КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402921 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171481
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Шляпсен про Бельский: Могущество Правителя (СИ) (Боевая фантастика)

Хз чё за книжка, но тёлка на обложке секс

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Шляпсен про Силоч: Союз нерушимый… (Боевая фантастика)

Правообладателю наш пламенный привет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Вязовский: Я спас СССР! Том II (Альтернативная история)

Очередной бред из серии "как я был суперменом"...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Следующая остановка – смерть (Альтернативная история)

А вот здесь всё без ошибки, исправлено вовремя.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Счастье волков (Боевая фантастика)

RATIBOR, это я лопухнулся. Библиотека сама присваивает имя великого собирателя сказок всем современным сказкам для взрослых с авторством Афанасьева. То же и на Флибусте и на ЛибРуСеке. Обычно я проверяю и исправляю, в этот раз на CoolLib вовремя не исправил. Большое Вам спасибо!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Олие: Целитель [СИ] (Юмористическая фантастика)

Чего ж здесь суперовского?? Это я на предыдущий отзыв..

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Вязовский: Я спас СССР! Дилогия (Альтернативная история)

пока не ясно, кто же и как будет спасать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Повесть о Макаре Мазае (fb2)

- Повесть о Макаре Мазае (и.с. Герои Советской Родины) 1.09 Мб, 90с. (скачать fb2) - Николай Тихонович Москвитин

Настройки текста:



Н. Москвитин ПОВЕСТЬ О МАКАРЕ МАЗАЕ

ЧЕЛОВЕК, ШАГНУВШИЙ В ЛЕГЕНДУ

(Вместо предисловия)


«Живая вода», «чудо-трава», «философский камень»… С древних времен мечтали люди об источнике вечной молодости, который сделал бы их бессмертными. Однако пока человеку отмеряно жизни всего лет 70–80. Как ни мал этот предел, тридцать лет из них — даже не зрелость.

Макар Мазай прожил всего 30 лет. Но за свои три десятилетия он, можно с уверенностью сказать, совершил по крайней мере три подвига.

История Макара Мазая — это история человека, который по своему происхождению стоял бы в царской России на низшей ступени общества и которому революция дала буквально все — самосознание, окрыленность, призвание. Если бы не Октябрь, ждали бы Макара нужда, беспросветность и забвение.

Первый, никем не воспетый подвиг темного деревенского пастушонка — превращение его в мыслящее существо, осознавшее, что становление Страны Советов это и становление его как Человека.

Не было бы этого первого подвига, никогда не узнали бы люди и второго — превращения полуграмотного чернорабочего в великого Сталевара эпохи, человека, у которого люди огненной профессии учились сноровке и мастерству, человека, чье имя в тридцатые годы повторяли рядом с именами Стаханова и Изотова, Кривоноса и Бусыгина, Виноградовых и Коробовых.

Героизм поколения тридцатых годов — массовый героизм, проявлявшийся на арене творческих поисков, в ходе всенародного социалистического соревнования первых пятилеток. Эта славная эпоха рождала Мазаев — людей самой высокой пробы, для которых трудовая доблесть становилась выражением их духа, убеждений, строя жизни. Друзья сталевара, и ныне работающие на Ждановском заводе имени Ильича, помнят Мазая не только как застрельщика всенародного соревнования, но и как воспитателя, вожака, настоящего Человека.

О третьем, последнем подвиге Мазая, рассказали не только его друзья, но и враги. Наши войска захватили архив фашистского гестапо в Мариуполе с материалами, подтверждающими непоколебимую стойкость Мазая в поединке с фашистскими палачами. Стало известно, кто предал Макара Мазая. Предатели осуждены Военным трибуналом.

Нельзя по-настоящему любить Родину, не научившись ненавидеть ее врагов. Мазай постигал науку ненависти, потеряв отца, погибшего от рук белобандитов, на своей спине испытав гнет кулака-кровопийцы. Мазай варил сталь, чтобы сделать молодую Страну Советов еще крепче, помочь ей выстоять среди капиталистического окружения. И естественно, когда Мазай оказался в фашистском застенке, он предпочел умереть, но не запятнать свою рабочую совесть сделкой с оккупантами.

Герои не умирают. Их подвиги — живая вода, дарующая бессмертие. И Макар Мазай навсегда остался в народной памяти, в книгах, в легендах, в песнях, в названиях улиц.

Так и кажется, что по утрам идет он к проходной родного завода — плечистый, в старенькой брезентовой куртке, в кепчонке, лихо надвинутой на светлый чуб. Прям и открыт взгляд его серых улыбчивых глаз, широк и уверен его шаг. Это идет хозяин земли советской, созидатель и труженик. Человек, шагнувший в легенду.

О нем — эта повесть.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Гибель Никиты Мазая. — Макар в кулацкой кабале. — Встреча с «Дубровским». — Новые друзья


Макару не было и восьми лет, когда он в последний раз видел отца.

Никита Мазай вернулся с фронта домой, в станицу Ольгинскую, холодным январским днем 1918 года. Вернулся неожиданно: дома его считали погибшим. Заплакала от радости мать, повеселел старый дед. Но радость встречи быстро остыла. Лежа на печи, Макарка боязливо прислушивался к стычкам отца и деда:

— Так, стало быть, ты в большевики подался? Антихристом стал? — допытывался дед.

Отец отвечал громко и раздраженно. Многое в его ответах было Макарке непонятно, но навсегда запомнилось имя Ленина и слова отца, что бедняки должны наконец завладеть землей. Однако кулаки на Кубани в ту пору были еще в силе. И отцу пришлось волей-неволей снова гнуть на них спину.

Весной 1918 года после сева стали кулаки собирать отряд для белогвардейского войска. Однако дело у них шло туго.

Заявившийся в станицу хромой хорунжий Лобко объявил, что самолично будет учить непокорных смутьянов. И вот Лобко назначил первый «урок» — публичную порку батрака, который замахнулся было на своего хозяина Данилу Черныша.

Парня привязали к скамье, и Лобко достал из кадушки розги.

— Отставить! — послышался решительный голос. Из толпы вышел коренастый человек в шинели и повторил:

— Отставить!

— Кто таков? — обернулся Лобко к Чернышу.

— Никита Мазай, — угодливо подсказал тот. — Фронтовик, иногородний, раньше батрачил здесь, потом на железной дороге работал. Нынче подбивает голоту в красную конницу вступать.

Хорунжий хмуро взглянул на Мазая, на казаков, толпившихся за ним, и процедил сквозь зубы:

— Ладно, на сегодня ученье отложим. А там видно будет…

Через несколько дней Никита Мазай попрощался с семьей и ушел в отряд красного казака Планиды, где его избрали помощником командира.

В Ольгинскую изредка доходили вести об отряде Планиды. Потом наступило долгое молчание, вслед за ним пришла недобрая молва: возле станицы Прохладной Терской области Никита Мазай тяжело раненным попал в плен к белоказакам. Почти сутки пытали его и зарубили, не добившись ни слова.

Мал Макарка, но и ему немыслимо тяжело слушать стоны матери, проклятия и молитвы деда, который не надолго пережил сына — помер в одночасье.

Время было трудное. На Кубани хозяйничали белые. Во дворе Ольгинского станичного Совета на виселицах качались трупы казненных большевиков. А рядом на козлах шомполами пороли неблагонадежных. Стоны и крики неслись со двора. Стороной обходил его светловолосый босоногий мальчонка в холщовой рубахе.

Не хотелось Макарке никому на глаза попадаться, часами сидел на берегу речки, следил за игрой облаков, неотступно думал об отце, славном красном коннике. И порой казалось мальчику — скачет батька на лихом коне, протягивает к нему шершавые теплые руки:

«Макарка, сынок!»

Сидел парнишка, мечтал, а живот подводило от голода. Домой же не тянуло. Теперь в ветхой и темной хатенке появился отчим. Домовитый мужичок недолюбливал «чужое семя», куском хлеба попрекал. И Макарка перешел жить к тетке. У нее было доброе сердце, и хотя заставляла она мальчика работать по дому, все же отдала его в школу.

Вот как впоследствии вспоминал Макар Мазай о своем недолгом учении:

«Меня определили в школу. При приеме кто-то рассказал о моем отце. Тут же присутствовал поп, у которого батрачили отец и дед. Он многозначительно посмотрел на меня и наказал учителю:

— Надо будет этого большевистского выродка поучить!

…В классе было 34 ученика, большинство из них были зажиточными. Они привозили учителю хлеб, солому, сено, разные продукты. За меня никто никаких подарков учителю не делал. Учиться мне было трудно. В школе, как и среди взрослых, шла война между казаками и иногородними. Шли «стенкой» на «стенку». Казаков было больше, они были сильнее, да и при разборе тяжб учителем больше доставалось нам, и в особенности мне. Я был иногородний, да к тому же бедняк и сын казненного большевика. Надо мной измывались, как могли.

Так прошел безрадостный год. Я даже не научился читать»[1].

В середине зимы отчим решил, что пасынок уже овладел школьными премудростями и, забрав его у тетки, отдал в работники на соседний хутор Бейсуг к скопидому Даниле Чернышу.

— Я из этого большевистского отродья сделаю нашего человека! — похвалялся Черныш, похлестывая кнутом по начищенному голенищу сапога. — Макарка у меня ручным станет!

Но Макар походил на загнанного волчонка — огрызался, как только мог. Когда же на Кубани восстановили Советскую власть, хозяин перестал напоминать мальчику об отце, не хлестал его больше хворостиной, но стал еще придирчивее. «Воспитывал» батрачонка голодом, заставлял до заморозков спать на сеновале, а вставать на зорьке, чтобы напоить лошадей, убрать навоз и мусор. Хозяева ели курятину, а Макару бросали объедки, да и те ему порой приходилось добывать хитростью. Бывало, испечет хозяйка пироги, а мальчик незаметно посыплет золой один из них. «Испорченный!» — покачает головой хозяйка и бросит пирог Макарке, словно собачонке.

Как-то ранней весной Черныш послал мальчика в соседний хутор табачком разжиться. Надо было перейти на другую сторону быстрой и бурливой речки Бейсуг, а лед был уже тонкий.

— Лед искрошился, не перейти! — пытался протестовать Макарка.

— Цыц, гаденыш! — ощетинился Данила и бросился на мальчика с кулаками.

Не посмел ослушаться малолетний батрак хозяина, пошел и провалился под лед. Только отчаяние придало ему силы и помогло выкарабкаться на берег. Мокрый, посиневший, дрожащий вернулся он к хозяину, а тот рассвирепел не на шутку:

— Сучий сын! — и стукнул изо всех сил.

Всю ночь мальчика трясла лихорадка, ноги отнимались, все тело ломило. Однако Черныш не пожалел мальчонку, открыл дверь настежь и сказал:

— Вот бог, а вот порог!

— Мы еще встретимся! — пообещал трясущийся от озноба Макар, когда Данила выталкивал его из хаты, злобно бормоча:

— Ступай к своему папаше в большевистский рай!

Но попал Макар не в рай, а в больницу, куда его отвез председатель сельсовета. Три месяца пролежал мальчик на больничкой конке. Когда немножко окреп, начал здесь же учиться читать и писать.

Вышел Макар из больницы бледный, худущий и задумался: куда идти. Решил все-таки пойти домой. Но пробыл там недолго. Однажды во время обеда, когда мальчик собирался опустить свою ложку в миску щей, отчим ударил его ложкой по лбу и, уставившись на мать, стал надрывно кричать:

— Это что еще за дармоед на мою шею?!

Мать, запуганная и слабовольная, молча заплакала.

Не стерпел Макар, ушел из дому, решил отправиться в Ростов-на-Дону. Знакомых у него там не было, он не представлял себе, что будет делать, но в большой город тянуло.

Вот и он, Ростов-папа, как тогда говорили! Но злым отчимом показался голодному деревенскому мальчику этот красивый, по-южному шумливый город. Долго и бесцельно бродил Макар по улицам, дивился на грохотавший трамвай. Хотел было прокатиться на «колбасе», да не было сил взобраться. Стемнело, когда Макар вышел на главную, идущую вверх улицу — Садовую, и побрел, заглядывая в зеркальные витрины магазинов. К одному подъезду с грохотом подкатывали лихачи-извозчики. «Ампир» — с трудом разобрал вывеску Макар, заглянул внутрь, откуда доносилась веселая музыка. Увидел столики, обильно уставленные снедью, есть захотелось еще больше… Под громкую музыку какой-то толстяк неуклюже пытался танцевать с тоненькой девушкой. Потом на сцену вышла нарумяненная женщина и запела, тараща заплывшие жиром глазки:

Шумит ночной Марсель
В притоне «Трех бродяг»,
Там пьют матросы эль,
И женщины с мужчинами жуют табак…

Макарке хотелось побольше узнать о Марселе, где почему-то вместо хлеба жуют табак. Он было протиснулся в дверь, но величественный швейцар в фуражке с золотым околышем налетел неожиданно:

— Вон отсюда, босявка!

И мальчик потащился дальше, с трудом передвигая ноги. Добрался до Сенного рынка и пристроился на ларе.

На рассвете очнулся от полузабытья: кто-то тряс его за плечи.

Перед Макаром стоял подросток лет пятнадцати в клетчатом картузе, лихо надвинутом на грязные вихры.

— На, пацан, держи! — Он достал из кармана пачку «Таис», залихватски закурил и, протянув папироску Макару, спросил:

— Из каковских будешь?

— А ты кто? — вопросом на вопрос ответил Мазай.

— Дубровского знаешь? Может, читал у Пушкина о благородном разбойнике? Не читал? Темнота! Я, как Дубровский, отнимаю награбленное у проклятых нэпманов и, значит, борюсь с буржуями.

— А так ты это делаешь?

— Мы вагоны «чистим» на перегоне Ростов — Нахичевань. Ну, нечего дрыхнуть, потопаем в хазу на Боготяновку!..

Расставаться с единственным человеком, который заговорил с ним в этом большом городе, Макару не хотелось. Тем более, что он тоже люто ненавидел проклятых буржуев и к тому же был бесконечно одинок.

Так Макар стал беспризорником. Поначалу ему даже понравилась новая беззаботная жизнь: «марафет», ночевки в асфальтовых котлах, драки «жульманов», деливших «сферы влияния» за «верх» и «низ» Ростова. Вместе с «Дубровским» и его чумазыми дружками Макар «чистил» вагоны, прятался от железнодорожной милиции. Но вскоре безделье и воровские привычки новых друзей стали тяготить честного крестьянского парнишку, привыкшего к труду. Захотелось вернуться на Кубань. Поехать обратно? Долго он не мог решиться на это.

Однажды на Нахаловке, когда Мазай раздумывал, как бы честно подработать на обед, к нему подошел человек в солдатской шинели. Макару стало не по себе от пристального взгляда. Он было рванул в сторону.

— Стой, сынок! Чего испугался? Иди-ка сюда!

Что-то остановило Макара: то ли добрый голос, то ли красноармейская шинель, напомнившая отцовскую. Мальчик рассказал прохожему о своей шалой жизни, о погибшем отце. Человек выслушал повесть и сокрушенно покачал головой.

— Значит, говоришь, батька твой погиб за Советскую власть? А его сынок родной баклуши бьет?

— Я с буржуями борюсь, с нэпманами! — насупился Макар.

Засмеялся человек в шинели:

— Буржуи, нэпманы, кулачье последние денечки догуливают. Их и без тебя Советская власть к ногтю прижмет, — и, глядя в доверчивые мальчишечьи глаза, спросил:

— А почему ты в детский дом или в колонию не идешь?

— Сколько раз убегал, когда в милицию тащили, — признался Мазай. — Я человек вольный, свободу люблю!

— Дурачина ты, — по-доброму усмехнулся его собеседник. — И свобода твоя не стоящая. Ну, раз ты такой свободолюбивый, вот тебе мой наказ: возвращайся на Кубань, в родную станицу, и айда прямиком к станичным комсомольцам. Они твою душу бродячую наверняка поймут, пригреют тебя и работу подыщут. Послушай меня, родной отец тебе то же самое посоветовал бы!

И он взял Макара за руку.

Из-за угла выскочил «Дубровский»:

— Это еще что за фраер? — выкрикнул он, но приблизиться не решился.

— Отцов братеник! — отозвался Макар.

О своем возвращении на Кубань Макар Мазай впоследствии рассказывал так:

«Полтора года беспризорной жизни пролетели быстро. Я ехал в родную станицу полный надежд. Весенняя земля пьянила, она звала к себе, и мне казалось, что я способен перевернуть горы…

Меня давно тянуло к комсомольской молодежи. Встречаясь с комсомольцами, я часто им завидовал. Вечером пошел в станичный комитет комсомола.

То ли на меня подействовала обстановка — аккуратно убранная комната, портреты на стенах, деловитый вид парней, оживленные осмысленные разговоры, — то ли от усталости, но я размяк, и мне очень хотелось открыть кому-нибудь свою душу.

В комсомольском комитете оказались чуткие товарищи. Я рассказал им обо всем — как жил, как попал к беспризорникам, рассказал о тяжелых думах, которые меня мучили в зимние ночи, вспомнил и об отце. Они меня слушали хорошо.

Свою «исповедь» я кончил так:

— Отбился от людей. Вы как знаете — примете к себе или придется возвращаться на линию…

Меня устроили на работу в сельскохозяйственное товарищество. Я пас скот, работал в хлебопекарне, выполнял разные другие работы… начал понемногу учиться, и с каждым днем жизнь становилась интереснее. И все же мне хотелось большего»[2].

Время бежало, как вода в Бейсуге. Вырос хлопец, стал сознательнее. И пришел торжественный час: приняли его в комсомол. Бережно завернул Макар комсомольский билет в чистую тряпицу, спрятал на груди. В станице было неспокойно: шел 1929 год — год революционной перестройки советской деревни. Кулаки саботировали хлебозаготовки, сеяли темные слухи, стреляли из-за угла в коммунистов и комсомольцев.

Но Макар был не из робких. Вместе с представителями сельсовета он не раз ходил по дворам богатеев, искал в сараях и погребах припрятанный хлеб. Довелось ему встретиться лицом к лицу и со своим бывшим хозяином Данилой Чернышом. Комсомольцы обнаружили у него большие запасы спрятанного хлеба, нашли обрезы, патроны, маузер. Повстречали и его «батраков» — переодетых подкулачников. С ними темной ночью завязалась пере стрелка. А потом Черныша и его подручных судили и раскулачили.

Постепенно станица начинала жить новой, колхозной жизнью. Как-то Макар и его друзья поехали в Москву — сопровождали эшелон со скотом. Очень понравилась станичникам столица. Пока другие парни рыскали по магазинам, дивились на многоэтажные дома, Мазай толкался у проходных заводов. «Вот бы мне здесь поработать. Хватит уже волам хвосты крутить!» — раздумывал он.

И не ожидал, что этому желанию суждено будет скоро исполниться.

Не успел приехать в Ольгинскую, помыться с дороги и отоспаться, как в окно нетерпеливо постучал приятель:

— Эй, Макар, пошли на площадь!

— А что случилось?

— Послушаем, про что заезжий человек говорит. С завода к нам приехал, из самого Мариуполя!

На площади пожилой рабочий с обветренным лицом рассказывал о Мариупольском сталелитейном заводе. Завод большой, нужную продукцию дает, а рабочих не хватает.

Подавшись вперед, жадно слушал Мазай речь металлурга:

— Выполняя решения XIV съезда партии, наша страна борется за социалистическую индустриализацию. Стране нужен металл, нужна сталь! — Он вгляделся в горящие любопытством глаза Макара и продолжал, словно обращаясь к нему одному: — Производство стали — это становой хребет индустрии. Металл — это станки для заводов и фабрик, рельсы для железных дорог, турбины для электростанций, металл — это оружие для защиты от врагов, это машины для сельского хозяйства!

— А за этот металл каким металлом платят? Небось медными грошами? — хохотнул кто-то из слушателей.

Другой спросил опасливо:

— Сталевары-то сами заживо в печи не сгорают? Не бывает такого?

Приезжий терпеливо растолковывал станичникам, какую заработную плату они смогут получать, где будут жить, какие условия техники безопасности надо соблюдать.

Макар слушал-слушал и неожиданно спросил, покраснев до ушей:

— А меня возьмут в сталевары? Я ведь малограмотный!

— Приезжай, выучим, станешь сталеваром! — решительно ответил приезжий.

Вечером за околицей Макар обсуждал с дружками события дня и рассказ мариупольского рабочего. Макар повторил его слова:

— Производство стали — становой хребет индустрии!

И, набрав воздуха в легкие, закричал на всю околицу:

— Прощай, родная сторонка! Уезжаю!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Как закаляется душа. — Третий подручный. — Комсомольский характер


Поезд подходил к Мариуполю. И за поворотом дороги Макар увидел море, над которым полыхали огни. «Доменная печь на «Азовстали» работает! — пояснил попутчик пятерым парням, — считай, приехали…»

Макар и его товарищи прошли через весь город знойными улицами, где лепились друг к другу белые домики под черепичными крышами, в палисадниках пылилась акация, фиолетовыми гроздьями свисала шелковица.

Перед тем как пойти на биржу труда, заглянули на базар, купили у грека в выцветшей феске связку сушеной тараньки и большой полосатый арбуз. Закусили, усевшись в тени у забора, и отправились в центр города.

Долго стояли в очереди на бирже труда и наконец получили направление на завод имени Ильича.

Жарким выдался день 16 августа 1930 года, когда станичники, скрывая робость, переступили порог мартеновского цеха. Их оглушили тревожные свистки, ошеломил надвигавшийся ураган огня. Четверо метнулись в сторону, а Макар застыл, заметив людей, спокойно расхаживавших вблизи огненного потока. Они работали споро и деловито, и пот струйками стекал по их темным, словно закопченным лицам.

— Ну и жарища! — подумал Мазай. — Недаром называют это место горячим цехом! — Он никак не мог отдышаться. В это время к нему подошел смеющийся паренек в спецовке.

— Чего ржешь! — обиделся Макар. — Может, по шее хочешь?

— Нет, не хочу, — ответил парень и, показав на убегавших односельчан Мазая, опять засмеялся и пошел к печи.

— Будем знакомы, — седоусый рабочий в очках протянул Макару крепкую руку. — Я старший мастер Иван Семенович Боровлев. Значит, твои приятели сбежали? А ты остался? С характером, вижу, парень. В кого такой?

— В батьку! — ответил Макар.

Боровлев расспросил юношу об отце и сказал:

— Выходит, мы с Никитой Мазаем родственники: и он и я — коммунисты. В таком разе вот тебе подарок по случаю знакомства от меня и от моего помощника, тоже коммуниста, Максима Васильевича Махортова.

Иван Семенович протянул Макару синее стекло и предложил заглянуть в печь. Перед взором Мазая одна за другой сменялись удивительные картины зарождения и гибели огненных миров, бушевали белые океаны, плескались расплавленные солнца.

— А вот и сам начальник смены, инженер Алексей Моисеев.

Боровлев указал на того самого паренька, которому Мазай обещал надавать «по шее», и добавил:

— Алексей пришел в цех рабочим, учился и сейчас продолжает учиться заочно в институте. Как знать, может, и ты, Макар, станешь инженером. Но пока — все мы с этого начинали — покрутись-ка чернорабочим, закаливай душу…

Уже на следующий день Макар понял: для такой закалки требуется поистине железная душа.

Первые две недели прошли как во сне. К обеду Макар выбивался из сил не столько от тяжелой работы, сколько от непрерывной смены впечатлений.

«С первого дня работы в мартеновском цехе, — вспоминал он потом, — во мне боролись два чувства: страх и любопытство. Мне было жутковато, когда по цеху проезжал ковш, наполненный жидкой сталью, но я как очарованный смотрел, как выпускали сталь, как разливали ее в изложницы».

Для начала Боровлев показал Макару, как укладывать лом в коробки-мульды на вагонетках и подкатывать их к печам. Иван Семенович все это делал словно играючи, а Макар через час — полтора не чувствовал ни рук, ни ног.

Моисеев стал учить Мазая действовать штангой у печи.

Иногда на Макара покрикивали, кое-кто посмеивался над его неопытностью и растерянностью. Но в то же время он постоянно ощущал дружескую руку. Молодой рабочий понимал, что Боровлев, Махортов и Моисеев заботятся о кем. Однако самостоятельному пареньку опека вскоре показалась докучной. Недели через три Макар освоился и стал расхаживать по цеху с непринужденностью старого металлурга. Вот тогда-то на него посыпались упреки в ротозействе и беспечности. Боровлев пригрозил, что не пустит Макара в цех, если тот будет ухарствовать. И Мазаю пришлось пообещать вести себя осторожней.

Старый мастер, еще недавно разговаривавший с новичком вежливо, сдержанно, вдруг стал резким и вспыльчивым.

— Ругаться с пустяковым человеком Иван Семенович считает для себя зазорным. А тебя, видно, он близко к сердцу принял, значит, верить в тебя начинает, — утешал Моисеев расстроенного Макара.

Однажды Мазая пригласили в комитет комсомола. Кроме вихрастых комсомольцев на скамейках, чинно сложив на коленях натруженные руки, сидели Иван Семенович Боровлев и Максим Васильевич Махортов. Секретарь цеховой партийной организации Третьяков говорил горячо и убедительно:

— Хватит по пятнадцать-двадцать лет в учениках ходить! Учиться вам, ребятки, надо! Советский рабочий должен быть человеком технически грамотным. Чем технически крепче подкован металлург, тем быстрее подмечает он изъяны в технологии и стремится их ликвидировать. А ты, Мазай, к примеру, сколько классов кончил?

— Полторы зимы в сельскую школу ходил, — пробормотал Макар.

— Он едва умеет подписываться. Заказ на плавку читает с трудом! — раздраженно добавил кто-то из инженеров.

Мазай промолчал. Но когда Третьяков сказал, что малограмотность для комсомольца — позор, Макар вдруг обозлился, вскочил с места и стал кричать, что через месяц обгонит «этих самых интеллигентиков!»

— Не горячись, — примирительно остановил его Иван Семенович. — Не горячись и запомни три истины:

Первая: сталевар должен быть немного и химиком, ведь в печи происходят сложнейшие химические процессы.

Вторая: сталевар должен быть и теплотехником, чтобы уметь правильно использовать тепло.

Третья: сталевар должен быть умелым командиром и организатором. Из-за нескольких потерянных минут может случиться такое, что и за целый день не исправишь…

— И, значит, — заключил Боровлев, — вам, молодым, надо много и серьезно учиться…

После этого разговора Мазай по вечерам стал посещать ликбез. Молодость горяча, и вскоре он почувствовал себя почти образованным человеком. Он даже выступил однажды на производственном совещании с таким «рационализаторским» предложением:

— Почему сталь из мартеновского цеха на пути в прокатный застревает и застывает и ее приходится вновь разогревать? Давайте подавать расплавленную сталь прямо в прокатные станы, не охлаждая ее в изложницах!

Слова Мазая вызвали дружный смех. Моисеев объяснил сконфуженному и огорченному Макару:

— Можно, конечно, подавать расплавленную сталь прямо в прокатный цех, не маринуя ее в изложницах. Но дело-то в том, что прокатные станы еще технически не подготовлены к такому процессу. Это дело будущего. Поэтому пока слиток должен пройти стадию кристаллизации…

В общежитии все еще спали, когда Макар вставал и принимался за чтение. Тумбочка перед его койкой теперь не закрывалась: до отказа была набита учебниками. Он прочел старое ломоносовское «Слово о рождении металлов» и до конца дней своих запомнил: «…не едино ремесло простое употребления металлов миновать не может». Прочитал и новые работы советских ученых Бардина и Гудцова. И чем больше книг он читал, тем яснее ему становились пробелы в его знаниях. Следовало учиться систематически, и Мазай решил поступить на профессионально-технические курсы. Огромный и сложный мир металлургии постепенно раскрывал перед юношей свои тайны.

«Вначале каждая прочитанная строка казалась мне святой истиной. Постепенно у меня стали вырабатываться критические взгляды, стал задумываться над прочитанным, стал осмысливать то, что черпал из книг», — признавался позднее Макар Мазай.

Прошли месяцы, и Мазай как-то заметил в кругу друзей, что учебник «Техминимум для сталевара» старается ограничить свободу действий сталевара, превратить его в автоматического исполнителя.

— А ну, докажи! — подзадоривали собеседники.

— И докажу! — упрямо отвечал Мазай. — Дайте только время!

Мазай упорно работал и изо всех сил наверстывал упущенное для учебы время. Он был талантлив от природы, а трудолюбие досталось ему по наследству от предков-хлеборобов. Бесконечно влюбленный в свое дело, он сказал однажды товарищам по общежитию:

— Дар сталевара — счастливый дар…

И он был действительно счастлив.

Пришла к нему и любовь. Давно уже заглядывался Макар на крепкую, румяную дивчину — подручную каменщика в мартеновском цехе. Неистовый в работе, Макар и в других выше всего ценил уменье трудиться. А Марфа Логвиненко работала, как и он, забывая себя. Да и судьбы их были схожи. Марфа тоже с детства хлебнула лиха: росла седьмой в большой крестьянской семье, в семнадцать лет подалась из родной Талаковки в город, поступила на завод имени Ильича.

Марфе Макар понравился с первой встречи: веселый, быстрый на меткое словцо, настойчивый в труде. Два года встречались молодые люди и, хоть гнездо вить было негде, решили расписаться. Первое время жили у одного из Марфиных братьев — у Демьяна Логвиненко; жили в тесноте, да не в обиде.

Мазай был переполнен планами, вел бесконечные технические споры, из которых, однако, частенько выходил побежденным: знаний пока все еще не хватало.

Душным августовским днем он вконец разругался с Боровлевым, Махортовым и Моисеенко, безуспешно пытаясь доказать правильность очередного своего проекта. Но, ворочаясь на койке бессонной ночью, Макар понял, что неправ. Мазай умел быть самокритичным и на следующий же день отправился к «старикам» каяться.

«Что-то они обо мне думают? Небось, выскочкой считают», — мучила его мысль, когда он шел в цеховую контору. Боровлева и Махортова там не оказалось: ушли в клуб на открытое партийное собрание.

Пошел туда и Макар. Потихоньку приоткрыв дверь в зал, он огляделся, ища свободное местечко.

— Эй, казак, двигай сюда! — позвал его второй подручный. Макар уселся и прислушался.

— Вторая пятилетка требует от нас новой спец стали. — Голос докладчика Петра Третьякова звучал требовательно. — А у нас не хватает сталеваров. Нужно ли их готовить по старинке? Почему мы не доверяем своей молодежи? Разве у нас нет комсомольцев?

Покраснел, насупился от волнения Мазай, когда услышал, как произнес, поднявшись с места, Махортов:

— Вот наш Макар мог бы стать настоящим сталеваром! Он парень сознательный, комсомольский групорг смены. Конечно, пока он еще не сталевар, но ведь не боги горшки обжигают…

— Больно дерзкий он! — выкрикнул кто-то.

— Дерзкий, но и дерзновенный! — вступился Алексей Моисеев. Он сообщил, что комитет комсомола предлагает создать первую комсомольскую мартеновскую бригаду, а сталеваром поставить Макара Мазая.

— Не робей, сталевар! — закончил Алексей, дружелюбно улыбаясь Макару. — Комсомолии все по плечу! Почитай, что в газетах про ударников пятилетки пишут. Комсомольцы — застрельщики соревнования. Думаешь, на Магнитке или на Харьковском тракторном им легче работать? А ребята трудиться изо всех сил, встречные планы выдвигают. Потому что характер у них такой — комсомольский! И ты не дрейфь. Раз выдвинули — надо работать!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В рабочей семье. — Комсомольская мартеновская печь. — План «большой стали». — Первые рекорды


Новое назначение не столько польстило Макару, сколько обескуражило: чувствовал, что не хватает знаний, уменья. Может быть, отказаться? Но что подумают товарищи? Решат, что струсил, оробел.

А время было не такое, чтобы отступать… Время было стремительное и богатое достижениями, великое время, показавшее всему миру, на что способен народ, строящий новую жизнь. Время шло в шуме новостроек, в грохоте машин, время звенело песней, которую любили все: «Страна встает со славою на встречу дня…» Да и хотелось, страстно хотелось Мазаю самому варить сталь, работать так, чтобы все увидели, что такое комсомолец!

Утром 1 сентября 1932 года Макар встал задолго до гудка. Шел на завод, повторяя запомнившиеся строки Маяковского:

Додвадцатилетний люд,
выше знамена вздень:
сегодня
       праздник МЮД
мира
       юношей
                 день!

Повторял он эти стихи неспроста: был Международный юношеский день. Именно в этот праздник Мазай и должен был встать на свою первую вахту к первой комсомольской мартеновской печи.

Старые металлурги глядели вслед насмешливо: «Дед Мазай и зайцы-фабзайцы! Натворят делов!»

Начальник смены собрал бригаду и примирительно начал:

— Вы, ребятишки, на стариков-сталеваров не очень-то обижайтесь. Ну, обозвали вас молокососами: так ведь раньше сталеварами и становились не раньше сорока лет. А вам всего по двадцать. Зато вы хлопцы боевые, грамоту знаете, ну, а сноровка придет со временем. Только будьте бдительными у «мартына» (так сталевары по-свойски называют мартеновскую печь). Помните, в сталеварении нет передышки: конец одной плавки — это начало другой.

Молодые рабочие внимательно прислушивались к наставлениям, и сначала вроде бы все шло хорошо. Однако вскоре начались неприятности: состав бригады часто менялся, не хватало кранов, завалочная машина не справлялась с загрузкой печей. Комсомольцы нервничали: то не успевали вовремя загрузить печь, то перегревали, то недогревали металл.

Однажды плавка «просидела» в печи более четырнадцати часов, и терпение сурового мастера цеха истощилось. Боровлев настоял, чтобы Мазая вновь перевели в подручные. Макару пришлось идти в комсомольский комитет, добиваться восстановления. Парня снова поставили сталеваром, но перевели из первого во второй цех. Но он все еще работал, как говаривал Боровлев, по «старому стандарту».

Как-то Макара пригласили на заседание цехового партбюро и устроили проборку за неполадки на работе.

Оправдываясь, Мазай попытался было перечислить причины неполадок в печи.

— Не то говоришь, парень, — сурово перебил его Третьяков. — Просто-напросто Мазай еще не умеет руководить людьми. А кто в этом виноват?

— Все мы виноваты. Казак то он добрый, только хлопец молодой, вот на свои силенки и понадеялся…

После этого Мазай ходил туча тучей. По вечерам бесцельно бродил в порту, смотрел, как мальчишки ловят рыбу, как на большой валун с ревом набрасываются волны. И все думал: отчего в ту треклятую смену он утратил контроль за ходом плавки? Или слишком был занят мелочами? Или и вправду печь раскапризничалась, а он еще плохо знает ее характер? Да, ему все еще не хватает знаний! Надо грызть гранит науки!

Макар был наслышен о старых сталеварах, обладавших тончайшим чутьем, умевших определить качество плавки по цвету, по «плевку», по каким-то особым, им одним известным признакам. Талантливым умельцам прошлого, для которых путь к знаниям был за семью печатями, не оставалось ничего другого, как изощрять свою наблюдательность, создавать собственную, окруженную ореолом таинственности «технологию». Да что прошлое! Ведь и теперь один из лучших заводских сталеваров Иван Шашкин нередко посмеивается, глядя на Макара:

— Ты что там возишься с анализом? Делай, как я, как дед меня учил: если сталь белая, да сверху вроде дымка, значит, углерод хорошо выгорает…

Вероятно, и правда, проще было бы научиться отличать эту дымку, чем осваивать премудрости процессов, происходящих в печи. Но Макар понимал, что ему нужно именно это — теория, точная наука. Только тогда он почувствует себя уверенно, когда поймет, каким законам подчиняется изготовление стали. Он тянулся к точным определениям, формулам, выкладкам. И не только потому, что они дали бы уверенность ему самому. Он прекрасно понимал, что искусство мастерового, опирающегося лишь на свою интуицию, свой личный опыт и смелость, это искусство для одного. А уменье, основанное на знаниях, — это то, что может стать общим достоянием.

Годы труда на заводе, работа в комсомоле многому научили Мазая. Он думал не только о себе, а о своей бригаде, о других сталеварах.

Окончив в 1933 году профессионально-технические курсы, Макар не дал себе передышки: сразу же поступил на заочные курсы сталеваров при Днепропетровском горном институте. Голова у Макара была ясная, память цепкая, жажда знаний неистовая, и не удивительно, что экзамены он сдал на «отлично».

Шло время, и Мазая поставили во главе мартеновской бригады. Комсомольцы работали самозабвенно, не зная устали. Макар, прикрыв лицо рукавицей, напряженно вглядывался в яркое, будто солнце, окно «мартына»…

Осенью 1935 года в нашей стране широко развернулось стахановское движение. Оно ширилось, захватывало все новые и новые отрасли народного хозяйства. Появились и первые стахановцы-сталевары. На заводе имени Ильича ими были старые опытные сталевары Моисеенко, Дедыш, Шашкин и другие.

Мазай понимал, что ему необходимо перенимать опыт передовых сталеваров, и не просто перенимать, а освоить искусство сталеварения, до конца познать процессы, происходящие в печи, правильно организовать работу бригады, расставить людей так, чтобы ни одна минута не пропадала. Макар к этому времени уже многое постиг. Он видел, что его теоретические знания дают ему преимущество перед металлургами, работающими по старинке. И его охватила дерзкая мысль — перегнать таких сталеваров, как Шашкин и Моисеенко, разработать новый метод ведения плавки, позволяющий сократить длительность плавок, повысить съем стали с каждого квадратного метра пода печи. Он стал проверять каждый свой шаг на производстве, принимать все меры к тому, чтобы повысить выплавку стали.

Вскоре бригада начала давать рекордные плавки. Казалось бы, чего лучше? Однако выгоды от больших плавок пожирались простоями печи на капитальном ремонте: когда начались стотонные плавки, стойкость свода, естественно, понизилась. Печь изнашивалась в два раза быстрее, чем раньше.

«Рекорды» бригады Мазая грозят авариями!» — отметила одна из комиссий, обследовавшая комсомольскую мартеновскую печь.

Похудевший, измучанный явился Макар в цеховое партбюро. В руках у него что-то вроде лодочки из бумаги. На глазах удивленного Третьякова смастерил Мазай из этой лодочки более глубокую.

— Вот так надо углублять ванну печи, — убежденно проговорил он. — Сейчас глубина ванны недостаточна, чтобы держать всю плавку ниже постоянных порогов. У нас высота ложных порогов достигает 400 миллиметров, а в момент вспенивания плавки — куда больше.

Когда в партбюро шло обсуждение «лодочки» Мазая, на заседание пришел директор завода.

— Ознакомьтесь с заключением авторитетной комиссии, — устало проговорил он и положил на стол скоросшиватель с бумагами. — Комиссия категорически запрещает мазаевские эксперименты. Ведь после углубления ванны большая часть металла окажется выше постоянных порогов печи.

— Мы подымем и ложные пороги! — заявил Мазай. — Их высота в период вспенивания стали будет достигать 800—1000 миллиметров.

— И все же аварии с такими порогами не исключаются! — резко сказал директор.

— Да, при малейшем недосмотре металл может вырваться на рабочую площадку! Но, во-первых, — звонко прозвучал в наступившей тишине голос Мазая, — ручаюсь, теперь у нас недосмотров не будет. А во-вторых, можно ведь переднюю стенку печи сделать наклонной. Тогда арки столбов будут более удалены от факела пламени.

— Но такой способ еще не применялся в СССР, а может быть, и во всем мире, — словно раздумывал вслух директор.

— Давайте перенесем наше заседание к десятой печи, — предложил Третьяков.

— Там, на месте, и продолжим разговор, — присоединился к нему Никита Пузырев.

Коммунисты направились к мазаевской печи. Долго шли споры. Стало ясно, что реконструкция одной лишь этой печи неизбежно повлечет за собой перестройку значительной части цеха. Например, нужно будет поднять грузоподъемность кранов в разливочном пролете, а значит, надо усилить подкрановые балки. Но есть ради чего стараться — будет «большая сталь».

К сложному заданию подключился весь партийный комитет завода. Коммунисты Третьяков, Пузырев, Боровлев, Васильев, Махортов получили партийное поручение привлечь к выполнению плана «большой стали» всех рабочих мартеновского цеха, а если потребуется, и рабочих других цехов. Парторганизацию дружно поддержали все ильичевцы.

Откуда только у людей силы берутся… Сколько ночей Макар не смыкал глаз, сколько ночей спал по два-три часа, но по гудку вскакивал бодрый, свежий. «Именинником выглядишь», — шутила Марфа.

Сразу же после реконструкции десятой печи бригада Мазая взяла обязательство добиваться постоянного высокого съема стали. Начиная с 9 октября 1936 года производительность мазаевской печи все возрастала. С этого времени бригада изо дня в день сокращала время плавки и увеличивала съем стали.

16 октября партийный комитет завода пригласил собраться возле десятой печи всех сталеплавильщиков, свободных от работы.

В гулком пролете столпились сменные мастера, сталевары, их подручные, инженеры, чернорабочие. Настроение у покорителей огня было отличнейшее.

Еще бы! Плавка в 98 тонн сварена за 6 часов 50 минут. Это был мировой рекорд.

Но только ли Мазаю доступны такие плавки?

— Нет, — возражал он. — Мой сменщик Фадеев от меня тоже не отстает!

Радостные, напряженные дни сменяли друг друга. Через две декады выяснилось: десятая печь ежедневно дает рекордные плавки. И тогда бригада Мазая решила объявить 12 тонн стали с квадратного метра пода печи нормой своей работы.

Был у Макара тот талант, который больше всего ценится в народе, — талант труженика. Многие пожилые рабочие стали теперь уважительно величать Макара Никитичем.

Партийная организация завода имени Ильича обязала Мазая, ставшего к тому времени кандидатом в члены партии, передать свой опыт всем советским сталеварам. Он был горд, что вместе с товарищами по работе трудом прославил на всю страну родной завод, показал, на какие славные дела способен простой советский рабочий, и хотел щедро поделиться своим умением с другими сталелитейщиками. Приобрел он свое мастерство тяжким трудом и справедливо надеялся, что облегчит другим путь к успеху.

И Мазай сел за книгу, на этот раз свою собственную. Нелегок был для Макара этот непривычный труд. Иногда казалось — легче выдать плавку, чем написать страницу. Какие найти слова, чтобы понятно было каждому? Как передать все тонкости мастерства, описать все свои находки, приемы?

…В доме постепенно все угомонились. Заснули наконец и ребятишки, Ида и Виталик, улеглась усталая после дневных хлопот Марфа. Тихо в комнате, только откуда-то из-за реки доносятся приглушенные расстоянием звуки гармоники. Макар отрывает взгляд от тетради, поднимает голову, прислушиваясь к знакомой с детства мелодии.

Плывет над уснувшим Мариуполем песня:

Распрягайте, хлопцы, коней,

Та лягайте спочивать!

Ему, Макару, некогда спочивать — сегодня обязательно надо закончить первую главу книги, а утром не опоздать к своему «мартыну».

«Что значит быть стахановцем?» — размышляет Мазай. — Это значит перекрывать заплесневевшие нормы, бороться с рутиной, с косностью, с бюрократией, не бояться дерзать, выдумывать, пробовать, чтобы шагать вровень с пятилеткой».

Долгими ночами не гаснет свет в окне Макара. Постепенно, страница за страницей рождается брошюра «Мой опыт работы», которая станет настольной книгой советских сталеваров.

В этой книге — и раздумье о собственной жизни, и интересные страницы о рождении стахановского движения на заводе, и самые детальные профессиональные советы сталеварам.

…С тех пор, как писалась эта книга, советская металлургия ушла далеко вперед. Не забудем же, что фундамент сегодняшних успехов заложили такие люди, как Мазай! Может быть, сегодня те выкладки и методы, о которых рассказано в книге «Мой опыт работы», устарели, но идея, выношенная Мазаем, сделавшая его Сталеваром с большой буквы, и сегодня сохраняет свое значение, свою актуальность для любого рабочего.

Идея эта — о творческом начале в труде, о взаимоотношениях человека и машины.

Старые инструкции и нормы именно потому не удовлетворяли Мазая, что они требовали лишь простой исполнительности; получалось, будто сталевар только и должен, что загружать, «сторожить» и разгружать печь, что он состоит при ней каким-то служителем, а не руководит процессом плавки.

Мазай доказал, что новаторство доступно миллионам, что оно дает не только ощутимые экономические результаты, но и высокую духовную радость. Рабочий в условиях нашего социалистического производства — не придаток машины, а ее повелитель. Надо только учиться, постигать новое, применять это новое в повседневной работе.

И еще одна истина, открывшаяся Мазаю во всей своей непреложности и остроте: нельзя ждать, пока кто-то создаст, преподнесет тебе в готовом виде все, что необходимо для успешной работы. За успех надо бороться самому!

Чувство причастности ко всему, что происходит на заводе, рождалось у Мазая постепенно. Чем шире становились горизонты молодого рабочего, тем больше крепло это чувство, тем явственнее ощущал он свою ответственность за дела всех своих товарищей, всего народа.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Письмо Мазая. — Сталевары принимают вызов. — Разговор с Орджоникидзе. — «Вставай, страна огромная!»


Вторая половина тридцатых годов… Трудное и героическое время. Советские люди упорно борются за упрочение и развитие социалистического общества. Ширится, становится всенародным социалистическое соревнование, в котором рождается новый человек — прямодушный и щедрый, талантливый и веселый, готовый отдать все силы, а если понадобится, то и жизнь за друга своего, за свой коллектив, за общее дело строительства социализма. Растет человек-коллективист, государственный человек, осознавший важность своей личности и своего труда в обществе, в огромном строительстве, которое ведет народ.

Вся страна внимательно следит за созданием «Второго Баку», за тем, как развертывается добыча нефти на просторах между Волгой и Уралом, за разведками Курской магнитной аномалии. С газетных страниц улыбается донецкий забойщик Алексей Стаханов. Включаются в стахановское движение машиностроители и текстильщики, трактористы и бурильщики, бетонщики и сталевары. Как сводки с фронтов, жадно читали советские люди ежедневные сообщения в «Правде» о выпуске проката, добыче угля, выплавке чугуна и стали. 4500 предприятий возводились в третьей пятилетке, и для каждого требовался металл, металл, металл. И металлурги наращивали темпы…

1936 год — переломный год для советской металлургии. Партия ставит задачу: добиться ежесуточной выплавки стали в 60 тысяч тонн — ведь без металла не обойтись ни одному звену народного хозяйства! И правофланговым всесоюзного соревнования сталеваров становится Макар Мазай.



Макар Мазай и Алексей Стаханов

на Чрезвычайном съезде Советов Украины (1936 г.)



Знатный сталевар выступает на Чрезвычайном съезде Советов Украины



М. Мазай, И. Коробов и А. Стаханов


М. Мазай беседует с делегатами совещания молодых стахановцев и командиров производства (1938 г.)




Мазай рассказывает о своих методах работы украинским сталеварам


Делегаты Донецкого слета сталеваров Сергеева, Шашкин, Мазай



В одном из октябрьских номеров «Правды» было напечатано письмо мариупольского сталевара.

«Я, сталевар Мазай, и мои товарищи вызываем всех сталеваров Советской страны соревноваться с нами в продолжении 2-х декад на самый высокий съем стали с квадратного метра. Срок соревнования — с 25 октября по 15 ноября. Кто даст больше стали? Кто за это время возьмет самый высокий съем стали с квадратного метра пода печи?..»

Почтальон стал постоянным гостем в доме Макара Никитовича. Ему ежедневно приходили десятки писем и телеграмм. Мазай не успевал отвечать. В соревнование вступили сталевары Макеевки, Днепропетровска, Запорожья, Таганрога, Москвы, Магнитогорска и многих других городов.

На всех металлургических заводах СССР уже были хорошо известны показатели бригады Макара Мазая. За работой мазаевцев заинтересованно и дружелюбно следила вся страна.

В разгар соревнования Мазай добился неслыханного успеха, сняв в смену 15 тонн стали с квадратного метра пода печи. Плавка закончилась за 6 часов 40 минут. 20 ноября мартеновский цех, в котором работал Мазай, выполнил годовой план.

После очередной успешной плавки Мазая пригласили к директору завода. Вот что рассказывал Макар Никитович об этом знаменательном дне:

«В прожженной спецовке, возбужденный и радостный, сразу после плавки я пришел в кабинет директора.

Директор мне сказал:

— Товарищ Мазай, вы сейчас будете говорить с Москвой, — и вручил мне трубку.

— Это товарищ Мазай? Как у вас идет соревнование?

Слышимость была плохая, я сразу не понял, что со мной говорит Серго Орджоникидзе. Через минуту слышимость улучшилась, посторонние звуки были устранены, и на этот раз я уже ясно слышал:

— Говорит Орджоникидзе. Вы — Мазай? Комсомолец? Как работаете? Как соревнование? Как ваша бригада? Как вам помогает дирекция?

Я рассказал Серго о наших первых успехах, сообщил состав бригады, сказал, что мне помогают хорошо. Орджоникидзе не удовлетворился последним ответом:

— Вы мне о дирекции скажите все, как есть. Вы, наверное, стесняетесь говорить, потому что рядом с вами сидит директор. Говорите все!

Затем он стал меня расспрашивать, как я живу, отдыхаю ли после работы.

Каждый раз, когда меня вызывал т. Орджоникидзе, я с трепетом подходил к телефону. Ни разу Серго не забыл спросить меня о здоровье, о самочувствии.

Однажды мы закончили плавку под утро. В пятом часу утра я ушел домой, а через час или полтора ко мне постучался посыльный с завода — Серго звал к телефону.

Первые его слова были:

— Почему не звонил? Мы здесь начали беспокоиться.

Я был до того поражен, что не знал, что ему и ответить. Как-то невнятно я сказал, что мы не хотели беспокоить его, полагая, что он уже спит.

Серго, смеясь, мне ответил:

— А вышло наоборот. Я ожидал твоего звонка, а потому и не ложился спать.

Узнав, что и в этот раз я дал свыше 12 тонн с квадратного метра пода печи, он стал меня снова поздравлять, но тут же добавил:

— Ты только своих секретов не хорони, передавай свой опыт другим сталеварам, учи всех сталеваров, как надо работать».

Позже Орджоникидзе писал Мазаю:

«Тем, что вы своей стахановской работой добились на протяжении 20 дней подряд среднего съема 12,18 тонны с квадратного метра площади пода мартеновской печи, вы дали невиданный до сих пор рекорд и этим доказали осуществимость смелых предложений, которые были сделаны металлургии.

…Все это сделано на одном из старых металлургических заводов. Это говорит об осуществимости таких съемов, тем более это по силам новым, прекрасно механизированным цехам. Отныне разговоры могут быть не о технических возможностях получения такого съема, а о подготовленности и организованности людей.

Ваше предложение о продлении соревнования сталеваров, само собой, всей душой приветствую.

Крепко жму вашу руку и желаю дальнейших успехов.

Серго Орджоникидзе».


Теперь Мазая знали все, от мала до велика. Бывший деревенский батрачонок стал государственным человеком: Макара Никитовича избрали делегатом Чрезвычайного VIII Всесоюзного съезда Советов.

И снова Москва. Взволнованный сталевар идет по Красной площади, долго стоит у Мавзолея, а потом направляется в Кремль, рассматривает Царь-колокол. Отливка понравилась: отличные мастера сработали!

Но уже отзвучал перезвон кремлевских курантов — пора в Большой Кремлевский зал.

От обилия света, от ярких национальных одежд, от трепетного ожидания даже у привычного к шуму и свету Мазая слегка закружилась голова. Вскоре Макар успокоился, различая в толпе знакомые лица. Вот прославленный Алексей Стаханов рядом со своим другом Мироном Дюкановым, а неподалеку именитый днепропетровский сталевар Сильченко, упорно борющийся за высокие съемы стали. В группе магнитогорцев — обер-мастер Зуев, среди ростовчан — литейщик Дианов… Больше трехсот рабочих и работниц прибыли на съезд, чтобы обсудить и утвердить Советскую конституцию — конституцию мира и созидания.

На третий день съезда председательствующий предоставил слово Мазаю.

Небольшое расстояние от своего места до трибуны показалось Макару бесконечно длинным. Но стоило подняться на трибуну и оглядеть зал — свои рабочие люди! — как минутная растерянность пропала. Он заговорил спокойно и уверенно, словно на цеховом партсобрании:

— До завода я жил на Кубани и не вылезал из лап проклятых кулаков, на которых вынужден был батрачить. Я постоянно недоедал, недосыпал, жил в холоде и голоде. В 1930 году попал на завод. Здесь меня научили по-настоящему работать, воспитали в духе непримиримости к врагам! Комсомол научил меня не бояться трудностей! За это я постоянно благодарен нашей партии и Ленинскому комсомолу…

Рассказывая о работе своего завода, Мазай сообщил, что ильичевцы и дальше обязуются не успокаиваться, неуклонно идти вперед.

— Нужно добиться, чтобы все сталевары Советского Союза снимали по двенадцать тонн стали с квадратного метра пода печи, — настаивал Мазай. — Только тогда, товарищи, мы выполним и перевыполним задачу, когда будем давать не шестьдесят тысяч, а сто двадцать тысяч тонн стали в сутки.

Свою речь Мазай закончил словами, выразившими мысли всего рабочего класса:

— Я думаю, что лучшим отпором всем врагам, пытающимся подорвать Советскую власть, будут сверхплановые тонны стали. С этими людьми — разговор короткий. Их надо топить в горячей стали… Зальем фашистам глотки горячей сталью!

Зал ответил бурей аплодисментов.

В перерыве Макару передали: его приглашает к себе Г. К. Орджоникидзе.

Когда вечером Мазай вошел в кабинет наркома, Орджоникидзе встал, с минуту подержал его руку и доверительно, по-отечески спросил:

— От соревнования устал?

— Когда хорошо работается, не устаешь, Григорий Константинович.

— Стало быть, можно давать по двенадцать тонн? Почему же профессора утверждают, что, мол, больше шести тонн давать нельзя? Почему в Америке только шесть тонн?

— Так то в Америке, а в СССР можно давать и двенадцать.

Нарком засмеялся. А когда зашла речь о ложных порогах в печи, насторожился:

— Опасность рабочим не угрожает? Аварий из-за этого не будет?

— Слово даю, не будет! — заверил Мазай.

Напоследок Макар высказал заветное желание учиться дальше.

— Пойдешь в Промакадемию. Будешь инженером, — пообещал Григорий Константинович.

Нарком высоко ценил старания молодого сталевара, его ум, хватку, настойчивость в достижении цели. В беседе с делегацией работников нефтеперегонной промышленности Г. К. Орджоникидзе говорил о Мазае:

«Профессора и академики нам прямо голову забивали, что больше чем четыре тонны с одного квадратного метра площади пода мартеновской печи дать не можем. А какой-то комсомолец Мазай ахнул и дал двенадцать тонн… Но, может быть, это было лишь один раз? Нет, в течение 25 дней он давал по двенадцати тонн. Этого нигде в мире нет».

Макар просто засветился от радости, когда прочел речь товарища Серго, напечатанную в газете. И дал себе слово работать еще лучше. И работал!

А вечерами, порой прихватывая и часть ночи, Мазай напряженно готовился к поступлению в Промакадемию. Экзамены сдал успешно и вернулся в Мариуполь. Здесь произошло еще одно радостное событие: Макара приняли в члены Коммунистической партии.

Расставание с друзьями было и радостным, и грустным. Боевое напутствие старому другу дал Никита Пузырев:

— Не подкачай, Макар! Выйдешь из Промакадемии ученым, станешь опытным командиром производства! Смотри, не забывай нас, возвращайся на завод!

— От ильичевцев никуда не денусь! — заверил Макар.

Макар Мазай с семьей поселился в Москве в общежитии на Старой Покровке. Здесь было шумно, за окнами громыхали грузовики, звенели трамваи, катилась по узким тротуарам вечно спешившая толпа. Но до чего же это было интересно — учиться в академии, жить в столице!

Отношения и со студентами, и с преподавателями сразу же сложились отличные. В группе, в которой занимался Макар, оказались и его знакомые — сталевары с Украины, с Урала.

Легче других предметов давались Мазаю алгебра и геометрия. Много времени отнимало черчение. Зато как приятно было видеть готовый чертеж! С большим интересом слушал сталевар лекции по истории партии, по литературе. Жажда узнавания, постижения и переосмысливания постигнутого была у Мазая неистовая. Как-то Макар сказал жене в шутку, что мечтает изобрести способ быстрее впитывать в себя знания.

Весной 1939 года группу рабочих и инженеров завода имени Ильича наградили орденами и медалями. Вместе с ними в канун первомайского торжества Мазай получил из рук Михаила Ивановича Калинина орден Трудового Красного Знамени. А потом Макар Никитович провожал ильичевцев на вокзал.

«Было очень радостно и в то же время немного грустно: мне хотелось поехать на свой родной завод, который меня вырастил и воспитал. Но близились экзамены, и Пузырев, с которым я поделился своим желанием, мне отечески строго сказал:

— Нет, тебе ехать нельзя. Готовься к экзаменам и смотри, чтобы все было в порядке. Ты ведь наш представитель здесь — в академии и в Москве…»[3]

Каникулы Мазай посвятил поездкам по стране. На уральских заводах проводил показательные плавки, делился опытом со стахановцами-металлургами. Надолго осталась в памяти встреча с академиком И. П. Бардиным, книги которого он, Макар, пытался одолеть когда-то, будучи малограмотным пареньком. Если оглянуться, то и лет с той поры прошло не так много, но как непохожи ершистый деревенский паренек и сдержанно немногословный культурный рабочий-интеллигент. И эта разительная перемена произошла не с одним Мазаем, а с целым поколением людей, воспитанных советской действительностью.

Мазай жил не одним сегодняшним днем: он мечтал о будущем, делал наброски чертежей будущих сталеплавильных установок, заводов-автоматов, призванных облегчить тяжелый, часто связанный с риском, труд сталеваров, невиданно увеличить производительность труда, чтобы сделать нашу страну еще более могучей.

Мазай понимал необходимость тесных контактов рабочих-практиков с учеными. И не раз в беседах с крупными учеными-металлургами заявлял, что новая техника не только изменит характер и условия труда, но предъявит повышенные требования и к самому рабочему. «Неизмеримо выше должна стать и профессиональная и общеобразовательная подготовка сталевара!» — не раз говаривал Мазай.

«Учась, учи других!» Эту истину не забывал Макар Никитович, как никогда не забывал он и родной завод. В 1940 году студент Промакадемии приехал в Мариуполь и вместе со старым другом сталеваром Иваном Лутом решил провести показательную плавку.

«Старики» добродушно подшучивали:

— Не забурел ли москвич? Не забыл ли старое?

Нет, ничего не забыл Мазай: плавка действительно была образцовой, было чему поучиться у студента.

— Огнеупорный человек наш Мазай! — гордились старые ильичевцы.

Не думал, не гадал Макар Никитович, напряженно вглядываясь в языки пламени, что стоит он на своей последней вахте в мирное время.

В старательной, напряженной учебе прошел еще год. Весна сорок первого была буйной. Только отлетела бело-розовая яблоневая кипень, зацвела сирень. Ее аромат врывался в окна и словно звал Макара домой. Приближались каникулы. Макар Никитович, теперь отец уже четверых детей, мечтал поехать с ними в деревню, отдохнуть.

В Москве по старой привычке продолжал он вставать на рассвете. Вот и сегодня, 22 июня 1941 года, он, чтобы не беспокоить домашних, тихонько сел на подоконник, начал листать подшивку «Правды» — надо было подготовиться к докладу. И как всегда, в первую очередь Мазай стал просматривать материалы о работе металлургов. Макара Никитовича радовало, что успехи социалистического соревнования все время нарастали, что товарищи «по огненному цеху» не подкачали: в 1941 году в стране выплавлялось уже более 18 миллионов тонн стали. Затем сталевар обратился к другим статьям. Прочел об инициаторе скоростного многозабойного обуривания криворожском шахтере Алексее Семиволосе, об успехах рабочих Ивановского меланжевого комбината, о том, как болота Белоруссии превращаются в цветущие поля и луга…

Миром и созиданием жила большая и добрая страна.

Пока Мазай завтракал, принесли свежую газету. В номере была опубликована статья «Передовики социалистического соревнования». Прочитав ее, он отложил газету, взялся за учебник и просидел над ним до той минуты, когда из репродуктора послышались слова:

«…сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»

И Макар Никитович, потрясенный, машинально повторял:

— Сегодня в четыре часа утра… Наше дело правое…

Нет, нельзя сейчас сталевару сидеть над книгами! Его место у печей, там, где варят металл, где куют оружие победы!

— Собирай вещи, — сказал он Марфе Дмитриевне.

И вот вместе с семьей Мазай в Мариуполе. На родном заводе его назначили начальником смены.

Но Макар и представить себе не мог, какая немыслимо тяжелая смена его ожидала…

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Главный сталевар мира». — Первое шаги подпольщиков


Октябрь сорок первого года пришел в дыму и грохоте. Дни и ночи Мазай проводил на демонтаже и погрузке цехового оборудования, которое эвакуировали в Нижний Тагил. Все последние недели Мазай был яростно деятельным и неутомимым, но когда начали разрушать мартены, он, казалось, окаменел.

Его тронул за плечо Иван Андреевич Лут:

— На Урале, Макар, очень пригодятся твои новые идеи. А чем ты злее, тем крепче будет мазаевская броневая сталь.

— Понимаю… Но все равно, словно сердце на куски рвут.

Комсомольцы Кравченко и Бондаренко показали Мазаю тонкий стальной лист с прочерченными линиями и буквами.

— Это, Макар Никитович, план второго мартеновского цеха с текстом исторической справки, — уточнил Миша Бондаренко.

«Остановись, товарищ, здесь был мартеновский цех мировых рекордов, — прочитал Мазай. — 14 октября 1936 года бригада Макара Никитовича Мазая выдала плавку за 6 часов 50 минут. Съем стали составил 13,4 тонны с квадратного метра пода печи.

По инициативе Мазая началось всесоюзное движение сталеваров за скоростные плавки и высокий съем стали с каждого квадратного метра пода печи. Во всесоюзном соревновании сталеваров постоянно побеждал Мазай. Он достиг мирового рекорда съема стали и стал главным сталеваром мира».

— Изобразили надгробную плиту? — поморщился Мазай.

— Но, может, цех взорвут, кто знает… — невесело сказал Миша. — Мы хотим помочь тем, кто будет его восстанавливать. И пусть снова будет так, как было…

— Как было? Как пять лет назад? А уже сегодня многие, да вот, например, братья Шевченко, далеко опередили меня. Давайте оставим эту затею…

Началась бомбежка, заговорили зенитки. По цеху торопливо прошел пожилой военный с двумя шпалами в петлицах.

— Попытаемся сегодня прорваться, товарищ комиссар? — обратился к нему Мазай.

— Но я не хотел бы рисковать вашей жизнью…

— А я вашей. Кто же вычеркнет меня из списка бойцов?

— Никто! — примирительно сказал комиссар. — Когда получим приказ, соберемся здесь. А, вот и Андрей Емельянович! Может быть, и вы, товарищ Заворуев, собираетесь вступать в наш отряд?

— У меня будут другие дела, — сказал Андрей Емельянович коротко. Заворуев оставался в городе. Старый коммунист, он еще в начале века работал в подпольной большевистской организации…

— Взгляните, Андрей Емельянович, что творится с нашим заместителем начальника цеха. — Мазай кивнул в сторону инженера Спицына, бессильно прислонившегося к стене. — У него форменная истерика. Нужен укол, чтобы в чувство привести.

— Я его уже получил! — крикнул Спицын, выхватив из кармана газеты: — Все погибло, всему конец! Это ясно любому мало-мальски разбирающемуся в военной стратегии.

— Инженеру Спицыну угодно выступать в роли военного стратега и политического оракула, — веско проговорил Заворуев. — Но я рекомендовал бы ему взглянуть на события глазами металлурга и вспомнить, что уже за несколько лет до начала этой войны мы начали строить одновременно десятки домен и мартенов. И где? На Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Можно себе представить, какой стальной ураган обрушится на фашистов!

Группа комсомольцев с винтовками пробежала по цеху.

— Приготовиться! Через час отряд выступает! — послышались голоса.

Но ни через час, ни через два сигнал к выступлению не прозвучал. Рабочие не покидали цех до рассвета. Сталевары решили отдохнуть в конторе. Заворуев, Мазай и Пузырев легли рядом. Все измучились за день, но никто не мог сомкнуть глаз.

Долгое молчание нарушил Андрей Емельянович.

— В прошлом году ко мне обратились ребята из драмкружка. Они хотели изобразить на сцене дореволюционный заводской поселок и пришли расспросить, как он выглядел. Я посоветовал нарисовать на холсте подъезд приличного дома, такого, в каких живут обер-мастера. И прибить доску с надписью: «Рабочим ходить по этой улице запрещается». Мое предложение отвергли; сказали, что уж очень нарочито агитационно. А ведь так было, помнишь, Никита Алексеевич?

— Как не помнить, своими глазами видал, — подтвердил Пузырев. — Видал, да самому не верится, что так было…

Заворуев стал вспоминать дореволюционные годы, рассказал о том, как держал конспиративную квартиру в колонии завода «Провиданс».

— Ну, а теперь почти каждая квартира окажется конспиративной, если немцы все-таки придут в Мариуполь, — размышлял вслух Андрей Емельянович.

— Может быть, завтра придется погибнуть в бою, а сегодня вся наша жизнь как на ладони — и какая удивительная! — заговорил Мазай. — Ведь это рабочий коллектив сотворил из меня человека! Разве не чудо — прыгнуть из беспризорников в инженеры? Великое дело — рабочее братство!

Когда мы приехали в Москву, в академию, Орджоникидзе сказал: «Пусть сталевары учатся у профессоров, а профессора — у сталеваров. Тогда, мол, мы добьемся невиданных успехов…» Видел я в этом году на Урале, каким металлом мы будем заливать фашистские глотки…

Макар Никитович замолчал, погрузившись в раздумье. Молчали и остальные.

Наступил серый рассвет. Комсомольцы принесли учебные листовки: «Тактика ближнего боя».

— Остается только одно — действовать против врага, — сказал вошедший Бондаренко.

— Действовать — хорошо, бездействовать — труднее, — отозвался Андрей Емельянович. — Сколько понадобится мужества, чтобы бездействовать, если тебя будут заставлять работать на оккупантов. А наш долг добиться, чтобы завод бездействовал. Предвижу, чего нам будет это стоить… Каких жертв…

— Еще больше жертв будет в Красной Армии, если мы допустим, чтобы немцы восстановили здесь производство броневой стали, — вздохнул Мазай.

…Было уже совсем светло, когда немецкие танки ворвались на территорию завода. Наступил день 8 октября 1941 года. В городе то и дело рвались снаряды. Занимались пожары. Гитлеровцы останавливали на улицах всех, кто вызывал малейшее подозрение, и расстреливали на месте. В первые же часы оккупации было убито семьдесят рабочих завода имени Ильича. Остальные скрылись, кто куда мог. Уходили по одному, исчезали в притихших переулках…

Как вспоминает Иван Андреевич Лут, он расстался с Мазаем неподалеку от того места, где ныне стоит памятник Макару Никитовичу.

Мазай отправился в село Талаковку, где у своего брата Кузьмы жила Марфа Дмитриевна с ребятишками.

В суматохе этого черного для мариупольцев дня никто не заметил, как, сняв кепку, постоял минуту знаменитый сталевар, посмотрел на родной завод и ушел проселочной дорогой…

Что бы ни сулило будущее, Макар Мазай знал: он должен бороться с фашистами и будет бороться!

Дни казались невыносимо, бесконечно длинными. Больше всего угнетало вынужденное бездействие. Но Мазай понимал: нельзя сразу, очертя голову, кидаться на врага — это не приведет ни к чему, кроме бессмысленной гибели. Нужно было выждать, осмотреться, составить план действий и тогда уже браться за оружие. И с той же страстью, с какой прежде учился и работал, Макар Мазай стал теперь думать о том, как бороться с гитлеровцами, как уничтожать их.

— С приходом немцев муж ушел в подполье, — вспоминает Марфа Дмитриевна Мазай. — Дома, в селе, появлялся редко, да и то ночью…

Как-то осенним утром Мазай увидал на дороге старого друга, сталевара Ивана Кабанова.

«Это была моя последняя встреча с Макаром, — рассказал позднее Кабанов. — Окольными путями, в кромешной темноте мы — я и еще двое парней — шли на восток, пробираясь к своим. Каждый шорох заставлял вздрагивать, выжидать. На рассвете добрели мы до села Талаковки. Остановились, не зная, пришли сюда фашисты или нет. И вдруг я увидал знакомую фигуру: Макар! Я его окликнул, но он подал знак: «Молчи!» Разговор у нас вышел только вечером. Как стемнело, мы встретились за гумном.

— Думаешь пробраться, — спросил меня Мазай.

— Иначе как же! Поймают — либо убьют, либо заставят сталь варить! И то и другое — смерть!

Мазай угрюмо молчал, видимо, мысли его были далеко. Я рассказал, как намерен пробраться через фронт.

Он слушал внимательно. Лицо его было невеселым. Наверное, лучше меня понимал, какая опасность подстерегала нас на каждом шагу.

Вдруг он с горечью сказал:

— А если фрицы вздумают на наших печах варить сталь? И нашей же сталью бить по нашим?.. Ты на какой печи работал последнее время? На девятой?

— Вместе с Шкарабулой, на девятой. Ее закозлили, — ответил я.

— Это хорошо! — оживился Мазай. — Но ведь они смогут и восстановить печи.

— Смогут, но кто будет варить сталь?

— Кто? Сам же сказал: поймают — заставят…

— Потому-то и ухожу…

— Уходишь, но не все могут уйти. У других, может, не хватит сил отказаться от работы… Надо быть настороже, чтобы в случае чего взорвать завод. Мы создадим отряды, будем бить фашистов и их холуев…

— Но для этого надо связаться со своими, найти их, — возразил я тогда.

— Концы найдутся, — ответил Макар. — Не может быть, чтобы не нашлись. Немного потерпим, а там дадим о себе знать, выйдем на связь. Главное — не допустить, чтобы на наших печах варили сталь для фашистской армии.

Прощаясь, мы крепко пожали друг другу руки.

И только после войны я узнал, что Макар сколачивал отряд из верных людей, учил их, как проводить на заводе саботаж, как добывать взрывчатку для диверсий».

…Мариуполь переживал страшные дни. Стены домов пестрели приказами командующего немецкими войсками. Под страхом расстрела жители были обязаны немедленно сдать оружие, радиоприемники, сообщать об оставшихся в городе красноармейцах и их командирах, о скрывающихся коммунистах и комсомольцах. Запрещалось, запрещалось, запрещалось… Запрещалось слушать радио, — ходить вблизи железных дорог, ездить на автомашинах, обменивать вещи на продукты, ночевать у знакомых… Расстрел, расстрел, расстрел… Город ссутулился и посерел, словно его лишили солнца и воздуха.

11 октября на завод имени Ильича приехал особо уполномоченный немецкого командования Винклер. Он объявил, что это предприятие отныне — собственность фирмы «Крупп фон-Болен». На заводских воротах появилась вывеска «Азовский завод № 2 фирмы «Крупп фон-Болен»».

В приказе № 1 от того же 11 октября Винклер грозил расстрелом всем, «кто не явится на работу в течение трех дней».

И первым к Винклеру пожаловал заместитель начальника мартеновского цеха инженер Спицын. Тот самый Спицын, который пытался убедить сталеваров, что «Советскому государству пришел конец». За Спицыным явился токарь инструментального цеха Язвинский. Бывший меньшевик, он в одном из своих заявлений в немецкую комендатуру писал: «Ныне мой бог — быт, а мои идеалы запрятаны глубоко в желудке».

Но угроза расстрела устрашила немногих, и большинство не вышло на работу. Особо уполномоченный приказал согнать на завод «отказчиков» и объявил им:

— Все уклоняющиеся от работы считаются партизанами, они будут расстреляны или повешены.

При заводе был создан штрафной лагерь для обвинявшихся в саботаже. Отсюда их направляли на расправу в гестапо. А саботажниками считали даже тяжелобольных.

«Ликвидация меньшинства ради того, чтобы убедить большинство диктуется, в конце концов, гуманными соображениями», — писал Винклер в одной из своих инструкций.

Но фашистский террор не сломил ильичевцев.

«Чтобы обуздать рабочих, надо арестовать их вожаков», — подсказал Винклеру начальник заводской полиции Подушкин, бывший начальник отдела кадров завода.

И вскоре предатель с торжеством доложил Винклеру: «Схвачены Заворуев, Пузырев и Толмачев».

«В наших руках важные персоны! Мы на них, как на приманку в капкане, будем завлекать рабочих, — обрадовал Подушкин Винклера. — Заворуев еще в начале века здесь мутил рабочих, а теперь запляшет под нашу дудку. За ним вылезут из своих убежищ и другие заводские коммунисты. Сталевар первого класса Пузырев на заводе работает с девятьсот десятого года. Он депутат Верховного Совета Украины. Толмачев тоже знаменитый сталевар, лучший начальник мартеновского цеха. Склонить его на нашу сторону будет не так уж трудно: ведь вместе с ним мы захватили двух его дочерей…»

Подушкин старался изо всех сил. Он то льстил именитым металлургам, то угрожал им — все безрезультатно. Тогда применили «особые» меры. Винклер ежедневно осведомлялся о ходе допросов Заворуева, Пузырева и Толмачева, требовал ускорить следствие. Ему докладывали, что методы «убеждения» результатов не дают. И наконец сообщили, что Заворуев, Пузырев и Толмачев «перестали существовать».

Погибли, не выдержав пыток, и старый большевик Андрей Емельянович Заворуев, и знатный сталевар Никита Алексеевич Пузырев, и начальник цеха Наум Михайлович Толмачев с двумя дочерьми. Предпочли смерть работе на врагов. Пример такой стойкости и преданности Родине еще более укрепил решимость ильичевцев бороться до конца. Саботаж продолжался.

Вскоре Винклер вызвал Подушкина и сказал ему:

— Мы получили еще один запрос от руководителя фирмы господина Фридриха Круппа. Он снова спрашивает о положении дел на заводе. — Голос Винклера сорвался. — Короче говоря, — прошипел он, — когда же начнете восстановление завода?

Подушкин стоял по струнке:

— Я уже докладывал, господин Винклер, что рабочие разбегаются и все мои усилия…

— Нам, Подушкин, нужны не ваши усилия, а люди, те, кто должен варить сталь. Где обер-сталевары, такие, как Макар Мазай, Иван Лут? Если заставить работать Мазая, за ним придут и остальные. Ведь сумел же он увлечь за собой тысячи металлургов на борьбу за неслыханные выплавки стали! Короче говоря, я приказываю найти Мазая!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Искусство саботажа. — Приговор предателю. — Бюллетень смерти


Винклера поражала удивительная осведомленность полиции о передвижении Мазая по городу, о том, где он находился в тот или иной день и даже час. Но преследуемый исчезал как тень.

— Это роман приключений, а не протоколы допросов, — злился особо уполномоченный. — Полиция так много знает о Мазае, выследила чуть ли не каждый его шаг. Непонятно, почему же его не схватили? Впрочем, я догадываюсь, откуда такое обилие «фактов»…

— Да, показания туманные, — пробормотал Подушкин. — Полицейские слишком стараются, бьют задержанных с усердием, вот арестованные и плетут невесть что…

— Показания противоречат одно другому, — продолжал Винклер, просматривая полицейскую сводку. — Один из арестованных рассказывает, что Мазай скрылся в Ейске, а на другое утро его видели на базаре в Мариуполе. Ему приписывается убийство полицейского Коломойца, но мы-то знаем, кто это сделал.

— А вот целый анекдот о встрече Мазая с нашим шефом полиции. Допрашиваемый показал, будто Мазай ночью проник в квартиру к Шаллерту и приказал подписать приказы о немедленном освобождении арестованных. С Мазаем якобы была группа партизан, которые, получив приказы Шаллерта, доставили их в отделения полиции и увели с собой освобожденных преступников. Зачем же эту чушь отражать в протоколах допросов?

Винклер озабоченно перебирает бумаги. Вот один из арестованных сообщает, что Мазай остановил на улице грузовую машину с продовольствием и раздал его населению. Другой рассказывает, как Мазай советует саботировать работу на заводе…

— Видимо, эти рекомендации, — раздумывает вслух Винклер, — разработаны людьми, хорошо знающими производство и завод Ильича: очень уж тщательно продуманы методы саботажа, например, в мартеновском и сортопрокатном цехах. Подробнейшая техническая инструкция! Она под силу только отличному инженеру. Впрочем, Мазай тоже инженер, и с огромным практическим опытом.

— Обратите внимание на мое донесение, — подал голос Подушкин. — Некоторые боятся идти работать на завод, потому что им грозят подпольщики. Согласному сотрудничать с германскими властями нашептывают, что он должен опасаться мести «Стальной руки», группы, которую, как говорят, возглавляет Макар Мазай. Попадаются листовки с угрозами.

Подушкин протянул Винклеру пачку листовок. Особо уполномоченный, брезгливо перебирая листки, читал:

«Работая на оккупантов, ты убиваешь своих братьев в Красной Армии!»

«Никогда наш родной завод не будет против советского народа!»

«Не хочешь быть рабом фашизма, убей оккупанта и его прислужника!»

«Сопротивление врагу здесь — помощь нашим братьям на фронте: не будет жить и работать наш завод при оккупантах!»

Подушкин вынул из папки еще один листок:

— А это смертный приговор мне как пособнику оккупантов. Хожу по земле в ожидании пули…

Винклер пропустил эти слова мимо ушей и вызвал назначенных им администраторов завода:

— Мы могли бы выдавать работающим у нас и больше трехсот граммов хлеба в день, конечно, за счет жителей города, — цедил он сквозь зубы. — Но чем меньше хлеба, тем больше он ценится. Сытый желудок парализует мускулы. Голодного же вдохновляет перспектива получения хотя бы и трехсот граммов!..

— Нам приказано в кратчайший срок возобновить производство стали и снарядов! И мы должны выполнить этот приказ! Но сначала надо пригнать рабочих на завод. Главный метод убеждения — угроза расстрела.

Винклер ежедневно требовал донесений о ходе восстановительных работ. Но докладывать было не о чем. Удалось лишь наладить производство… зажигалок да приступить к ремонту одной машины в механическом цехе.

Прибывший из Германии инженер осмотрел станки, которые ильичевцы не успели эвакуировать или вывести из строя. Он дал заключение, что оборудование в полном порядке. Но после отъезда инженера выяснилось: электромоторы на станках неисправны и требуют значительного ремонта. Специальная комиссия, назначенная Винклером, не могла установить, эксперт ли не сумел найти дефекты в электромоторах, или их кто-то очень искусно вывел из строя уже после его отъезда. Моторы в конце концов отремонтировали, но потом в них обнаружились новые неполадки.

Особо уполномоченный приказал расстрелять нескольких заводских администраторов за «пассивный саботаж», но и это не помогло.

Совещания следовали одно за другим.

— Воспитывайте собственных «Мазаев»! — кричал Винклер начальникам цехов. — Надо, чтобы обер-рабочие давали рекордную выработку! Надо поощрять сотрудничающих с нами, выдавать им добавочные пайки!

Однако затея с подготовкой обер-рабочих провалилась. Одному из них в темноте пробили голову камнем в качестве «дополнительного поощрения».

Винклер распорядился ежедневно объявлять о расстрелах саботажников, вывешивать на стенах «бюллетени смерти», напоминать, что отказ от явки на завод равносилен самоубийству. Саботажником же считался каждый, кто не вышел на работу.

В один из дней Винклер издал очередной, 199-й, приказ:

«Рабочие сортопрокатного цеха М. Т. Ревякин, А. Ф. Воробьев, К. Т. Кузьменко и Н. П. Мирошник были посланы в железнодорожный цех для разгрузки. В результате их 6,5 час. работы все они разгрузили один вагон весом 18,9 тонны при норме 49,5 тонны. Выполнив норму на 38,2 %, а посему указанных рабочих за симуляцию на производстве приказываю: подвергнуть аресту в штрафном заводском лагере на 30 суток, обязав их работать 12-часовым рабочим днем в отделе погрузки и выгрузки». (Приказ приведен без исправлений.)

Однажды на завод приехал с особым заданием заместитель шефа зондер-команды Кюкке. Он считался специалистом по «психологическому воздействию на строптивых».

— Начинать надо со старших, скажем с мастеров. Они должны быть примером. И уговаривать их я не буду. Они сами попросятся на завод.

В листопрокатный цех привезли группу людей, которых полицейские схватили во время очередной облавы. Подушкин отобрал из них металлургов и повел их к Кюкке.

— Будете работать? — заорал тот.

Металлурги отвечали, что больны.

— Сейчас вылечим! — И Кюкке вызвал автоматчиков.

Схваченных одного за другим привязывали к столбу и стреляли, целясь в кружок над головой. Это называлось «крещением».

— Я не спрашиваю вас, будете ли вы работать после «крещения», — издевательски разъяснял Кюкке. — Но кто не приступит к работе, вновь попадет на «крещение». А на третий раз полагается «вознесение», однако не в цех, а на тот свет.

Другой метод воздействия фашисты называли «семейным».

Полицаи являлись на квартиру и арестовывали стариков и детей. Их держали в полиции до тех пор, пока глава семьи не соглашался пойти в цех. Тогда металлурги стали поступать так: мастер сам приходил в полицию, объявлял о желании стать «добровольцем» и выходил на работу. Его семью освобождали, и она пряталась, а потом исчезал и мастер. Правда, если беглеца арестовывали во время облавы, ему грозил расстрел. Скрываться в городе становилось все труднее, гитлеровцы систематически обыскивали все подвалы, чердаки, разрушенные дома, сараи.

Но, несмотря на все старания, фашистам удалось согнать на завод лишь нескольких слесарей и плотников, которых и заставили восстанавливать цеха. Специальные надсмотрщики следили, чтобы никто не оставался без дела.

Со стороны казалось, что в цехе кипит работа, люди суетились, стучали молотками, покрикивали друг на друга. Но к вечеру обычно выяснялось, что ничего существенного не сделано. Бригадиры подробно и убедительно объясняли причины медленного хода восстановительных работ. Если же кто-нибудь начинал выслуживаться, ему подбрасывали записку с грозным предупреждением: «Не спеши!»

Все же в конце концов здание цеха было отремонтировано. Казалось, можно приступать к наладке оборудования. И в это время выяснилось, что исчезли квалифицированные рабочие, и именно те, которые могли пустить станки.

Вновь пригнали нескольких мастеров и назначили сроки пуска оборудования. Но на следующий день неизвестные вывели из строя станки и машины. Все началось сначала.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Охота за «добровольцами». — Ораторы поневоле. — Суд над предателем


Винклер неистовствовал, но большинство ильичевцев продолжало скрываться в городе и окрестных селах. Он приказал полицейским согнать рабочих в клуб.

И вот, понукаемые надсмотрщиками, поплелись к зданию клуба те, кто вынужден был явиться на работу.

На сцене появились Винклер, Подушкин и переводчик. Особо уполномоченный с переводчиком сели за стол, а Подушкин стал читать собравшимся заготовленное заранее обращение Винклера к рабочим.

«Господин Винклер проявил к населению по своей доброте внимание и желание разъяснить политику руководящей партии великой Германии, — начал читать Подушкин. — Господин Винклер рекомендует иметь в виду, что эта партия называется национал-социалистической рабочей партией. Это значит, что партия очень любит трудящихся и хочет создать для них хороший социализм.

Господин Винклер объявляет, что те, кто раньше всех приступит к работе, будет в первую очередь пользоваться льготами. Имейте в виду, что вы можете и опоздать. К нам уже просится известный вам Макар Мазай».

В зале зашумели и утихли только после окриков со сцены.

«Господин Винклер считает, — продолжал читать Подушкин, — если Мазай не приступит к работе, он лишь докажет, что был только искусственной фигурой, порожденной большевистской системой выдвижения декоративных «передовиков». Они играли роль «героев», за них работали другие люди. Вот и Мазай тоже получал большие деньги, машины, ордена, а сталь за него варили другие».

По залу прошел сдержанный шепот. На лицах присутствующих было написано откровенное недоверие.

— А теперь предлагайте, как лучше подойти к рабочим, как их убедить, чтобы они добровольно шли на завод, — потребовал Подушкин.

Желающих выступить не нашлось.

— Тогда будете говорить по очереди. Вот ты и начинай, — показал пальцем Подушкин на сидевшего справа в первом ряду. — Как фамилия?

— Зачем же фамилия, мне говорить нечего. Как будешь убеждать рабочего, если ему за работу обещают всего триста граммов хлеба.

— Не об этом разговор. Следующий, — приказал Подушкин.

Высокий человек с седыми висками мял в руках кепку:

— Как будешь ругать Мазая, ежели он своим примером увлек многих сталеваров и поднял их до мастеров. А заодно поднялся и заработок. Как будешь ругать Мазая, ежели Макар Никитович работал лучше всех и другим помогал. Великий талант имел человек…

Он сел, а Подушкин кивнул на соседа.

— Раньше мы жили в бараках, за водой ходили за два километра, — начал тот. — А потом построили для нас новые дома с удобствами, построили клубы, кинотеатры. Хорошо мы жили… в достатке.

— Следующий! — потемнел от злости Подушкин.

— Рабочий за время Советской власти начал гордиться своим положением, — сказал старик с запорожскими усами, к которому Подушкин давно внимательно присматривался. — Он и сам поднимался в гору, и для его детей открылись широкие пути. Взять, к примеру, вальцовщика Казаченко, прокатчика Шаламова, Привезенцова, Супрунюка, Константинова, Буйневича, у них и у многих других дети получили высшее образование. Вот и поговори-ка с ними!

С места поднялся пожилой человек.

— Вахрамеев. Слесарь. Я хотел сказать насчет расстрелов. Мариупольцы рассуждают: если нас пугают, значит, боятся! Вот и попробуй агитировать работать человека, коли он считает, будто господа оккупанты его боятся. Да разве можно заставить варить сталь под винтовкой? Ее с душой варят. А если душа в пятках? Уже расстреляны сотни людей с нашего завода, другие сидят в гестапо, в полиции. Я хотел бы дать совет господину Винклеру: освободите арестованных, тогда и зовите рабочих. Посмотрим, что будет…

— Темни, да оглядывайся! — пригрозил Подушкин и торжественно, словно конферансье, объявляющий выход ведущего актера, объявил:

— Токарь инструментального цеха Язвинский!

— Я революционер по убеждениям, — начал Язвинский, — и мне по пути с национал-социалистами, которые борются за благоустроенный социализм…

Язвинский появился в немецкой комендатуре на третий день оккупации города и предложил свои услуги в качестве хозяина квартиры-ловушки.

Он знал рабочих, пытался вызвать их на разговор о том, что творится в Мариуполе и на заводе, что слышно о положении на фронтах. Как бы невзначай Язвинский заводил речь о судьбе скрывавшихся в юроде коммунистов, расспрашивал, где могут находиться Мазай и его друзья. Но его собеседники уклонялись от ответов, обычно сводили беседы к одному — к голоду в Мариуполе.

— Конечно, триста граммов хлеба для работающего и сто граммов для члена семьи — маловато, — разглагольствовал Язвинский. — Но кто виноват? Хлеб-то наши колхознички прячут от немецких войск. Что предлагает колхознику германское командование? Берите землю, становитесь единоличным хозяином, трудитесь прилежно и богатейте. А колхозники бубнят свое: «Привыкли работать в коллективе». Ну, чего они ждут?

— Может быть, они ждут своих? — ответил ему собеседник.

— Каких это «своих»?

По доносам Язвинского несколько неосторожных собеседников были арестованы. Ильичевцы смекнули, в чем дело. Провокатора стали избегать. Он попросил гестаповцев в дальнейшем не торопиться с арестами посетителей его квартиры:

— Так вы всех разгоните. Редко ко мне стали заходить, — жаловался предатель.

Фашисты решили помочь Язвинскому и доставили на его квартиру бидон спирта и несколько мешков картошки:

— Действуйте активнее, вызывайте на откровенность и записывайте, что пьяные будут говорить.

Эта затея чуть было не стала роковой для фашистского прислужника. Собрал Язвинский гостей, угостил их, завел разговоры. Но гости спели несколько русских и украинских песен, прослезились и… принялись бить хозяина. Пришлось ему спрятаться у соседей.

Как-то Язвинский заглянул к одному из приятелей Мазая.

Семья «пировала»: ели картошку в мундире. Гостя пригласили к столу.

— В немецкой столовой это блюдо называется «бомб а ля Сарданапал», — пояснил Язвинский, очищая кожуру картофелины.

— Вы там бываете? И не опасаетесь… будущего? — спросили его.

— А вы думаете, Германия здесь временно? — взорвался Язвинский. — На наш век Германии хватит! Опасаться надо тем, кто осмеливается уклоняться от работы на заводе.

Никто ему не ответил. После долгого молчания Язвинский доверительно шепнул хозяину:

— Истинные друзья Макара должны спасти его от гибели. Надо предупредить Мазая.

— О чем предупредить? — суховато поинтересовался хозяин.

— О том, что только добровольная явка избавит его от расстрела. Мазая вот-вот схватят, как Пузырева и Толмачева.

На следующий день Язвинский задержался в цехе до вечера. К нему подошли какие-то люди:

— Мы из полиции. Следуйте за нами.

В подземном полигоне, где до оккупации завода испытывали крепость брони, «летучая мышь» осветила смертельно бледное лицо Язвинского…

— Объявляется суд над предателем, — прозвучал суровый голос. — Свидетели его измены — сотни рабочих завода имени Ильича. Язвинский приговаривается к смертной казни.

Утром о казни Язвинского узнали в гестапо и полиции. На завод примчался начальник «СД» — имперской службы безопасности — Прибе.

— Это наглый вызов немецкому командованию, — брызгал он слюною. — Партизаны хотят запугать добросовестных работников. И мы должны показать свою силу, чтобы непокорные содрогнулись.

Прибе приказал немедленно арестовать и расстрелять пятьдесят коммунистов и комсомольцев.

Подушкин принялся составлять список заводских общественников, людей, известных всему коллективу ильичевцев. Список был длинный: в него внесли не только коммунистов и комсомольцев, но и беспартийных, которых на собраниях избирали в президиум, отмечали в заводской газете. Подушкин сказал Прибе, что по меньшей мере полторы тысячи ильичевцев, оставшихся на оккупированной территории, должны быть отнесены к категории опасных. Многие из них, как Мазай, где-то скрывались.

— Расстрел большевиков будет публичным, на базарной площади, — объявил Прибе.

Облаву начали внезапно.

Арестованных вели к площади под усиленным конвоем. Переодетые полицейские прятались в толпе, прислушивались к разговорам.

В толпе шепотом называли имена обреченных:

— Мастер трубного цеха Логвинов… Машинист завалочного крана Лобко… Начальник телефонной станции Куница… Мастер доменного цеха Федосов… мастер маннесмановского цеха Запорожец…

Вот она, базарная площадь. Старые рабочие вспомнили, как сорок лет назад две тысячи рабочих завода «Провиданс» сражались на этой площади с полицейскими и войсками, требуя освободить арестованных большевиков.

В восемнадцатом году по этой площади прошли австрийские солдаты и расстреляли десятки рабочих.

Сегодня здесь снова звучат слова команды: приготовиться к расстрелу!

Коммунисты и комсомольцы, сорок три человека, стоят на том месте, где сражались их отцы и деды. Они прощаются взглядами с толпой.

Палачи под защитой пулеметов приготовились к уничтожению безоружных. Прибе пристально всматривается в лица ильичевцев.

— Этих людей можно убедить только пулеметным огнем, — говорит он.

Ночью, после расстрела, заводской поселок не спал.

Много лет спустя друг Макара Мазая, Иван Андреевич Лут, вспоминал:

«Ненависть выжгла слезы. В ту ночь и старые и молодые клялись насмерть бороться с оккупантами. Еще каждый из нас дал себе слово — не допустить восстановления завода, не давать гитлеровцам стали».

На следующий день партизаны распространили в поселке листовку, посвященную памяти сорока трех большевиков.

«Подумай, что ты сможешь сделать для нанесения ущерба врагу», — говорилось в ней.

Полицейские обратили внимание: каждый проходивший мимо места расстрела сорока трех наклонял голову. Нескольких прохожих схватили и допросили, но ничего от них не добились.

У некоторых арестованных нашли списки расстрелянных на базарной площади.

— Видимо, среди них были ваши родственники? — спросили в полиции рабочего Лобко.

— Все они мои родственники, — ответил он.

Об этом сообщал в донесении шефу полиции Шаллерту один из агентов. В этом же документе говорилось: к месту расстрела неизвестные лица систематически приносят цветы. «Удалось задержать одного девятнадцатилетнего жителя, приносившего цветы».

Шаллерт требовал найти подпольщиков, повесивших Язвинского:

— Мы заставим их раскаяться на публичном суде. Развязать им языки сумеем.

Вскоре из разных отделений полиции поступили донесения:

— Убийцы Язвинского арестованы. На допросе они сознались в преступлении.

Однако «исполнители приговора» над Язвинским в своих показаниях противоречили друг другу, указывали различные места казни. Нетрудно было понять, что полицейские выбивали признания из арестованных, которые Язвинского и в глаза не видали.

Шаллерт приказал продолжать поиски партизан, а тех, кто давал ложные показания, велел расстрелять «за введение следствия в заблуждение».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Мазай повсюду». — Сердце ветерана. — Тайник с оружием


Днем шефу полиции Шаллерту донесли, что Мазая заметили на Новотрубной улице. Агент проследил его до поселка Сартана, но Мазай сумел скрыться в одном из переулков. Позже его снова вроде бы видели на Новотрубной. Туда кинулась группа полицейских. Один из них спросил проходившего по улице молодого рабочего, не попадался ли ему Мазай.

— Мазай здесь повсюду, — убежденно сказал парень. Этот ответ, как потом утверждал полицейский Никитин, сбил с толку патрульных и заставил их зря метаться по кварталу.

Только позже гестаповцы узнали, что встреченный ими молодой человек — сварщик термического цеха Николай Пащук — был одним из руководителей подпольной вооруженной группы.

Полицаи решили прочесать Новотрубную и соседнюю улицы. Обыск начали с крайнего дома. На первом этаже был задержан молодой бородач, объявивший себя монахом. Он уверял, что бродит по городу с «богоспасительными» целями:

— Обращаюсь к людям со словами утешения и радостными предсказаниями.

На вопрос, видел ли он Мазая, монах ответил, что слыхал о нем, но видеть не доводилось.

Патрульным он показался подозрительным: руки у него были такими же огрубевшими, как и у любого металлурга. Монаха арестовали, и двое полицейских повели его с собой на второй этаж. В квартире № 3 был только один больной старик, лежавший на кровати. Расспрашивая его о тех, кто живет по соседству, полицейские на минуту оставили «монаха» без присмотра. Тот лихо выпрыгнул из окна второго этажа и скрылся в саду. Преследование оказалось безуспешным.

Полицейские задержали на улице нескольких прохожих и стали допрашивать их в подъезде трехэтажного дома.

Первый задержанный пробормотал, что видел похожего на Мазая человека, который вскочил в проезжавший грузовик и уехал по направлению к центру города.

Второй заявил, будто бы тоже заметил похожего на Мазая и добавил:

— Впрочем, здесь почти все рабочие похожи на него. Сталеваров не отличишь одного от другого.

Третий доказывал, что якобы никогда ничего ни о каком Мазае и слыхом не слыхал. Такой ответ показался полицейским подозрительным. Судя по паспорту, задержанный постоянно жил в поселке Сартана и, конечно, не мог не слышать о знаменитом сталеваре. Сомнительный прохожий был сдан прибывшему полицейскому патрулю.

Четвертый задержанный оказался буфетчиком ресторана, обслуживающего немцев.

— В этом поселке все друзья-приятели Мазая, — заявил он. — И наверняка Макар где-то здесь скрывается. Вы же знаете, что в этих кварталах каждый день разбрасываются партизанские листовки. Конечно, это дело рук Мазая.

Полицейские вернулись в дом. Патруль остался дежурить на улице. В квартире № 4 была открыта дверь, но в комнатах никого не нашли. Однако, судя по запаху табака, кто-то курил здесь совсем недавно. В чулане прятался молодой парень. Как потом выяснилось, это был военнопленный, бежавший из лагеря.

В соседней квартире за столом сидела семья в полном сборе: глава семьи — токарь завода Пафнутьев, его жена, ее родители, трое детей и тетка, только что приехавшая из деревни. В углу стояли две ее сумки со свеклой.

— Куда ушли соседи? — спросили полицейские.

— Не следим за ними, — ответил Пафнутьев.

— Мазая видел?

— Еще бы не видел! Не только видел, но и разговаривал с ним.

— Где? Когда?

— 7 октября утром, за день до того, как пришли ваши хозяева. Потом не видел.

Полицейские стали осматривать квартиру.

— Опасная у вас работка, — «сочувствовал» Пафнутьев. — Чуть не из каждого окна в вас целятся.

— Ничего, бог милостив.

— Позавчера застрелили полицейского…

— А ты что, видел, как в него стреляли?

— Не видел, народ говорит…

— Пойдешь с нами, может, в гестапо чего и расскажешь.

Арестованного сдали патрулю и продолжали осмотр дома. Большинство квартир пустовало — видимо, хозяева прятались где-то, опасаясь очередной облавы.

В следующем доме полицейские застали в квартире на нижнем этаже шестерых заводских рабочих, сидевших за круглым столом.

Убедившись, что в квартире нет ни оружия, ни радиоприемника, полицейские спросили:

— Почему не работаете? Предъявите справки о том, что являлись на завод.

— Работать за триста граммов хлеба?

— А что, расстрел лучше? Идите-ка лучше добровольно, а не то…

Из-за стола тяжело поднялся старый человек.

— Мое сердце уже два раза играло отходную. Так что мне смерть не страшна. Да еще на миру. После такой смерти память о человеке долго в народе живет. Но я хочу вас предупредить, может быть, даже спасти. Смотрите, как бы чего не вышло, если заберете этих ребят. Это мои дети и внуки. И за них есть кому заступиться. Верно говорю.

В комнате наступила тишина, которую нарушало тяжелое дыхание старика.

— Ладно, потом их возьмем, — подумав, решил полицейский Никитин и вместе с Кравченко направился к сараю.

Электрические фонарики осветили груды рухляди, которую давно пора было выбросить: солдатская шинель, истоптанные сапоги, детская коляска. Лежали перевязанные шпагатом стопки школьных тетрадей, букварь для школ ликбеза, вузовские учебники. В углу ржавели старые примусы и керосиновые лампы «чудо». И в других сараях скарб оказался примерно таким же. Но в одном из сараев полицейские обратили внимание на свежую землю. Они взялись за лопаты и обнаружили тайник, а в нем винтовки, пулемет, пистолеты и гранаты. Оружие было тщательно смазано.

В углу стоял заваленный старыми газетами и присыпанный землей сундук. В нем были спрятаны портреты Ленина, собрание его сочинений, сборники воспоминаний о вожде, книги о революции.

— Никого из дома не выпускать! — распорядился Никитин и отправил полицейского в гестапо с просьбой прислать отряд для обыска по всей улице.

В других сараях оружия не нашли, но почти в каждом были закопаны ящики с ленинскими портретами и книга ми.

В доме, где обнаружили тайник с оружием, арестовали всех без исключения жильцов. Гестаповцы тотчас же начали их допрашивать. Один из арестованных не выдержал пыток и назвал человека, который знал, кто зарывал оружие. Так фашисты нащупали звено в цепочке, ведущей к боевой подпольной группе.

Одним из ее участников был сын полицейского Никитина, того самого, который производил обыски на Новотрубной улице. Когда молодого парня тащили в гестапо, он метнулся от конвойных в проходной двор, но был сражен очередью из автомата. Между тем именно он, электромонтер Никитин, знал, где скрывалась боевая группа Бондаренко, настойчиво искавшая в те дни связи с Макаром Мазаем, а через него — и связи с подпольной организацией, с коммунистами, которые вели в городе борьбу против оккупантов.

Полицейского Никитина арестовали и долго, с «пристрастием» допрашивали о подпольной деятельности сына, о которой он ничего не знал. После очередного допроса Никитин повесился в камере.

На следующий день Подушкин разработал план новой облавы.

— И обязательно на этой же улице, — сказал он. — Все знают, что во время артобстрела прятаться надо в воронку от снаряда, другой снаряд туда вряд ли попадет. Так и партизаны могут рассуждать: второй облавы, мол, не будет. На этом мы и сыграем.

Новый обыск чуть было не застал врасплох слесаря Василия Бойченко. Василий понадеялся, что облава не повторится, и решил «на всякий случай» починить две винтовки. Они хранились в сарае еще с времен гражданской войны, и об этом знала лишь его бабушка Игнатьевна. Но с годами память ослабела, и старушка напрочь забыла об огнестрельном «кладе». Вспомнила лишь, когда началась облава: «Родненькие, надо бы прибрать!» К счастью, накануне полицейские сюда не дошли. Василий принес из сарая винтовки и решил для начала подержать их в корыте с керосином. Только успел разобрать одну винтовку и принялся за вторую, как услышал от Игнатьевны: «Идут!»

Завернув оружие в плащ, Бойченко опустил его на веревке в уборную, стоявшую в глубине двора. Следующей ночью Василий из-за забора стрелял по полицейскому патрулю, после чего спрятался в подвале дома на улице Портовой. Вскоре он ушел из города и примкнул к партизанскому отряду.

Гитлеровцы каким-то образом дознались, что Игнатьевна указала внуку, где спрятано оружие. Старушку арестовали и в назидание другим расстреляли…

Во второй день облавы на Новотрубной улице полицейские особенно усердствовали: старательно обыскивали квартиры, поспешно перебегали из дома в дом. Прошел слух, что в одном из домов скрывается Макар Мазай. А так как не все участники облавы знали сталевара в лицо, то особенно внимательно присматривались к каждому молодому рабочему, сверяясь с фотографией Мазая.

Один из задержанных показался похожим. Его потащили в полицию. Арестованный в ответ на вопросы только показывал пальцем на уши.

Глухой? Или притворяется? И продолжали допрашивать, надеясь выбить из парня признание, что он Мазай.

Их разочаровал один из прибежавших полицейских:

— Не Мазай! Я Мазая не раз видел.

В одной квартире полицейские нашли раненого молодого парня.

— Это мой сынок, — плача указала пожилая женщина на лежавшего. — На заводе получил травму. Еле дошел, пиджак в цехе оставил. Там документы.

— Смотрите, если обманываете, ответите в гестапо, — предупредил полицейский. Он зашел в соседнюю квартиру и спросил, есть ли кто-нибудь с завода?

— Как же, есть, вот я, например, слесарь из инструментального. Вот документ, — сказал рябоватый мужчина.

Полицейский привел его к раненому и спросил:

— Знаете его?

— Не верят, что это мой сын, — снова запричитала женщина.

— Правда, правда, ее сын, — подтвердил слесарь. — Я его на заводе часто вижу.

Полицейские ушли, но через несколько минут вернулись обратно разъяренные:

— Скрываете раненого красноармейца!

Всех троих — женщину, слесаря и раненого — увели.

Облава продолжалась.

Всюду полицейским отвечали: «Нет, Мазая здесь никто не видел!» И потом измученные напряжением люди передавали друг другу с удовлетворением:

— Значит, Макара Никитовича не нашли!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Боевые друзья с Новотрубной. — Выстрел у кинотеатра


Между тем во второй день облавы Макар Мазай действительно был на Новотрубной, встречался с друзьями. Кто-то предупредил его о появлении полицейских, и Макар успел скрыться, закрыв лицо капюшоном плаща.

Удалось избежать ареста и тем четверым молодым подпольщикам, которые рвались на связь с Мазаем и еле успели к приходу полицейских перепрятать раздобытое накануне оружие. Их боевая группа родилась в первые дни немецкой оккупации. Однажды под вечер Николай Пащук увидел в окно, как дюжий полицай волочил по улице избитого старика-рабочего. Смелый парень схватил кухонный нож и бросился к двери. Его остановил дядя — Виктор Мамич. Мамич отличался завидным хладнокровием, выдержкой, умением держать себя в руках.

Николай Пащук попытался вырваться:

— Пусти! Лучше умереть, чем видеть, как мучают наших людей!

— Надо жить, чтобы умирали фашисты, а не наши люди! И нам стоит раскинуть мозгами, как такое дело провернуть! — веско ответил Мамич.

Поговорили с братом Николая, Василием Пащуком, привлекли в свою группу Александра Кравченко и Василия Долгополова. Решили раздобыть оружие и истреблять гитлеровцев при малейшей возможности. Молодые подпольщики дали клятву: «отомстим фашистским палачам за погибших товарищей, не дадим восстановить завод!»

В начале января сорок второго года Николай Пащук и Александр Кравченко убили у ворот завода полицейского Григория Коломойца. О казни предателя рабочие узнали утром, когда их сгоняли в цеха. В тот же день на стенах завода появились надписи: «Смерть немецким оккупантам и их пособникам!», «Нас не согнешь, мы ильичевцы!», «Выше головы, братья!».

Прислужники фашистов уже не решались заглядывать в темные закоулки заводских корпусов. Но среди рабочих все время шныряли гестаповские ищейки. Группа Пащука решила выслеживать шпиков и уничтожать их. По вечерам подпольщики вели наблюдение за несколькими полицейскими и теми, кто был связан с ними.

…Вот из полиции торопливо вышел человек в синей телогрейке. Юркнул в толпу, не спеша зашагал к кинотеатру имени Шевченко, где молодые парни и девушки собирались в группки и говорили о житье-бытье. Человек в телогрейке расхаживал неподалеку от них, иногда останавливался, прикуривал. Потом заговорил с ребятами, назвав себя приятелем Мазая.

Несколько парней попрощались и куда-то направились. Человек в телогрейке устремился за ними. Проводив их до ворот старого двухэтажного дома, он возвратился к кинотеатру.

Василий Пащук продолжал вести наблюдение за «приятелем Мазая», а Николай поспешил в дом, куда зашли парни. В нижней квартире он застал знакомого токаря из инструментального цеха и сказал ему, что какой-то подозрительный тип не спускает глаз с ребят из этого дома, попросил предупредить их…

Человек же в телогрейке нырнул в переулок и остановил там прохожего в длинном пальто с поднятым воротником. Василий, шедший следом, узнал длиннополого; это был гестаповский прихвостень, полицейский Юнкин. Юнкин обзавелся несколькими собственными тайными агентами. Они следили за домами, где до оккупации жили заводские активисты, — не заглянут ли сюда хозяева квартир, в том числе и Макар Мазай.

Подпольщики установили: трое шпиков поочередно дежурят на чердаке, откуда видны подъезды домов. В полдень троица собирается на этом чердаке за бутылкой самогона. Иногда Юнкин свистом вызывает их вниз.

26 марта 1942 года Николай Пащук заметил, что Юнкин, выследив кого-то, позвал немецких автоматчиков. Николай выстрелил в Юнкина, но промахнулся. Самого смельчака прострочили автоматчики.

На место происшествия примчались немцы и забрали с собой труп Николая.

Ночью в квартиры Пащуков и Кравченко ворвались гестаповцы. Они арестовали Виктора Мамича, Александра Кравченко и Василия Пащука. На следующий день схватили Василия Долгополова, мать Кравченко и отца Павла Сергеевича Пащука — отца Николая и Василия.

Перед казнью на стене камеры 3-го отделения полиции Александр Кравченко написал:

Не выдал никого.

Родина! Товарищи!!!

Бейте предателей.

Отомстите, отомстите!

Рано утром Александра Кравченко, Виктора Мамича и Василия Долгополова провели по улице к полуразрушенному зданию магазина. Они шли со связанными руками. В спины им упирались автоматы трех полицейских. Впереди жались друг к Другу четыре палача в черных масках.

Казнь опять была объявлена публичной — «для устрашения мятежного населения». Полицейские испуганно озирались по сторонам, опасаясь нападения. Начальник 3-го отделения полиции Бондаренко принял чрезвычайные меры: накануне чердаки домов, мимо которых проводили приговоренных, были тщательно обысканы и всю ночь там оставались автоматчики.

В толпе вполголоса переговаривались:

— Парни эти из боевой организации Мазая. А он человек отчаянный, гляди, попытается освободить товарищей.

— То-то полицаи так трясутся, не хватает здесь только танков…

Юноши шли с высоко поднятыми головами, не ускоряя шаг, несмотря на понукания начальника конвоя. Они своим мужественным поведением перед казнью словно ободряли жителей города-мученика, завещали им свою ненависть к фашистам.

Вступив на помост, Александр Кравченко крикнул толпе:

— Прощайте, товарищи! О нас не плачьте. Бейте фашистов!

К нему ринулся один из палачей в маске. Кравченко пнул его ногой, и у того слетела маска — это был полицейский Греков. Другого палача Кравченко ударил головой в грудь и сказал ему:

— Не трогай меня своими грязными руками. Я сам.

Он надел на шею петлю и крикнул:

— Вешайте! Но всех не перевешаете. Наши придут и отомстят. Да здравствует…

Начальник полиции выбил скамейку из под ног Кравченко и торопливо приказал:

— Скорее остальных!

На грудь повешенным полицейские прикрепили доски с надписями: «Партизаны». Три дня качались на виселицах тела советских патриотов. И три дня все проходившие мимо замедляли шаг…

Гитлеровцы пришли к выводу, что публичные казни «нецелесообразны с точки зрения психологии толпы», как указывал в своем донесении Шаллерт. В этом фашистов убедил рост числа подпольных групп после казни трех героев.

В рапортах из отделений полиции все чаще сообщали о подпольщиках. Удирая из города, фашисты не успели уничтожить архивы. И документы тех лет — сегодня красноречивые свидетели беспримерного мужества советских людей, поднявшихся на борьбу с гитлеризмом. Мужества тем более поразительного, что герои часто умирали безымянными, без всякой надежды на то, что кто-нибудь узнает о их судьбе…

«Задержаны четверо подозрительных с пистолетами. Молодые, без документов. Отказались сообщить, кто они такие, где проживают. Соответствующие меры воздействия во время допросов результатов не дали».

«Ночью неизвестные вели огонь по полицейскому патрулю. Задержан молодой человек с пистолетом «ТТ» и двадцатью патронами. На допросе назвал себя Макаром Никитовичем Мазаем, проживающим в доме № 3 по улице Челюскинцев.

Полицейский Долотов показал, что неизвестный не является разыскиваемым Макаром Мазаем. Тогда арестованный назвал себя Николаем Пащуком и сказал, что поскольку вышеназванный Николай Пащук убит, то он решил заменить его, а свою настоящую фамилию не откроет. После специального допроса показал, что так как ему все равно погибать, раз его захватили с оружием в руках, то он решил назваться Мазаем, чтобы этого преступника перестали разыскивать. Несмотря на принятые энергичные меры во время допроса, отвечать отказался. Подлежит ликвидации».

«Захваченный с обрезом неизвестный отказался назвать себя и сообщить местожительство. Он объявил себя участником «мазаевского движения военного времени». На дальнейшие вопросы отвечать отказался, несмотря на принятые меры. Надо полагать, что под словами «мазаевское движение военного времени» понимаются партизанские действия. Некоторые арестованные уверяют, что Макар Мазай, оставшийся в Мариуполе, ведет партизанскую борьбу с немецкими войсками. Никто из допрошенных не указал, где скрывается Мазай».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Подвиг ильичевцев. — Встреча с Мазаем


Иван Андреевич Лут оброс, ссутулился, его с трудом узнавали даже близкие. Да и как не постареть: он видел, как горел родной город, как фашисты глумились над жителями, как ежедневно по утрам из ворот учкомбината выезжал обоз с трупами пленных советских солдат и медленно двигался через базарную площадь на кладбище.

Лут неутомимо ходил по городу, встречался и разговаривал с горновыми, сталеварами, прокатчиками, литейщиками, энергетиками. Им не давала покоя мысль, что фашисты могут восстановить доменные и мартеновские печи. Пока что домны закозлены, мартеновские печи выведены из строя. Но ведь оккупанты изо всех сил стараются пустить завод…

Как научить каждого рабочего по-умному вредить врагу, срывать фашистские планы?

Об этом советовался Лут с друзьями, встречаясь с ними в городских закоулках, на базаре. Видный рационализатор, прославленный автор совершенного способа наварки пода печи, Иван Андреевич наставлял, как лучше всего выводить печь из строя.

Вот он, нахохлившийся, небритый, сидит на базаре и высматривает знакомых сталеваров. В руках у него валенки, которые валял ему для продажи старый приятель-металлург.

«Однажды, — вспоминает Иван Андреевич, — ко мне подошел покупатель, взглянул на валенки и выругался: «Не совестно тебе так аляповато мастерить — даже валенки не можешь свалять. А что, ежели бы тебя сталь заставить варить?» Усмехнулся я и ответил: «Надо будет, и сталь научимся варить»».

…Как-то Лут встретил на базаре Спицына и метнулся было в сторону, зная, что тот служит оккупантам. Но Спицын радостно подбежал к Ивану Андреевичу и начал сыпать скороговоркой, что, дескать, счастлив встретить такого отменного мастера, что он, Лут, очень нужен на заводе. Иван Андреевич слушал, согласно кивал головой, дожидаясь удобного момента, чтобы затеряться в толпе.

— Мазая не встречаешь? — как бы невзначай спросил Спицын. В это мгновение кто-то его окликнул, он обернулся, и Лут поспешил исчезнуть.

Вечером поджидала другая опасность.

Завидев в конце улицы гитлеровский патруль, Иван Андреевич повернул назад и встретился лицом к лицу с немецким бургомистром Борткевичем, бывшим начальником смены мартеновского цеха. Скрыться было некуда, гитлеровский патруль подходил все ближе.

Борткевич наклонился к Луту и тихо сказал:

— Чтоб я тебя, Иван, в городе больше не видел. И Мазая, и тебя ищут по всему Мариуполю.

Бургомистр пошел навстречу патрулю, а Иван Андреевич нырнул в переулок и в ту же ночь отправился за город. Позже Лут узнал, что Борткевич спас от гестапо немало советских людей и был расстрелян фашистами.

Периодически появляясь в Мариуполе, Иван Андреевич встречался с рабочими в укромных местечках, расспрашивал, как обстоят дела на заводе.

— Трудно, ох как трудно волынить, — жаловались Луту друзья, которым не удалось скрыться и волей неволей приходилось выходить на работу.

Человеку, привыкшему создавать, трудно разрушать, но еще труднее было знать, что ты рискуешь не только своей жизнью, а жизнью товарищей. Если выявлялся факт саботажа, гитлеровцы расстреливали всю бригаду и десятки заложников. И все-таки борьба с фашистами не прекращалась на заводе ни на один день.

«Сколько у нас мучений с шестой печью! — рассказывали Луту. — Она вот-вот будет готова к пуску. Наша сталь обрушится на наших же братьев… Как вывести печь из строя, чтобы гитлеровцы не придрались?»

Лут просидел ночь, раздумывая над решением этой задачи. Вскоре в шестой печи начались неполадки.

«Сталь не пошла!» — радостно переходило из уст в уста.

Потом начались новые мучения сталеваров: угрожал пуск другой мартеновской печи. Надо было и ее вывести из строя. А как? Гитлеровцы днем и ночью охраняли печь, следили за каждым шагом рабочих. И все же «производственный план» Лута и его друзей был выполнен — печь не работала!

Сводки Совинформбюро становились радостнее с каждым днем. И тем напряженнее шла борьба на заводе.

…Участок цеха готов к пуску; ясно, что скрытый саботаж невозможен. Гитлеровцы сделали все, чтобы уберечь станки от подпольщиков.

И тогда в атаку поднялись рабочие с оружием. Разгорелся настоящий бой, во время которого «неизвестные лица» взорвали станки, разрушили электроснабжение. Арестованные ильичевцы умирали под пытками, но не назвали никого из участников сражения с гитлеровцами на заводе.

Снова начались восстановительные работы. И снова гестаповцы подняли на ноги весь свой аппарат ищеек: искали сталеваров…

Усилия полиции были тщетны, а между тем в Мариуполе осталось немало металлургов, но они скрывались, как Мазай и Лут, одни в ближайших деревнях, другие — на окраинах города.

…Однажды на окраине города, на дороге, ведущей к мельнице, Лут увидел телегу с мешками зерна. На мешках полулежал возчик, укрытый брезентовым плащом. Когда Иван Андреевич подошел ближе, с повозки соскочил Макар Никитович.

— Здорово, друг! Хорошо, что встретил тебя…

— Ты зачем в городе? — спросил тревожно Лут.

— Поговорю с друзьями — и в Талаковку, но ненадолго. Ухожу в боевую группу. Думаю, за мной следят! До скорой встречи, — попрощался Мазай.

Но они расстались навсегда. Мазай не подозревал, что жил в одном доме с предателем.

Высокого костлявого Петра Дьяченко в Талаковке звали «Дышлом». Раскулаченный в тридцатом году, Дышло, по его же словам, «денно и нощно молил бога о ниспослании гибели большевикам». Гитлеровцев бывший кулак встретил, естественно, хлебом-солью, объявив себя верным слугой «германских освободителей». Очень обрадовался Дышло, узнав, что за голову каждого коммуниста и комсомольца оккупанты обещают десять тысяч рублей.

Когда Макар Никитович пришел в Талаковку, Дьяченко через полицейского Ивана Кравцова поспешил передать сообщение об этом в гестапо, а сам принялся с подчеркнутым радушием угощать «дорогого гостя».

Марфа Дмитриевна вспоминает, что в этот день муж был серьезен и грустен, подолгу задумывался, иногда принимался шагать по комнате и снова застывал на месте.

Подошел вечер. После скудного ужина семья сидела за столом. Марфа Дмитриевна держала на коленях двухлетнюю Галинку, Александр и Виталий не по-детски серьезно смотрели на отца.

— Время военное, и мало ли что может случиться, — прервал тягостное молчание Мазай. — Встречаются, конечно, и подлецы. И все же помните: кругом свои, родные нам люди. Если что, они вам помогут. Помню, как отец, уходя с красногвардейским отрядом, сказал: «Жмись к трудовым людям, в рабочей семье не пропадешь».

Макар Никитович, собирая свои книги, блокноты, тетради, раздумывал вслух:

— Много добрых людей встретил я за свою жизнь… Умных, способных. И сколько теперь их погибло!..

Никто не обратил внимания на скрип половиц, а между тем Дьяченко подглядывал в приоткрытую дверь, как Мазай прятал бумаги.

— Куда бы подальше спрятать расчеты будущей мартеновской печи? — обратился Мазай к жене. — Помнишь, сколько ночей просидел я над этими набросками? Освободим Мариуполь, опять возьмусь за новый мартен.

Макар положил листки в толстый том Сочинений Пушкина.

— Надо бы припрятать и книжки «Записки сталевара», и «Мой опыт работы»…Жаль письма жечь, но адреса мариупольцев надо уничтожить: вдруг эти люди остались в городе?

Макар швырял в печку письма, записные книжки, блокноты.

В дверях показался Дьяченко и предложил:

— Если надо что-нибудь сжечь, то давайте, брошу в нашу печь, там места хватит.

— Не надо! — Макар Никитович проталкивал кочергой бумаги в огонь. Потом достал из кошелька кусочек металла:

— Это мне дороже платины.

Дышло посмотрел на слиток.

— Сталь из первой рекордной плавки 14 октября тридцать шестого года, — пояснил Мазай…

— Папа, машина подъехала! — крикнула Ида, сидевшая у окна.

Распахнулась дверь, и в комнату ворвались немецкие автоматчики. Макар вскочил, сжал кулаки. Испуганно прижались друг к другу ребятишки. Бледней бумаги стало лицо Марфы. Мазая схватили за руки, привязали к стулу. В дверях застыли полицай Кравцов и переводчик.

— Где оружие? — крикнул появившийся в дверях Шаллерт. С ним приехали Фогель, Кюкке и Гофман.

«Ну и ну, — пронеслось в голове Макара, увидевшего фашистские мундиры, — сколько начальства явилось…»

Гестаповцы загнали в угол родных Марфы Дмитриевны и ее с детьми, приказав стоять неподвижно.

— Начнете сопротивляться, откроем огонь по женщинам и детям, — предупредил офицер Макара Никитовича.

Кюкке заглянул в печку:

— Скорее выгребайте бумаги!

Наполовину сгоревшие рукописи положили на стол, и Шаллерт начал было их просматривать. Но вскоре махнул рукой и приказал все свалить в мешки и погрузить в машину.

Гитлеровцы обыскали женщин и детей, ощупали их одежду, перетрясли постели.

После того как перерыли содержимое шкафов и сундуков, Шаллерт распорядился содрать со стен обои — нет ли где-нибудь тайников.

— Осмотреть двор, сад, огород и, если земляной покров вызовет подозрение, рыть, искать оружие, — скомандовал Шаллерт и стал задавать вопросы Марфе Дмитриевне:

— Сколько у вас детей? В чьем доме живете?

Женщина молчала, окаменев от горя и ужаса. За нее отвечал Иван Кравцов.

Гестаповцы вошли в комнату и доложили Шаллерту, что прошли по селу и допросили население. Жители Талаковки утверждали как один, что Мазай ни с кем в селе не встречался и никто к нему не приходил.

— Подозрительное единодушие, — пробурчал Шаллерт.

В двух домах полицейские произвели обыск, обнаружили небольшой радиоприемник и «недозволенную» литературу. Книги тут же сожгли, владельца радиоприемника арестовали.

Шаллерт приказал продолжать наблюдение за домом и произвести обыск в остальных домах села. Затем шеф полиции поднял руку, автоматчики приготовились к выходу.

Мазая провели сквозь строй гитлеровцев и посадили в машину с тремя конвоирами. Впереди и сзади шла мотоохрана.

Со слезами на глазах смотрела Марфа Дмитриевна вслед удаляющимся машинам.

А потом не выдержала и закричала во весь голос…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Допросы. — «От имени всемирной империи». — Точный адрес


Документы. Бесстрастный язык протоколов, справок, сводок, донесений… Чужие, равнодушные руки писали эти страницы. Тем сильнее их воздействие на читающего, тем ярче видится подвиг советских патриотов, которые и в застенках гестапо не теряли мужества и уверенности в нашей скорой победе.

Стенограммы допросов Макара Никитовича Мазая рассказывают нам сегодня, что знаменитый сталевар до последнего вздоха оставался верен своему Отечеству — Стране Советов.

* * *

В гестапо Мазая еще раз тщательно обыскали и заперли в одиночной камере.

Утром трое конвойных повели Макара в кабинет шефа полиции.

На столе перед обер-лейтенантом Шаллертом лежали папки с материалами о жизни знаменитого сталевара. Здесь были книги Мазая, вырезки из газет, журналов с его выступлениями, статьями и очерками о нем, груда всякого рода документов.

Рядом с Шаллертом сидел секретарь-переводчик.

— Теперь у нас с вами есть возможность познакомиться поближе, — начал шеф полиции. — Господин Каркерт, — кивнул он на секретаря, — изучил эти материалы и поможет вам, если понадобится, вспомнить все, что потребуется в ходе наших бесед. Он же стенографирует наши разговоры. Но сначала выполним официальный обряд. Прошу ответить, действительно ли вы Макар Мазай, родившийся в девятьсот десятом году?

Мазай молчал.

— Поскольку вы не решаетесь говорить, продолжим официальную часть. — Шаллерт нажал кнопку и махнул рукой показавшемуся в дверях гестаповцу.

В кабинет вошел Дьяченко.

— Кто этот человек? — Шаллерт указал на Мазая.

— Макар Никитич Мазай, — ответил Дьяченко, вытянувшись перед шефом полиции. — Могу хоть на Библии присягнуть, это действительно он! Самый главный в СССР сталевар. У него орден, автомашина наркомовская. Он окончил в Москве академию…

По знаку Шаллерта Дьяченко вышел, и шеф полиции снова вежливо обратился к Мазаю:

— Считаю приятным долгом представиться — полковник Шаллерт, — сказал обер-лейтенант. — По специальности юрист. Надеюсь, что мы с вами не будем терять времени. Но, может быть, угодно прервать беседу и позавтракать?

Шаллерт указал на стол с закусками.

Макар всматривался в лежавшие перед Шаллертом материалы.

— Отказываетесь от завтрака? Молчите? Что ж, не будем спешить с выводами. Еще успеем найти общий язык. В моем распоряжении четыре метода налаживать общение с собеседниками — вольными или невольными. С вами хотел бы побеседовать как с артистом своего дела. Я сам артист следственного искусства, увлекаюсь психоанализом Фрейда. С вами, повторяю, у меня особый разговор. Хочу позаботиться о спасении вашего редкого, можно сказать уникального, таланта в области техники.

Шаллерт отхлебнул глоток кофе.

— Я, как Бальзак, увлекаюсь кофе и, увы, уже начинаю страдать бессонницей. Итак, продолжим разговор о талантах…

Вы, конечно, знаете, что Соединенные Штаты Америки переманивают к себе одаренных людей со всего света. Почти все их достижения — результат работы эмигрантов: немцев, русских, японцев. Но теперь положение изменилось. Теперь великая Германия концентрирует большие таланты. Таланты вне наций, это дети всего человечества, любимые создания господа бога. Под богом я понимаю природу, я пантеист. Вас, господин Мазай, природа наградила даром творца стали. И в цивилизованном обществе вам уготовано высокое положение.

Шаллерт поднялся и стал ходить по комнате.

— Мы ни в коем случае не хотим ущемлять ваши патриотические и национальные чувства. Продолжайте служить вашему отечеству, но уже как составной части великой германской империи.

Шеф полиции остановился и медленно, подчеркивая каждое слово, сказал:

— Должен доверительно сообщить, что ваши руководители Пузырев, Толмачев, Борткевич уже осознали величие этих идей и изъявили согласие вступить в семью сторонников объединения всего человечества.

Мазай насторожился.

— Не верите? Вам кажется невероятным, что на нашу сторону добровольно перешли и депутат Верховного Совета Украины Пузырев, и начальник мартеновского цеха Толмачев?

Шаллерт нажал кнопку, и в комнату вошел Борткевич. Лицо его было бледно.

— Позвольте представить: ваш хороший знакомый, ныне бургомистр, Борткевич. Садитесь, господин бургомистр, и разъясните, почему лучшие представители русской интеллигенции изъявляют желание сотрудничать с нами.

У Мазая, напряженно всматривавшегося в Борткевича, на лице отразилось страдание, и Шаллерт, довольный, усмехнулся:

— Он, господин Борткевич, не верит, что вы стали нашим сторонником, как Пузырев и Толмачев.

Мазай тяжело дышал. Борткевич пристально посмотрел на него и тихо, но внятно проговорил:

— Покойные Пузырев и Толмачев…

Глаза Макара наполнились такой болью, что Борткевич не смог продолжать.

— Что он там бормочет? — обратился Шаллерт к переводчику. — Уведите! — и нажал кнопку:

— Подушкина!

Подушкин шагнул было к стулу, но сесть не решился и, вытянув руки по швам, заговорил, обращаясь к Шаллерту.

— Считаю своим долгом обрисовать создавшееся положение, опираясь на неопровержимые факты…

— Мазаю говори, а не мне.

— Так вот, Макар Никитович, уже началась продажа железнодорожных билетов в Москву. Дон кихоты, которые бросаются с голыми руками на германские танки, выглядят смешно. Как говорится, умирать за родину приятно, но еще приятнее жить. Наш народ, Мазай, выходит из войны обескровленным. Ты должен, Макар, быть с народом не только в дни его торжества, но и в дни его бед. Судьба войны решена, дальнейшее сопротивление только увеличит число жертв. Так давай же склоним свои гордые головы перед победителями.

Секретарь еле успевал стенографировать исступленные выкрики Подушкина. Шаллерт одобрительно кивал головой…

— Русские патриоты должны вернуться на завод и продолжать выпуск стали, — заключил наконец Подушкин.

На несколько минут в кабинете воцарилась тишина. За дверью слышались тяжелые шаги.

— Чтобы этой сталью убивать моих братьев? — нарушил молчание Мазай. Больше он не произнес ни единого слова. Секретарь лишь отмечал в стенограмме: «ответил молчанием», «продолжает молчать», «упорно молчит».

— На этом сегодняшнее свидание можно закончить, — сказал Шаллерт. — Я уже сообщил вам, Мазай, что в моем распоряжении четыре метода общения. Сегодня было лишь вступление. Подумайте на досуге, может быть, не стоит столь упорно молчать?

На следующий день секретарь-переводчик Каркерт представил Мазаю пожилого немца — представителя фирмы «Крупп фон-Болен». Он попросил Каркерта перевести Мазаю несколько вопросов.

— Вопрос первый: что необходимо в первую очередь для восстановления мартеновских печей на заводах Приазовья в кратчайший срок?

— Вышвырнуть оккупантов и восстановить Советскую власть, — ответил Мазай.

— Я читал в вашей книге, что советские сталевары добились съема стали с квадратного метра пода печи более шести тонн?

На измученном лице Мазая впервые мелькнула улыбка:

— Точно! В Германии только пять тонн! А судьба войны решается не только в боях, но и на заводах.

— Перейдем к конкретным вопросам, — сказал Каркерт. — Следствие спрашивает, согласны ли вы продолжать варить сталь? И готовы ли призвать других сталеваров следовать вашему примеру?

— Запишите мои слова, которые напечатаны в «Правде» и других газетах. Я призвал всех сталеваров Советского Союза дать нашей стране столько стали, сколько надо, чтобы залить ею всю фашистскую свору. Записали?

— Записал, — бесстрастно ответил Каркерт.

— Следующий вопрос. Фирма «Крупп фон-Болен» предлагает вам работу на Азовском заводе номер два. О чем бы вы хотели просить вышеуказанную фирму?

— Чтобы она убиралась к черту!

— Известно ли вам о приказе — особо уполномоченного германского командования господина Винклера о том, что уклоняющиеся от явки на работу будут расстреляны?

— Известно.

— Известно ли вам, что за разоблачение пособников саботажа каждому сотрудничающему с нами выдается вознаграждение в размере десяти тысяч рублей?

— Известно.

— Известно ли вам, что вчера расстреляна группа бывших рабочих Азовского завода номер два за агитацию против выхода на работу?

— Назовите фамилии расстрелянных! — быстро проговорил Мазай.

— Это невозможно. Кто из ваших близких и друзей, влиятельных в прошлом и настоящем, мог бы поручиться за вас германским властям?

— Не трудитесь задавать провокационные вопросы.

— Если вы себя плохо чувствуете, какого врача вы хотели бы пригласить?

— Никакого.

Каркерт углубился в бумаги, изредка посматривая на допрашиваемого.

— Кому и какие блага предоставляют оккупанты? — внезапно спросил Мазай.

— Это зависит от положения, занимаемого тем или иным служащим. Например, начальник смены, известный вам Спицын, получает паек на себя и на семью. Мы уверены, что в конце концов вы также будете с нами сотрудничать. И мы хотели бы дать вам доказательства нашей доброты. Вот список арестованных сталеваров. С кем из них вы стали бы работать? Кого пожелаете освободить немедленно?

Мазай отказался взять в руки список.

— Известно ли вам, что германское командование, желая убедить того или иного несговорчивого, но перспективного для нас человека, приговаривает к смерти сто — двести его знакомых и сослуживцев, и судьба их зависит от его воли? Он может спасти их или погубить. Очень возможно, что и вам придется решать участь многих людей.

В кабинет вошел Шаллерт. Он бегло взглянул на листы допроса и сказал:

— Господин Каркерт предъявил вам список арестованных рабочих завода. Вы можете стать их палачом. Понимаете: или людей этих расстреляют, или вы будете вместе с ними работать. Кстати, в таком положении уже оказывались некоторые ваши знакомые.

Мазай молчал.

— Один из ваших друзей, — продолжал Шаллерт, — отказался помиловать группу приговоренных, и они были расстреляны. Узнав об этом, ваш знакомый схватился за сердце и упал мертвым. И сам погиб, и других погубил… Рекомендую ознакомиться с этим списком и подумать о судьбе приговоренных вами… Подумайте, пока я обедаю.

Каркерт в упор рассматривал Мазая. Сталевар по-прежнему молчал.

Вернувшись через час, шеф полиции откинулся в кресле:

— Так как же, Мазай, вам выпутаться из этой ситуации? Убьете сотню-другую своих товарищей? — Похлопав ладонью по списку, Шаллерт усмехнулся:

— Могу добавить, что при расстрелах присутствует и сам упрямец, вроде вас. Представляете себе, на ваших глазах убивают людей, которых вы можете спасти. И мы предупреждаем приговоренных, что перед ними стоит человек, от воли которого зависит жизнь каждого из них. Вообразите, как это трогательно, когда обреченные протягивают с мольбой руки к своему палачу, в данном случае — к вам…

Шаллерт вызвал конвоиров и сказал Мазаю:

— Раз вы упрямитесь, будем торговаться. Если не сторгуемся сегодня, завтра этот список удвоится, и вам придется расплачиваться дороже. Поразмыслите в камере — вам предстоит бессонная ночь, насколько я понимаю…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Перед «четвертым методом». — Конвейер пыток


Несколько дней Макара Мазая не вызывали на допрос.

Сегодня утром его водили через двор к врачу. Немец в белом халате измерил давление, послушал сердце, легкие, осмотрел с головы до ног и приказал одеваться. Врач появлялся на сцене, когда начинали применять «четвертый метод» допроса.

Возвращаясь через двор, Мазай услышал родной голос. Марфа Дмитриевна стояла за воротами рядом с сестрой Катей. Сдерживая рыдания, она крикнула:

— Макар, когда увидимся? Ребятишки заждались! Я хочу тебе сказать…

Мазай предостерегающе поднял руку. Конвоиры втолкнули его в дверь. Полицейский отшвырнул Марфу Дмитриевну и ударил ее сестру.

Марфа Дмитриевна ежедневно приходила к воротам тюрьмы и стояла здесь с утра до вечера, надеясь или увидеть мужа, или что-нибудь услышать о нем. У ворот всегда была толпа женщин, их разгоняли, но они собирались снова, несмотря на угрозы и удары прикладами.

Поздним вечером Макара перевели в большую камеру, где на нарах лежали десятки заключенных. Всматриваясь в полутьме в бледные лица, Мазай узнавал знакомых сталеваров, слесарей, токарей. С ним заговорил было один из арестованных, но с верхних нар послышался голос:

— Осторожнее, Макар, утром разберемся, кто и что.

В полночь Мазая перевели в крохотную каморку, где можно было только стоять. Здесь он и простоял до утра, а затем снова попал к Шаллерту.

Шеф полиции и Каркерт перебирали бумаги.

— Ну, решили судьбу этих людей? — спросил Шаллерт, указав на список приговоренных к смерти.

Мазай молчал.

— Начнем с обсуждения небольшого документа. Читайте, Каркерт.

Секретарь взял со стола несколько листков, напечатанных на машинке, и начал читать:

«Чтобы увеличить вес плавки, надо углубить ванну и увеличить сечение рабочих окон. После углубления ванны значительная часть металла оказывается выше уровня постоянных порогов печи, поэтому следует прибегнуть к подъему ложных порогов печи, чтобы их высота в период вспенивания стали достигала 800—1000 миллиметров».

Мазай поднял голову, прислушиваясь к Каркерту, который читал строки из его книги «Записки сталевара».

«Работа на печи с такими высокими порогами крайне осложняется, так как при малейшем недосмотре металл может уйти на рабочую площадку.

Надо увеличивать высоту свода над порогом рабочего окна и одновременно поднимать форсунки. Стенки арки и верх столбов, благодаря наклонной передней, более удалены от факела пламени и меньше подвергаются разрушению».

— Узнаете? — Улыбнулся Шаллерт. — Да, ваши собственные рекомендации. Но сейчас вы слышали не цитату из своей книги, а будущее обращение Макара Мазая к работникам приазовских заводов фирмы «Крупп фон-Болен». Послушайте, с каким душевным подъемом вы призываете их:

«Под руководством великой Германии мы возродим черную металлургию нашей родины, дадим заработок многострадальным рабочим Приазовья. В годину тяжелых испытаний мы обязаны позаботиться о своих семьях, спасти их от голода. «Семья и хлеб!» — вот наш девиз. В этом обращении я рассказываю о своем опыте, призываю всех сталеваров добиваться хорошей работой больших доходов, которые гарантирует всем добросовестным работникам фирма «Крупп фон-Болен»».

— И неважно, от живого или от мертвого Мазая будет исходить этот призыв, — небрежно добавил Шаллерт. — Важно добиться, чтобы все сталевары продолжали работать так, как им рекомендовал Мазай. Конечно, нельзя не поверить этому документу с подлинными мазаевскими рекомендациями, ведь вы действительно писали о своих методах…

Мазай попытался усмехнуться.

— Чего это вы так развеселились, — насторожился Шаллерт. — Вы надеетесь, что сталевары не поверят этому обращению, ведь им подсовывают позапрошлогоднего Мазая? Ну, это мы уточним с инженерами. Главное все равно будет достигнуто: прежнего, большевистского Мазая не станет, будет жить другой, пусть хоть и на бумаге.

Шаллерт достал из стола пачку бумажек.

— Вот листовки, вроде «мазаевского письма». Мы печатаем от имени арестованных обращения и получаем подчас разительные результаты. Такие письма для иных страшнее смерти.

Был тут у нас недавно один большевистский фанатик, так он умер во время допроса, увидев подобный документ.

Но мы сумели добиться и второй его смерти, которая для него была особенно нежелательной. Нам удалось переправить через фронт сведения о том, что этот человек изменил коммунизму.

…Мазая вернули опять в одиночку, только более просторную камеру. Вечером к нему заглянул Подушкин с полицейским.

— Боишься, что придушу? — прошептал запекшимися губами Мазай. — И без моей помощи скоро сдохнешь. Пристукнут где-нибудь на улице.

— Я к тебе по-дружески, а ты сразу же набрасываешься, — нахмурился Подушкин.

Он сделал шаг вперед и тяжело опустился на колени:

— Макар, пощади людей!

— Перестань кривляться! Убирайся!

Подушкин встал.

— Хочешь купаться в крови невинных?! — выкрикнул он. — Не желаешь спасти своих братьев?! А ведь тебя считали всегда добрым, душевным парнем. Откуда эта жестокость? Ради устаревшей идеи ты способен утопить стольких людей… И у каждого из тех, кого расстреляют из-за тебя, — дети, мать… Оглянись вокруг, разве мало льется крови?

Мазай молчал.

Подушкин сел на нары рядом с Макаром Никитовичем. Мазай отодвинулся, предатель, словно не замечая этого, продолжал:

— Почему я пошел служить в полицию? Потому что я зверь? Нет, наоборот, чтобы спасать людей.

Подушкин отослал сопровождающего за дверь.

— Не бросайся на меня, Макар. Послушай-ка лучше, что я тебе скажу… Вот простой расчет: ты соглашаешься спасти этих людей, отбираешь из них нужных тебе рабочих, выходишь с ними на работу, а там уж делай, что хочешь… Придумывай любые планы, действуй завтра, как тебе угодно, а сегодня пожалей триста человек.

Мазай отвернулся к стене.

— Понимаешь, какой тебе дается шанс для спасения, — продолжал уговаривать Подушкин.

— Убирайся, — зло сказал Мазай.

— Имей в виду, Мазай, и тебя наверняка расстреляют, и этих людей, — гестапо не будет церемониться. На что ты идешь, Макар!

Макар замахнулся на Подушкина, и тот выскочил из камеры.

О своем разговоре с Мазаем он написал подробное донесение, сохранившееся в архиве мариупольского гестапо. На этой бумаге Шаллерт сделал пометку: «Полицейский донес, что Подушкин шептался о чем-то с Мазаем».

Поздно вечером Мазая опять привели на допрос к Шаллерту.

— Если вернетесь к мартенам, вам устроят командировку в Германию на заводы Круппа. Не сомневаюсь, это будет полезная и приятная для вас поездка.

Взглянув на листок, Шаллерт стал задавать вопросы.

— Вспомните, о чем вы говорили с Николаем Пащуком во время последней встречи после 8 октября?

— Я с ним не встречался.

— Я снова перелистал вашу книгу «Записки сталевара» и вновь пришел к выводу, что вам стоило бы выступать с лекциями на заводе о своих методах работы.

Шаллерт показал Мазаю пропуск.

— Это пропуск, который даст вам возможность беспрепятственно выйти из гестапо. Нужно лишь в пропуске указать, куда вы направляетесь отсюда, по какому адресу.

— И вам не надоело разыгрывать комедию? — устало спросил Мазай.

— Нет, почему же. Мы действительно вас освободим, если найдете солидных поручителей. Об этом вас уже спрашивали, но вы, видимо, не оценили серьезность нашего предложения. Опасаетесь, что подвергнете опасности своих поручителей? Можете выбрать из тех людей, которые уже сотрудничают с нами.

— Хорошо, я согласен выбирать. Давайте список ваших сотрудников, — вдруг оживился Мазай.

— Сначала подпишите свое обращение к рабочим. Не угодно? Тогда зачем я буду вам открывать, кто сотрудничает с нами. Чтобы сделать список известным вашим друзьям-подпольщикам? Берегитесь, Мазай. Завтра вам придется ознакомиться с более серьезными методами убеждения.

Предсказание Шаллерта оправдалось уже на следующее утро.

— Сегодня вы убедитесь, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, — сказал Шаллерт. — Начнем с обзора событий во всем мире. Прочитайте, Каркерт, сообщения английского радио. Надеюсь, вы верите своим союзникам.

Каркерт стал читать об «отчаянном положении русских войск», «безнадежном состоянии Красной Армии, колоссальных потерях».

— Не верите англичанам? Тогда послушайте или еще лучше прочитайте, о чем пишут ваши советские газеты. Вот подшивка «Правды». Бывает, наши пропагандисты иногда печатают фальшивые номера «Правды» и сбрасывают их над советскими войсками. Но эти газеты — подлинные.

Воспаленными от бессонницы глазами Мазай стал просматривать «Правду». Сообщения Совинформбюро были лаконичными, но и за скупыми строками увидел сталевар, как нелегко приходится Родине, как мужественно бьется она с наглым врагом…

Мазай уронил газеты на колени и задумался.

— Представляю себе, какая это пытка для вас — чтение подобных сводок, — «сочувствовал» Шаллерт. И неожиданно спросил:

— А о судьбе своей семьи вы подумали? Уж не полагаете ли, что мы не решимся поднять руку на ваших детей, если этого потребуют интересы Германии?

Мазай побледнел.

Каркерт подвинул к нему столик:

— Вот ваше обращение к рабочим. Подпишите. И распишитесь в получении пропуска на выход отсюда. Деньги получите в кассе. И послушайтесь доброго совета: не теряйте времени, в вашем распоряжении остался один час. Потом вы совершите путешествие в ад.

Каркерт вышел, оставив дверь приоткрытой. Вскоре в комнату вошли трое гитлеровцев. Они усадили Мазая в кресло и застегнули ремни.

— Операцию «обер-сталевар» пора заканчивать, — заключил Шаллерт. — Она недопустимо затянулась.

Он нажал кнопку.

— Введите террориста! — приказал Шаллерт появившемуся в дверях гестаповцу.

Двое полицейских ввели в комнату знакомого Мазаю слесаря Василия Головенченко. Его швырнули в кресло и застегнули, как и на Мазае, ремни.

— Узнаешь, — спросил Шаллерт, указывая на Мазая.

— Кто ж его не знает!

— Когда стрелял в полицейского, чье задание выполнял? Когда и где встречался с Мазаем? Откуда у тебя оружие? Давно знаком с Мазаем и Пащуком? Где в последний раз видел Лута?

Головенченко молчал.

— Разбудить его! — приказал Шаллерт.

Полицейские принялись избивать Головенченко резиновыми дубинками.

Мазай, пытаясь разорвать ремни, собрал все силы, поднялся и рухнул на пол вместе с креслом.

— Убрать, — указал Шаллерт на Головенченко.

В комнату одного за другим приводили арестованных, привязывали к креслу и избивали.

— Вы будете работать на заводе вместе с Мазаем, если он пожелает включить вас в свою смену. Ему предоставляется право избавить вас от физического воздействия, — объявлял Шаллерт каждому перед избиением. — Имейте в виду, достаточно одного лишь слова господина Мазая, и вы будете освобождены.

Стиснув зубы, Мазай сидел неподвижно, сжимая кулаки. Был он белее листа бумаги.

— Теперь мы приступим к обработке вашей персоны, господин Мазай. Но сначала я должен объявить три параграфа обвинения:

— Первое, — начал читать Шаллерт. — Следствию известно, что рабочие Азовского завода № 2 не выходят на работу, устрашенные подпольной большевистской организацией. Вы, Мазай, конечно, не можете не иметь к ней отношения. «Отдельные рабочие заявляют, что они опасаются вступать в контакт с немецкими властями из-за прямой угрозы физической расправы, или, как они выражаются, «народной мести»». При этом упоминается ваше имя, Мазай.

Второе. Две крупные подпольные организации были связаны с вами. Это показали на следствии некоторые арестованные. И вы, бесспорно, являетесь связующим звеном между этими организациями и другими, еще не раскрытыми нами.

Третье. Нам нужна броневая сталь, которую вы со своими коллегами варили до нашего прихода в Мариуполь. Но вы не решаетесь сотрудничать с нами не только по идейным соображениям. Не сомневаемся, что вы опасаетесь каких-то людей, которые могут угрожать вам за сотрудничество с немецкими властями. Вы откроете нам, что это за люди. И мы освободим вас из-под их власти.

Вы назовете также известных вам других участников мариупольского подполья.

Мазай вскинул голову, глаза его вспыхнули. Он перебил Шаллерта:

— Могу назвать подпольную организацию. Это — население всего Мариуполя за исключением нескольких предателей.

— Оставим в стороне риторику и продолжим серьезный разговор. — Шаллерт нажал кнопку.

— Ваша беда, Мазай, в том, что вы обладаете богатырским здоровьем. Совсем недавно нас огорчила безвременная кончина одного из арестованных учителей. Его допрос обещал важные сведения. Но учитель ухитрился умереть после первой же процедуры, не сказав ни слова. Кстати, его дело имело и к вам отношение. С вашим же организмом мы будем обращаться осмотрительнее. Наблюдать за вами будет опытный врач, поэтому не надейтесь на спасительные обмороки.

Шеф полиции вышел из комнаты и вместо него за столом расположились четверо гестаповцев с орудиями пыток.

Старший фашист называл номер пытки и непрерывно повторял вопросы: «Кто угрожает рабочим? Кто угрожает тебе? С кем тебя связал Пащук?»

Другой гестаповец следил за пульсом сталевара.

— Стоп, — скомандовал он. — Необходима инъекция.

Сделав укол, врач разжал Мазаю зубы и влил ему в рот лекарство. Мазай открыл глаза и застонал.

— Процедура номер четыре!

Началась новая серия пыток.

Врач все чаще подавал знак о прекращении «процедур» и делал сталевару уколы.

Каждый час в комнату заходили Шаллерт и Каркерт. И каждый час слышали от палачей одно и то же:

— Молчит!

Под вечер «врач» распорядился:

— Прекратить. Душ. Препараты.

Вечером пытки продолжались.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В камере смертников. — Человек все выдержит… — Легенды о сталеваре


В архивах гестапо и отделений полиции хранилось много донесений «наседок» — агентов, которых подсаживали в камеры для подслушивания разговоров заключенных. Эти донесения и помогли восстановить события, происходившие в камере смертников перед казнью Мазая.

* * *

…Ночью в камеру № 2 бросили на пол избитого старика. Утром он открыл глаза и увидел склонившегося над ним веснушчатого парня в телогрейке. Глаза у парня были мокрые.

— Не меня ли оплакиваешь, сынок? — спросил старик. — Напрасно. Мою жизнь немцы не отнимут — она уже прожита. И какая жизнь! Может, слыхал о Вавилыче? А ты кто?

— Здесь фамилий не называют, — ответил парень. — Может быть, я на допросах прохожу как «неизвестный». Но и сюда проникают агенты. Всякие среди нас есть. К нам даже один беляк затесался, эмигрант.

— Бывший, — в речи пожилого человека явно слышался акцент. — Теперь я такой же, как и все остальные. И никто не отнимет у меня права умереть на родной земле.

— За что же вас упекли? — спросил парень.

— Вернулся с немецкими войсками на родину и увидел, как гитлеровцы стреляли в русских женщин с детьми. Обвиняюсь в покушении на германского солдата…

Вавилыч отхлебнул глоток воды и спросил, не слыхал ли кто-нибудь о судьбе Андрея Емельяновича Заворуева.

Кто-то ответил, что Андрея Емельяновича расстреляли на Агробазе, другой слышал, что Заворуева увезли в Краснодар.

— Такие люди, как Андрей Емельянович, жизнь украшали, — задумчиво протянул Вавилыч. — Знаю, что умирать не сегодня, так завтра, но радуюсь, что не зря жил и знал многих хороших людей. Знал самого Федора Дмитриевича Панфилова. Великий был металлург. Только до революции не было простора для его таланта…

В дверях камеры показался высокий, могучий на вид парень.

— Убери лапы! — отмахнулся он от конвоира, когда тот хотел подтолкнуть его в спину. Одна рука у парня висела плетью, все лицо было в синяках.

— Хотел легкого конца, да не вышло, — обратился он к Вавилычу, видимо, признав его старшим в камере. — Следователь сказал: «Чего упираешься, уже билеты продают на поезда в Москву, Советского Союза больше нет». А раз так, то и жить не стоит. Бросился я на следователя, думал пристрелят на месте, а меня избили.

— И ты, дуралей, поверил фашисту? — укорил Вавилыч. — Думаешь, почему немцы расстреливают тех, кто слушает радио из Москвы? Потому, что наши наступают на всех фронтах. Кто знает, может, сегодня ночью выбросят десант на Мариуполь.

— Хорошо, что мы вовремя отправили на Магнитку стан 1250,— пожилой рабочий погладил заросший щетиной подбородок. — Надо думать, там днем и ночью выдают прокат…

Конвоиры втащили в камеру безжизненное тело и швырнули его на пол.

Парень в телогрейке наклонился к нему и ахнул:

— Мазай!

Вавилыч опустился на колени перед Макаром Никитовичем, стер с его лица кровь и заплакал:

— Убили нашего Мазая!

Кто-то брызнул на сталевара водой, и он открыл глаза. Его положили на нары к окну, и Вавилыч расстегнул на нем куртку. Тишину нарушало лишь хриплое дыхание Мазая.

Через некоторое время Макар Никитович попросил воды.

— Сколько же может выдержать человек? — произнес Вавилыч.

— Человек все выдержит. Если он человек, — совсем тихо, но внятно ответил Мазай.

И тогда в камере разом заговорили почти все ее обитатели.

— Подумать только, — сказал один из узников, — когда мы поймали гитлеровца, то сначала судили всей боевой группой, а уж потом расстреляли. Как будто бы есть гитлеровцы невиновные! Можно ли судить бешеных собак!

— За то, что творилось у противотанкового рва на Агробазе, всех фашистов стереть бы с лица земли.

— В одном я полностью согласен с шефом полиции Шаллертом, — сказал Вавилыч. — Он кричал на допросе, что ильичевцы унаследовали от своих дедов и отцов ненависть к немцам. Только не к немцам вообще, а к немецким оккупантам. Я их помню еще по восемнадцатому году. Сколько они расстреляли нашего брата! Немцы тогда закрыли оба завода в Мариуполе, и днем и ночью вывозили оборудование в Германию.

Мазай застонал, и к нему бросились узники. Он отстранил их и прошептал:

— Пройдет… Минуту…

Макар Никитович полежал немного, превозмогая мучительную боль. Через короткое время снова приподнялся, сделал глубокий вдох, как бы набираясь сил…

В камеру ввели еще двух смертников: один был совсем еще мальчишка, лет шестнадцати, второй постарше, лет двадцати.

— Чего ты расхлюпался перед этой сволочью, — отчитывал старший младшего. — Он и впрямь может подумать, что ты струсил…

— Да нет, это я от боли, — оправдывался младший. — Согнула она меня на минуту. А умереть я сумею как надо.

Старший увидал Вавилыча:

— И вы здесь?

Присмотревшись к Мазаю, он узнал сталевара и скорее выдохнул, чем произнес:

— И товарищ Мазай в этой камере…

Младший закрыл лицо руками.

Снова загремела дверь, конвойные втолкнули в камеру человека в рваной гимнастерке.

Он отдышался, осмотрелся и заговорил:

— Во избежание недоразумений сообщаю, что я действительно служил в полиции и кое-кто меня сейчас узнал. Но бить меня не следует, потому что я не «наседка», а настоящий преступник, приговоренный гестапо к расстрелу. Может, мое присутствие мешает вам беседовать? Так должен заметить, как бывший полицейский, что подобные беседы вообще вести опасно.

Он говорил ровно и сухо, но изможденное лицо было полно такого страдания, что все замолчали.

И только священник, захваченный фашистами с оружием, сказал со вздохом:

— И господу богу подчас нелегко разобраться, кто святой, а кто подлец.

Вечером в камеру привели еще семерых. Они ничего о себе не сообщили, не назвали и своих имен. Лишь один из них сказал: «Потом познакомимся, если сумеем остаться в живых».

Макар Никитович попытался разглядеть его, но чуть слышно застонал и сжал кулаки…

Перед рассветом в коридоре послышались крики:

— Прощайте, товарищи!

Из камер выводили приговоренных к расстрелу и вталкивали их в автофургон. Оставшиеся в камерах провожали товарищей стуком в двери и стены.

На пороге камеры появился немец:

— Мазай!

С нар быстро поднялись трое заключенных.

— В этой камере один Мазай.

— Я Мазай! — одновременно ответили трое. Четвертый, поднявшись с нар, сказал:

— Спасибо, друзья, но не надо.

— Как знать, Макар, может быть, еще сутки, и наши тебя выручат? Не спорь, оставайся.

Старый рабочий шагнул к двери. Его опередили двое других, но их решительно отстранил Макар Никитович.

— Прощай, Макар, — глотая слезы, сказал старик Вавилыч.

— Прощай, Макар, — эхом отозвались другие…

* * *

…Рассказывают, что один из тех, кого расстреливали в ту ночь, остался жив и, тяжело раненный, к утру очнулся во рву, куда фашисты сбросили трупы. Раненый дополз до дороги и спрятался в канаве. Увидев проходивших мимо женщин, он обратился к ним за помощью. От него и узнали, как погиб Макар Мазай. Женщины сообщили о смерти Мазая работникам совхоза, а те передали скорбную весть знакомым ильичевцам.

Рассказывают также, что женщины перенесли раненого в один из ближайших домов, своих имен они не назвали, чтобы избежать мести гитлеровцев. В этом доме раненый и умер через несколько часов. Перед смертью он повторил свой рассказ о том, как везли Мазая на казнь и что происходило у противотанкового рва.

…Мазая втолкнули в автофургон последним, когда там уже стояли, сидели и лежали все те, кто был обречен на расстрел в эту ночь.

В фургоне было темно, но Мазая узнали, когда он появился в дверях, освещенный фонарями конвоиров.

— Эх, все ж добились проклятые фашисты, не будет Мазая, — сказал кто-то горестно.

— Другие будут, — ответил Макар Никитович.

— Давай, Макар, поговорим, как нам со смертью побороться, предложил стоявший рядом плечистый человек. — Может, когда будем выходить из фургона, вырвем у немцев автоматы?

Машина тронулась с места.

— Или к противотанковому рву везут, где сады Агробазы и колхоза Горького, — предположил кто-то, — или к «Кальчикстрою».

Когда фургон остановился, приговоренные оказались у края рва. Они пригнулись, всматриваясь в темноту, и приготовились к прыжку. На мгновение их ослепил свет фар нескольких автомашин. Выстроившись полукругом, гитлеровцы стали медленно приближаться к противотанковому рву. Резкий окрик офицера зондеркоманды подхлестнул немцев, и они ускорили шаг.

— Прощайте, братья! К бою! Души фашистов!

Узники рванулись вперед под градом пуль. Мазая заслонили, прижали к земле. Но он вскочил, выхватил у растерявшегося от неожиданности гитлеровца автомат, и, поднявшись во весь рост, дал очередь по шеренге палачей.

В него стреляли из автоматов, пистолетов. Он упал, но снова поднялся, залитый кровью, в последний раз шагнул вперед…

Человек легендарной судьбы упал с автоматом в руках. И тогда же родилась легенда о его бессмертии.

* * *

Да, Макар Мазай остался жить: теперь уже в памяти народной.

Открытый всему доброму, веселый Мазай с серыми, вечно смеявшимися глазами, в песнях встает таким, каким его видели в последние часы жизни, — суровым и непреклонным мстителем за горе и слезы, которые принесла народу коричневая чума фашизма.

Много сложено легенд о Макаре Мазае. Всю свою любовь, свое уважение к великому сталевару вложил в них народ.

Вот одна из таких легенд.

К Мазаю в камеру смертников пришли особо уполномоченный Винклер и шеф полиции Шаллерт. С ними двенадцать автоматчиков. По знаку Шаллерта на Мазая накинули плащ, дали шапку и повезли его На завод имени Ильича.

У заводских ворот Мазай увидел вывеску: «Крупп фон-Болен».

— Сегодня Крупп болен, а завтра его похороны, — усмехнулся Мазай.

Мазая привели в мартеновский цех, где одну печь еле-еле наладили по-кустарному и сварили стали на один ковш.

Поставили Макара Никитовича перед микрофоном; громкоговорители должны были разносить его слова по всему заводу и городу.

— Сейчас объявит свою волю новый хозяин завода — господин Макар Мазай, — сообщил Винклер.

— Нет, я не новый, а старый хозяин завода, такой же хозяин, как и вы, дорогие ильичевцы. Фашисты хотят нашей советской стали. Они ее получают: советские воины заливают им глотки расплавленной сталью. Скоро от гитлеровцев здесь и шлака не останется. Смерть немецким оккупантам!

И тогда фашисты схватили Макара и бросили его в ковш с расплавленной сталью.

Слиток этот будто бы сохранился до освобождения Мариуполя. Ильичевцы сделали из стали, в которой сгорел Мазай, броню для танка «Макар Мазай». И танк этот прошел сквозь огонь сражений в Германии, первым прорвался к рейхстагу…

Другая легенда повествует, как сталевара со скованными руками опустили в глубокую шахту, где прятался главарь фашистов Гитлер.

— Наладишь, Мазай, производство стали для снарядов — сделаю тебя генерал-губернатором Мариуполя, а то я всей Украины. Не хватает нам снарядов, — сказал Гитлер.

— Не хватает вам наших советских снарядов? — удивился Мазай. — Гитлеровские армии получат огня и стали столько, сколько нужно для того, чтобы ни один оккупант не остался на советской земле…

Есть легенда и о том, что перед гибелью Мазай сумел переправить через линию фронта письмо с описанием нового способа производства сверхтвердой броневой стали. В эту мазаевскую сталь одели многие танки «Т-34», и они оказались неуязвимыми для фашистских снарядов.

Пели на Украине и песни о Мазае. Пели, как пытают фашисты сталевара огнем, а его воля только закаляется, он гибнет, не покорившись врагу.

Одну из песен слышал писатель Борис Галин. «Песню эту пел старик в вылинявшей косоворотке, с бронзовым от степного загара лицом и такими же руками…

…Все было в этой наивной и простодушной песне: молодость Макара Мазая, его талантливая душа, его любовь к огню, его гибель. Вот ведут Макара Мазая по улицам Мариуполя, рассказывал певец, ведут связанного, с залитым кровью лицом; вот немцы подводят его к противотанковому рву, в последний раз говорят ему: «Покорись». Они истязают Мазая, топчут сталевара ногами. Но даже в эти последние минуты своей жизни Макар Мазай не сдается».

«И с тех пор, — пел старик, — как только с моря подует низовой ветер, из степи доносится голос замученного сталевара. Он встает из могилы, подолгу смотрит на грозное пламя далеких заводских огней, быстрым, легким шагом идет по-над морем и вахту несет у печей».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Коммунисты — вожаки подполья. — Грозное имя Мазая


Мазай погиб, а Шаллерт и его подручные получили награды «за ликвидацию опасных большевистских руководителей». Казалось, подпольные группы советских патриотов в Мариуполе были уничтожены. Но фашисты вскоре убедились, что это не так. Партийные организации в подполье с каждым днем все больше сплачивались, закалялись в борьбе с оккупантами. Росли и множились партизанские отряды, группы сопротивления. Коммунисты вели активную антифашистскую пропаганду среди населения, срывали гитлеровские планы восстановления промышленных предприятий. В городе распространялось множество листовок. Некоторые из них начинались призывом: «Отомстим за Макара Мазая!»

Фашистский комендант Мариуполя Михаэль в своих приказах метал громы и молнии: «За последнее время большевистские элементы (партизаны, парашютисты и прочие) пытаются усиливать свою деятельность.

Отмечаются случаи применения ими силы. Пойманные при этом сурово наказаны».

Фашисты неистовствовали, стремясь подавить нараставшее сопротивление патриотов. В гестапо и в отделениях полиции были введены «ускоренные методы допросов». О них рассказал захваченный в Мариуполе нашими войсками офицер СД:

«Следствие по делам арестованных командой СД советских людей было коротким и зависело от того, как долго тот или иной арестованный мог выдержать пытки и истязания во время допросов. Допросы эти состояли в том, что всех без исключения арестованных следователи СД подвергали избиениям, истязаниям и пыткам с той целью, чтобы, независимо от того, виновен или не виновен, заставить «сознаться» в преступлениях против Германии или порядков, установленных на оккупированной территории, а затем расстрелять».

Гитлеровцы провели несколько «массовых акций», как они называли истребление тысяч военнопленных и евреев.

Пленные красноармейцы были загнаны за колючую проволоку у шлаковой горы. Их кормили гнилой рыбой. От массовых желудочных заболеваний и холода погибали тысячи людей. По официальным данным, в Мариуполе замучено 30 тысяч военнопленных.

В Донецком областном партийном архиве имеются данные о том, что гитлеровцы за 23 месяца оккупации Мариуполя расстреляли и замучили более 50 тысяч советских граждан.

На совещании заводских администраторов Винклер не раз грозился уничтожить все население поселка имени Ильича, чтобы сломить саботаж. Из Берлина поступали грозные приказы с требованием начать производство броневой стали. Но ильичевцы неизменно срывали все гитлеровские планы восстановления завода.

Опасными и неуловимыми врагами гитлеровцев стали боевые группы имени Мазая. Мазаевцы поджигали немецкие автомашины, выводили из строя агрегаты, подготовленные к пуску, нарушали связь. Они наводили ужас на полицейских постоянной угрозой внезапных налетов, они появлялись в домах, на улицах, в заводских корпусах, в самые неожиданные моменты, стремительные и беспощадные.

Расстрелянный Мазай стал грозой для фашистов. От его имени выносили приговоры гитлеровцам; его мужество вдохновляло молодых и старых ильичевцев на повседневную борьбу с оккупантами…

— Он мстит нам и мертвый! — кричал Винклер на Подушкина в очередном приступе ярости. — Мы должны разрушить силу этого имени!

Винклер приказал Спицыну любой ценой восстановить мазаевскую печь № 9 и добиться таких же плавок, какие давал знаменитый сталевар.

— Если понадобится, мы привезем сюда самых лучших германских специалистов…

— Это выше моих сил, — растерянно развел руками Спицын. — Видите ли, печь Мазая с площадью около 26 квадратных метров рассчитана на плавки от 55 до 60 тонн. Иначе говоря, нагрузка в такой печи могла достигать немногим больше 2 тонн на квадратный метр пода печи. Именно такая нагрузка в среднем в Германии и США. Но Мазай грузил в свою печь вдвое больше нормы, и нагрузка на квадратный метр пода составляла 4 тонны. Почти в два раза больше, чем сейчас в Германии.

Последние слова Спицын произнес унылым шепотом.

— Значит, это лишь большевистский фокус с уникальной печью? А в обычной практике такие плавки невозможны?

— Последователи и ученики Мазая давали еще большую выработку, — еле выжал из себя Спицын, опасливо посматривая на особоуполномоченного.

— И вы, как мне известно, работали здесь заместителем начальника цеха, — сказал Винклер. — Значит, вы должны и теперь добиться от сталеваров такой же выработки! Иначе…

В начале мая 1942 года на восстановление печи Мазая гитлеровцы пригнали сотни рабочих. Но среди них не оказалось ни одного сталевара.

— На заводе знают, как Мазай варил сталь. Саботажники! — кричал Подушкин. И он распорядился держать сталеваров в полиции, пока те не согласятся выйти на работу… Сталеплавильщики бродили по цеху, наблюдали, как восстанавливают мазаевскую печь и «инструктировали» ремонтников, которые, впрочем, и сами не торопились. Речь шла не столько о ремонте, сколько о строительстве почти заново печи № 9, разрушенной Мазаем и его друзьями 7 октября 1941 года. Работы затягивались из-за тысячи, казалось бы, уважительных причин. И, несмотря на «предупредительные расстрелы для профилактики саботажа», как указывал в своем донесении в Берлин особоуполномоченный Винклер, завод бездействовал.

Но, когда в августе 1943 года советские войска начали приближаться к Донбассу, произошло чудо: голодные, измученные рабочие принялись с непостижимой быстротой восстанавливать цеха, поражая гитлеровцев неиссякаемой энергией. Ильичевцы знали, что скоро придет Советская Армия, и строили для своих.

Фронт приблизился к Мариуполю, и оккупанты взорвали все промышленные предприятия.

10 сентября 1943 года, встретив советские войска, металлурги сорвали вывеску «Крупп фон-Болен» и в тот же день начали разбирать завалы в цехах.

Иван Андреевич Лут и его друзья принялись восстанавливать печь Мазая.

ПАМЯТНИК РАБОЧЕМУ

(Эпилог)


Герой Социалистического Труда Иван Андреевич Лут стоял у памятника Макару Мазаю. Его окружали молодые люди, пришедшие сюда после традиционного праздника посвящения в рабочие. Так уж повелось: после торжественной церемонии молодые ильичевцы приходят к памятнику знаменитому сталевару и дают клятву быть верными старому боевому знамени заводского коллектива. Под этим знаменем ильичевцы сражались еще в конце прошлого века. Уже тогда их лучшие представители состояли в ленинском «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса»…

Ветеран рассказывал молодежи об этапах героической истории своего родного завода, о его традициях, его самоотверженных тружениках.

— Наш Макар Мазай высоко поднял звание рабочего, — сказал Иван Андреевич. — Он своей жизнью показал, каких высот может достичь человек…

Помню, как однажды заезжий лектор в нашем клубе стал рассказывать о Мазае как об исключительном сталеваре, который возвышался над рабочим коллективом. И тогда слушатели, знавшие Мазая, запротестовали: «Нет, он был не над нами, он поднимался вместе с нами, помогал каждому и получал поддержку каждого».

Революционер в технике, Мазай показал нам пример творческого отношения к труду. Машина, любил повторять Мазай, — это площадка для творчества мастера. И Макар Никитович заставил мартеновскую печь работать в режиме, который раньше считался невозможным, давать втрое, вчетверо больше металла!

Мазай стал вожаком всесоюзного соревнования сталеваров, привел их к мировым рекордам.

Как-то услышал я разговор: «Мазай имел дело с печью, для которой предел сто тонн. А как бы он сегодня управлялся с нашими печами в тысячи и больше тонн?» Я сказал собеседникам:

«Техника всегда послушна таким, как Мазай. Ни одна, даже самая гигантская мартеновская печь, ни один самый высоченный агрегат никогда не будет выше рабочего человека!»

Как охарактеризовать положение в коллективе таких людей, как Мазай? Кто он? Каков он? Такой, как все? Или необычный, единственный?

Я думаю, что он одновременно и обычен, и необычен. С огромной силой проявились в нем те черты, которые присущи миллионам советских людей, И есть для характеристики Макара Мазая еще одно определение, которое включает в себя и силу его духа, и беспредельную верность Родине, и высокое благородство. Определение это — Коммунист!

13 коп.


Макар Мазай прошел удивительный путь — от полуграмотного батрачонка до знаменитого на весь мир сталевара, героя, которым гордилась страна.

Осенью 1941 года гитлеровцы оккупировали Мариуполь. Захватив сталевара в плен, фашисты обещали ему все: славу, власть, деньги. Он предпочел смерть измене Родине.

О жизни и гибели коммуниста Мазая рассказывает эта повесть.


ИПЛ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

М. Мазай. Записки сталевара. Соцэкгиз, 1940, стр. 32–33.

(обратно)

2

М. Мазай. Записки сталевара, стр. 37–38.

(обратно)

3

М. Мазай. Записки сталевара, стр. 156.

(обратно)

Оглавление

  • ЧЕЛОВЕК, ШАГНУВШИЙ В ЛЕГЕНДУ
  • ГЛАВА ПЕРВАЯ
  • ГЛАВА ВТОРАЯ
  • ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  • ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  • ГЛАВА ПЯТАЯ
  • ГЛАВА ШЕСТАЯ
  • ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  • ГЛАВА ВОСЬМАЯ
  • ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  • ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  • ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  • ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  • ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  • ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  • ПАМЯТНИК РАБОЧЕМУ