал в дневнике: «Двигаться дальше бессмысленно. Мне кажется, что и другим это теперь ясно. Я не оставлю Герду».

Мы отправились в путь рано, пока еще были силы. Впервые перед нами уже не вился санный след. Он лежал под почти футовым слоем снега. За первым же бугром мы наткнулись на утоптанный снег бывшей стоянки. Снялись с нее этим же утром — это было ясно, так как следы от саней и лыж отпечатывались уже на свежем снегу и снова тянулись вперед, исчезая за нависшей глыбой голубого, не запорошенного снегом льда.

— Бланд? — спросила Герда.

Я кивнул. Так, значит, я и впрямь слышал голоса той ночью, когда поднялась метель. Это было невероятно. Мы в течение трех дней стояли лагерем в каких-то ста ярдах от Бланда и не знали об этом.

— До них, наверное, час ходу, не больше, — сказал я.

— Что будет, когда мы их догоним?

— Не знаю, думаю, это не так уж важно,

— Может, нам лучше сойти с их следа? — предложила Герда.

Я покачал головой.

— Они держат путь примерно в том направлении, которое нам нужно. А по их следу легче идти.

Итак, мы продолжали двигаться. Кальстад и я тянули сани, а Герда с трудом поспевала за нами на лыжах. За два-три часа мы значительно продвинулись вперед. Но примерно в полдень появилось солнце. Снег начал таять, и идти стало труднее: ботинки проваливались сквозь наст.

Я объявил привал.

Опустилась темнота. В ясной морозной ночи зажглись звезды. Было ужасно холодно, и никому из нас не спалось. Герда страдала от приступов боли в животе, а Кальстад жаловался, что от мороза немеют ноги, так как его порванные льдом ботинки пропускали воду.

Наступило холодное и безрадостное утро следующего дня: низко висели облака, а с юга дул резкий ветер. Мы снялись с лагеря позже, чем всегда. У Герды не было ни сил, ни желания двигаться. Кроме того, она забыла положить свои ботинки в спальный мешок, и они насквозь промерзли. Пришлось размягчать кожу над примусом. Когда мы наконец тронулись, то пошли довольно быстро по ледяной корке. Впереди упрямой змейкой бежал след саней Бланда, петляя в заснеженных холмах взбитого айсбергами пака.

— Скоро, кажется, мы подойдем к их лагерю, да?

Кальстад был прав. Холмы постепенно сглаживались, и перед нами легла почти плоская мертвая равнина. На ней мы увидели прямые, словно вычерченные, по линейке, следы полозьев.

— Вон их лагерь! — крикнул Кальстад. — Вижу людей.

Я прищурился, напрягая зрение, но мешала боль в глазах.

— Твои глаза, Кальстад, получше моих. Что там делается? Они разбивают лагерь?

— Не знаю, — отвечал он чуть озадаченно. — Но их там только двое.

— Только двое? — удивился я.

Издали донесся оклик по-норвежски, а вскоре уже я различал две машущие фигуры.

— Это Ваксдаль и Келлер, — тяжело дыша, сказал Кальстад.

Они приветливо размахивали руками, но ярдах в ста вдруг остановились. Измученные, запыхавшиеся, мы подтащили к ним сани. Они и не шелохнулись, чтобы помочь, а только стояли, молча тараща глаза.

— Где Бланд? — еле дыша, проговорил я.

— Бланд? — Глаза Ваксдаля в запавших глазницах внезапно сверкнули огнем. — Он ушел вперед. Мы думали, что вы спасательная партия и напали на наши следы. Как у вас с едой?

— Пусто. Несколько кусков сахару да один-два сухаря.

Обессиленный, я присел на сани.

— Что вы там говорили насчет Бланда?

— Он ушел. — В голосе Ваксдаля слышался гнев. — Вы правы, херр каптейн. Вы совершенно правы, а мы с Келлером два дурака. Он нас оставил и ушел. Мы было пустились за ним вслед, но он взял наши ботинки. Моя винтовка исчезла, но у Келлера она была под одеялом. Он пытался стрелять, но Бланд уже ушел слишком далеко. У нас не осталось продуктов, без ботинок мы не можем идти. Этот мерзавец оставил нас умирать.

Этого следовало ожидать. Он их использовал как вьючных мулов, а когда появился шанс выйти к чистой воде и спастись, бросил.

— Сколько у него еды? — спросил я у Ваксдаля.

— На одного человека дня на три-четыре.

— Ладно, — сказал я. — Кальстад, разбивай лагерь.

Лыжи — вот на что была надежда. Я повернулся, чтобы поговорить с Гердой. Но рядом ее не оказалось. Она лежала в снегу в нескольких сотнях ярдов от нас. Мы с Кальстадом освободили сани от поклажи и двинулись за ней. Я даже не представлял, насколько мы были измождены, пока не пошел за Гердой. Идти-то было всего ничего, да еще с пустыми санями, но нам эти ярды казались милями. Съежившаяся Герда лежала, уткнувшись лицом в снег.

Она была жива. Я это понял, заметив, что у ее ноздрей подтаял снег.

Мы взвалили ее на сани. Мне казалось, что нам никогда не добраться до того места, где была сгружена поклажа. Возможно, мы бы так и не довезли Герду, если бы Ваксдаль и Келлер не пришли на помощь.

Мы поставили палатку, вскипятили воды. К Герде медленно возвращалось сознание. Желудок ее не принял подслащенной горячей воды, но мне удалось влить ей в горло несколько капель драгоценного бренди. Когда к ней вернулась речь, она все повторяла:

— Вы теперь должны оставить меня. Вы должны идти дальше.

Она повторяла это с такой настойчивостью, что довела себя до изнеможения. Чтобы заставить ее замолчать, я принялся рассказывать, как Бланд бросил своих спутников и удрал, прихватив все их припасы.

— Кто-то один из вас должен идти вперед, — слабо прошептала она. — Взять лыжи и идти. Нельзя, чтобы Бланд выбрался в одиночку. Там, на айсберге, ждут люди.

— Не беспокойся, один из нас пойдет, — ответил я.

Она умолкла и заснула. Кальстад потянул меня за руку.

— Я так думаю, что душа ее уже не жилица в теле, — прошептал он,

Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Уж мне-то было известно, какие страшные усилия прилагала Герда, чтобы поспевать за нами, но все же у нее находились еще силы думать о нас и об оставленных на айсберге. Кто-то из четверых мужчин должен догнать Бланда. Я сразу же подумал о Ваксдале: он был крепче всех. И теперь, когда он знал, кто такой Бланд, ему можно доверять. За Бландом нужно гнаться на лыжах, но у Ваксдаля и Келлера не было обуви. Ботинки Кальстада и мои были им малы. Выбор падал на меня или на Кальстада, но последний был обморожен. Ничего не поделаешь, приходилось идти самому. Я упаковал рюкзак и перед уходом зашел в палатку. Не знаю, спала ли Герда или была без сознания, но она лежала совсем тихо, с закрытыми глазами. Я наклонился и поцеловал ее. Она чуть пошевелилась.

Я вышел из палатки, Кальстад помог мне закрепить лыжи.

— Желаю удачи, херр каптейн, — сказал он.

Я сжал ему руку. Ваксдаль с Келлером мрачно молчали.

— Теперь ты за старшего, Кальстад, — сказал я. — Присмотри за Гердой Петерсен.

Удивительно, насколько было легче и быстрее передвигаться на лыжах. Они скользили с хрустящим свистом, утомляла только постоянная работа палками.

Бланд, по моим подсчетам, опережал меня на три часа. Я покинул лагерь вскоре после полудня. Если предположить, что смогу двигаться вдвое быстрее человека, тянущего сани, тогда я поравняюсь с ним часа в три дня. Но если до наступления темноты не овладею палаткой Бланда, мне не дожить до следующего дня.

Небо впереди было темным, словно надвигалась ночь. По контрасту с ним низкое облако позади меня казалось ослепительно белым. На пути стали попадаться трещины. Бесчисленные проломы заполнял забившийся в них снег, и мне было слышно, как он сыпался под лыжами. Затем я оказался в местности, полной открытых широких трещин. Санный след стал петлять, избегая их, а в одном месте, где снег осыпался в расщелину, Бланд, видимо, перетаскивал сани.

В два часа дня впервые за несколько недель я увидел чистую воду. Впрочем, чистой ее можно было считать лишь условно, скорее она походила на густую ледяную кашу. Однако все это говорило о том, что мы приблизились к кромке пакового льда. Появился крохотный лучик надежды.

Я не слишком ошибся в расчетах, ибо чуть позже трех заметил впереди себя маленькую черную точку у небольшого айсберга. Многочисленные трещины под ногами не давали возможности постоянно следить за Бландом, и, когда я снова поднял взгляд, айсберг был уже гораздо ближе, но Бланда не было. Возможно он скрылся за айсбергом. Или, может, увидел меня и теперь таится в засаде? Я сошел со следа и сделал крюк к северу от айсберга. И тут увидел его, в полумиле, не больше. Бланд двигался вдоль боковой стены айсберга. Нас разделял ровный, как белое полотно, снег.

Бланд почти уже дошел до конца айсберга, когда наконец заметил меня. Он остановился, и через мгновение ветер донес до меня его голос. Бланд кричал и размахивал палками: он, как и его спутники, принял меня за одного из спасателей.

Я перебросил из-за плеча винтовку, взвел курок и заскользил дальше, захлестнув петли обеих палок на одном запястье. Бланда это насторожило, он перестал кричать и стоял совершенно неподвижно, пристально следя за мной.

— Кто вы? — окликнул он меня.

— Крейг! — прокричал я в ответ.

Он юркнул под защиту, саней к винтовке, и тут же раздался выстрел. Бланд стрелял, лежа за санями. Я свернул и побежал, огибая его с запада и стремясь укрыться за айсбергом. Бланд успел сделать несколько выстрелов, но пули исчезали в пространстве, благо я был движущейся мишенью.

Вокруг айсберга громоздились фантастическими грудами льдины, но я упорно продвигался к последнему выступу. Добравшись до утеса, в котором зияли зеленые впадины, полные белых сосулек, точно гигантских зубов, я снова увидел сани Бланда. Сам он скрывался где-то под защитой нагромождений льда. Я медленно пополз вперед. Треснул выстрел, мне в лицо брызнули осколки льда. Я почувствовал, как из порезов течет кровь, и поднял винтовку. Теперь Бланд был виден: он выглядывал из-за колонны льда. Я уже приготовился выстрелить, как вдруг заметил, что сзади Бланда по снегу быстро движется крупное животное красно-бурого цвета с коричневыми пятнами. И хотя прежде я видел его только на картинках, но сразу узнал морского леопарда, самого опасного после касатки обитателя Антарктики.



Должно быть, Бланд его тоже увидел, поскольку отвел от меня винтовку, и я услышал выстрел. Гигантское животное не остановилось. Бланд выстрелил еще раз, уже в упор, но леопард бросился на него и подмял под себя.



Я побежал к месту схватки. Под Бландом по снегу растекалось алое пятно. Животное, очевидно, тоже было ранено. С расстояния нескольких ярдов я всадил в него всю обойму. Затем приблизился. Леопард лежал поперек Бланда и не шевелился. Бланд сделал движение, пытаясь освободиться. Он все еще сжимал в руках винтовку и старался оттянуть затвор. Я увидел, что громадные челюсти животного окровавлены, а у Бланда в боку зияет чудовищная рана. Он начал было что-то говорить и потерял сознание.

Глядя на него и на распростертую тушу морского леопарда, я вдруг понял смысл происшедшего. Бланду пришел конец, а для нас родилась новая надежда. Тут, у моих ног, лежала тысяча фунтов мяса и жира.

Я подтащил сани к Бланду. Поставив палатку, я освободил его из-под туши животного и затащил внутрь. Затем, перевязав рану, взялся за нож, и вскоре палатку согревала жировая коптилка, в огне которой жарились большие сочные куски мяса. Бланд был не в состоянии есть, но мне удалось дать ему немного разогретой крови. За какие-то считанные минуты я съел больше, чем за последние десять дней. От выпитой крови Бланд вроде бы немного окреп и спросил, кто вместе со мной ушел с айсберга. Узнав, он усмехнулся: «Теперь мы все вместе подохнем в этом снегу». И снова впал в забытье.

Ночью я проснулся от удушья и никак не мог понять, что случилось. Затем понял, что в палатке полно дыма. Я повернулся к Бланду и обнаружил, что его нет. Потом слезящимися глазами увидел пляшущее на брезенте палатки яркое оранжевое свечение. Я выполз наружу: По снегу метались языки пламени; они лизали тушу морского леопарда и подбирались к палатке. Посреди этого пламени, уткнувшись лицом в тлеющую тушу, лежал Бланд. Снег под ним таял и уже начинал собираться в малиновые лужицы.

Я оттащил его в сторону и стал швырять пригоршни снега в огонь, и швырял до тех пор, пока он совсем не задохся под белым сугробом.

Пустая канистра из-под керосина и примус валялись на снегу, не оставляя сомнений в том, что Бланд пытался в последнем усилии сжечь тушу, палатку и меня.

Совершенно изможденный, я снова забрался в палатку. До сих пор не знаю, был ли Бланд мертв, когда я оттаскивал его от огня. Помню только, что утром, увидев его мертвым, испытал облегчение.

К счастью, лыжи удалось спасти. Они обуглились, но все же на них можно было ходить. Я приготовил себе еду. Потом, забросав Бланда снегом, отправился в обратный путь, прихватив с собой лыжи Бланда и солидный кусок мяса, чтобы накормить им всех остальных.

К полудню я добрался до лагеря без всяких происшествий. Здесь меня ждало ужасное известие: Герда была мертва. Она умерла ночью, так и не приходя в сознание после моего ухода. Кальстад показал мне снежный холмик, под которым ее похоронили. И я стоял перед ним и плакал, как ребенок.

— Мертвая, она выглядела очень счастливой, — промолвил Кальстад мне в утешение.

Накануне Кальстад пошел по санному следу и нашел спрятанные Бландом ботинки Ваксдаля и Келлера. Так что, покончив с едой, мы могли сразу же отправиться к нашей новой стоянке. Шли против ветра, который набирал штормовую силу. Лед под нами ходил ходуном, трескался и рычал, когда под снежным покровом края расколотых льдин со скрежетом терлись друг о друга.

Если бы не айсберг, нам бы ни за что не найти то место, где лежала туша морского леопарда, ибо к трем часам на белой равнине не осталось никаких следов. Айсберг рисовался черным силуэтом на фоне бледного круга солнца. Уже через час, уютно расположившись в палатке, мы коптили мясо леопарда.

Всю ночь страшно выл ветер. Сон мой был очень чуток: мучила боль и тревожило ощущение, будто движение льда становится все сильнее, а скрежет льдин все громче. Ближе к утру я, должно быть, забылся тяжелым сном, ибо проснулся от такого оглушительного треска, словно над ухом палили из винтовок.

Выглянув из палатки, в сером сумраке раннего утра я с ужасом увидел, что повсюду вместо заснеженной равнины тянулась черная поверхность воды, забитая ледяной кашей. Наша палатка плыла на ледовом плоту не более сорока футов в поперечнике, и мы находились посреди открывшегося разводья. Зубчатая кромка нашей льдины, словно составная часть картинки-загадки, точно соответствовала рисунку общего ледяного поля, от которого она откололась. Место, где стояли сани и лежала туша морского леопарда, стало темным пятном. Тяжело было видеть, как нас медленно уносило от всего этого. В палатке осталось лишь три-четыре фунта замороженного мяса. Но этого хватило бы ненадолго.

Льдина мягко покачивалась на волнах. Постепенно пришел сон — странное полузабытье.

Я внезапно проснулся от мягкого звука трения льда об лед и постукивания под льдиной. Я выглянул наружу, моля бога, чтобы нас прибило к той же стороне разводья, где были наши вещи.

Но судьба была против нас. От саней и туши морского леопарда нас отделяло около четверти мили воды. Нас прибило к большой и на вид довольно надежной льдине. Я разбудил остальных, и мы переправились на прочный лед, снова поставили палатку и приготовили еду. Я ломал голову, как бы нам перебраться через воду и вернуть мясо. Но сделать это было невозможно. Ветер изменил направление, и брешь между нами и нашим прежним лагерем увеличилась. В довершение всего у Кальстада начался бред, и он не мог двигаться, поэтому было решено остаться на месте, чтобы следующим утром добраться до туши морского леопарда. Я снова погрузился в тяжелое полузабытье.

В какой-то момент этого лишенного времени дня меня разбудил Кальстад. Он больше не бредил, но его трясло, словно бы лихорадило.

— Вы должны идти дальше, херр каптейн, — проговорил он слабым голосом.

Я покачал головой:

— Нет смысла.

— Другие… — прошептал он. — Я умру здесь… Вы должны оставить меня и идти дальше…

— Ты не умрешь, — сказал я. Но сам этому не верил.

Вечером, задыхаясь от едкого дыма, мы кое-как приготовили остатки Мяса. Кальстад есть отказался.

Впервые за много дней я спал как убитый, без снов, без тревог. Скорее это походило на обморок, чем на сон, поскольку я был в полном оцепенении.

Когда я проснулся, было ясно и солнечно. До льдины, где осталась туша морского леопарда, тянулась по-прежнему четверть мили воды. К северу и западу пак, кажется, снова сомкнулся в сплошную массу. Вернувшись в палатку, я увидел, что Кальстад мертв.

Я разбудил остальных, и мы похоронили его в снегу. Для него борьба окончилась.

— Теперь пойдем дальше, йа? — спросил Ваксдаль. Глаза его были воспалены, а темная борода казалась иссиня-черной на прозрачном лице. И он и Келлер, оба страдали от изнеможения. И все же хотели идти вперед. Стойкости у них было побольше, чем у меня. Я же мечтал заползти в палатку и умереть, как умер Кальстад. Но идти было необходимо. Мы взяли с собой одну палатку, спальные мешки и винтовку. Все это нужно было тащить на себе. Перед тем как уйти, мы съели жир, на котором накануне вечером готовили последний кусок мяса. Я достал компас, заметил направление, и мы отправились.

Все мы очень ослабли. Лыжами решили пользоваться по очереди. Но вскоре пришлось их бросить, так как не было сил удерживать равновесие и слишком сказывалась лишняя нагрузка на ноги, когда нужно было переступать через битый лед. От съеденной пищи боли в животе были невыносимые. Дико болели обмороженные ноги. Келлер на глазах ослабевал, я же держался только потому, что поклялся не сдаваться, пока слабость не одолеет обоих норвежцев.

Продвигались мы ужасно медленно. Приходилось то и дело обходить участок открытой воды. К полудню мы сделали что-то около двух миль, но Келлер уже настолько ослаб, что нам пришлось его вести, поддерживая с двух сторон. Яркий свет впивался в глаза раскаленной иглой. Начиналась снежная слепота.

Этой ночью Келлер пожелал, чтобы его оставили. Он слишком ослаб, чтобы двигаться дальше, говорил он. Но оставлять его было нельзя: у нас была только одна палатка. Ваксдаль обозвал его трусом. Это подействовало, и Келлер пошел с нами дальше. В моем журнале есть запись, сделанная в то утро:

«14-й день. Через несколько минут мы пойдем дальше. Но, кажется, это последний день нашего продвижения вперед. Завтра уже не будет сил. Там, на айсберге, сегодня должна кончиться вся еда. Да поможет им бог».

Из-за слабости мы этим утром прошли не больше мили. Глаза у меня так болели, что все расплывалось, когда я прокладывал курс по карте. Келлер едва брел, обняв нас руками за шеи.

Чуть за полдень мы занялись установкой палатки в последний раз. Вдруг Ваксдаль схватил меня за руку, указывая куда-то, в слепящую снежную даль.

— Пингвины, — прохрипел он.

Пингвины? Значит, еда! В ледовом мираже маячили какие-то черные пятна. Я поднял винтовку: она стала невероятно тяжелой. Ствол так и ходил из стороны в сторону. Я и секунды не мог удержать прицела. Тогда велел Ваксдалю стать на колени и положил винтовку ему на плечо.

Пингвины смешно размахивали крыльями над головой, и смутно, точно во сне, я слышал их крики.

И тут понял, что это не пингвины: ведь пингвины не машут над головой крыльями. Я выронил винтовку и двинулся вперед. Фигурки таяли, терялись в неудержимо колеблющемся мираже света. Из горла у меня вырывались хриплые каркающие звуки. Тут я споткнулся и упал навзничь. Снег был мягким. Мною овладевало удивительно сладкое состояние апатии. Я знал, что мне нужно подняться, но сил больше не было.

Я очнулся и почувствовал тепло и запах пищи. В мои растрескавшиеся губы была втиснута ложка. Я пытался проглотить горячую жидкость, но меня стошнило. Открыв глаза, увидел склонившегося надо мной капитана Эйде. Лицо его то приближалось, то удалялось, и я услышал странный звук — это был мой собственный голос. Мне было необходимо что-то сказать. Но что именно, не мот вспомнить и снова потерял сознание.

Мне сказали, что я проспал шестнадцать часов. Когда же, наконец, открыл глаза, то рядом с собой в палатке увидел Кирре, второго помощника капитана с «Южного Креста». В памяти вдруг всплыло все, что мне нужно было им сказать.

— У людей на айсберге нет ни крошки, — прохрипел я.

Кирре протянул руку, успокаивая меня.

— Все хорошо, Крейг. Лежите и отдыхайте. Капитан Эйде ушел еще вчера и взял с собой еще девять человек. А мы пойдем после.

— Но ведь он не понимает, как это срочно! — закричал я взволнованно. — Он же не знает, что они…

Кирре улыбнулся и потрепал меня по руке, точно ребенка.

— Он все знает. Вы бредили. Часами только и твердили, что у них ни крошки, что они скоро умрут, если никто к ним не придет на помощь. Эйде давно ушел, у него двое саней и много мяса, и идет он форсированным маршем. Он велел передать, чтобы вы не волновались.

— Ну а пролом? — вскричал я. — Он ведь не знает, что там разводье шириной в целую четверть мили, совсем недалеко от вас, к востоку. Его нужно обходить.

— Об этом вы тоже твердили много раз. — Рука Кирре заставила меня лечь. — Вам нужно отдохнуть, ведь скоро пойдем и мы. Сани уже загружены мясом.

Я подумал о долгом переходе назад по этой страшной дороге к айсбергу и знал, что мне не одолеть его.

— Дайте нам проводника и еды. Мы пойдем на стоянку «Южного Креста». Мы вам только будем мешать.

Но Кирре покачал головой.

— Вы, верно, не слышали, что Эйде говорил прошлой ночью. Лагерь «Южного Креста» нами покинут. Вы понимаете, хоть у «ас вдоволь и мяса, и жира, шлюпок все же нет. Их разбило. Вот мы и идем туда, где есть шлюпки.

— Сколько у вас людей? — опросил я.

— Сорок шесть, включая тех, кто ушел с Эйде.

— Шлюпок на всех не хватит, — сказал я.

— Так-то оно так, но мы решили собраться все вместе. Может, и переживем зиму. Иногда течением айсберги выносит из пака. Тогда самые крепкие из нас допытаются добраться до Южной Георгии и приведут помощь. На это только и надежда.

— А полковник Бланд с Эйде? — спросил я.

Кирре покачал головой.

— Полковника Бланда нет в живых. Сердце. Он умер вскоре после того, как объявился Даль.

— Даль?! — я вытаращил на него глаза. — Вы хотите сказать, тот помощник с «Валь-5»?

Кирре кивнул.

— Он сейчас с Эйде. Он и двое других добрались до нас в начале прошлого месяца.

— Но… как?

— Их, кажется, отнесло от вас там, во льдах. Они были на несяке. И вот потом они нашли лагерь «Тауэра-3». Потом…

— Вы хотите сказать, что лагерь «Тауэра-3» был все еще там? — прервал я его.

Он кивнул.

Значит, Эрик Бланд был прав. Айсберги прошли бы мимо него. Останься он там, и у него был бы шанс выбраться в одиночку.

— Продолжайте, — попросил я.

— Что тут особенно говорить. Там они нашли пищу и убежище, переждали шторм. Они долго дрейфовали, а когда прояснилось, увидели нефтяной дым, которым мы пытались сигналить самолетам, и присоединились к нам.

— А как вы? Что с вами было после того, как затонул «Южный Крест»?

— Мы потеряли радио и не могли переговариваться со спасательными судами. Затем нас, как и вас, зацепил один из айсбергов. Спаслись только немногие. Олаф Петерсен и другие погибли. Даль рассказал, что вы там, на айсберге, на уступе, с четырьмя шлюпками, и Эйде с добровольцами отправился к вам. Но их застигла метель, и они вернулись. Во второй раз пошли все, и вот нам повезло — мы обнаружили вас.

…На следующее утро после раннего завтрака все палатки, кроме одной, где лежали я, Ваксдаль и Келлер, были убраны, и Кирре со своими людьми и первыми санями, нагруженными китовым мясом, выступил в поход. Одного матроса нам оставили в помощь. Немного отлежавшись, мы должны были отправиться за всеми.

Путь назад, на восток, по старым следам был, казалось, бесконечным. За первые три дня мы сделали всего лишь восемь миль. На четвертый день мы оправились настолько, что смогли догнать Кирре. Обильная, регулярная еда быстро помогла мне восстановить силы, оставалась только боль в ступнях и в боку.

Над горизонтом медленно вырастала цепь айсбергов. Я с ужасом думал, как сообщить Хоу о смерти Герды. Возможно, это уже сделал Эйде, но доктору все же лучше услышать подробности лично от меня.

Бредя по льду, я отчетливо представлял себе лицо Хоу. Теперь ему оставалось только пить. Пьянство в конце концов доконает его, а мне так не хотелось, чтобы он опустился.

Наконец мы увидели свой айсберг. Его вершина, уже не скрытая облаками, возвышалась, как церковный шпиль. Я посмотрел в бинокль, взятый у Кирре, и различил уступ, на котором следовало быть нашему лагерю. Возможно, мы были слишком далеко, но сердце сжалось: я не увидел никаких признаков жизни. На следующий день, 9 апреля, мы увидели движущиеся нам навстречу фигуры.



«Боже! Это возвращается Эйде. Их нет никого в живых», — мелькнула мысль. О Хоу я уже не думал. Я думал о Джуди, и сердце сжималось.

…Нас встречало человек шесть, и первым, кого я узнал, был Эйде. Я был уверен, что из наших никого уже нет в живых.

Капитан радостно улыбался и хлопал меня по плечу. Потом вытащил кого-то вперед — и в следующий момент в моих объятиях смеялась и плакала… Джуди.

И когда я наконец взглянул на нее, то увидел, что она здорова и выглядит неплохо.

— Я думала, что никогда больше не увижу тебя, — сквозь слезы радости проговорила она. — А тут вдруг появляется капитан Эйде и сообщает, что ты жив. О, Дункан, мне не хотелось жить без тебя!

Я крепко прижимал ее к себе.

— А как остальные? С ними все в порядке?

— Да, да, с ними все в порядке. Кроме Уолтера.

— Уолтера? Что ты этим хочешь сказать?

— Прошло два дня, как вы ушли, — помрачнев, ответила Джуди, — всего каких-то два дня — и на льду вокруг нашего айсберга появилось множество пингвинов. Наверное, мигрировали. Мы набили их за один день сотни две, а то и больше, за другой тоже. Теперь еды у нас было вдоволь. Мы вам сигналили, но вы ничего не замечали. Тогда вслед за вами отправился Уолтер — ночью, никому ничего не сказав. Мы утром видели, как он шел по вашим следам. Эйде говорит, что он вас так и не нашел?

— Нет.

Я был избавлен от печальной миссии. Хоу погиб, и мне не нужно было рассказывать ему о Герде.

— Здесь, милях в пяти от нас, открытое море, — продолжала Джуди.

Я все думал о Хоу, и поэтому до меня не сразу дошел смысл сказанного.

— Мы дрейфуем на север, лед ломается, и если поможет шторм, айсберг сможет прорваться через пак за каких-нибудь несколько дней.

Я повернулся к Эйде.

— Это правда? Неужели есть надежда, что айсберг вырвется?

— Не только надежда, — ответил Эйде. — Уверенность. Не пройдет и недели, как мы сможем спустить на воду шлюпки.

— А что потом? — спросил я.

— Потом мы разделимся. У нас четыре шлюпки. Четыре шанса найти помощь. Остальные должны остаться на айсберге. Уж одна-то из шлюпок дойдет наверняка.

Я повернулся и посмотрел на айсберг. Он выглядел довольно надежным, но кто знает, как он поведет себя в открытом море.

Приближалась зима. Начнется шторм за штормом. Есть ли шансы дойти на шлюпках? Эта мысль заставила меня содрогнуться. Я снова подумал о только что проделанном мной пути — о его бесполезности. Мы отправились в безумной надежде вернуться назад с продуктами, а прошло всего лишь два дня после нашего ухода, и на айсберге стало много мяса. Смерть Герды и Хоу была бессмысленной: все равно бы Эйде соединился с нами. Но тогда мы этого не знали. Как и теперь не знаем, заметит ли нас спасательное судно, если мы останемся на айсберге. И это незнание вынуждает нас предпринять последнюю попытку к спасению: пуститься в утлых шлюпках в плавание и добраться до острова Южная Георгия.

Я обнял Джуди за плечи и прижал к себе.

— Дай бог, чтобы судьба снова не сыграла с нами злую шутку.

Она быстро взглянула на меня, и я понял, что говорю вслух.

— Ты ведь думаешь, о Герде?

Я кивнул.

— Она была чудесным человеком. Но знаешь, без отца ей бы не было счастья. Уолтер не смог бы полностью заменить его.

Джуди посмотрела на меня и улыбнулась.

— Мне кажется, теперь у нас все складывается к лучшему.



Мы повернулись лицом к громадному ледяному замку. За льдом виднелись черные облака, какие бывают только над открытым морем. А дальше — Южная Георгия. Кто-то запел. Это была норвежская песня, и в ней говорилось о возвращении домой. Мгновение — и ее подхватили остальные, сани скользили под хор мужских голосов. И песня эта выражала надежду на скорую встречу с родным домом. В ушах у меня звучали слова Джуди:

— Мне кажется, теперь у нас все складывается к лучшему.

Хэммонд Иннес Берег мародеров

ЧАСТЬ 1 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ УОЛТЕРА КРЭЙГА

Глава 1 ПРЕРВАННЫЙ ОТПУСК


Корнуолл зовут берегом мародеров. Отправляясь туда в отпуск, я представлял себе мародера в виде эдакого живописного головореза, каким он и был много веков назад, когда заманивал ложными маяками суда на верную погибель, а как только корабль разбивался о прибрежные камни, выходил в бушующее море и, перерезав глотки команде, смывался с награбленным добром. Однако я не думал, что Корнуолл по-прежнему остается все тем же берегом мародеров, а уж о современных «мародерах», которых мне предстояло встретить в гавани под сенью этих мрачных утесов, и вовсе понятия не имел. Вообще-то я собирался отдыхать в Озерном крае, однако судьба возжелала, чтобы из-за назревающего кризиса мой сотрудник остался за своим письменным столом в отделе новостей и чтобы я избрал себе для отдыха мыс Лизард.

Остановился я в Черч-Коув. Утопающие в цветах белые коттеджи под камышовыми крышами беспорядочно растянулись по долине до темной расщелины—бухточки, где понемногу приходил в запустение круглый домик с кабестаном на лодочном пляже: лодки здесь уже не швартовались. Коттедж Керриса, в котором я поселился, стоял в верхнем конце деревушки и упирался в какую-то ферму. Собственно, коттедж состоял из двух построек, соединенных с таким расчетом, чтобы получилась гостиница. Керрис, который своими руками сколачивал их, был очень горд тем, что у него вышло. Не успел я пробыть там и полчаса, как он уже повел меня осматривать помещения, улыбаясь беззубым ртом и демонстрируя мне те предметы, которые ему удалось снять с судна «Клан Малькольм», затонувшего предыдущей зимой. За зиму Керрис перестелил полы во всем доме и, насколько я мог догадаться, в дело пошло дерево тоже с «Клана Малькольма». Ступени крыльца были обиты медью, в комнатах — стулья и фонари все с того же незадачливого судна. Он был крупным мародером, этот Керрис. Когда я удивился, что ему удалось натаскать столько добра с одного судна, он грустно улыбнулся и покачал головой.

— Да, сэр, крушение было роскошное, — сказал он. — Такого у нас никогда больше не будет, никогда... Он напоролся на прибрежные камни по нашу сторону Лизарда. Влез на скалы, да и сломал себе хребет. Спасать корабль было бесполезно, поэтому Ллойд разрешил жителям Кэджуита, у кого есть желание, выйти в море и спасти, что удастся, ну, а привезенное имущество выставить на деревенском аукционе за комиссионные. — Он снова покачал головой. — Да, шикарное было крушение, сэр. Будь у нас хоть одно такое каждую зиму, и работать было бы ни к чему.

Пять дней я купался, блаженно бездельничал, сидел в харчевнях и лакомился корнуоллской сметаной. И вдруг в четверг меня потрясла газетная афиша на Лизарде. Я остановил машину и вперил взор в газету. Вокруг ларька, читая и негромко переговариваясь, стояли группками отдыхающие. Европа, Гитлер, страх остального мира перед нацизмом — все это, казалось, окутало городок, как приползший с моря туман. Выскочив из машины, я купил экземпляр «Дейли рекордер» — газеты, в которой я работал. Британия призывала резервистов, а из Франции поступали сообщения о мобилизации. Я швырнул газету на заднее сиденье и поехал дальше, к Гануоллоу Черч-Коув, что по другую сторону Маллиона. Стоит ли портить себе отпуск, сокрушаясь по поводу обстановки в мире? Разве этот кризис — такая уж неожиданность? Правда, теперь положение изменилось, и немецкое верховное командование вполне может решиться нанести молниеносный удар по Польше, а затем, если понадобится, свести счеты с демократиями на Западном фронте.

Размышляя об этом, я пересекал Гунхиллские холмы. В ноздрях стоял тяжелый теплый дух земли, распарившейся на солнце после дождя. К полудню я приехал в Гануоллоу Черч-Коув. Двумя днями раньше на автостоянке было не меньше трехсот машин. Сейчас я едва насчитал полсотни. Пляж опустел, однако денек выдался славный. Я искупался и прошелся по пляжу. Коротконогий толстяк в сером фланелевом костюме и лихо заломленной панаме кивнул мне.

— Дело дрянь, а? — сказал он.

— Куда уж хуже, — отозвался я. — Зато какой денек.

— Да, — согласился он, — тут уж ничего не скажешь. И нам, пожалуй, лучше не упускать эти деньки. Из нашей гостиницы двоих уж призвали. Прислали вчера вечером телеграммы.

Пятиминутный разговор с этим господином привел меня в уныние. После второго завтрака я попробовал было почитать, однако никак не мог сосредоточиться, забыть, что пляж пуст. Я искупался — третий раз на дню— и, вернувшись к чаю домой, застал коттедж покинутым: уехали две пары. Один из соседей числился в экстренном резерве, другой получил телеграмму со службы.

И тем не менее по дороге с пляжа я видел, как убирают урожай, и обогнал стадо коров, которых гнали на фермы доить. События внешнего мира коснулись Корнуолла лишь постольку-поскольку, через приезжих. Собственно Корнуолл они не трогали. Извечная нескончаемая борьба человека за то, чтобы вырвать у земли и моря пропитание на зиму, продолжалась, как и прежде. Это была реальность. Тогда как другой мир — мир дипломатии, пропаганды, машин, скученных масс населения, трясущихся от страха перед грозящей катастрофой — был искусственным, каким-то запутанным кошмаром, придуманным Цивилизацией. Я сидел за чаем, охваченный Ужасом происходящего. Перед мысленным взором проносились картины последней войны. Я тогда еще учился в школе, но нельзя сказать, что война обошла меня стороной. Я вспомнил кадетский корпус — мальчишек, которые ушли и уже больше не вернулись, затемнение в Лондоне и лучи прожекторов, шарящие, будто карандаши, в небе, эшелоны с солдатами, санитарные поезда, лагерь в Саммердауне под Истборном. Потом мне вспомнились книги и пьесы, созданные уже после — «Конец пути» Шерриффа, «На Западном фронте без перемен» Ремарка (роман, ныне запрещенный в Германии) и «Огонь» Анри Барбюса. Такое просто не должно было повториться. И тем не менее — могло. Пришло новое поколение, и весь ужас войны утонул в том чудовищном славословии, которым занята безжалостная пропагандистская машина; взмывая под своды залов и отражаясь от них, эта трескотня одурманивала нацию, всецело предавшуюся вагнеровскому идолопоклонству.

Мои раздумья прервало радио — мягкий голос диктора сообщил прогноз погоды. Будто завороженный, я ждал продолжения, ждал вопреки желанию отстраниться от всей этой чертовщины и наслаждаться отпуском. Новые столкновения на польской границе. Берлин сообщает, что десять германских солдат убиты на своей стороне границы. В Данциге арестованы польские таможенники. Мобилизация во Франции, новый призыв британских резервистов... Я встал и вышел из дома в тишину вечера. Голос диктора преследовал меня, когда я шел по улице. Я направился к бухточке, потом свернул налево, к Кэджуиту. Добравшись до вершины утесов, я задержался на мгновение и посмотрел вниз на спокойное, как ртуть, море, ласково лизавшее обрамленный скалами берег. Крики чаек, будто бальзам, успокаивали обуреваемый тяжкими думами разум. Этот громкий пронзительный крик всегда напоминал о каникулах — с самого раннего детства я неизменно проводил их на этом каменистом побережье. Здесь царили покой и тишина. Я оглянулся на вереницу коттеджей, тянувшихся вдоль долины к бухточке. Что бы ни случилось, приятно было сознавать, что это побережье и эти коттеджи будут по-прежнему умиротворяюще действовать на тех, кто останется в живых, и на последующие поколения. Вдоль берега легко скользили два баклана, черные кончики их крыльев ясно виднелись в косых лучах солнца. Воздух был тих и недвижен, отполированная поверхность моря совершенно не колыхалась, отчетливо просматривались белые прожилки зарождавшихся у Лизарда течений. Иногда пятнышко темной потревоженной воды оказывалось стайкой макрели, а то вдруг водную гладь вспарывали сардины, затевавшие свои вечерние игры.

Я двинулся дальше. На душе щемило от этой великой красоты и полного покоя. Тот, Другой мир, отражавшийся чудовищным кошмаром на газетных полосах, казался теперь еще нереальнее. Будучи театральным критиком, я, вероятно, и сам заразился тем недугом, который частенько замечал в актерах — я был не в состоянии постичь реальность. Приучив разум и чувства отзываться на раздражители, которые истинны лишь в воображении, а не в действительности, актеры, по-видимому, представляют себе ситуацию гораздо четче, чем обыкновенные люди, но, раз ее представив, тут же забывают о ней. Им, оказывается, трудно принять ее как действительную, неоспоримую. В них подспудно живет чувство, что в урочный час упадет занавес и можно будет отправиться домой ужинать. Мне кажется, сейчас я страдал именно от этой ограниченности или, если хотите, от этой благословенной способности. Сколь ни мрачна драма, я чувствовал, что за ее рамками все же должен быть какой-то совсем другой мир. Поэтому парализующее мысль отчаяние то и дело сменялось ощущением, что все идет хорошо, ощущением, которое почти веселило меня.

После двадцатиминутной прогулки я очутился возле Чертовой Сковородки. Я обогнул этот громадный круглый фиорд с его сводчатым, образованным обросшими камнями проходом к морю, пересек подворье какой-то фермы и увидел Кэджуит. Говорят, это единственная по-настоящему рыбацкая деревенька, оставшаяся в Корнуолле. Небольшая флотилия голубых лодок, лежавших бок о бок на берегу, и пронзительно кричащие над головой чайки безраздельно господствовали над горсткой крытых камышом белых домиков. Крик чаек не стихал ни на минуту, а лодки и рыбный дух ясно говорили о промысле жителей деревни. Однако местечко казалось сонным.

Я спустился по крутой дороге к самой деревеньке. У покрытого галькой берега стояли машины. Одна из них чуть ли не упиралась багажником в спасательную лодку, к капоту машины была привязана низка макрели. Напротив машин, на куске старого рангоута, приспособленного под скамейку, сидели и курили рыбаки. Я прошагал к пивной. Внутри было темно, дым стоял коромыслом, висела теплая духота, которая часто нравится людям, работающим на открытом воздухе. На стене висела картина с изображением деревни. Позже я узнал, что она написана местным художником, но что-то в ней было не так. Я не сразу взял в толк, что же именно: деревня на полотне подавляла лодки. Будь автором картины я, она бы у меня вся пропахла рыбой.

Заказав пинту горького, я подсел к громадному мужчине в рыбацкой фуфайке. Куцая бородка еще больше подчеркивала его сходство со славянином, подкрепляя впечатление, которое создавали высокие скулы и небольшой нос. Собравшиеся о чем-то горячо спорили. Я несколько раз уловил слово «бисквит». Один старый рыбак сердито стучал по столу, но я никак не мог уразуметь, о чем спорит весь зал, и поэтому обратился с вопросом к бородачу.

— А-а,— ответил он,— они побились с ним об заклад на пять шиллингов, что он не съест дюжину бисквитных пирожных в один присест. Да вы ведь знаете, это старая игра. Казалось бы, чего там трудного, а съедите штуки четыре, и во рту у вас так пересохнет, что и глотать не сможете.

— Говорю вам, это проще простого! — заревел старик, и все понимающе засмеялись.

Тут в пивную вошел парень в рабочих брюках из из хлопчатобумажной саржи. Его парусиновые туфли на резиновой подошве промокли насквозь, волосы курчавились от воды, Он прошел в угол, где двое тянули пиво из стеклянных пинтовых кружек.

— Ну что? — спросили они.

Юноша бросил на стол телеграмму.

— Боюсь, завтра вам придется обойтись без меня,— сказал он.— Мне надо на корабль в Девонпорт. Уезжаю прямо сейчас.

Их беседа потонула во внезапной волне общего разговора.

— Целый день одно и то же,— сказал старик, собиравшийся есть пирожные,— Гости уезжают, и даже кое-кого из наших парней призвали в резерв ВМС.

— Видели, как по Каналу шел флот? — спросил кто-то.

— Корабли проходили целый день, богом клянусь,— сказал молодой круглолицый рыбак.— Я видел их со своей лодки. Идут и идут, целый день, верно, мистер Морган? — обратился он к чиновнику береговой охраны, который сидел и курил, привалившись спиной к стойке и сдвинув на затылок шляпу с белыми полями. Охранник кивнул.

— Верно, Джим, целый день.

— А ты видел, сколько их было, Джо?

— Я не считал,— спокойно, но твердо ответил Морган.

Война вторглась в дружелюбный уют бара. Мужчины постарше принялись болтать о прошлой войне. Мой сосед сказал:

— Я насчитал больше пятидесяти. Они приведут Италию в чувство, как пить дать.

Я почувствовал какую-то досаду оттого, что разговор о войне ворвался даже в теплое уединение бара.

— К черту войну,— сказал я.— Я пытаюсь насладиться отпуском.

— А чем плоха война? — спросил мой сосед, и в его глазах заиграли огоньки.— Война поможет нам перезимовать. Нам либо на войну идти, либо наниматься на пароходы.

Я взглянул на него. За смешинками в его глазах таилась серьезность.

— Да...— сказал я.— Должно быть, кризис вас здорово ударил — два года подряд и в самый разгар сезона отпусков.

— Ну, в прошлом году было еще ничего. Он пришел позже.— В его голосе слышался легкий ирландский акцент, но совершенно не было местного. Он допил свое пиво и продолжал:— Впрочем, даже тогда мне удалось сделать шесть рейсов. В этом году будет хуже. В наши дни на рыбе не больно-то заработаешь — на зиму, во всяком случае, не хватит. А правительство совсем не помогает, сэр, хотя мы ему ох как нужны, когда дело доходит до войны.

— Разве нельзя рыбачить зимой? — поинтересовался я.

Он пожал плечами.

— Мы выходим в море при первой возможности, но чаще всего оно слишком бурное. Да и потом, приходится ведь ладить снасть.

У нас тут по двести плетеных ловушек на лодку, да еще сети... А рыба уже не та, что прежде. Она уходит в другие места. Что-то такое с Гольфстримом. Рыбалка — отмирающий промысел, верьте моему слову, сэр. Нас, рыбаков, на этих берегах осталось всего тыщи три.

— Да,— согласился я,— знаю. Вон в Маллионе, к примеру, все молодые мужчины отправляются работать в города.

— Да, но здесь вы этого не встретите. Мы не боимся работы, да и молодняк наш тоже. Летом в пять утра мы уже в море, ставим ловушки. Потом возвращаешься с рыбалки и до вечера вывозишь в море отдыхающих. Иногда по три группы на дню. Это сколько же часов работы в сутки получается?

Я кивнул и заказал два пива. Сосед мой вытащил кисет, скатал самокрутку.

— Хотите? — предложил он. Мы закурили и какое-то время молча тянули пиво. Это позволило мне рассмотреть его получше. Человек необыкновенной физической силы, он был выше шести футов, широк в плечах, с мощной грудью. Портрет довершала борода. Копна темно-каштановых волос и славянские черты делали его похожим на заправского корсара.

Его взгляд встретился с моим.

— По-вашему, мне не хватает только золотых серег в ушах? — вдруг сказал он. Мне стало страшно неловко, но тут я увидел насмешливые искорки у него в глазах и, не выдержав, рассмеялся.

— Знаете,— признался я,— как раз эта мысль и пришла мне на ум.

— Вы, наверное, помните, что часть кораблей Армады разбилась именно у этих берегов. Во многих из нас течет испанская кровь. Есть и ирландская. В пору расцвета рыбацкого дела сюда приезжали из Ирландии девушки и нанимались упаковщицами,— он повернулся к стойке, бросил на нее флорин. Две половинки по шести.

— Нет-нет,— возразил я,— это за мой счет.

— Ничего подобного,— ответил он.— Уже заказано.

— Вспомните о зиме. Я-то в отпуске, мне все равно, сколько я потрачу.

Он улыбнулся.

— Я угощаю. Мы тут народ весьма независимый. Мы не паразитируем на приезжих, если они нам по душе. Наша независимость — это все, что у нас осталось. У каждого из нас — своя лодка. Вы можете пойти с нами за макрелью, и мы возьмем с вас за это деньги, но если вы нам не понравитесь, никто вас в море не повезет.

— Как бы там ни было,— сказал я, бросая взгляд на часы,— мне, пожалуй, пора в обратный путь. Я и так уже опаздываю к ужину, я ведь пришел пешком из Черч-Коув.

— Черч-Коув? — переспросил он, ставя передо мной глиняную кружку.— Я отвезу вас на лодке.

— Вы очень любезны, но тут и пешком недолго. Да и вам, наверное, не очень захочется снова выходить в море после целого дня на лодке.

— Захочется, — ответил он. — Вечерок-то славный. Я бы с удовольствием прокатился неспеша вдоль берега. Лодка на приколе. Это не займет и десяти минут.

Я снова поблагодарил его и допил свое пиво.

— Почему вы назвали его половинка по шести? — спросил я.— Что это за пиво?

— Девениша. Оно трех сортов — по четыре пенса, по шесть и по восемь за пинту. Окажись вы здесь осенью, вам бы предложили только по четыре.

Я кивнул.

— Вам нравится ходить на пароходах?

— Не так уж это и тяжело. Все было бы в норме, если б я мог забирать с собой Кэджуит. Не люблю уезжать отсюда. Прошлой зимой я сделал шесть рейсов в Вест-Индию. В Фалмуте всегда можно подыскать место на судне. На этот раз, пожалуй, попробую наняться на танкер, который ходит в Аден. Правда, если начнется война, мы понадобимся на минных тральщиках или в береговом патруле.

Я предложил ему еще кружку пива, но он отказался, и мы вышли из бара. Лишь шагая в бледном вечернем свете по деревенской улочке, я полностью осознал, до чего же огромен этот человек. Развалистой походкой и лохматой головой он очень напоминал большого медведя, и сходство это стало еще заметнее, когда он натянул высокие морские сапоги, в которых казался страшно неуклюжим.

Быстрая поездка обратно в Черч-Коув доставила мне большое удовольствие. Во-первых, потому, что я впервые смог взглянуть на побережье со стороны моря, и во-вторых — лучше узнать своего приятеля. И чем больше я узнавал о нем, тем сильнее он мне нравился. За время этой короткой поездки мы успели обсудить многое — международное положение, жизнь птиц на Шпицбергене, акции и облигации, Блумсбери и Кэджуит. У меня создалось впечатление, что мой спутник — перекати-поле, но он постоянно и неизбежно возвращается в Кэджуит, затосковав по родине. И хотя Добра он явно не нажил — обитал он в маленькой хибаре на склонах над Кэджуитом,— он, вне всякого сомнения, хорошо знал жизнь, и знание это светилось во взгляде его проницательных глаз, которые так и искрились юмором, переполнявшим этого солидного с виду человека. Душа у него была ирландская, а черты лица славянские, и это сочетание было мне непривычно.

Однажды, когда он сказал мне, что накануне акции военного займа подскочили на семь восьмых, до 89 и 3/8, и предположил, что раз уж биржа с таким оптимизмом относится к сложившейся обстановке, стало быть, война маловероятна, я не смог сдержать удивления.

— Да что вы знаете об акциях и облигациях? — невольно вырвалось у меня. Он усмехнулся.

— Я мог бы сказать, сколько стоят многие основные акции. Я неизменно читаю финансовую страницу в газете.

— Признаться, впервые слышу, чтобы рыбак читал деловую страницу в какой бы то ни было газете,— сказал я.— Зачем вам это?

— Я живу в капиталистической стране и занимаюсь индустрией отдыха. Цены на акции и облигации — барометр моих летних заработков. Когда в 35 и 36-м годах цены подскочили, я неплохо заработал. С тех пор в делах наблюдается спад, вследствие чего мне приходится наниматься на пароходы.— Он посмотрел на меня смешливыми глазами.— Я читаю много такого, чего вы, вероятно, не ожидали бы от рыбака. В Лизард-Тауне есть публичная  библиотека. Там можно брать даже пьесы.

Я очень любил пьесы, когда жил в Лондоне. Я сообщил ему, что пьесы — мой хлеб, и спросил, чем он занимался в Лондоне.

— Сперва служил в бюро по найму моряков торгового флота,— отвечал он.— Но вскоре мне это надоело, и я пошел грузчиком в порт. Одно время даже подвизался в речной полиции. Знаете, как оно бывает: встречаешь тут среди отдыхающих всяких шишек, вот они и твердят тебе, что, мол, прозябать в Кэджуите значит попусту тратить время. Так что, когда попадаешь в Лондон, работу найти нетрудно, стоит только нажать на нужные рычаги. Но Лондон — это не для мужчины. Проходит месяц-другой, и Кэджуит снова зовет меня. Я и возвращаюсь...

Вот, наверное, почему у него такая грамотная речь. Когда он беседовал со мной, в голосе его не было даже налета протяжного корнуоллского акцента. Однако я заметил, что местный выговор тут же возвращается к нему, стоит ему заговорить со здешними жителями.

Мы плыли, и он частенько прерывал разговор, чтобы показать мне любопытные отрезки береговой линии — устье Чертовой Сковородки с ее великолепной каменной аркой, Пиастровую Нору. Эта пещера снаружи не очень впечатляла, но рыбак рассказал, что приезжие университетские студенты обследовали ее на пятьсот ярдов вглубь.

— Причем большую часть пути им пришлось проделать вплавь, толкая перед собой жестянки из-под печенья с горящими на них свечами,— добавил он.

— А далеко ли можно проникнуть туда на лодке? — спросил я, подумывая о том, что мне предоставляется возможность изучить различные каменные формации. Геология была одним из моих увлечений. Рыбак ответил небрежно:

— Да нет, не очень далеко.

Мы прибыли в Черч-Коув, и я сказал:

— Надо бы нам с вами как-нибудь выбраться за макрелью.

— Когда угодно, сэр,— ответил он, стаскивая меня на спине на берег.— Здесь всякий знает, где меня найти.

— А кого же мне спрашивать? — поинтересовался я.

— Большого Логана,— сказал он, отталкивая лодку и взбираясь на борт.— Меня все так зовут.

— В честь скалы Логана? — с усмешкой спросил я.

Он серьезно посмотрел на меня и кивнул.

— Именно так, сэр. В честь скалы Логана.

Я не виделся с ним после этого целую неделю. Вернувшись в коттедж, я нашел поджидавшее меня письмо от моего редактора. Отзывать он меня не отзывал, но просил сделать ряд материалов о том, как международное положение сказывается в стране.

После ужина ко мне зашел Керрис. Он знал, что письмо было из моей газеты, и решил выяснить, уезжаю я или остаюсь.

Я объяснил, что к чему, и сказал, что меня, возможно, не будет две-три ночи — все зависело оттого, сколь далеко в глубинку придется забираться в поисках материала.

— Кстати, вы знаете Большого Логана из Кэджуита? — спросил я.

— Конечно, а что?

— Сегодня он подбросил меня из Кэджуита на своей лодке. Приятный парень, правда?

— Хороший собеседник, — ответил Керрис.— Именно собеседник.— Он взглянул на меня, и искушение посплетничать оказалось ему не по силам: — А вообще-то он непутевый. Не стоит вот этой тарелки,— Керрис покачал головой.— А ведь родом-то из хорошей семьи. Мать его была настоящей леди и жила в одном из поместий в Хелфорде.

— А отец? — спросил я.

— Этот наш, рыбак из Кэджуита.

И тут до меня дошло, почему его прозвали Логаном. Многое в его сложном характере объяснилось.

— Он родился в одном из домов возле скалы Логана? — спросил я. — Верно?

— Да, на тамошней ферме,— Керрис опять покачал головой. — Но он — человек непутевый и сам это доказал. Женился на одной бирмингемской девушке, которая приезжала отдыхать. У нее водились деньжата, и она построила дом на Флашинге в Гиллане. Милая была девушка. От добра добра не ищут, а он стал баловаться с местными девками. Развелась она с ним и опять в Бирмингем уехала. Живет теперь один в Кэджуите, в хибаре своей. — Он снова покачал головой и добавил, выходя из комнаты: —  Непутевый он, этот Большой Логан.

При этих словах я улыбнулся. Я чувствовал, что устами Керриса Большого Логана осуждают многие поколения «мародеров», Я был убежден, что он считает Логана непутевым человеком вовсе не потому, что тот забавлялся с местными девицами, а потому, что ухватив хороший куш, Большой Логан его упустил, чего никогда не сделал бы Керрис.

Родословная Большого Логана объясняла многое.

В тот же вечер я сел за стол и при свете керосиновой лампы написал первую из своих статей. Другие две, однако, шли не так легко и потребовали больших разъездов, в том числе путешествия в Девон, где я провел ночь в Пост-Бридже, посреди Дартмура, в суровом краю холмов и болот. Конфликт ударил по Корнуоллу гораздо сильнее, чем по Девону: в те дни сельские районы ощущали его лишь потому, что отдыхающие уезжали. Только потом фермеров призвали выращивать больше продукции. Правда, в городках и даже в деревнях мужчин забирали на службу, но Дартмура и еще более аграрных районов Девона это почти не коснулось. А вот в южном Девоне и южном Корнуолле атмосфера в больших городах была весьма напряженной. Я заглянул в Фалмут, Девонпорт и Плимут, но ни в одном из этих портов не было видно военных кораблей. Говорили, что большая их часть ушла в прошлый четверг. Лишь после отплытия кораблей люди стали понимать, что война на носу. Да еще после того, как на глаза стали попадаться мешки с песком, каски и противогазы.

Вернувшись на мыс Лизард, я обнаружил, что все тут более или менее по-прежнему. Отдыхающих стало меньше, жители говорили, что клиенты расторгают контракты на наем комнат. Но тем не менее отпускники продолжали прибывать, и жизнь постепенно входила нормальную колею. Большинство туристов, с которыми я беседовал, отчаянно старались не обращать внимания на новости и наслаждаться отдыхом. «Одному богу ведомо, когда мы получим следующий отпуск», — говорили они, оправдываясь. Но газеты они тем не менее читали и по-прежнему на что-то надеялись, хотя надеяться было не на что.

А потом, в четверг 31 августа, передали сообщение, что будут эвакуировать детей, и мне пришлось наново переписывать мою последнюю статью, так как отправлять их должны были в Корнуолл, благодаря чему напряженность докатилась до самых отдаленных ферм и деревень. Пятницу я провел, нежась на солнышке и купаясь в море, в надежде позабыть об угрозе войны. Но по дороге домой я увидел, как в Лизард-Таун прибывает из Мидленда первый автобус с ребятишками и их учителями. Дети выглядели усталыми, но довольными. Я остановился поболтать с ними. Для них это было захватывающее приключение. Один мальчуган, никогда прежде не выезжавший из Бирмингема, держал противогаз, который казался чуть ли не больше его владельца. Многие дети никогда не видели моря.

Дома меня встретил слегка взволнованный Керрис.

— Слыхали новости, мистер Крейг? спросил он. — Германия напала на Польшу. В полдень передавали. А у нас разместили трех мальчишек. Сорванцы, наверное. Впрочем, грех ворчать: правительство платит нам восемь с половиной шиллингов за каждого.

У меня вдруг засосало под ложечкой. Значит, все же война. Мне почему-то казалось, что Гитлер пойдет на попятный, стоит его припугнуть.

— Что ж, — сказал я, — по крайней мере, напряженному ожиданию пришел конец. И нам известно худшее.

Выпив чаю, я вышел пройтись и зашагал по тропинке, что вела вдоль утесов к Кэджуиту. Меня окутала тишина побережья, но в этом бальзаме была какая-то горечь. Меня уже не радовала, как неделей раньше, мысль о том, что берег этот вечен независимо от судьбы, уготованной моему поколению. Сейчас я скорее ненавидел его за его отрешенность, за безмятежность и красоту, на которую он не имел никакого права, теперь, когда всю Европу вот-вот начнет истязать война. Мне страшно захотелось вернуть прошлый сентябрь с его политикой умиротворения. Но это скорее был крик души, нежели рассудка. Я знал, что на сей раз такому не бывать. Мы не просто связаны с Польшей договором. Мы оказались лицом к лицу с грубой животной силой угнетения и должны были растоптать ее, прежде чем она распространится в неистовстве своем по всей Европе и подавит демократию...

Внезапно я обнаружил, что внизу виднеется Кэджуит. Я и не заметил, как пришел сюда. Он ничуть не изменился — те же вытащенные на берег лодки, те же кружащие с криками чайки, маленькие белые домики и рыбный дух. Эту рыбацкую деревушку совершенно не волновало, что где-то сейчас умирают люди, вступившие в борьбу за свободу против моторизованной армии, лишенной каких-либо мыслей, кроме тех, которыми отравила ее солдат огромная пропагандистская машина.

Я пожал плечами. Идет война или не идет, порыбачить вечерок можно. Спустившись в деревушку, я нашел Большого Логана у лебедки — он вытягивал лодки на берег. Пока проволочный трос крепили к очередной лодке, мы успели договориться, что назавтра в шесть вечера выйдем в море и поудим часок-другой. Потом я заглянул в пивнушку, где услышал, что по Каналу прошли пять эсминцев. Поговаривали, что они получили приказ захватить «Бремен», который двумя днями раньше вышел из Нью-Йорка после задержки его американскими властями. Разговорившись с одним парнем, я узнал, что пограничник видел в шести милях от берега какую-то подводную лодку, шедшую на запад. «Наверняка это немецкая «У», — заявил мой собеседник.

Как и остальные отдыхающие, я изо всех сил убеждал себя, что завтрашний день будет самым обыкновенным. Но только на воде мне удалось позабыть обуревавшее меня волнение. На пляже я был подавлен. Улечься и нежиться на солнышке я не мог, а искушение вернуться в коттедж и послушать последние выпуски новостей, которые передавались с тревожащей частотой, оказалось сильнее меня. Я механически прослушивал сообщение за сообщением. Они лишь повторяли предыдущие, зачастую даже слово в слово. Нового ничего не было — ни ультиматума, ни начала военных действий на Западном фронте, только быстрое продвижение германских войск в Польше. Когда я отправлялся в Кэджуит, меня уже тошнило от этих известий.

Забыть о нависшей над страной угрозе войны мне удалось только тогда, когда через борт лодки были закинуты две удочки, а двигатель мерно постукивал. Вскоре я увлекся вытаскиванием макрели, и все остальное перестало существовать. Большой Логан стоял у штурвала, тихо насвистывая сквозь зубы и глядя на меня. Он почти не разговаривал, разве только когда я забрасывал лесу, а он оглядывался за корму, выискивая глазами дрожащую серебристую ниточку, чтобы определить по ней, попалась макрель или нет.

Так мы дошли до мыса Дайнес и повернули обратно. Юго-западный ветер посвежел, показались низкие рваные тучи. В половине восьмого стало смеркаться.

— Ночь, похоже, будет ненастная, — заметил я.

— Да, дождь пойдет, как пить дать, — Логан скрутил себе папироску и направил лодку к утесам. — Можно попробовать сайду, — предложил он.

Волны вздымались, и далеко впереди по правому борту я видел, как они бурлят белой пеной вокруг подводного камня.

— Такое побережье надо знать как пять пальцев, — бросил я.

— Что правда, то правда. Место тут гиблое, риф на рифе. И не округлые, как у мыса Лэндс-Энд, а все острые. Видите Гэв-Рокс, вон там, у Кеннэка? — он указал вперед на зазубренные рифы, сейчас наполовину скрытые водой. Они тянулись по кривой вдоль песчаной отмели у Кеннэка. — На них села одна голландская баржа. Зимы четыре назад, кажется. Через три дня от нее ничего не осталось, кроме чугунного ахтерштевня. Он и по сей день там: застрял между камнями.

— А в последнее время у вас тут были крушения? — спросил я. — Я знаю, что разбился «Клан Малькольм», а потом?

— Здесь — нет. Было одно возле Сент-Айвза, — он закурил свою папиросу. — Ну, а что касается «Клана Малькольма», то крушение было великолепное по корнуоллским понятиям.— Он в раздумье покачал головой.— Будь у нас каждый год по такому крушению, и о зиме не надо было бы беспокоиться.

Логан переложил румпель и направил лодку вдоль берега. Мы были совсем близко, и я с трудом держался на ногах из-за волны.

— Здесь можно половить сайду, — сказал он, беря второе удилище.

Однако за десять минут, что мы кружили на этом месте, мне удалось вытащить только одну сайду — нечто среднее между маленькой меч-рыбой и угрем. Она запутала мне всю леску и была такая слизкая, что днище лодки стало скользким. Наконец Большой Логан снова направил лодку в море.

— На обратном пути поймаете еще несколько макрелей, — пообещал он.

К тому времени я уже выудил больше сорока штук. Качка усиливалась, и мне то и дело приходилось садиться на поперечину, чтобы не потерять равновесие. А Большой Логан вроде бы и не замечал, что лодка движется. Тяжесть его громадного тела, казалось, лишь придавала суденышку устойчивости, когда он, чуть расставляя ноги, ступал по доскам.

Мы были в полумиле от берега и поровнялись с Каэрлеон-Коув, когда у меня клюнуло в очередной раз. Я ощутил резкий рывок, после чего леса замерла, и я ее выбрал. Так, и есть, макрель. Попавшись на крючок, они сразу как-то замирают. Вытаскивать ее я предоставил Логану, а сам отправился ко второй удочке. Взявшись за лесу, я тут же понял, что мы наткнулись на косяк: и тут на крючке была рыбина. Я принялся выбирать лесу и вдруг уголком глаза увидел, как у основания волны ярко вспыхнула взрезанная вода. Рядом с нашей лодкой стремительно пронеслось что-то крупное. Море забурлило и заходило ходуном. Не успел я разглядеть, что там такое творится, как леса у меня в руке натянулась и меня выбросило за борт.

Казалось бы, я должен был сразу выплыть на поверхность, но меня почему-то затягивало в глубину. Легкие неожиданно опустели, воздух с бульканьем вырвался наружу, и, наверное, никогда еще не был я так близок к смерти. Я рвался наверх с наводящим ужас ощущением тяжести в груди. Казалось, легкие вот-вот заработают и наполнятся водой. Казалось, больше мне не выдержать. И вдруг я очутился на поверхности. Я плыл в вертикальном положении, ловя ртом воздух.

Почти тут же Большой Логан окликнул меня с лодки, которая развернулась и направлялась ко мне. А в следующий миг он втащил меня на борт, и я растянулся на днище лодки, пыхтя и отдуваясь. Рядом с моей головой подпрыгнула какая-то несчастная рыбина. Я повернулся на бок, и перед лицом у меня оказалась голова той самой макрели, которую я предоставил вытаскивать Логану. Она тоже попала в переплет, точно такой же, в какой мгновение назад угодил я. Я схватил ее и бросил обратно в море. Потом сел и уставился на Большого Логана.

— Что это было?

Он покачал головой и дернул себя за бороду.

— Только я снял макрель с вашей удочки и забросил грузило обратно в воду, как вдруг вся лодка заходила ходуном, — сказал он. — А вы оказались за бортом. Я оглянулся как раз вовремя — успел заметить ваши ноги. Леса у вас в руке была туго натянута, я видел. Должно быть, за нее зацепилось что-то очень большое. Эта штука не только выбросила вас за борт, да так резко, что ваши ноги даже не задели планшира, но и перерезала лесу, будто ножом.

Лодка уже шла обратно в Кэджуит, и я встал на ноги.

— Как самочувствие? — спросил Логан.

— Вымок, а так все в порядке. — Но я дрожал, и мне пришлось сесть на банку. — Часто тут у вас такое творится?

Подняв глаза, я с удивлением заметил на его лице озадаченное выражение.

— Никогда прежде не слыхал о таком, сэр, — ответил он.

— Что же это было? — не отставал я. — Крупная сайда, тунец, акула... или что?

— Ну, может, тунец или акула, — с сомнением, как мне показалось, сказал он. — У нас же была макрель на той леске, да?

Я кивнул.

— И я видел, как рядом с лодкой что-то вспороло поверхность воды, — сказал я. — Эта штука плыла у основания волны и быстро двигалась к макрели. Как вы считаете, мог это быть плавник акулы? У вас здесь бывают акулы?

— Изредка. Они появляются почти у всех берегов. — Он покачал головой. Эта, видать, была очень крупная. Посмотрели бы вы, что творилось с морем после того, как вы нырнули. Как будто кит погрузился.

Он скрутил для меня папиросу, и мы умолкли, задумчиво покуривая. Когда мы добрались до Кэджуита, я порядком продрог. Сойдя на берег, Логан первым делом повел меня в бар, где представил хозяину. Меня снабдили парой старых штанов и фуфайкой, а мою мокрую одежду повесили на просушку. Я попросил горячего рому с лимоном. Большой Логан и хозяин выпили со мной виски, после чего затеяли пространное обсуждение происшествия. Я уже решил для себя, что всему виной акула, и мне стало неинтересно. Сидя перед теплой кухонной плитой, я вскоре почувствовал, что засыпаю.

Большому Логану пришлось расталкивать меня, чтобы сообщить, что он отвезет меня обратно в Черч-Коув на лодке. Услышав, как в трубе завывает ветер, я покачал головой.

— Пойду пешком.

— Одежда ваша не высохла, да и устали вы, — уговаривал он. — Лучше уж давайте я вас отвезу. Еще не совсем стемнело, да и море не разгулялось.

Но я снова покачал головой.

— Честное слово, я предпочитаю пешком. От ходьбы я хоть согреваюсь. Если только вы не возражаете, — спросил я хозяина, — чтобы ваша одежда осталась на мне до завтра, я ее верну, конечно.

— Ради бога, — ответил тот. — Пожалуйста. А вашу мы к тому времени высушим.

Я поблагодарил его и встал. Я попытался было уплатить Большому Логану за рыбалку, но он заявил, что не примет денег от человека, которого едва не утопил. А когда я попробовал настоять, он сунул фунтовую банкноту обратно в карман моего пиджака, который я надел, хоть он и был мокрый, потому что в нем лежали мои ключи и бумажник. Логан даже предложил проводить меня по тропинке над утесами, но к тому времени я уже совсем проснулся и, подкрепившись спиртным, заверил его, что прогулка только доставит мне удовольствие.

Выходя из бара вместе со мной, он позвал двух парней помочь ему с лодкой. В вечернем свете мне еще было видно, что она болтается на привязи. Ветер все усиливался, и волны, набрасываясь на бухточку, уже с шумом шлепались на галечный пляж. Я взобрался по дороге к утесам, и крепнущий шторм налетел на меня со всей силой. Я был рад, что не принял предложения Логана подбросить меня обратно в Черч-Коув.

Поднимаясь в гору, я разогрелся, и теперь фуфайка и брюки из саржи казались очень неудобными. Под ними у меня ничего не было, а кожа моя весьма чувствительна к грубой ткани. Кроме того, туфли мои, по-прежнему мокрые, хлюпали при каждом шаге. Я отыскал двор фермы и, перебравшись по каменному перелазу, добрался до тропинки, которая огибала Чертову Сковородку. Дальше по берегу отчетливо виднелись вспышки маяка Лизарда. Небо над головой по-прежнему было довольно светлым, но различать тропу оказалось нелегко, и порой я был вынужден идти буквально ощупью, поскольку боялся оступиться. Я миновал большой дом на мысу и чуть погодя оказался у наполовину каменного, наполовину деревянного бунгало, где размещалось кафе. Половина окна, завешенного оранжевой шторой, еще пропускала свет, но другая половина уже была затемнена бурой бумагой. До меня вдруг дошло, что на три с лишним часа я совершенно позабыл о войне. Ром мгновенно улетучился, и я ощутил страшную подавленность. Одолев еще один каменный перелаз, я пошел прочь от моря по тропинке, огибавшей длинную впадину. Я переставлял ноги совершенно неосознанно, ибо голова моя была занята мыслями о фронте. Я подумал, что милосердному богу, столь близко подведшему меня в этот вечер к смерти, следовало бы довершить дело, а не оставлять меня в живых ради того только, чтобы бросить гнить в вонючих траншеях.

Меня обуяла трусость, это дитя воображения. Страх ведь порождает не сама боль, а именно ее предчувствие. Шагая по тропинке, я уже был уверен, что мне уготована ужасная смерть. Судя по тому, что смерть эту я считал неизбежной, можно было подумать, что единственная цель Гитлера — убить именно меня, и что ради этого он вот уже шесть лет держит Германию под ружьем. Поэтому, когда я чуть не налетел на человека, смутно маячившего передо мной на тропе, я слегка вскрикнул и отпрянул.

— Простите, я, кажется, вас напугал, — сказал он.

— Нет-нет, — поспешно заверил его я. — Просто я вздрогнул, только и всего. Я задумался.

— Может быть, вы укажете мне дорогу к коттеджу под названием «Карильон», который стоит где-то здесь, за этими утесами?

— «Карильон»? — пробормотал я. И вдруг вспомнил, где я видел это название. — Он не над Черч-Коув?

— Вот-вот.

Речь его была до того правильной и бесцветной, что я принял его за диктора Би-Би-Си на отдыхе.

— Если хотите, пойдемте со мной, и я вам его покажу. Он несколько в стороне от этой тропинки, с полмили дальше.

Он поблагодарил меня и пристроился сзади. Проходя мимо него, я увидел, что его плотный водонепроницаемый плащ вымок чуть ли не до пояса.

— Промокли? — заметил я.

— Да, — помолчав, ответил он. — Ходил на лодке, а на берег при таком бурном море выбраться непросто.

— Удивительное совпадение,— сказал я,— я тоже только что промок насквозь.

И я рассказал ему о своем маленьком приключении. Мне почему-то показалось, что мой рассказ произвел на него впечатление.

— Как вы думаете, что это могло быть?— спросил он, когда я кончил.

Я ответил, что, скорее всего, акула. Тропинка стала шире, он уже шел рядом со мной, и я видел, как он кивнул.

— Да, здесь, у западных берегов, они встречаются. За макрелью пришла.

Затем он заговорил о вторжении в Польшу и спросил меня, были ли какие-нибудь новые сообщения, а потом поинтересовался, не видел ли я военных судов. Я сказал, что флот прошел по Каналу неделей раньше и что с тех пор у побережья не замечено ни одного военного корабля, кроме пяти эсминцев и одной подводной лодки неизвестной национальной принадлежности.

Он вздохнул и проговорил:

— Боюсь, будет война.

— Что ж, этого и следовало ожидать,— сказал я.— И тем не менее она всегда приходит как снег на голову.— Я чувствовал, что он тоже удручен.— Вас призовут?

— По-видимому.

— Какой род войск?

— Флот.

— Все же лучше, чем многое другое,— успокоил я его.— Не траншеи какие-нибудь.

— Это-то да,— согласился он без особой радости.

Некоторое время мы шли молча. Потом, чтобы отвлечься от этих мыслей, я заговорил о побережье, о подводных камнях и кораблекрушениях.

— Рыбак, с которым я выходил сегодня, рассказывал, что от одной голландской баржи, наскочившей на Гэв-Рокс у Кеннэка, за три дня ничего не осталось.

— Да, я бывал здесь раньше,— отозвался мой спутник.— Побережье отвратительное.

Я согласно кивнул.

— Отвратительное. И, говорят, многие подводные камни даже не значатся на карте, а известны только местным рыбакам,

— Я знаю,— ответил он.— Против Кэджуита есть один большой риф, который как следует не отмечен. По-моему, хуже этого отрезка побережья я еще не видывал.

— Зато все местные рыбаки знают его,— продолжал я.— Им известно, где именно среди камней найти песчаное дно. Наверное, сведения о скальных формациях под водой передаются от отца к сыну и с каждым новым поколением эти знания пополняются.

Мы добрались до вершины мыса, и тропинка пошла направо, огибая поле.

— Вам туда,— сказал я.— Нужный вам коттедж справа.

Он поблагодарил меня, мы расстались, и его стройная фигура растаяла в темноте. Я спустился в Черч-Коув.


Глава 2 ПОДОЗРЕНИЕ


«Просим радиослушателей оставаться у приемников: в девять пятнадцать будет передано важное сообщение».

Было раннее воскресное утро, и в голосе диктора звучало непривычное напряжение. Я сидел в кухне у Керриса, курил сигареты и ждал. И вот мы услышали, что сэр Нэвил Гендерсон предъявил окончательный двухчасовой ультиматум. Потом сообщили, что в 11.15 по радио выступит премьер-министр. Вместо того, чтобы сидеть у приемника, дожидаясь известий о том, что я и так считал неизбежным, я вывел машину, погрузил в нее одежду, которую мне одолжил хозяин кабачка, и покатил в Кэджуит.

Вернувшись к машине с аккуратно завернутой в плотную бумагу моей одеждой, я увидел Большого Логана, поднимавшегося с пляжа.

— Уж не хотите ли вы сказать, что и сегодня утром выходили в море? — спросил я.

Море было довольно бурное, хотя ветер спал и утро стояло прекрасное. Логан засмеялся.

— Война или нет, кормиться все равно нужно,— ответил он.— Надеюсь, вчерашнее купание не отразилось на вашем здоровье?

— Нисколько,— я бросил тюк с одеждой на заднее сиденье и добавил, захлопывая дверцу: — Любопытная штука: по дороге в Черч-Коув я повстречал одного парня, который тоже сильно промок, высаживаясь из лодки на берег.

— Высаживаясь из лодки на берег? — Логан казался озадаченным.— И где же он высадился?

— Не знаю,— я пожал плечами.— Где-то тут, наверное. Я встретил его сразу за тем большим кафе на утесе.

— Здесь не чалилась ни одна лодка. Мы пришли последними.

— Ну, вероятно, он высадился где-нибудь дальше по побережью,— предположил я.

— С чего бы вдруг? При такой волне, как вчера вечером, никому бы и в голову не пришло высаживаться на берег на всем отрезке отсюда до Черч-Коув... если только не крайняя необходимость. Он был очень мокрый?

— Ну... по пояс-то он в воде побывал.

Впрочем, какое это имеет значение?—Его настырность начинала меня раздражать.

Логан помолчал. Он стоял, немного расставив ноги и засунув руки за кожаный ремень.

— Да как сказать...— заговорил он наконец.— Помните вчерашний вечер? Откуда нам знать, что это была рыбина?

— А что же еще? — нетерпеливо спросил я.

Он посмотрел на меня, и меня снова поразила проницательность его маленьких глаз.

— Это могла быть и подлодка,— ответил он.

Я вытаращил на него глаза.

— Подлодка?! — я вдруг засмеялся.— Но зачем подлодке наполовину выскакивать из воды и набрасываться на бедную безобидную макрель? Подлодкам корм не нужен. В любом случае подходить так близко к берегу, не всплывая, опасно.

— А разве она наполовину выскочила из воды? — спросил Логан, и я понял, что он совсем не шутит.— Вы уверены, что эта штука гналась за макрелью?

— Ну, возможно, я что-то приукрасил, говоря, будто она выскочила из воды,— ответил я.— Во всяком случае, я видел, как плавник или что-то такое прорезал воду у основания волны.

— Или что-то такое, — повторил он.— А может, перископ?

Я призадумался.

— Может быть. Только зачем ему моя леса?

— Леса могла просто зацепиться за подлодку.

— Чушь какая-то,— сказал я.

— Видели бы вы, что творилось с водой после того, как вы окунулись. Она кипела так, будто кит погрузился, черт бы его побрал. Вряд ли акула могла поднять такую волну. По крайней мере, я так полагаю.

— А что подлодке делать у самого берега?— спросил я.

— Это меня и озадачивает,— сказал он.— Но вот вы сказали, что встретили какого-то парня, и мне пришло в голову... А что если им надо было кого-то высадить?

Я снова задумался. Это казалось фантастикой, но в сущности было не столь уж невероятно. Сейчас я вспоминаю, что невероятным мне тогда казалось не само присутствие подлодки в прибрежных водах, а тот факт, что это присутствие имеет какое-то отношение ко мне. Я не привык к острым ощущениям. Моя работа — писать о драме, а не принимать в ней участие, и я не слишком-то верил, что полетел за борт из-за подводной лодки.

— Тот парень, которого вы встретили, говорил вам что-нибудь? — спросил Большой Логан.

— Да, он спросил, как пройти к коттеджу «Карильон», что стоит за утесами.

И тут мне вспомнился его безупречный английский. «Слишком уж безупречный»,— подумал я. Слово за слово я передал Большому Логану свой разговор с этим человеком, насколько я его помнил.

Беседа была вполне безобидной, но Логан явно разволновался.

— Откуда он знал, что напротив Кэджуита есть скрытый риф?

— Он бывал тут раньше,— подчеркнул я.— Может, вы сами и сказали ему об этом. Вероятно, он ходил ловить рыбу...

— А вы можете сказать, откуда ему известно, что этот риф не отмечен как следует на картах?

На это я ответить не мог. И все же я ни в коей мере не был убежден, что на таких основаниях можно посчитать человека шпионом. Однако я обрадовался тому, что Большой Логан, кажется, не понял, что в разговоре с незнакомцем я сообщил ему важные сведения о передвижении флота. Во всяком случае — утешал я себя — шпион и сам скоро получил бы эти данные.

— Идемте потолкуем с Джо,— предложил Логан.— Он в этих местах всех знает и скажет, кому принадлежит тот коттедж.

Я пошел с ним обратно в кабачок. Хозяина мы нашли в баре. Он проводил учет, радио было включено. Когда мы вошли, Джо приложил палец к губам. Двое посетителей тоже сидели и слушали.

— «Сегодня утром британский посол в Берлине вручил германскому правительству последнюю ноту, в которой говорится, что если к одиннадцати часам мы не получим из Германии сообщения о готовности немедленно, вывести войска из Польши, то наши государства окажутся в состоянии войны. Вынужден сказать вам, что такого сообщения до сих пор не получено и, следовательно, наша страна находится в состоянии войны с Германией».

Голос принадлежал Чемберлену. Сам факт войны не стал для меня большим потрясением: последние 24 часа я воспринимал ее как неизбежность. И все же у меня неприятно засосало под ложечкой.

За речью последовали объявления, начавшиеся с описания, как будут звучать сирены воздушной тревоги. Посетители поднялись и вышли из бара, один из них сказал, что должен позвонить брату. После их ухода Большой Логан повернулся к Джо.

— Ты не знаешь, кто сейчас живет в «Карильоне»? Миссис Блой умерла больше двух лет назад.

— Да уж почти три,— ответил хозяин.— С тех пор дом принадлежит одному старику по фамилии Катнер. По-моему, отошедший от дел управляющий банком. А что?

— Да ничего,— помолчав, сказал Логан.— Просто джентльмену хотелось это знать, вот и все.— Он заметил, что я удивленно смотрю на него, и поспешно отвел взор.— Ты не знаешь, у него много бывает гостей?

— А откуда мне знать? — Хозяин с любопытством посмотрел на него.

— Да, действительно, откуда... Я только...— он осекся.

В зале что-то изменилось, и мы в недоумении огляделись. Кажется, мы одновременно сообразили, в чем дело, потому что разом повернулись и уставились на приемник в дальнем конце стойки. Ток был по-прежнему включен, и мы слышали потрескивание аппарата, но передача оборвалась. В этот миг вернулся посетитель, ходивший звонить брату. Лицо его было встревожено. Он сообщил, что местная переговорная не смогла добиться ответа из Лондона.

По-видимому, мы все сделали одинаковый вывод. Я подумал о Блумсбери с его старыми домами, оказаться в которых во время бомбежки означало угодить в смертельную западню. А деревья и георгианские особняки на Мекленбургской площади — увижу ли я их вновь такими, какими я их знал?

— Если это воздушный налет,— заметил я,— значит, они времени даром не теряют.

— Может, просто проверка,— сказал вернувшийся посетитель.

— Или совпадение,— пробормотал я.— Би-Би-Си работает в авральном режиме, а Лондон, скорее всего, завален вызовами.

— Да, может, оно и так.— Большой уверенности в его голосе не слышалось.

Позже мы узнали, что объявили воздушную тревогу. Радио и телефон вышли из строя одновременно, и это дало нам возможность продолжить разговор, пока посетитель ходил на станцию, чтобы снова попробовать дозвониться.

Большой Логан искусно уклонился от беседы о владельце «Карильона», даже не потрудившись объяснить, почему он заинтересовался этим человеком. Мы пропустили по рюмочке за счет хозяина и, потолковав немного о войне, покинули кабачок.

На улице Большой Логан сказал:

— Пойдем-ка лучше поговорим с Тедом Морганом.

Морган был пограничником из береговой охраны, и я понял, что мой спутник чувствует себя не очень уверенно. С хозяином кабачка он не стал делиться своими подозрениями, так что в деревушке об этой истории знать никто не будет. Ему определенно хотелось получить подтверждение своему выводу

Пограничник считался в округе человеком проницательным, но когда меня представили ему, я засомневался, так ли это и может ли он сравниться в проницательности с Большим Логаном. Однако во всем, что касалось отношений с властями, деревенские рыбаки непременно обращались за советом к Моргану, поскольку он знал толк в таможенных предписаниях и бланках, которые им надо было заполнять. Так уж у них повелось.

Большой Логан рассказал ему все. Слегка расставив ноги и заложив большие пальцы рук за свой кожаный ремень, он, казалось, заполнил собой всю хижину. Когда Логан говорил, бородка его ходила ходуном. По сравнению с ним маленький валлиец, сидевший за письменным столом перед оптической трубой, и впрямь казался крошечным. Когда Логан умолк, я почувствовал, что Морган не очень верит ему. Он склонил голову набок на птичий манер и забарабанил пальцами по столу.

— Оно, конечно, возможно, — рассудил Морган, метнув взгляд на огромного рыбака.— Возможно... Не далее как вчера я видел милях в шести от берега нечто похожее на лодку серии «У».— Он подался вперед, не вставая со стула.— Только где он мог высадиться?

— А хотя бы в Чертовой Сковородке? — предположил Логан.

— Верно ведь! Только вчера вечером так штормило, что лодка наверняка получила бы пробоину.

— У них есть разборные резиновые шлюпки.

— Ладно, предположим, что в Чертовой Сковородке можно высадить человека с подводной лодки. Но зачем немцам это понадобилось? Наверняка они уже давно заслали к нам всех своих шпионов, которых собирались заслать.

Возражение было весьма резонное. Логан пожал могучими плечами.

— За их действия я не отвечаю,— сказал он.— Возможно, этот Катнер — шпион, и одного из офицеров немецкой подлодки послали на берег забрать у него важную информацию.

Пограничник задумался об этом, ковыряясь зубочисткой в своих мелких пожелтевших зубах. Наконец он покачал головой и сказал:

— Ты же знаешь, у нашего побережья есть акулы.

— Боже всемогущий! — внезапно воскликнул Логан, теряя терпение.— Ты что же думаешь, я не распознаю вонючую акулу, если увижу ее? Это была не акула: слишком уж большое водоизмещение. Это была либо подлодка, либо кит. А если ты думаешь, что с этого твоего насеста можно увидеть кита, тогда тебе лучше немедленно подать рапорт об отставке.

Эта вспышка гнева, похоже, совершенно не тронула маленького пограничника. Он продолжал себе барабанить по столу и ковыряться в зубах. Наконец он взглянул на меня и спросил:

— А что вы думаете по этому поводу, мистер Крейг?

Его вопрос поставил меня в затруднение. Я вовсе не был убежден в правоте Логана:

слишком уж невероятным казалось его предположение. С другой стороны, мне не хотелось обижать его.

— Я думаю,— сказал я,— этим делом следует заняться.

Пограничник повернулся к Логану.

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я обратился в полицию?

— Какой толк от полиции,— ответил Логан.— Либо свяжись с Адмиралтейством, либо позвони в Скотланд-Ярд и попроси передать эту информацию в военную разведку.— Только тут до меня дошло, что Логан по возрасту вполне мог участвовать в последней войне. Обычно жители английских сельских районов называют военную разведку «секретной службой».— А если ты не желаешь делать ни то, ни другое, предлагаю решить вопрос на места ном уровне.

— Это каким же образом?

— А таким. Может, ты и прав, говоря, что шпиона не стали бы высаживать с подлодки, и уж тем более на этом участке побережья. Если это немец, его могли высадить, чтобы забрать информацию. А коли так, значит, ему надо еще вернуться с этой информацией на подлодку. Мы должны помешать ему в этом.

— А может, он уже давно вернулся на свою лодку,— заметил я.

— Это прошлой-то ночью? — Большой Логан покачал головой.— Прилив был очень сильный. К тому времени, когда немец добрался до коттеджа и снова вернулся на берег, подогнать лодку к утесам уже было невозможно. Даже в Кэджуите высадиться было бы очень трудно. Я вот что предлагаю. Давайте сегодня вечером подкараулим его на утесах над Сковородкой. Если он придет, мы на месте решим, что делать.

Пограничник задумался.

— Ладно, Логан, — сказал он наконец. — Вы с мистером Крейгом будете поджидать его на утесах. Я возьму двух ребят и стану наблюдать вон оттуда, с мыса,— кивком головы он указал через окно на противоположный мыс, охранявший вход в Кэджуит с юго-запада.— Я полагаю, мы можем взять твою лодку?

Большой Логан кивнул.

— Что за вопрос. И прихвати с собой этот свой старый армейский револьвер, Тед. Он может тебе пригодиться.

Пограничник выдвинул ящик стола и, порывшись в кипе правительственных формуляров и других бумаг, вытащил револьвер. Он задумчиво повертел оружие в руке, словно оно разбудило в нем воспоминания о прежних временах.

— Для шпиономании еще вроде время не настало,— он покачал головой.— И все же, если я прихвачу его с собой, большого вреда не будет.

В половине десятого вечера я встретился с Большим Логаном на тропке над Чертовой Сковородкой. К тому времени я уже знал, что потоплена «Атения», и мучился от нетерпения: хотелось начать действовать, чтобы позабыть о страхе. В этом ощущении, по-моему, заключено губительное для морали воздействие войны. Пока я шел по тропинке от Черч-Коув, в голове у меня складывались самые дикие планы уничтожения подлодки. И только устроившись на вершине утеса и приготовившись к долгому бдению, я впервые подумал о людях на ее борту. И тогда весь ужас гибели «Атении» снова хлынул в мой разум. Журналистика и театр способствуют развитию воображения, а на войне оно — явная помеха. И хотя немцы зверски потопили «Атению», я никак не мог совладать с возникшим во мне чувством сострадания к матросам германской подводной службы, которые разбросаны по морям и которым грозит ужасная и почти неизбежная смерть в стальных корпусах их субмарин.

Впрочем, вопрос об уничтожении лодки даже и не ставился. Я был чуть ли не рад тому, что Большой Логан не испытывал достаточной уверенности в своей правоте и не стал настаивать на оповещении Адмиралтейства. Я представил себе, как под сенью мыса поджидает торпедный катер, как лодка погружается, а он мчится на всех парах и сбрасывает смертоносный груз, от взрыва которого она снова вылетает на поверхность, но уже разбитая на куски. Однако в действительности. У мыса притаилась только лодка Большого Логана, и никакого крупного вооружения на ней не было, лишь револьвер пограничника. А здесь, над утесами, сидели мы. Впрочем, возможно, никакой немецкой подлодки и нет вовсе.

По мере того, как тянулись однообразные часы, я все больше укреплялся в этом убеждении. Курить или разговаривать было нельзя; мы сидели на большом валуне у западного берега Сковородки, наблюдая за морем, пока все окружающее не потонуло в кромешной тьме. Ни звезд, ни луны — ночь была, хоть глаз выколи. Я прихватил с собой немного шоколада. Мы ели его, стараясь растянуть удовольствие подольше: как-никак занятие. Наконец я почувствовал, что клюю носом. Было почти два часа, я окоченел от холода. Я даже немного злился на Большого Логана, который посчитал мое участие в этом дурацком предприятии само собой разумеющимся. Когда я стал окончательно засыпать, предположение, что он профан по части акул, переросло в уверенность.

Казалось, не прошло и секунды, как меня растормошили. Я открыл было рот, но шершавая ладонь прикрыла его, и Большой Логан шепнул мне на ухо:

— Спокойно. Смотрите на море.

Меня охватило внезапное волнение. По-прежнему стояла темная ночь, я всматривался в нее, но видел не больше, чем если бы был слеп. И вдруг на воде показался огонек — на миг я увидел его отражение в море. Он тут же погас, и ночь стала такой же темной, как и прежде. Я даже решил, что мне померещилось.

Большой Логан был недвижим. Мне передалось его напряжение. Я едва различал очертания его головы в нескольких футах от меня. Она была слегка склонена набок. Он вслушивался, а взгляд его был устремлен туда, где, как я полагал, должно было находиться устье Чертовой Сковородки.

Наконец он встал. Я тоже поднялся на ноги, хотя ничего не слышал. Логан взял меня за руку, и мы с чрезвычайной осторожностью двинулись обратно к тропке. Мы прижались к стене большого белого дома, стоявшего за Сковородкой, и стали ждать.

— Лодка пожаловала,— шепнул он мне на ухо.— Она сейчас под нами, в Сковородке. А на утесах я видел вспышку фонаря: это ваш приятель подавал лодке сигнал.

Казалось, прошли часы, прежде чем мы услыхали шаги на тропке. Они приближались. Я почувствовал, как Логан напрягся, готовясь к прыжку. Затем шаги замерли, и почти тут же вспыхнул фонарь, красный от прикрывавшей его руки. В этом свете я отчетливо увидел стройную фигуру в непромокаемом плаще. Человек сошел с тропинки и вот-вот должен был поравняться с нами. Он спускался по крутому склону Сковородки к арке.

При всей своей громоздкости Логан был очень подвижен. Я еще и тропинку пересечь не успел, а он уже маячил внизу неясным пятном в темноте. Спускаясь по склону, я увидел, как он прыгнул. Было так темно, что я не мог разобраться, что же именно произошло. Скорее всего, человек успел обернуться. Я боялся только одного: вдруг у него окажется револьвер. Но даже если он и был вооружен, пустить оружие в ход ему не удалось. У Логана было два преимущества: выгодное положение — он находился выше — и огромная физическая сила. Оба упали вместе, а когда я добрался до них, Логан уже прижал человека к земле, закрыв ему рот рукой.

— Обыщите его,— велел он мне.

В кармане плаща незнакомца я нащупал автоматический пистолет и уже собирался вытащить его, как вдруг вспыхнул яркий свет фонаря, озаривший место свалки и едва не ослепивший меня. В памяти моей четко запечатлелась бородатая физиономия Логана на фоне этого ослепительного света. Фонарь все ближе. Вот над нами вырос высокий мужчина в военной форме, рука его поднялась и опустилась, и в свете фонаря я увидел, что она сжимает ствол большого армейского револьвера. Послышался глухой удар, и Большой Логан сразу обмяк. Человек в плаще стряхнул с себя его тело и поднялся на ноги. К моей голове приставили что-то твердое и холодное. Я понял, что это, и уже решил, что мой час настал. Фонарь так и не выключили, и я видел, что голова Большого Логана безвольно свисает с камня, а с черепа в бороду стекает струйка крови. Мне подумалось, что этот удар оборвал его жизнь.

— Мы заберем с собой обоих,— послышалась немецкая речь.

Говорил человек в водонепроницаемом плаще. Никогда еще не был я так благодарен себе за то, что выучил немецкий. Решение взять нас с собой, вероятно, диктовалось стремлением не оставлять никаких следов своей вылазки и обезопасить, насколько возможно, владельца «Карильона».

Человек в плаще обернулся ко мне.

— Считайте себя нашим пленником,— сказал он на своем безупречном английском.— Пойдете на два шага впереди. Любая попытка бежать или привлечь внимание — и вас застрелят.— Он махнул пистолетом, а сам, вместе со вторым немцем, подхватил под руки Логана. Фонарь выключили, и в неожиданно наступившей тьме я едва различал, куда иду. Спускаясь по склону к основанию Сковородки, я слышал, как за моей спиной волочатся по земле ноги Логана. Немцам часто приходилось останавливаться, чтобы получше распределить между собой вес его тела, и шум их дыхания становился все громче.

Внизу было еще темнее, и я чуть не упал на руки человека, поджидавшего у кромки воды. Он окликнул нас по-немецки.

— Все в порядке, Карл,— ответил человек в плаще.— Этих двоих надо забрать в лодку, ясно?

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

Выходило, что Логан прав: высаживали

именно командира подводной лодки. Я гадал, зачем он сходил на берег. Если он подвергал себя такому риску в самом начале войны, значит, на то была очень веская причина. Нам бы следовало сообразить, что кто-то из команды наверняка будет его встречать. Теперь поджидавший у мыса пограничник — наша единственная надежда. А может, с ним уже расправились? Может, поэтому они и были настороже?

Шлюпку подтянули ближе. Это была разборная лодка, и когда в нее положили обмякшее тело Логана, казалось маловероятным, что она выдержит еще четверых. Но она выдержала, хотя здорово осела при этом. Командир с пистолетом наготове сел лицом ко мне, двое других взяли каждый по веслу.

Мы тихо скользнули под большой аркой, служившей входом в пещеру, прежде чем свод обвалился и образовалась Сковородка. Мы вышли в открытое море, и сразу стало светлее. Уже можно было различить неясные очертания высившихся над нами утесов. Вскоре, однако, даже эта веха смазалась и растворилась в ночи. Казалось невероятным, что в этой кромешной тьме мы отыщем подлодку, но, повернув голову, я увидел крошечную точечку света прямо по ходу.

Я снова посмотрел на командира. Он следил за мной, сжимая в руке нацеленный на меня пистолет. Между нами, будто набитый мешок, лежал Большой Логан. Лодки пограничника нигде не было видно. Я подумал о сведениях, которыми, очевидно, завладел командир подлодки. Что там в них — данные о передвижении торговых судов, дислокация военно-морского флота, рейсы транспортов? Эта информация могла стоить нам многих сотен жизней, если только дать ему доставить ее на субмарину. Я чуть изменил позу, шлюпка опасно накренилась.

— Не двигаться!

Хотя командир говорил по-английски, у него был какой-то не английский голос. В нем сквозила некая холодность. Я застыл неподвижно, пистолет приблизился на пару дюймов.

Однако вопрос стоял так: либо моя жизнь и, возможно, жизнь Большого Логана, либо жизни многих других людей. Ответственность за действия лежала на мне. Я заколебался и вдруг принял решение: я прыгну на борт шлюпки, и она наверняка опрокинется. А потом — будь что будет. Я напрягся, изготовившись к прыжку...

И тут до меня донесся рев мощного двигателя. Прожектор вдруг протянул над водой белый «карандаш» света. Сделав короткий полукруг, он уперся в шлюпку и замер, ослепив нас. Рев двигателей усилился, послышалась пулеметная дробь, вокруг нас взметнулись фонтанчики воды. Один из сидевших на веслах матросов свалился мешком на дно шлюпки, едва не опрокинув ее.

Прожектор стремительно приближался к нам. Намерение катера было очевидным: он собирался таранить шлюпку. Сзади, где-то совсем рядом, раздался вдруг оглушительный взрыв. В лучах прожектора взметнулся огромный белый столб воды. Фонтан от второго взрыва полетел прямо на приближающийся корабль, и я увидел, как мимо нашей кормы пронеслась серая громада британского торпедного катера. Вода вскипала у его форштевня. Я так и не успел ничего предпринять: мы были уже возле стального носа подлодки.

Командир спрыгнул на палубу, наполовину скрытую водой. Меня тут же выхватили из шлюпки и потащили к боевой рубке. Я прошел мимо носового орудия, когда оно снова выстрелило, и уши у меня совершенно заложило. Меня подтолкнули к люку рубки, и тут я увидел, что торпедный катер разворачивается по большой дуге. Прожектор его вдруг погас, все погрузилось во тьму. Командир скатился вниз следом за мной, так быстро выкрикивая приказания, что я ничего не разобрал. Двигатели мгновенно ожили, и подлодка резко взяла влево. Тут до меня дошло, что командир боится торпеды, и я почувствовал внутри внезапную пустоту.

Огромное бесчувственное тело Логана опустили в люк чуть ли не на мою голову. Нас отпихнули в сторону, и команда спустилась вниз: двое несли раненого матроса. Люк с грохотом захлопнулся. Шум двигателей сразу же стал похож на биение огромного сердца. Было очень тепло, сильно пахло маслом. Нас запихнули на койки, чтобы мы не путались под ногами. Каждый член команды занял свой боевой пост.

Набирая ход, лодка, казалось, содрогнулась. Звякнул звонок, и через несколько секунд пол заметно накренился. Мы погружались. Погружение было срочное, и вместо дизелей взревели электромоторы. Не успели мы лечь на ровный киль, как я скорее догадался, нежели почувствовал, что лодка поворачивает. Я довольно много читал об опыте подводного флота в Великой войне и знал, чего пытается избежать командир. Я ждал. Скулы у меня напряглись, а руки были так крепко сжаты, что ногти впились в ладони.

Он раздался секундой позже — этот жуткий взрыв. Подлодка дернулась, словно наскочив на риф, послышался звон бьющейся посуды. Свет погас и, поскольку сгорели предохранители, двигатели остановились. Неожиданно воцарилась мертвая тишина, и в этой тишине можно было расслышать гул винтов торпедного катера над нами. Включилось аварийное освещение. От взрыва глубинной бомбы Логан скатился с койки в проход. Он встал уже в полном сознании, увидел меня и сказал:

— Страшно болит голова. Как будто в ней постоянно что-то взрывается. Того и гляди расколется, наверное.

Я хотел было объяснить ему положение, но тут взорвалась вторая глубинная бомба. Она была не так близко, как первая, но подлодка все равно заходила ходуном из-за плохого дифферента: нос, казалось, нырнул вниз, и тут же впереди послышался какой-то зловещий дребезжащий звук. Логан с первого взгляда понял все. Он напоминал пьяного, которого опасность мигом протрезвила. Взор его прояснился, и он сразу насторожился.

Командир выкрикнул какой-то приказ. Два моряка бросились по проходу, отпихнув Логана в сторону. За ними последовал человек, оглушивший Логана. Это был первый помощник. Воцарился ад кромешный. Слышались командные крики, матросы бежали на корму. Вдруг все стихло. Из рубки управления хлынула вода. Команда все делала вручную, чтобы поменьше шуметь. Лишь граммофон наигрывал «Дойчланд, Дойчланд юбер аллеc». Второй раз за ночь я поймал себя на том, что думаю о гибели «Атении». Заверения профессора Хэлдейна на расследовании — он сказал, что людям почти не пришлось мучиться — были весьма слабым утешением.

Балластный резервуар заполнили водой, и подлодка теперь лежала на ровном киле. Первый помощник возвращался по проходу, крича: «Die Kammer achtern ist unter Wasser, und Wasser dringt in den Maschinenraum!»

— Вы понимаете, что он сказал? — спросил Логан.

— Он сказал, что кормовой отсек затоплен и вода заливает машинное отделение,— ответил я.

Затем последовало сообщение, что вода заливает и носовые отсеки. Но к тому времени течь в рубке управления уже заделали. Вдали глухо взорвались еще две глубинные бомбы. Командир вышел из рубки, его встретил инженер-механик. Он доложил, что течь в машинном отделении заделана, но левый двигатель поврежден. Один из вахтенных, лежавший с гриппом, в полубессознательном состоянии прошел по коридору в пижаме.

— Что случилось? — спросил он.

— Много чего. Например, у тебя температура очень высокая,— последовал ответ.— Возвращайся на койку.— Затем, обратившись к инженеру-механику, командир спросил: — Как правый двигатель?

— Гребной вал треснул.

— Тогда попытайтесь запустить левый.

После этого командир долго совещался со вторым помощником. Я расслышал не все, но суть реплик помощника дала мне некоторое представление о том, что произошло после взрыва первой глубинной бомбы. Очевидно, от удара откинулся люк машинного отделения, из-за чего туда попало очень много воды. Потом под давлением внешней воды люк задраился наглухо. Более того, оказалось, что лодка теперь чересчур тяжела и зависла на глубине 50—60 футов.

— Придется опорожнить баки,— неожиданно решил командир,— даже если нефть выдаст наше местонахождение.

Второй помощник отдал команду, и вскоре даже непосвященному вроде меня стало ясно, что лодка гораздо легче и подвижнее. Тогда второй помощник и командир склонились над какой-то картой. Я мог видеть их с койки, на которой сидел. Командир, похоже, почувствовал, что я за ним наблюдаю, так как он оторвался от карты и его взгляд скользнул с меня на Логана. Он размашистым шагом пошел по коридору. Командир не успел переодеться, на нем по-прежнему был его жесткий непромокаемый плащ военного покроя, хотя в подлодке становилось страшно жарко.

— Вы ведь рыбак, да? — спросил он, остановившись над Логаном. Тот поднял глаза и кивнул.

— Так. Полагаю, что умирать вам хочется не больше нашего. Я буду рад, если вы нам поможете. Мы лежим на глубине около 50 футов, двигатели вышли из строя, а где-то наверху нас поджидает этот ваш торпедный катер. Всплыть мы не смеем. Но мы не знаем, какие течения в непосредственной близости от берега. Оставаясь внизу, мы можем напороться на камни. По моим расчетам, сейчас мы менее чем в четверти мили от бухты Кэджуита.

Большой Логан погладил бородку и посмотрел через проход на меня. Я почувствовал неожиданное возбуждение, чуть ли не ликование. По-моему, Логан догадался об этом: он повернулся к командиру, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Вы стукнули меня по башке и затащили в свою жестяную рыбину,— сказал он,— а теперь еще хотите, чтобы я вызволил вас из передряги, в которую вы угодили.

— Простите, но это вы втянули нас в передрягу. Или, вернее, вот этот ваш дружок. Мы не договаривались, что нас будет стеречь британский торпедный катер.

— Торпедный катер, вон как? — Большой Логан неожиданно щелкнул пальцами.— Ну, черт меня дери! Значит, Тед Морган все же поверил мне. А еще пытался меня убедить, что это была акула.— Он ткнул командира немецкой подлодки своим толстым указательным пальцем под ребра.— Вас выдал не этот джентльмен,— он указал на меня.— Вас выдало то, что ваша чертова посудина всплывала прямо под моей лодкой, когда мы с ним в тот вечер ловили макрель! Акула! Ну, черт меня дери! — Вдруг он расхохотался. Наконец, отсмеявшись и выбившись из сил, он сказал:

— И вот вы здесь. Стоите и таращитесь, а все потому, что помешали рыбалке вот этого господина.— Я думал, у него будет новый припадок, но Логан вдруг посерьезнел.— Знаете, что я сделаю? — спросил он.— Я пойду с вами на сделку. Вы мне — бумаги, которые получили от своего дружка из «Карильона», а я вам — сведения о прибрежных течениях.

Я ждал, что командир ударит его. Он был молод, и Логан вывел его из терпения. Это был симпатичный с виду парень, стройный и поджарый, но у него были прусские черты лица, и, как все пруссаки, он был начисто лишен чувства юмора. Он даже не понял, что его высмеивают.

— Вы пленник,— заявил он, голос его был холоден и отчетлив.— Вы будете делать, как вам говорят.

— Сперва я погляжу, как вы будете садиться на Гэв-Рокс! — ответил Большой Логан и снова зашелся громким смехом.

Рука командира мгновенно дернулась, он шлепнул Логана сперва по одной щеке, потом по другой. Реакция Логана была молниеносной: одним ударом здоровенного кулака он уложил командира на месте. Помощник выхватил револьвер, в его глазах я прочел смертный приговор Логану. Меня в тот же миг схватил сзади кто-то из команды. Но когда помощник вскинул револьвер, другой офицер, появившийся из-за его спины, выбил оружие у него из рук. Это был штурман.

— Не дури,— сказал он по-немецки.— Без него нам отсюда не выбраться живыми.

Он повернулся к Логану и заговорил на ломаном английском:

 — На карту постафлен шиснь этот шельтмен и фаш, как и наш. Расве ви нас не помошет? Торпедный катер, она путет шдать нас фесь ночь. Если пы мы могли дрейфовать полмили поберешью, не потерпеф афария, мы могли пы фсплыть. Тогда мы пыли пы порядок.

— Я уже сказал этому офицеру,— отвечал Логан, указывая на распростертую фигуру командира,— на каких условиях я готов вам помогать. Море всю жизнь кормило меня, и я не побоюсь принять от него смерть, пусть даже в какой-то там доблестной жестянке с сардинами.

— Он говорит и от моего имени,— добавил я.

С моей стороны это был небольшой героический жест, ибо при мысли о смерти от удушья я почувствовал приступ дурноты. Я полагаю, что большинство людей, обладающих каким-никаким воображением, страдают легкой формой клаустрофобии, но должен сказать, что фраза Логана о доблестной жестянке с сардинами попала в самую точку. Штурман, в облике которого, как я догадался, сохранилось гораздо больше человеческого и который, следовательно, куда лучше разбирался в психологии, тут же поймал Логана на слове и принялся приводить командира в чувство. На это ушло несколько минут, так как в удар Логан вложил весь свой вес.

Наконец командир, пошатываясь, поднялся на ноги, но он был так оглушен, что прошло еще несколько минут, прежде чем штурману удалось заставить его осознать положение. А осознав, он пришел в ярость.

— И ты еще набираешься наглости торговаться со мной! — закричал он, поворачиваясь к Логану, но держась на сей раз подальше.— Ты всходишь на борт этого корабля в качестве пленного, ведешь себя как сумасшедший, бьешь командира, да еще рассчитываешь на фантастических условиях обменять свою информацию!

Он что-то приказал матросам, трое из них окружили Логана. Он сохранял невозмутимое спокойствие, но его серые глазки забегали по проходу, соизмеряя расстояния и возможности. Дело было дрянь. Штурман, между тем, продолжал тихим голосом урезонивать командира. Это были совершенно разные люди: штурман — коренастый и плотный, с круглым красным лицом, свидетельствовавшим о долгих годах морской службы: командир, напротив,— типичный наци — вспыльчивый, властный, жестокий. Все-таки штурман, похоже, добился своего, так как командир повернулся к Логану и сказал:

— Если вы поможете нам, мы высадим вас и вашего спутника на берег, как только появится возможность.

Я представил себе поверхность моря, вздымающиеся утесы, Кэджуит и лежащие за ним поля. Какой радостью было бы вырваться из этого кошмарного мирка машин, отдающего маслом, жаркого и душного. Одно слово Логана, и мы были бы спасены. Он бросил взгляд на меня. Во мне, казалось, восстало что-то упрямое и несговорчивое. Я покачал головой. Он кивнул и улыбнулся.

— Нам нужны бумаги,— сказал он.

Командир резко повернулся к нему.

— Вы их не получите, уразумейте это.

— Тогда их не получит и ваше командование,— спокойно ответил Логан.

Если человек совершенно сбит с толку и им в то же время овладевает ярость, смотреть на него неприятно. Я гадал, сколько же еще выдержат его нервы, учитывая, что служба на подводном флоте беспощадно их расшатывает. Для многих командиров субмарин в последней войне напряжение оказывалось непосильным.

Наконец немец достаточно овладел собой и сказал:

— Что ж, ладно. Останемся под водой еще на полчаса.

— И пошлете себя и свою команду на верную гибель? — спросил Логан. Он посмотрел на меня.— Это нам подходит, верно?

Мне пришлось согласиться с ним, хотя я чувствовал, что меня того и гляди вырвет.

— Вы блефуете! — сердито вскричал командир, решив припугнуть Логана. Тот пожал плечами.

— Если вы так считаете, попробуйте открыть мои карты.

Однако верх в командире все же взяла тревога. Он немного постоял, глядя на Логана, потом сказал:

— Ладно, я принесу вам эти бумаги.

Он повернулся и зашагал по коридору к офицерской кают-компании. Я посмотрел на Логана, гадая, какой ему прок в этих бумагах, коль скоро командир мог снять с них копию или просто запомнить наизусть.

— Почему бы тебе не промолчать? — шепотом спросил я.— Пускай себе налетают на рифы.

— А потому,— ответил он,— что течение здесь в сторону моря. Они в полной безопасности, но не знают этого. Если нам не удастся получить от них гарантий, что они передадут эту информацию по радио в Форт-Блокхаус, тогда мы попробуем настращать их и заставить всплыть в надежде на то, что торпедный катер все еще поблизости.

Такая перспектива представлялась довольно мрачной.

Командир вскоре вернулся. В руке он держал один-единственный листок бумаги, который он протянул штурману, а тот передал его Логану.

— А теперь подойдите сюда и покажите течение на карте,— сказал командир.

Логан бросил взгляд на бумагу и протянул ее так, чтобы я тоже мог прочесть. Всех подробностей я не помню, но в бумаге сообщались координаты — широта и долгота — места встречи трех отдельных соединений британских кораблей, одного из Гибралтара, одного из Атлантики и одного из Портсмута. Логан объяснил мне, что место встречи находится милях в тридцати к югу от маяка Шэмблс, то есть от Портленда. Из Гибралтара и Атлантики шли большей частью тяжелые корабли, а из Портсмута в основном эсминцы и минные тральщики.

Логан ткнул толстым указательным пальцем в список кораблей, направлявшихся из Атлантики.

— У них маловато эсминцев,— заметил он.— Пока они не соединятся с эскадрой из Портсмута, эти четыре корабля будут недостаточно защищены. Какая возможность для немецких подлодок!

У этой эскадры и впрямь было не так много эсминцев и торпедных катеров, как у той, что шла из Гибралтара. Встреча должна была состояться в понедельник 18 сентября в 13.30. Соединению надлежало пройти на север по Каналу мимо Даунса и совершить рейд в Кильский канал. Корабли заграждения должны были поджидать у Даунса, и в случае, если удастся подавить береговые батареи, их собирались затопить в канале. Рейд должна была сопровождать бомбардировочная авиация королевских ВВС, а чтобы не дать вражеским самолетам помешать прохождению флота, предполагалось задействовать в операции три эскадрильи истребителей.

Осознав важность и дерзость этого плана, я не мог не подивиться тому, что германская разведка сумела заполучить такую сверхсекретную информацию.

— У них есть возможность потопить эти четыре линкора? — спросил я.

— И, я бы сказал, весьма реальная,— ответил Логан.— А если тут поблизости достаточно немецких подлодок, они могут попытаться атаковать и в месте основной встречи.

Наш разговор прервал командир.

— Довольно перешептываться,— приказал он.— Давайте нам сведения, которые мы требуем.

Логан зашагал по проходу к рубке управления.

— Конечно, — сказал он, — только сперва вы передадите одно сообщение в Форт-Блок-хаус, что возле Портсмута.

Глаза командира сузились.

— Полученная мною информация у вас в руках. Выполняйте же и свое обещание.

— Вам известно, с какой целью я требовал у вас эту информацию, прежде чем вывести вас на безопасное место,— ответил Логан.— Я не хочу, чтобы ею воспользовались враги моей страны. Если вы ее переписали или запомнили...

— Да не переписывал я ее и не запоминал! — отрезал немец.

— Тогда у вас нет причин возражать против передачи сообщения в Адмиралтейство, не так ли?

Командир шагнул вперед. В его движениях было что-то вороватое, почти кошачье.

— Я не позволю, чтобы на моем корабле кто бы то ни было обзывал меня лжецом, а уж тем более какой-то там британец. Вы имеете наглость требовать, чтобы радиостанция моего корабля использовалась для передачи посланий британскому военно-морскому командованию. Да я скорее утоплю вас!

— Ну так вам недолго осталось ждать,— ответил Логан.

Штурман, внимательно следивший за разговором, сказал:

— Фы федь тоше погипнете, не только мы.

— Если эти корабли встретятся, как намечено,— ответил Логан, похлопывая по листку бумаги,— может оборваться не одна сотня, жизней. Вопрос стоит так: либо нам жить, либо им. Мы предпочитаем гибель двух британцев гибели сотен... Так что вам крышка, если вы не поклянетесь радировать мое сообщение британским властям, как только я вытащу вас из этой переделки и вы сможете просушить антенны.

— Ну что ж, как знаете,— сказал командир. В его голосе сквозила насмешка. По-моему, он рассчитывал, что напряжение сломит нас. Пролаяв какую-то команду по-немецки, он уставился на нас. Шипение сжатого воздуха, продувавшего балластные цистерны лодки, было невыносимо громким. Кажется, у меня заложило уши.

— Ну как, вы намерены и дальше скрывать нужную нам информацию? В таком случае я всплываю, чтобы помериться силами с этим вашим торпедным катером.

Мы оба молчали. Командир пожал плечами.

— Орудийные расчеты — товсь! — приказал он по-немецки и исчез в рубке.

Последующие пять минут оказались самыми мерзкими в моей жизни. В лодке явственно ощущалась напряженность. Воздух уже успел стать очень удушливым, я потел, как лошадь. Шипение компрессора постепенно стихло. Крен помощник устранил, лодка уже не раскачивалась туда-сюда и, я полагаю, лежала на перископной глубине — командир выискивал торпедный катер и выжидал.

— Продуть все балластные цистерны! Всплытие!

Сжатый воздух зашипел в цистернах, и лодка рванулась вверх так стремительно, что я услышал, как с палубы стекает вода.

Артиллеристы с проворством обезьян ринулись в рубку. Щелкнул затвор люка, и над нашими головами застучали башмаки. Взревел один дизель, и, когда нос корабля вгрызся в волны, вся лодка задрожала.

Орудийные расчеты уже должны были быть на местах. Над головой слышался плеск водоворотов, и я подумал, что вода захлестывает палубу, из-за чего повышается остойчивость лодки. После повреждения правого гребного вала скорость лодки на поверхности упала, по расчетам Большого Логана, с 18 до 9 или 10 узлов. Скорость же торпедного катера превышала 40 узлов. Ждать нам пришлось недолго: в машинном отделении звякнул звонок, все настырнее стучал единственный двигатель. Корпус, казалось, задрожал и задребезжал, шум стоял невероятный. Вдруг раздался взрыв, и мы едва устояли на ногах. У меня мелькнула мысль, что в лодку угодила торпеда. Едва я обрел устойчивость, как взрыв повторился и до меня дошло, что это стреляет кормовое орудие. Значит, торпедный катер все-таки заметил нас и мы ввязались в бой!

Совершенно невозможно понять, какие надежды обуревали меня в последующие минуты. Я был раздираем инстинктом самосохранения и чувством, которое считал чувством долга. Два эти ощущения совершенно непримиримы. Однако я отчетливо помню все возрастающий ужас при мысли о том, что окажусь запертым и задохнусь в этой чертовой немецкой посудине. Надо признать, что к концу боя эта мысль овладела мною целиком. Вероятно, я пребывал в жалком состоянии, ибо я только и помню, что нес какую-то бессвязную чепуху, а Логан, чтобы не дать мне совершенно рехнуться, тряс меня так сильно, что у меня клацали зубы.

Это были мои самые неприятные переживания, а со стороны зрелище, видимо, было просто отвратительное. Как это ни странно, впоследствии я не боялся снова ступать на борт подлодки. Наверное, эти 20 минут вышибли из меня весь страх смерти от удушья. В противоположность мне Логан, пока шел бой, сохранял полное спокойствие, хотя и сказал мне впоследствии, что никогда раньше не бывал на подводной лодке. В последней войне он служил на минных тральщиках и патрульных судах, а потом на противолодочных кораблях-ловушках. Вот и весь его опыт борьбы с подлодками.

Я плохо помню этот бой. Отчетливо врезались в память лишь стук двигателя, который, казалось, прошивал меня с головы до ног, сквозняк из открытого люка рубки, непрерывный орудийный огонь и мой ужас. Помню, что через несколько минут после начала сражения кормовое орудие прекратило пальбу. Но артиллеристы оставались на местах, а минут через десять открыло огонь носовое орудие, и в тот же миг командир приказал лечь право руля на восемь румбов.

Кажется, эта его команда и доконала меня, так как я был уверен, что она означает лишь одно — в нас пустили торпеду.

Впоследствии из разговоров офицеров и матросов я узнал, что мы всплыли примерно в полумиле от Каэрлеон-Коува, который лежит сразу же за Кэджуитом к востоку. Торпедный катер все еще был напротив Кэджуита, но через несколько секунд его прожектор засек нашу подлодку. Прожектор на катере сразу же погасили. Объясняя впоследствии свои действия штурману, командир сказал, что гул двигателей торпедного катера был отчетливо слышен из рубки и заглушал рев мотора подлодки. Был отдан приказ включить лодочный прожектор, и как только он выхватил из тьмы атакующий катер, кормовое орудие открыло огонь.

Потом лодка пошла почти точно на восток, преследуемая торпедным катером. Выстрелив, орудийный расчет зарегистрировал прямое попадание в торпедный катер, он изменил курс и вскоре скрылся из виду. Тогда подлодка развернулась на 16 румбов и возвратилась по своему прежнему курсу в надежде оторваться от торпедного катера, если тот еще был боеспособен.

О том, что произошло на самом деле, я узнал несколько месяцев спустя из разговора с пограничником, который был на борту торпедного катера. Выйдя за пределы досягаемости прожектора немецкой лодки, катер лег в дрейф и прислушался к стуку ее мотора. Как и ожидалось, подлодка погасила прожектор и легла на обратный курс. Облака к тому времени поредели, появилась довольно бледная молодая луна. Когда лодка приблизилась, катерники дали малый ход, двигатели работали еле слышно, и двинулись между лодкой и берегом, надеясь, что на фоне утесов катера не будет заметно. Эта идея сработала так успешно, что в конечном счете они вышли на огневую позицию и выпустили свою торпеду, прежде чем их обнаружили. Командир лодки сначала увидел торпеду и только потом — сам катер: след от торпеды струился в лунном свете серебристой полосой. Тогда и был отдан приказ отвернуть на восемь румбов. Одновременно лодочный прожектор нащупал катер, и носовое орудие открыло огонь. Когда субмарина легла на новый курс, пальбу продолжало кормовое орудие. Торпеда, очевидно, едва не задела борт лодки.

На этот раз орудийный расчет почти сразу же определил дистанцию, и их третий снаряд разорвался за кормой катера, серьезно повредив двигатели и ранив одного матроса. Одновременно немецкий дозорный по левому борту сообщил, что видит слева по ходу какое-то судно. Он разглядел лишь белую пену. У форштевня, но командир различил через бинокль силуэт эсминца, спешившего на всех парах к месту сражения.

Сидя в лодке, мы слышали, как выкрикивались приказы, потом по палубным пластинам над нашими головами затопали матросские ботинки. Подводники повалили в рубку, люк задраили, через несколько секунд я пережил второе срочное погружение за ночь.

На этот раз, однако, мы были достаточно Далеко от берега, и командир мог полностью Довериться картам. Дно, очевидно, было песчаное, погружались мы без дифферента, и лодка медленно легла на грунт. Почти целый час до нас доносились противные бухающие разрывы глубинных бомб, но они рвались далеко от нас. Мы приготовились к долгой отсидке.

Это и развеяло мои страхи. Время притупляет чувства, и в конце концов я сел играть в карты. То, что командир, который, само собой, был настроен по отношению к нам не слишком дружелюбно, позволил пленным заняться карточной игрой, может показаться невероятным. По-моему, причиной всему был мой страх. Это чувство заразительно, и в жаркие минуты на борту подлодки его надо избегать любой ценой.

Партия в покер, которую мы затеяли, наверное, была рекордной по продолжительности. Она началась в три часа ночи и шла с перерывами почти до следующей полуночи. Мы то сидели, то полулежали на койках, а столом нам служил упаковочный ящик с камбуза. Лампочка, горевшая в проходе как раз над нами, почти не освещала койки, где царила полутьма, в которой невозможно было разглядеть лица, и даже когда матросы наклонялись вперед, чтобы положить карты, свет озарял только их макушки. В моей памяти запечатлелась четкая картина: контраст между головой Логана и головами игравших с ним немцев. Его шевелюра вздымалась огромной копной и вкупе с бородой придавала ему дикий вид. У немцев, напротив, головы были коротко острижены, и даже те из моряков, на ком были засаленные робы, умудрялись выглядеть вполне прилично.

Большую часть времени с нами играл штурман, бывший одновременно переводчиком. По указке Логана я делал вид, что не понимаю ни слова по-немецки, и это притворство впоследствии сослужило нам добрую службу. К нам то и дело присоединялись разные члены команды. Они любезно меняли нам деньги по туристскому курсу. Спать, похоже, никому не хотелось.

Однако сразу после завтрака я почувствовал сонливость. Нам подали прессованную ветчину и крутые яйца. Какое-то время я никак не мог включиться в игру, а вот Большой Логан, наоборот, оставался бодрым. Невзирая на языковый барьер, у него как будто установились приятельские отношения с партнерами, и даже не верилось, что нашей жизни продолжает грозить опасность. Собственно говоря, атмосфера стала до того дружественной, что, слушая голос Большого Логана, гулко отдававшийся в ушах, я ловил себя на мысли, что никак не могу поверить, будто сижу не в кэджуитской пивнушке.

К полудню воздух стал заметно тяжелее, и большинство из нас отправились на боковую. Пока мы лежали на дне, механики старательно чинили левый электромотор. Он дважды заводился, но оба раза как-то странно стучал. К обеду механики бросили это, а пополудни и они завалились спать.

Единственным человеком, который, казалось, совсем не спал, был командир. Его можно было по праву считать образцом молодого немецкого нациста. Он был хладнокровен, жесток, охотно пускал в ход издевку. Но дело свое он знал. Ему едва перевалило за двадцать пять, но подчиненные во всем доверяли своему командиру. Выдержкой — особенно в бою — он очень походил на машину, и я невольно подумал, что, если вся германская армия укомплектована такими молодыми знающими офицерами, справиться с нею будет весьма непросто.

Однако, как и многие молодые немцы, особенно из пруссаков, он, похоже, совершенно не представлял себе, сколь важно знать человеческую психологию. Что касается его подчиненных, то здесь дело обстояло неплохо: он знал, как каждый из них поведет себя в определенных обстоятельствах. Но, подобно многим немцам, он не понимал англичан. Не берусь судить, превосходим ли мы немцев по уровню психической организации. Может быть. Мне случилось несколько раз вступать с ним в словесную перепалку, ибо стоило мне сказать, что я журналист, как он тут же принялся выпытывать у меня, почему Британия вступила в войну. Он никак не мог уразуметь, что единственной причиной было наше неприятие идеологии нацизма и нежелание жить под постоянной угрозой агрессии. Он с насмешкой разглагольствовал о наших империалистических устремлениях и искренне верил, что создавшееся положение подстроено Черчиллем и Иденом.

По отношению ко мне лично он тоже доказал, что не имеет ни малейшего понятия о психологических реакциях человека, привыкшего к уединенному образу жизни. Когда во время боя с торпедным катером я сорвался, он посчитал меня трусом. И чем больше он подчеркивал, что я трус, тем крепче становилась моя решимость доказать ему, что это не так.

Мы пролежали на дне до наступления новых суток. К тому времени, когда отдали приказ продуть цистерны, атмосфера была такой тяжелой, что дышать и впрямь стало больно. Но я уже излечился от боязни замкнутого пространства. Хэлдейн совершенно прав: человек может достичь такого состояния, когда его чувства до того притупляются, что перспектива смерти совсем не кажется ужасной.

Мы высунули перископ. Командир объявил, что горизонт чист, и мы наконец поднялись на поверхность. Люк рубки отбросили, и поток прохладного воздуха хлынул в субмарину. Прежде я как-то даже не отдавал себе отчета, какое это блаженство — дышать чистым животворным воздухом. Каждый из нас получил возможность выйти на платформу у рубки, и, по-моему, никогда еще несколько минут, проведенных на свежем морском воздухе, не доставляли мне такого удовольствия. Лодка шла со скоростью восемь узлов, ее палубы омывало водой, а на носу волны вскипали белой пеной. Это было красивое зрелище. Размытый контур лодки ровно скользил по вздымающимся волнам Атлантики. Ночь была облачная, но слегка подсвечивала луна.

— Мы идем точно на запад,— шепнул Логан.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Прежде всего, по луне.

— А зачем им на запад? Ведь с поломанным гребным валом и с одним неисправным двигателем им наверняка придется возвращаться в Германию на ремонт.

— Не очень-то у них сейчас много шансов проскочить проливом, а под водой они идти не могут. Наверное, они попытаются обогнуть Шотландию с севера. А может, у них есть база в Испании или еще где.

Наши охранники, державшиеся очень близко, чтобы не дать нам прыгнуть за борт, если мы попытаемся это сделать, подали нам знак, что мы уже надышались. Лодку сильно качало, и я обнаружил, что спуск по трапу рубки сродни подвигу. Мы вернулись на отведенные нам койки, и впервые с тех пор, как мы взошли на борт, я по-настоящему уснул. Вероятно, меня убаюкал непрерывный ровный стук двигателя.

Когда я проснулся, двигатель уже не работал. В носовом отсеке царила необычная суета. Свесившись со своей койки, я заглянул на нижнюю, где лежал Логан.

— Что такое? — спросил я.

— Не знаю,— ответил он, потом шепотом добавил:— Мне кажется, мы недалеко от северного побережья Корнуолла.

— Откуда ты знаешь?

Вместо ответа он протянул руку, и я увидел у него на ладони большие серебряные часы, которые он всегда носил в кармане брюк. Они были повернуты циферблатом вниз, задняя крышка откинута, обнажая светящийся компас.

— Уже пятый час,— сказал он.— Мы ушли от Кэджуита вскоре после полуночи и почти два часа держали курс точно на запад. В два двадцать мы свернули на север — очевидно, огибая Лэндс-Энд. К трем пятнадцати пошли уже почти строго на северо-восток, а минут пять назад легли в дрейф.

— Как ты полагаешь, что они задумали? — спросил я.— Может, командир передает полученные сведения на другую лодку?

Не ответив, Логан перевернул часы. Задняя крышка щелкнула. Подняв глаза, я увидел, что наш охранник уже встал со своего места на койке чуть дальше по проходу и внимательно наблюдает за нами. Люк рубки все еще был открыт. Если бы нам удалось отнять у охранника револьвер и добраться до рычагов управления балластными цистернами, мы могли бы потопить эту лодку. При распахнутом люке рубки смерть была бы быстрой. Но пока я обдумывал эту мысль, пытаясь вспомнить все рычаги и кнопки, которыми немцы пользовались у меня на глазах, по палубе у нас над головой затопали ноги и находившиеся наверху члены команды стали спускаться в люк. Последним спустился командир, и люк с грохотом закрылся. Я выругал себя за то, что мысль затопить лодку не пришла мне в голову раньше.

Отдали приказ к погружению, и было отчетливо слышно, как вода заполняет цистерны. Из носовой части доносился резкий скрежет, о происхождении которого я понятия не имел. Лодка медленно погрузилась. Наступила тишина. Появившийся из рубки командир взял головной телефон, который висел на крючке в аппаратной, и заговорил в трубку. Голос у него был приглушенный, но я разобрал слова «двигатели» и «отремонтировать». Почти тут же скрежет возобновился.

— Мы идем на юго-восток,— шепнул Логан.

— В таком случае, если ты верно высчитал наше местонахождение, мы стоим носом к берегу.

Он кивнул. Дважды субмарина наталкивалась на дно. Я убедился, что мы движемся, хотя моторы молчали. Что-то вдруг страшно заскрежетало по корпусу лодки позади наших коек, затем последовал еще один глухой удар, и лодка замерла.

Командир повесил трубку телефона и вышел в коридор.

— Порядок, ребята,— сказал он.— Прибыли.

Последовавший за этим сообщением взрыв радости едва не оглушил меня в этом замкнутом пространстве. Матросы поспешно покидали свои посты и в какой-то сумасшедшей гонке проталкивались мимо нашего охранника к рубке. Казалось, лодка опустела в считанные секунды. Охранник револьвером сделал нам знак трогаться. Мы слезли с коек, прошли по коридору и поднялись по трапу рубки.

Не могу описать удивления, охватившего меня, когда я вышел на мостик подлодки. Я полагал, мы пришвартовались к какому-то судну. В голову полезли разные предположения. Я знал, что во избежание частых и рискованных возвращений на базы лодкам необходимы суда-заправщики, и решил было, что немцы изобрели какой-нибудь корабль с ложным днищем, куда и поднялась наша субмарина. Этим, полагал я, можно объяснить тот факт, что сперва нам пришлось погружаться. Но то, что я увидел в действительности, оказалось куда более поразительным.


Глава 3 ГЕСТАПО


Наша лодка лежала в пещере колоссальных размеров. Длина ее из конца в конец составляла почти сто ярдов, но ширина — всего 40 или 50 футов. Свод высотой около 40 футов, напоминавший по форме арочный тоннель, был укреплен громадными балочными фермами. Все это освещали яркие дуговые лампы, в пещере эхом отдавался гул гигантских машин. Понимаю, что мои слова звучат как сказка: я и сам был бесконечно удивлен, увидев все это. Командир лодки, стоявший рядом со мной на мостике, заметил мое изумление и проговорил не без некоторого самодовольства:

— Миру, и особенно англичанам, еще предстоит убедиться, что Германия никогда не вступает в войну неподготовленной. Мы уже очищаем открытое море от ваших кораблей. Британские газеты станут уверять ваш народ, что Германия недолго будет этим заниматься, поскольку-де ее подлодкам придется возвращаться на родину за боеприпасами и провиантом. Вот вам решение этой проблемы. У нас тут самая настоящая морская база для подводных лодок, есть даже собственный литейный цех.

Пока он говорил, я оглядел представшую взору картину. Команда подлодки — в общей сложности человек шестьдесят — сгрудилась на носовой палубе. На самом носу три человека отцепляли громадную цилиндрическую бочку, к которой была пришвартована субмарина. Сама же бочка, прикрепленная к толстенной цепи, которая опоясывала довольно мощную на вид лебедку, была брошена обратно в воду. Я догадался, что на этой цепи лодку тащили по подводному гроту, а потом выволокли на поверхность.

— Если британская разведка обнаружит ваше логово, вам конец,— сказал я.— Здесь один выход, вас переловят как крыс в западне.

Командир рассмеялся.

— Как ни странно, эта мысль уже приходила нам в голову,— он сделал шаг ко мне.— Только не думайте, что вы и окажетесь тем незаметным героем, который сообщит о нас вашим властям. Или вы,— он повернулся к Логану. — На пропитание себе вам придется зарабатывать тяжелым трудом, а живыми вы отсюда выйдете, только когда Германия выиграет войну.

— В таком случае, боюсь, тут нам и умирать,— сказал Логан со смешинкой в глазах.

Жилы на шее командира вздулись. Я ждал неизбежного взрыва. Но он передумал и сошел с мостика на палубу.

— Боюсь, ты гладишь его против шерсти,— заметил я. Логан пожал плечами.

— Ну и что? Здесь не он начальник. И как только его посудину починят, он снова выйдет в море.

— Ну что ж, в таком случае попытайся хотя бы не ссориться со здешним начальником,— сказал я.— Нам еще придется как-то отсюда выбираться.

Тут в пещере заходило эхом суетливое «чу-чу-чу» маленького буксира, появившегося из-под арки отсека, который ответвлялся от главной пещеры. В нескольких таких отсеках я видел темно-серые кормы субмарин. Бочку к тому времени уже отцепили, на буксир перебросили трос. Его закрепили, и буксир тут же потащил лодку.

В дальнем конце пещера вдруг расширилась, образуя небольшой полукруг, от которого по радиусу отходило не менее семи отсеков. Каждый из них был достаточно широк, чтобы принять одну подлодку, и еще оставалось место для причала. Отсеки были пронумерованы. «У-34» — под таким номером числилась наша лодка — поставили к причалу № 5. Несколько человек, орудуя отпорными крюками, не давали ей биться о грубо обтесанные камни дока. Когда рубка стала вровень со створом, я увидел торчавший из воды верх глубиномера, а по бокам дока — прочные ворота, сейчас собранные гармошкой. Очевидно, был прилив. При отливе из каждого такого отсека можно было откачать воду, закрыть шлюз, и получался сухой док. Изобретательность, с которой все было сделано, просто поражала.

Как только лодка пришвартовалась, нас повели по причалу, а потом — по пандусу вверх на галерею, тянувшуюся в конце отсека. Свернув направо, мы прошли мимо отсеков 6 и 7 и поднялись по длинному пологому скату, резко отходившему влево. Он вывел нас к первой из двух верхних галерей. Здесь размещались квартиры на несколько сотен человек, с комнатами отдыха, где были бильярдные столы и инвентарь для других всевозможных игр. Здесь же размещались камбузы и гальюны, во всех помещениях стояли кондиционеры, а от сырости, столь заметной в галереях на уровне доков, предохраняли двойные двери. Стены, полы и своды галерей были так зацементированы, что, хотя тут и там виднелись потеки воды, в целом они были на удивление сухи.

Каждому члену команды выделили по клетушке с походной кроватью. Нас с Логаном передали конвоиру и отвели на верхние горизонтальные галереи в караульное помещение, где мы были представлены пожилому человеку в штатском, без перерыва курившему сигареты. У него была квадратная голова, тяжеловатый подбородок и синие глазки, посаженные слишком близко. Впоследствии я узнал, что он из гестапо. Очевидно, даже на подводном флоте нацисты не доверяли своим матросам: на этой базе было четыре агента, а позже я узнал, что на каждой подлодке непременно находился осведомитель гестапо. Эти четверо агентов, в чьи обязанности якобы входило иметь дело с доставляемыми на базу военнопленными вроде нас, делили сутки на три вахты по восемь часов и фактически были сторожевыми псами базы, обладая почти неограниченной властью. Впоследствии нам довелось изведать эту власть на собственной шкуре.

Нам задали несколько формальных вопросов, после чего нас отконвоировали вниз, в галерею на уровне доков. Напротив дока 6 мы свернули еще в одно ответвление. Здесь в камне было выбито несколько конурок, запиравшихся у входа стальными решетками. Нас с Логаном загнали в одну из них. У меня были и более неотложные нужды, чем сон, но не успел я повернуться и объяснить, что мне надо, как решетка лязгнула, ключ в замке повернулся и охранник ушел.

Кроме двух походных кроватей с тремя одеялами в изножье каждой, в камере не было никакой мебели. «Сколько же времени пролежали тут эти одеяла?» — подумалось мне. На полу поблескивала вода, было зябко от сырости. Голая лампочка в галерее осталась включенной, и от доков, где стояли подлодки, подымалось нечто похожее на холодный сквозняк, хотя нелепо было ожидать, что там может быть какое-то движение воздуха. Из угла камеры едва виднелся наклонный тоннель, ведущий к доку 6.

Спал я в ту ночь мало. Когда мы забрались наконец под одеяла, была, по-моему, половина пятого, однако необычный холод и яркое сияние лампочки не давали мне уснуть. Когда же я наконец погрузился в сон, меня почти тут же разбудил шум электросварки и грохот огромного сталелитейного цеха — такое, во всяком случае, создавалось впечатление, потому что каждый звук многократно усиливался и повторялся в пещерах и галереях. Звуки смешивались и сливались так причудливо, что кроме потрескивания электросварки я не мог отчетливо определить больше ни одного. Эхо придавало каждому звуку гулкость и раскатистость, отчего казалось, будто он усиливается устаревшим динамиком, где контроль тона настроен на громкий барабанный бой.

Я взглянул на часы. Была половина десятого. Логан крепко спал, его ноги свешивались с торца кровати. На фоне общего рева и грохота мне был слышен его храп. Я почувствовал неприятное ощущение, которое приходит всякий раз, когда холодно, но не хочется вставать с постели, и еще немного полежал без сна. Я промерз до костей, но вылезти из-под жиденьких одеял не хватало силы воли.

Ровно в десять явился конвой из трех человек — одного унтер-офицера и двух рядовых матросов. Они были при ножах и револьверах. Нас повели умываться, но бритв не дали, и даже после весьма тщательного туалета я едва узнал себя в зеркале. Из-за появившейся на подбородке жесткой щетины мое довольно продолговатое лицо как бы округлилось, глаза запали, веки покраснели. У меня был вид отпетого головореза, о чем я и сказал Логану.

— Это еще что,— с горькой усмешкой ответил он.— То ли будет, когда эти ублюдки поработают над тобой с недельку. Было бы не так плохо, если бы пленными тут занимались морские власти, но сейчас мы в лапах гестапо. Нас ждут жуткие времена.

Я знал, что Логан прав, но он мог бы быть настроен и более оптимистично. Как только мы закончили свой туалет, нас повели на гауптвахту, где мы предстали перед другим гестаповцем, который, вероятно, нес дневное дежурство. Это был хлипкий человечек с большой головой и резкими чертами лица. Он понравился мне не больше, чем первый. Взяв со стола какой-то зеленый бланк и пробежав его глазами, гестаповец повел нас по узкому коридору в кабинет коменданта базы. Им оказался некто Тепе, невысокий плотный мужчина с седеющими волосами и красивой головой. Чин его, видимо, соответствовал званию командира. Он произвел на меня неплохое впечатление, и мне вспомнились слова, сказанные Большим Логаном только что в умывальнике.

Гестаповец вполголоса о чем-то посовещался с коммодором, а мы стояли между нашими охранниками у двери. Наконец коммодор велел нам приблизиться к столу.

— Вы знаете корнуоллское побережье, так? — спросил он Логана. Говорил он четко и спокойно, но его английский был не так хорош, как у командира подлодки.

Логан кивнул, но промолчал.

— У нас есть карты с подробными данными о побережье,— Продолжал коммодор,— Однако, к сожалению, нет достаточно полных сведений о скалах и течениях у самого берега. Они нам требуются, и вы можете сообщить их нам, да?

Логан покачал головой. У него был озадаченный вид, как у собаки, которой не дали кость.

— Не знаю,— ответил он.

— Не знаете? Как это так? — Коммодор бросил взгляд на лежавший перед ним бланк, потом посмотрел на Логана.— Вы же рыбак, да?

Логан выглядел все таким же пришибленным.

— Да,— неуверенно сказал он.— Я так полагаю... Я не знаю.

Я покосился на него, гадая, в чем дело. Сперва я подумал, что он затеял какую-то мудреную игру. Но он приложил ладонь к лицу и тер глаза, как будто только что пробудился ото сна.

Коммодор пристально оглядел его.

— Вы военнопленный. Это вы понимаете?

Логан кивнул.

— Да, ваша честь.

— Как военнопленный вы должны отвечать на вопросы, — коммодор говорил мягко, будто с ребенком.

— Да.

— Тогда пройдите сюда.

Коммодор провел его в угол, где стоял ящик со стеклянным верхом. Под стеклом лежала какая-то карта. Он вытащил ее и заменил картой западного побережья Корнуолла, которую достал из ящика.

— Вот Кэджуит,— сказал коммодор, указывая пальцем на какую-то точку на карте.— Ну, все ли рифы тут отмечены?

Логан не отвечал. Он стоял и глядел на карту, как будто ничего не соображал.

— Так отмечены или не отмечены? — Коммодор терял терпение.

— Может и отмечены,— пробормотал Логан, переходя на невнятное произношение, характерное для корнуоллского диалекта.

— Отвечайте на вопрос коммодора,— приказал гестаповец, заходя за спину Логана. У него оказался резкий пронзительный голос, и по-английски он говорил довольно бегло и правильно.

Логан воровато оглянулся, как попавший в капкан зверь.

— Я не могу, — сказал он, и мне даже показалось, что он вот-вот расплачется — до того у него была надутая физиономия.

— Объяснитесь,— резко сказал гестаповец.

— Я... я не могу. Вот и все. Я не помню.

Логан вдруг повернулся и слепо направился к двери, как перепуганный младенец. Проходя мимо меня, он рыдал, и я видел, что в бороду стекают слезы. Плачущий человек всегда вызывает жалость, но увидеть, как плачет Логан, было до того неожиданно, что это зрелище глубоко потрясло меня. Конвоиры вернули его обратно, и какое-то время он, спотыкаясь, ходил по кругу. Потом замер, закрыв лицо руками. Его рыдания постепенно стихли.

Я видел, что коммодор и гестаповец растерялись. И было отчего. Я и сам был озадачен. Они тихо посовещались, потом коммодор повернулся к Логану и сказал:

— Подойдите сюда.

Логан направился к столу, за который снова уселся коммодор. Тот благожелательно сказал:

— Боюсь, вам пришлось несладко на борту лодки. Я сожалею об этом. Но мне срочно нужна информация. Либо вы возьмете себя в руки, либо же нам придется заставить вас говорить. Это точная карта вашего района?

Огромный кулак Логана с треском опустился на стол.

— Перестаньте задавать мне вопросы! — заревел он, и его голос сделался почти неузнаваемым — до того он стал визгливым и

истеричным.— Разве вы не видите, что я не помню? Я ничего не помню. У меня в голове какая-то пустота. Это ужасно.

Вряд ли я когда-либо видел двух более удивленных людей, чем эти немцы. До сих пор они, по-моему, либо принимали Логана за придурка, либо считали, что он хочет их обмануть. Логан посмотрел на них с таким выражением, которое иначе, как жалостным, не назовешь. Что-то в нем необычайно напоминало животное.

— Простите,— сказал он.— Я, кажется, вас напугал. Я не хотел этого. Просто... просто я ничего не помнил. Мне стало страшно.— Его взволнованно мятущиеся руки были на удивление выразительны. Коммодор бросил взгляд на меня.

— Что с вашим другом? — спросил он.

Мне пришлось признаться, что я не знаю.

— На борту лодки с ним вроде бы все было в порядке,— сказал я.— Но прошлой ночью он вдруг стал каким-то замкнутым.— И тут я вспомнил: — Когда нас захватили, его ударили рукояткой револьвера по голове. Может, в этом-то все и дело? Позже, уже в лодке, он был какой-то возбужденный...

Коммодор задумался над моими словами. Затем приказал одному из охранников сходить за командиром подлодки и врачом.

Первым пришел врач. Он посмотрел голову Логана и доложил, что хотя череп поцарапан и опух, никаких признаков пролома нет. Сказать же, страдает Логан от сотрясения мозга или нет, он не может. Он считал это маловероятным, но подчеркнул, что полностью исключить такую возможность нельзя.

Явившийся командир подлодки подтвердил, что Логана сильно ударили рукояткой револьвера по голове и что, хотя и казалось, что он в здравом рассудке, он в то же время вел себя на борту так, будто у него неустойчивая психика. Он рассказал, как Логан разразился громким хохотом, когда его попросили помочь обезопасить лодку, но о том, как его самого нокаутировали, не упомянул...

Наконец нас отвели обратно в камеру. Выходя, я слышал, как коммодор давал доктору указания присматривать за Логаном. Как только мы остались одни, я сказал:

— Послушай, Логан, ты их дурачишь или действительно болен?

Он равнодушно посмотрел на меня.

— Ты затеял какую-то хитрую игру с дальним прицелом? — не отставал я.

— Хорошая игра! В голове пусто, только и делаешь, что стараешься опять обрести память. Тебе бы так.

Но мне никак не верилось, что он действительно лишился памяти.

— Утром ты вроде бы был здоров,— заметил я.

— Возможно,— сказал он, ложась на свою койку.— Я понял, что произошло, только когда меня стали допрашивать.

Только увидев, что он отказался от обеда, чая и ужина, я понял, что дело нешуточное. Весь день он пролежал на койке, закрыв лицо руками. Иногда он стонал, как будто попытка что-то вспомнить была ему не по силам. Раза два-три в припадке отчаяния он вдруг принимался колотить по подушке.

Когда он отказался от ужина, я попросил охранника оставить еду в камере. Уговаривая Логана, как больного ребенка, я кое-как сумел накормить его. Когда охранник вошел забрать поднос, я попросил, не может ли он привести доктора. Слово «доктор» он понял. К тому времени я уже не на шутку встревожился.

Врач пришел примерно через полчаса. Логан ничком лежал на койке, но не спал. Я объяснил, что меня тревожит его отказ от еды и несчастный вид. Слава богу, доктор понимал по-английски, хотя объяснялся через пень-колоду, так что мне удалось скрыть знание немецкого языка. Когда я растолковал ему все, он посоветовал мне не беспокоиться и подчеркнул, что для человека, лишившегося памяти, такое состояние вполне естественно.

— А фы пы не чувствовали себя несчастный? — произнес он на ломаном английском, припоминая отдельные слова и часто умолкая.— Он есть среди чушие — фоеннопленный. Он поится, что случицца с ним. И он не помнит, кем он пыл раньше. Он нишего Не помнит. Это ошень грустно. Фы толшны помогать ему. Расскажите ему о его дом, его терефня — фосмошно, он вспомнит посше, да?

Он дал мне две таблетки снотворного, чтобы я подсунул их Логану в какао, которое он обещал прислать. Я поблагодарил его. Он оказался незлобивым человеком. Уходя, он вытащил из кармана кителя пачку сигарет.

— С этим вам будет полегче,— сказал он.

Пачка была почти полная.

Чуть позже у нас в камере появились две чашки ароматного какао. Когда матрос поставил их на пол между нашими койками, караульный за дверью вдруг застыл по стойке смирно. На пороге возник высокий, подтянутый и довольно элегантный мужчина. Он явно был выходцем из прусского офицерского сословия. Во времена кайзера такие наверняка носили бы монокли.

— Что это? — гаркнул он по-немецки, указывая на чашки с какао. Принесший их матрос объяснил, что это доктор приказал подать пленным. Офицер отпустил матроса и переключил внимание на нас.

— Встать! — Он говорил по-английски зычным гортанным голосом. Я поднялся. Логан продолжал лежать, растянувшись во весь рост на койке.

— Встать, вы слышите? — заревел офицер. Логан даже не пошевелился. Немец снял с винтовки караульного штык и, специально наступив на поднос с чашками, резко ткнул острием Логану в ягодицу. Я видел, как в его серых глазах отразилось удовольствие, которое доставила ему эта проделка.

Вскрикнув, Логан вскочил на ноги. Я на мгновение испугался, что он ударит немца, который, судя по выражению лица, только этого и ждал. Когда Логан мрачно встал перед ним, он сказал:

— Ты, значит, лишился памяти? — Он даже не пытался скрыть насмешку. Логан ничего не ответил. Вид у него был очень жалкий.

— Не беда, скоро мы ее тебе вернем,— продолжал немец.— Завтра пойдете работать, оба. Мы живо выбьем из вас эту дурь.

— Человек болен,— сказал я. Немец резко повернулся ко мне.

— Тебя никто не спрашивает,— сказал он и добавил, обращаясь к сопровождавшему его человеку, тому самому маленькому гестаповцу, который водил нас утром к коммодору: — Поставьте их чистить корпус «У-39». А ты,— вновь обернувшись ко мне, велел он,— позаботься о том, чтобы к твоему другу поскорее вернулась память. Мой тебе совет.

Он ушел. Я молча посмотрел на опрокинутые чашки. Какао дымилось, смешиваясь с водой на полу. Я знал, что просить новые порции бесполезно: решетка закрылась.

— Кто это был? — тупо спросил Логан.

— Полагаю, старший офицер гестапо на базе,—ответил я.      

— А что такое гестапо?

Вопрос озадачил меня.

— Сегодня утром ты еще понимал, что такое гестапо,— сказал я. Впрочем, влияние потери памяти на мозг человека не поддается объяснению.— Ну ничего, доктор дал мне для тебя две таблетки снотворного, они помогут все вспомнить. А гестапо пусть тебя не волнует.

Мне удалось убедить его снова лечь, после чего я подставил не слишком сильно разбитую чашку под тонкую струйку воды, стекавшую по стене у изголовья моей койки. Я растолок таблетки в воде и дал Логану. Он выпил без всяких вопросов, как ребенок.

— Врач дал нам и еще кое-что,— я показал ему на сигареты и протянул одну. Логан счастливо улыбнулся. Тут я обнаружил, что у нас нет спичек. Одежду нашу со всем, что было в карманах, отобрали, дав взамен по паре грубых рабочих спецовок.

Подойдя к решетке, я позвал караульного и знаками объяснил, что нам нужна спичка. На посту стояли двое. Оба качнули головами.

— Запрещено,— сказал тот, к которому я обратился. Я кивнул и указал на своего товарища.

— Он болен,— сказал я.— Это ему поможет.

Английского они не знали, но, похоже, поняли, так как один из них, зыркнув в оба конца коридора, протянул мне через решетку коробок шведских спичек с нарисованным на нем парусником.

Я прикурил наши сигареты. Возвращая охраннику спички, я спросил, что за офицер приходил к нам.

— Герр Фульке? Он из гестапо,— по-немецки ответил тот.

Караульный отвернулся. Он не желал больше ничего говорить. Я отправился обратно на койку и забрался в постель. Долго и с великим наслаждением курил я свою сигарету, наблюдая за крошечной пресноводной креветкой, которая медленно скользила по тоненькой струйке воды. В девять караул сменился. Логан уже крепко спал. Я аккуратно подоткнул под него простыни и, снова улегшись, натянул одеяла на голову, чтобы свет не бил в глаза. Я долго не мог уснуть, ибо не привык спать в одежде и, кроме того, грубые одеяла очень раздражали кожу на шее. У них был какой-то затхлый запах, сродни запаху армейских одеял в Англии, и мне невольно вспомнились мои курсантские деньки и лагеря.

Я лежал и прислушивался к звукам шагов и голосов в верхних галереях. Эхо усиливало их, но звуки были едва различимы на фоне неумолчного гула динамо-машин. Никогда еще не чувствовал я себя таким жалким и несчастным. Я испытывал то ощущение потерянности, какое бывает у новичка в большой школе. Будь Логан здоров, я, вероятно, чувствовал бы себя бодрее, но в своем теперешнем состоянии он только наводил на меня еще большую хандру. И дело было не просто в потере памяти. Мне казалось, он тронулся умом. Логан стал беззащитным младенцем, и я считал, что ответственность за него ложится на меня. Я боялся того, что могут сделать с ним гестаповцы, если не уверуют достаточно быстро в его болезнь. Я нисколько не обманывался относительно «сочувствия», на которое он может рассчитывать со стороны этих людей. Мне доводилось беседовать со многими мучениками из немецких концлагерей, и у меня не было никаких иллюзий: я знал, что нас ждет.

На другой день нас разбудили в шесть и поставили на очистку корпуса подлодки «У-39», которая, будто выброшенная на берег рыбина, высилась в пустом доке. Из разговоров работавших с нами матросов я понял, что ее поставили в док сутками раньше, чем ту лодку, которая привезла нас сюда. «У-39» совершила рейд по североатлантическим торговым путям, в результате чего ее корпус покрылся толстым слоем водорослей. Наша задача состояла в том, чтобы отчистить его.

Охрана сменилась в три часа ночи. В девять ее сменили снова. Унтер-офицер этого караула мог бы служить надсмотрщиком над рабами. В оправдание ему следует сказать, что он, вероятно, получил предписание следить, чтобы мы постоянно работали в полную силу. Но, судя по тому, как он наблюдал за нами и орал на нас, стоило нам только снизить темп, я понял, что это занятие доставляет ему удовольствие.

Казалось, Логану работа по душе. Возможно, она отвлекала его от мрачных дум о своем недуге. Как бы там ни было, он работал, не замедляя темпа, и очистил десять квадратных футов, а я — лишь четыре. После многих лет сидячего образа жизни мышцы у меня стали дряблыми, и я вскоре устал. К одиннадцати часам охранник уже ткнул меня разок штыком, заставляя пошевеливаться. Но этот укол в зад был пустяком по сравнению с болью в руках и спине. В полдень нам устроили двадцатиминутный перерыв на обед, потом пришлось снова браться за дело. Пот тек с меня градом, а руки так устали, что я уже был почти не в состоянии поднимать их и сжимать в дрожащих пальцах скребок.

Двигаться меня заставляла упрямая решимость, вызванная скорее нежеланием ударить лицом в грязь, нежели страхом. Но часа через два после обеда я все равно вырубился. К счастью, я стоял на нижних ступеньках трапа и падение не причинило мне увечий. Я пришел в себя от противной боли в ребрах и посмотрел вверх. Прямо надо мной высился корпус подлодки, а офицер, стоявший, казалось, где-то далеко-далеко, орал на меня, приказывая встать, и бил меня ногой под ребра.

И вдруг в поле моего зрения возникло громадное тело Логана. Он спокойно спустился с трапа и с деловым видом звезданул унтер-офицера по челюсти, отправив его в затяжной полет. Прежде, чем караульные успели что-либо предпринять, Логан снова забрался на трап и возобновил работу.

Я с трудом поднялся на ноги. Охрана растерялась. Происшествие наблюдало немало матросов, они принялись подначивать караульных.

— Почему бы вам не вызвать полицию? — спросил один, и последовал взрыв смеха.

Логан наверняка пришелся матросам по нраву. По их тону я понял, что унтер-офицер не пользовался популярностью. Поскольку он продолжал неподвижно лежать там, куда его отбросил удар Логана, один из караульных наконец объявил, что отправляется за врачом. Логан продолжал работать, словно ничего и не произошло. Казалось, он уже позабыл, что уложил немецкого надзирателя. Вокруг говорили все разом, и голоса сливались в какой-то низкий гул, который почти заглушал рев машин. На шум сбежались матросы из других доков, и я видел, что толпа растет с каждой минутой. Передним приходилось пятиться, чтобы их не столкнули с причала, кое-кто даже забрался на подлодку, дабы лучше видеть происходящее. Оказать помощь унтер-офицеру никто, похоже, не собирался, поэтому я подошел к луже воды, в которой он лежал неподвижно. Форма его успела промокнуть насквозь. Я приложил ладонь к его груди против сердца, опасаясь, что Логан прикончил парня. Но сердце слабо билось. Кажется, все обошлось, и ущерб ограничивался разбитой челюстью. Падая, унтер-офицер выбросил вперед руку и тем самым уберег голову от удара о причал.

Я уложил его поудобнее, вскоре охранник вернулся с врачом. На пенсне доктора, когда он спускался по трапу, поблескивал свет лампочек.

Осмотр не затянулся.

— Ничего страшного,— по-немецки сказал врач и велел двум матросам отнести пострадавшего на койку. Когда его подняли наверх, врач повернулся ко мне.

— Што произошло?

Я все рассказал, доктор кивнул.

— Фаш друг пудет педа,— проговорил он.

Матросы в доке вдруг притихли. Я поднял глаза. Явился гестаповец Фульке. Он спустился на дно дока.

— Говорят, этот человек,— он указал на Логана,— нокаутировал начальника охраны. Так, нет? — Он говорил по-немецки, а в глазах его сквозило какое-то вожделение. Несомненно, этот Фульке был садистом.

— Это правда,— ответил врач.— Но он сделал это потому...

— Причины меня не интересуют,— отрезал Фульке. Он повернулся к охране.— Отведите его на гауптвахту и привяжите к треноге. Я покажу пленным, как сбивать с ног унтер-офицера флота фюрера. Позовите Лодермана. Пусть прихватит железную плеть. Я приду через несколько минут. И возьмите с собой этого,— он кивнул в мою сторону.— Ему, несомненно, полезно будет посмотреть, как мы поддерживаем дисциплину.

Охранник козырнул и повернулся, одновременно сделав мне знак следовать за ним.

Большого Логана повели по доковой галерее и вверх по пандусу в караулку. Я пошел с ними, чувствуя, как у меня сосет под ложечкой. Уходя, я слышал, как доктор сказал у меня за спиной:

— Неужели вы и вправду будете сечь этого человека стальной плетью? Ведь у него не все в порядке с головой. Во всяком случае, его действия были оправданны.

Последовала перебранка между доктором и Фульке, но я уже отошел и не слышал, что они сказали друг другу. В ту минуту я был рад, что здесь есть хоть один человек с некоторыми представлениями о гуманности. Но я знал и другое: надеяться, что он сможет предотвратить порку, бессмысленно. Приказы гестаповцев воспринимались как закон, а я был убежден, что Фульке неймется посмотреть, как будут пороть Логана. Я уже был наслышан от беглецов из концлагерей о тамошних порках такими же плетьми со стальной сердцевиной. Плеть взрезала кожу на спине полосками, и редкий человек выдерживал назначенное ему количество ударов. Казалось, все во мне кричит от боли. А когда я смотрел, как Большого Логана привязывают к тяжелой железной треноге в караулке, я пережил мысленно ту же экзекуцию, через которую ему предстояло пройти в действительности. Я чувствовал, что вина за случившееся лежит целиком на мне, а вид покорного Логана вызывал жгучую жалость. Казалось, он совершенно не понимал, что происходит. Он был гол, и его громадная физическая сила еще больше бросалась в глаза. Я чувствовал, что стоит ему разбушеваться, и он перебьет всю охрану голыми руками. Меня прямо подмывало крикнуть ему, чтобы он так и сделал.

Огромный сильный моряк взял с продолговатого ящика плеть, снял китель и засучил рукава. В электрическом свете поблескивала щетина на его мощной шее. Он поправил треногу, чтобы плеть, короткая и узловатая, не цеплялась за стены. Охрану усилили до шести человек. Заправлял всем тот маленький гестаповец, которого мы увидели первым. Когда матрос с плетью занял свое место, в караулке воцарилась мертвая тишина. Часы на стене ровно тикали, мы ждали Фульке. Наконец он явился и приказал закрыть дверь, потом стал по другую сторону треноги. Его узкое лицо блестело от пота, глаза были будто стеклянные.

— Зачем ты ударил старшего охраны? — спросил он по-английски. Логан не ответил. Он словно и не слышал вопроса.

Рука Фульке дернулась, он ударил Логана по лицу тыльной стороной ладони, и золотой перстень с бриллиантами поцарапал Логану щеку.

— Отвечай, собака! — заорал Фульке. Лицо Логана оставалось совершенно безучастным.

— Дай-ка ему разок плетью, это приведет его в чувство,— приказал Фульке.

Моряк примерился. Я невольно зажмурил глаза. Плеть просвистела в воздухе и глухо щелкнула. На смуглой спине Логана тут же появились три алые полосы. Они стали шире и слились вместе, образуя струйку крови, которая быстро побежала по его волосатым ягодицам.

— Теперь ты будешь мне отвечать? Зачем ты ударил старшего охраны?

Логан по-прежнему молчал. С чувством тошноты я ждал следующего удара. Но тут дверь караулки отворилась, и в сопровождении доктора вошел коммодор.

— Кто дал приказ пороть этого человека? — спросил он.

В его голосе безошибочно угадывались зловещие нотки. Я внезапно почувствовал радостное возбуждение.

— Я,— ответил Фульке, шагнув ему навстречу.— Вы намерены оспаривать его?

В тоне, которым он задал этот вопрос, проскальзывала насмешка. Он, казалось, был вполне уверен в своей неуязвимости.

Вместо ответа коммодор приказал охране снять Логана с треноги. Фульке шагнул вперед. На мгновение мне показалось, что сейчас он ударит коммодора. Жилка у него на виске ходила ходуном.

— Он ударил старшего охраны,— сказал Фульке.— И будет выпорот. На нашей базе должны соблюдаться порядок и дисциплина. Хайль Гитлер!

Он выбросил правую руку. Коммодора этот жест, похоже, совершенно не тронул. На нацистское приветствие он даже не ответил.

— Здесь командую я,— спокойно, но твердо проговорил он. — Отвяжите человека.

— А я приказываю выпороть его! — Фульке только что не визжал.

Коммодор не обратил на него никакого внимания.

— Отвяжите парня! — заревел он, поскольку охранники колебались.

Тут уж матросы бросились выполнять команду. Мгновение спустя Логана сняли с треноги.

— Вы превышаете свои полномочия, господин коммодор,— Фульке был вне себя от ярости.— Этот человек должен быть выпорот. Если вы станете настаивать на своем, мое очередное донесение окажется весьма неблагоприятным. Вы понимаете, что это значит?

Коммодор повернулся и стал лицом к лицу с Фульке. Он был невозмутим.

— Вы забываете, герр Фульке, что сейчас у нас война,— сказал он.— Вот уже три месяца вы скачете по этой базе, отменяя мои приказы, подрывая моральный дух людей своими детскими представлениями о дисциплине. Здесь станция обслуживания подводного флота, а не еврейский концлагерь. Три месяца я терпел вас потому, что у вас были полномочия, позволявшие вам вставлять мне палки в колеса. Сейчас мы находимся в состоянии войны. Нам надо делать дело, мужское дело. С этой базы не уйдет ни один рапорт, кроме моих собственных.

— Вы еще об этом пожалеете, герр коммодор,— осклабился Фульке.

— Думаю, что нет.

— Я добьюсь, чтобы вас сняли с должности. Я добьюсь, чтобы вас уволили из армии. Вас отправят в концентрационный лагерь. Я позабочусь о том, чтобы...

— Такой возможности вам не представится. Во всяком случае, герр Фульке, вам следовало бы понимать, что без солдат с опытом службы не обойтись. А вот так ли уж необходимо гестапо? Я, к примеру, не могу припомнить, чтобы вы хоть раз сделали что-то толковое. Безусловно, мы можем научить вас стряпать. Отправляйтесь на «У-24», которая завтра уходит к Канарским островам. Вы замените заболевшего кока.

Рука Фульке метнулась к револьверу. Коммодор не стал мешкать, красивым ударом правой в челюсть он уложил гестаповца. Не знаю уж, сколько лет было коммодору — по-моему, не меньше пятидесяти,— но удар получился сильный. У него даже рука оказалась ободранной на суставах.

— Караульные! Взять этого человека под стражу! — велел он.

Двое ближайших к нему матросов прыгнули вперед. Коммодор обернулся к другому гестаповцу.

— Вы арестованы, герр Штрассер. Обезоружить его!

Когда оба агента были обезоружены, коммодор обратился к своему ординарцу:

— Сходите за капитаном третьего ранга Брисеком, он в кают-компании.

Ординарец исчез. Коммодор осторожно потер свои суставы. На его румяной физиономии заиграла улыбка. Я услышал, как он шепнул доктору:

— Не помню уж, когда получал такое удовольствие.

Вслух же он добавил:

— Вы присмотрите за военнопленными? Пусть их обоих переведут в помещения по другую сторону этой галереи.— Он потер подбородок, и в его глазах заиграли смешливые огоньки.— Пожалуй, мы можем разместить Фульке и его друзей в тех сырых камерах, на сооружении которых он так настаивал. Интересно, как им понравится служба на подводных лодках? Вы думаете, они будут трусить?

— Полагаю, что да,— ответил доктор, даже не пытаясь скрыть улыбку.— Мои скромные познания в психологии подсказывают мне, что уж Фульке-то, во всяком случае, перетрусит не на шутку.

Коммодор кивнул.

— Я дам указания Варндту, чтобы он не церемонился.

Дверь распахнулась, и в комнату в сопровождении ординарца коммодора вошел морской офицер.

— А, Генрих, у меня тут для вас небольшое порученьице, выполнение которого, думаю, доставит вам удовольствие. Я посадил этих людей,— он указал на гестаповцев,— под превентивный арест. Возьмите охрану и арестуйте двух других.

— Слушаюсь, герр коммодор!

Капитан третьего ранга Брисек вышел с тремя охранниками. Коммодор повернулся и удалился в сопровождении ординарца. Доктор подошел к Логану и взял его за руку. Ведя его к двери, он кивнул мне. Нас отвели в небольшую, но удобную камеру по другую сторону галереи, чуть ли не напротив двери караулки. Врач послал матроса за своей сумкой и вскоре занялся рубцами на спине Логана. Почти сразу же вслед за этим нам принесли ужин. Было шесть часов вечера.

Когда доктор покончил с врачеванием и ушел, я сказал Логану:

— Ну, слава тебе, господи! Вот уж не

думал, что все кончится так благополучно. Как ты себя чувствуешь?

— Спина страх как болит,— ответил он.

— Сочувствую,— сказал я.— Но ты еще счастливо отделался.

Тут до меня дошло, что так говорить не следовало, и я поспешно добавил:

— Спасибо тебе огромное, ты столько для меня сделал... Это тебе я обязан тем, что у меня до сих пор целы ребра. Но ты очень рисковал.

— Угу,— согласился он.— Зато я испытал настоящее удовольствие.

Я пристально посмотрел на Логана. Его глаза были закрыты, он блаженно улыбался.

— Ради бога,— сказал я,— предоставь мне самому выпутываться из переделок. Если ты нокаутируешь еще кого-нибудь из немцев, тебе — конец.

— Так меня за это собирались пороть?

— Ну конечно, а ты как думал?

— Не знаю,— ответил он.— Я думал, что у них, может, просто-напросто такие понятия о развлечениях.— Он отвернулся к стене и добавил:— Спокойной ночи.

Я уставился на него. Казалось, он совершенно ничего не соображал. Его былая живость исчезла без следа. Он стал каким-то бестолковым. Я погасил свет и забрался в постель.

— Спокойной ночи...

После сырых камер доковой галереи тепло и темнота этой комнаты приятно успокаивали. Но даже и тут я обнаружил, что не могу уснуть. Разум мой, переполненный мыслями, никак не желал угомониться. Необычайные события нескольких последних часов нескончаемой вереницей проносились у меня в голове. Я уже подготовил себя к тому, что Логана до смерти запорют на моих глазах за то, что он вступился за меня. Его спасло чудо. И вот теперь он, казалось, даже не понимает, что произошло. Это было достойно сожаления. Но постепенно я почувствовал облегчение. Обстоятельства изменились, не было больше сырых камер и гестапо, и я впал в забытье. Мне по-прежнему мерещилось блестящее от пота лицо Фульке, его твердо сжатые губы, которые искривились, когда до него дошел смысл слов коммодора, его рванувшаяся к револьверу рука... Так ли уж часто в механизме немецкой военной машины солдаты стремятся сбросить гестаповское ярмо? Я заметил наслаждение в глазах коммодора, когда он ударил Фульке. А потом эти его слова, адресованные врачу: «Не помню уж, когда я получал такое удовольствие!». Если уж военные испытывают такие чувства к сторожевым псам нацистской партии, то что ощущает немецкий народ? Можно ли видеть в этом надежду на скорое окончание войны, или это просто пища для размышлений? Вопросы, вопросы, вопросы — и никаких ответов...


Глава 4  БАЗА


В семь часов утра мы позавтракали, после чего нас опять отправили чистить корпус «У-39». Логан работал с обнаженным торсом, потому что одежда натирала ему раны на спине. Двигался он скованно, но работал все так же деловито и расторопно, как и днем раньше. Скоро мои мышцы размялись, и я обнаружил, что работа требует меньших усилий.

Утро сменилось вечером, вечер — снова утром, и лишь благодаря заведенному распорядку мы могли отличить ночь ото дня. Работали мы по десять часов, с половины восьмого утра до шести вечера, с получасовым перерывом на обед. Очистка корпуса производилась только в тех случаях, когда подлодки возвращались из долгих походов. При работах особой срочности вместе с нами трудились все рядовые матросы, и тогда мы справлялись за несколько часов. Обычно же нам приходилось работать одним, и тогда требовалось почти два дня. Когда не было нужды скрести корпус, мы трудились на камбузе — мыли посуду, чистили картошку. Время от времени, когда какая-нибудь подлодка должна была выйти в море, нам приходилось помогать таскать со складов провиант и грузить его на борт. Каждое утро, независимо от задания на день, мы чистили гальюны.

Теперь, когда мы уже не были под непосредственным надзором гестапо, присматривали за нами меньше. Поскольку работу свою мы выполняли исправно и придерживались отведенного нам режима, то есть поднимались в семь утра и возвращались в камеру в семь вечера, нам особенно ничего не грозило. Однако мы оставались под стражей. Отвечал за нас дневальный офицер, в чьем ведении находились авральные команды. Когда нужно, эти команды комплектовались из плавсостава подлодок, стоявших на базе — по столько-то человек от каждой. Матрос получал новый наряд только тогда, когда все остальные рядовые и старшины с его лодки уже отстоят свою очередь. Главной задачей базы в отношении команд подводных лодок было обеспечение им наиболее полноценного отдыха. Добиться этого было нелегко; тесные помещения по сути мало отличались от кубриков на лодке. Хуже всего было то, что люди на базе никогда не видели дневного света. Вся она располагалась под землей, а если вспомнить, что там постоянно гудели какие-то машины и эхо множило их шум на все лады, то можно себе представить, как пребывание на базе действовало матросам на нервы.

Работа матросов в нарядах почти ничем не отличалась от нашей, хотя после окончания вахты в шесть часов они были вольны делать, что хотят. Однако, когда подводная лодка прибывала на базу или покидала ее, им, как и нам, надлежало быть наготове. Зачастую авральные команды вызывали среди ночи, ибо только в это время лодки могли входить на базу или уходить с нее.

Мне довелось присутствовать при отплытии «У-24». Я получил большое удовольствие, поскольку имел возможность наблюдать, как двое охранников привели Фульке. Тогда я, кажется, впервые увидел неподдельный страх в глазах человека. Он изо всех сил пытался перебороть себя, и я был уверен, что кока из него не получится, а всей команде он надоест до чертиков. Экипаж выстроился, чтобы посмотреть, как он всходит на борт, лица матросов расплывались в широких улыбках. Было ясно, что морякам немецкой подводной службы гестапо без надобности. Да оно и не удивительно: Фульке требовал полного подчинения мелочным и своенравным правилам, которые сам же и выдумывал. Такое, может быть, сходит с рук в армии и, возможно, даже на крупном корабле. Но на подводных лодках совершенно не срабатывает.

Служба на подводном флоте, вероятно, более или менее одинакова во всех странах. Но она отличается от любой другой службы в силу опасностей, которые таит в себе. Дело тут не в традициях и не в престиже. Служить на подводном флоте уже значит быть героем, а герой выше дисциплины. Главное в такой службе — сноровка, все остальное не имеет значения. Это вопрос жизни и смерти. Каждый матрос держит в руках судьбу всего корабля. В таких условиях дисциплина становится автоматической. Но когда команды возвращаются на базу, особенно на такую, как эта, матросы хотят расслабиться и не желают, чтобы им докучали мелочными дисциплинарными придирками.

Поэтому команда «У-24» оказала Фульке «теплый» прием. Не знаю, кем был этот человек в начале своей карьеры. Поговаривали, что он из мюнхенских путчистов, но я в этом сомневался. Во всяком случае, в партии он состоял с 1933 года и за этот долгий срок до того привык распоряжаться жизнью и смертью других, что стал совершенно равнодушен к чувствам своих жертв. Но теперь он был напуган. Я слышал, как один матрос на причале рассказывал, что он был на борту лодки, доставившей Фульке на базу.

— Он тогда жуть как перетрусил,— сказал матрос.— А до того, как подняться на борт, много пил. Трус он, это уж точно.— Матрос сплюнул, потом добавил шепотом: — Я бы не удивился, узнав, что большинство гестаповцев сразу становятся трусами, стоит плетке повернуться к ним другим концом.

Возможно, они были несправедливы к Фульке. Возможно, он обладал даром предвидения. Так или иначе, два дня спустя «У-24» была потоплена гидропланом в Бискайском заливе.

Прежде, чем «У-24» ушла с базы, коммодор спустился к лодке вместе с ее командиром Варндтом. В какой бы час ночи лодка ни покидала базу, коммодор всегда провожал командира. Таков был ритуал. Я видел лицо Варндта, когда он ступил на борт. Он был суров, но бодр. Прежде, чем спуститься в лодку, он отсалютовал и помахал рукой. Они все были одинаковы, эти командиры немецких подводных лодок, да и их экипажи тоже, если на то пошло. Большинство из них были молоды. Они знали, что их ждет. Каждый раз, когда они отправлялись в поход, вероятность того, что они вернутся живыми, была всего лишь два к одному.

Что до нас с Логаном, то наша жизнь была не так уж и плоха. Мы, правда, много работали, да и воздух был не очень хорош, несмотря на вентиляцию. Но по вечерам, когда мы удалялись к себе, можно было читать немецкие журналы. Их уже набралось довольно много, и я, бывало, тайком читал Логану рассказы. Он с удовольствием их слушал, но, хотя я постоянно толковал ему о Кэджуите и южном Корнуолле, в голове у него, казалось, было совсем пусто. Кэджуит, по-моему, был его единственной любовью, однако Логан не выказывал никакого интереса к нему и хоть бы раз попросил меня рассказать о нем подробнее. Большую часть времени он выстругивал кухонным ножом макеты лодок. Вероятно, это было неким подсознательным отражением жизни, которой он уже не помнил. Против этого никто особенно не возражал, а доктор даже одобрял такое занятие, полагая, что оно поможет вернуть память. Иногда Логан часами вырезал на деревянных ножках раскладной койки свою фамилию, будто боялся, что позабудет и ее.

Со временем нам все охотнее разрешали общаться с матросами. Они очень быстро привязались к Логану. Они подтрунивали над ним, но он вроде бы ничего не имел против. Вероятно, их привлекало его огромное тело и заключенная в нем страшная сила. А когда они убедились, что он не только простецкий малый, но и совершенно безвреден, они стали водить его по вечерам на камбуз, подносили рюмочку и просили показать фокусы, которые, как правило, основывались на силе. Он мог поднять на стойку бара двух матросов среднего роста, подхватив их за пояса брюк. Его популярность среди матросов во многом объяснялась этим трюком, да еще тем фактом, что теперь он пьянел от самой малой дозы и казался очень забавным. Большой Логан превратился в шута, и мне было мерзко смотреть на этот спектакль.

Тем временем я научился ориентироваться на базе. Собственно говоря, мы могли свободно передвигаться по трем галереям, но заходить в доки и на склады нам запрещалось. За появление в этих местах без разрешения полагались суровые взыскания, и тем не менее по роду своих обязанностей я побывал о самых потайных уголках базы, и у меня сложился ее мысленный план.

Лишь ознакомившись с работой базы по-настоящему, я в полной мере осознал, что такое немецкая дотошность. Она была просто невероятна. Позже я узнал, что на сооружение базы ушло два года и около пяти миллионов фунтов стерлингов. Более того, все оборудование или сырье для производства оборудования на месте доставлялось на базу потопляемой баржой. Я уже рассказывал о длинной пещере, в которую заходили подлодки, о тягловом приспособлении и о семи отсеках, отходивших по радиусу от главной пещеры.

Прежде всего ни одной лодке ни при каких обстоятельствах не разрешалось входить на базу днем или даже в лунную ночь. Тягловое устройство шло по подводному устью пещеры до опоры, закрепленной в морском дне ярдах в ста от берега. При благоприятных условиях с опоры всплывал стеклянный шар-поплавок вроде того, какими пользуются рыбаки для своих сетей. Поплавок был покрыт слегка фосфоресцирующей краской и крепился к опоре обыкновенным канатом. Канат, в свою очередь, имел электросвязь с берегом. От резкого рывка за стеклянный шар — одной плавучести шара было недостаточно — приводился в действие звонок в аппаратной тяглового устройства. Командир подлодки, желавший войти на базу, должен был, дергая за шар, передать морзянкой номер лодки и свою фамилию. Если же шар пытался вытащить случайный человек, его немедленно отпускали с привязи.

Когда какая-нибудь лодка давала правильный сигнал, всплывал маленький буй с телефоном. Устанавливалась связь между базой и входящей на нее подлодкой. Если надо, всплывала «бочка», лодка цеплялась к ней кошечным крюком на носу и погружалась. Погрузиться надо было в правильном положении, под прямым углом к берегу или на два румба от веста. Точность требовалась для того, чтобы лодка могла улечься на стальную вагонетку, ходившую по рельсам, проложенным от утесов по дну моря. Это, как я понял, было самой трудной задачей, стоявшей перед немецкими инженерами. Морское дно было каменистым, и затащить лодку на базу, не повредив ее, можно было только по рельсам.

Собственно база состояла из трех галерей. Первая находилась на уровне доков. Там же были и сырые камеры. Эта галерея опоясывала полукругом глухие концы доков, куда ставились подлодки. В конце каждого дока был тоннель, ведущий в довольно большую пещеру. В этих пещерах размещались склады за стальными дверьми. По обоим концам галерея резко расширялась, образуя большие пещеры, укрепленные балочными фермами. В пещере около пандуса, ведущего к верхним галереям, располагались динамо-машины с дизельными движками, а за ними — самый настоящий литейный цех с электропечами. Еще дальше размещались мастерские с токарными и фрезерными станками, на которых можно было изготовить любую деталь подлодки. Большая пещера в другом конце полукруглой галереи служила огромным складом горючего, хранившегося в больших цистернах, похожих на цистерны бензовозов. Были тут запасы меди, стальных чушек, свинца, марганца и других стратегических материалов.

Две верхние галереи были прямые и располагались одна над другой. Здесь размещались помещения для моряков. Если надо, в них можно было поселить до семисот человек. Персонал самой базы насчитывал около ста человек, тогда как большинство подводных лодок были глубоководного типа и имели команду в шестьдесят и более человек.

Чтобы избежать сырости, галереи были полностью зацементированы, от них отходили большие склады с провиантом.

Время, затраченное на сооружение этого колоссального предприятия, и громадное количество материалов, которые приходилось доставлять сюда через подводный грот, убедили меня, что Логан ошибался, полагая, будто мы находимся на северном побережье Корнуолла. Правда, пока он следил по компасу за курсом лодки, он был вполне здоров. Но, насколько я знаю, внешность при психическом заболевании зачастую обманчива, и я далеко не уверен, что тогда Логан еще пребывал в здравом уме. Сам я полагал, что подлодка повернула не на север, а на юг и что на самом деле база находилась где-то на северном побережье Испании.

Хотя тогда я еще не знал точно, сколько времени ушло на сооружение базы, я все же чувствовал, что срок был немалый. Все мои выкладки увязывались с тем фактом, что гражданская война в Испании началась в июле 1936 года. Германия влезла в нее с самого начала, в частности, для того, чтобы заполучить аэродромы и базы подводных лодок на территории этой страны. Чем больше я раздумывал об этом, тем сильнее убеждался, что Логан не был в столь нормальном психическом состоянии, чтобы правильно определить курс, когда «У-34» направлялась на базу. Однако он сохранил способность продумывать все наперед и работал не хуже любого другого. Ненормальность психики проявлялась у него в разговоре, точнее, в отсутствии такового. Говорил он очень мало, и даже когда ему задавали какой-нибудь прямой вопрос, он чаще молчал, чем отвечал ни к чему не обязывающим «да». Я дважды беседовал о нем с доктором и обнаружил, что тот откровенно озадачен. Оба раза он подчеркнул, что он не психиатр.

— Я не понимайт, ф чем тело с ним,— сказал он при нашей второй беседе.

Это подействовало на меня угнетающе. Атмосфера на базе тоже не способствовала подъему настроения. Шли дни, и в настрое матросов появились едва заметные перемены. Причиной тому были «доски показателей». Они висели в конце каждого просторного камбуза. Слева на них стояли номера всех подлодок этой базы. Всего их было семнадцать, а номера шли в пределах между пятнадцатью и шестьюдесятью двумя. Как только позволяли обстоятельства, лодки кодом радировали на базу о потопленных ими судах. Такие сообщения частенько запаздывали из-за необходимости всплывать и просушивать антенны, чтобы установить связь. Однако опыт свидетельствовал, что лодки передавали сообщения по крайней мере через день. Был даже приказ делать это при первой возможности, чтобы коммодор мог поскорее заменить лодки, находившиеся на тех или иных торговых путях и считавшиеся пропавшими.

Сведения о потопленных судах записывались мелом на досках напротив соответствующего номера подлодки. При возможности сообщалось не только название потопленного судна, но и тоннаж. Одной из первых была отмечена «Атения» — ее занесли на доску за день до нашего прибытия на базу. Я увидел эти доски только на третий день нашего пребывания там, но из разговоров моряков понял, что они прямо-таки ликуют по этому поводу. Однако, когда те, кто понимал английский, послушали американские передачи и узнали, сколько человек погибло, радость их поуменьшилась. Смутил их и тон американских газет. Более того, и германское командование отнеслось к этому потоплению далеко не одобрительно, о чем на базу сообщили кодом через радиопередачи на английском языке. Радиопередатчика на базе не было, никто не пытался держать прямую связь с Германией. Более того, для получения инструкций из Германии у базы даже не было отдельной волны. Распоряжения приходили посредством оригинального кода, включенного в передачи на английском языке. Узнал я об этом совершенно случайно, благодаря тому, что скрывал знание немецкого. В передачи включались сообщения о подводных лодках. Как именно действовал этот код, я не знаю, но задумано все было очень толково, так как никому бы и в голову не пришло искать зашифрованные приказы в немецких пропагандистских передачах на английском.

Всякий раз, когда дежурный радист заходил на камбуз, чтобы занести мелом на доску новые данные о потоплениях, среди моряков базы воцарялось большое оживление — постоянно заключались пари, какая лодка выйдет вперед по тоннажу и числу потопленных судов. Однако к концу первой недели четыре лодки не сообщили в течение трех дней ни об одном потоплении. Через десять дней уже семь лодок не передавали никаких сообщений о потоплениях больше трех дней. А через четыре дня после нашего появления на базе «У-47» пришла туда с распоротой кормовой палубой — результат тарана. У нее была страшная течь, восемь человек из команды погибли. Три дня спустя, в воскресенье, в док поставили «У-21». Мостик у нее был покорежен, носовое орудие и оба зенитных пулемета повреждены, двенадцать подводников убиты и девять ранены. Вместе с нашей «У-34» на базе было три лодки, требовавших капитального ремонта.

Это и стало причиной перемен в настроении матросов. Не думаю, чтоб германское морское командование считалось с такими потерями: каждый подводник знал, что в современной войне потери будут тяжелые. Но все же когда за две недели пропало без вести семь лодок, а три стояли в доках с тяжелыми повреждениями, стало ясно, что смерть грозит членам всех команд подводных лодок. 14 сентября доски сняли. Все на базе понимали, что это значит; потери, с точки зрения командования, становились настолько большими, что могли расшатать боевой дух моряков.

И только тогда, кажется, я осознал, почему командир базы осмелился принять такие строгие меры против гестаповцев. В Киле или даже где-нибудь на базе в Южной Атлантике подобное было бы просто невозможно. Здесь же сыграла свою роль еще и теснота. Три с лишним месяца коммодор слишком близко соприкасался с Фульке. Более того, как и в атмосфере любого закрытого заведения, у коммодора возникло чувство, что база — единственно существующий мир. Германия и гестапо уже не представлялись ему реальными.

В день, когда убрали доски, на базе царило напряжение. А перед самым отплытием «У-41» я даже подумал, что матросы взбунтуются. Они спустились в док изможденные и подавленные, у некоторых из них был явно бунтарский вид. Как только человеком завладевает страх, он теряет жизнерадостность. Но кривоногий командир оказался на редкость крепким парнем. Таким бодрым и веселым я больше никогда не видал человека, идущего на смерть. Он спустился к лодке вместе с коммодором, и из него так и сыпались шуточки насчет того, что он сделает с британским атлантическим флотом, когда повстречает его. Команда взошла на борт, широко улыбаясь. Неделю спустя «У-41» была протаранена и потоплена британским эсминцем, сопровождавшим танкерную флотилию из Мексиканского залива.

Какое-то время после «У-41» лодки не уходили с базы. Они возвращались, вставали на прикол, а командам велели отдыхать. На этом основании я сделал вывод, что готовится какая-то крупная операция, и вспомнил о бумаге, которую командир «У-34» показал Логану. Днем встречи соединения британского флота было намечено 18 сентября. Надо было что-нибудь предпринять — в нашем распоряжении оставалось три дня.

Может сложиться впечатление, что я не сразу вспомнил об этом обстоятельстве. Нет, где-то в глубине сознания всегда брезжила мысль, что этим рано или поздно придется заняться. В конце концов, не будь этой намеченной встречи кораблей, мы не попали бы на базу. Однако многочисленные мелкие лишения и трудности, свойственные быту военнопленного, все время отгоняли мои размышления об этом на задний план. И только увидев, что подлодки не уходят с базы, услышав смутные слухи о предстоящей операции, я понял, что обязан воспрепятствовать гибели многих британцев, что кроме меня это сделать некому.

Я обязан был придумать какой-нибудь план, благодаря которому лодки не смогут уйти с базы. Это в свою очередь ставило меня лицом к лицу с еще одной проблемой — необходимостью пожертвовать собственной жизнью. Думаю, я не трусливее любого другого человека. В конце концов, готов же я был пожертвовать жизнью, когда находился на борту подводной лодки. Но одно дело — следовать линии действий, разработанной кем-то еще, и совсем другое — самому хладнокровно замышлять свою погибель. А ведь именно это последнее мне и надо было сделать. Никакой альтернативы, как нам с Логаном избежать смерти, я не видел.

По-моему, в ту ночь я вообще не спал. Я лежал в темноте и думал, а часы тянулись один за другим, медленно и бесконечно. Я слышал, как в три сменилась охрана. Я устал, но мне непременно нужно было придумать какой-нибудь план. Мне очень хотелось посоветоваться обо всем с Логаном, но он мирно похрапывал; впрочем, я был убежден, что в его теперешнем состоянии он не сможет помочь мне. К тому же я боялся, что он может сдуру выболтать тайну. И все же я был уверен, что в исполнении задуманного могу рассчитывать на его помощь: он, как малое дитя, делал все, что я ему говорил.

Понятно, что мыслями я постоянно возвращался к взрывчатке. На базе хранился большой запас. Вот только как до него добраться? На первый взгляд казалось, что существуют две возможности. Одна — это полное уничтожение базы посредством детонирования боеприпасов на складе. Вторая — закупорка ведущего на базу грота с помощью какого-нибудь взрывного заряда. Из двух возможностей я предпочитал последнюю. Она по крайней мере давала нам какой-никакой шанс на побег. В то же время лодки остались бы целехоньки. Где-то на задворках сознания маячила мысленная картина: я преподношу первому лорду Адмиралтейства полдюжины подлодок в качестве моего личного вклада в военные усилия Британии. Это было одно из тех фантастических видений, которые посещают человека на границе сна и бодрствования.

Вероятно, тут я все же уснул, потому что следующее, что я помню,— это как меня будит охранник.

— На работу!

Мы вскочили с кроватей. Я взглянул на часы. Было пять. Спустившись к докам, мы обнаружили, что на базу входит потопляемая баржа. Я видел ее впервые. Внешне она напоминала небольшой прогулочный пароходик. Это была одна из тех каботажных барж, что возят горючее вверх по Темзе. Она ходила между Дублином и Лиссабоном, каждый раз заглядывая по пути на базу, а в оба эти порта всегда прибывала порожняком. Судовые документы на нее были, скорее всего, фальшивые.

К шести мы вернулись обратно в камеру. Лежа на койке, я слышал звон чашек в караулке. В шесть всегда подавали кофе. Я лежал, не в силах заснуть, и думал. Взрыв глубинной бомбы был бы, конечно, самым верным способом закупорить вход на базу. Но глубинных бомб не было, да и не знал я, как с ними обращаться. Можно было бы также выпустить торпеду из кормового аппарата «У-21», стоявшей в доке № 4. Этот док был средним из семи, так что торпеда ударила бы в ту часть пещеры, которая находилась над подводным гротом. Даже окажись обвал легким, все равно водолазу понадобилось бы какое-то время, чтобы расчистить рельсы для вагонетки. Да и сами рельсы могли погнуться, и их пришлось бы укладывать заново.

Единственная заковыка состояла в том, что я понятия не имел о торпедах и был уверен, что обращаться с ними крайне сложно. Более того, понадобилось бы еще открыть шлюз дока, чтобы лодка оказалась на плаву. Пока же она возвышалась в сухом доке, из которого была откачана вода. Оставались только орудия. Кормовая пушка на «У-21» была в исправности, но я не мог с уверенностью сказать, насколько сильно подействует на скальную породу удар шестидюймового снаряда. К тому же я не имел ни малейшего представления о том, как управляться с орудием и где раздобыть снаряды. Да и с охранником тоже предстояло как-то разделаться.

В замке щелкнул ключ. Унтер-офицер просунул голову в дверь:

— Вставайте,— сказал он.

Я автоматически оделся, позавтракал и приступил к своим каждодневным обязанностям, а голова моя была забита невероятнейшими и самыми фантастическими планами захвата кормового орудия на «У-21». Теперь я считал его единственным доступным средством, чтобы закупорить выход. Была уже пятница, 15 сентября. Встреча эскадр назначена на 13.30 в понедельник, 18 сентября. Значит, подлодкам надо уходить с базы в воскресенье ночью. До наступления воскресного вечера мне необходимо было узнать, как работает орудие, и продумать все подробности плана. На меня свалилась страшная ответственность, и поскольку голова моя была занята совсем другим, меня несколько раз упрекнули в том что я отлыниваю от работы.           

Все утро мы разгружали баржу с провиантом и укладывали ящики на тележки, которые затем развозились по многочисленным складам базы. Одни тележки направлялись в хранилища за доками для последующей загрузки подлодок, другие шли на склады в верхних галереях, и припасы эти предназначались для самой базы. На разгрузке баржи и складировании грузов было занято в общей сложности пятьдесят человек.

После обеда мне все же повезло: нас забрали в док № 4, где матросы орудовали передвижной дрелью. Нам дали лопаты и тачку для уборки обломков. Оказалось, что нужно целиком снять с палубы носовое орудие подлодки, чтобы заменить покореженные палубные пластины новыми, а само орудие тем временем как следует отремонтируют в мастерской. Когда мы прибыли, орудие уже отвинтили от станины, но чтобы перебросить его на причал, надо было установить деррик-кран. Одну его опору можно было поставить на противоположную сторону дока, но чтобы укрепить две более короткие ноги на рабочей стороне причала, необходимо было пробурить в камне гнезда. На первое маленькое гнездо ушло минут десять. Гранит оказался исключительно твердым, от кончика бура летели осколки. Зато просверлить другое отверстие оказалось совсем просто благодаря разлому Я породы и появлению гораздо более мягкого пласта. Когда я принялся убирать отколовшиеся куски, то обнаружил, что это известняк.

для человека, занимающегося геологическими наслоениями, это было любопытное открытие. Я пригляделся к породе повнимательней. Это был угленосный известняк того типа, что преобладает в северном Корнуолле от Тинтаджела до Хартлэнд-Пойнта. Прежде всего я подивился тому, что разлом угленосного известняка произошел в породе, которая была, насколько мне удалось убедиться прежде, целиком вулканической. Вулканическая порода — самая старая из докембрийской группы, тогда как известняк относится к палеозойской группе, появившейся в эволюции мира гораздо позже. Это наводило на мысль о каком-то движении, происходившем, вероятно, в этой гранитной формации уже после того, как она была выброшена наверх.

И вдруг мне в голову пришла еще одна мысль: это был разлом угленосного известняка, породы, покрывающей чуть ли не весь север Корнуолла. И этот разлом случился в вулканической породе, которая, хоть и сравнительно редко, тоже, несомненно, встречается в шахтерских районах Корнуолла. Возможно, Логан был-таки прав. С другой стороны, северо-западный уголок Испании имеет более или менее схожие формации пород, в которых известняк и вулканические образования тесно соседствуют друг с другом. Такие же формации есть и в Бретани. В конце концов я решил, что нисколько не продвинулся вперед и просто ради интереса проследил, что этот разлом, непрерывно расширяясь, тянется назад до главной галереи и к галерее со складами напротив дока. Потом я переключил внимание на орудие. Наши охранники, удовлетворенные тем, как мы убираем мусор, стали в свое удовольствие глазеть на орудие, которое переносили на причал. Его перебросили туда, нарастив длинную опору деррик-крана, и оно медленно и мягко опустилось на цепи всего в нескольких футах от меня. У меня появилась прекрасная возможность рассмотреть орудие. Однако, хоть я и понимал, как работает затворный механизм, и догадывался по ручному приводу, как наводить орудие, до меня не доходило, как же производится выстрел. Ну, а уж о том, где раздобыть снаряды, я и вовсе понятия не имел. Мне было известно, что минный погреб находится где-то под орудием, но я не знал, как работает подъемник.

Вдруг я вспомнил, что в последней войне Логан служил на противолодочном судне-ловушке.

— Ты не знаешь, как работает эта штуковина? — спросил я.

Он окинул меня быстрым взглядом и нахмурился.

— Я чувствую, что мне следовало бы это знать, — неторопливо ответил он, — а не знаю.

Он покачал головой. Он вроде бы даже не выказал особого интереса. Значит, надо мне самому учиться. Я смотрел, как снимают ствол, видел, как открывается и закрывается казенник, как с помощью ручной наводки меняется дистанция стрельбы, но я по-прежнему не понимал, как же производится выстрел. И все же, не сумев узнать, как работает орудие, я тем не менее почерпнул кое-что из разговоров возившихся с ним матросов.

«У-47», здорово пострадавшую в результате тарана, подлатали, и она предстоящей ночью отправлялась в Германию через Ирландское море и Гебриды. Наша база могла лишь обеспечивать лодки боеприпасами и провиантом и производить несложный ремонт. «У-47» была до того побита, что механики посчитали необходимым сделать капитальный ремонт, дабы она вновь была по-настоящему мореходной. И вот, подлатанная, насколько это было возможно в условиях базы, она должна была попытаться дойти до Киля, где находилась старая германская судоверфь. Видимо, ей это удалось, так как впоследствии я слышал, что она была потоплена в южной Атлантике. Таким образом, на базе оставалось всего четыре лодки, в том числе «У-34», на которой привезли нас. Она опять была готова к выходу в море. В ту ночь, судя по всему, ожидалось прибытие еще двух лодок. Получался целый подводный флот из шести боевых единиц, если, конечно, «У-21» тоже будет готова вовремя. Перспектива выходила не из приятных. Если им удастся уйти с базы, это будет означать гибель всех четырех линкоров атлантической эскадры и, возможно, нескольких кораблей средиземноморской эскадры.

Тут вдруг раздался неожиданный крик «Wache!». Двое наших охранников растерянно переглянулись, возившиеся с пушкой приостановили работу и прислушались. По галереям эхом перекатывался топот тяжелых ботинок. Матросы бежали, к ним присоединялись другие. Хлопали двери. Крик повторился. По галереям разнесся звон колокола.

— Боевая тревога! — воскликнул один из механиков у орудия.

— Это значит: «по местам стоять»,— добавил другой.

Они побежали по причалу и скрылись в галерее. Один из наших охранников последовал за ними. Другой заколебался и что-то крикнул, указывая на нас. Он остался, а второй стремглав побежал узнавать, что случилось.

Такая возможность предоставляется раз в жизни. Я посмотрел на Логана, но он, казалось, совершенно не осознавал происходящего и не понимал, что случилось нечто необычное. Наш конвоир больше смотрел в конец галереи, чем на нас, ловя звуки, доносившиеся сверху. Он пытался понять, в чем дело. Я услышал стук винтовочных прикладов о камень и отрывистые командные крики. Эхо повторяло непрерывный топот ног. Я бросил взгляд на караульного, он по-прежнему смотрел в конец галереи. Я стал незаметно подвигаться бочком к сходням, ведущим на палубу лодки, и уже почти добрался до них, когда он уголком глаза заметил мое движение и тут же направил на меня револьвер.

— Ни с места!

Случайно ли Логан оказался у него за спиной? Какое-то мгновение мне казалось, что сейчас он оглушит охранника. Но тут мое внимание привлек звук марширующих шагов в галерее. Колонной по два к доку вышел рядовой и старшинский состав подлодки. Команды остальных лодок маршем направлялись к другим докам. Охранник расслабился. Возможность была упущена.

Матросы и старшины были при полной выкладке и под командой своих офицеров. Это был экипаж «У-21». Видимо, по тревоге каждый моряк должен ждать с оружием у своего помещения. Затем их строем ведут к доку, в котором стоит их лодка, и там они ждут указаний. По десять человек от каждой лодки придаются для усиления базовой охране. Эти по тревоге сразу являются в караулку. Их задача — защищать базу, пока не уйдет последняя, лодка. После их ухода — а на это может потребоваться несколько часов из-за необходимости дожидаться прилива, который затопил бы все доки,— они должны уничтожить базу и все лодки, которые были не в состоянии ее покинуть. Тогда, и только тогда, им разрешается сдаваться. Шансы остаться в живых после взрыва нескольких сотен тонн боеприпасов и огромного количества горючего, разумеется, невелики.

Меня удивляло, зачем на подземной базе такого типа нужна схема защиты в случае опасности. В сущности, подвергнуться нападению с моря база никак не могла — можно было только обстрелять из орудий утесы над подводным гротом. Вероятно, корабли могли обнаружить и потопить подлодки после их выхода с базы, однако лодки соединялись с бочкой тяглового устройства автосцепкой и могли отцепляться, не всплывая на поверхность. Мудреные манипуляции на поверхности требовались лишь при заходе на базу. К тому же существовал наблюдательный пункт, на который можно было попасть с верхней галереи. Он находился по соседству с нашей камерой. Командиров подлодок, готовых к отплытию, оповещали о любом плавсредстве, находящемся поблизости.

Стало быть, они опасались нападения с суши. А если на базу можно было как-то проникнуть с суши, значит, точно так же с нее можно и выбраться. При этой мысли я весь затрепетал, меня охватила надежда. Но неожиданная вспышка ликования почти тут же сменилась безысходным отчаянием: ведь у меня не было никакой возможности отыскать этот запасный выход, не говоря уж о том, чтобы бежать через него.

Вернулся наш второй охранник, и я спустился с небес на землю.

— Нам велено отвести их в камеру,— сказал он. Он раскраснелся от бега, речь была отрывистой.

— Что стряслось? — спросил тот, который оставался с нами.

— Не знаю... пока ничего не известно. Несколько минут назад в караулке прозвенел звонок тревоги. Восьмерых послали узнать, в чем дело. Нам надо запереть этих двоих в камере и явиться в караулку. Охрана усилена, все стоят по местам.

Нам велели отправляться в камеры. Причал опустел, команда лодки заняла свои посты. Прилив был высокий, я слышал, как бурлит вода, заполняя док. Командир с первым помощником стояли на мостике. К выходу в море лодка была не готова, но немцы предпочитали рискнуть и вывести ее, а не оставлять тут на погибель. Это был своего рода гордый жест. Пока мы шли по галерее и взбирались по пандусу на второй этаж, двое охранников продолжали переговариваться:

— На нас напали?

— Не знаю.

— Кто объявил тревогу и какие приняты меры?

— Пока неизвестно: выслали разведгруппу.

— Может, учебная тревога?

— Может...

— А что делать, если на нас напали?

— Почем мне знать, я же не коммодор Тепе.

— А вот я знаю: мы взорвем отходные штольни и попадем в ловушку, как крысы. Мы просто моряки, не подводники. А выбраться отсюда можно только на подлодке, да и то шансов почти нет.

Тут меня втолкнули в камеру и заперли дверь на ключ. Охранники, громко топая, вошли в караулку напротив нашей камеры. И вдруг на базу снизошла неземная тишина. Так тихо тут еще никогда не было. Остановились все механизмы, даже динамо-машины. Я почувствовал разочарование и безысходность. Случилось что-то небывалое, нечто такое, что могло коренным образом изменить нашу судьбу. А мы сидели в клетке и не имели никакой возможности узнать, что же происходит. Я чувствовал полный упадок сил. Я бросил взгляд на Логана, мирно сидевшего на своей койке. Он тоже прислушивался. Почувствовав, что я смотрю на него, он поднял глаза.

— Что происходит? — спросил он.

Я ответил, что не знаю. Я принялся было ходить по камере, но она была до того мала, что я в конце концов снова уселся на койку. Мы сидели и прислушивались к тишине. Минуло четверть часа.

В голову полезла всякая всячина. Где-то за базой находятся подземные выработки. Возможно, в этот самый миг охрана ведет бой, а подлодки выскальзывают с базы? Выходить в море они могли и днем, не только ночью. Сколько времени нужно, чтобы все они покинули базу? Пять лодок и баржа — на это может уйти часа три-четыре. А что потом? Может, они взорвут базу? Тишина и вынужденное безделье начинали действовать мне на нервы.

Вдруг послышались голоса, лязгнула какая-то дверь, и снова наступила тишина. Прошло минут десять с лишним, потом дверь караулки открылась, и зашаркали подошвы матросских ботинок. По галерее кто-то бежал. Через несколько минут донесся гомон голосов и грохот ботинок, затем возобновился тихий успокаивающий гул динамо-машин. Жизнь базы вошла в привычную колею.

— Интересно, что это было? — спросил я, чувствуя, что любопытство вот-вот доконает меня.— Наверное, учебная тровога. Или ложная боевая.

Логан ничего не ответил, но я видел, что он чутко прислушивается. Я снова заговорил с ним, но тут же умолк, поняв, что это бесполезно. Я сидел на койке и смотрел, как мои часы, которые у меня не отняли, неторопливо отстукивают минуту за минутой. После половины пятого решетка открылась, и, прежде чем она снова с грохотом закрылась, я успел разглядеть глаза и нос какого-то человека. Послышался топот ботинок по камню, дверь камеры справа от нас открылась и захлопнулась. До меня доносился слабый гул голосов, но каменные стены были слишком толсты, чтобы разобрать, на каком языке говорят. С лязгом закрылась дверь следующей камеры, и ключ повернулся в замке. Затем закрылась дверь караулки, и снова воцарилась тишина.

Прошло еще четверть часа. Логан все заметнее волновался. Однажды он даже попытался походить взад-вперед по камере, как прежде я, но она была слишком мала для него, и он снова уселся на свою койку. Я уже начал подумывать, не бунт ли это. Такую возможность нельзя было исключать: счастливчиками этих матросов не назовешь. Я вспомнил об отплытии «У-41». Тогда положение спас командир. Против вероятности мятежа было лишь одно возражение: тот факт, что моральный дух за последнее время повысился — с тех пор, как разнесся слух, что предстоят какие-то большие дела. Моральный дух подрывает не столько страх, сколько бездействие. Теперь, когда немцы знали, что им предстоит, рассчитывать на бунт мне уже не приходилось.

Едва я успел придти к этому заключению, как послышался глухой взрыв, потрясший до основания даже нашу камеру. За первым почти сразу же последовал второй. И снова тишина. Мы невольно вскочили на ноги. «Неужто они уничтожают подлодки?» — пронеслось в голове. Но я знал, что это исключено. Если бы немцы взорвали две подлодки, взрывы были бы сильнее. И уж конечно это не склад боеприпасов. Эти взрывы звучали глухо, издалека. Может быть, кто-то обстрелял вход на базу с моря?

Дверь караулки открылась, послышались шаги, потом открылась дверь камеры слева от нас. Послышались голоса, затем камеру закрыли и заперли, а шаги снова вернулись к караулке. И опять тишина. Напряжение вконец измотало меня. Я заставил себя снова сесть на койку и изо всех сил пытался унять охватившее меня волнение. Но я не знал, куда девать руки.

Логан уже стоял у двери. Я взглянул на него. Он застыл, привалившись к двери громадным телом. На этот раз на лице его было оживленное выражение, и я сообразил, что он прислушивается. Я навострил уши, но ничего не услышал. Логан отошел к своей койке и прижал ухо к стене. Я последовал его примеру, но и на этот раз ничего не расслышал. Тогда я вернулся на койку. Я поймал себя на мысли, что гадаю, сколько еще нужно подобного напряжения, чтобы разум Логана отказал окончательно и он превратился в буйнопомешанного.

Я взял журнал и принялся читать какой-то рассказ, но сосредоточиться не мог. Логан по-прежнему маячил у стены, прислушиваясь. В конце концов я бросил журнал.

— Ты что-нибудь слышишь? — спросил я.

— Нет, а ты?

Разговор явно не получился. Я решил отказаться от попыток продолжить его, и в течение пяти минут голова моя была занята рассказом о человеке, который задал сумасшедшему, приникшему ухом к земле, тот же самый вопрос. В дверь постучали. Я поднял глаза. Оказывается, это Логан стоял у двери и выбивал на ней кулаком баранную дробь. В проходе послышались шаги, и он оборвал стук. Но как только дверь караулки закрылась, Логан застучал опять.

— Слушай, хочешь, я почитаю тебе рассказ? — предложил я и снова взял журнал. Он ничего не ответил. Протянув руку, Логан взял с тарелки, все еще лежавшей на его койке, ложку и принялся выстукивать ею по стальным прутьям решетки. Это раздражало меня.

— Иди и сядь,— сказал я. Он повернулся и с широкой улыбкой взглянул на меня.

— Как называется твоя газета?

— «Дейли рекордер»,— ответил я.— А что?

Но он снова принялся выстукивать, на этот раз медленнее. Затем остановился и, по-собачьи склонив голову набок, прислушался. Я нервничал. Лишь через два с лишним часа нам принесут ужин и я смогу вызвать доктора.

Внезапно Логан обернулся ко мне.

— Вот карандаш,— сказал он, вытащив из кармана робы огрызок карандаша и швырнув его мне.— Запиши на чем-нибудь: «Я п-р-и-ш-л-а... с-ю-д-а...— Он произносил слова по буквам, очень медленно, иногда с длинными промежутками между буквами, — с... пауза... т-р-и-м-я... пауза...— Он снова постучал ложкой по железной решетке, затем сказал: — 3-а-ч-е-р-к-н-у-т-ь... пауза... т-р-е-м-я... пауза... ш-а-х-т-е-р-а-м-и...»

Здесь необходимо сделать отступление, чтобы поведать о том, что выпало на долю Морин Уэстон, романистки, оказавшей столь значительное влияние на последующие события. Она весьма любезно предложила мне использовать свою историю целиком в том виде, в каком эта история изложена в ее книге «Донная приманка для смерти». Пользуясь предоставленной здесь возможностью, я хотел бы поблагодарить Морин Уэстон за эту любезность. Ее предложением я однако не воспользовался, поскольку мне представляется, что для нашего повествования больше подходят голые факты в том виде, в каком они изложены в ее переписке с Чарлзом Паттерсоном, редактором отдела новостей «Дейли рекордер», а также в газетных сообщениях, которые довершают общую картину. Хотел бы также заявить, что я весьма признателен руководству Скотланд-Ярда за любезно предоставленные в мое распоряжение копии ряда служебных документов.


Часть II ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МОРИН УЭСТОН


Телеграмма редактора отдела новостей газеты «Дейли рекордер» к Морин Уэстон. «Морские бризы.», Сент-Моуз. Отправлена с Флитстрит в 12.25 4 сентября:

«Прочти статью в № 72 «Телеграф». Можешь ли ты разобраться с исчезновением Уолтера Крейга, сотрудника редакции «Рекордера»? Подробности можно узнать в Кэджуите. Паттерсон».


Нижеприведенная статья появилась в газете «Дейли телеграф» от 4 сентября (седьмая полоса, колонка 4) под жирным заголовком:

«Попытка высадки с подлодки «У». Субмарина, как полагают, потоплена торпедным катером, (наш соб. корр.).

Побережье Англии, 3 сентября. Сегодня вечером была предпринята дерзкая попытка высадить на берег людей с борта немецкой подлодки. Полагают, что целью операции была заброска в страну шпиона. Однако благодаря британской военной разведке о намерениях немцев было известно загодя, и военно-морское командование в Фалмуте оказалось начеку. Лодку поджидал британский торпедный катер. Всплыв на поверхность, лодка спустила на воду разборную шлюпку, которую катер пытался таранить, одновременно открыв огонь по подводной лодке. Субмарина ответила тем же, последовал ожесточенный бой. Протаранить шлюпку не удалось, и ее экипаж вновь укрылся на борту подлодки. Катер выпустил по субмарине торпеду, но попадание так и не было зарегистрировано. После этого субмарина погрузилась. Катер тут же на всех парах подошел к точке погружения, были сброшены глубинные бомбы. Первым взрывом на поверхность вынесло нефть, что позволяет надеяться на уничтожение подводной лодки.

Заявлено об исчезновении двух человек, наблюдавших за лодкой с берега. Первый из них — местный рыбак по фамилии Логан. Второй— широко известный театральный критик Уолтер Крейг».


Телеграмма от Морин Уэстон—Чарлзу Паттерсону, «Дейли рекордер». Отправлена из Сент-Моуз в 18.20 4 сентября:

«Согласна. 5 фунтов в день, задаток, издержки, гонорар. Морин».


Письмо Чарлза Паттерсона к Морин Уэстон, гостиница Кэджуита. Датировано 4 сентября:

«Дорогая Морин. Офицеры Скотланд-Ярда вчера утром расспрашивали меня об Уолтере Крейге. Похоже, нет никаких сомнений, что он и Логан исчезли. Кое-что в статье «Телеграф» не совсем верно. Во-первых, подлодка не пыталась никого высадить, а забирала человека, сошедшего на берег предыдущей ночью. Из разговора с сыщиками я понял, что Крейг встретил этого человека вскоре после его высадки, а потом заподозрил неладное. Береговая охрана как-то связана со всем этим делом. Именно ее начальник предупредил штаб ВМС в Фалмуте. Полагаю, что Крейг и этот парень, Логан, залегли на утесах и караулили немца. Полиция, похоже, считает, что обоих взяли в плен и забрали на борт подлодки. Возникают вопросы: зачем немец высаживался с подлодки? С кем встречался на берегу? С какой целью? Дело, должно быть, срочное, раз они пошли на такой риск.

Я пытался дозвониться до тебя, чтобы все растолковать, но не смог пробить междугородный. Послать кого-нибудь из редакции не решаюсь: в любую минуту может хлынуть поток новостей с фронта. Да и толку от здешних парней в таком деле не будет. Жду от тебя первоклассную шпионскую историю. Счастливой охоты и огромное спасибо за помощь. Искренне твой Чарлз Паттерсон».


Запись шифрованной телеграммы от инспектора сыскного отделения Фуллера к старшему инспектору Скотланд-Ярда Макглэйду. Отправлено из Кэджуита в 16.15 5 сентября. Телеграмма была расшифрована и послана со специальным курьером в МИ-5.

«Расследование ведет Морин Уэстон. Рост средний, брюнетка, пробор на левую сторону, волосы вьющиеся. Худощава, глаза карие, красит ногти. Привлекательна, молода. Приехала в гостиницу вчера около 19.00 на зеленом «хиллмане», номерной знак ФГИ-537. Встречалась с Морганом, теперь пешком направилась через утесы осматривать коттедж «Карильон». Держу связь, жду указаний. Фуллер».


Запись телеграммы от старшего инспектора Макглэйда к инспектору Фуллеру, полицейский участок Лизард-тауна, 5 сентября:

 «Морин Уэстон год назад работала репортером «Дейли рекордер», затем уволилась и уехала в Сент-Моуз. Теперь вновь работает для своей газеты. Редактора интересует местонахождение Уолтера Крейга. Не имею полномочий прервать ее поиски. Предлагаю вам помочь мне в этом и отбить у нее охоту к расследованию. Макглэйд».


Стенограмма телефонного разговора Морин Уэстон и Чарлза Паттерсона, 6 сентября:

 «...Мне показали место, где разборная шлюпка с подлодки пристала к берегу. Поговорила с пограничником, потом отправилась в «Карильон» — тот самый коттедж, который искал высадившийся с лодки человек. Но этот поход мало что мне дал. Кое-что, впрочем выяснила. Уолтер Крейг отправился на лов макрели вместе с рыбаком, прозванным в округе Большим Логаном. С рыбалки он вернулся мокрым до нитки. (Кстати, Большой Логан, похоже, примечательная личность: огромный, бородатый, суровый муж лет сорока обожает девчонок). Очевидно, Уолтера опрокинула в воду акула, напавшая на макрель которую он подцепил на крючок. Однако Логан, пораскинув мозгами, решил, что никакая это не акула, а подводная лодка! Потом, когда Уолтер пришел к нему в воскресенье и рассказал о незнакомце, которого накануне встретил на утесах по дороге домой и который только что высадился на берег с лодки, Логан всерьез заподозрил неладное, поскольку его собственная шлюпка была, очевидно, последней из причаливших к берегу в районе Кэджуита в тот день. Человек, встреченный Уолтером, спрашивал, как пройти к коттеджу «Карильон», что стоит на утесах над Черч-Коув. Чуть погодя Логан спросил у хозяина местного трактира, кому принадлежит «Карильон», после чего вместе с Уолтером спешно направился к начальнику береговой охраны. Из Моргана мне почти ничего не удалось вытянуть, хоть он и валлиец. Он лежит в постели, страдает от потрясения и, похоже, оплакивает свою долю. Видимо, подлодка чуть не потопила торпедный катер. Морган твердит, что ему, мол, запрещено говорить об этом деле. Не соблазнился даже возможностью увидеть свой портрет в газете. А сегодня утром ко мне явился какой-то мистер Фуллер. Похоже он знает все и обо мне, и о том, зачем я приехала в Кэджуит. Я начала подозревать его а когда он заявил, что работает в Скотланд-Ярде и вовсе решила, что резидент попался.. Однако выяснилось, что он и взаправду оттуда. Этот Фуллер даже помог мне кое в чем. Вот что я от него узнала.

Уолтер и Логан договорились ждать на утесах, а пограничник и еще два рыбака должны были залечь в шлюпке Логана за мысом. Однако по зрелом размышлении пограничник решил поставить в известность Фалмут, и командование ВМС отрядило на перехват подлодки торпедный катер. Бой проходил примерно так, как его описали в «Телеграф». Полагают, что подлодка повреждена, но нет никаких оснований считать ее уничтоженной. Фуллер сказал мне, что полиция обнаружила на склонах утесов над местом высадки следы борьбы. По их версии, Уолтер и Логан захвачены в плен. Сборную резиновую шлюпку подобрали дальше по берегу на следующий день. На ее борту краской были намалеваны знаки «У-34». В тот же вечер арестовали владельца коттеджа «Карильон». Зовут его Джордж Катнер, в «Карильоне» проживал более двух лет. Предполагаю, что Катнер часто наезжал в Лондон и другие большие города. Здесь о нем мало что знают. Местные жители считали его чужаком и относились как к обычному отпускнику. Все, кто родился за пределами округи, воспринимаются тут как иностранцы. Катнер был заядлым рыболовом, хотя редко рыбачил с лодки. Его неоднократно видели с удочкой на остроконечной косе, известной здесь под названием Окуневая Кормушка. Наружность его ничем не примечательна: лысый коротышка лет пятидесяти пяти, типичный директор банка на покое, каковым его и считали. Коттедж караулит полицейский, и я не могу дознаться, куда увезли Катнера. Более того, мой приятель Фуллер, похоже, считает, что сведений, которые он сообщил, с меня вполне довольно и лучше бы мне убраться восвояси. Возможно, так оно и есть. Возобновлю поиск, встретившись с агентами по продаже недвижимости, у которых Катнер приобрел «Карильон».

Не знаю, сможешь ли ты сделать из этого статью, но надеюсь со временем добыть что-нибудь с пылу с жару. Между прочим, звоню тебе в последний раз: два с половиной часа ждала, пока соединят. Впредь буду телеграфировать».


Вырезка из передовицы «Дейли рекордер» от 7 сентября:

«Сотрудник редакции раскрывает немецкого шпиона и становится первым британским военнопленным. Заключен на борт поврежденной подводной лодки.

Стараниями Уолтера Крейга, театрального критика газеты «Рекордер», был раскрыт первый с начала войны немецкий шпион. Смелые действия Крейга стоили ему свободы, а возможно, и жизни. Сейчас он захвачен в плен на борт немецкой подводной лодки «У», которая, как известно, была повреждена и, по всей вероятности, уничтожена.

Шпион, выдававший себя за отставного директора банка, жил в небольшой деревушке на побережье. Имена и адреса по понятным причинам не сообщаются. Его арест стал возможен благодаря расследованию, с блеском проведенному Уолтером Крейгом.

Газета послала одного из своих ведущих репортеров на место события с тем, чтобы он возобновил поиски там, где Уолтер Крейг был принужден прекратить их. Газета убеждена, что умелые действия Уолтера Крейга проложат путь к раскрытию целой сети германских шпионов в Англии. Пусть читатели не рассматривают это утверждение как проявление шпиономании. Ничего подобного. Однако глупо было бы предполагать, что Германия, готовившаяся к этой войне более пяти лет, не позаботилась о совершенной и действенной системе шпионажа в нашей стране, системе, создание которой было облегчено потоком беженцев, прибывающих к нам с тех самых пор, как нацизм развязал в Европе террор. Это не значит, что вы должны с подозрением относиться ко всем вашим соседям и в особенности к людям, носящим иностранные имена. Однако вы проявите мудрость, если не будете забывать, что ту информацию военного и гражданского характера, которую вы получаете по службе или из разговора с друзьями, не стоит обсуждать публично. Помните: у стен есть уши. В настоящее время газета ведет расследование, подтверждающее это предостережение».


Телеграмма Морин Уэстон Чарлзу Паттерсону. Отправлена из Фалмута 8 сентября:

 «Катнер в местной тюрьме. Заявляет, что его посещал командир подводной лодки. Катнер передал ему конверт с информацией неизвестного содержания. Твердит, будто был простым связником. Разговор с торговцами недвижимостью в Пензансе ничего не дал. М»


 Письмо Морин Уэстон к Чарлзу Паттерсону, отправлено из гостиницы Кэджуита, датировано 11 сентября:

«Милый Чарли! Человеку, получающему 5 фунтов в день, негоже, конечно, сомневаться в мудрости редактора, который продолжает платить ему эти деньги, но я должна признать, что твои расходы не окупаются. Вряд ли есть нужда говорить, что я стараюсь изо всех сил, однако труды мои пока ни к чему толковому не привели. Либо я плохой сыщик, либо Катнер действительно всего лишь связной. Против этого утверждения можно возразить лишь, что для рядового связника он был слишком уж тщательно закамуфлирован. Заночевала в Фалмуте, а в субботу утром получила ответ на телеграмму, отправленную накануне в глостерскую газету. Предполагается, что Катнер был директором банка именно в Глостере, и я запросила их обо всех подробностях: наружность, увлечения, поездки за рубеж (если выезжал) и нынешнее местонахождение. Внешнее описание до мелочей совпало с наружностью нашего Катнера. Увлекался он гольфом и бриджем (гандикап в гольфе равнялся четырем!). Вдовец. После выхода в отставку в 1936 предпринял обширный европейский круиз. Жил в «Карильоне».

Я снова зашла в местный полицейский участок, но меня оттуда выставили. На крыльце твой славный сыщик столкнулся с нашим другом Фуллером. Он ничуть не удивился, завидев меня, и честно признал, что полиция действует по его указке.  

Мои предположения (по счастью, я пишу детективы) таковы: настоящий Катнер исчез в Германии, а его личину принял тот господин что сидит нынче в местной тюрьме. Конечно, это звучит как отрывок из какой-нибудь моей книжки, но я уверена, что стоит мне только вытащить Катнера на площадку для гольфа, как я смогу доказать свою правоту. Среднестатистический немец не шибко интересуется гольфом, и сомневаюсь, чтобы этот человек смог отличить один конец клюшки от другого.

Я ринулась в Кэджуит, чтобы подхватить ниточку там. Но ничего не вышло. Катнера мало кто навещал. Полиция сняла охрану с коттеджа, и вчера я обыскала его. Ни следочка. Все, что представляло интерес, полицейские, должно быть, изъяли. Встретившись с Катнером в его фалмутской камере, я пришла к выводу, что этот коротышка очень скрытен. Выглядел он, как и подобает директору банка. Сомневаюсь, чтобы у него хоть раз в жизни был роман. Если он и резидент, то чертовски скучный, однако такие-то чаще всего и бывают шпионами.

Конечно, кое-что я выяснила, но это никогда не приведет ни к раскрытию всей сети немецкой разведки, ни даже к доказательству существования такой сети. И все же дело захватило меня, в связи с чем я хочу внести предложение: я буду продолжать следствие, и пусть газета платит мне только издержки. Зато если уж я набреду на нечто стоящее, тогда ты возобновишь выплату моего заработка и гонораров за все то, что можно будет напечатать. Твоя Морин Уэстон».


Письмо от Морин Уэстон к Чарлзу Паттерсону, отправлено из гостиницы. «Рыжий лев» в Редруте 12 сентября:

«Милый Чарли! Похоже, я до чего-то добралась, только бог знает, до чего именно. Завтра утром еду в Сент-Джаст, что возле мыса Лендс-Энд. Свое последнее письмо я писала в Кэджуите в субботу. Утром в понедельник съездила в Пензанс и еще раз поговорила с торговцами, которые продали Катнеру «Карильон». Это контора «Гриббл, Толуорт и Фикл». На сей раз я потребовала встречи со старшим партнером. Им оказался Фикл, остальные двое умерли! Похоже, полиция уже побывала у него, и шотландец начинает дрожать за свою репутацию. Все же он рассказал мне то очень немногое, что знал.

Катнер купил коттедж 2 февраля 1937 года, заплатив за него чеком на глостерский филиал банка, которым он верховодил. Прежде чем выбрать «Карильон», Катнер осмотрел множество других домов. Фиклу показалось, что покупатель ищет коттедж на самом берегу и почему-то обязательно в южном Корнуолле. Короче говоря, Катнер провел чуть ли не неделю в Пензансе, каждый день выезжая на такси осматривать дома. Запись в книге отеля «Уитшит» гласит, что он останавливался там с 27 января по 1 февраля 1937 года. Купчую Катнер просил отправить в гостиницу в Торки, где он жил с 4 декабря 1936 по 26 января 1937 года и со 2 по 28 февраля 1937 года, вплоть до своего переезда в «Карильон».

Портье в «Уитшите» еще помпит мистера Катнера, ибо тот дал ему на чай фальшивую бумажку в 10 шиллингов. Ты, конечно, скажешь, что резидент, тайком заброшенный из Германии, никогда не пошел бы на такое, что Катнер — лишь мелкий жулик, готовый даже на пособничество шпионам ради материального благополучия. Однако счет он оплатил чеком, и по чеку были получены деньги. В Торки Катнер тоже расплатился чеками. Я считаю, что фальшивая купюра попала к нему случайно. Счастливая для меня случайность: из-за  нее портье запомнил Джорджа Катнера. Тот носил коричневые башмаки, темно-серый костюм и имел золотые часы, которые то и дело доставал из кармана, чтобы взглянуть, который час. Когда Катнер жил в отеле, к нему приходил некто Робертсон — коренастый коротышка в очках без оправы, с отвислыми щеками и одышкой. Я зашла в контору Фикла и оттуда телеграфом послала этот словесный портрет в гостиницу Торки и инспектору Фуллеру в Фалмут. Ответ из Торки не заставил себя ждать: человеком, соответствующим данному описанию, оказался некто Нэйб Джонс. Фуллер не ответил ничего, и я отправилась к редактору местной газеты. В редакции никто ничего не знал ни о Джонсе, ни о Робертсоне, ни о других людях, подходящих под это описание. Вернулась к гостиничному портье, дала 10 шиллингов (настоящих, не забудь включить в издержки), и этот ценный человек, типичный потомок корнуоллских грабителей кораблей, выкопал из глубин далекого прошлого воспоминание о телефонном звонке. Робертсон звонил Катнеру, когда того не было дома, и просил передать, чтобы Катнер был в Редруте тем же вечером. Портье спросил, где и когда, на что Робертсон ответил «В 19.00, место ему известно».         

Я выгоняю машину и мчусь в Редрут. По дороге заскакиваю к торговцам узнать, нет ли ответа от Фуллера, и обнаруживаю, что инспектор лично ждет меня в конторе с целой кучей вопросов. Откуда я узнала о Робертсоне, кто его видел, как я получила описание и т. д. В свою очередь я тоже спросила, знает ли он, чей это словесный портрет. «Еще бы не знать,— отвечает Фуллер. — Я пытаюсь выследить этого человека с тех пор, как арестовали Катнера». Оказалось, что Робертсон несколько раз гостил в «Карильоне». Словом, Фуллер бросился вести следствие по моим следам, а я поехала в Редрут, и здесь все, что надо, само свалилось мне в руки. Издатель местной газеты внимательно выслушал меня и сказал:

— Судя по описанию, это Толстяк Уилсон, тот парень, что начал было разрабатывать шахту «Уил-Гарт», но с год назад уехал отсюда.

Потом он достал две подшивки, порылся в них минут десять и нашел фотографию, на которой был запечатлен низкорослый дядя в куртке и с широкой улыбкой на лунообразной физиономии. На голове у него фетровая шляпа, в кармане — цепочка от часов. Фото появилось в номере от 2 марта 1937 года, вскоре после его встреч с Катнером. А причина тому — основание Уилсоном маленькой частной горнорудной компании под названием «Корнуоллская береговая рудная компания Уилсона». 16 марта в той же газете появилось объявление о покупке оловянной шахты «Уил-Гарт», что возле Сент-Джаста. А еще через полтора года шахта закрылась. Однако похоже, что она имела солидную финансовую поддержку, поскольку о банкротстве и речи не было. Всем кредиторам заплатили сполна, и шахта до сих пор принадлежит этой теперь уже призрачной компании. Такова подноготная Толстяка Уилсона. Когда ты получишь это письмо, я отправлюсь в Сент-Джаст взглянуть на его шахту и поговорить с теми, кто в ней работал. Получила два старых номера с фото Уилсона. Одну вырезку послала своему другу, портье гостиницы, и попросила телеграфировать, узнает ли он в этом человеке Робертсона. Второе фото оставила себе для опознания. Сейчас пытаюсь выяснить биографию Толстяка. Местный издатель сегодня же вечером отведет меня в клуб шахтовладельцев, а ты пока отряди кого-нибудь в Бушхаус, пусть посмотрят, куда уходят корни этого Толстяка. Если повезет, телеграфируй мне на почтовое отделение Сент-Джаста. Твой Шерлок Уэстон».


Телеграмма Морин Уэстон к Чарлзу Паттерсону. Отправлена из Хэйла 13 сентября:

«Портье удостоверил личность. Джон Десмонд Уилсон, ранее известный как разработчик золотых жил и оловянных рудников в Малайе. Подробности письмом по приезде в Сент-Джаст. Морин».


Телеграмма Чарлза Паттерсона к Морин Уэстон. 13 сентября:

«Родился в 1904 в Дюссельдорфе. Натурализовался в Англии в 1922. Продолжай работу. Паттерсон».


Письмо Морин Уэстон к Чарлзу Паттерсону, отправлено из коттеджа «Кейпвью», принадлежащего миссис Дэвис, 14 сентября. Пендин, Корнуолл:

«Дорогой Чарли! Мне немного страшно Завтра утром твой специальный агент спускается в шахту, причем отнюдь не горит желанием делать это. Местечко тут жуткое. Никогда прежде не видела корнуоллских горняцких поселков. Оказывается, здесь они еще хуже, чем в Уэльсе. Неряшливые до ужаса но вид с побережья очень красочный. Сегодня море сияло аквамарином с белыми бурунами, разбивалось об утесы, совсем как Средиземное, разве что берег тут самый мрачный и зловещий из всех, что я видела в жизни. Ходила осматривать шахты, потом вернулась в Пендин порасспросить о тех, кто работал в «Уил-Гарт», и мне повезло. Остановилась я в маленьком коттедже на полпути между Пендином и Труиллардом, подальше от гнетущей атмосферы горняцкой деревни. По обе стороны от дороги — пустоши, усеянные грудами шлака, развалинами шахтерских домиков и рассыпавшимися трубами, которые служили когда-то для вентиляции шахт. Вот каков вид из окна моей спальни. Темнеет, пишу при свете керосиновой лампы. С моря пришел туман, и на маяке в Пендин-Уотч надрывается сирена. Питаюсь я тут на кухне вместе со всей семьей — отцом, матерью, семилетней дочуркой и эвакуированным мальчиком пяти лет. Из окна кухни видны поросшие вереском склоны, на вершинах которых маячат огромные пирамиды отвалов из глиняных карьеров. Ну, довольно местного колорита. Теперь об итогах моих трудов. Первым делом по приезде я отыскала шахту. Если ты посмотришь справочники, то увидишь, что «Уил-Гарт» расположена между шахтами «Боталлак» и «Левант». Обе сейчас закрыты. Мне удалось совершить довольно интересную прогулку. Вдоль утесов чуть ли не на полмили тянется заброшенная железнодорожная колея, от которой остался один рельс да старый деревянный спальный вагон. Возможно, это и не вагон вовсе, а коробка акведука. Как бы там ни было, эта штука, наверное, когда-то была частью «Уил-Гарт». Главный ствол шахты, кажется, расположен в ста футах от утесов, в глубине берега. Он опоясан высокой каменной стеной, довольно новой на вид. Я перелезла через нее и заглянула вниз. Отвесный ствол уходит футов на сто к старым штольням, слышен плеск падающей воды. Бр-р! Здешние утесы все изрезаны такими стволами, отгороженными только каменными барьерами. Некоторые стволы засыпаны, другие обвалились. Везде, куда ни глянь, ямы и кучи шлака. Возле шахты я подобрала несколько зеленоватых камешков с вкраплениями цвета золота.

В пабе здесь очень милый и умный хозяин. Заказав джин с лимоном, я вывалила на стойку свои камешки и спросила, не золото ли в них блестит. Оказалось, что не золото, а железный колчедан. Еще хозяин сказал мне, что на всю округу у них осталась только одна работающая шахта, «Гивор». Похоже, туда переехало уже все население деревушки. Хозяин узнал по фотографии Толстяка, а потом за пинтой пива рассказал мне всю подноготную шахты. «Уил-Гарт» здесь называют «мокрой шахтой». Ее расцвет пришелся на 1927—28 годы. Олово тогда стоило 240 фунтов за тонну, и в шахте разрабатывался трехфутовый пласт чистого металла. Доходы с «Уил-Гарт» в 1928 году составили что-то около 200 ООО фунтов на капитал в 60 ООО. Купили шахту за бесценок в 1925 году. Такая уж у здешних шахт особенность: то пусто, а то натыкаешься на пласт и сколачиваешь состояние. Судя по всему, этот пласт уходил в шельф, под морское дно, оттого шахту и называли «мокрой». В итоге — острые формы силикоза у рабочих. По словам владельца паба, ни один горняк не любил эту шахту.

В ноябре 1928 года выработка в шельфе обвалилась, и целая смена — тридцать два шахтера — погибла, попав в западню. Как я поняла, в истории горного дела в Корнуолле это была одна из самых тяжких катастроф. Следствие показало, что огромная подводная пещера, уходившая в скалу над галереями, которые вели к выработкам под дном моря, оказалась гораздо глубже, чем считали вначале. Разумеется, инженеры хорошо знали эту пещеру, но водолазы, посланные туда при строительстве, неверно определили глубину: их обманул слой нанесенного морем песка. На самом деле толщина перемычки составляла не 20 футов, а всего 3. Честно говоря, сомневаюсь, что инженеры приняли все меры предосторожности. Владельцы шахт обычно плюют на жизнь горняков, а тут еще новый покупатель «Уил-Гарт» не позаботился проверить, насколько безопасны эти галереи. Вот они и обвалились, когда Уилсон начал расширять их, чтобы проложить рельсы для вагонеток и повысить таким образом выдачу на-гора.

Возможно, ты удивляешься, с чего это я озабочена шахтой больше, чем Толстяком Уилсоном. Дело в том, что вчера в клубе владельцев шахт в Редруте зашел один разговор. Похоже, Толстяк кое для кого из членов клуба — притча во языцех. Все эти люди — горняки с многолетним стажем и знают, как разрабатывать шахту, что в ней искать и на что не обращать внимания, дабы не влететь в жуткие расходы. Они охотно рассказали, что когда Толстяк основал свою компанию и открыл «Уил-Гарт», цены на олово резко падали. Все сходились на том, что у компании не хватит капитала на разработку пластов в шельфе, о чем и было сказано Толстяку. Но Уилсон отмахнулся, заявив, что у него-де есть другая идея. Видимо, идея эта заключалась в разработке береговых пластов. Глупость, сказали Уилсону, этот пласт обнаружен в каких-нибудь двадцати футах от берега и на тридцать футов выше уровня моря. Но он начал открытую разработку с берега, на большом участке, в тщетной надежде обнаружить продолжение пласта. В клубе ему неоднократно говорили, что он выбросит деньги на ветер, если начнет искать другой конец жилы, но Толстяк по-прежнему твердил о какой-то осенившей его «идее». Он задумал рыть новый ствол в сотне футов от утесов, точно против пещеры. Потом Толстяк начал проходку новых галерей и докопался до пещеры, которая, судя по всему, врезалась в берег ярдов на двести. Потом он принялся резать полукруглую выработку и отводить от нее широкие штольни через каждые несколько ярдов, а еще позже пробил два длинных рукава по обоим концам главной галереи. Наконец он прорезал тоннели против тех, что открывались в пещеру, попытался разработать более высокий горизонт, полез было еще выше, но вылетел в трубу и прикрыл лавочку.

Ребята, с которыми я говорила, считают, что Уилсон истратил сумму, вчетверо превышавшую номинальный капитал компании. Он нанял на работу 40 человек и инженера, приезжавшего из Лондона и ни бельмеса не смыслившего в корнуоллских оловянных шахтах. По их мнению, Уилсон был малость чокнутым, а ты как думаешь?

Вот почему я так суечусь вокруг этой шахты. И еще меня интересует инженер из Лондона — долговязый тощий типчик в роговых очках, лысеющий, с шотландским (как здесь полагают) акцентом. Имя — Джесси Маклин. Может, найдешь что-нибудь о нем?

С Альфом Дэвисом меня познакомил хозяин паба. Дэвис — валлиец и при Маклине работал в «Уил-Гарт» мастером. На вопрос, можно ли осмотреть шахту, мне ответили, что она закрыта, по Альф Дэвис расскажет мне о ней все. Этот Дэвис — типичный низкорослый валлийский горняк, широкий в плечах, с мрачным и бурым от ветров лицом. Но при всей своей угрюмости он не чужд чувства юмора и даже иногда улыбается. Сегодня за чаем я его спросила, можно ли спуститься в шахту, на что Дэвис ответил: «Разумеется, но я боюсь за старые выработки, да и ходить там трудно, чертом клянусь!» Все же мы договорились, и со временем я дам тебе знать, чем это кончится. Я, должна признаться, понятия не имею о том, что рассчитываю там найти. Просто меня снедает любопытство. Твоя Морин».


Запись шифрованной телеграммы инспектора Фуллера к старшему инспектору Макглейду, отправленной из Пензанса 13 сентября:

«Пришлите, пожалуйста, все данные о Джоне Десмонде Уилсоне, владельце шахты. В апреле 1927 года основал Корнуоллскую береговую горнорудную компанию. Фуллер».


Письмо от Морин Уэстон к Чарлзу Паттерсону. Отправлено из Пензанса 14 сентября:

«Дорогой Чарли! К моему отчету от 13 сентября. Я осмотрела шахту, и, честное слово, ощущение было не из приятных. Ты и не представляешь, как там мрачно. Вода, тяжкий воздух. К тому же мой проводник явно почувствовал себя неуютно, когда мы добрались до нижних этажей. Даже испугался... Не столько, впрочем, испугался, сколько был обескуражена ведь в начале похода он был вполне уверен в себе. Шахта-то его родная. Однако в этих пустых галереях то и дело раздаются всякие странные звуки. Звон капель усиливается эхом, противно трещит старая крепь В глубине старых стволов видно призрачное бледное свечение, слышится стук падающих камней, звук шагов разносится по галереям а на нижних этажах приглушенно ревет водопад. Я обратила на все это внимание лишь после того, как почувствовала волнение Альфа. Тогда мне стало казаться, будто кто-то следит за нами, а иногда я воображала, что обваливается свод галереи.

Накануне вечером у меня был разговор с Альфом, и он сказал, что, во-первых, в шахту не спускались с 1937 года, во-вторых, главный ствол закупорен снизу, и, в-третьих, что идти предстоит по старым выработкам, а они ненадежны. Спуститься же туда можно только по старому стволу с помощью веревки. Запасшись канатом, фонарями и бутербродами, мы отправились в путь. Альф объяснил, что в стволы часто проваливается домашняя скотина, оттого над шахтами так много воронья и чаек. Я тут же представила, как стаи птиц будут кружить над нашими телами!

В шахту мы попали без особых трудностей, если не считать, что у меня ныли руки и было очень страшно. Альф включил фонарик, и мы двинулись по мокрому душному тоннелю, уходившему все круче и круче вниз. Казалось, мы исследуем какую-то длинную пещеру; стены были неровные, как и усеянный предательскими камнями пол. Местами встречались небольшие завалы, через которые приходилось перелезать. Этим выработкам, по словам Альфа, было не меньше двух столетий. Охотно верю! Однако мысль о том, что они простояли так долго и не обвалились, немного успокоила меня. На одном участке нам встретился огромный завал, пришлось лезть под него, отодвинув камень. Альф долго осматривал этот участок, но, когда я спросила, в чем дело, ответил лишь, что не понимает, какие причины могли вызвать тут обвал. Примерно через полчаса мы пробились к штольне. Свод стал выше, и можно было выпрямиться. Здесь находились более поздние выработки. Спина у меня ныла от боли, но идти теперь стало гораздо легче и безопаснее. Однако именно здесь я почувствовала себя неуютно. Пока мы продирались по опасным старым галереям, все предприятие казалось мне веселым приключением, но теперь я больше так не считала, и причиной тому, думается, был Альф. Я почувствовала, что он в растерянности. Альф напоминал человека, который заблудился, а между тем он должен был знать шахту, как собственный дом. Постепенно меня охватил страх. Это началось, когда мы добрались до гезенка, так Альф назвал сток. Вода, бегущая из старых галерей, устремлялась куда-то по недавно пробитому шурфу. Здесь она местами доходила нам до лодыжек. Гезенк круто убегал вниз, на следующий этаж, и был перегорожен стеной из камней, скрепленных цементом так, что вода продолжала течь по той штольне, где стояли мы. Альф тут же осветил эту искусственную преграду фонарем и осмотрел ее. Даже наклонился и ощупал цемент рукой. Потом мы захлюпали по воде дальше вдоль штольни и услышали гул падающего потока. Всплески были очень тихие. Внезапно штольня кончилась. Снизу с многофутовой глубины доносился плеск бьющейся о камни воды. Ни пола, ни потолка больше не было. Я невольно вцепилась в руку Альфа. Мы вернулись и спустились по гезенку на следующий этаж. Там мы свернули влево и дошли до квершлага (так называл это Альф). В конце квершлага свернули вправо. Тут мне вспомнились все эти жуткие истории о римских катакомбах, и я почувствовала, что начинаю бояться темноты. Казалось, тьма наваливается со всех сторон, норовит потушить наши фонари... Воздух был теплый, влажный и тяжелый, а у здешнего эха было неприятное свойство возвращать звук наших шагов, усиливая его в заброшенных галереях уже после того, как мы уходили из них.

Теперь Альф частенько останавливался и прислушивался, склонив голову набок. Его круглое суровое лицо было сосредоточено и имело угрюмый, замкнутый вид. Однажды я вскрикнула, испугавшись собственной тени на каменной стене впереди. Мне действительно было страшно, честное слово.

Мы спустились по другому гезенку, и Альф шепотом объявил, что самый низкий горизонт в этой части шахты достигнут. Потом мы подошли к обложенному кирпичом жерлу нового ствола и свернули в левую галерею, в которой была еще не сгнившая еловая крепь. Постепенно галерея уходила вниз и вправо. На полу еще лежали секции рельсов, а рев воды здесь звучал гораздо громче. Правда, Альф уверил меня, что мы все еще

находимся выше уровня моря, но все-таки нервы мои не выдерживали.

Чуть погодя галерея стала горизонтальной и разделилась на три ветви. Поколебавшись, Альф двинулся направо. Журчание воды усилилось. Тоннель тут имел семь футов в ширину и столько же в высоту, а местами был зацементирован, чтобы не дать доступа воде. Мы прошли поворот и внезапно наткнулись на страшный завал. Свод попросту рухнул, закупорив галерею огромными каменными глыбами. Альф пошарил лучом фонаря по обломкам, потом мы повернули и двинулись назад, к тому месту, где галерея разветвилась. Второй тоннель тоже был закупорен, и этот завал Альф изучал еще дольше, чем первый. Та же история повторилась и в третьем коридоре. Я подумала, что вся скала дала большую трещину, и поделилась этой догадкой с Альфом, но он только что-то буркнул, продолжая шуровать груду обломков, после чего принялся осматривать стены. Наконец я не выдержала и сказала:

— Все. Я выбираюсь отсюда.

— Хорошо, мисс,— Альф кивнул, но не тронулся с места, а продолжал стоять, склонив голову и прислушиваясь. Невольно и я напрягла слух. До меня доносился гул воды где-то за завалами и время от времени — скрип крепежных лесов.

— Да что случилось? — вскричала я, вцепившись в его руку.— Что вы выслушиваете? С тех пор, как мы покинули старые выработки, вам стало не по себе, я это чувствую. С шахтой что-то неладно? Мы заблудились, Да? За нами кто-то крадется, или что?

— Кто-то побывал здесь с тех пор, шахту закрыли,— ответил Альф.— Помните завал в старой выработке, сквозь который нам пришлось ползти?

Я кивнула.

— Этот завал — первое, что насторожило меня,— сказал он и пояснил, что свод рухнул не сам по себе.

— Возможно, завал устроили, чтобы в шахту никто не ходил,— продолжал Альф, а потом напомнил мне об искусственной плотине и трех закупоренных галереях. Взяв мою руку, он приложил ее к шершавой, словно закопченной, стене и сказал:

— Эти завалы имеют искусственное происхождение, скалу взрывали.— Он говорил возбужденно, в голосе его слышался певучий валлийский акцент.— Копоть — это след динамитной шашки. Кто-то закупорил недавние выработки. Зачем? — спросил Альф, поворачиваясь ко мне.— В самом деле, зачем? И почему вы вдруг решили спуститься в эту шахту?

Я объяснила, что подозреваю ее последнего владельца. Альф снова склонил голову набок.

— Мистер Уилсон был неприятным типом,— сказал он.— Но я никогда не думал, что он может оказаться бесчестным человеком.

Альф взял меня за руку и повел по галерее обратно.

— Завтра мы спустимся сюда с двумя моими приятелями,— проговорил он.— Думаю, нам удастся пробраться сквозь этот завал.

Вот так сейчас обстоят дела. Из шахты мы выбрались в начале второго. Я ужасно перепачкалась и устала до изнеможения. Но я рада, что не обманулась, и на шахту действительно стоило взглянуть. Теперь ясно, что там кто-то побывал и специально устроил четыре обвала. А вот обманулась ли я, когда испытала это неприятное ощущение, будто за нами следят? И что кроется по ту сторону трех больших завалов? Альф говорит, что отдаленный гул не похож на шум воды. Может быть, кто-то работает буром? Все это так сказочно, однако там, глубоко под землей, можно поверить во что угодно. Честное слово, я вовсе не мечтаю о том, чтобы завтрашний день наступил поскорее. Твой перепуганный сыщик Морин.

P. S. В качестве гостьи Альфа была в местном кабачке. Ребята тут в Пендине грубоватые, но очень дружелюбные. Познакомилась с дружками Альфа, которые завтра отправятся с нами в экспедицию. Один из них очень высок, второй приземист, и оба жутко суровые на вид. Они, как и Альф, сидят без работы. Оба раньше трудились в «Уил-Гарт», под началом Маклина.

Хочу рассказать тебе маленькую любопытную историю. Окрестные жители очень суеверны, и, в частности, тут поползли слухи о тех давно погибших в шахте горняках. Якобы покойникам не лежится на месте. Говорят, что темной ночью в море против «Уил-Гарт» можно видеть череп одного из шахтеров. Он качается на волнах рядом с тем местом, где их засыпало.

Услышав все это, один старик, сидевший в углу трактира, сказал, что, по словам его сына — владельца бара в Сент-Айвз, один из рыбаков возвращался поздним вечером с лова и подобрал по пути стеклянный поплавок от сети, который плясал на волнах и светился как маленькая луна. Скорее всего, он был покрыт фосфором. По дороге домой я спросила Альфа, что он думает об услышанном Он пожал плечами и ответил:

— Шахтеры — народ суеверный.

Ночь была темная, и я предложила:

— Пойдемте со мной на утесы. У меня в машине есть бинокль.

Альф согласился, и мы, захватив бинокль зашагали к скалам. Сначала я ничего не видела, а потом вдруг заметила бледный огонек. Альф тоже увидел его. Огонек был такой тусклый, что мы едва сумели его разглядеть. Но он, несомненно, существовал.

В Кейп-Корнуолл, я слышала, можно взять напрокат лодку. Завтра вечером, если я не слишком поздно вернусь из шахты, отправлюсь взглянуть на этот «череп горняка». Если, конечно, уговорю кого-нибудь плыть со мной вместе!

Весь обратный путь Альф молчал. То ли он тоже суеверен, то ли просто пытался до чего-то додуматься — не ведаю, но должна признаться, что и мне не больно весело. Сидя в редакции, легко напускать на себя деловой вид и высмеивать деревенские суеверия. Но здесь — совсем другое дело. Наверное, нынче ночью меня будут терзать кошмары. Сейчас пойду отправлю это длиннющее послание, а завтра напишу, как идут дела. Интересно, сколько времени потребуется нам, чтобы пробиться сквозь один из тех трех завалов? М.У.


Телеграмма Чарлза Паттерсона Морин Уэстон, отправленная с Флит-стрит 15 сентября в пятницу:

«Джесси Маклин, англичанин, работает директором горнорудного предприятия общенационального значения, выполняющего задание министерства энергетики. В полицейской картотеке не числится, порочащих материалов не обнаружено. Паттерсон».


Телеграмма Чарлза Паттерсона Морин Уэстон, отправленная с Флит-стрит 16 сентября:

«Немедленно сообщи о результатах предпринятых вчера действий. Паттерсон».


Телеграмма Чарлза Паттерсона Дэвисам, отправленная с Флит-стрит 16 сентября с оплаченным ответом:

«Пожалуйста, сообщите о местонахождении квартирующей у вас Морин Уэстон. Паттерсон».


Телеграмма миссис Альф Дэвис Чарлзу Паттерсону, отправленная из Пендина 16 сентября:

«Мисс Уэстон и мой муж вчера отправились в «Уил-Гарт» и не вернулись. Организована поисковая партия. Дэвис».


Запись шифрованной телеграммы инспектора Фуллера старшему инспектору Скотланд-Ярда Макглейду. отправленной из Пендина в субботу 16 сентября:

«Поступило заявление об исчезновении Морин Уэстон и трех местных шахтеров. Вчера они повторно спустились в шахту «Уил-Гарт». Убежден, что Уэстон сделала какое-то открытие. По сообщениям, шахта небезопасна. Местные жители боятся, что Уэстон и ее спутников засыпало. Спасательные команды обнаружили новый ствол. Прилагаются отчаянные усилия, чтобы расчистить завалы. Рекомендую задержать Джесси Артура Маклина, в прошлом инженера шахты «Уил-Гарт» и допросить его. Описание: высок, худощав, лысеющий брюнет, носит очки, шотландец. Кроме того, выясните местонахождение Уилсона и задержите его. Фуллер».


Запись телефонного разговора, состоявшегося 16 сентября между старшим инспектором Скотланд-Ярда Макглейдом и главным инспектором.

«Прошу задержать Джесси Артура Маклина, инженера, возглавляющего даттонский карьер, который снабжает топливом армию. Можете сделать это, сославшись на указ о чрезвычайных полномочиях военного времени. Пока не могу сказать об этом человеке ничего плохого».


Записка старшего инспектора Макглейда, адресованная полковнику Блэнку из МИ-5 и отправленная со специальным курьером в субботу 16 сентября:

«Для Вашего сведения прилагаю к настоящей записке копии ряда писем и телеграмм, отправленных некоей мисс Морин Уэстон Чарлзу Паттерсону, редактору отдела новостей газеты «Дейли рекордер». Возможно, эти материалы представляют для Вас интерес. Вы помните, что Уэстон по заданию газеты расследовала дело Уолтера Крейга, исчезнувшего во время инцидента с подводной лодкой. Я пытаюсь задержать упомянутого в ее письмах Маклина, работающего ныне в карьере, и прилагаю усилия к установлению теперешнего местонахождения Толстяка Уилсона.

Настоящая папка с корреспонденцией, полученной Паттерсоном от мисс Уэстон, была передана мне Паттерсоном сегодня днем после того, как он узнал, что девушка предприняла поход в шахту «Уил-Гарт» и не вернулась оттуда. Был бы рад узнать Ваше мнение об этих материалах. Ваш Макглейд».


Меморандум отдела военно-морской разведки Адмиралтейства полковнику МИ-5 Блэнку, отправленный со специальным курьером 16 сентября:

«Направляем Вам подробные рапорты о подводных лодках «У», замеченных в районе побережья Корнуолла. Рапорты получены от береговых патрулей ВМС и командования морской авиации. Они охватывают период с начала военных действий по настоящее время.

4 сентября: 51°12' с. ш., 5°48' з. д.; 6 сентября: 49°54' с. ш., 5°5' з. д.; 9 сентября: 49°51' с. ш, 3°36' з. д.; 10 сентября: 49°11' с. ш., 2°24' з. д.; 10 сентября: 51°8' с. ш., 5°21' з. д.; 13 сентября: 52°3' с. ш., 5°48' з. д.; 14 сентября: 50°17' с. ш., 5°54' з. д.; 15 сентября: 49°45' с. ш., 6°35' з. д.; 15 сентября: 50°25' с. ш., 5°З1' з. д.

Большинство замеченных лодок подверглось атаке с использованием авиационных и глубинных бомб, однако бесспорное уничтожение целей зарегистрировано лишь дважды».


Коммюнике, отправленное из Военного Министерства и Адмиралтейства в 9.30 вечера 16 сентября после телефонных переговоров:

«Военное  Министерство — командующему подразделением войск Его Величества, дислоцирующемся в Тририне, Корнуолл:

Немедленно отрядить две роты пехотинцев в Пендин. Одна рота должна охранять все выходы из шахты «Уил-Гарт». Если роты окажется недостаточно, отправьте дополнительно подразделения. Второй роте надлежит проникнуть внутрь шахты. Держать связь с инспектором Скотланд-Ярда Фуллером, который будет ждать Вашего прибытия в местной гостинице. Он предоставит в Ваше распоряжение проводников для передвижения по шахте и ознакомит с положением дел».


«Адмиралтейство — командирам эскадренных миноносцев ЕН-4 и ЕН-5, базирующихся на Ньюлин:

Немедленно следуйте в точку с координатами 50°23' северной широты и 5°43' западной долготы. Патрулировать западное побережье Корнуолла между мысами Боталлак-Хед и Пендин-Уотч».


Часть III ЛАВОЧКА ЗАКРЫВАЕТСЯ

Глава 1 ПЛАНЫ


Я почувствовал внезапное волнение, когда до меня дошло, чем занят Логан. Он переговаривался с кем-то «морзянкой». Я взглянул на то, что записал: «Я пришла сюда с тремя шахтерами. Вход в новые выработки закупорен обвалами. Расчистили малый завал и проникли на другую сторону, где нас встретили вооруженные немцы. Что здесь такое?»

— Кто это? — спросил я Логана.

Они задают тот же вопрос,— ответил он. —  Установив контакт, они первым делом заявили, что представляют «Дейли рекордер». Видно, кого-то отправили искать тебя.

Логан снова застучал по прутьям решетки, потом прислушался. Похоже, он вспомнил-таки азбуку Морзе.

— Спрашивают, здесь ли Крейг. Это Морин Уэстон. Господи, женщина! Выследила фиктивного владельца шахты. Мы в шахте, в четырех милях к северу от Сент-Джаста.

— Значит, ты был прав,— сказал я.— Эта база — в Корнуолле. Спроси, знает ли кто-нибудь, где она.

— Знают, — ответил Логан, послушав стук,— но немцы взорвали галереи в старых выработках, и все решат, что их просто засыпало. Есть ли у нас какие-нибудь соображения?

Вскоре принесли наш ужин, и разговор прекратился. Оставшись наедине с Логаном, я сказал:

— У нас мало времени. Только до субботнего вечера.

Он кивнул, набивая рот картофельным пюре и усмехаясь. Я пытливо взглянул на него.

— Ты помнишь, кто был владельцем «Карильона»?

— Ага. Его звали Катнером, точно?

— Оказывается, не так уж у тебя плохо с памятью,— сказал я.— Все вспомнил?

— Совершенно верно,— он кивнул, улыбнулся, и в его глазах вспыхнули огоньки, которых я не видел с тех пор, когда мы с ним были в Кэджуите. Я был поражен ловкостью, с которой он играл свою роль. Обмануть же меня — человека, в чьем обществе он находился непрерывно в течение почти двух недель! Я почувствовал внезапное облегчение

— Слава богу... Но почему ты не сказал мне, что притворяешься?

— Я хотел, но потом решил помолчать.

— Чего ради ты все это затеял?

— Чтобы не дать им информацию, за которой они охотились. А вот плоды моих занятий резьбой по дереву.— Логан залез под койку и осторожно потыкал ножом в ее самую дальнюю от двери ножку, на которой было вырезано его имя. Кусок дерева отвалился, и в вырезанном в ножке углублении я увидел ключ. Логан закрыл его деревяшкой и аккуратно забил ее на место. Если не искать тайник специально, наткнуться на него было практически невозможно.

— Что это за ключ? — спросил я.

— Ключ от нашей камеры.

— Как ты его раздобыл?

Он снова занялся пюре.

— Здесь четыре камеры в ряд. Замки все одинаковые. Помнишь матросов, которых посадили сюда остывать после бучи в прошлый понедельник? Стража тогда открывала все камеры одним ключом. Иногда охранники проявляют халатность, оставляя ключи в замках вместо того, чтобы сдать их в караулку. Заметив это, я принялся вырезать тайник. Поскольку я считался чокнутым, на мою резьбу махнули рукой. Спустя два дня мне удалось спереть ключ из замка соседней камеры. Его хватились только через пару часов, и нас обыскали в среду вечером, помнишь? Стража перевернула вверх дном всю камеру, но к тому времени ключ был надежно спрятан.

— Почему же они не поставили на камеры засовы?

— Охранники не доложили о потере ключа.

Я сел на кровать и задумался. Мы сделали шаг вперед, это несомненно. Теперь можно выбраться из камеры в любое время ночи, но что дальше? Склады тоже заперты, и у нас не было ключей от них, значит, добыть топливо и боеприпасы невозможно. Охранники делают обход каждый час. К тому же прибытие Морин и трех шахтеров усложняет дело: теперь уничтожение базы будет стоить жизни не только нам, но и им.

Та же мысль, похоже, пришла в голову и Большому Логану. Он сказал:

— Что это за Морин Уэстон? Как она на вид?

Я вспомнил те времена, когда она работала в штате «Рекордера», и ответил:

— Невысокая, смуглая, очень симпатичная. В ее жилах есть ирландская кровь, и для женщины она довольно храбрая. В твоем вкусе, — добавил я, вспомнив, что гигантам обычно нравятся миниатюрные женщины.

— Любопытно. А ведь я только что думал о том, как бы нам не убить ее, уничтожив эту базу.

— Интересно, каким образом можно сделать это и избежать гибели?

— Надо расправиться с охраной. Обходы совершают всего двое. Снять с них ключи, забраться в склад боеприпасов и поднять всю эту шарагу на воздух.

— Легко сказать... А если они объявят  тревогу?

— Все равно у нас будет порядочная фора.

— Нельзя полагаться на случай,— возразил я.— Мне пришла в голову мысль о шестидюймовых пушках на лодках. Ты знаешь, как ними обращаться? Кормовое орудие на «У-21» в исправности, а лодка стоит кормой к главной пещере. Одного выстрела достаточно, чтобы закупорить подводный грот, и лодки окажутся запертыми здесь. Не придется их уничтожать.

Он покачал головой.

— Нет, уничтожить их необходимо. Немцы могут взрывами пробить ход сквозь скалу.

А вывести лодки из строя можно только одним путем: подняв на воздух всю базу. Твой план имеет смысл только в том случае, если мы сами выберемся отсюда и сможем оповестить морское командование.

— Послушай! Вместе с Морин — трое шахтеров. Если удастся их освободить, мы сможем выстрелить из пушки и пробиться через выход из шахты, орудуя кирками.

Логан засмеялся.

— Знаешь, что такое обвал в корнуоллской оловянной шахте? — спросил он.— Рухнуло не меньше ста футов свода, выход закупорен огромными гранитными глыбами. Трое горняков с кирками! Ты понимаешь, что говоришь!

— На базе есть портативные буры,— немного растерявшись, сказал я.

— Да, есть,— Логан перестал улыбаться и умолк, поглаживая бороду.— Только вот беда: немцы ведь догадаются, куда мы пропали.

Обыскав базу, они бросятся в погоню, и у нас не останется ни единого шанса.

— Не уверен. Во-первых, у них будут дела поважнее, чем бегать за нами. А потом мы сможем обрушить галерею, ведущую к выходу, и отрезать им путь. Во-вторых, убрав стражу, мы сможем вооружиться за счет базы. А на выстрел из лодочного орудия нужна какая-то секунда, не больше.

— Ладно, будь по-твоему,— сказал Логан — Теперь надо связаться с этой Уэстон и выяснить, в какую часть базы она попала из галереи.

В этот миг пришел охранник за пустыми котелками.

— Ложитесь спать,— сказал он по-немецки, указывая на койки.— Ночью прибудут две лодки.— Охранник сунул мне под нос два пальца и повторил по-английски: — Лодки.

После ухода сторожа я передал эти сведения Логану.

— Слава богу, они приплывут сегодня. Значит, завтрашний вечер остается свободным. Если, конечно, «У-47» уйдет с базы сегодня, как намечено.

Связаться с Морин удалось только к десяти вечера. Движение в галерее не утихало, и поддерживать непрерывный разговор было невозможно. От того, что сумел выяснить Логан, мы совсем раскисли. Оказалось, что Морин попала на базу по галерее, которая сообщалась с нишей, выходившей прямо в караулку. Кроме того, в двухстах футах от базы галерея была закупорена наглухо. Это означало, что достать бур и проникнуть в шахту почти невозможно. Теперь я понял, что за шум слышался в галерее, понял, почему матросы бегают, снуют в караулку и обратно. Немцы готовились отразить атаку с той стороны. Предвидя, что шахтеры расчистят завалы в галереях, немцы, должно быть, установили там пулеметы. Однако суета не объясняла тихого настойчивого треска сварочных аппаратов и глухого гула механизмов: в это время суток на базе обычно воцарялся относительный покой, если не считать зуда динамо-машин и приглушенных голосов.

— Они форсируют ремонт «У-21»,— сказал я.

— Боюсь, что так,— согласился Логан.— А это значит, что лодки уйдут завтра вечером вместо воскресенья.

— Спроси у Морин, как часто она связывалась с Паттерсоном.

Вскоре пришел ответ.

— Паттерсон не знает, что в шахте укрыта база подлодок. Ему известно лишь, что Морин подозревала неладное и что она обнаружила завалы, которых не должно было быть и которые, судя по всему, устроены искусственно. Такие вот дела,— добавил Логан, возвращаясь на койку.

— Паттерсон не дурак,— заявил я.— Он горы свернет, но добьется, чтобы шахту вскрыли.

— Возможно, только кто будет этим заниматься? Расчистка большого завала стоит недешево и требует много времени. Кто будет платить за это? Уж никак не редакция!

— И все же, это наша единственная надежда. Если немцы выпустят лодки завтра вечером...       

В замке заскрежетал ключ, и вошел один из охранников. Первая из ожидаемых лодок прибыла на базу, и нас повели вниз, к докам. Минут пятнадцать мы ждали в промозглом третьем доке, и все это время из главной пещеры доносилось эхо неумолчного стрекота лебедки. На «У-47» прекратились все работы, и теперь она сможет покинуть базу не раньше воскресного вечера. Все механики суетились вокруг «У-21». Это укрепило мою уверенность в том, что флотилия должна быть готова к активным действиям завтра днем, то есть в субботу, а не вечером в воскресенье. Ходили слухи, что возвращающаяся лодка потопила «Атению». И что вторая подлодка уже ждет очереди на вход. Значит, через два часа на базе будет не меньше шести крупнейших немецких океанских подлодок «У» и баржа снабжения.

Я поделился этими мыслями с Логаном, но его ответ заглушил шум воды в доке, вдоль которого прокатилась мощная волна, захлестнувшая причал и основательно промочившая нам ноги. Вода в главной пещере забурлила, потом послышался стук металла о металл, сопровождаемый долгими приветственными криками. Первая из двух лодок прибыла.

Маленький дизельный буксирчик шумно засновал по главной пещере, и спустя несколько минут против дока № 3 показался нос подлодки. На причал бросили конец, который мы начали тянуть, передавая из рук в руки. Как только собрался весь персонал, раздалась команда «Взяли!», и мы, уперевшись каблуками в неровный каменный пол, рванули канат. Лодка медленно скользнула в док; выстроившиеся на палубе матросы баграми упирались в причал, чтобы борта не мялись от ударов о камень. Боевая рубка лодки почта доставала до свода пещеры.

Как только лодку пришвартовали, команда строем пошла размещаться на отдых. Обычно нас в таких случаях уводили обратно в камеру, но сегодня погнали в соседний, четвертый док, где стояла «У-21». Требовался народ чтобы снять с электрокара носовое шестидюймовое орудие, только что привезенное из литейной мастерской, и вновь водрузить его на палубе лодки. Ремонт пушки был окончен.

Пока мы надрывались, затаскивая орудие на место, произошел один пустячный случай, оказавший большое влияние на последующие события. Проводив своего друга, командира новоприбывшей «У-27», до его помещения, капитан «У-21» вернулся присмотреть за механиками. Он курил сигарету, что было грубым нарушением правил, однако никто не позаботился указать ему на это. Настал момент, когда все, кто суетился возле орудия, должны были подхватить его и не дать соскользнуть на корпус лодки. Капитан без раздумий присоединился к остальным. Это было похоже на свалку вокруг мяча в регби. Мы пригнули головы и стали толкать пушку каждый от себя, пока наконец станина не оторвалась от палубы и не скользнула в крепежные гнезда. Распрямив ноющую спину и переведя дух, я услышал, как кто-то сказал:

— Горелым несет...

Удушливая вонь тлеющей ветоши окутала нас, потом возле опоры деррик-крана что-то вспыхнуло. На несколько мгновений все замерли, будто в кинопроекторе остановилась пленка, потом один из механиков бросился к пламени и принялся затаптывать его подошвами. Прежде, чем помочь нам поставить орудие, командир лодки выбросил окурок. От него и занялась куча промасленной ветоши. На механике загорелась пропитанная маслом одежда, и командир лодки, сорвав с себя китель, обернул им пылающие ноги пострадавшего. Все, казалось, забыли о самом пожаре, который уже разгорался и ревел. Кое-кто отскочил подальше из-за жара: на причале вспыхнули лужи смазки. Потушив брюки механика, командир швырнул китель на огонь и затоптал его. Все закашлялись от густого дыма, кашлял и командир, гасивший огонь. Я видел капли испарины у него на лбу. Потом ноги его подкосились, командир упал. Один из механиков оттащил его подальше от чадящей ветоши, а двое других окончательно затушили пожар.

Послали за врачом, но командир уже пришел в себя, а все, кто стоял поблизости от огня, похоже, испытывали странные ощущения. Кто-то потерял сознание, но оправился, едва его уложили подальше от места пожара. Мне было трудно дышать, голова кружилась как при легком опьянении, даже Логан пожаловался, что ему как-то не по себе.

Начальник авральной команды приказал перейти в док № 1, чтобы встречать вторую лодку, но Логан бросился к механикам и стал помогать им крепить орудие на станину. Я последовал за ним. Мы оторвались от приставленных к нам сторожей и получили возможность оглядеться. Увы, даже готовые к использованию боеприпасы хранились под палубой, а получить доступ к бронированной тележке, на которой перевозили снаряды, не было никакой возможности.

Охранник снова разыскал нас и повел в первый док. Командир, бледный и задыхающийся, стоял на ногах, а врач говорил что-то об удушье. Авральная команда уже взялась за перлинь, и я увидел черный острый нос вползавшей в док лодки. Мы заняли свои места, и Логан спросил:

— Что это с ним было?

— Какое-то удушье,— ответил я.

— А почему мы тоже задыхались? В чем причина?

Я успел ответить, что в горящем мусоре, судя по всему, было какое-то отравляющее вещество, но тут наш разговор прервала команда. Как только лодка была закреплена в доке, авральный наряд распустили, а нас отвели обратно в камеру.

— Это твоя идея с орудием — чистая чепуха,— сказал Логан, когда нас заперли.

— Думаешь, мы не сумеем достать снаряд?

— Дело не только в этом. Там стоит охрана.

Я вспомнил, что каждую лодку днем и ночью сторожат двое часовых. Одного из них я видел на мостике, а второй стоял на носу. Я кивнул. Беда была не только в том, что отпадала идея с орудием. У нас осталось всего 24 часа на выработку и исполнение хоть какого-то плана. 24 часа, и все это время база будет напоминать улей, в котором кипит paбота. Положение не из приятных. Неудача стоила бы сотен жизней наших соотечественников-англичан. Кроме того, она была чревата серьезным ударом по престижу Британии и могла повлиять на весь ход войны, поскольку мнение нейтральных стран на ее начальных стадиях имеет для воюющих сторон очень большое значение. Я вдруг представил себе четыре громадных корабля нашей атлантической эскадры, как они идут по Каналу, тяжелые и гордые, а перископы лодок, прорвавшихся сквозь конвой из эсминцев, взрезают поверхность воды, и грохочут взрывы, которых никто не ждал, и наши корабли идут ко дну носом вперед... Нет, об этом лучше не думать. Необходимо что-то предпринять.

— Ну? — подал голос Логан. Я принялся стаскивать промокшие ботинки и носки.

— Похоже, придется совершить отчаянное нападение на часовых,— сказал я.

— Когда? Сегодня? — он снял рабочие штаны и полез под одеяло. В тоне его сквозила насмешка.— Нет уж, уволь меня, я лучше посплю.

— Но это последняя ночь! — воскликнул я.— Потом будет поздно.

— База кишит ремонтниками. Ты видел третий док после того, как мы пришвартовали последнюю лодку? Кладовщики уже тогда начали начинять лодку всякими припасами. На это уйдет вся ночь. Вода, провизия, боеприпасы и прочее. Кроме того, к завтрашнему полудню должна быть готова «У-21». Ты сам это сказал. И остальные лодки тоже. Придется выждать. Если мы сбежим из камеры сейчас, каждый встречный будет останавливать и гадать, куда мы идем. А днем, когда приносят чай, на нас никто и внимания не обратит. Подумают, что мы вызваны на авральные работы. Они ведь уже привыкли, что днем мы слоняемся по всей базе.

— Да, ты прав,— сказал я и, выключив свет, забрался в постель. Он действительно был прав, это ясно. Но с другой стороны, его правота означала, что действовать придется в самую последнюю минуту. Теперь, когда время начала операции было определено, все мое существо возмущалось и протестовало. Тяга к жизни в так называемом среднестатистическом человеческом существе необычайно сильна. Если б речь шла о том, чтобы предпринять какие-то действия мгновенно, я еще кое-как смирился бы с этим.

Наверное, я уже успел настроиться на драку нынешней ночью. Клянусь, что я мог бы спокойно выбраться из камеры и взорвать эту базу. Но планировать такое дело за 16 часов до его начала — в этом было нечто разжигающее в моей душе неистовый протест.

О сне не могло быть и речи. Я лежал в темноте и думал, думал, думал, пока наконец голова не пошла кругом от обилия самых разнообразных и одинаково бессмысленных планов. По мере того, как я уставал, планы эти все больше превращались в фантазии, окончательно теряя связь с реальностью. Я задумал пробить скалу, стреляя из шестидюймового орудия, как из пулемета, потом решил выбираться через грот в водолазном костюме, потом подумал о постройке заграждений, чтобы не погибнуть, когда база взлетит на воздух. Вспомнил даже о найденном мною пласте известняка и подумал, что в нем можно было бы пробурить ход к главному стволу, после чего, помнится, мне в голову пришла мысль поджечь кучу промасленного тряпья, чтобы удушить Фульке...

И вдруг, сам не знаю отчего, я проснулся, выявление причины ушло совсем немного времени. Все эти планы, которые я строил в полусне, крепко отпечатались в сознании, и вскоре до меня дошло, что мой мозг как-то связал пласт известняка с горящей ветошью.

Я потянулся к Большому Логану и растолкал его. Он проснулся мгновенно, я слышал, как он сел на кровати.

— Что случилось?!

— Слушай! — возбужденно заговорил я.— Знаешь, что происходит с известняком при нагревании? Он выделяет двуокись углерода.

— Ну, а нам-то что до этого?

— Неужели непонятно? Углекислый газ, вытесняя воздух, оказывает отравляющее действие. Вот что случилось с командиром «У-21» сегодня вечером. Вдоль четвертого дока тянется известковый пласт, уходящий в пещеру, где у них склады. Возле самых складов пласт становится мощнее, футов пять в ширину. На этом пласте и лежала куча горящей ветоши. От нагрева выделился углекислый газ, командир отрубился, и даже на нас немного подействовало. А теперь представь, что будет, если разжечь на этом известняке действительно сильный пожар!

— А потом попросить коммодора Тепе устроить возле этого костра слет бойскаутов,— с издевкой произнес Логан.

— Нет, я серьезно...

— Я знаю,— сказал он.— Ты лежишь и строишь немыслимые планы. Как бы и дело сделать, и самому уцелеть, верно?

Это было прямое обвиненне в трусости, и я возмутился — в основном потому, что оно оказалось в немалой степени справедливым.

— Я просто пытался выработать схеме которая оставляла бы нам шанс,— заявил я.А смерть мне не страшна.

— Ну а мне страшна,— ответил Логан, — Особенно если гибнешь ни за грош.

— Тогда придумай что-нибудь лучшее,— сказал я и отвернулся. Логан промолчал, и я, мало-помалу успокоившись, начал обдумывать свой план во всех подробностях. В этот миг Логан повернулся ко мне и спросил:

— Как именно действует углекислый газ? Он может убить человека?

— Он не то чтобы ядовитый,— ответил я.— Не как светильный газ, например. Просто двуокись углерода использует для своего образования атмосферный кислород. А ее действие ты сам сегодня видел. Сперва начинает кружиться голова, потом наступает потеря сознания. Если вынести человека на свежий воздух, он снова приходит в чувство. Однако при длительном воздействии можно и окочуриться.

Потом Логан принялся задавать мне те вопросы, которые я уже задавал себе сам: как устроить пожар, как уберечься от удушья самим, что делать с Морин и ее спутниками. Чем больше мы обсуждали этот план, тем явственнее убеждались в его неосуществимости. Чтобы защититься от удушья, нужен кислородный баллон. Где его взять? На базе их хватает, но где гарантия, что они окажутся под рукой в нужный момент? Как быть с четверкой пленников? Впрочем, тут Логан предложил рискнуть.

— В запертых камерах обморок может оказаться не таким уж глубоким,— сказал он.— Да и кислород у нас будет, оживем в случае чего.

Система вентиляции базы состояла из двух отверстий. Через первое, прорезанное в скале над гротом, поступал свежий воздух. Отработанный вытягивался через отдушину, пробитую в своде над верхними галереями. Таким образом углекислый газ, по утверждению Логана, должен был заполнить всю пещеру.

Вскоре я, признаться, пришел к выводу о непригодности схемы. Я устал и расстроился. Мы обсудили разные способы выведения из строя часовых у складов с боеприпасами в те минуты, когда их двери будут открыты, однако Логан почему-то все время возвращался к моему плану и продолжал расспрашивать меня о нём. Похоже, я совсем выбился из сил, потому что мои ответы становились все бессвязнее. Помню только, как часовой поднимал меня, тряся за плечо: часы показывали семь, и мой завтрак, состоявший из хлеба, овсянки и повидла, уже стоял на полу возле койки.


Глава 2 СРАЖЕНИЕ


Логан уже сидел на койке и уплетал свою овсянку. Как только за стражем закрылась дверь, я спросил:

— Ну, надумал что-нибудь?

Продолжая жевать, Логан мотнул головой

— Придется воспользоваться первой же возможностью, какая представится,— ответил он. О моем плане Логан молчал, и, откровенно говоря, я решил, что план этот никуда не годится: слишком уж много слабых мест было в нем. Я нервничал и испытывал гнетущее чувство. Ничего определенного мы не придумали, а между тем в ближайшие двенадцать часов предстоит как-то действовать.

Покончив с завтраком, Логан извлек из тайника ключ.

— Зачем он тебе? — спросил я, когда Логан сунул ключ в носок и принялся надевать не успевшие высохнуть со вчерашнего вечера ботинки.

— Может пригодиться,— ответил он.

Не успели мы поесть, как вернулся часовой. Однако вместо того, чтобы, как обычно, погнать нас на чистку гальюнов и на камбуз, немцы отвели нас прямо в доки и поставили на погрузку «У-54», которая со вчерашнего вечера лежала в первом доке. Это было многообещающее начало, если учесть, что первый док находился ближе всех к складам боеприпасов. Мы забирали грузы из кладовой № 1, прямо против дока. Приходилось пересекать главную галерею и углубляться в освещенный электричеством тоннель, укрепленный стальными плитами. Ворота кладовой были распахнуты, а ключ торчал в замке. Захлопнуть и запереть двери было делом нескольких секунд. Таким образом, можно отрезать интенданта и четверых матросов «У-54», работавших в кладовой. Опасность грозила со стороны двух часовых на самой лодке; наша охрана уже привыкла к нам и считала вполне безобидными созданиями:      ведь для немцев Логан по-прежнему оставался больным.

Один часовой стоял на мостике, второй — на носу. Кроме того, несколько человек опускали принесенные нами припасы в кормовой люк лодки. Даже если мы справимся с ними, все равно оставалась еще охрана у складов боеприпасов, в которые пропускали далеко не всех. Двое часовых стояли по обе стороны тоннеля, отходившего от доковой галереи против дока № 1. Бесполезно было и рыпаться. Логан тоже ничего не предпринимал, он не оживился даже после того, как к нам присоединились трое мужчин, одетых в такие же, как у нас, рабочие брюки. Их охраняли двое матросов и старшина. Скорее всего, это были горняки, спутники Морин Уэстон. Стража осложняла положение; в отличие от нас, новичков стерегли бдительно. И все-таки шахтеры были солидным подкреплением, особенно если учесть, что более мрачной и зловещей троицы я в жизни не видывал. Один из них — ст