КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406637 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147409
Пользователей - 92587

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Ланцов: Фельдмаршал. Отстоять Маньчжурию! (Альтернативная история)

неплохая альтернативка.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Шрек: Демоны плоти. Полный путеводитель по сексуальной магии пути левой руки (Религия)

"Практикующие сексуальные маги" звучит достаточно невменяемо, чтобы после аннотации саму книгу не читать, поэтому даже начинать не буду, но при чем тут религия?...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Рем: Ловушка для посланницы (СИ) (Фэнтези)

Все понимаю про мечты и женскую озабоченность, но четыре мужика - явный перебор!

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Андерсон: Крестовый поход в небеса (Космическая фантастика)

Только сейчас дочитал этот рассказ... Читал сравнительно долго и с перерывами... И хотя «данная вещь» совсем не тяжелая, но все же она несколько... своеобразная (что ли) и написана автором в жанре: «а что если...?» Если «скрестить» нестыкуемое? Мир средневековья (очень напоминающий мир из кинофильма «Пришельцы» с Ж.Рено в главной роли) и... тему космоса и пришельцев … С одной стороны (вне зависимости от результата) данный автор был одним из первых кто «применил данный прием», однако (все же) несмотря на «такое новаторство» слабо верится что полуграмотные «Лыцари и иже с ними» способны (в принципе) разобраться «как этот железный дом летает» (а так же на прочие действия с инопланетной технологией...)

Согласно автору - «человеческие ополченцы» (залетевшие «немного не туда») не только в кратчайшие сроки разбираются с образцами инопланетной технологии, но и дают «достойный отпор» зеленокожим «оккупантам» (захватывая одну планетную систему за другой)... Конечно — некие действия по применению грубой силы (чисто теоретически) могли быть так действительно эффективны в рамках борьбы с «инопланетниками» (как то преподносит нам автор), но... сомневаюсь что все эти высокультурные «братья по разуму» все же совсем ничего не смотли бы противопоставить такому «наглому поведению» тех, кто совсем недавно ковал латы, трактовал «Святое писание» (сжигая ведьм) и занимался прочими... (подобными) делами...

В общем ВСЕ получается (уже) по заветам другого (фантастического) фильма («Поле битвы — Земля», с Траволтой и прочими), где ГГ набрав пару-сотню людей из фактически постядерного каменного века (по уровню образования может даже и ниже средневековья) — сажает их за руль «современных истребителей» (после промывки мозгов, и обучающих программ в стиле Eve-вселенной). Помню после получасового сидения (в данном фильме) — такой дикарь, вчера кидавший копья (якобы) «резко умнел» и садился за руль какого-нибудь истребителя F... (который эти же дикари называли «летающим копьем»... В общем... кто-то может и поверит, но вот я лично))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про (Пантелей): Террорист номер один (СИ) (Альтернативная история)

Точка воздействия на историю - война в Афганистане в 1984. Под влиянием божественной силы советские генералы принимают ислам, берут власть в СССР, делят с Индией Пакистан, уничтожают Саудовскую Аравию.
Написано на редкость примитивно и бессвязно.
Кришне акбар. Ну и Одину тоже.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Бульба: Двадцать пять дней из жизни Кэтрин Горевски (Космическая фантастика)

женщины в разведке - куда без них

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Баев: Среди долины ровныя (Партитуры)

Уважаемые гитаристы КулЛиба, кто-нибудь из вас купил у Баева ноты "Цыганский триптих" на https://guitarsolo.info/ru/evgeny_baev/?
Пожалуйста, не будьте жадными - выложите их в библиотеку!
Почему-то ноты для гитары на КулЛиб и Флибусту выкладывал только я.
Неужели вам нечем поделиться с другими?

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
загрузка...

Клуб имени Черчилля (fb2)

- Клуб имени Черчилля 86 Кб, 25с. (скачать fb2) - Леонид Семёнович Переплётчик

Настройки текста:



Леонид Переплётчик Клуб имени Черчилля

Борька с тоской оглядел класс. Все смотрели на него строго, осуждающе. Ещё вчера вместе гоняли мяч на переменках, ходили на каток… Даже Колька Рыжов, двоечник чёртов, сколько раз у меня списывал, теперь волком смотрит. Да чёрт с вами, обойдусь.

Комсорг Катька Одинцова постучала карандашом по графину с водой.

— Тише, товарищи. Вот ты нам скажи, Боря, где ты такое услышал — дескать, немецкие автоматы лучше, чем наши, советские.

— Ну, я же сказал — в госпитале, раненый солдат говорил.

— А почему ты не сигнализировал? Ты же понимаешь, что это клевета на Красную Армию? И кто такой этот солдат, ты, хоть фамилию спросил?

— Нет, не спросил.

— Вот видишь, потерял комсомольскую бдительность. В то время, как Красная Армия храбро сражается против немецко-фашистских захватчиков, ты не сделал ничего, чтобы пресечь вредные слухи, порочащие нашу армию. Ну и что ты теперь скажешь?

— Не знаю…ну, виноват.

— Не «ну», а кругом виноват. В общем, так, есть предложение. Комсомольца Бориса Гальперина за потерю бдительности из комсомола исключить. Ходатайствовать перед дирекцией школы об исключении его из школы. Таким не место в наших рядах. Кто за исключение Бориса из комсомола, прошу голосовать.

Поднялся лес рук. Боря оглядел класс. Хоть бы кто-нибудь не поднял руки! Нет, все, как один. Пропади вы все пропадом, пойду на завод работать, хоть рабочую карточку дадут, голодать не будем. Вот, только, как матери сказать, у неё больное сердце…

— Прошу опустить, — голос Катьки продолжал звенеть, — на этом комсомольское собрание десятого «Б» считаю закрытым.


Катя засунула в портфель свои книги, тетради, собираясь идти домой. В класс вошёл завуч.

— Одинцова, зайди в комитет комсомола. Там один товарищ хочет с тобой побеседовать.

Постучав, Катя несмело вошла в кабинет секретаря комитета комсомола. Секретарь сидел сбоку своего стола. На его месте сидел мужчина средних лет, в темно-зеленом кителе. Офицерские галифе были заправлены в белые бурки, подшитые кожей. Такие бурки выдавали командирам и большому начальству.

— Ну, проходи, Катерина, — сказал секретарь, — познакомься, это Анатолий Сергеевич. Он хотел бы задать тебе несколько вопросов.

Катя села на краешек стула, вопросительно взглянула на Анатолия Сергеевича.

— Катя, мы давно присматриваемся к тебе, — Анатолий Сергеевич открыл пачку «Казбека», — дирекция и учителя рекомендовали тебя с лучшей стороны. Комсорг класса, хорошая дисциплина, успеваемость…

— Ну, какая там успеваемость, недавно трояк схватила по тригонометрии.

— Это дело поправимое. Думаю, ты человек надёжный. Мы хотим тебе поручить задание государственной важности. Как ты на это смотришь?

— А какое задание.

— Я не могу тебе всего рассказать, это государственная тайна. Единственное, что могу сообщить — это работа с иностранцами. Ты не спеши, Катя, подумай, как следует. Потом, денька через два нам сообщишь. Добро?

— Хорошо.

— Только ты же понимаешь, об этом не должен знать никто, даже твои родители.


Отец Кати собирался в вечернюю смену. Мать вытащила чугунок из печки и начала делать ему «тормозок» — несколько варёных картошин в «мундирах», луковицу.

— Катя, ты сегодня чего так поздно? — Спросила мать.

— У нас сегодня в классе было комсомольское собрание.

— И про что вы там говорили?

— Выгнали Борьку из комсомола, а из школы он сам уйдёт.

— Это какой Борька — из эвакуированных, что ли? — мать выложила несколько картошин из чугунка на газету.

— Ну да, Гальперин. Он с матерью живёт.

— А за что вы его так?

— Пусть не болтает. В госпитале начал нести чо попало. Наши, дескать, автоматы хуже немецких. Вот теперь и получил своё.

— Эти евреи — народ ненадёжный, себе на уме, — вмешался отец, — ты, дочка, держись от них подальше.

— А мне работу предложили, — похвасталась Катя.

— Какую работу? — отец снял с вешалки телогрейку.

— Не велено сказывать.

— Ну, ты хоть намекни, — мать вытерла тряпкой стол, — чего делать-то?

— Этот дяденька говорит, важное задание, работать с иностранцами в Москве.

— А что это за дяденька? — насторожился отец.

— Ну, солидный такой, в бурках и френче.

— Похоже, из органов. Ну и ты как, согласилась?

— Не, я ещё думаю. Может, и откажусь.

— Гляди, не вздумай отказываться, — отец взял со стола

свой "тормозок", завёрнутый в газету, — там шуток не любят.

— Да ты чо несешь-то, старый, — запричитала мать,

ты погляди, дитё ещё совсем, куды ей? Пропадет она там.

— Цыц, дура старая! Не понимаешь, чего они с нами

могут сделать? Откажется Катька — всем нам каюк.


Поезд из Свердловска в Москву шёл медленно. Подолгу стоял на полустанках, пропуская вперёд военные поезда. Катя видела в окно, как мимо, не снижая скорости, проносились составы, где на платформах стояли, укрытые брезентом, танки, артиллерия. Из-под брезента торчали стволы орудий. В эти мартовские дни 42-го фронт медленно отходил от Москвы на запад и из Урала, Сибири шли и шли составы.

Наконец, поезд приполз на Казанский вокзал. Было уже тепло, таял снег, не то, что в её родном Свердловске, где по утрам солнце пробивалось через морозную мглу, часто срывались снежные метели.

Перейдя площадь перед вокзалом, Катя подошла к милиционеру, показала адрес, записанный на листке бумаги Анатолием Сергеевичем. Милиционер долго рассказывал, как пройти, постоянно приговаривая: «Это просто, гражданочка». Большую часть пути Кате пришлось пройти пешком. Трамваи ходили очень редко и нерегулярно. Катю поразила суета и толпы народа на улицах Москвы. Окна во многих домах были ещё заклеены крест-накрест бумажными лентами, хотя бомбёжки давно прекратились. Катя шла по подтаявшему снегу, с трудом таща тяжёлый фибровый чемодан. Подойдя к большому серому зданию, она постучала в массивную дубовую дверь. Никого. Катя постучала ещё, потом начала бить в дверь ногами. Наконец, дверь приоткрылась и показалась немного заспанная физиономия солдата в офицерской гимнастёрке и фуражке с синим околышем.

— Ну, чего шумишь? Ты знаешь, что здесь не положено

ходить? А ну-ка предъяви документы.

Катя достала из внутреннего кармана паспорт, письмо от Анатолия Сергеевича.

— Подожди здесь, — солдат забрал документы и исчез,

закрыв дверь.

Минут через пятнадцать дверь снова отворилась и показался всё тот же солдат.

— Ну, проходи, коль пришла.

Катя зашла в полутёмный коридор. Справа находилась конторка, похожая на будку вахтёра, которую она видела на заводской проходной. Солдат зашёл в будку, написал что-то на бумажке.

— Иди на третий этаж, комната 32. Там тебе расскажут,

что к чему.

Дверь в кабинет была обита листовым железом. Чёрной масляной краской было выведено число 32. Катя постучала и после глуховатого «Войдите!» открыла дверь. Войдя, Катя оказалась перед деревянным барьером. За барьером возле окна сидел офицер, Катя не смогла разглядеть, сколько «кубарей» было на петлицах у офицера, поэтому, она молча протянула документы. Солдат, сидевший у стены, подошёл к барьеру, взял документы и принёс их офицеру. Офицер сказал:

— Подожди в коридоре. Тебя вызовут.

Катя вышла в коридор. Скамеек в коридоре не было, Катя прислонилась к стенке. Прошло около получаса, пока дверь не отворилась.

— Одинцова? Заходи, — сказал солдат и ушёл на своё

место.

К барьеру подошёл офицер.

— Так, Одинцова. Вот тебе документы — временное

удостоверение, наряд на обмундирование. Подойди на первом этаже к Эльзе Томашюнас. Тебе покажут на вахте.


Эльза Томашюнас — высокая, несколько сухопарая и нескладная женщина, лет тридцати пяти, стояла возле полок, пересчитывая сложенные одеяла и что-то записывая в блокнот. Белесые прямые волосы падали ей на глаза. Яркий свет лампы, свисавшей на шнуре с потолка, отражался в эмалевых прямоугольниках в петлицах гимнастёрки Эльзы. Катя уже знала от Анатолия Сергеевича, что прямоугольник в петлице означал звание лейтенанта Госбезопасности.

— Новенькая? Прохоти-прохоти, — Эльза говорила с эстонским акцентом, растягивая слова и заглушая согласные, — Тафай тфои токумееенты.

Эльза долго и тщательно изучала бумаги Кати, потом сказала:

— Постафь свой чемодан сюда. Вот тебе постельные принадлежности, держи обмундирование. Пошли со мной.

Они пошли по длинному коридору, вышли на задний двор, пересекли небольшой дворик, где из-под таявшего снега была видна пожухлая трава. Эльза открыла дверь двухэтажного здания, выкрашенного в бледно-жёлтый цвет. По обе стороны полутёмного коридора были двери в комнаты. В конце коридора располагалась душевая. Эльза открыла одну из дверей. В маленькой темноватой комнате стояли две солдатские койки, одна из них была пустая.

— Сдесь путешь шить. Располагайся. Тфоя соседка

коро придёт с занятий, она всё тебе объяснит. Завтра подъём в шесть часов.

Катя застелила койку и уселась на одеяле, поджав под себя ноги. Вспомнилось, как её провожали мать, сестрёнка на вокзале в Свердловске, как мать наказывала — ты там береги себя, не балуй, слушайся начальство. Как там они? Как отец, всё так же днюет и ночует на заводе?

— Эй, проснись! Ты новенькая?

Катя открыла глаза. Перед ней стояла девушка с круглым лицом, покрытым веснушками. Светлые, пшеничного цвета волосы были заплетены в короткие косички.

— Меня зовут Таня, Таня Седых, я из Калуги. А тебя

как?

— Катя, я из Свердловска.

— Ого, это какая же даль! А чо там, большой ли

город, Свердловск?

— Большой, заводов много.

— Ты, небось, жрать хочешь?

— Есть маленько.

— Айда на пищеблок, там как раз ужин начинается.


В большом зале, который Таня называла пищеблоком, уже собирались курсантки. Подходили к окну раздачи, брали тарелку с картошкой и котлетой. Эльза Томашюнас, стояла у окошка и вручала каждой вилку и нож. Когда все расселись, Эльза громко объявила:

— Внимание! Путем учиться правильно есть. Возьмите

вилку в левую руку, нож в правую. Без команды не начинать!

Шум постепенно стих. Кто-то пропищал:

— Я не умею есть левой рукой!

— Теперь делайте, как я. Отрезаете маленький кусочек

котлеты ножом, — Эльза прошла между столов, затем остановилась возле стола, где сидела Катя. — Как ты держишь вилку, корова? И не отставляй ты свой мизинец, как купчиха!


Уроки «хороших манер», как называла их Эльза, проходили трудно, но Эльза была настойчива и неумолима. Постепенно, день за днём, она превращала неотёсанных девчонок в светских дам.

Большую часть времени занимал английский. Преподаватель — длинный, худой, которого почему-то звали Питер Иванович, держался отстранённо, никаких лишних разговоров не допускал. Его очки в круглой металлической оправе сверкали каким-то устрашающим светом, Катя всегда немного робела, когда он называл её фамилию.

По утрам проводили политзанятия. Эльза читала сводки Совинформбюро о положении на фронтах. Иногда Эльза поручала проводить политзанятия комсоргу Наташе Чугуевой — высокой, статной девушке с густой гривой каштановых волос. Постепенно Катя научилась пользоваться столовыми приборами, старалась говорить по-английски правильно, тщательно выговаривая слова.

Однажды, заканчивая политзанятия, Эльза объявила:

— В общем так, мои милые. Через неделю в нашем

заведении состоится вечер. Будут приглашены курсанты военного училища. Проверим ваши манеры и умение работать с мужчинами.

Эльза выдержала паузу, подождала, пока утихнет радостный шум.

— Чугуева! Какая комната сегодня дежурная?

— Двенадцатая!

— Одинцова, Седых — после обеда заступить в наряд.

Убрать клубное помещение. Обратитесь к Петровичу, пусть наладит радиолу.

Петрович работал завхозом, но делал много всяких работ — чинил всё, что нужно, был на все руки мастер. С утра до вечера он сновал от кухни к каптёрке, возился во дворе, волоча ногу, покалеченную ещё в гражданскую. Носил он матросские штаны-клёш, заправленные в старые керзачи, потёртый пиджак, под которым виднелась латанная — перелатанная тельняшка. Седые усы приобрели грязновато-жёлтый цвет от дыма трубки, которую Петрович не выпускал изо рта. Любимым выражением его было «йохом-бохом». Этим непонятным словом он выражал чувства, которые нормальный мужик выразил бы матом. Но материться было нельзя — командование не велело. Девушки часто обращались к Петровичу со своими нехитрыми нуждами — дверцу в тумбочке починить, окно уплотнить, чтоб не дуло — Петрович безропотно строгал, стучал молотком, добродушно ворча себе под нос что-то про «этих чёртовых девок».

Вечер удался на славу. Ребята из соседнего училища в наглаженных гимнастёрках, надраенных до зеркального блеска сапогах были вежливы и галантны в меру того, как они это понимали. Катю всё время приглашал курсант с белобрысой чёлкой, зачёсанной набок и со следами прыщей на лице. Заиграли «Утомлённое солнце» и он снова пригласил Катю. Танцуя, он старался прижимать Катю к себе, она в меру сопротивлялась.

— Мы уже который танец танцуем, а не знакомы. Меня зовут Коля. А тебя?

— Катя.

— Очень приятно. Ты давно здесь?

— Уже три месяца. А ты как?

— Я через год заканчиваю.

Пластинка доиграла до конца. Катя и Коля отошли к стенке.

— Жарко тут. Может выйдем? — спросил Коля.

Они вышли из зала и пошли по коридору.

— А в какой комнате ты живёшь?

— Вот в этой, номер двенадцать.

— Зайдём?

Катя открыла дверь в тёмную комнату. Вслед за ней зашёл Коля и плотно закрыл за собой дверь. Он обхватил Катю и плотно прижал к себе. Животом, грудью Катя почувствовала его желание, она почувствовала его тело, напрягшееся и разгорячённое. Сладкая истома охватила Катю, она слабо сопротивлялась, но Коля всё сильнее прижимал её к себе. От него шёл запах пота и папирос, он дурманил Катю, возбуждал её желание.

— Да не дёргай ты так, платье порвёшь, — Катя тяжело

дышала, — ты что, в первый раз?

— Ага, а ты, вижу, тоже в первый?

Катя ничего не ответила.

Когда они снова вошли в зал, вечер подходил к концу. Играл последний танец, несколько пар кружились в центре зала. Танька Седых быстро взглянула на Катю и Колю и как-то хитро улыбнулась.

— Ты чего, Таньча? А где твой кавалер, сбежал? — Катя

почувствовала, что голос её не слушается, ей казалось, что всё на неё смотрят, все знают, что они делали с Колькой в её комнате.

— Сказал, что ему пора по делам и смылся.

— Найдёт, если захочет.


На очередном политзанятии Эльза объявила, что через месяц обучение заканчивается. Потом, сказала Эльза, вам поручат ответственное задание. Весь месяц до конца занятий Катя ждала, что Коля как-то объявится, найдёт её, но Коля не показывался. Танцев больше не устраивали и Катя постепенно стала забывать всё, что произошло в тёмной комнате. Наступила пора зачётов и стало не до воспоминаний.

После зачётов вся команда собралась в ленинской комнате или «красном уголке», как называла Эльза. После прочтения очередной сводки Совинформбюро Эльза объявила:

— Ну, всё, мои милые. Собирайте свои манатки. Завтра

мы все уезжаем в Архангельск для выполнения особо важного задания.

— А какое задание? — подняла руку Танька.

— Вам расскажут на месте. Завтра в десять ноль-ноль

всем быть готовым — отправляемся на вокзал. А сегодня — всем собираться!


Осень в Архангельске в этом году началась рано. Ветер гнал с моря серые тучи, время от времени сеял холодный дождь. Люди в телогрейках, шинелях, плащах спешили, отворачиваясь от ветра, скользя по мокрым деревянным тротуарам.

— Не отставать! — Эльза нахлобучила ушанку на самые

уши, — Идите за мной. Петрович, как ты там?

— Нормально, йохом-бохом, — Петрович, застегнув

наглухо свой старый морской бушлат, с трудом тащил деревянный сундучок.

Общежитие ткацкой фабрики — старое кирпичное здание с кое-где выбитыми стёклами, украшало одну из центральных улиц Архангельска. Эльза показала документы толстой вахтёрше, важно восседавшей за столом возле входа. Вахтёрша долго изучала документы, затем позвонила по телефону, видимо, начальству. После длинных объяснений, переспрашивания, перехода телефонной трубки от вахтёрши к Эльзе и обратно, невидимое начальство, наконец, разрешило вселение в общежитие.

На другой день вся команда двинулась осматривать, как выразилась Эльза, «объект». Двухэтажное здание было почти готово. Рабочие заканчивали штукатурить стены, красили оконные рамы. Над входной дверью была прибита вывеска «Дом интернациональной дружбы».

— Ну вот, мои милые, — Эльза всегда начинала со слов

«мои милые», — надо поработать. Дом должен быть готов к приёму гостей. Скоро в город придёт конвой с оружием для Красной Армии. В этом доме мы будем встречать английских и американских моряков.

* * *

— Товарищ комиссар Госбезопасности третьего ранга!

Лейтенант Воропаев прибыл для дальнейшего прохождения службы! — Николай подал комиссару свои документы.

— Прибыл, значит? — комиссар листал личное дело

Николая, — сами попросились к нам в Архангельск или направили?

— Направили, товарищ комиссар третьего ранга.

— Добро. Для начала будете задействованы на

исполнении приговоров. Набьёте руку — это хорошая практика для молодого офицера. Как с жильём?

— Пока никак, товарищ комиссар третьего ранга.

— Поживёте пока в общежитии. Свяжитесь с

комендантом, он всё устроит. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ комиссар третьего ранга!

Разрешите идти?

— Идите.


Николай вышел в приёмную. Возле секретаря стоял высокий лейтенант и что-то говорил секретарю. Он обернулся.

— Новенький? Откуда?

— Из Москвы.

— Здорово. Давай знакомиться. Меня зовут Алексей.

— Николай.

— Ты где остановился?

— Направили в общежитие.

— Айда в мою комнату, там как раз койка освободилась.

Николай и Алексей вышли во двор Управления.

— Ты как насчёт женского полу? — спросил Алексей.

— Ну…как, нормально, вроде.

— Я не про то. Баба есть?

— Вроде нет.

— Тут у нас в пригородах, в Соломбале такие шалманы,

— мечтательно сказал Алексей, — только в нашей конторе с этим строго — можно на конец подцепить. Зато в нашем городе есть настоящий публичный дом, во, как.

— Это как, публичный дом, ты чё буровишь?

— Точно говорю, с настоящими породистыми блядьми.

Только нас туда не пускают — только для буржуйских моряков с конвоев. Пацаны им по ночам на дверях пишут «Бордель имени Черчилля». Потом ихний вахтёр по утрам стирает, матюгается на всю улицу.

* * *

Высокое московское начальство, получив просьбу союзного командования, организовало бордели для британских и американских моряков, прибывающих с конвоями в порты Мурманска, Молотовска, Архангельска. Официально считалось, что это будут «Дома Интернациональной дружбы», где моряки союзников будут приятно проводить время с идейно выдержанными комсомолками. В Архангельске к этому благородному делу улучшения морального климата в экипажах иностранных конвоев привлекли, также, местный ресторан. До революции архангельские купцы веселились с проститутками в отдельных номерах ресторана, в советское же время, этим занималась местная «головка» — партийное и НКВД-шное начальство, полагающее, что все суровости коммунистической морали — это для рабоче-крестьянского гегемона, но не для них.

С появлением в Архангельске иностранных моряков, для комсомольской организации Дома Интернациональной дружбы наступили суровые трудовые будни. Доблестные труженицы тыла, со всем присущим им комсомольским огоньком и преданностью делу Ленина-Сталина, вкалывали, буквально, не вылезая из постелей. Однако, замысел объединённого командования по облегчению жизни англо-американских моряков, воплощался в жизнь с большим трудом. Суровые, мрачные, некомфортабельные советские города наводили на англичан и американцев уныние. Матрос Коллинз с крейсера «Белфаст» сочинил стишата об Архангельске. Не Шекспир, конечно, но настроение есть. Рискну привести фрагмент этого стишка в не очень поэтическом переводе с заменой очень плохого английского слова русским словом «долбанный». Проницательный читатель догадается, что означает сей эвфемизм. Пришлось пожертвовать точностью перевода в пользу приличий, впрочем, не очень соблюдаемых в наше столь вульгарное время. Вот этот фрагмент:


«Долбанные кости долбано ноют, ни приличного трамвая, ни долбанного автобуса. Никому нет дела до долбанных нас В долбанном старом Архангельске.

По долбанным тротуарам трудно ходить — Долбано деревянным и долбано скользким, Долбано ступишь — перелом спины

В долбанном старом Архангельске.»


Вот как выглядел Мурманск в описании другого моряка — Кевина Коперски с британского сухогруза.

"Наш сухогруз вот уже 6-е сутки пережидает ужасный шторм. На берегу — пустынные улицы, закрытые магазины. Мурманск заметён снегом, как руины тысячелетней древней цивилизации. Танкеры и сухогрузы в бухте Кола кажутся покинутыми. Экипажи или прячутся в трюмах или греются возле пухлых дамочек в местном борделе. Команды, используя ломы, лопаты, горячую воду, пытаются убрать лёд с палуб, но, кажется, проигрывают борьбу со стихией"

Сексуальные услуги, оказываемые преданными делу Ленина-Сталина комсомолками, под строгим присмотром партийного начальства и сексотов, выглядели не совсем привычно для моряков, воспитанных на ценностях Запада, где «кругом такие развраты». Большинство местных девушек знали английский очень плохо или вообще его не знали. Хотя и считается, что в таких делах знание языков не обязательно, но отсутствие этого элемента создавало неудобства. Бригада из Москвы, которую привезла Эльза Томашюнас, была подготовлена несравненно лучше местных энтузиасток, однако, потребность в этом сервисе значительно превосходила возможности московской бригады.


К 1944 году небо над СССР посветлело. Немецкие войска были оттеснены за пределы священных рубежей нашей Родины. Под «священными рубежами» подразумевалась разделительная линия между сферами влияния двух стран, определённая по договору между Гитлером и Сталиным. Красная Армия всё ещё несла большие потери, хотя стала более профессиональной. О потерях говорили вскользь, не уточняя, зато голос Левитана «звучал, как колокол на башне вечевой», рассказывая в сводках Совинформбюро об очередных победах.

Активность немецкого флота в водах северных морей заметно снизилась и моряки, прибывающие с конвоями в Архангельск, Мурманск, Североморск, уже не так мрачно воспринимали советскую действительность.

В Архангельске установились погожие дни. Бледно-голубое небо с лёгкими перистыми облаками, было светлым даже ночью. Приятно гулять в тёплую летнюю ночь по Архангельску. Таинственно поблескивает вода Северной Двины, неясными контурами громоздятся склады и бараки Соломбалы.

В один из таких тихих летних вечеров группа моряков из очередного конвоя шумной компанией ввалились в Дом Интернациональной дружбы. По традиции новую группу встречала Наташа Чугуева — самая красивая из всей Московской бригады.

К Кате подошёл моряк в форме американских ВМС. Катя уже умела различать американцев, англичан, шотландцев…По поведению, по манере говорить. Американцы вели себя открыто, были общительны, всё время улыбались.

— Привет, меня зовут Джон. Потанцуем?

Заезженная пластинка с «Рио-Ритой» шипела и потрескивала, но Катя не замечала этого. Она испытывала какое-то странное, незнакомое чувство, ей казалось, что она давно знает этого Джона, что маленькой девочкой она бегала с ним по улице, играла в снежки, ходила с ним в один класс школы. Что за чёрт, ну не было такого, не могло такого быть! Но воображение упрямо рисовало ей картину — они идут вместе из школы, и никто из мальчишек не осмеливается их дразнить.

«Дура!» — в сердцах выругала себя Катя, — «придумала себе чёрт знает, что. Переспит он со мной пару ночей и укатит в свои Англии-Америки. Кто я для него — проститутка»

Но что-то было не очень обычно во всём этом. От Джона исходило какое-то тепло, Катю неодолимо влекло к этому теплу, словно она, озябнув в ненастье, подошла к костру, протянула руки к огню.

— Как тебя зовут, милая?

— Катя, по-вашему, Кэтрин.

— Я буду называть тебя Кэйт. Мне нравится это имя —

Кэйт. У меня в Нэшвилле осталась младшая сестрёнка. Её зовут Кэйт, и она немного похожа на тебя.

— А где это — Нэшвилл?

— В Америке, штат Теннеси. Правду говоря, мы живём

не в самом городе, а за городом, на ферме.

Эта ночь Катя запомнит надолго. Впервые в жизни Катя почувствовала себя женщиной, а не станком для торопливого удовлетворения сексуального голода матросов. Она ощущала Джона каждой клеточкой своего тела. Они дышали одним дыханием, билось одно сердце, одно физическое наслаждение. Они плыли на волнах, взмывая в небеса, уходя в бездну, только для них звучала Божественная мелодия. Казалось, эта ночь никогда не кончится, они будут вечно вместе и ничто не сможет их разъединить.

Но всё в этом мире кончается. И наступил рассвет и Джону надо было возвращаться на свой корабль.


В зал со щёткой и тряпкой, вошёл Петрович.

— Йохом-бохом, гадские пацаны опять накарябали на

дверях это непотребство, чтобы им пусто было. — Петрович вынул кисет. — Здорово, Катька! Что это ты сияешь, как новый гривенник? Никак, влюбилась?

— А что, нельзя?

— Отчего же, нельзя, дело молодое. Только смотри,

девка, как бы не пропасть. Дело не шутейное.

— Ничего, Петрович, Бог не выдаст, свинья не съест.

— Бог-то не выдаст, а вот за свинью не поручусь.

Петрович не спеша набил трубку махоркой, начал раскуривать, ворча себе под нос: «Гадские пацаны…йохом-бохом…свинья-то большая…»


Джон, по-русски будет Иван. Ваня, Ванюша… Обещал сегодня прийти. А что, если не отпустят, пошлют в наряд? Нет, должен прийти, не может быть такого, чтобы не пришёл…Как же медленно тянется время! Чтобы как-то занять себя, Катя принялась наводить порядок в своей комнате, неистово протирала окно, тумбочку, перекладывала своё нехитрое имущество. Наконец, она услыхала звуки патефона — пришли клиенты. Катя причесалась, как говорил Петрович, «навела марафет» и выскочила в зал.

Летние сумерки перешли в белую ночь. Шаги в коридоре, чей-то смех, не нарушали тишину в комнате. И снова была ночь, принадлежащая только им, двоим — Джону и Кате. И снова они сливались воедино, одно сердце гнало одну и ту же кровь. Казалось, никакая сила не сможет их разъединить.

Белая ночь смотрела на них сквозь окно, проливая тусклый, призрачный свет.

— Расскажи о себе, — попросил Джон.

— Рассказывать-то нечего. Училась в школе, потом, вот,

попала сюда.

— У тебя есть фотография?

Катя открыла тумбочку, достала старинный ридикюль, доставшийся ей по наследству от бабушки.

— Вот, гляди, другой нету.

— Какая ты здесь смешная, косички торчат в разные стороны. А почему карточка такая маленькая?

— Это снимал одноклассник Борька Гальперин. Его

отец подарил ему фотоаппарат ещё до войны.

— А кто такой Борька?

— Вместе учились. Его отец ушёл на фронт и пропал без

вести. Борька живёт с матерью. А в десятом мы его вытурили из комсомола.

— Вытурили, значит, выгнали? А что он совершил?

— Болтал, чего не положено.

— А как это — чего не положено?

— Ну… не положено. И вообще, много будешь знать,

скоро состаришься.

— А что потом сталось с этим Борькой?

— Ушёл из школы, устроился в литейку подсобником.

Больше я о нём ничего не знаю. Расскажи лучше о себе.

— Я покажу тебе кое-что, — Джон достал бумажник из

кармана униформы, висевшей на стуле, — это фото нашей семьи. Вот мама, а это я стою рядом.

— А это твой отец?

— Да, а рядом с ним — сестрёнка Кэйт. Я её очень

люблю.

— И все улыбаются…

— Такая традиция. Мы всегда улыбаемся, когда нас

фотографируют.

— А что привязано на руке Кэйт?

— Бантик. Это тоже традиция.


Катя сидела на кровати в позе Васнецовской Алёнушки, обхватив колени руками. Джон стоял у окна, его профиль неясно вырисовывался на фоне светлого неба. Дым сигареты лениво подымался к потолку. Катя неотрывно смотрела на Джона, в её голове вертелась песня, которую пели отец с гостями на Первое мая. «Миленький ты мой, возьми меня с собой…»

— Русские песни — такие протяжные, задумчивые, —

неожиданно сказал Джон.

Катя вздрогнула. Как Джон мог почувствовать, что внутри у меня звучит песня?

— Откуда ты знаешь? — изумлённо спросила Катя.

— В детстве моя бабушка пела мне песню, она говорила,

что это русская колыбельная.

— Она что, русская?

— Не совсем. Мои дед и бабка уехали из Одессы очень

давно, когда там были еврейские погромы. В Америке все знают слово «погром».

— Они были евреи?

— Да, но мои родители больше не соблюдали еврейские

традиции. Когда работаешь на ферме, некогда соблюдать шаббат, надо работать каждый день.

— У нас в колхозах тоже нет выходных. Да и ни у кого

сейчас нет выходных — война.

— Да, война…

Они замолчали. Джон подошёл к Кате.

— Ты умеешь петь? Спой, пожалуйста.

Не меняя позы, Катя запела. Голос у неё был несколько низковат, она пела, как бы из глубины. О таком голосе говорят «грудное контральто».

— «…Но нельзя рябине к дубу перебраться,

Знать судьба такая — век одной качаться»

И снова наступила тишина.

— Какая грустная песня, — наконец, сказал Джон и

погладил её волосы.

Катя взяла его за руку и прижалась щекой к его ладони.

— А у вас есть такие песни?

— Да, конечно. Вот послушай:


For all we know this may only be a dream

We came and go like a ripple on the stream

So love me tonight; tomorrow was made for some

Tomorrow may never come for all we know.”


— Я не очень понимаю, когда поют по-английски. Можешь пересказать своими словами?

— В этой песне поется, примерно о том же, что и в

твоей. Всё, о чём мы знаем, возможно это только мечта. Мы приходим и уходим, словно лёгкая рябь на воде. Люби меня сейчас, потому что, завтра может для нас не наступить.

— «Завтра может не наступить…» Мне страшно, Джон.

Я всё время чего-то боюсь. Боюсь, что случится что-то ужасное.

— Не бойся Кэйт, дорогая. Я тебя люблю и всегда буду с

тобой.


И снова наступил рассвет — просто серое небо белой ночи стало медленно светлеть. Катя и Джон оделись и спустились в зал.

— Кэйт, давай потанцуем немного перед тем, как я уйду.

Заведи виктролу.

Катя накрутила пружину патефона и поставила пластинку. Под звуки пластинки Катя и Джон медленно кружились в полутёмном зале.


«Ночь коротка спят облака

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука…


Хоть я с вами совсем не знаком И далеко отсюда мой дом Я как будто бы снова возле дома родного В этом зале пустом мы танцуем вдвоем Так скажите хоть слово, сам не знаю o чем…»


Музыка смолкла, игла патефона шипела на центральном круге, но Катя и Джон продолжали кружиться. Наконец, Джон сказал:

— Кэйт, ты выйдешь за меня замуж?

Горячая волна ударила Кате в голову. В глазах вспыхнул яркий свет.

— Да…я…я не знаю…мне не разрешат…

— Как это не разрешат? Кто может не разрешить?

Родители? Священник?

— Нет, не то…Ванечка, я подумаю, можно?

— Да, конечно. Завтра я буду занят. А потом мы

увидимся и ты мне скажешь.


Джон ушёл. Катя, бессмысленно потыкавшись из угла в угол, так и не смогла ни на что решиться. Хоть бы кто посоветовал. Ну не Петровичу же всё это рассказывать.

Дверь резко распахнулась, вошла Эльза с папкой, набитой бумагами.

— Ага, Катерина, вот ты мне и нужна. Ты почему не

написала отчёт за прошлую неделю? Что за безобразие?

— Мне надо поговорить с вами, товарищ лейтенант, —

это вырвалось совершенно неожиданно для Кати.

— Пошли ко мне.

Они поднялись на второй этаж, где была маленькая комнатка — контора Эльзы. Сюда стекались отчёты девушек о том, с кем они познакомились, о чём говорили, какие сведения о военных кораблях союзников девушкам удалось выудить из не всегда трезвых моряков.

— Садись сюда, Катерина. Я тебя слушаю.

— Товарищ лейтенант, — Катя почувствовала, что такое

обращение как-то не очень хорошо звучит, но она, даже, не знала отчества Эльзы, — это про меня и…Джона.

— А-а-а, вот ты, о чём. Наслышана. И что?

— Он хочет жениться на мне…

— Он тебе так и сказал? А ты?

— Да, так и сказал. Я тоже хотела бы…

— И вы это с ним обсуждали. Он рассказывал о себе, у

него отец-мать есть?

— Да, есть. Они с его сестрёнкой живут в штате

Теннеси, у них там ферма.

— А что ты ему о себе рассказала?

— Я сказала, что у меня тоже есть отец и мама.

— Сказала, где живут, где работают?

— Да, в Свердловске, это же не секрет.

— Конечно не секрет. И, где работает твой отец — тоже

не секрет. Ты ему и это сказала?

— Я только сказала, что папка работает мастером в

мехцехе.

— Понятненько, — Эльза барабанила пальцами по столу,

задумчиво глядя в окно, — вот что, девка. Ты здесь не для того, чтобы хаханьки строить с иностранными моряками, ты выполняешь важное государственное задание. Ты солдат, Катерина и выполняй свой воинский долг. Так и скажи этому Джону, когда он придёт, дескать, извини, дорогой, побаловались и хватит. Езжай себе домой, найди там американочку, женись на ней, а у нас с тобой ничего не выйдет. Всё, Катерина, иди работай и выбрось эту дурь из головы.


Фрегат «Бикертон» готовился к отплытию. Матросы проверяли приборы, чистили, мыли, драили палубы, кубрик, каюты. Джон трудился вместе со всеми. Он думал об отце, матери, сестре Кэйт. Им понравится его русская жена, уверен, они полюбят эту необыкновенную, загадочную Кэйт, мою Кэйт. Эту лучшую в мире Кэйт. Мы им не скажем, что такое Дом дружбы в этом далёком Архангельске, это уйдёт и забудется, кончится эта проклятая война, останется наша любовь, моя Кэйт будет со мной, мы будем счастливы.

Едва дождавшись конца вахты, Джон помчался в Дом дружбы. По дороге он увидел девушку, несшую букет цветов. С трудом, подбирая русские слова, он объяснил ей, что идёт на свидание, что собирается жениться. Девушка широко улыбнулась, отдала Джону букет и сказала «Желаю счастья».

В зале Дома дружбы сидели Наташа Чугуева и Таня Седых.

— Здравствуйте, Джон, — приветствовали они Джона, как

старого знакомого, — как дела?

— Привет. Скажите, а где Кэйт?

Девушки переглянулись.

— Мы её не видели с самого утра.

Джон отошёл к окну, не зная, куда девать цветы.

— Джон, ты видишь эту женщину? — Танька сказала

шепотом, Указывая на Эльзу, которая только что вошла в зал, — спроси у неё, она больше знает.

— Простите, пожалуйста, — Джон подошёл к Эльзе, — вы

не видели Кэйт?

— Катерина тяжело заболела, её отправили в Москву,

там её будет лечить знаменитый профессор.

— А у вас есть её адрес? — Джон совсем растерялся, или

адрес её родителей?

— Нет, Джон, нету у меня никаких адресов. Извините, я

должна идти.


Джон в полной растерянности, натыкаясь на стулья, добрёл до двери и вышел на улицу. Танька Седых проводила взглядом Эльзу. Убедившись, что Эльза поднялась в свою комнату, Танька выскочила на улицу.

— Подождите, Джон, — Танька, запыхавшись, догнала

Джона, — да не беги ты так, каланча чёртова.

Джон остановился, глядя куда-то в конец улицы.

— Вам не надо сюда больше приходить. Катю вы

больше не увидите.

— Как это, не увижу? Она поправится и я её найду.

— Катя не больна, она арестована.

— Арестована? За что? Что она сделала?

— Я не знаю. Но сюда она не вернётся. Вы её не

найдёте, не ищите. Возвращайтесь в свою Америку и забудьте Катю.

— Её арестовал НКВД?

— Не знаю, Джон, не положено об этом говорить.

Прощайте, мне пора возвращаться.

Джон стоял, опершись на деревянные перила, задумчиво глядя на реку. Маслянистая вода медленно текла в море. Грязно-серые чайки кружились над рекой, иногда пролетая близко, почти черкая крыльями по лицу Джона. Надрывный крик чаек далеко разносился в вечернем воздухе. Джон вынул из бумажника фотографию — маленький квадратик, сероватая любительская фотография — серьёзная школьница с торчащими в разные стороны косичками. С другой фотографии побольше на Джона смотрели улыбающиеся мать, отец, сестричка Кэйт… На руке Кэйт повязан бантик… Джон сложил фотографии в бумажник и засунул бумажник в карман.

Только сейчас он заметил, что рядом на скамейке лежит букет цветов, который дала ему незнакомая девушка. Цветы уже начали вянуть. Джон взял цветы и подошёл к перилам. Один за другим он брал цветы и бросал их в реку. Цветы, как бы нехотя медленно падали в воду, но не тонули. Они плыли в тёмной воде среди полос пены, щепок. Речной поток медленно и неотвратимо уносил цветы к морю. Цветы погружались в воду всё глубже и глубже.

* * *

Катя стояла в коридоре лицом к стене. Охранник долго возился с ключами, наконец, открыл камеру.

— Вперёд, — скомандовал охранник и показал Кате на

дверь.

Катя вошла в камеру. Это был узкий бетонный мешок без окон. Высоко под потолком горела лампочка. По стенам были тёмные следы от потоков воды. Цементный пол был влажный и скользкий. Ни стола, ни кровати в камере не было.

Дверь с лязгом закрылась. Катя услышала, как охранник повернул ключ в замке. Круглое отверстие в двери открылось, через него был виден глаз охранника. Через минуту отверстие закрылось.

Катя прислонилась к бетонной стене. В голове шумело, кровь стучала в виски. За что её арестовали? Катя перебирала в уме день за днем. Ну, иногда запаздывала с рапортом, Эльза сердилась. Но она же потом писала все исправно. Разве за это арестовывают? А за что же, тогда? А, может, они ошиблись? Может, перепутали меня с кем-то? Ну да, точно ошиблись, я же ничего такого не совершила.

Катя подошла к двери и постучала кулаком.

— Откройте, это ошибка! Откройте! — Катя стучала в

железную дверь, сбивая в кровь кулаки.

Заскрипел замок, дверь отворилась.

— Ну, чего бунтуешь, в карцер захотела? — сержант

вошел в камеру.

— Я не виновата! Это ошибка! Меня арестовали

неправильно! Выпустите меня!

— Счас, выпущу, — сержант прищурился и вдруг

рявкнул, — руки вперед!

Катя испуганно вытянула вперед руки. В ту же секунду на ее руках защелкнулись наручники.

— Сиди тихо, курва, — сказал сержант, — будешь базлать

— в карцере насидишься.

Катя не помнила, сколько времени прошло. Иногда она впадала в забытьё, иногда плакала. Наконец, дверь отворилась, и в камеру вошёл охранник, уже не тот, прежний.

— Встать. Выходи в коридор! — скомандовал охранник.

Катя вышла в коридор.

— Лицом к стене! — скомандовал охранник, затем

закрыл камеру, — Вперёд!

Они шли по длинному коридору, перегороженному решётками. Подойдя к очередной решётке, Катя становилась лицом к стене, охранник открывал замок на решётке, и они шли дальше. Наконец, они остановились перед дверью, обитой стальным листом. Охранник открыл дверь и втолкнул Катю в комнату.

Довольно просторная комната была полупуста. Посредине комнаты стоял большой письменный стол, заваленный бумагами. За столом сидел офицер.

Охранник подвёл Катю к столу и, надавив на плечи, силой усадил Катю на табурет перед столом.

— Товарищ капитан, арестованная Одинцова

доставлена! — отрапортовал охранник и вышел из кабинета.

Офицер смотрел на Катю долгим, изучающим взглядом, не говоря ни слова. Наконец он взял со стола раскрыл серую папку, раскрыл её и вынул какой-то литок.

— Ну, что, сука, доблядовалась до предательства? —

Капитан Сухачёв закурил папиросу, — здесь ты у меня всё расскажешь — что было и чего не было. Отвечать быстро — что ты рассказала Джону Перкинсу о военном заводе в Свердловске?

— Ничего я не рассказывала, я сама ничего не знаю, —

Катя силилась держаться прямо. Наручники впивались в запястья, было ужасно больно.

— Врёшь, сука, — Сухачёв направил на Катю свет яркой

«настольной лампы», — ты говорила Джону, что твой отец работал мастером на мехзаводе? Говорила? Отвечать!

От яркого света глаза у Кати слезились, её мутило. Она молчала.

— Не хочешь говорить? Ничего, ты у меня заговоришь.

Сергеев!

В дверях появился солдат. Страшный удар в челюсть швырнул Катю на пол. Дальше Катя ничего не помнит.


Холодный цементный пол иногда помогал — сознание медленно прояснялось и тогда острая невыносимая боль красной пеленой застилала мозг. Ваня, Ванюша…где ты? Успел ли уехать на своём корабле? Никогда не молилась, была всю жизнь атеисткой. А сейчас хотела бы помолиться, да не знаю. Только помню, как давно бабушка молилась «Господи, иже еси…», дальше не знаю. Но я так, своими словами, пока ещё жива — господи, если ты есть, выведи Ваню, сделай так, чтобы они его не достали! Господи…


Паскудная, в сущности, это работа — вкалывать в этом «Убойном дворе номер два». Прямо конвейер, передохнуть некогда. Николай сплюнул окурок, подошёл к столу возле входа, чтобы перезарядить револьвер. Двое солдат возились у забрызганной кровью кирпичной стенки. Они хватали убитых за руки и ноги и тащили их к люку. Там солдаты сбрасывали трупы в люк. Трупы падали прямо в кузов стоящей внизу полуторки.

— Саенко! — крикнул Николай, — давай следующих.

— Там только одна блядь осталась, товарищ лейтенант.

Больше никого.

— Вот и хорошо, давай её сюда.

Солдаты вывели девушку. Её волосы свисали вниз, сбитые в колтуны от засохшей крови. Голова опущена. Она не могла стоять на ногах, солдаты держали её. Николай подошёл поближе. Какое-то воспоминание промелькнуло в его сознании. Вечер с девчонками, «Утомлённое солнце», потом тёмная комната… Катя? Он поднял ей голову, поддерживая за подбородок. Точно, она. Что же ты такого натворила, Катька?

— Саенко, поставь её лицом к стенке.

— Дак она не стоит на ногах, товарищ лейтенант.

— Ну, поставь её на колени, но лицом к стенке. Теперь

отойди.

Николай тщательно прицелился и выстрелил Кате в голову.


Командир подводной лодки капитан третьего ранга Константин Воронов стоял в рубке у шахты перископа.

— Штурман, докладывайте.

— Вышли на цель, товарищ капитан третьего ранга.

— По местам стоять, к всплытию! Продувка!

— Есть, продувка!

— Всплывать!

Лодка вышла на поверхность. Воронов поднялся в ходовую рубку. Мостик слегка подрагивал от работающих двигателей. Воронову нравилось ощущать этот гул машины, вибрацию мостика. За войну было всё — и радость удачных торпедных атак, и удушливые лёжки на грунте, и тяготы дальних походов. Был ранен, но продолжал воевать. К счастью, война заканчивается, есть надежда выжить в этой мясорубке. Воронов настроил бинокль. Да, вот она, баржа, совсем недалеко.

На мостик поднялся прикомандированный на время операции майор Госбезопасности Катков. Он тоже навёл бинокль на баржу. Канат, соединяющий баржу с буксиром, внезапно ослабел и упал в воду. Баржа замедлила ход, потом совсем остановилась. Воронов заметил, что несколько солдат в чекистской форме торопливо спускались по канату в шлюпку. Затем шлюпка отвалила от баржи и пошла в сторону буксира. Из трюма баржи вышел старик в рваном морском кителе и навёл свой бинокль на буксир.


Запасливый мужик, этот Петрович. В его сундучке было много полезных в хозяйстве вещей. Каждая вещь была упакована, перевязана, знала своё место. Долгие годы морской службы приучили Петровича к аккуратности и бережливости. Его гордостью был бинокль — добротное цейссовское изделие старинной работы, с гравировкой. Петрович бережно вынул из сундучка бинокль, протёр его полой бушлата, расправил ремешки и повесил бинокль себе на шею, оглядел трюм. Кругом стояли, сидели на бухтах каната, досках все эти «чёртовы девки», как любил выражаться Петрович, все из Дома Интернациональной дружбы, как московские, так и навербованные из местных. Все, как одна, вот, только Катьки Одинцовой нет. Как увели её те двое — как в воду канула.

Петрович посмотрел наверх. Солдат, торчавший с автоматом возле открытого люка, куда-то исчез. Петрович выждал немного, затем вскарабкался по крутому трапу на палубу, с трудом волоча покалеченную ногу. На палубе никого не было. Петрович осмотрелся. Буксир на полном ходу уходил от баржи. Баржа дрейфовала под ударами волн. Из трюма одна за другой вылезали девушки, в ужасе оглядывались по сторонам. Петрович почти физически ощутил, как нарастала паника, истерия. Он вынул кисет и попытался набить трубку табаком, но руки дрожали, табак рассыпался.

— Да не ревите вы, чёртовы девки…, — хотел

прикрикнуть Петрович, но получилось неясное бормотанье, — не плачьте, родные…не плачьте…


Командир подлодки поточнее настроил резкость. Что за чертовщина? На палубу баржи одна за другой из трюма вылезали девушки в ярких платьях, отряхивались, придерживали свои причёски, которые растрёпывал свежий норд-ост. Воронин обратился к чекисту.

— Майор, видишь? Почему люди на барже?

Майор Катков опустил бинокль.

— Не твоё дело, командир. У тебя есть приказ, задача

тебе ясна — действуй.

— Здесь явная ошибка, майор. Гражданских на барже не

должно быть.

— Это не люди, — раздражённо заорал майор, — это

проститутки, подстилки американских матросов! Они предатели! Ты слышал о борделе имени Черчилля? В общем так, командир, кончай бодягу. Делай, что велят, пора возвращаться.

— Я не буду уничтожать баржу с гражданскими лицами.

— Что?! Ты с ума сошёл! Под трибунал захотел?

— Я флотский офицер, а не убийца, — Воронин

побледнел.

— Так. Хорошо, — майор сжал поручни так, что

костяшки на его пальцах побелели, — Сгниёшь на Колыме. Какой ты флотский офицер, ты — падло лагерное. Старшего помощника ко мне!

— Старший помощник капитан-лейтенант Смирнов!

— Вот, что, старпом. Приказ тебе известен. Выполняй.

Смирнов вопросительно посмотрел на командира подлодки:

— Константин Алексеевич…

Воронин молчал.

— Капитан третьего ранга Воронин отстранён от

командования подлодкой за саботаж приказа, — майор Катков медленно, со значением чеканил слова, — капитан-лейтенант Смирнов, приступайте к выполнению задания!

— Внимание! Второй, третий аппараты — товсь! На руле

шесть лево по компасу!

— Второй готов!

— Третий готов!

— Аппараты…пли!

— Второй — торпеда вышла!

— Третий — торпеда вышла!

Торпеды устремились к барже, оставляя за собой пенный след. Последнее, что увидел на палубе баржи капитан третьего ранга Воронин — плачущих девушек в ярких платьях, волосы которых растрёпывал свежий норд-ост. Старик в порванном морском бушлате обнял какую-то девушку и прижал её к себе, как будто хотел защитить её от гибели.


Траурный плюмаж чёрного дыма ещё долго плыл над свинцовыми водами Белого моря…