КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403291 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171610
Пользователей - 91600
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Тюдор: Спросите у северокорейца. Бывшие граждане о жизни внутри самой закрытой страны мира (Культурология)

Безотносительно к содержанию книги - где вы видели правдивые рассказы беглеца из страны? Ему надо устроиться на новом месте, и он расскажет все, что от него хотят услышать - если это поможет ему как-то устроиться.

Вспомнить, что рассказывали наши бывшие во времена СССР о жизни "за железным занавесом" - так КНДР будет казаться раем земным :)

Конкретную оценку не даю - еще не прочел.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
djvovan про Булавин: Лекарь (Фэнтези)

ужас

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
nga_rang про Семух: S-T-I-K-S. Человек с собакой (Научная Фантастика)

Качественная книга о больном ублюдке. Читается с интересом и отвращением.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Stribog73 про Лысков: Сталинские репрессии. «Черные мифы» и факты (История)

Опять книга заблокирована, но в некоторых других библиотеках она пока доступна.

По поводу репрессий могу рассказать на примере своих родственников.
Мой прадед, донской казак, был во время коллективизации раскулачен. Но не за лошадь и корову, а за то что вел активную пропаганду против колхозов. Его не расстреляли и не посадили, а выслали со всей семьей с Украины в Поволжье. В дороге он провалился в полынью, простудился и умер. Моя прабабушка осталась одна с 6 детьми. Как здорово ей жилось, мне трудно даже представить.
Старшая из ее дочерей была осуждена на 2 года лагерей за колоски. Пока она отбывала срок от голода умерла ее дочь.
Мой дед по материнской линии, белорус, тот самый дед, который после Халхин-Гола, где он получил тяжелейшее ранение в живот, и до начала ВОВ служил стрелком НКВД, тоже чуть-было не оказался в лагерях. Его исключили из партии и завели на него дело. Но суд его оправдал. Ему предложили опять вступить в партию, те самые люди, которые его исключали, на что он ответил: "Пока вы в этой партии - меня в ней не будет!" И, как не странно, это ему сошло с рук.
Другой мой дед, по отцу, тоже из крестьян (у меня все предки из крестьян), тоже был перед войной осужден, за то, что ляпнул что-то лишнее. Во время войны работал на покрытии снарядов, на цианидных ваннах.
Моя бабушка, по матери, в начале войны работала на железной дороге. Когда к городу, где она работала, подошли фашисты, она и ее сослуживицы получили приказ в первую очередь обеспечить вывоз секретной документации. В результате документацию они-то отправили, а сами оказались в оккупации. После того, как их город освободили, ими занялось НКВД. Но ни ее и никого из ее подруг не посадили. Но несмотря на это моя бабушка никому кроме родственников до конца жизни (а прожила она 82 года) не говорила, что была в оккупации - боялась.

Но самое удивительное в том, что никто из этих моих родственников никогда не обвинял в своих бедах Сталина, а наоборот - говорили о нем только с уважением, даже в годы Перестройки, когда дерьмо на Сталина лилось из каждого утюга!
Моя покойная мама как-то сказала о своем послевоенном детстве: "Мы жили бедно, но какие были замечательные люди! И мы видели, что партия во главе со Сталиным не жирует, не ворует и не чешет задницы, а работает на то, чтобы с каждым днем жизнь человека становилась лучше. И мы видели результат". А вот Хруща моя мама ненавидела не меньше, чем Горбача.
Вот такие вот дела.

Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Stribog73 про Баррер: ОСТОРОЖНО, СПОРТ! О ВРЕДЕ БЕГА, ФИТНЕСА И ДРУГИХ ФИЗИЧЕСКИХ НАГРУЗОК (Здоровье)

Книга заблокирована, но она есть в других библиотеках.

Сын сослуживца моей мамы профессионально занимался бегом. Что это ему дало? Смерть в 30 лет от остановки сердца прямо на беговой дорожке. Что это дало окружающим? Родители остались без сына, жена - без мужа, а дети - без отца!
Моя сослуживеца в детстве занималась велоспортом. Что это ей дало? Варикоз, да такой, что в 35 лет ей пришлось сделать две операции. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Один мой друг занимался тяжелой атлетикой. Что это ему дало? Гипертонию и повышенный риск умереть от инсульта. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!
Я сам в молодости несколько лет занимался каратэ. Что это мне дало? Разбитые суставы, особенно колени, которые сейчас так иногда болят, что я с трудом дохожу до сортира. Что это дало окружающим? НИ-ЧЕ-ГО!

Дворник, который днем метет двор, а вечером выпивает бутылку водки вредит своему здоровью меньше, живет дольше, а пользы окружающим приносит гораздо больше, чем любой спортсмен (это не абстрактное высказывание, а наблюдение из жизни - этот самый дворник вполне реальный человек).

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Symbolic про Деев: Доблесть со свалки (СИ) (Боевая фантастика)

Очень даже не плохо. Вся книга написана в позитивном ключе, т.е. элементы триллера угадываются едва-едва, а вот приключения с положительным исходом здесь на первом месте. Фантастика для непринуждённого прочтения под хорошее настроение. Продолжение к этой книге не обязательно, всё закончилось хепи-эндом и на том спасибо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины. Хотя сильно не сцы - казахи, в большинстве своем, ребята не злые и не жестокие. Сильно и долго бить не будут. Но от выражений вроде "овце*б-казах ускоглазый" отучат раз и на всегда.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Ты вот тут, ЗЫРЯ, и пара-тройка твоих соратников-фашистов минусуете все мои комментарии. Мне это по барабану, потому что я уверен, что на КулЛибе, да и во всем Рунете, нормальных людей по меньшей мере раз в 100 больше, чем фашистов. Причем, большинство фашистов стараются не афишировать свои взгляды, в отличии от тебя. Кстати, твой друг и партайгеноссе Гекк уже договорился - и на КулЛибе и на Флибусте.

Я в своей жизни сталкивался с представителями очень многих национальностей СССР, и только 5 человек из них были националисты: двое русских, один - украинский еврей, один - казах и один представитель одного из малых народов Кавказа, какого именно - не помню. Но все они, кроме одного, свой национализм не афишировали, а совсем наоборот. Пока трезвые - прямо паиньки.

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
загрузка...

Minority (СИ) (fb2)

- Minority (СИ) (а.с. Ученик палача-4) 1.31 Мб, 324с. (скачать fb2) - Марко Гальярди

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== ЧАСТЬ I. Глава 1. Две дороги ==========

От автора: любой путь от пункта А в пункт Б в условиях Средневековья требует определённой логики, поскольку при этом должен учитываться рельеф местности, погодные условия, транспортное средство и длина светового дня. Если нет моста через реку — ищи брод или путешествуй до ближайшего, гору или холм обходишь стороной, ночлег ищешь заранее и помнишь, что тебе в спину дышит еще толпа таких же путников, как ты. А еще и кушать где-то нужно, значит предприимчивые граждане должны поставить на дороге трактир и гостиницу. Карт нет. Местные расскажут только как добраться до соседней деревни или города. В общем, без затей.

Описания древних дорог существуют, но нужно перерыть массу литературы или архивов, чтобы понять, где именно шла нужная дорога. Поэтому в своём повествовании я больше буду опираться на логику и историю городов.

***

Дорога, ведущая на юг из империи [1] к землям Лангедока, была проложена с незапамятных времён. Кто-то говорил, что ее строили «римляне», когда владели этими землями, другие утверждали, что «сам Домициан», правда, затруднялись ответить, кто это такой. Паломники утверждали, что дорога сама появилась за одну ночь по велению Господа Иисуса Христа, чтобы люди могли достичь далёкой Компостеллы и очиститься, поклонившись месту упокоения святого Якова [2].

В любом случае, огромные камни, истёртые до блеска тысячами ног и колёсами повозок, казались будто созданными еще с момента сотворения мира. Когда-то они лежали тесно пригнанные друг к другу, сейчас вокруг них зияли широкие щели, в которые порой могла провалиться ступня ребёнка, но путники продолжали держать этот ориентир, хотя многое вокруг превратилось уже в бесформенные груды камней, которые местные жители понемногу растаскивали для строительства своих домов. Поля расширялись, наделы дробились, семьи расселялись, захватывая всё новые пространства. Между этими новыми островками жизни завязывались связи, или какой-нибудь холм привлекал местного синьора настолько, что он решал построить именно на нём свой замок. Под защитой сильного хозяина сразу из маленькой деревеньки вырастал город — родовое гнездо должен был кто-то обслуживать.

Неизменными оставались лишь места переправ через широкие реки. Постройка моста «как у римлян» была дорогостоящей, занимала много времени и сил, и где сыщется такой благотворитель?

В одном конном переходе от Монпелье лежал Ним, а затем еще день нужно было потратить на путь до Авиньона по прямой, двигаясь на север или, свернув восточнее, — через Тараскон. Пеший путь растягивался на четыре-пять дней с остановками на полуденный отдых.

Однако, покинув Монпелье и Михаэлиса ранним утром, Джованни остановил лошадь под тенью полуразрушенной башни умирающего города Секстанция [3]. В давние времена это место было шумным и гостеприимным: здесь останавливались путники, устремлённые на юг, но с активным ростом Монпелье, порождённым двумя деревнями, стоящими друг против друга, Секстанция, будто старая дева, начала ветшать, поглядывая на проходящих сквозь пустые заколоченные окна. Брошенные дома разрушались, а количество жителей таяло с каждым годом.

Флорентиец привязал коня к кольцу у покосившейся двери таверны и в одиночестве присел за длинный стол, попросив хозяина налить кружку пива. Когда тот поставил перед ним требуемое, Джованни постарался натянуть капюшон плаща пониже на глаза, чтобы скрыть за тенью блеск своих невольных слёз, пересев так, чтобы упираться взглядом в сточенные временем камни стены таверны и не видеть улицы, по которой спешили по своим делам прохожие.

Это расставание давалось Джованни намного тяжелее, чем прошлое — в конце весны. Тогда он следовал своему пути в компании францисканцев, старающихся увлечь его разговором, и с нескрываемым интересом ждал исполнения своего будущего. Теперь же он будто хоронил свои надежды, возводя в своём сердце глухую стену, которая будет хранить лишь тепло последних поцелуев того, кто его искренне любит. А палач… вернётся обратно к своим горожанам, тюремным казематам, вкусным обедам, приготовленным влюблённой в него Раймундой. Будет целовать и обнимать на людях названную женой, играть с детьми их общего друга, улыбаться и легко обращаться со словами, будто жизнь его наполнена счастьем и умиротворением. Запрёт подаренную розу в железный ковчежец, где уже хранит свои тайны из прошлого, и никогда его рука не наполняется желанием открыть несложный замок.

Слёзы уже бесстыдно катились по жесткой щетине щек, плечи подрагивали с каждым разом, когда не хватало воздуха, а беззвучный крик топился в пенном и хмельном напитке.

Из оков черного страдания Джованни вывел неожиданный шум конских подков за его спиной. Какие-то всадники остановились позади него, двое спешились. Сил обернуться не было, Джованни лишь поднял голову и посмотрел, что хозяин таверны вышел на порог, ожидая того, что пожелают новые клиенты.

— Эй, хозяин! — уже по грубому звуку голоса и акценту было заметно, что остановившиеся всадники сами не местные. — Мы ищем одного человека. Он должен был проехать тут верхом с час назад. Римлянин со светлыми волосами. Не видел его? Он не останавливался?

Уже при слове «ищем» рука Джованни потянулась к внутреннему потайному карману в плаще, служившему еще и кошелем. При слове «видел» между пальцев флорентийца сверкнул золотой флорин, но зрелище это было предназначено лишь для хозяина таверны.

— Не видел, добрые люди, — он покачал головой, — у меня тут утром мало кто бывает, только соседи, — он махнул рукой в сторону своего единственного клиента. — А на улицу я не смотрю. Вы в следующем постоялом дворе спросите.

— А сколько ехать до него? — не унимался в своих расспросах спешившийся всадник.

Хозяин наморщил лоб, как бы пытаясь оценить расстояние:

— Если поспешите, то треть церковного часа до города Люнель-Вьель, там все останавливаются на отдых, кто из Монпелье утром выехал. «Приют рыбака» называется. Там уж точно все обо всём знают.

Благодарности в ответ он так и не дождался. Джованни осторожно повернул голову, скосил глаза на тех, кто сейчас, несомненно, его разыскивает. Воины, но явно не стражники из Агда. Один их них сдвинул колено, прилаживаясь к стремени, и обнажил полустёртое изображение креста на попоне. Такое же, но поменьше было вырезано на седле у другого.

«Бывшие тамплиеры. Люди Понче!» — пронеслось в мыслях Джованни, но страшно ему не было. Наоборот, появился какой-то азарт, смысл…

Ценная монета благополучно перекочевала в руки нового хозяина:

— Если господин будет столь же щедрым, я пошлю своего сына — он укажет другую дорогу, — возбуждённо проговорил трактирщик.

— Я буду столь же щедрым, — пообещал Джованни. — Мне нужно добраться в Авиньон. Эти рыцари скоро вернутся и опять будут искать меня по дороге или решат устроить засаду у моста Аброзия [4].

— Реку Видорль можно переплыть на лодке у Люнеля, — подсказал хозяин. — Лошадей там тоже перевозят. Мой сын проведет: окажетесь намного впереди и к вечеру будете в Нимаусе [5].

— А если не через Нимаус?

— Спросишь перевозчиков, как тебе добраться до города Поскьерес [6], а после него — на Сен-Жиль.

— Спасибо! — Джованни решил довериться своей судьбе. Когда-то Готье де Мезьер использовал своё положение и силу оружия, чтобы похитить флорентийца прямо в городе и вывезти его, но в городах обычно действовали свои законы, защищающие граждан. А вот захватить по дороге, принудить к покорности или связать, запихнув в повозку, и провезти тайно, как это уже проделали Раймунд с Брианом, было вполне осуществимо. Алонсо Понче он нужен живым, рассуждал Джованни, везти в Арагон своего пленника он не будет. Значит, уже подготовился, получив вести, что его тайное обвинение в содомии не сработало.

Теперь же в выигрыше был и сам Джованни — он мог обратиться к властям любого города и заявить, что его преследуют еретики. Доказательство — признание, сделанное инквизитору в Агде. Однако именно этот отрезок пути по старой дороге до самой переправы таил опасности — кроме города Люнель-Вьель путников встречали лишь хозяйства, разбросанные по холмам, и старые развалины.

Расторопный хозяйский сынишка лет двенадцати по прозвищу Волк, как он просил себя называть, презирая имя Николя, быстро оседлал лошадь и деловито, по-взрослому махнул рукой:

— Следуй за мной!

Сначала они быстро ехали вслед за людьми Понче, от которых еще не успела осесть пыль по обочинам дороги. Затем свернули налево к морю, где посередине невысоких, почти плоских холмов, разбитых полями и небольшими рощами, лежал город Магелон [7]. Он был очень приметным: в центре его, будто на рукотворно возведённой горе, стояли башни замка, а вокруг кольцеобразно лепились дома, чьи каменные стены служили надежным укреплением. Городская церковь была ниже замковых сооружений, что удивляло — обычно храмами отмечали самое высокое место.

Дальнейшая дорога вела мимо города, обводя холм по касательной, и опять устремлялась между полей в сторону города Люнель. Сын хозяина молчал, но на половине пути принялся болтать, рассказывая о том, как в эти места пришли иудеи с юга, бежавшие от мавров. Именно они отстроили города Люнель и Поскьерес, и многое там названо на их языке. А когда десять лет назад по указу короля Филиппа их семьи были изгнаны и переместились под защиту понтифика в Авиньон, города, казалось, обезлюдели и торговля на какой-то момент совсем остановилась. Однако за эти годы всё опять наладилось, и местные жители, если им не нужно ехать далеко в другие земли, активно используют налаженную лодочную переправу.

Город Люнель, лежащий на равнине в пределах видимости своего прародителя Люнель-Вьель, представлял собой маленькое собрание каменных домов, между которыми почти прямой линией проходила дорога к переправе, прерываемая лишь центральной рыночной площадью. Здесь лёгкими полунамёками еще сквозила чужая культура: в цветочном или ромбическом орнаменте, украшавшем входы в дома, синих красках, изяществе каменной резьбы городского источника, переплетениях рисунков на ставнях, полустёртых необычных буквах, оставшихся в надписях на стенах.

— Нужно поспешить, — Волк окликнул Джованни, засмотревшегося на блестящую лазурь изображения цветка, вмурованного в стену. — Твои недруги уже точно разобрались, что тебя на той дороге не было, а соседний город — рядом.

Ощущение опасности воспламеняло кровь получше крепкого вина. Все мысли о Михаэлисе и одиночестве были отброшены прочь. Сердце сжималось теперь каждый раз, как Джованни окидывал взглядом холмы — не едут ли за ними четверо всадников? Не ждут ли они их появления, спрятавшись в засаде под тенью густой листвы? Спина уже сделалась мокрой от пота, и поводья соскальзывали с рук.

Мальчишка присвистнул, ударяя пятками в бок своего коня. И быстро вывел их на пологий берег реки, топкий от грязи, замешанной ногами путников. Деревянные мостки вели к нескольким лодкам и широкому плоту. Через реку между двух каменных столбов была протянута железная цепь, к ней крепились судна, чтобы не быть снесёнными быстрым течением. Противоположный берег был такой же топкий, поросший кустарником и низкими деревьями.

Они подоспели вовремя. На плот уже была погружена тяжелая повозка горшечника с впряженными в неё двумя быками. Несколько клетей с домашней птицей, две козы, корзины с луковицами и репой. Для Джованни и его лошади едва нашлось место. По сигналу с той стороны натянулись верёвки и цепи, тянущие плот, и он медленно отошел от берега, подталкиваемый длинными шестами перевозчиков.

Движение его по реке также было неспешным: удерживающие веревки скользили кольцами по мокрой отшлифованной цепи, удерживающей и не дававшей связанным брёвнам пуститься вплавь по воле течения.

Джованни обернулся, чтобы еще раз помахать вслед сыну участливого хозяина таверны, и обомлел: на берег выскочили три всадника на взмыленных лошадях и резко натянули поводья, чтобы не врезаться в людей, собирающихся сесть в лодки. В одном из них флорентиец узнал Алонсо Понче. Тот напрягся, подобно струне, встретившись своим ненавидящим взглядом с фигурой Джованни, стоящей на плоту, не скрываемой ничем, кроме снующего взад-вперёд паромщика.

Пальцы Джованни торжествующе сложились в красноречивом жесте, указывающем на то, что Понче не может называть себя мужчиной, и флорентиец превосходит его в силе. Пока плот вернётся, на него погрузят лошадей, и он опять достигнет берега — пройдёт немало времени, и преследователям никогда не сократить упущенное расстояние между ними и беглецом, выясняя на перекрёстках разбегающихся дорог, в какую сторону направился флорентиец. Риск же вступить в объяснения с местными властями стократ возрастал.

Понче нашел в себе силы кивнуть, смирившись с поражением, но не преминул сложить руки у рта, чтобы его было слышно за сотню миль в округе:

— Я умею ждать, проклятый ублюдок, твой зад рано или поздно соскучится по крепкому члену.

— Ты лучше про свой зад крепче думай, чем про мой! — задорно прокричал в ответ Джованни, обращая их обмен проклятиями в шутку для невольных зрителей.

***

[1] имеется в виду Священная Римская Империя

[2] Так выглядела старинная Домициева дорога

https://imgs-akamai.mnstatic.com/11/50/11502cd8b540e200e774571a639f435c.jpg?output-quality=75&output-format=progressive-jpeg&interpolation=lanczos-none&fit=inside%7C980%3A880

[3] Sextantio, это древний город, остатки которого сегодня находятся в коммуне Кастельно-ле-Лез

[4] oppidum Ambrosium — древний город на берегу реки Видорль.

[5] городе Ним

[6] город Вовер (Vauvert)

[7] Город Мельгёй ныне известен как Могио (Mauguio) был столицей графства Мельгёй, пока оно не слилось с графством Тулуза (1211 г.). В официальных документах превалировало римское название Магелон. Здесь же была епископская кафедра.

http://archeologiehistoire.fr/images/Maugio/Motte%201988%20aérien.jpg

========== Глава 2. Возвращение в Авиньон ==========

Авиньон был похож на разворошенный улей. Уже в начале длинного моста, переправляясь через Рону, Джованни заметил, что количество людей и повозок, спешащих в город, заметно прибавилось. Всё чаще мелькали рясы — коричневые, черные, серые, короткие и длинные, будто монашеская братия со всех земель собралась в одном месте за каким-то важным делом.

«Уж, не на Вселенский ли Собор? Говорят, нынешний понтифик стар и слаб здоровьем. Может, помер?» — но Джованни отогнал эту крамольную мысль прочь и попридержал коня. Мимо него в роскошных носилках слуги пронесли епископа, расчищая путь в толпе громкими окриками.

У дворца охрана была усилена: появилось много незнакомых стражников в разноцветных одеждах. Флорентиец показал свою сумку для писем с вышитым вензелем понтифика и футляры с манускриптами: всего их было шесть. Четыре ему вручили от имени епископа Нарбонны, и два он получил в Агде. Все письма надлежало немедленно принести в канцелярию. По дороге встретился знакомый писарь из Брешии, что работал с ним за соседним столом, схватил флорентийца за рукав, останавливая:

— О, Джованни, ты вернулся! Как раз вовремя. У нас тут такое… — брешианец закатил глаза к небу, его говор был схож с флорентийским, но мягче в шипящих звуках. — Открыли западные покои и зал приёмов. К нам прибыл сам Папа Иоанн. Второй день работаем, не смыкая глаз.

— Ух ты! — подивился Джованни, никогда не видевший понтифика вблизи. — А служба в церкви будет в его присутствии?

— Уже одну отстояли. Но Папа приехал не за этим, — монах приблизил губы к его уху и взволнованно зашептал: — Говорят, он призвал к себе всех францисканцев и их министра — Михаила из Чезены. Суд будет.

— Над кем? — Джованни предпочел изобразить на лице полное непонимание.

— Спиритуалы приехали. Самые известные. Спор будут вести.

— Как интересно! Мне бы туда! Одним глазком… — загорелся азартом флорентиец, так, что лицо раскраснелось.

— Куда уж нам! — вздохнул брешианец. — Мы же — канцелярские. А у понтифика свои переписчики есть.

— А как там брат Доминик? В здравии? — Джованни решил отвести разговор от опасных тем. Однако, как выяснилось позднее — этот вопрос был не менее неоднозначным.

— Господь с ним. Не недужит, только нервный из-за прибытия папского двора. На нас срывается. Тебя ему не хватает, — со скабрезной улыбкой продолжил монах. — Он с тобой таким ласковым становится.

— Хватит болтать о том, чего нет и быть не может! — возмутился Джованни, но покраснел теперь до корней волос. Понял, что все знают и молчат. И не скрыть тех влюблённых взглядов, что порой кидает в сторону своего протеже брат Доминик.

— Не обижайся! — притворно протянул брешианец, теснее прижимаясь к нему и не отпуская рукав. — Ты же для нас всех — как лучик света. Будто заместо ангела с фрески сошел. Вот и вниманием не обделяем, — он подмигнул и сделал шаг за спину Джованни, делая вид, что отходит, спеша по своим делам. Однако не преминул скользнуть незаметно рукой по талии флорентийца, скрытой тонким плащом.

«И кто еще знает или догадывается?» — вопрос застрял в горле Джованни, замершего посередине двора соляным столбом. Флорентиец нахмурил брови, теперь еще предстояло пережить целую зиму в обществе этих людей, что теперь полунамёками заявляли о своём смущении и тайном вожделении. Но скабрезности и перемалывание бескостными языками пустых слухов было частью жизни братии, вынужденной находить ежедневные радости в размеренной жизни по церковным часам.

Брата Доминика он обнаружил за письменным столом в рабочей комнате рядом со скрипторием. Чопорно поклонился, протягивая футляры с письмами, вынутые из сумки. Бывший инквизитор оторвался от созерцания строк документа, лежащего перед ним, и расплылся в счастливой улыбке:

— Джованни, как я рад тебя видеть! — он поймал хмурый взгляд флорентийца, основательно подготовившегося к их встрече.

— Ричард, я больше не в твоей власти и не во власти церковной. Мне теперь единственная дорога — на родину, во Флоренцию, — сквозь сжатые зубы неласково проговорил Джованни.

— Ты хочешь уехать? — брат Доминик, привстал со своего места, подавшись вперед. Опёрся вытянутыми руками о крышку стола, будто ощущая на спине огромный груз. На его гладко выбритом лице отразились печаль и почти детская обида.

— Нет, — Джованни сложил руки на груди, сосредотачивая твердость в голосе. — Я пока останусь, но хочу, чтобы ты знал: я свободный человек. Если решу, что мне в Авиньоне жить опостылело, то я с лёгкостью могу его покинуть.

— Но Джованни, ты же сейчас находишься в самом сердце всего Божьего мира! Разве можно вот так отказаться? — брат Доминик двинулся, выходя из-за стола и почти вплотную приблизился к флорентийцу.

— Всё возможно, брат Доминик. Но продавать своё тело и душу за разрешение покинуть Авиньон я больше не буду! — он внимательно наблюдал за тем, как внезапный страх на лице брата сменился любопытством и недоверием.

— Неужели тебе больше незачем стремиться в Агд? Как там Михаэлис поживает? — брат Доминик впервые припомнил ему о том крючке, на который поймал Джованни весной.

— Женился, прижил детей.

— Неужели?

— Можешь сам проверить. Ему больше красивые помощники не нужны! Я больше… не нужен, — Джованни убедительно постарался отразить в голосе величайшую скорбь.

— Ну, Джованни, не горячись! Не принимай скорых решений! Я тебя всегда рад видеть. Если ты останешься…

— До весны, может быть, — осторожно откликнулся Джованни, отстраняясь от потянувшихся к нему рук брата Доминика. Монах поспешно спрятал ладони за спиной и окинул флорентийца внимательным взглядом, о чём-то глубоко раздумывая:

— Что же сможет тебя удержать? Какой ещё интерес? Постой! — брат Доминик громко щелкнул пальцами в воздухе. — Я придумал. Ты же продолжаешь переписывать сочинения для отца Бернарда? Значит, знаком со всеми формулярами. А не устроить ли мне так, чтобы ты занял себя делами одной комиссии, что приказал собрать Его Святейшество по делу об уставе ордена святого Франциска?

Брат Доминик намеренно завлекал разными речами и посулами, прекрасно зная о том, о чём предпочёл умолчать: от выполнения прямых указаний понтифика, единожды согласившись, отказаться до окончания срока было невозможным. Слишком многое было связано с тайными переговорами, намёками и рассуждениями, и эти намерения должны были быть сокрыты до того момента, как сам понтифик решит обнародовать их.

— Как это возможно? Я же светский! — удивился Джованни, но проявил интерес, который сразу же был использован братом Домиником в личных целях: удержать Джованни подле себя.

Ничто не должно было измениться, рассуждал он внутри себя. Будучи человеком осторожным и практичным, он навел справки о некоем Мональдески из Флоренции и, подлавливая на неосторожном слове в течение всех летних месяцев, раскрыл всю цепочку обстоятельств, которая привела его из Агда сначала в Париж, потом в Пуатье, затем опять в Париж, куда Джованни прибыл из Марселя. В этом городе он будто возник из небытия среди близкого круга Жака де Моле, магистра осужденного ордена тамплиеров.

Влияние Мигеля Нуньеса, одного из круга блестяще образованных людей, что знал брат Доминик, сыграло решающую роль, и из грубого ошмётка простой глины, которой был Мональдески во время инквизиционного расследования в Агде, получился совсем иной человек — способный поддержать беседу, с хорошими манерами, ученый в других языках. Это стоило признать. Но каким образом этот простолюдин превратился в рыцаря Храма?

Тут брату Доминику сыграла на руку хорошая память местного министра ордена иоаннитов и бывшего министра ордена тамплиеров в Провансе — Джакомо Монтеккуо, который теперь часто проживал в Авиньоне. Тот рассказал при личной встрече о плане Гийома де Ногаре посвятить в рыцари некоего мальчишку, который даже не достиг положенного возраста [1], но оказался слишком привлекательной фигурой, чтобы следить за магистром де Моле. «Мальчик из Марселя оказался слишком красив, — Монтеккуо красноречиво посмотрел на брата Доминика, — надеюсь, вы понимаете, о каком малакии [2] я веду речь?»

Брат Доминик прекрасно знал определение слова «малакия» — изнеженный юноша, лежащий внизу в содомском грехе. Что уж скрывать: в портовом городе таких заведений было немало, но местные власти смотрели на них сквозь пальцы, получая свой негласный налог. Да и упоминание Флоренции уже само по себе несло иной смысл своими распущенными нравами.

Знание о прошлом Джованни Мональдески возбуждало своей соблазнительной тайной. Однако брат Доминик решил сокрыть его в своём сердце — при любых сторонних наветах можно было сказать: мол, смотрите, флорентиец под влиянием веры встал на путь исправления. А то, что он являет собой сгусток соблазна — так это всё влияние прошлого.

— Тебя всегда можно представить послушником, — медово пропел брат Доминик. — Доверься мне, я буду рядом, — он приблизился настолько, что Джованни обдало его разгоряченным дыханием, а по спине поползли струйки пота. Соблазн узнать много нового и принять участие в значимых событиях был велик. Джованни же постоянно терзал себя мыслью о своём брате Стефане, перед которым чувствовал вину за путь, что тот выбрал:

— Хорошо, Ричард, я останусь в Авиньоне, но наши отношения уже не будут настолько близки, как раньше. Я больше не хочу вверять в пользование собственное тело кому-либо.

— Только смотреть и иногда касаться, как мы договаривались вначале, — с полуулыбкой ответил ему брат Доминик, решив, что стойкости у флорентийца надолго не хватит.

«Влюблённый дурак!» — вынес свой вердикт Джованни, замечая, как подрагивают губы брата Доминика, будто в мечтах своих тот уже терзал страстными поцелуями рот флорентийца:

— Будь осторожен, Ричард. Братия, окружающая нас, не слепа!

Однако, видно, у брата Доминика были свои представления о прозорливости братии, сокрытые от понимания Джованни, который тотчас почувствовал жадные руки, шарящие по его телу, сокрытому одеждой, и услышал горячий шепот, прокатившийся мощной волной по его обнаженной шее: «Я так скучал по тебе!».

Брат Доминик волевым усилием заставил себя выпустить причину своего соблазна из рук и вернулся за свой рабочий стол, преобразившись в строгого и отрешенного от суеты жизни церковника:

— Теперь о том деле, что я хочу тебе поручить. Как ты заметил, Авиньон наводнён бедными братьями ордена францисканцев. Не все они считают своим долгом подчиняться министру Михаилу из Чезены в том, что нужны преобразования. Ордену грозит раскол. Это не отступление от правила святого Франциска об абсолютной бедности, а лишь его преобразование. Понтифик даёт устав ордену, в его же силах устав тот изменить. В конце мая те францисканцы, что прибыли в город после Пятидесятницы, уже попытались убедить Папу Иоанна, что их возмутительное поведение и непослушание суть отстаивание незыблемости устава ордена. Тогда по приказу понтифика был взят под стражу некий Бернард Делисье — главный зачинщик смуты на юге Французского королевства. Теперь же наш Папа будет судить других лидеров спиритуалов, как они себя называют, из италийских земель и из Тосканы. И… — брат Доминик немного поразмыслил и подытожил: — Всех остальных!

— Я буду присутствовать на этой встрече? — задал вопрос Джованни, внутренне надеясь на положительный ответ. Ему очень хотелось воочию увидеть тех, о ком рассказывал Понций Роша.

— Да, чтобы скрепить своей подписью официальные документы. Ты будешь там не единственным нотарием, но это исполнение твоего желания об интересном деле, что может удержать тебя в Авиньоне.

***

Две долгие седмицы истекли с тех пор, как Джованни вернулся в Авиньон, пока не был, наконец, определен день аудиенции, и он вместе с двумя писарями из канцелярии не вошел под своды огромного зала приёмов епископского дворца и не задержал восхищенного взгляда на его высоких расписных сводах. Перекрестием балок, по которым вились нарисованные золотые листья, потолок был исчерчен будто шахматная доска. Ромбические вставки располагались между выпуклых балок наподобие сложных звёзд.

Сам зал представлял собой прямоугольник с глухими стенами, но лишь с одной стороны высокие окна от пола и почти до потолка вели в сад. Их полупрозрачные витражи изображали сцену из Священного Писания: слева Вифлеемская звезда протягивала свой шлейф средь облаков, под ней — ясли, в которых родился младенец-Христос, над ними головы осла и быка. В середине были изображены пастухи, а справа — волхвы или цари, которые пришли вслед за светом звезды, чтобы поклониться чуду.

***

[1] в рыцари посвящали в 21 год.

[2] Άρσενοκοίται — активные или вообще, кто практикует противоестественные отношения, μαλακια — пассивные или вообще изнеженные люди.

========== Глава 3. Папский суд ==========

От автора: последующие главы исторические и описывают события осени-зимы 1317 года.

***

Казалось, что настоящий Джованни с его желаниями и заботами существовал для брата Доминика подобно пыли, скопившейся в темных углах комнат, куда не добиралась рука нерадивого полотёра. Внутренним же своим зрением устремлённые на флорентийца глаза видели некоего иного Джованни — соблазняющего, вожделеющего, послушного в исполнении пожеланий. Именно таковым любил его Ричард, как и свою лошадь Стрелу, которой часто носил в стойло сладости и фрукты, с нежностью оглаживал бока, прижимался губами к гриве, шептал на ухо ласковые слова. В отличие от Стрелы, Джованни был «вечерней» лошадью, которая появлялась в поле зрения главы папской канцелярии, лишь когда за окнами сгущалась тьма и загорался фитиль лампады.

Брат Доминик усаживал его на низкую кушетку подле себя, увлекал разговором о произошедших за день событиях, запускал ладонь под рубаху, поглаживая спину и разминая пальцами мышцы, сведенные долгим сидением за рукописями. Его прикосновения были настойчивыми, уверенными и приятными для тела. Джованни уже давно выкинул из головы попытки понять, что именно фантазирует себе при этом Ричард, просто позволяя себя ласкать. Ощущения были приятными, убаюкивающими и умиротворяющими настолько, что флорентиец несколько раз засыпал под мерный бубнёж брата Доминика, расписывающего всю сладость, что тот чувствует, когда прикасается к обнаженным плечам своего объекта мечтаний или целует в тех местах, где тонкую кожу пронзает дрожь.

Когда же Джованни вскакивал посередине ночи от того, что тело затекло от неудобного лежания, то в это время брат Доминик уже давно рассматривал цветные сны у себя в постели. Тогда флорентиец осторожно поднимался, растирая нечувствительные икры и целомудренно шел в свою комнату, не забывая запереть дверь на засов.

— Да что же я за шлюха! — укорял себя в эти минуты Джованни, избавляясь от нетронутой ничьей рукой шнуровки на шоссах и гульфике. Брат Доминик продолжал приручать к себе и своим пристрастиям, совершенно не обращая внимания на вялое «нет», по просяному зернышку возвращая себе то, что было разрешено в качестве выкупа за поездку в Агд. Ричард не лез пальцами туда, куда не следовало, не пытался заставить сделать то, что могло привести к сопротивлению, но с каждым разом Джованни чувствовал, что желает большего: член наливался кровью и уже нестерпимо давил на плотную ткань исподнего и гульфика, намекая, что получаемое удовольствие может быть во сто крат восхитительнее — только позволь.

Однако и Джованни казалось, что он для самого себя существует в двух ипостасях: одна достаточно терпеливо и расчетливо трудилась не только над документами, но и над книгами из того списка, что дал учитель в Монпелье. Часть этих книг удалось обнаружить в Авиньоне: тут флорентиец впервые ощутил все преимущества статуса нотария папской канцелярии — книги из библиотек монастырей давали в долг охотно. В первые дни Джованни до крови стер себе пальцы: прельстившись тем, что в руках неожиданно оказались целых три манускрипта, он попытался их спешно переписать. С тех пор тратил немалые деньги на работу переписчиков и сделал заказ на книги в Монпелье.

Вторая же ипостась усердно создавала внешний образ послушного ставленника брата Доминика, которому нет никакого дела до кипевших кругом страстей: слухов, сплетен и обсуждений судьбы францисканцев и решений понтифика. Джованни вежливо отметал любые попытки заговорить с ним о том, как понимается бедность Христа, имели ли Иисус и апостолы вещи в собственном владении, должны ли миряне раздавать все нажитое имущество и следовать этим же путём за бедными братьями. Такая линия поведения вызывала к нему большее доверие среди тех братьев, кто приехал вместе с Папой в Авиньон и готовил выписки из сочинений спиритуалов, предназначенные для осуждения их за еретические мысли.

То, что слова взяты именно из книги, представленной еще Папе Клименту [1], следовало удостоверить. Джованни с недоумением вертел в руках рукопись, сшитую из нескольких сочинений, не понимая ничего из тех мыслей, что в ней были изложены. На титуле было выведено: «Древо жизни распятого Христа» [2], а в указанном фрагменте говорилось о том римском воине, вонзившем копье в бок умершего Иисуса. Из раны полилась вода и кровь, что послужило для автора доказательством, что Христос был еще жив, а значит — он сам не умер на кресте, а Его убил римлянин.

В следующем фрагменте вся история католической Церкви была разделена на семь периодов и три эры, и говорилось, что существовал некий мистический Антихрист — враг францисканской бедности, взявший имя Бонифаций. Он был зверем из моря [3], зверем из земли был Бенедикт [4].

Джованни скрепил своей подписью всё, что следовало подтвердить. Углубляться в чтение самого трактата у него не было ни малейшего желания. Он еще раз повертел книгу в руках, просматривая конец, к которому был прикреплен еще один манускрипт неизвестного автора без начала и конца. Внимание флорентийца привлекли строки рассуждения о том, как относиться к насилию и что следует считать насилием, когда принимается решение лишить жизни Божье создание — человека. Сочинитель, видимо, человек ученый, обстоятельно защищал мысль о том, что необходимо руководствоваться высшим благом, заключавшимся в том, чтобы не дать паршивой овце заразить всё стадо, и виноградник во славу Господа должен возделываться тщательно, приумножая плоды в борьбе с сорняками. Те же, кто по упорству своему, иудеи, мавры, язычники и еретики, кто не желает обратиться своей душой к Господу, навечно лишены его милости, поэтому те, кто уничтожает эти «плевелы», совершают благое дело, за которое им воздастся в Царствии Небесном.

Назидательная цель трактата была ясна — искоренение всех вольнодумных мыслей, что мешают общему единству. Такая борьба объявлялась постоянной и нескончаемой, поскольку за одними врагами дела Господа следовали другие. Если кончались одни, то стоило поискать в ближнем окружении других.

«Какое невежество! — в сердцах подумал Джованни. — Так можно сказать, что всех, кто надевает башмак на левую ногу, а не на правую, необходимо уничтожить!»

***

Богато украшенное резьбой и пурпуром кресло, предназначенное для Великого понтифика, стояло посередине длинной стены зала приёмов. По его правую и левую руку в ряд располагались сиденья менее изысканные — для кардиналов и епископов. Остальным следовало стоять позади или у противоположной стены. Места для писарей были обустроены у больших окон так, что отсюда было очень удобно наблюдать за обеими дверьми зала. Одни из них, проходя сквозь комнаты, открывались между окном и последним сиденьем для кардиналов и были по правую руку к понтифику. Вторые же были по левую — по центру короткой стены, так, что вошедшие в зал сразу видели перед собой его дальнюю часть с окнами.

Писари и нотарии пришли раньше и разложили свои принадлежности на предназначенном для них месте, присев на табуреты. Охраняющая зал стража замерла у дверей. Двери рядом с окном раскрылись, и в зал вошел Папа Иоанн в сопровождении многочисленной свиты. Присутствующие в зале с благоговением склонили головы, стараясь не дышать, и кожей ощущая святость, что исходила сейчас от одного человека, стоящего на пороге Неба, над всеми… королями и нищими, будто яркое солнце.

Под плотным плащом, закрывающим грудь понтифика, златотканым, с расшитыми крестами, виднелась простая рубаха до пят. Туфли были также расшиты желтой нитью. На голове Папы, надетая на бархатную шапочку, крепилась яйцеобразная тиара, украшенная белым мехом и узорами. Возраст Папы подходил к семидесяти, хотя походка его была уверенной, а немощами тела он страдал лишь для видимости и до своего избрания на Святой престол [5]. Говорили, что Жак д’Юэз, так звали его в миру, был сыном сапожника из Каора [6], но оказался столь умным, что изучал медицину в Монпелье и право в Париже, Тулузе, Каоре, и за эти годы обзавёлся столь многими и нужными связями, что обрёл себе хорошего покровителя в лице Карла Неаполитанского, а после его смерти оказался в Авиньоне и получил из рук Папы Климента назначение епископом Порто-Санта-Руфина, что означало вторую по значимости кардинальскую должность [7].

Взгляд светлых глаз понтифика цепко прошелся по склонённым головам, поднялся к потолку в поисках небесного свода, и Папа, не замедлив шага, направился к отведенному ему месту, над которым был развернут папский зонтик [8]. Зал наполнился гулким шумом, открылись вторые двери, впуская толпу монахов, которая рассредоточилась вдоль стены напротив Папы и кардиналов.

Один из монахов, из ордена доминиканцев, выступал как распорядитель, начиная этот суд и как бы рассуждая о причинах, которые собрали в этот день стольких братьев во главе с понтификом в зале. Он начал с того, что уже много времени Папа получает послания с призывами привести орден святого Франциска к повиновению, но все его благие побуждения встречают сопротивление тех, кто, призывая к соблюдению устава, трактует его извращенно и вносит смуту.

— И чтобы положить этому делу конец, в этот зал приглашены те братья, что вызывают большее беспокойство: Умбертин Казальский, Филипп из Ко, Жоффрей из Курнона и Анжело Кларено. Брат Умбертино, можешь войти!

Через приоткрытые двери в зал вошел францисканец в коричневой рясе, короткой, что еле прикрывала колени, опоясанный простой веревкой, и смиренно склонил седую голову перед понтификом. Он первым ощутил на себе все нападки со стороны братии, возбуждённой и обступившей его со всех сторон. Монахи заслонили Умбертина от Джованни, и тот смог только мельком рассмотреть его лицо с высокими скулами и короткую белую бороду. Его кожа была смуглой от солнца и будто закостеневшей и выточенной ветрами непогод. Обвинения в ереси лились из уст монахов грязным весенним потоком, повторяющиеся, перебивающие одно другим, пока распорядитель-доминиканец громко не приказал всем замолчать.

В установившейся тишине Умбертин четко, обратив взгляд на понтифика, сказал, что отвергает все обвинения, сделанные братией, как злые и лживые. Этим он вновь вызвал бурю эмоций в зале, и доминиканец опять властно призвал к спокойствию.

На этот раз отомкнул уста сам Папа Иоанн:

— Скажи мне, разделяешь ли ты верование братьев из Нарбонны и Безье? Собирался ли когда-либо защищать учение Петра Иоанна Оливи?

— Святой отец! — Голос у Умбертина был звонким, но грудным и низким. «Он мог бы прекрасно петь», — подумал Джованни, втайне симпатизируя своему соотечественнику из Генуи. — Всё, что я делал, вступив на этот путь, было в послушании воле вашего предшественника, и ничего не делалось по моему собственному желанию. И так, если вам будет также угодно, я буду говорить от имени братьев из Нарбонны или от учения Петра. Я подчинюсь всему, что вы пожелаете!

— Нет, мы не желаем, чтобы ты вовлекал себя в это дело, и не пожелаем когда-либо! — многозначительно ответил Папа.

«Вот же хитрый монах! Понял, где запахло жареным», — ухмыльнулся про себя Джованни. — «А брат Понций так им восхищался!»

— Ты можешь остаться на пару дней среди братии, — продолжил понтифик, — пока я не решу, как с тобой поступить!

— Если я останусь… — Умбертин запнулся, беспокойно озираясь по сторонам, — хоть на день, то никто уже не сможет позаботиться о моём будущем… в этой жизни.

— Хорошо, — после некоторых раздумий ответил Папа Иоанн, — у тебя два пути: ты возвращаешься к своим братьям и принимаешь устав и послушание или переходишь в другой орден! [9]

Следующие за ним Филипп из Ко и Жоффрей из Курнона на схожие обвинения заявили, что не имеют понятия, о чем речь, лишь Филипп добавил, что всегда выступал за реформу францисканского ордена.

Последним был приглашен Анжело Кларено. На этот раз Джованни лучше разглядел этого грузного и высокого мужчину, казавшегося одного возраста с понтификом. Братия, стоящая у стен, уже выдохлась в своих обвинениях, поэтому понтифик свободно заговорил с последним из спиритуалов:

— Ты же францисканец! Почему ты хочешь покинуть орден?

— Святой отец, — пробасил Анжело и всплеснул руками, — лучше спросите их, почему они мне отказывают!

Папа смолк, раздумывая над игрой смыслов, затем вновь заговорил:

— Ты хоть раз принимал исповедь?

— Святой отец, — удивленно повел плечами спиритуал, — я же не священник! Я вообще вступил в орден и стал монахом, потому что не желал слушать исповеди! [10]

Тогда зачитали письма от Папы Бонифация и патриарха Константинопольского о группе спиритуалов под предводительством Анжело Кларено.

— Брат Анжело, ты отлучен от Церкви! — вынес вердикт понтифик и несколько раз кивнул в подтверждение своих слов. Он как-то весь распрямился, будто скинул груз лет, и на его устах заиграла улыбка, показавшаяся Джованни озорной.

***

[1] при Папе Клименте V в 1305 г. была сделана попытка примирить спиритуалов с уставом ордена францисканцев.

[2] Arbor vitae crucifixae Jesu Christi — сочинение Умбертина Казальского.

[3] «И увидел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена…». Апок.13:3. Папа Бонифаций VIII

[4] Апок.13:11. Папа Бенедикт XI

[5] имеются свидетельства, что во время избрания нового Папы в 1316 г. будущего Иоанна выбрали только потому, что он казался очень больным и немощным. Все думали, поживёт годик-два и опять переизберём, когда партии кардиналов договорятся. Но избранный Папа оказался очень живучим.

[6] город Каор или Кагор Cahors — родина знаменитого «кагора».

[7] кардиналы — это советники Папы, среди них была также градация: первым кардиналом всегда был епископ Остии, вторым — Порто-Санта-Руфина.

[8] очень интересная деталь, являющаяся атрибутом папской власти — большой зонт. Его изображения можно встретить повсеместно на фресках и картинах. Зонт несли перед Папой на торжественных выходах или устанавливали над ним.

[9] Умбертин выбрал бенедиктинцев с предписанием отправиться в монастырь в Германии, но остался в Авиньоне под покровительством кардинала Наполеоне Орсини. Булла от 1 октября 1317 г. разрешила спиритуалам переходить в другие ордена.

[10] францисканцы обладали правом принимать исповедь и совершать простые таинства, пока это не было запрещено буллой. Это очень мешало церковным властям, накладывающим интердикт на город. Народ запросто тогда шел к францисканцам и плевал на каноников.

========== Глава 4. Некоторые обстоятельства вынуждают нас ==========

После таких суровых слов Верховного понтифика все шепотки в зале смолкли. Подобный приговор из самих уст наместника святого Петра на земле звучал как проклятие. Собравшиеся в зале служители церкви, затаив дыхание, обратили своё внимание на Анжело Кларено, но тот, ничуть не смутившись, ответил:

— Святой отец! Меня невозможно отлучить от церкви, поскольку я не отлучаемый от церкви! — монах с полуулыбкой деланно оглянулся по сторонам, проследив за реакцией зала. — Я всегда повиновался желаниям Папы Бонифация, патриарха и других, кто стоял надо мной. Я сейчас всё объясню… — и он принялся монотонно рассказывать, каким образом были получены компрометирующие письма и как были представлены ему во вред, пока понтифик его грубо не прервал, сделав прогоняющий жест рукой.

Сидящие подле Папы кардиналы зашептались, стараясь понять степень гнева, в котором сейчас находится их верховный владыка.

— Святой отец, — не унимался Анжело, — почему вы готовы слушать ложь от других, и не желаете выслушать правду от меня?

Внезапно кардиналы подключились к их спору. Один из них, Джакомо Колонна, повысив голос, настойчиво разъяснял, что положение тогдашних дел, а именно ссора между Папой Бонифацием и кланом Колонна, вынудила Анжело обращаться к тем и другим, защищая собственное право на новый орден, разрешенный предшественником, Папой Целестином, который сам стремился к отшельнической жизни, поэтому ласково приветил бедных братьев.

Тогда Папа Иоанн вяло спросил у всех присутствующих, в какой же орден следует вернуть Анжело. Ведь из целестинцев остался он один-единственный, а поскольку орден не был утвержден, то мятежного монаха нужно вернуть францисканцам. Однако министр ордена, Михаил из Чезены, выступив вперед из круга своей братии, заявил, что не желает видеть Анжело в своём ордене. Споривших успокоил кардинал Наполеоне Орсини, сидевший по правую руку от Папы Иоанна, посоветовав обратиться к бенедиктинцам.

Анжело Кларено предложили выбрать: отдать себя в руки инквизиции или остаться в заточении в одном из бенедиктинских монастырей в Ланье или Субиаке, чьи аббаты изъявили желание его принять. Монах выбрал Субиако, отказавшись от дальнейшей борьбы, и глухо пробасил себе под нос, что будет во всём повиноваться понтифику.

До глубокой ночи, уже при свечах в пустом зале приёмов, писари составляли документы, довершающие папский суд. Джованни сидел на кресле, где до него грел свой зад Орсини, и откровенно клевал носом, проваливаясь временами в глубины сна. Первое действие было закончено полной победой Папы Иоанна. Лидеры спиритуалов довольно откровенно признали себя послушными орудиями в руках предшествующих понтификов и попросту оставили своих братьев, которых сами же вдохновляли на борьбу за идею об абсолютной бедности.

Никто из них на суде не попытался защитить взгляды мятежных братьев из Нарбонны, Безье или Тосканы, что собрались в Авиньоне или спешили сюда в надежде, что их не бросят, а защитят и позволят жить так, как они считали праведным, сверяясь по строкам Священного Писания, рассказывающего им о жизни Христа.

Это заседание суда привело к обнародованию официального документа, о котором узнали все — Умбертин Казальский становился бенедиктинцем. Таким образом, всем остальным было негласно сказано: идеи спиритуалов не признаны, и теперь каждый из них обязан, повинившись, вернуться обратно в орден святого Франциска или сменить устав, по которому впредь будет жить [1].

Спустя седмицу, в которую писари канцелярии трудились в поте лица, переписывая новую буллу Папы, начинавшуюся словами «Quorundam exigit…» [2], всем спиритуалам была объявлена война. «Орден погибнет, если подчинённые откажут высшим в повиновении», — говорилось в письме, поэтому устав ордена францисканцев с высшего решения понтифика будет изменен: братья-минориты могут хранить пшеницу и вино на будущее в амбарах и погребах, полагаясь на усмотрение своих руководителей. Повиновение возводилось в высшее правило, а за ношение короткой и бесформенной одежды впредь будет назначаться наказание от Папы или наказание министров ордена.

Вечером того дня, когда гонцы разлетелись во все края быстрокрылыми птицами, унося с собой сотни раз переписанные слова буллы, Джованни решился спросить у брата Доминика: в чём же суть нынешнего решения понтифика? Тот посмотрел на него, явно удивившись проявленному интересу, но решив, что представился благоприятный случай изложить свою лекцию благодарному слушателю и скоротать время за шахматной игрой, начал свой рассказ:

— Тебе же известно, что спор о pauper usus, или абсолютной бедности, ведется уже более ста лет? — Джованни кивнул, подложил себе под спину мягкую подушку и, облокотившись, приготовился слушать.

Его волосы уже порядком отросли, он откинул прядь со лба и завернул её за ухо, поймав на себе жадный взгляд брата Доминика. Монах облизнул пересохшие губы и продолжил:

— Некоторые братья толкуют бедность по-своему, уподобляясь еретикам-вальденсам, которые считают, что даже краюху хлеба не стоит откладывать на завтрашний день. Многие из них, подражая Христу, странствуют, призывая в своих проповедях мирян последовать их примеру. И множество людей, поддавшись соблазну, продолжают отказываться от собственности и начинают вести жизнь нищих, просящих подаяние. А что же будут делать богатые, приумножающие свое состояние, если кругом все станут бедными и убогими попрошайками?

Брат Доминик сделал многозначительную паузу в своём повествовании и, не дождавшись от Джованни ответа, высказал собственную мысль:

— Рождается зависть: к украшенным сводам церквей, расшитым праздничным одеждам священников, надеваемым на праздники, к монастырям, что рачительно ведут хозяйство, позволяя братии совершать свой труд молитвами. Слишком много развелось на свете вольнодумства, они говорят, что Римская церковь богата золочеными подсвечниками и ритуальными чашами, поэтому не следует пути Христа, а значит — греховна. Однако больший грех, когда люди, принявшие обеты, возводят хулу на самого понтифика, обвиняя его в праздности и стремлении к роскоши. Ставят под сомнение его силу принимать исповедь и отпускать грехи.

Брат Доминик смолк, потирая массивное золотое кольцо на своем пальце с вплавленным в него изумрудом. Он посмотрел на фигуры, расставленные на доске, и просчитал партию, которая приведёт его к победе:

— Я рад, что Папа Иоанн взял на себя этот непосильный труд — призвать монахов и поддерживающих их мирян к покорности. Охваченные смущением в умах должны отречься от каких-либо воззрений, порождающих грех. — Он сделал ход и с улыбкой посмотрел на Джованни, который нахмурился, оценивая бедственное положение своих всадников на доске.

— Теперь нас ждёт смута? — проронил флорентиец и посмотрел на брата Доминика в поисках ответа.

— И да и нет, — загадочно ответил глава папской канцелярии, — спиритуалы пойдут в народ. Но время работает против них: скоро ты увидишь следующий папский суд, на который будут приглашены те, кто возмутится буллой, а многие из них уже здесь, в Авиньоне, их не нужно будет собирать. Сначала напишут обращение, а потом сами придут на встречу с понтификом. Скажут, что Папа Иоанн, выпустивший некое постановление, начинающееся с Quorumdam, которое, определяя или позволяя братьям-миноритам хранить пшеницу и вино на будущее, действует против евангельской бедности и поэтому против благой вести Христа.

Брат Доминик опять сделал ход, подставляя незначимую фигуру, и игра набрала темп. Джованни сел, напряженно склонившись над доской:

— Это уже ересь!

— И какая! — торжествующе откликнулся брат Доминик, почти завершая проигрыш Джованни. — Таким образом, Папа Иоанн, если развивать подобную мысль, становится еретиком и, соответственно, теряет папскую власть. Он больше не может заставлять кого-либо повиноваться ему, теряет и многое другое, например, представление, что он непогрешим в своих делах, и прелаты, поставленные им с тех пор, как он издал постановление, не имеют церковной юрисдикции и власти.

— И если каноники объявляются еретиками, — устало продолжил Джованни, вытягиваясь на боку на ложе и подкладывая подушку себе под голову, — то и все другие, кто поддержал издание буллы и сейчас поддерживает, становятся еретиками.

— Конечно, — брат Доминик переместился к нему на длинную скамью, устланную мягким сиденьем, набитым лебяжьим пухом, и расположился в ногах, — и братья-минориты, которых просили утвердить новый устав или те, кто утвердили или приняли это, кто следует этому, становятся еретиками.

Джованни почувствовал, как ладонь доминиканца прошлась по его бедру, а потом переместилась в область ягодиц. Монах придвинулся ближе. Флорентиец со вздохом смежил веки и недовольно пробурчал, ожидая дальнейших поглаживаний уже по обнаженной спине:

— Разговоры о ереси тебя слишком сильно возбуждают!

— Как и еретики — явные и скрытые, — прошептал брат Доминик, прикасаясь жаркими губами к его плечу. — Ты даже не представляешь, какие усилия я прилагаю, чтобы отвратить себя от соблазна.

— Представляю, но продолжаю соблазнять! — Джованни отстранился от его поцелуев, переворачиваясь на спину. Брат Доминик замер, не решаясь сделать следующий шаг, и начать ласкать чувствительные места на груди и животе. — О нас уже пошли разговоры. Братия в ожидании, когда сможет услышать вожделенные стоны. Как ты им объяснишь, что всего лишь испытываешь себя на крепость духа?

Джованни настороженно наблюдал, как меняется лицо брата Доминика: от явного гнева, заливающего гладкие щеки яркой краской, до бледности, присущей страху:

— Ты прав, — тяжко выдохнул монах, — осторожность нам не помешает. Следующие шахматные партии будем играть в саду. И почаще выезжать на прогулки за город. Мне нужно что-то придумать, чтобы моё покровительство тебе не выглядело столь явным.

— Но ты не отступишься? — на губах флорентийца заиграла снисходительная улыбка. Ему даже стало жалко брата Доминика, поставившего себя в ряд тайных воздыхателей, не смеющих ни купить услуги шлюхи, ни проявить свои чувства прилюдно.

— Эх, Мональдески! — доминиканец с печалью во влажном взоре провел пальцами по груди флорентийца. — Я не могу забыть тот день, когда впервые увидел тебя в тени деревьев, ты выглядел таким уверенным и совершенным в своей красоте, что я невольно сравнил тебя с мраморной статуей, что вытачивали твои великие предки, украшая Вечный город. Как я могу отступиться? Ведь удерживаю тебя рядом не ради удовлетворения своей похоти, а из любви к совершенной красоте вещей.

Джованни хотелось рассмеяться ему в лицо: так искусно скрыть и покрыть плащом таинственного мрака свои откровенные желания сможет не каждый. Однако сделал вид, что поверил: те небесные своды, на которые вознёс его брат Доминик, давали слишком много преимуществ: спокойное изучение книг, уважение к статусу папского нотария, значимость подписи и доступ к печати. Используя такое положение, можно было составить любой документ или письмо, если потребуется. Да и ласковые поглаживания не приносили отвращения, а скорее смывали серую пену тоски, что захватывала сердце каждый раз, когда солнечные лучи гасли в сгущающихся сумерках и наступало время зажженных лампад и потрескивавших углей в камине — предвестников наступающей блёклой осени и холодной мрачной зимы.

Последующая седмица не принесла ничего нового, кроме отъезда понтифика с кардиналами в Карпантрас и многочисленных жалоб или восторженных строк на буллу об изменении в уставе ордена. Архиепископский дворец вновь погрузился в сонную тишину скриптория. Затем Джованни получил краткое письмо из Флоренции от брата Райнерия о том, что брат Стефан ушел из обители в неизвестном направлении, хотя по слухам — отправился с братией в Авиньон. Брат Пьетро с матерью тоже собираются отправиться в гости к Джованни, обеспокоенные его летними призывами крепко следить за Стефаном.

Это известие и обрадовало, и опечалило: теперь стоило держать себя с осторожностью и молиться, чтобы Стефан не натворил глупостей. Ходили слухи, что Папа вернется ко дню святого Мартина [3], чтобы встретиться с теми, кто возроптал против его воли, изложенной в Quorumdam exigit, и в канцелярии начали появляться списки тех братьев, кто обязательно придёт на следующий суд, чтобы с пламенным словом Господ на устах защитить веру. Родового имени Мональдески Джованни там не обнаружил, чему очень обрадовался.

Назначенный день приближался, и Джованни не находил упокоения своей душе, пытаясь просчитать последствия, выпытывая у брата Доминика, как поступят с теми, кто окажется осужден. Ненамеренно он даже познакомился с помощником городского нотария, который выполнял при тюрьме те же обязанности, что и Джованни в Агде, замещая Обертана Николя. От него и узнал, что подвалы доминиканской обители, как и францисканской, готовы принять множество узников.

Глава канцелярии тоже, повинуясь общему волнению, вел себя осмотрительно: мог ни разу не взглянуть в сторону флорентийца, несколько раз на дню посещая скрипторий, а на ночь запирал за собой дверь в спальню на засов, с грохотом и царапающим нервы скрежетом, чтобы всем любопытствующим было ясно: доминиканец и не помышляет о грехе.

***

[1] 1 октября 1317 г. Иоанн XXII официально объявляет Умбертино бенедиктинцем и назначает в монастырь Gembloux (Жамблу, на территории современной Бельгии).

[2] 7 октября 1317 г.

[3] 11 ноября.

========== Глава 5. Ожидание ==========

От автора: по заявкам от читателей. Михаэлис, Готье, черный араб и прочие желающие покурили в стороне.

***

Погода внезапно испортилась, и теплая сухая золотая осень сменилась сильными холодными дождями. Влага с небес лилась нескончаемым потоком, временами превращаясь во взвесь мелкого тумана, который ближе к середине дня развеивался сильными порывами ветра, приносившего очередное темное облако, и капли начинали грохотать по черепице крыш. Вода мутными потоками заливала улицы, вздыбливала реку, наполняла подвалы до краёв, устремлялась в дома. Жители Авиньона запирали двери, наваливали возле них мешки с песком и старались не отходить от теплого очага.

Джованни нервничал, тосковал и не мог себя заставить прочесть и строчки. Гонцы с письмами пережидали непогоду где-то в других городах, мать с Пьетро также застряли где-то посередине дороги. На море, по слухам, шторм разметал все корабли, и навигация в порту Марселя замерла, дороги размыло, превратив поля в целые озера. Урожай успели собрать, но в амбарах зерно начало отсыревать.

В архиепископском дворце было холодно. Брат Доминик уже второй день не удосуживался растопить камин и обогреть их комнаты. Джованни, проведя бессонную ночь и испытывая холод даже под двумя одеялами, войдя в тёмную промозглую переднюю комнату после теплого скриптория, решительно развернулся и отправился на кухню за дровами и кресалом.

Брат Доминик сидел в кресле, закутанный в два шерстяных плаща, и читал книгу при тусклом свете лампады. При виде бесцеремонно вошедшего Джованни, отвлёкся и с удивлением на него посмотрел. Флорентиец в молчании прошествовал к камину и долго возился, раскладывая поленья и поджигая сухие клочки ветоши, чтобы пламя правильно занялось и дало больше жара.

Затем Джованни придвинул тяжелый табурет и сел напротив брата Доминика, пристально и с интересом рассматривая его черты лица, будто первый раз видел. Тот начал дрожать, то ли от холода, то ли от смущения, то и дело потягивая полы плаща, чтобы плотнее закутаться в него. Потом захлопнул книгу и настороженным взглядом впился в лицо Джованни. Так они просидели, изучая друг друга, достаточно долго, пока комната не наполнилась теплом.

Джованни, приняв для себя решение, внезапно встал со своего места, прошел в свою комнату и вернулся с маленьким кувшином, наполненным маслом. Он обильно залил им засов на комнате брата Доминика:

— Больше не будет скрипеть, — проронил он и повернулся к монаху, — а я страдать от холода.

— Опять склоняешь меня к греху? — еле прошептал пересохшими губами брат Доминик.

Джованни закрыл дверь на засов, железная полоса беззвучно зашла в пазы. Он медленно приблизился к сидящему монаху:

— Как мало ты еще знаешь о грехе, Ричард! Встань! — брат Доминик послушно подчинился и позволил прислонить себя к стене рядом с камином. Оба плаща остались лежать на полу, но брату Доминику уже стало жарко от прикосновений рук флорентийца, которые настойчиво прошлись по его бокам и притиснули к чужому, но столь желанному телу. Джованни провёл языком по его губам, щекоча и вызывая маленькие молнии, бьющие по нервам, жалящие живот и пах. Язык флорентийца проник в его рот, даря сладость, сплетясь с его языком. Джованни внезапно прервал поцелуй и слегка отстранился:

— Не стой столбом, Ричард, я пока не делаю ничего дурного, что толкуется в Писании. Целуй и ласкай меня, как делал это прежде, — рука флорентийца медленно поползла по животу брата Доминика вниз и обхватила скрываемый под грубой тканью рясы и нижней камизы наливавшийся твердью член. Уверенные поглаживания снизу до самого верха, раскрывающие чувствительную кожу головки, наполнили сплетение их тел огнем, жарче того тепла, что давали дрова в камине. Руки Ричарда впились в спину Джованни, исследуя упругость мышц, а губы заскользили по кромке ушной раковины краткими поцелуями, увлажняя кожу и затуманивая голову образами, что в тысячный раз рождались в воспаленном желанием сознании.

— Не забывай, что у меня тоже есть член, — напомнил Джованни, свободной рукой ослабляя завязки и продолжая силой тела прижимать монаха к стене. Он мягко переложил ладонь брата Доминика со своей ягодицы на свою обнажившуюся твердую плоть и принялся руководить движениями его пальцев, показывая и чуть слышным шепотом наставляя.

На рясе монаха образовалось мокрое пятно. Джованни резко потянул ткань вверх, а сам опустился вниз, захватывая губами налитую кровью головку члена Ричарда. Жесткий рыжий волос в паху защекотал ноздри, когда флорентиец сильно вобрал член в себя и так же резко выпустил, подхватывая пальцами разбухающую мошонку. Брат Доминик откинул голову назад, легко стукнувшись о камни затылком, закатил к потолку глаза и принялся царапать ногтями стену, издавая горлом еле слышные вздохи. Джованни не обделял ласками и себя, свободной рукой быстро водил и по собственному, желающему удовлетворения члену.

Доведя Ричарда до высшей степени возбуждения, когда он уже начал толкаться бедрами ему в рот, Джованни вновь встал во весь рост и призвал своего любовника к поцелуям. На что тот откликнулся со всей страстью и выплеснулся в руку флорентийца, продолжавшую свой бег, выжимающую изливающееся семя без остатка. За ним получил и своё удовлетворение Джованни, то замирая, то начиная ласкать себя вновь.

Расслабленная улыбка полного удовлетворения окрасила их лица. Они оба стояли так еще долго, прижимаясь друг к другу и переводя дыхание.

— Вот так, Ричард, и без «не входи в мужчину, как в женщину», и без самостоятельного рукоблудия, — весело произнёс Джованни, подводя итог тому, что сейчас произошло. — А на все греховные действия нужно дольше себя готовить. Ты знаешь — как, представляешь в грёзах, но забываешь о том, что это больно, хоть и сладко.

— Почему ты сегодня согласился быть со мной ласковым? — недоверчиво спросил покрытый жарким и солёным потом брат Доминик.

— Просто захотелось. Я не монах, чтобы себя сдерживать, — пожал плечами Джованни, выпустил Ричарда и поискал глазами по комнате какую-нибудь тряпицу, чтобы вытереть скользкие от семени руки. Затем подошел к тазу для умывания, стоящему в углу и обмылся холодной водой, остужая себя и приводя мысли в порядок. Вернулся к брату Доминику, смочив чистую ткань и протянул ему. — А еще мне нравились наши встречи за шахматами. Соскучился по твоим тёплым поцелуям. Ты закрылся от меня, пришлось самому прийти к тебе. Ты так и продолжишь закрываться от меня?

— Нет! — со всей страстью ответил Ричард. — Я и не предполагал, что ртом… можно делать такие вещи. Грех содомии же в том, что малакия подставляет своё нечистое отверстие… для удовлетворения чужой похоти.

— Ага, — усмехнулся Джованни, — а сам при этом удовольствия никакого не получает, кроме боли? Или только от рукоблудия?

— Всё верно, — недоумённо рассудил брат Доминик.

— Тогда не малакию нужно судить, а тех, — Джованни запнулся, колючий комок от детских воспоминаний сжал его горло, но он постарался с ним справиться, тяжело сглотнул. — А тех, кто заставляет голодного юного мальчика вставать на колени, прятать лицо, сгорающее от стыда и мокрое от слёз, в ладони и подставлять свой зад под возбуждённый похотливым желанием член.

— Зря мы затеяли этот разговор! — брат Доминик отлепился от стены, намереваясь вернуться в оставленное кресло.

— Я не сужу тебя! — Джованни перехватил его на полдороге. — Знаю, что ты меня любишь. Только не знаешь, как выразить эту любовь. А она совсем другая, не такая, как в грёзах. — Они сплелись в объятиях. Один утешал, а второй прощался с иллюзиями. Джованни оставил брата Доминика глубокой ночью, успокоив тем, что не держит на него обиды и будет только рад получать от него поцелуи, постарается удовлетворять так почаще и раскроет иные секреты, о которых лучше промолчать, ибо они уже находятся за зыбкой гранью праведности и греха.

***

Дожди закончились спустя два дня, и тёплое солнце подсушило дороги, оставив на них густую грязную жижу как воспоминание о непогоде. Через стражников дворца Джованни передали записку от Пьетро, что они с матерью благополучно доехали и остановились в придорожной гостинице на пути от Марселя в Авиньон. Джованни поспешил взять коня и отправился в путь, чтобы обнять свою семью.

Фиданзола подробно выспрашивала о теперешней жизни Джованни, рассказывала о Флоренции и своём спасённом лекарским искусством сына внуке. Они никак не могли произнести имя Стефана, пока Джованни сам не сказал:

— Его имени пока нет в списках тех, кто хочет встретиться с понтификом. Может, он с братьями просто перебрался в другой монастырь?

Но мать уверяла, что несмотря ни на что, всегда держала со Стефаном связь, и он не мог просто так исчезнуть.

— Хорошо, — согласился Джованни, — тогда дождёмся приезда Папы. Я вновь буду с писарями в зале приёмов, и тогда уже точно буду знать. Если братья-францисканцы войдут толпой, то я не смогу его заметить и узнать, но в моих руках будет точный список имён. Однако, — он сделал паузу, не решаясь сказать матери страшные слова, — не нужно надеяться на то, что Стефан просто вернётся к нам. Будет лишь два пути: повиновение булле понтифика и возвращение в орден францисканцев или суд инквизиции. В обоих случаях не стоит ожидать, что всё останется как прежде. Возвращение в орден означает заточение в каком-нибудь дальнем монастыре, тут я ничем помочь не смогу, если только уговорить кого-то сделать солидное пожертвование в Санта Кроче, чтобы они просили о возвращении брата к себе. А если инквизиция…

Джованни смолк, соображая, как бы он поступил в этом случае. А если Стефан еще и заупрямится?

— Я подумаю, чем можно будет помочь. Но это полная смена имени и желание самого Стефана вернуться к мирской жизни. Если сможете его уговорить… Если слёзы матери что-либо будут для него значить…

Фиданзола плакала, Пьетро обнимал ее и разделял горе, смотря на Джованни с надеждой. Однако посреди шумных улиц Авиньона Стефан так им и не встретился. Понтифик приехал накануне назначенного дня во вторую седмицу ноября, и Джованни опять погрузился в круговерть приготовлений к папскому суду.

***

В зале приёмов всё было переиначено: писарей посадили у окон, ближе к боковой двери, из которой должен был прибыть понтифик, обзор им загородили стражники с оружием, кресел подле папского места было куда меньше, поскольку не все кардиналы приехали. Зал наполнился монахами в коричневых длинных рясах. Это были те, кто называли себя конвентуалами и повиновались решениям Папы. Они как бы разделились на две группы, сдерживаемые стражей, оставив в центре достаточно большое пространство, куда тесной толпой поместились пришедшие на суд спиритуалы. Их лидеры встали впереди, чтобы держать речь перед Верховным понтификом.

После того как Папа Иоанн занял своё место, один из кардиналов призвал зал к тишине и разрешил спиритуалам высказаться.

— Святой отец, — начал один из них, видно, облеченный большим даром красноречия, — все эти люди, смиренно стоящие перед вами… — он заговорил о бедности, кратко упомянул многочисленные прошения от братии и имя Бернарда Делисье, назвав его святым и честным человеком, который стремился защитить братьев из Безье и Нарбонны, а теперь, невиновный, томится в застенках. Речь его не была долгой, видно, в предшествующих спорах братия порядком подрастеряла свой пыл.

Папа Иоанн ответил, что желает узнать мнение министра францисканцев из Нарбонны о том, что сейчас было сказано.

— Святой отец, — начал один из монахов, выступивший из рядов конвентуалов, — все эти люди, смиренно стоящие перед вами, на самом деле поражены заразой, злом и совершили бесчисленное количество преступных деяний. Им даже нельзя представать перед вашим судом, поскольку здесь присутствует множество людей великой святости. И мы не должны выслушивать их, а сразу обратиться к инквизиции, занимающейся расследованием подобных дел.

Монахи в зале подняли шум, выкрикивая свои обвинения. Спиритуалы тоже возмутились и заволновались. Стражники сплотили свои ряды, закрывая их своими телами от остальной братии.

— Мы приняли решение расследовать это дело, — вынес свой вердикт Папа Иоанн, — поскольку такое множество преступлений требует пристального изучения.

Один из спиритуалов, по имени Франциск Санкти, внезапно выкрикнул в лицо Папе яростные слова:

— Святой отец, вы не должны слушать слова этого преступника! — он указал рукой на министра из Нарбонны. — Его дело учить и проповедовать, а он лжет и ставит под сомнение чистоту нашего ордена!

Папа Иоанн приказал братьям-францисканцам схватить этого смутьяна и бросить в тюрьму.

========== Глава 6. От Брюсова дня до Рождества ==========

Тогда еще один из спиритуалов, брат Гийом из Санкто Аманса, громко потребовал не судить их по отдельности, а если уж обвинять, то всех вместе и в делах веры, а не в надуманных преступлениях. Услышав, его слова, министр францисканцев из Нарбонны опять выступил перед Папой:

— Этот человек растратил и украл для своих братьев-еретиков пшеницу, что была пожалована Вашим святейшеством конвенту в Нарбонне, а потом бежал, чтобы его не наказали за это преступление!

По знаку понтифика стражники выволокли сопротивляющегося Гийома из зала.

— Кто следующий хотел бы высказаться в защиту? — спросил кардинал, распоряжавшийся ходом суда.

Следующий человек был знаком Джованни по первому папскому суду — Жоффрей из Курнона. Избежав осуждения и сделав вид, что смирился с предложением понтифика остаться в ордене, он всё же пришел сегодня вместе с другими спиритуалами и принялся доходчиво излагать доказательства братьев о необходимости четкого исполнения устава святого Франциска, и идея об абсолютной бедности сквозила в каждом его высказывании.

Жоффрею дали спокойно говорить, не найдя против него никаких порочащих обвинений. По услышанным разговорам среди братии, присутствовавшей на первом суде, Джованни помнил, что этот спиритуал из знатного рода и ведёт жизнь настолько бедную и праведную, что она достойна всякой похвалы. Дальнейшее задуманное действие суда спас Папа Иоанн, которому явно не понравилось непослушание брата Жоффрея и его появление сейчас на втором судебном заседании:

— Брат Жоффрей, — проскрипел понтифик, — я очень удивлён тем, что ты призываешь других строго соблюдать устав, а сам носишь на себе пять туник.

— Святой отец, — удивился спиритуал, — вы ошибаетесь, при всем моём уважении, но на мне не может быть пяти туник!

— Ты хочешь сказать, что я лгу? — понтифик обратил свой вопрос в замерший от страха зал.

— Святой отец, — упавшим голосом ответил Жоффрей, — я не обвиняю вас во лжи, я всего лишь хочу сказать, что на мне сейчас нет пяти туник.

— Ну тогда, — Папа Иоанн махнул стражникам, — мы пока тебя задержим и проверим, кто из нас прав.

Некоторые из спиритуалов, увидев, как стража уводит из зала брата Жоффрея, упали на колени и громко закричали: «Правосудия!». Много времени потребовалось, чтобы их успокоить. Джованни со своего места вытягивал шею, пытаясь рассмотреть лица спиритуалов, но за спинами стражников ничего не удалось разглядеть, кроме мельтешения коричневых ряс. А уши начали уже болеть от множества голосов, наполнявших зал приемов и немилосердно отражавшихся от его сводов. Наконец всё стихло, и Папа Иоанн смог говорить.

— Я прошу братьев-францисканцев проявить заботу о заблудших душах и заключить их в своём монастыре. Если места будет недостаточно, то в этом помогут братья-доминиканцы. Я передаю заботы о спиритуалах, как они себя называют, инквизиции и уже написал об этом инквизитору Прованса Михаилу по прозвищу Монах [1]. Он францисканец, и не сомневаюсь, что суд его будет справедливым.

***

Вечером Джованни передали копию письма понтифика инквизитору Прованса, где он уже перечислял ряд имён братьев-отступников. Среди них флорентиец с нескрываемым волнением узрел имя Понция Роша. Беглый дьякон из Нарбонны, нашедший приют в Безье, всё-таки не удержался и приехал в Авиньон. В списках прибывших в папскую канцелярию из разных мест заключения спиритуалов числилось более семидесяти человек. В них обнаружились имена Руфуса, Симона и еще тех пяти братьев, с которыми Джованни впервые прибыл в Авиньон, но Стефана не было! Может быть, его родные ошиблись, полагая, что брат найдётся именно здесь. Спиритуалы, опасаясь преследований, могли уйти совсем в другие земли, пересечь горы на севере или вообще отправиться на Восток, к ромеям или в Святую землю.

Джованни совсем пал духом. Он засиделся допоздна, строки сливались перед глазами, а он всё решал, что завтра ответит матери, которая ждет от него вестей. Флорентиец еще раз бросил беглый взгляд на имена и внезапно возблагодарил Небеса за подсказку: Стефан не мог назваться Мональдески, да и после пострига он уже может быть не Стефан!

— Тоста, — ноготь Джованни процарапал на бумаге еле заметную полоску, — Иоанн Тоста, — предки со стороны его матери были родом из Орвьето, преданным забвению. Еще одного Тоста просто не могло существовать. А Иоанн? Джованни встал и с грустной улыбкой взглянул в собственное отражение на мутном стёклышке оконной ставни. Стефан примерил на себя его роль в миру во Флоренции, он же и назвал имя Джованни во время пострига. Но как проверить свою догадку?

Решение уже нужно было принимать сегодня ночью, поскольку завтра копии общего списка отправлялись инквизитору в Марсель. Джованни сидел в пустом скриптории в глубоких раздумьях, с несколькими списками, разложенными на столе, и не знал, что именно предпринять. Глаза слипались, челюсть сводило от ежеминутных зевков, и таким нашел его брат Доминик, в волнении обнаруживший, что Джованни не пришел в спальню.

— Что случилось? — брат Доминик поставил лампаду, которой себе подсвечивал, на стол и присел рядом. — Почему ты всё еще здесь? Такое рвение, конечно, достойно похвалы, но… я соскучился! — еле слышным шепотом добавил он.

— Не могу понять, — рассеянно ответил Джованни, пытаясь найти отговорку, — мне вручили несколько списков с именами, которые не совпадают один с другим. Как выполнить свою работу, если я могу ошибиться? Не хочу вызывать на себя гнев инквизитора Прованса.

Брат Доминик усмехнулся и завладел рукой Джованни, разминая ему пальцы и ладонь, сведенные долгим использованием писчего пера, будто изучая каждое пятно, оставленное чернилами:

— Ты слишком усердствуешь! Не сомневаюсь, что братия, возбуждённая сегодняшним судом, записала имена всех своих врагов — видимых и невидимых. Отложи ответ на пару дней, куда спешить? Михаил Монах сейчас только собирает сведения, а допросы будет проводить уже после Рождества. Через несколько дней начинается пост — не время для расследования. А после появятся новые списки.

— Но я должен передать эти бумаги в Марсель! — продолжал настаивать Джованни.

— Должен, — согласился брат Доминик, — но не торопись! Я напишу брату Михаилу, что мы сами подготовим для его все сведения и не в разрозненном состоянии. У нас в канцелярии есть один францисканец, Паоло из Брешии, пусть поможет тебе в переговорах с братьями из конвента. Возьмите себе еще и Петруццо из Анконы, от тоже кое-что смыслит в делах инквизиции.

Джованни обнял брата Доминика и прильнул к его плечу, мягкому и тёплому:

— Зачем ты это делаешь для меня, Ричард? — его губы как бы невзначай нежно провели по кромке ушной раковины брата Доминика, вызывая чуть слышный стон. Монах положил руки на его плечи и слегка отстранил от себя, вбирая синеву подёрнутых подступившими ночными сновидениями глаз.

— Я хочу, чтобы ты разглядел некий смысл в нахождении здесь, в Авиньоне, и не рвался мечтами никуда дальше, например, на свою родину. Разве не увлекательное занятие я для тебя придумал? — брат Доминик призывал к ответу и Джованни послушно кивнул, делая вид, что соглашается. — Так ты сможешь остаться со мной до весны.

Правда, готовая сорваться с губ, о том, что и он и не помышлял отправиться зимой во Флоренцию, так и осталась невысказанной. Джованни улыбнулся, поддерживая предложение Ричарда: так он сумеет стать ближе к Стефану, если того действительно содержат в застенках вместе с другими спиритуалами. А до Рождества у него еще достаточно будет времени, чтобы помочь Стефану оказаться на свободе!

— Я согласен, — уже вслух произнёс флорентиец. — Если всё будет как есть, то в этом и заключается мой интерес. Можно я потом напишу подробности о деле спиритуалов для отца инквизитора Бернарда из Тулузы, для его книги? — он восторженно взметнул ресницами, направляя на брата Доминика восхищенный и полный наивности взгляд.

— Потом можно, — важно согласился монах, удовлетворённый их разговором. — Пойдем же спать, Джованни, хоть я и рассчитываю сегодня на большее.

К радостям от «безгрешных» ласк Ричарда удалось достаточно быстро приучить. Они не требовали от Джованни ничего сверх меры: ни обнажаться, ни готовить себя к соитию. Хотя и бередили тоску по сильным рукам Михаэлиса, по его страстным поцелуям и ощущению присутствия его члена внутри. Иногда, больше в ночном и бессонном горячечном бреду, Джованни ловил себя на желании отправиться к Фине и вновь предложить себя любому незнакомцу, который будет брать его с силой до полного изнеможения. Тело хотело иного, но не с Ричардом, больше пугающимся физически вступить на путь греха, чем представлять его в грёзах.

— Ты можешь засунуть в меня палец? — жалобно спросил он как-то брата Доминика. Тот посмотрел с укоризной и отговорился постом. Расписание постных дней монах свято соблюдал, и даже не пытался притронуться к Джованни, цитируя часть своей лекции о воздержании.

Дела же в упорядочении документов, которые готовили для инквизиции в Марселе, неспешно продвигались. Сначала братия встретила Джованни, Паоло и Петруццо враждебно, подозревая в том, что их послали найти доказательства невиновности для смягчения приговора, но когда они растолковали, в чём суть дела, то первые две седмицы были потрачены на разбирательство слухов и сплетен. А последующая — на письма в францисканские конвенты, чтобы подтвердить эти измышления или опровергнуть.

Только тогда Джованни, одетому в францисканскую рясу, удалось пробраться в подземелья францисканского монастыря, похожие на те самые ямы, в которых содержали схваченных тамплиеров, но те были глубже. Францисканцы же не сильно утруждали себя, чтобы сделать их выше половины человеческого роста, приспособив для содержания своих бывших братьев неглубокие погреба, где хранили запасы пищи.

Джованни выбрал наугад пять имён, присовокупив к ним и имя Иоанна Тоста, и попросил предъявить ему заключенных. В самих заповедях веры спиритуалов, споривших до хрипоты о бедности, было заложено терпение любых лишений: голода, холода, насмешек от людей, боли, болезней. Сейчас же перед его глазами представали совершенно сломленные темнотой и скудным питанием люди, сидящие скученно в лужах из собственных нечистот. Многие из них надрывно кашляли и с трудом передвигались. Опытным глазом лекаря Джованни определил, что некоторые из них не переживут эту зиму, если условия содержания не будут изменены, а значит и список, что ляжет перед братом Михаилом Монахом, уже будет иным. Все смерти надёжно будут запечатаны молчанием братии конвента.

Это был Стефан, Джованни не ошибся. Их «фамильные» глаза на изможденном лице, покрытом смрадной грязью, было ни с чем не спутать. Молодость позволяла ему оставаться крепким в здоровье, но после Рождества его ждали другие лишения. Джованни еле сдерживал себя, чтобы не заплакать, скрывая лицо под надвинутым капюшоном, когда Стефана столкнули обратно в яму.

Джованни, хорошо знакомому с внутренней системой перемещения заключенных в городских тюрьмах, не составило труда придумать хитроумный план, сблизившись с помощником городского нотария, с которым уже давно завёл знакомство. Сначала по его прошению о неподобающем обращении с заключенными в францисканском конвенте, которые больны и умирают без покаяния, из Марселя пришло разрешение перевести часть из них к доминиканцам или в городскую тюрьму. Стефан оказался запертым в городе с еще пятнадцатью спиритуалами. Затем его отделили, переведя в камеру к тем, кого обвиняли в бродяжничестве или воровстве.

Близилось Рождество, и времени на убеждения Стефана, который должен был отказаться от веры спиритуалов, совсем не оставалось. Фиданзола в числе других родственников, которым разрешалось посещать заключенных в тюрьме, дважды возвращалась в слезах. С матерью Джованни встречался тайно в таверне, чтобы никто не мог донести до посторонних ушей о том, что Мональдески занимается какими-то тёмными и тайными делами. Новости передавались через Пьетро, устроившегося работать разносчиком хлеба: он сторожил выход Джованни из архиепископского дворца, затем пристраивался, предлагая купить у него свежие булки.

— Я не знаю, что делать, Джованни! — мать прятала опухшее от слёз и горя лицо в складках его одежды и тесно прижималась в поисках защиты. — Пожалуйста, поговори с ним ты. Может быть, тебя он послушает? Ведь он тебя считает причиной всех своих бед! Что ты тогда уехал из Флоренции и оставил его подчиняться воли Райнерия. И твои клиенты сравнивали его с тобой, плодя насмешки, от которых Стефану становилось ещё хуже!

Джованни кивал, соглашаясь с ней, охваченный стыдом и страхом, и не находил в себе сил направить свои стопы в сторону городской тюрьмы и взглянуть в глаза брату, чье счастливое детство, чистая душа и любящее сердце были загублены мнимой страстью к несчастному в своей судьбе Франческо делла Торре, смазливому синьору из Милана.

***

[1] 6 ноября 1317 г.

========== Глава 7. Брат Стефано ==========

Еще семь ступеней вниз, потом двадцать шагов по внутреннему двору, до толстой дверцы в воротах, обитой железом. «Как же тяжело даются сегодня эти шаги! Но медлить больше нельзя…» Сегодня ночью ему приснился Понций Роша. Бедный брат гулял по лугу и собирал дивные цветы, подол его короткой рясы будто парил над землёй, но вечно голые, покрытые темными волосами бледные икры были скрыты за толстой стеной свежих стеблей высокой травы.

Джованни подошел к нему, приветствуя и удивляясь тому, с каким умилением на лице Понций разглядывает каждый цветок. Он спросил францисканца: зачем тот это делает? И получил ответ:

— Милый Джованни, все мы душой, словно цветы в райском саду. Все вместе — даруем радость, когда Господь заглядывается на этот прекрасный луг. Каждый по отдельности — в сто крат красивее. И о добродетелях каждого хочется поведать. Однако времени на всё столь мало, что я хочу выбрать то лучшее, из чего сложить изысканный букет.

— Но Понций, если ты отделишь малое от великого, то станет ли оно столь прекрасным, как весь луг? — пытался уяснить Джованни, к чему сейчас клонит монах. — Сорванные цветы увянут и уже не будут радовать ничей взор!

— Глупый! Что проку от горделивого цветка под твоими ногами? Ты прошел, полюбовался и выбросил его краски из своей памяти, увлёкшись следующим. А история моя об этом маленьком и скромном букете будет запечатлена в сердцах, останется в людской памяти и никогда не будет забыта! Верно тебе говорю!

Джованни проснулся в жарком поту на рассвете, и перед его глазами еще стоял леденящий кровь своей жутью образ. Брат Понций стоял у столба скованный, с поднятыми руками, вместе с ним было еще трое людей в рясах. И жгучее пламя лизало их тела, однако ничего им не делалось, будто оно лишь согревало и ласкало, оставляя монахов совершенно нетронутыми. «Святые люди! Святые люди!» — тихим шелестом пронесся шепот множества губ других невидимых зрителей и затем отозвался в ушах Джованни раскатистым громом.

Флорентиец вытер ладонью мокрый лоб и посмотрел в сторону узкого окна, через которое пробивались рассветные густо-синие краски, освещая его комнату, вырывая из сумрака ночи очертания табурета, кувшина с водой, давно погасшего светильника и белеющих костяшек пальцев руки с тонким ободком кольца, липких и влажных. Еле справляясь с волнением, вызванным сном, Джованни дождался полного рассвета и удара церковного колокола, отмечающего часы.

Он слышал, как в соседней комнате завозился брат Доминик, надевая свою рясу и скапулярий, как он плеснул несколько раз себе на лицо, чтобы пробудиться, а затем вышел в тёмную проходную комнату, постоял немного перед дверью Джованни, затем, вздохнув, вышел для посещения службы.

Церковь, куда он направился, примыкала к дворцу архиепископа, но в неё можно было попасть только с площади. Джованни быстро оделся и тоже тихо покинул свою комнату, намереваясь ускользнуть от встречи с братом Домиником, пока тот будет молиться вместе со всеми за закрытыми дверьми храма.

На улице перед высокими воротами дворца уже собирались жаждущие передать прошение, которых стража вяло призывала к порядку. Джованни, в длинном плаще с надвинутым на глаза капюшоном, выскользнул наружу через дверцу, на ходу показал стражникам свой шейный медальон — метку, по которой перед ним открывались двери, бросил быстрый взгляд на портал церкви, убедившись, что ворота закрыты, и поспешил на противоположный конец площади, где его уже ждал Пьетро.

— Я сейчас схожу в тюрьму, встречусь со Стефаном, — тихо проговорил Джованни, делая вид, что всего лишь покупает свежую булку.

— Да поможет тебе Господь! — дрогнувшим голосом ответил брат, и Джованни показалось, что в глазах Пьетро блеснули слёзы. Он отвернулся и пошел дальше по просыпающейся улочке.

«Они все чувствуют перед ним вину! Вину! Но почему? — свербела в голове предательская мысль. — Моё положение шлюхи всех устраивало. А бедненькому Стефану, видите ли — несладко пришлось! То, что наш отец Райнерий прилаживал меня к клиентам каждый божий день — это ни у кого сочувствия не вызывало: всем хотелось есть, и не просто разваренных в воде зёрен, но и мяса. А то, что Стефана продали за шелка праздничной одежды — это уже вызвало недовольство и стыд! Смеялись и сравнивали… Мальчишка обиделся и сбежал из дома, отринув богатства своего отца, как святой Франциск!»

Пылая гневными мыслями Джованни дошел до дверей городской тюрьмы. Она была больше, чем в Агде, и не было тут строгой власти Михаэлиса, следившего за порядком. Стража здесь не брезговала брать ни потёртые денье, ни серебряные турнозы, ни золотые ливры. Тут все имело цену как для богатых, так и для бедных. За качество содержания узников платили их же родственники: за свежую охапку соломы, подстеленную на пол, сытную похлёбку, более светлую комнату.

Джованни достал из кошеля две турнозы и положил в протянутую ладонь тюремного стражника. Попросил привести Иоанна Тоста в какое-нибудь место, где можно спокойно поговорить наедине. Ждать в полутёмной передней комнате для посетителей тюрьмы пришлось недолго, уже знакомый стражник показался в коридоре и поманил рукой, призывая к себе.

Маленькая дверь вела в узкую комнату, шириной всего в четыре шага, с решетчатым окном под низким сводом потолка. Своего брата Джованни не сразу узнал: в тюрьме его побрили налысо, уничтожив монашескую тонзуру, а бледное худое лицо заросло беспорядочно топорщившейся золотистой бородой. Однако Стефан узнал его сразу:

— Джованни! — Стефан, стоявший в дальнем углу по окном, поначалу вжался в стену, а потом гневливо собрал пальцы в кулаки и уже с вызовом обрушил на Джованни своё недовольство. — Фиданзола сказала, что это ты всё устроил! Зачем ты отделил меня от моих братьев?

Джованни встал напротив него, прислонившись к стене и молча рассматривал, выслушивая, как его брат пышет чуть ли не ненавистью на всех, кто посмел вмешаться в его жизнь и теперь отвращал от истинной веры.

— Но меньше всего, — продолжал Стефан, — я желаю видеть тебя! Ты пошел по пути греха, предался пороку и разврату, и ты виноват в том, что цветок моей невинности был сорван и безжалостно втоптан в грязь! И теперь мне приходится прикладывать все усилия, чтобы молитвами и праведной жизнью очиститься от этого греха. И лучше я погибну со своими братьями! И пусть ко мне применят всевозможные пытки…

— Пытка — это сильная боль, — спокойно произнёс Джованни, пристально глядя брату в глаза.

— Что? — осёкся Стефан и смолк.

— Я сказал, что пытка — это просто сильная боль, — продолжил Джованни. — Она не делает тебя крепче. Она уничтожает всё человеческое внутри тебя. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. И в этой боли ты не думаешь о спасении своей души. Боль наполняет твоё тело и сознание, и чтобы от неё избавиться или остановить на время, ты готов полюбить своих палачей и за истинную веру признаёшь любые слова: что чёрное это белое или наоборот, что ты поклоняешься голове идола, а не распятому Христу, что ты плюёшь на крест и топчешь его ногами…

— Ты богохульствуешь! — воскликнул Стефан. — Лжешь!

— Когда раскалёнными щипцами будут терзать твою плоть, а ноздри наполнятся запахом твоего же горелого мяса вместо благоухания райских садов, ты вспомнишь мои слова, но будет поздно. Ты отречёшься от всего, что считал правдой в обычной жизни.

— Это всё из-за тебя, Джованни! По твоей вине… — с ненавистью зашептал Стефан, загораживаясь от него скрещенными руками.

Однако Джованни было всё равно, что там мыслит в своей голове его брат, пережевывая старые обиды, и продолжил наступать уже на более повышенных тонах:

— Ты не нашел в себе смелости возроптать на Бога и на своего отца? Но тебе было проще обвинить во всех своих бедах меня! Меня! Того, кто забыл о собственной чести, чтобы наша семья не голодала и жила в достатке. Ты лишь почувствовал на себе этот горький вкус, а я жил так несколько лет, презираемый всеми. Вот только мне было некого винить!

— Уходи, оставь меня! — Стефан, опустился на пол, сжавшись в клубок, и спрятал лицо в ладонях.

— Мне очень жаль, Стефан, что ты отказываешься и не можешь усмирить свою гордыню! Я могу спасти лишь одного из спиритуалов, и в конвенте всё еще томится, приговорённый к смерти, человек, которого мне очень хотелось бы спасти — Понций Роша: умный, образованный, добросердечный брат, в святости и стойкости которого у меня сомнений нет. Но обещал я спасти тебя, поскольку ты мне брат по крови. И твой отказ… — в глазах Джованни застыли слёзы. — Показывает, что мои труды напрасны! Если бы не было тебя, я спас бы Понция от пыток. А теперь своим отказом ты унижаешь ту жертву, которую, словно крест, понесёт этот брат. Более достойный продолжить свой жизненный путь, чем ты. Прощай!

Джованни с трудом отлепился от стены и, сломленный переживаниями, устремился в сторону выхода.

— Постой! — хриплый голос Стефана окликнул его.

Флорентиец обернулся, смахнул слезы с ресниц, заставляя свои глаза, наполненные влагой, смотреть более четко. Брат смотрел на него призывно, и страдание искажало черты его лица:

— Почему ты сделал такой выбор: моя жалкая жизнь в обмен на свободу святого брата? — скорбно прошептал он.

— Потому что я люблю тебя! — Джованни решительно развернулся к нему, упирая руки в бока. Он волевым усилием старался успокоить волнение и гнев, что сейчас пронзали острыми кинжалами его сердце. В нём не было осуждения, лишь горечь за недальновидность брата затопляла, больно перехватывая горло. — Ты часть моей семьи. И мне небезразличны слёзы нашей матери. Твоя гибель убьёт ее и всех нас вместе с ней! Пьетро, Райнерий и я — мы любим тебя как брата, не отвергаем и не осуждаем тебя! И нам будет очень больно, если ты решишь отдалиться и навсегда покинуть нас. Ведь душа твоя не получит покаяния, будет проклята… Разве этому учил тебя святой Франциск?

— А как же «и всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную. Многие же будут первые последними, и последние первыми»? [1] — Стефан еще цеплялся за собственную веру, вспоминая все истины, что запомнил наизусть, готовясь к проповедям на площадях.

— Ты уже оставил дом свой и ушел проповедовать, следуя словам Христа. А сейчас? Тот путь, велением Великого понтифика, теперь для тебя закрыт и полон греха. Хватит ли в тебе умения любви к Нему, чтобы возлюбить ближнего своего? — Джованни сделал пару шагов вперед, встал перед Стефаном меньше чем на расстоянии вытянутой руки, нависая над ним. Тот под пристальным взглядом флорентийца снова сгорбился, поникнув плечами, опустил голову вниз.

Джованни всё ещё оставался в его глазах старшим братом, готовым устроить выволочку за детскую шалость или подробно разъяснить, какие поступки дурные, а в каких делах следует проявить твердость или постоять за фамильную честь. Наконец Стефан, хоть и упрямство всегда бурлило у него в крови, смирился, вспомнив слова Джованни о брате Понции, который теперь пострадает вдвойне из-за него:

— Я согласен. Что мне делать дальше? — он поднял голову, по-детски шмыгнул носом, обтёр лицо рукавом грязной рясы, оставив на щеке темное пятно.

Джованни тяжело вздохнул, поскольку последующий план освобождения Стефана был нелёгок, и брату придётся еще немного пострадать ради его осуществления:

— Ты бродяга по имени Стефан Тоста, задержан стражей при попытке украсть булку с лотка разносчика хлеба. Если судья призовёт тебя к себе, то Пьетро тебя опознает. Но, скорее всего, судья просто напишет свой приговор, и тебя накажут плетьми. Отпустят в тот же день. У ворот тюрьмы тебя встретит Пьетро, проводит к цирюльнику, который обреет твою бороду и залечит раны. Там ты переоденешься в новую одежду и отправишься на постоялый двор «Приют праведника». Остановишься в комнате, которая будет оставлена на имя Стефано Мональдески. Будешь там меня ждать.

— Я пока не хочу видеть Фиданзолу! — жалобно простонал Стефан. — Она постоянно плачет. Это невыносимо!

— Хорошо, — согласился Джованни, ощущая, как тяжелая ноша падает с его плеч. «Теперь всё будет хорошо!» — мысленно успокоил себя флорентиец, наклоняясь над Стефаном и с силой заставляя того выпрямиться. Обнял за шею и не расцеплял своих объятий, пока не почувствовал руки брата, робко обнявшие его за талию. — Я первым приду к тебе, и мы еще раз поговорим. О многом. У меня есть чем с тобой поделиться!

***

[1] Мф. 19:29

От автора: упоминание о цветах является очень интересным и отличительным элементом в творчестве францисканских авторов. Например, в «Послании из Греччо»: «Мы не намеревались, однако, писать Житие, поскольку о жизни его и чудесах, какие Господь совершил через него, уже составлены «легенды»: мы же собрали, как на многоцветном лугу, букет цветов, которые показались нам краше других…». Здесь я использую этот элемент в контексте такого же «букета», в который попадают деяния спиритуалов.

========== Глава 8. Кого люблю? ==========

Джованни не смог выбраться в город ни в первый, ни во второй день после освобождения Стефана из тюрьмы. Сначала пришлось весь день помогать писарям готовить поздравительное обращение понтифика по случаю Рождества и разбирать письма до мельтешения мошек перед уставшими глазами, а на следующее утро, в день накануне праздника, брат Доминик предложил прогуляться в окрестностях Авиньона.

Копыта их коней оставляли четкий след на свежем белом снегу, устлавшем землю, морозный воздух щекотал ноздри и раскрашивал щеки в алый цвет. Джованни был счастлив от осознания того, что тайные труды его были не напрасны, и Стефана, следуя просьбам семьи, удалось вытащить из заключения. Что делать с братом дальше, флорентиец не представлял: он не мог предложить ему тихую обитель в Римской империи, если брат захочет опять вернуться к духовному служению, поскольку неповиновение буллам Папы везде каралось осуждением или отлучением. Единственный путь — возвращение к мирской жизни — будет долог и тернист. Захочет ли Стефан на него встать?

Когда же утром он пришел в «Приют праведника», то ему сказали, что Стефано Мональдески покинул их на следующий же день, забрав с собой деньги, оплаченные Джованни на неделю вперёд.

Услышав такое, Джованни побледнел, окружающий мир вокруг него померк, а ноги потеряли опору. Когда он очнулся, то увидел перед собой служанку, брызгающую водой ему в лицо:

— Господин, господин! Вы больны? Упали прямо посередине зала!

Джованни, с помощью девушки, с трудом встал и присел на скамью, всё еще плохо понимая, где находится. Ему протянули чашку с вином, начали предлагать позвать лекаря.

— Выведи меня на улицу, добрая женщина, — попросил флорентиец, продолжая хвататься за руки служанки, словно в ней искал опору для непослушного тела.

Джованни прислонился спиной к стене дома напротив постоялого двора. Над ним, словно упрёком, нависало хмурое небо с еле проглядывающим сквозь серые облака желтоватым диском солнца, к ногам липла грязь подтаявшего снега, перемешанного с уличными нечистотами.

«За что?» — хотелось кинуть упрёк Небесам. «Я не хотел сделать ничего дурного — всего лишь защитить брата!» Все эти ночные бдения над манускриптами, судороги пальцев, держащих стило, боли в согбенной спине, резь в уставших глазах, нежеланные поцелуи и объятия Ричарда, растраченные сбережения, которые так тяжело зарабатывались — ради чего? Чтобы сполна прочувствовать вкус предательства родного брата? Чтобы погибнуть, окажись тот вновь в руках инквизиции? Джованни жаждал ответа, но не находил его в своей душе.

Он очнулся, когда тело начало пробирать от холода до самых костей, а зубы принялись выбивать дробь, хотя голова показалась ему такой горячей и болела, словно стиснутая раскалённым в огне обручем. В этом полубреду его нашел Пьетро, обеспокоенный тем, что Джованни, ушедший проведать Стефано, долго не возвращается в архиепископский дворец. Услышав новости, Пьетро поддерживая и обнимая, провёл его по улицам и передал в руки стражников, а те уже оповестили брата Доминика.

Три дня Джованни пролежал в лихорадке, не вымолвив ни слова. Брат Доминик же корил себя за ту прогулку верхом, на которой флорентиец мог простудиться. Приглашенный авиньонский лекарь поил больного отварами солодки, горечавки и медуницы, добавляя в них мёд. Братия из скриптория молилась о здравии. Наконец жар спал, и остался лишь частый мучивший кашель, стоило Джованни хоть немного напрячь телесные силы. Уже сколько времени минуло с тех пор, как он в последний раз так сильно заболел и очнулся в повозке с бубенчиками? Частое присутствие брата Доминика у постели смущало:

— Если ты не против, Паоло и Петруццо закончат с твоими бумагами, их через два дня уже нужно отвезти в Марсель. Потом комиссия от брата Михаила вновь прибудет к нам, и ты продолжишь.

— Давай так, — приступ кашля опять скрутил Джованни, — мне нужен час, чтобы собрать все записи, и я отдам их Паоло. Пусть продолжают.

Ближе к вечеру брат Доминик проводил его в скрипторий, усадив на стул, обложенный подушками. Бумаги Джованни всегда содержал в порядке, и не было бы сильной нужды настолько подвергать себя страданиям, но одно дело оставалось незавершенным. Джованни макнул стило в чернила и вывел еще одно имя в конце общего списка, подготовленного для инквизитора — Иоанн Тоста. Затем открыл сплетённые вместе листы со сведениями о схваченных спиритуалах, нашел подходящее пустое место посередине и вписал: «Иоанн Тоста. Происхождение неизвестно. Тоскана? По слухам общался с группой брата Умбертино из Казале».

Теперь даже если Стефана-Иоанна будут искать, то он мог вполне умереть еще в конвенте или в тюрьме. А если Стефан окажется таким глупцом и вновь попадётся, то вины Джованни в том, что он скрыл своего брата, не будет. Иоанн Тоста теперь значился в общем списке, а откуда Джованни было знать, что этот монах — его кровный брат?

Он опять задумался, наблюдая, как за окном затухает закат. Из-за всех этих волнений, связанных со Стефаном, важно было не упустить ни единой детали, что может связать каким-то образом исчезнувшее имя с вновь появившимся и чудом избежавшим должного участия со стороны братьев-францисканцев и инквизиции.

Месяц назад Михаил Монах, низенький, хрупкого телосложения францисканец, уже приезжал в Авиньон вместе с епископом Марселя Раймундом. В главной церкви францисканского конвента они собрали комиссию из тринадцати богословов и внимательно выслушали двадцать пять братьев, которые продолжали упорствовать в своей вере [1]. Остальные же братья, по общему списку, не пожелавшие выступить публично, считались раскаявшимися в своих грехах. Каждый из них получил письмо к настоятелю и назначение в какой-либо монастырь.

Более сведущие Паоло и Петруццо рассказали, что письма запечатаны так, что их невозможно вскрыть и прочитать, не сломав печати. В самом тексте письма содержится обвинение в преступлениях того, кому это письмо дано, и приказ, подписанный рукою самого магистра Михаила из Чезены: содержать такого брата в заточении пожизненно на хлебе и воде.

Быть может его земляки и чего-нибудь приврали или приукрасили, но «прощенные» спиритуалы не были дураками: письма вскрыли и ударились в бега. Отголоски этих событий доносились до Авиньона. Говорили, что король Сицилии Фредерик, будучи обиженным Папой Иоанном, охотно принимает у себя этих еретиков.

Флорентиец взял в руки маленький обрывок листа и написал послание для Пьетро и матери: «Уезжайте. Вам здесь больше нечего искать. Встретимся в конце весны». Эту краткую записку он передал через одного из мальчишек, которые вечно крутились на площади перед дворцом архиепископа. Проследил за ним взглядом, увидел, как Пьетро ее прочитал и начал искать среди проходящих мимо людей. Джованни лишь кивнул брату, повернулся к нему спиной, опять вошел во внутренний двор, зацепился руками за колонну и долго стоял, переводя дыхание в ожидании очередного приступа кашля.

На следующий день, полулёжа в постели, Джованни вчитывался в строки очередной буллы верховного понтифика «Sancta Romana atquie universalis Ecclesia…». Предшествующая булла Quorumdam, как и предсказывал брат Доминик, вызвала настолько живой отклик, выразившийся в недовольстве не только братии, но и народа, что Папа Иоанн решил упредить разраставшийся бунт. Он сразу отлучил от церкви всех фратичелли и бегинов, кто называет себя третьим орденом блаженного Франциска [2].

Слабость и кашель заставили Джованни провести в кровати еще десять дней под неусыпным надзором лекаря и брата Доминика. Спасали только грёзы: флорентиец представлял, что рядом с ним постоянно находится Михаэлис — и в ночном сне, и наяву. Иногда томило призрачное болезненное ожидание: вот-вот, через три вздоха или пять, откроется дверь, и палач войдёт в комнату. Конечно он примчался из Агда, как только узнал, что его любимого терзает болезнь, неважно как — был ли то сон, глас с Неба, случайный разговор с гонцом из Авиньона, но душа его архангела должна почувствовать!

Однако время шло, недуг отступал, настойки укрепляли, а поцелуи Ричарда излечивали. У лекаря даже нашлись две рукописи из списка Монпелье, которые Джованни успел перечитать, пока лежал в постели.

— Я не хотел тревожить тебя раньше времени, но от отца Бернарда из Тулузы для тебя прислали много работы, — брат Доминик выставил перед собой тяжелую сумку, в которой лежали любовно упакованные в куски кожи сложенные и необрезанные листы и три книги в переплётах. — Должны были доставить к Рождеству с письмом, — брат Доминик протянул ему свиток без печатей, — но, видно, гонец подзадержался из-за непогоды.

По благостному выражению лица брата Доминика можно было верно определить, что письмо он читал и счёл его деловым и вполне уместным.

— И за что к тебе так благоволит отец Бернард? — полувопрошающе тихо проронил брат Доминик, собираясь уходить.

— Всё из-за тебя, забыл? — с усмешкой отозвался Джованни. — Он снял наложенное тобой отлучение. А теперь очень доволен, что его труды и взятая на себя ответственность за мои грехи оказались небесполезны. Он знает, что я теперь работаю у тебя, и ты меня не считаешь еретиком.

— А почему… — брат Доминик замялся, но не смутился и не покраснел, — он советует тебе чаще стирать скапулярий?

Джованни рассмеялся, а потом опять закашлялся:

— Святой отец считает, что я в Авиньоне, подобно тебе, тоже одет в рясу монаха-доминиканца. Когда я был в Тулузе, носил такую же, а отец Бернард постоянно заботился о моём внешнем виде.

— Ты прав, если бы носил на себе рясу, то я бы считал тебя больше безликим монахом, чем Джованни Мональдески, — заметил брат Доминик и поджал губы.

— Братия в Тулузе с тобой бы не согласилась. Я и в рясе смущал их умы, — Джованни заложил руки за голову и соблазняющим взглядом мазнул по брату Доминику, но продолжить ему не дал новый приступ кашля. — Да когда же это закончится!

Брат Доминик подошел к нему и ласково погладил по щеке:

— Дай Бог тебе скорейшего выздоровления! — он поцеловал Джованни в макушку и поспешил к началу службы.

Джованни обратил внимание на сумку, привезённую из Тулузы. Кроме книг отца-инквизитора там был один трактат о целебных травах и тоненькое сочинение брата Беренгара в кожаном переплёте «О свойствах дистиллята». На втором листе содержалась корявая надпись, осуществленная нетвердой рукой брата: «Моему ученику Джованни: никогда не забывай о свойствах капустного листа».

«И этот просит чего-то там не забывать!» — улыбнулся Джованни и насторожился. Брат Беренгар предпочитал рассказывать о свойствах дистиллята, а свежий капустный лист присутствовал лишь в одном эпизоде… Джованни внимательно осмотрел переплёт, он совершенно не подходил к этому хлипкому сочиненьицу.

Флорентиец встал с кровати, нашел свой нож и осторожно поддел его острым кончиком стык переплёта. Вся его жесткость создавалась письмами. Их было много, сложенных в несколько раз, написанных в разное время, на мавританском, латыни, провансальском, но каждое из них начиналось: «Моя роза!».

Дрожа всем телом как в лихорадке, он принялся вытаскивать содержимое переплёта, разрывая толстую кожу руками, стараясь добраться до каждого из писем, а потом еле остановил себя, с сожалением понимая, что уже обнаружил все послания. Он их целовал, прижимал к груди, орошал слезами, вчитывался в каждую строку.

За окном стемнело, и письма пришлось собрать, надежно спрятав наполненный ими холщовый мешочек посреди одежды в сундуке. Когда вернулся брат Доминик, Джованни сделал вид, что спит, потом зажег лампаду и половину ночи вновь читал о чувствах к нему Михаэлиса, излитых в изящных буквах.

Его возлюбленный не забыл о нем, расстояние и невозможность обнять только обостряли сердечную тоску, заставляя любящее сердце страдать и грезить. Михаэлис спрашивал: следует ли Джованни их договоренностям? Удалось ли уладить дела семейные? Не сильно ли досаждает ему брат Доминик? Флорентиец неслышимым шепотом отвечал на все вопросы, будто подробно исповедовался, представляя внутренним взором отклик Михаэлиса на своё повествование.

«Я помню обо всём, amore mio, я исполню всё, что обещал. Люблю только тебя!»

***

[1] 22 ноября 1317 г.

[2] Secta et religio Fratricellorum, sive Beguinorum, qui se dicebant de tercio ordine beati Francisci, cassatur, quoniam inter ceteros errors Ecclesiastica sactamenta despisiebant: Et sub poena excommunicationis omnibus insungitur, ut nulli de cetero talem vitam assumans, et ne Episcopi ipsum concedere presimans. Авиньон, 30 декабря 1317 г.

========== Глава 9. Письмо из Марселя ==========

Письма, полученные от Михаэлиса, благостно сказались на выздоровлении и дали сил для того, чтобы продолжить напряженную работу над книгами по медицине. Вопрос со спиритуалами тоже был закрыт и передан в Марсель, и Джованни показалось, что тяжелая ноша скинута с его плеч. Теперь интересным было только узнавать о новых донесениях в папскую канцелярию, наполненных слухами о волнениях в народе.

Беглые спиритуалы продолжили свои проповеди, и теперь их насильственное усмирение породило предсказуемый ответ: настали времена, предсказываемые в Апокалипсисе святого Иоанна, и правит Римской церковью Антихрист со своими прислужниками. Всё повторялось, как и много лет назад: всё те же спиритуалы, всё те же речи, всё та же мысль о порченности Папы. Но тогда за спиной бедной братии стояли силы клана Колонна и французского королевства, а теперь они остались в одиночестве, хотя еще продолжали сильно волновать Святой престол.

Не успело пройти и месяца, как в десятые календы февраля Папа Иоанн сделал еще один наступательный шаг, подводя черту в развязавшейся войне. Буллой Gloriosa Ecclesiam [1] он проклял всех: Bizochorum, что путешествуют с сумой по дорогам Франции и просят подаяние, тех, кто называет себя бегины и фратичелли, тех, кого теперь можно счесть лжебратьями святого Франциска Ассизского и прочих отступников от католической веры.

Оправившись от болезни, Джованни не покидал архиепископского дворца — в том не было нужды, но неожиданно получил письмо, переданное привратнику и адресованное лично. Скрыть его получение было невозможно, и он смело развернул его за собственным столом, и строки, написанные на латыни, заплясали у него перед глазами.

«Прости меня, мой брат, — писал Стефан, — за всё прости! Нам нужно с тобой встретиться и поговорить. Приезжай в Марсель. Я снял комнату у синьора Флотти, что владеет суконным складом в порту, и жду тебя там. Никому не говори, держи нашу встречу в тайне. Твой брат Стефан».

Первым порывом, охватившим Джованни, было желание оставить все дела, броситься в рабочую комнату брата Доминика, заявить ему, что отбывает дней на пять, и быстро начать собирать вещи. Однако неприятное чувство скрытой угрозы кольнуло в грудь, прокатилось холодом по спине, заставило стереть ладонью выступивший пот со лба и задуматься. И, наконец, понять, что его смущает — Джованни оставил своего брата Иоанном Тоста, не пожелавшим признать своё старое имя, а получает вновь Стефаном Мональдески.

Сложенный лист бумаги шириной с ладонь пах свежими чернилами и плесневой сыростью, и не был грязным клочком, выдранным откуда-то из книги, или замытым пергаментом. «Где Стефан смог её украсть?»

Письмо казалось приглашением, но какого рода? У Джованни был лишь один враг, желающий подстроить ловушку. Хотя и его сейчас удалось обмануть мнимым расставанием с Михаэлисом, и нет ему особой нужды строить всяческие козни, когда в руках целый орден Монтесы, и замок можно получить любой и из самих рук короля Арагона Санчо. Вопросы роились в голове и мешали сосредоточиться.

«А если Стефана поймали, допросили, признали в нём беглого спиритуала, узнали от него о том, как я хотел помочь, и теперь меня может ожидать в Марселе не Алонсо, а арест инквизиции?» От подобных мыслей Джованни прошиб озноб, будто его болезнь вновь вернулась.

Единственной здравой мыслью было остаться в Авиньоне и сделать вид, что не было письма. Джованни лелеял её до позднего вечера, пока беспокойство за судьбу Стефана не прорвало плотину, выстроенную разумом. Терзаниями можно было довести себя до сумасшествия, и не найти сил посмотреть опасности в лицо.

«Мне же не обязательно идти в дом этого Флотти самому. Можно послать человека, чтобы всё разведал!» Доверенные люди в Марселе были — любая женщина из заведения Фины за горсть денариев согласится не только навестить Стефана, но и ублажить. От шлюхи многого не потребуют, даже если дом Флотти окажется ловушкой.

Вечером флорентиец честно поведал брату Доминику, что в Марсель приехал его брат по каким-то своим делам и хочет встретиться, поскольку они не виделись уже много лет.

— И где тебя искать, если ты вдруг пропадёшь? — нахмурился Ричард, которого явно печалило расставание с Джованни на несколько дней.

— По местным борделям! — весело отшутился флорентиец. — На самом деле я туда и обратно. Мне нет никакой нужды задерживаться, — уговаривал он брата Доминика, на всякий случай возводя для себя надежный безопасный мост. Джованни крепко помнил, как был похищен Михаэлис, когда все поверили в то, что лекарь просто уехал. — Более того, у меня в Авиньоне остаются неоконченные дела, мои вещи и деньги. В конце концов, меня здесь ждёшь ты. С роднёй моей, что во Флоренции, тоже всё в порядке. И если я соберусь их навестить, то только в начале лета. Ты понимаешь меня?

— Ты странно говоришь, Джованни, — еще больше насупился Ричард. — Будто скрываешь что-то. Убеждаешь, что обязательно вернёшься, хотя и так понятно — до Марселя и обратно. Не слишком далёкий путь!

— Хорошо, — Джованни положил раскрытую ладонь ему на грудь, слегка смял пальцами грубую ткань рясы и позволил рукам брата Доминика скользнуть по своим бёдрам. — Если я не вернусь через шесть дней, значит, со мной случилась беда. Какая — не знаю. Заболел, получил увечье, заключён в тюрьму, похищен, но что-то произошло! И я прошу тебя лично убедиться, что это так. Если скажут, что убит — найди моё тело и убедись, что это так. Исчезну — найди!

— У тебя размолвки с братом? — брат Доминик всё не мог взять в толк, и лишь теснее прижимал к себе его разгоряченное волнением тело, почти касаясь своими губами пламенно шепчущих губ флорентийца, но Джованни каждый раз уворачивался, заглядываясь то в сторону, то назад.

— Нет, нет! — возражал Джованни, хотя пурпур на его щеках кричал об обратном. Объятия брата Доминика только усиливали страх в душе и предательскую дрожь в теле.

Ночью он не мог сомкнуть глаз, ворочаясь и сминая простынь под собой. Камин они натопили жарко, но под утро всё его тепло улетучилось, зимний холод неистово набросился на полураскрытое тело только задремавшего Джованни и разбудил, намертво прогнав сон.

Путь до Марселя был неблизким: пешему понадобилось бы четыре дня, а конному в два раза меньше. Сначала в сторону Кавайона, где перекрещивались древние дороги, идущие в разных направлениях: в Апт или в Арль, затем вдоль левого берега реки Дюранс и гор Люберон, мимо города Мерендоль до города Кадене, где можно было расположиться на ночлег.

Дорога была ему уже знакомой, и Джованни поймал себя на мысли, что минул ровно год с тех пор, как он путешествовал по ней верхом, устремляясь мыслями в Марсель. Однако, как и тогда, душа его была неспокойна, хотя всё сложилось просто замечательно: он встретился с семьёй, потом вновь обрёл Михаэлиса, и никто не предполагал, что он будет сейчас бок о бок с тем, кто когда-то обрёк его на мучительные пытки, и кого он спас от смерти. Что он позволит бывшему инквизитору обнимать себя и целовать.

К вечеру следующего дня Джованни достиг Марселя, проехался до улицы, ведущей в порт, поглазел на корабли, мирно покачивающиеся на волнах у берега, подставил лицо холодным порывам солёного морского ветра и, открыв глаза, готов был поклясться, что заметил на корабельных сходнях высокую чёрную фигуру.

Громкий шлепок волны о камни набережной и россыпь звенящих брызг на миг отвлекли его внимание. И образ колдуна, разложившего когда-то флорентийца на полосатой шкуре диковинного животного, исчез. Будто померещилось. И стало как-то зябко в шерстяном плаще, пропитавшемся влагой и запахами зеленоватой тины, гнилой рыбы, морёного дерева и серой плесени, устилавшей все прибрежные камни. Солнце почти зашло за линию горизонта, и на город вместе с белёсым туманом наползали сумерки.

Джованни заставил себя проехать мимо дома Флотти, о чем гласила вывеска над дверьми, запертыми на большой замок. Нижние узкие окна были забраны железными решетками, а на внутренних ставнях серела вековая пыль, окна на верхних двух этажах также были заперты ставнями, через которые не пробивался ни один лучик света. И оттого владение Флотти казалось совсем нежилым и заброшенным, если бы не новая дверь, закрывающая узкий проход между домами во внутренний двор и обложенная камнями выше обзора человека, сидящего на лошади.

Флорентиец оглянулся по сторонам: только редкие прохожие быстро скользили вверх по улице, держась направления к главной городской площади. На противоположной стороне лавочник проверял крепость засовов на окнах, а его жена, закутанная в тёплый платок, сливала из ведра нечистоты в желоб посереди мостовой. Тёмные струйки быстро сбежали по камням и впитались в зловонную кучу лошадиного навоза, оставленную еще с утра.

Чуть дальше хозяин маленького питейного заведения зажег лампады и встречал у входа двух моряков, нараспев предлагая отменное пиво, привезённое от «самого императора ромеев». Те посмеялись, но зашли.

Дом Флотти молчал. Джованни еще раз окинул его внимательным взглядом и тронул коня.

Рабочий день в заведении Фины Донати только начинался. Выпивку мадам предлагала втридорога, да и не сильно приветствовала шумные компании, поддерживая марку недешевых, но качественных услуг для особых клиентов. Дверь открыл Антуан Марсельский и тут же заключил флорентийца в свои крепкие дружеские объятия.

— Где твои длинные волосы, Турский ангел? — хихикнул он, отлепляясь от расцелованного в обе щеки Джованни, изрядно помяв ему бока. — Ты опять к нам работать? — он хитро прищурился. — О тебе спрашивали, помнишь того мавра? И венецианец еще осенью пару раз заходил, в гости тебя к себе приглашал, даже записку оставил, как его разыскать.

— Нет, денег у меня достаточно! — решительно отмёл крамольные мысли Джованни. — А мавра мне тогда хватило с лихвой. Другие у меня теперь заботы. Мне можно у вас переночевать? А я тебе потом всё расскажу.

— Я тебя сейчас в своей каморке размещу, а коня твоего в соседском дворе определю, — Антуан увлёк его в темноту коридора. — Фине пока ничего не скажем…

— Антуан! — громкий голос вездесущей мадам, спускающейся по лестнице, заставил их обоих вздрогнуть. — Кто там пришел? Почему опять не ведёшь сразу ко мне? — она подслеповато уставилась в темноту, пытаясь разглядеть гостя.

— Сладчайшая моя, — приготовился оправдываться Антуан, но Джованни выступил вперёд в свет лампады:

— Это я, Фина, — тихо произнёс он. — Мы не хотели пока тебя волновать.

— Да, какое беспокойство, мой мальчик! — Фина, улыбаясь, раскрыла свои объятия навстречу флорентийцу. Они обнялись, и Джованни не сомневался, что глаза Фины стали темнее, чем безлунная ночь. — Ты к нам надолго?

— На день и две ночи, потом должен уехать. Я сейчас недалеко от вас живу, в Авиньоне.

— Неужто наш ангелочек долетел до Святого престола? — удивлённо присвистнул Антуан.

— Ага, сплю под боком у самого понтифика, — съязвил Джованни.

— Слышишь, Фина, ангелочек наш теперь с кардиналами спит! — кефаред понял всё на свой лад. — Зачем ему наши морячки? Давай я его на ночлег определю, а завтра мы его подробно расспросим.

— Нет, стой! — мадам быстро оправилась от первого впечатления неожиданной встречи и вернулась к собственным расчетам. — Джованни, милый мой, неужели мы не договоримся? Разве можно от такого отказываться?

— От чего, Фина? — теперь уже удивился флорентиец. — Хочешь опять предложить меня тому, кто больше заплатит?

— Да, — честно ответила мадам. — Я тогда помогла тебе, теперь ты поможешь мне, а потом я тебе опять в чём-то помогу. Так мы и существуем! Пусть ты сейчас и обслуживаешь кардиналов, но старых друзей не забываешь. Вот, приехал!

— Фина, я не сплю с кардиналами! — попытался воззвать к ней Джованни. — Это всё Антуан придумал!

— Но ты же с кем-то встречаешься! — продолжила настаивать мадам. — В Авиньон просто так не попадают. Ты нашел покровителя, красиво одет и от голода не страдаешь. Значит, подработать всегда готов. Зачем тогда в Марсель приехал?

Джованни застонал, понимая, что сейчас не в силах переубедить Фину, которая прекрасно разбиралась не только в стоимости денег, но и в людских отношениях. И свою выгоду упускать не желала. Он вздохнул, внутренне соглашаясь с мадам, ведь, чего таиться, сам не раз подумывал сбежать в Марсель в поисках удовольствия:

— Хорошо, Фина. Ты поможешь мне, я тебе, но я сейчас стараюсь не ради денег. В Марселе есть один дом, там должен ждать меня мой брат Стефан, но я боюсь, что это ловушка, подстроенная для меня. Кто ждёт меня там — брат, мой недруг, инквизиция или ещё кто-то, я не знаю. Если ты мне поможешь, я расплачусь с тобой тем способом, который ты укажешь. Мы договорились?

***

[1] Авиньон, 23 января 1218 г.

========== Глава 10. Ловушка ==========

Луча была разумной и очень преданной своей хозяйке, госпоже Донати, которая присмотрелась когда-то к миловидной девчушке, путешествующей в толпе паломников. Накормила, обогрела и дала работу по дому. Вскоре Луча, наслушавшись рассказов других девушек, живущих в общей спальне, стала завидовать тем, кто спал на мягкой кровати и носил на пальцах кольца, а потом и сама решилась вступить на этот путь, лелея тайную мечту стать постоянной полюбовницей заезжему торговцу, что даст потом работу в своей лавке или приживёт с ней детишек. Бытовали среди обитателей дома Фины и такие рассказы, что некоторые клиенты увозили с собой понравившуюся женщину и делали своей женой в другом городе, где о её происхождении никому не было известно.

Особенно Луче нравилась история об одной девушке, уроженке северных земель, чьи волосы были мягкими, как тонкорунная шерсть, глаза зелёными, как свежая трава, а кожа белая, как молоко, и полюбилась она заезжему венецианцу, и живёт теперь в Венеции, одевается в алые шелка и носит на голове золотые диадемы. И будто видели ее однажды, когда галера ее мужа останавливалась на день в Марселе, и сходила она на берег, устроившись на мягких расшитых подушках носилок, и обнимала двух златокудрых детей, и улыбнулась встретившимся по дороге двум своим бывшим подругам.

Так и Луча всегда улыбалась своим клиентам, молодым и старым, и всегда надеялась, что за их одеждами вдруг воспламенится жарким огнём сердце, воспылает любовью, и станет она единственной радостью в чужих глазах.

Луча честно и долго стучала в запертую дверь дома, которую ей указали, но так никто и не открыл, пока к ней не подошел молодой мужчина в богатой одежде и не спросил, почему такая хорошенькая девушка так сильно пытается попасть в запертый дом.

— Вы знаете господина Флотти? — спросила она, оценивая взглядом приятную наружность незнакомца и стоимость застёжки плаща.

— Конечно! — отозвался прохожий. — Я же живу с ним по соседству! Но он только вчера уехал. А зачем понадобился?

— Особо незачем, — улыбнулась Луча. — А в его доме больше никто не живёт?

— Нет. Только господин Флотти со своей семьёй.

— А комнаты он не сдаёт? — продолжила допытываться Луча.

— А вы ищете комнату? Могу отвести к госпоже Пульче, которая уж точно сдаст комнату.

— Спасибо, — зарделась Луча, подозревая, что мужчина принял ее за ту самую женщину, что ищет в Марселе работу, которой девушка занималась у Фины Донати. — Но я ищу человека, который снимает комнату в доме Флотти.

Мужчина вздохнул и опустил взгляд на ее беспокойные руки, которые девушка сразу же попыталась спрятать за спину:

— Хотел бы я помочь такой прелестной девушке! Но увы! Вас проводить?

Луча кивнула, пряча за скромно опущенными ресницами свою надежду на волшебную встречу. За засахаренного петушка, купленного по дороге и старательно облизываемого языком, рассказала новому своему знакомцу, чье имя так и не узнала, что работает прислужницей в увеселительном доме Донати. Сама никогда не была наедине с мужчиной, но многое знает и о девушках, и о клиентах. Затем, побуждаемая тонкой лестью о своем искусном языке, миленьком носике и притягательных завитушках волос, выбивающихся из-под платка, рассказала о том, что в доме Донати можно найти себе удовольствие на любой вкус: и женщину, и мужчину. Вот, например, бывает у неё наездами один флорентиец, очень дорогая шлюха, на которого делают ставки все богатые ценители такой запретной любви. Ему платят золотом, и доход он Фине приносит за одну ночь, как весь их бордель за несколько месяцев.

Мужчина заинтересовался, принялся расспрашивать подробнее. Рассказал, что служит одному богатому венецианцу, у которого денег куры не клюют, и он как раз жаловался на то, что в Марселе перевелись обученные шлюхи именно для таких утех.

Так, непринуждённо болтая, они добрались до дома Фины, которая их встретила на пороге. Луча с радостью сообщила своей хозяйке, что нашла ей клиента на следующую ночь, который мог бы хорошо заплатить за флорентийца. У мадам глаза даже почернели, когда в её руки перекочевал увесистый кошель, и незнакомец тихо объявил, что это только задаток, а большее госпожа Донати получит позднее, когда доставит шлюху в дом клиента — небольшой палаццо, стоящий прямо за портовыми складами на главной улице.

— Мой хозяин беспокоится о сохранности своей репутации, — объяснил новый клиент, — поэтому будет ждать с наступлением темноты и отпустит только на рассвете. Он очень богатый человек, — брови мужчины многозначительно взлетели вверх, будто в марсельском палаццо остановился не торговец, а как минимум герцог или принц.

Фина кивнула и обещала, что их сделка обязательно состоится. Когда она ушла, в ладонь Лучи перекочевали два ливра, а сама она получила обещание скорой встречи и небольшой прогулки в лодке. На прощание незнакомец поцеловал руку завороженной его обходительными манерами девушки и, извинившись за то, что ему нужно спешить к своему хозяину, исчез в толпе людей, проходящих по площади.

«Вот они какие, венецианцы!» — Луча еле перевела дух и еще крепче сжала в кулачке монеты. В её голове уже промелькнула сцена, как она, одетая в синее шерстяное платье и меховую накидку, подаренную венецианцем, плывёт в лодке вдоль берега, мужчина крепко обнимает её, прижимая к себе, а на носу судна сидит трубадур и, перебирая тонкие струны, поёт им вдохновенно балладу о любви прекрасного рыцаря к его даме сердца.

Вернувшись в дом, Луча честно доложилась Антуану и сидящему рядом с ним флорентийцу, что долго стучалась в двери, но соседи сказали, что господин Флотти уехал с семьёй по делам, комнаты никому не сдаёт и сейчас его дом пустует. О встрече с незнакомцем девушка умолчала, не придав ей значения в том деле, за которым Лучу послали.

Джованни удрученно вздохнул, кефаред развёл руками и предложил выпить, раз уж флорентиец отказывается сегодня возлечь с мавром.

— Только зря приехал! — воскликнул Джованни и поплёлся за Антуаном на кухню, но там их перехватила бдительная Фина.

— Я нашла клиента! — объявила она. — Всего один. Торги устраивать не будем. Я всё отменю.

— Милая, — елейно обратился ней кефаред, — если это не мавр, то дай нам выпить со старым другом!

— Ладно, — смилостивилась Фина, — только не надирайтесь до беспамятства. Джованни ночью работать, а ты его проводишь к клиенту. И не забудь потребовать деньги вперёд!

Джованни хотел было вставить, что готов сам заплатить Фине ливр, лишь бы его оставили в покое, но мадам резво покинула их общество, заявив, что хочет поспать, а Антуан уже протягивал кубок с вином и крякал от предвкушения удовольствия.

Их разговор тянулся медленно до самого заката, они даже успели вздремнуть вдвоём на кровати в каморке Антуана, которому всё было интересно узнать в подробностях, что произошло после того, как Джованни покинул Тур: куда делись брат Май и Змей, почему расстались с Михаэлисом, как именно обнимает брат Доминик и многое другое, красочное описание которого заняло весь день.

От количества выпитого Джованни слегка вело, и предстоящая встреча с клиентом уже не казалась чем-то страшным, постыдным и неправильным.

— Эти венецианцы, — громко рассуждал Антуан, сидя на табурете рядом с лоханью, в которой девушки купали Джованни, — сами не знают, чего хотят. У них самые быстрые корабли, куча золота в кошелях, расписные дворцы и жажда утончённых удовольствий, в которых они ничего не смыслят, но очень хотят получить.

Флорентиец расслабленно улыбался и хотел спать.

Когда они вышли из дома Фины, укрытые темными плащами с капюшонами, жители Марселя начинали смотреть первые сны. Антуан подсвечивал им путь фонарём. Спотыкаясь о камни мостовой и обходя видимые кучи лошадиного навоза, они добрели до указанного дома: трёхэтажного каменного здания с порталом, оформленным по типу двух римских колонн, с закрытыми ставнями, сквозь которые на втором этаже пробивался свет. Рядом с воротами на крюке висели две лампады, обозначая, что гостей тут ждут.

Дверь им открыл привратник довольно мрачного вида. Зал у входа был погружен в темноту, но внутренний дворик впереди был освещен. Антуан потребовал плату, но привратник бросил коротко:

— Входите! — и сразу закрыл дверь, отрезая путь обратно на улицу.

Джованни сделал несколько шагов вперёд и услышал за спиной сдавленный вздох. Лампада с грохотом выпала из рук Антуана, а сам он свалился на пол, получив удар по голове от привратника. Флорентиец не успел коснуться своего кинжала, как на него накинули сеть и повалили. Невидимые люди, натужно сопя, избивали его ногами, всё больше закручивая и запелёнывая прочными верёвками, не давая вздохнуть или защититься. Последнее, что осталось в меркнущем сознании Джованни: вновь открытая на улицу дверь, через которую двое людей выволакивали недвижимого Антуана, получившего свою порцию побоев.

***

Джованни очнулся в полной темноте и не сразу понял, что пришел в сознание.

«Фина, как ты могла?» Голова раскалывалась от боли, на глазах была плотная повязка, во рту — кляп, пропитанный слюной, руки сзади стянуты верёвкой и обвиты вокруг столба, жестко впивающегося в спину. Флорентиец сидел на чем-то твёрдом, расставив ноги в стороны. Тело чувствовало холод, боль и странное покачивание. Джованни испытал ужас, догадавшись, что находится на корабле, увозящем его в неизвестном направлении. Он слышал скрип вёсельных уключин, плеск воды, над ним, на верхней палубе разносились приглушенные голоса, а рядом кто-то стонал и всхлипывал во сне.

Он замычал, призывая к себе, забился в верёвках, врезающихся в его грудь и удерживающих тело, но не добился никакого отклика извне — плавание продолжалось, и никто не обращал на пленника внимания. Одновременно хотелось пить и опорожнить полный мочевой пузырь. Когда терпеть уже не было никаких сил, пришлось обмочить себя и обреченно признать худшее положение дел, на которое только можно было надеяться. Молитвы скоро закончились, и Джованни впал в состояние отрешенности, близкое к вязкому и тягучему сну.

Его разбудили голоса рядом и хлёсткие пощечины. Повязку сняли, и глаза ослепли от яркого света всего лишь двух тусклых лампад, болтавшихся на крюках в трюме в такт морской стихии.

Рядом стояли пятеро людей, один, склонившись, держал его за подбородок и заставлял смотреть прямо перед собой. Моряки были смуглыми, но не маврами, а христианами, привыкшими к солёному ветру и палящему солнцу. Тот, что был ближе всех, носил более дорогую одежду и перстни на пальцах, остальные были одеты попроще — в полотняные грязные камизы и короткие плащи, завернутые вокруг шеи и скрепленные шнурками.

— Очнулся, — то ли спросил, то ли сам себе ответил их главарь. И повернулся к своим подельникам: — Его приказано не трогать. Пусть смотрит.

В круг света выволокли истерзанное и полуголое тело какого-то несчастного с повязкой на глазах, приподняли ему голову, и Джованни узнал Стефана. Его зрачки расширились, он рванулся вперёд и лишь опять добился пронзительной боли от верёвок. Замычал, вкладывая всю свою ярость и ненависть к мучителям во взгляд. Но те, будто получили особый приказ терзать своего второго пленника на глазах его брата, легко поставили стонущего Стефана на четвереньки и окончательно разодрали остатки ветхой рубашки на теле.

Вся кожа на спине Стефана была покрыта рубцами и ожогами, на руках не хватало нескольких пальцев, и их обрубки были стянуты грязными полосками ткани. Он покорно стоял на коленях, склонив голову, и казался полностью сломленным, лишь вздрагивал и стонал, когда чужие пальцы в его анусе сменились возбужденным членом одного из похитителей, а в покорно открытый рот ворвался член другого, приподнявшего его покрытую струпьями голову за остатки волос.

Джованни зарычал, опять забился, мысленно проклиная Понче и укоряя себя за то, что со дня убийства Стефана Виталиса минуло больше года, а он так и не отомстил арагонцу за его смерть, отвлёкшись на свои обыденные дела.

А пылающий к нему ненавистью Понче, как выясняется, не забыл. Терпеливо сидел в засаде и строил планы, придумывая пытки одну изощрённее другой, и теперь ожидал флорентийца где-то за морем, чтобы вдоволь насладиться одержанной победой. И если возможность получить родовой замок тающим призраком уплыла из его рук, то удовольствие от мук, испытываемых его врагами, он упускать не собирался.

Мужчина с перстнями держал Джованни за волосы и подбородок, бил по лицу, когда тот пытался прикрыть глаза, и заставлял смотреть, страдать, плакать от бессилия и жалости. И продолжать смотреть…

========== Глава 11. Вело меня путеводной звездой ==========

У проклятого арагонца были свои извращенные представления о причинении страданий: как только Джованни окончательно обессилел и перестал реагировать и на побои, и на окрики, развлечения с пленниками прекратились. Похитители оставили их и ушли на верхнюю палубу, чтобы вновь взяться за вёсла, предварительно освободив руки флорентийца от верёвок. Видно, их не сильно беспокоили мысли пленников о побеге: в таком состоянии это было бы невозможным.

Стефана рвало желчью, пока подползший Джованни старался его обнять и прижать к себе. Он попытался снять повязку с глаз брата, тот замычал, слабо отталкивая его руку. Раздувшиеся воспалённые веки скрывали две пустых и уродливых щели. Глаз у Стефана больше не было, а за обнаженными деснами, что остались от выбитых или вырванных зубов, ошметком окровавленного мяса виднелся обрубок языка.

— Я тебя вылечу, обязательно вылечу… — лихорадочно шептал Джованни, сам не веря в собственную ложь, размазывая пальцами влажную грязь по щекам, поскольку слёз уже не осталось. Он гладил дрожащее тела брата по обезображенной голове, изуродованным плечам, успокаивая и возвращая сознание себе.

Внезапной волной на Джованни накатились запахи окружающего мира, которые он до сих пор не ощущал из-за боли в голове и натянутых до предела нервных струн. Отвратительное зловоние, будто исторгнутое раскрывшейся пропастью Ада: гниль, протухшая рыба, нечистоты — всё смешалось в спёртом воздухе корабельного нутра. Щипало глаза, ноздри, раздирало горло, возвращало тягостные воспоминания о прошлом, когда флорентиец точно так же, не зная, где ночь, а где день, мучился телом и душой в каземате среди пытаемых тамплиеров.

Обращением со Стефаном Понче наглядно показал всё, что ожидает Джованни, когда они встретятся вновь, и, быть может, причиняя страдания брату флорентийца, представлял Джованни на его месте и вдоволь натешил себя. И грезит до сих пор, лаская взглядом линию, где море сливается с небом, в ожидании прибытия лодки со своими людьми.

Лучи света, пробивающиеся в щели над ними, меняли своё положение, повинуясь движению тусклого солнца, медленно катящегося по небу, затянутому серыми тучами. Стефан понемногу начал откликаться на голос Джованни, и тот, задавая наводящие вопросы, наконец прояснил для себя, что произошло.

Его брат, рассудив, что путешествие в Лангедок или в Тоскану будет опасным, отправился на Майорку, где во время безвластия приют могли найти любые беглые изгнанники. Корабль, на котором он приплыл в Медину [1], благополучно пристал к берегу, и Стефан отправился бродить по городу в поисках францисканского конвента, но Господь прогневался на него и решил покарать. Кто-то громко окликнул его: «Мональдески!», и Стефан обернулся, забыв о том, что он уже давно отрёкся от этого имени и принял постриг. Таким образом дьявол-искуситель посмеялся над ним и свёл на одной узкой улице с Алонсо Хуаном Понче, который, волею случая, тоже в это время оказался гостем острова.

И тогда Стефан вспомнил предупреждение Джованни, что пытка — это боль, и ничего больше, и чтобы ее остановить на время, можно поведать своему мучителю самые заветные тайны. Брат мало знал о жизни Джованни после того, как тот покинул Флоренцию, но рассказал, как найти семью в городе и, конечно, обо всех подробностях плана по спасению спиритуала от инквизиции. Затем Понче отправил полуживого Стефана со своими людьми расставить ловушку для Джованни в Марселе.

«Убей меня!» — молил Стефан, вцепляясь себе в горло, раздирая его в кровь содранными ногтями оставшихся пальцев на руках.

— Я не могу! — в отчаянии отказывал ему Джованни в сотый раз. Это казалось ему кощунственным деянием, пока с грохотом не откинулась дверца люка, ведущего наверх, и он не услышал весёлый голос одного из похитителей: — Кто идёт со мной?

Осознание того, что через несколько мгновений пытка продолжится вновь, подтолкнуло Джованни к действиям. Флорентиец нежно переложил голову брата на сгиб локтя, прижал крепче, прошептав: «Спи спокойно, брат мой». Руки Стефана в какой-то момент метнулись к шее, сжимаемой предплечьем Джованни, а потом разжались и обвисли. Похитителям с трудом удалось расцепить эти объятия, но всё уже было кончено.

Они ругались, возводя хулу на весь Божий мир, пинали ногами под рёбра, а Джованни катался по полу, хохотал как безумный, когда его связывали, а потом твёрдо заявил:

— Я — лекарь и найду способ сдохнуть раньше, чем вы увидите башни Медины!

Главарь, спустившийся по узкой лестнице вниз на шум, услышал его слова и, видно, соотнёс их с тем приказом, что дал Понче — доставить пленника живым. Им же обещали заплатить именно за это! Джованни выволокли наверх и в сидячем положении привязали к мачте, чтобы не спускать с него глаз.

Вокруг были сложены рыбацкие снасти, закреплены бочонки с водой, и они прикрывали флорентийца от холодного пронизывающего ветра. Небо было покрыто тучами, волны вспенивались, судно то устремлялось вверх, то падало в пропасть, поднимая завесу солёных брызг. Морякам явно было не до того, чтобы продолжать свои издевательства над пленником — беспокойная вода выдирала вёсла из их рук. Джованни замотали в плащ и заставили съесть миску горячей похлёбки из распаренной чечевицы.

Тело Стефана выбросили за борт, даже не потрудившись привязать к нему какой-либо груз. Джованни проводил брата долгим взглядом, читая про себя отходную молитву, и обратился к Небесам о заступничестве и так настрадавшейся души. Волны подхватили Стефана, унося прочь, к самому чернеющему тучами горизонту, и быстро приняли в свои объятия.

Как оказалось, в море они были не одни — в пределах видимости постоянно тёмной точкой, то появляясь, то исчезая, по пути на Майорку следовал еще один корабль, большой, двухмачтовый. Расстояние между ними сокращалось, но опустившаяся ночь, внезапно налетевший сильный ветер и разразившийся шторм так и не дали кораблям сблизиться.

Холодная волна, внезапно перекатившаяся через борт, захлестнула с головой. Джованни очнулся в кромешной тьме посреди ругани уставших моряков. Кто-то зажег погасшую лампаду. Паруса бились на ветру, их раздирало в клочья и обрывки уносило прочь, мачта скрипела и трещала. Потерявший управление корабль крутило на месте и пригибало вниз, к волнам то одним бортом, то другим. Моряки, бросив вёсла, часть из которых оказалась сломанной, только и занимались тем, что лихорадочно вычерпывали воду.

Кто-то из моряков, особенно сильный, принялся рубить мачту прямо над головой Джованни, упёршись ногой ему в плечо. Она рухнула, сминая всё на палубе и накрывая сверху обрывками тяжелой парусины. Корабль перестало вертеть на месте и стремительно понесло вперёд под всеобщие стоны, крики и ругань.

Моряки уже не знали, куда плывут, цепляясь за верёвки, чтобы не оказаться смытыми волной за борт. Но голосов оставалось всё меньше, а надёжнее всех был закреплён только Джованни, дрожавший от холода и страха перед своей неминуемой гибелью.

«Лучше так, — молился он, — как Стефан, в бурном море. Спасибо тебе, Господи!»

В неясных отблесках рассвета зазвучали новые голоса: море, чуть успокоившись, несло беспомощное судно на прибрежные скалы. Раздался треск, сотрясающий удар, и корабль намертво вошел между двумя торчащими над поверхностью камнями, а волны веселились рядом, выламывая из его развороченного днища всё новые куски. Часть оставшихся в живых людей смыло за борт, остальные же, увидев впереди манящую полоску берега, отдали себя на волю Бога и, пробежав вдоль поверженной мачты к носу корабля, спрыгнули вниз, надеясь доплыть.

— Чтобы вы все сдохли! — крикнул им вслед Джованни. Ему удалось за ночь расшатать путы и освободить кисти рук, но другие, более толстые верёвки, намертво крепили его тело к срубленной мачте, и их никак не удавалось с себя сдёрнуть.

Волны успокаивались, но силы покидали: тело, хоть и прикрытое несколькими слоями одежды, плащом и парусиной, легко отдавало тепло и сотрясалось ознобом, как в лихорадке. Ноги в одеревеневших кожаных сапогах потеряли чувствительность, бедра сводило судорогами.

Яркие лучи солнца, прорвавшиеся сквозь разлом в тёмно-синих тучах, рассеяли тьму и серые клубы тумана, ползущие над водой. Двухмачтовый корабль стоял на некотором удалении, целый и невредимый, будто и не пережил ночного шторма.

«Эй, я здесь! Я живой!» — захотелось выкрикнуть Джованни посиневшими и обездвиженными от холода губами, но из горла исторгнулся только тихий хрип. Глаза залило горячими слезами. Флорентиец не сомневался, что другие моряки, увидев гибель своих собратьев, проводят взглядами их души в дальний путь и отслужат нехитрую заупокойную мессу, а затем снимутся с якоря и поплывут дальше, с тайным восхищением услаждая себя мыслями, что сегодня был не их черёд погибнуть.

Флорентиец прикрыл глаза, не желая верить, что будет именно так, и острой болью резанёт грудь вид проплывающего мимо корабля. Отсчитав сто ударов медленно бьющегося сердца, он вновь заставил себя поднять веки. К останкам корабля похитителей подплывала лодка, а на носу её, чёрной фигурой, запеленатой в плотные развевающиеся на ветру одежды, стоял колдун-мавр с золотыми глазами.

Дыхание Джованни сбилось, в горле застыл хрип несдерживаемых рыданий, мир вокруг утратил свет, сосредоточившись только на оплавленном янтаре этих глаз. Флорентиец не слышал, не видел и не ощутил, как двое юрких моряков, ловко взбираясь по острым обломкам досок, поднялись на остатки палубы, перерезали удерживающие путы, подхватили под руки и понесли в сторону лодки. Как накинули на грудь петлю и опустили вниз, как другие приняли застывшее тело, подобно величайшей драгоценности.

Только почувствовал согревающее тепло, когда его положили на выстеленное плащом дно лодки, а сверху его накрыл своим телом мавр и дыханием опалил бледные щеки, а поцелуями вернул кровь губам.

— Не спи, о моя голубка на ветвях араки, — услышал Джованни обращенную к нему на арабском речь, — не смей закрывать глаза!

Флорентиец очень старался, хотя трудно было управлять веками, сделавшимися тяжелыми, будто отлитыми из металла. Близость горячего тела убаюкивала вместе с движением лодки, скользившей по неспокойным волнам. В полутьме хозяйской каюты под неусыпным взглядом мавра, вставшего огромным изваянием и загородившего вход, слуги быстро раздели Джованни, острым ножом разрезав мокрую одежду на лоскуты. Его уложили на пол, прямо на шкуру диковинного зверя, а затем принялись растирать пахучими мазями сведенные от холода грудь и спину, постепенно переходя на кисти рук и стопы, пока он не почувствовал нестерпимое жжение во всём теле и сам не начал шевелиться.

Запеленав Джованни в шерстяные ткани, будто младенца, слуги тихо исчезли, оставив своего капитана наедине со спасённым. С живительным теплом в тело возвращались боль и чувства. Флорентиец молчал, упираясь взглядом в перекрестье балок на потолке, и окончательно пока не мог поверить в собственное спасение. События прошедших дней сливались в какое-то густое месиво, усыпляя разум, будто в голову залили застывшую смолу.

Мавр опустился рядом с ним на колени, заботливо поправил подушку под головой, погладил по щеке, призывая к вниманию:

— Тебе нужен хороший лекарь. К вечеру мы будем в Медине. Ты хочешь пить или есть?

Джованни постарался выдавить из себя улыбку: у него плохо получалось — лицо не подчинялось волевым порывам, только глаза умоляли объяснить: как так получилось, что мавр оказался рядом?

Все оказалось слишком простым — Антуан любил деньги не меньше, чем Фина, и давно принял из рук аль-Мансура ибн Ибрахима вознаграждение с клятвенным обещанием сообщить, когда «золотой тигр» вернётся в Марсель или даст о себе знать. Кифаред честно выполнил свой долг и послал мавру сообщение, что Джованни в городе, и он попробует уговорить флорентийца на встречу. Однако той роковой ночью приглашения от Фины не последовало, и аль-Мансур уже решил разыскать понравившегося ему «тигра, приносящего удачу» сам, но рано утром к его кораблю привели избитого и еле передвигающего ноги Антуана. Тот всю ночь пролежал в беспамятстве на заднем дворе рыбного рынка посреди куч смердящей требухи, но видел, на какой лодке увезли Джованни на рассвете. Мавр быстро собрал своих людей: смуглокожих язычников не жаловали в этих краях, только с удовольствием покупали привезённый товар, поэтому ночью по городу никто не разбредался.

— Желание Аллаха вело меня путеводной звездой, — объяснил мавр, — а полосы на этой шкуре померкли бы, если бы ты умер. Когда мы догнали корабль, что увёз тебя, я посмотрел на своё ложе, но по нему пробегали золотые искры. Тогда я приказал спустить лодку и плыть.

Однако, внимая словам аль-Мансура, Джованни всё больше убеждался, что только Господь, а никакой не непонятный Аллах или колдовская шкура, внушал мавру, куда вести корабль, и спас от бури. И теперь они плывут именно в Медину, где должно совершиться отмщение за гибель и мучения ни в чём не повинных людей, ибо «все, взявшие меч, мечом и погибнут» [2].

***

[1] Медина — старое название современной Пальма-де-Майорка, главного города острова Майорка.

[2] Мф. 26:52

***

От автора: в следующей главе я познакомлю читателей еще с одним выдающимся мыслителем XIII-XIV века, а также начну открывать тайны «арабской» медицины, которые пробивались в Западную Европу именно лекарями, получившими образование и общающимися в своём тесном сообществе.

========== ЧАСТЬ II. Глава 1. Дом в Медине ==========

Когда Джованни вновь открыл глаза, то сначала не мог понять, где именно находится: на просмоленной деревянный потолок над ним легли тёмные тени, и оранжево-желтый свет лампады выхватывал на нём множественные коричневые пятна от срубленных сучьев. Глаза заволакивала влага, голова болела, а кожу по всему телу нестерпимо жгло. Он пошевелился, пытаясь высвободится из кокона плотной ткани, в который был завёрнут, перевернулся на бок и упёрся взглядом в бархатистую на ощупь полосатую шкуру диковинного зверя. И вспомнил всё…

Влажное соединилось в его теле с холодным, вернув обратно к той болезни, которая терзала флорентийца в Авиньоне. Горячие слёзы невольно полились по щекам, в глаза будто кинули жгучей щепотью сухого песка. Нос наполнился вспененной слизью, позволяя с трудом дышать через рот, тревожа покрытое катарами горло.

Джованни почувствовал, что его голову приподняли, а к губам поднесли чашу с тёмным сладковатым травяным напитком. Он скосил глаза — за ним ухаживал мальчик, смуглый и темноглазый, в светлых просторных одеждах из грубого льна, стеганом плотном и длиннополом платье с короткими рукавами, подвязанном узким кожаным поясом, и с серой тканью, замотанной несколько раз вокруг головы и оставляющей открытой шею. Настой был чуть горьковатым на вкус, освежал, но обессиливал.

— Мы в Медине? — прошептал Джованни на мавританском, а сам прислушался к звукам извне. Корабль стоял на месте без движения, слегка покачиваясь на волнах. В быстрой иноземной речи, отдающей приказы, флорентиец уловил слово парус. — Позови своего господина аль-Мансура! — он очень боялся, что вскоре сознание его помрачится, и он не успеет поговорить с мавром о самом важном.

Мальчик гибкой тенью исчез за дверью. Джованни высвободил из ткани кисти рук: они были слегка одутловатыми, но не потеряли чувствительность. Хуже было с пальцами ног — он ими шевелил, но не ощущал. Флорентиец вспомнил, чему его учили книги — прощупай пульс, а потом решай, с чего начнёшь: с настоев, кровопускания или очищения. Биения сердца слабо проскальзывали по кисти и внушали самые мрачные мысли.

Джованни внезапно ощутил свою беспомощность: у него не хватало знаний и опыта, а в сознание наплывали страшные образы о влажных опухолях, наполненных гнойными выделениями тела и изъедающих лёгкие изнутри.

Мавр появился бесшумно, опустился на колени рядом, склонился над спасённым и подул на влажные от испарины веки, обозначая своё присутствие. Джованни с трудом приоткрыл глаза, изучая взглядом черные вьющиеся волоски густой бороды, обрамляющей темно-коричневый цвет губ, переходящий в нежно-розовый там, где они соприкасались с ровной кромкой белоснежных зубов.

— Мой враг — рыцарь короны Арагона по имени Алонсо Хуан Понче — ждет свой корабль в Медине. Он не должен знать, что я выжил, — речь давалась с трудом, Джованни прерывался, стараясь правильно выговорить слова на чужом для него наречии. — Я убил своего брата из милосердия. Господь накажет меня, аль-Мансур. Мне кажется — я скоро умру.

— Я отнесу тебя в дом одного учёного христианина, Яхья. Потерпи немного — я уже послал своего человека разыскать лекаря. Тебя обрядят в нашу одежду, спрячут лицо. Никто не узнает. Я не смогу с тобой остаться, но вернусь, — аль-Мансур принялся осторожно раскрывать ткань, в которую был завернут флорентиец. Мальчик с приготовленным платьем встал у изголовья.

— Меня будут искать в Марселе, — внезапно вспомнил Джованни. — Доверенный человек Верховного понтифика. Ему достаточно знать, что я жив и вернусь, как только выздоровею. Антуану-кифареду можешь рассказать всё. Он — верный человек.

Флорентиец, поднимая с трудом руки, помог надеть на себя длинное платье с рукавами черного цвета. Мавр прикрепил ему на лоб широкую повязку, низко, почти вровень с переносицей, а затем, ловко скручивая платки, покрыл ими голову Джованни, спрятал волосы и приложил к лицу еще один кусок материи так, что остались видны только глаза.

— Никаб. Одежда женщин, — уточнил аль-Мансур. — Все будут думать, что на берег сошла женщина.

Руки мальчика коснулись ног Джованни: он облачил его в длинные широкие штаны, завязал тесемки на поясе и по бокам, обмотал ступни шерстяной тканью и с трудом воткнул в кожаные башмаки.

— Я не смогу встать, — с опасением прошептал Джованни.

— Я помогу, — откликнулся аль-Мансур. — На берегу тебя ждут носилки. И еще… — он приподнял край ткани, закрывающей лицо, и флорентиец ощутил на своих губах вкус чужого поцелуя. — Жди моего возвращения, мой золотой тигр.

***

И вновь горящее болото на адских пустошах простирается под ногами до самого горизонта. Слепящий жаркий свет разливается повсюду, скрывая линию горизонта, а в вышине молочно-белых небес мелькают серые и опасные тени больших птиц.

— Слишком горячо, обжигающе горячо… — Джованни посмотрел на свои пальцы рук, покрытых вздувшимися волдырями от жгучего яда, пахнущего нечистотами и впрыснутого прямо под кожу. Их кончики удлинялись и стекали вниз, будто расплавленный воск. И само его тело таяло, превращаясь в бесформенную глину.

Чужие руки вытягивают его на каменный островок, спасая от гибели. Стефан стоит перед ним таким, каким Джованни запомнил его перед отъездом из Флоренции — хнычущим мальчиком, у которого взрослые мальчишки отобрали удочку. И надо бы пойти и вернуть утраченное, поскольку все взрослые заняты: мать развешивает выстиранное бельё на заднем дворе, Райнерий с отцом провожают постояльцев, но Джованни равнодушно отказывается — он ждёт любезного Франческо и считает дни, не желая тревожить свой покой.

— Убей меня! — обреченно хрипит перед ним коленопреклонённая фигура в коричневой рясе, в которую обратился Стефан. И Джованни становится стыдно, что он исполнил только эту мольбу брата, а не тогда — когда тот в бессилии рыдал перед ним из-за удочки.

— Мы получаем от Господа священное право лечить людей, а значит — исправлять зло, причиненное им дьяволом. И только мы своей молитвой можем вмешаться в дела божественные, — раздался голос с Небес, и Стефан в его объятиях рассыпался в прах. Прохладная тьма накрыла Джованни непроницаемой вуалью, утянула в мерцающие слабым зеленоватым светом морские глубины.

Внутри нее было хорошо и безопасно, вокруг слышался слабый запах ладана и только что собранных полевых трав. Глухие звуки, идущие извне, складывались в слова молитвы, но слов было не понять: о здравии или за упокой.

— Я здесь, я жив! — дернулся Джованни и затрепыхался, словно муха, попавшая в мёд. — Поговорите со мной! Услышьте меня!

— Ему нужно пустить кровь, — кто-то уверенно заявил над ним на мавританском. — Необходимо задержать материю, направляющуюся к опухоли, и отклонить её…

— Ты неверно трактуешь указания великого Абу Али Хусейна [1]! — зло ответил другой голос. — В опухоли другой сок, поэтому тут нужны отвары фиалки, сикаджубин [2], отвар ячменя. Смешай яичные желтки с калёной содой, оливковым маслом, мёдом, водой, добавь иссопа, горчицы, кресс-салата. Горчицу и кресс можно втирать в кожу с жиром или овечьим маслом, а сверху приложить капустный лист на шерстяной тряпице, пропитанной маслом.

Его собеседник натужно засопел:

— Хочешь выяснить, кто из нас более искусный лекарь? Я уже накладывал повязки из фиалкового масла и алтея, а когда жар был сильным, добавлял кувшинку, розу и тыквенное толокно. Кровососные банки. Видишь, сейчас он пропотел и дыхание выровнялось. Сейчас уже сможет принимать внутрь, поэтому тебя позвал.

— Я бы начал с крапивного семени с мёдом, а если опять начнётся жар, то банки…

Джованни с трудом разомкнул ресницы и во влажном ускользающем в дневном свете мареве разглядел двух людей, сидящих на табуретах рядом с его кроватью. Их головы были повязаны тканью. Один был чернобородым и смуглым, второй, что предложил пустить кровь, светлокожим, и борода его зазолотилась, поймав солнечный луч, проникший через резное окно из сада в эту просторную комнату с выбеленными стенами.

— Возьми солодкового корня — две части, — скрипящим голосом промолвил Джованни на латыни, — бобовой муки и ячменной муки — того и другого полторы части, ромашку и камедь, что зовётся «трагакант» — по одной части.

— О, Господи всемогущий! — воскликнул незнакомец, что сидел лицом к нему, с более привычной Джованни внешностью. И радостно блеснул глазами. — Очнулся! Я же говорил тебе, Юсуф, что дело будет тяжелым, но не безнадёжным!

Его собеседник усмехнулся, потирая себе бороду:

— А за семь дней на ноги поставишь?

— Испытываешь? Тут нужно отмерить два раза по семь. Как будем судить о выздоровлении? По мокроте?

— Якуб, — обратился Юсуф к светлобородому, — ты сначала десять дней попробуй удержать его от лихорадки и грудной боли.

Лекари принялись опять спорить. На слова Джованни будто никто и не обратил внимания. От возмущения у него защекотало в носу, и флорентиец чихнул, совершив роковую ошибку: приступ глубокого лающего кашля захватил его тело, сотрясая, отдаваясь болью в груди и оставил обессиленного, с выступившим на лбу потом.

— Я же говорил! — запричитал над постелью Якуб, пока Юсуф поил их больного тёплым успокаивающим отваром. — Там внутри могут быть каверны, наполненные кровью и мокротой.

— Кто-нибудь из вас, наконец, меня услышит! — в сердцах пробормотал Джованни на мавританском, раз уж его не захотели понять на латыни.

— Мы понимаем твой италийский, — ответил, ничуть не смутившийся Якуб. — Но лекари тут — мы!

«Я тоже знаю слова Авиценны наизусть», — хотел надерзить Джованни, но сдержался. Он сейчас один, в незнакомом доме. И кто знает, что взбредёт в голову этим двум людям, чувствовавшим сейчас себя хозяевами положения.

Дом, в котором сейчас пребывал Джованни, находился в Медине, но не в городском центре, а чуть поодаль, где строили когда-то свои жилища приближенные «старых» правителей острова. Теперь иноверцев на этой земле почти не осталось: кто-то уехал в Тунис, кто-то погиб в войнах или попал в рабство. Майорка была поделена завоевателем — Хайме из Арагона — на четыре владения: домен короля, владения епископа Барселоны, а двумя другими король наделил своих двух вассалов. Якуб, чьё христианское имя звучало Яго Пикани, владел большим состоянием, доставшимся ему от отца, включавшим в себя засаженные оливками холмы, поля, где выращивался лён, мельницу, склады в порту и дом в Медине. У него было четверо законных детей и двое, прижитых от рабыни-мавританки. В доме, помимо семьи, жили еще слуги-христиане и рабы-иноверцы.

Якуб считался образованным человеком, знатоком права, судьёй, имел обширные связи и в иудейской альхаме и при арагонском дворе. Но имел как-то несчастье по приглашению одного из друзей отправиться на Сицилию, и корабль, на котором он плыл, был захвачен пиратами. Поскольку Якуб был христианином, то дальше его путь пролегал бы в сторону ближайшего рабского рынка, но шторм, разыгравшийся на море, оказался спасением. Выжившие были подобраны кораблём аль-Мансура ибн Ибрахима, и Якуб поклялся самыми пламенными клятвами, возложив руку на крест, что если мавр даст ему свободу, то будет самым желанным гостем в доме Пикани в Медине, и никто не посмеет его обидеть по причине иной веры.

Поэтому, получив известие, что аль-Мансуру требуется помощь в лечении еще одного подобранного им после кораблекрушения человека, с радостью припомнил свои клятвы. Юсуф из альхамы [3] приходился другом хозяину дома и в своё время обучил того лекарскому искусству, и сейчас они, втайне соревнуясь друг с другом, взялись за лечение казавшегося безнадёжным больного.

На седьмой день, как и было обещано, Джованни, поддерживаемый слугами Якуба, поднялся с постели и вышел наружу — в сад, разбитый во внутреннем дворе, в котором только распускались свежие почки на ветках плодовых деревьев, а розовые кусты уже тянули к тёплым солнечным лучам плотные бутоны. Флорентиец, хоть и видевший богатство родных палаццо, был поражен тонкостью каменной резьбы, словно сотами украшавшей арки и своды портиков и открытых колоннад, яркостью и чистотой глазури на плитках, обрамлявших каждую скамью, четкими линиями желобов в полу и маленьких каналов, по которым вода из источников несла прохладу под перекрестья сводов просторных залов и сада. Еще больший интерес породила купальня с ее мраморным бассейном и тёплыми скамьями, под которыми проходил специально нагнетаемый пар. Люди здесь не мылись в лоханях и корытах, предпочитая поливать себя водой сверху или размягчать тело паром.

Однако была в этом гостеприимстве и иная сторона: Джованни чувствовал себя чужаком. Якуб и Юсуф держали себя отстранённо, хотя и вежливо, и ни разу не позволили себе задать иного вопроса, кроме как об имени флорентийца, которое звучало здесь как Йохан. Приветливыми с Джованни были только слуги и рабы.

***

[1] Авиценны.

[2] смесь фруктового уксуса с мёдом.

[3] Еврейские самоуправляемые общины, а также еврейские кварталы назывались алджама (на испанском алхама).

========== Глава 2. Возвращение колдуна ==========

Дни сменялись ночами, иногда бессонными, жаркими и душными, сотрясающими тело болезненным кашлем — так, что хотелось полусидеть, откинувшись на подушки. Слабость настолько терзала тело, что днем удавалось лишь заснуть в саду, подставляя кожу тёплым солнечным лучам, и в равнодушном угасании разума выглаживать пальцами витиеватую резьбу священных текстов, в изобилии покрывающих колонны и стены дома Якуба.

Этот странный человек не приказал уничтожить или замазать красоту своего дома, наоборот, хоть и был христианином, живо интересовался чужими письменами, и мавританская речь звучала здесь чаще, чем шипящий арагонский говор.

Лечебные настои и повязки оказывали благотворное действие, и Джованни уже привык к смуглокожим молчаливым слугам, приносящим ему кушанья из рыбы и сушеных фруктов, облачавшим в многослойные штаны с завязками на поясе, похожими на женскую юбку, длинную рубашку с рукавами, спускающуюся ниже колен, и плотный распашной халат с простым узором по всей длинной кромке. Всё это довершалось длинным поясом, обворачиваемым вокруг талии в несколько раз. От ткани, которой здесь покрывали голову, Джованни отказался.

За время болезни флорентиец сильно исхудал, но по мере возвращения сил, когда никто не видел, постепенно упражнениями возвращал упругость мышцам и сильно жалел, что не может почувствовать в ладонях тяжесть меча. Ему удалось утащить с кухни сломанную жердь, чтобы приспособить ее вместо оружия, но управляющий домом, длиннобородый старик, привезенный еще отцом Якуба с «большой земли», как-то застал его за этим занятием и отобрал палку, гневно объясняя, что Джованни нельзя пользоваться оружием.

Пришлось придумать себе иное — почаще околачиваться на кухне и упражнять себя в мавританском языке, выслушивая простые новости, приносимые с рынка. Удручало еще то, что месть Понче опять придется отложить на неопределённое время: вряд ли проклятый арагонец останется долго на острове — вернётся к себе, не дождавшись корабля, посланного в Марсель, или пошлёт еще один, чтобы разузнать судьбу Джованни.

Начался уже второй месяц, как флорентиец гостил в доме Якуба на острове. Здоровье его окрепло, поэтому вопрос, что с ним станется дальше, всё больше тревожил разум. Джованни попробовал обратиться с вопросом к хозяину дома, но тот коротко ответил, что забрать его из Медины может только аль-Мансур.

— Тогда мне нужны книги! Я хочу посетить храм! У меня нет в комнате даже распятия! — начал свою отповедь Джованни.

— Йохан, — Якуб оставался невозмутимым, сидя за низким, заваленным манускриптами столом в своей рабочей комнате. Его отстранённая манера общения, не поднимая глаз, напомнила флорентийцу де Мезьера, когда тот делал вид, что полностью поглощен государственными делами. — Ты мне объясни, какие книги тебе нужны. Распятие тебе дадут. Что касается твоего выхода за стены дома, то тут у меня чёткий наказ — не выпускать. Тебя недаром привезли в женском платье с занавешенным лицом, значит, аль-Мансур хотел, чтобы ты оставался неузнанным. Ведь так? Ты по своей воле был так одет?

Джованни опустил взгляд, уставившись в узор ковра под своими ногами. Якуб был прав: осторожность, которую проявил флорентиец, не стоило сбрасывать со счетов. Неизвестно, что ожидает его в городе, и его, как и Стефана, злые силы могут свести на одной узкой дорожке с Понче. Якуб лишь удивился выбору книги, которую попросил показать ему Джованни: Авиценну в подлиннике.

— Муж моей тётки, Раймунд Лулль, очень образованный человек, почитающийся здесь за святого, до самой своей смерти ратовал за то, чтобы слово Христово было донесено до каждого, говорящего на языке мавров, а ты, наоборот, осваиваешь сложение этих букв, чтобы получить иное знание. Так недолго христианину взяться и за чтение Корана!

— Что случилось с вашим родственником? — Джованни поёжился как от холода; судя по тону Якуба, смерть эта была нерадостной.

— Его забросали камнями в Танжере, когда он вышел проповедовать на площадь. Он был уже стариком, но толпа не пощадила его за возраст.

— Красивая мученическая смерть, — пробормотал Джованни. «Ему всё же удалось привлечь к себе внимание!» Имя Раймунда Лулля было ему знакомо лишь косвенно по двум причинам: тот выступал от имени арагонского двора об объединении военных монашествующих орденов и ратовал за введение изучения языка мавров среди монахов. И в обоих случаях потерпел поражение.

— Я дам тебе прочесть его книги, — Якуб впервые поднял голову и окинул Джованни внимательным взглядом.

— Спасибо, господин, — флорентиец постарался вложить в свой ответ как можно больше благодарности, хотя не без сарказма подумал: «Хотя бы это не даст мне сойти с ума в этих стенах!».

Через две седмицы Якуб объявил, что ждёт вскорости одного важного гостя, позволив слугам лишь судачить на кухне, кто это может быть. Джованни же очень надеялся, что гостем окажется аль-Мансур. На всякий случай спросил Якуба, ждёт ли тот мавра, но хозяин лишь покачал головой, погружая флорентийца в уныние: наверно, приезда аль-Мансура еще никто так трепетно не ждал, как он, никто не возводил жарких молитв к Господу о скорейшем прибытии корабля мавра.

Однако когда высокая фигура, обернутая в чёрные одежды, возникла на пороге дома, то возрадовала своим появлением не только Джованни, но и Якуба. Тот намеревался сполна уплатить свой долг, поэтому приказал отвести мавра в отдельные покои в дальнем крыле дома и не отказывать в просьбах.

Джованни привели туда же, и хотя все вели себя сдержанно, аль-Мансур не мог сдержать ласковой улыбки, увидев перед собой совершенно избавившегося от болезни флорентийца.

***

Один из слуг Якуба неслышно вошел в комнату. У него в руках был серебряный поднос, на котором стоял маленький кувшин, наполненный до краёв маслом. Он уважительно склонился перед мавром и поставил принесенное на пол, а потом, двигаясь спиной назад, покинул их, плотно прикрыв за собой двери.

Аль-Мансур положил ладонь на подушку рядом с собой:

— Иди ко мне, сядь рядом!

Сердце вздрогнуло и зачастило, живот невольно поджался, и Джованни замер на миг, почувствовав, как по спине прошлась щекочущая волна порыва прохладного ветра. Он заставил себя распрямить плечи, развести уголки рта в мягкой приветливой улыбке. Флорентиец не боялся самого мавра, тот был ему приятен, но мысль о том, что, делая сейчас шаг вперед к аль-Мансуру, он теряет самого себя, принимает личину «флорентийской шлюхи», встречающей очередного клиента, — унижала.

Под босыми ногами мягко пружинил расшитой ковёр, длинный халат нежно гладил обнаженное тело, уже подготавливая его к тому, чтобы отдаться в крепость чужих объятий. «Пришло время платить, — подумал Джованни, — какую цену назначит мавр?» Он медленно опустился на подушки, поджав под себя ноги, в ожидании действий от аль-Мансура. Перебирая пальцами край ворота, чуть оттянул его вниз и склонил голову, обнажая шею для первых поцелуев, и вновь замер.

Руки мавра легли ему на плечи и аль-Мансур притянул флорентийца к себе спиной, зарылся лицом в волосы на затылке, вдыхая аромат кожи, присел сзади на пятки.

— Ты пахнешь зверем, моим тигром!

Его руки спустились ниже, развязали пояс, потянули подол халата наверх, заставляя Джованни привстать со своего места и опуститься на колени, широко раздвинув ноги. Но одежда так и не была снята, большие мозолистые ладони мавра проникли под нее и прошлись вверх по бёдрам, животу, груди. Аль-Мансур прижал своего любовника к себе, поигрывая пальцами с соском, заставил выпустить вздох, задрожать, откинуть голову назад, двинуть бедрами вперед, позволив другой ладони захватить в плен свой откликнувшийся на ласку член.

— Получай своё удовольствие, мой золотой тигр, — зашептал мавр, прервав полупоцелуи-полускольжения губ по затылку у основания шеи: волоски на его бороде щекотали и заставляли Джованни каждый раз поводить плечами. Наконец гладкая прохладная ткань скользнула вниз, обнажая каждый рельеф мышцы и каждый выступ позвонка на похудевшем после болезни теле.

Утопив свой разум в удовольствии, флорентиец не сразу осознал, что стоит на четвереньках, с выпяченным членом подобно крепкому колу, а пальцы аль-Мансура раздвигают ему ягодицы.

«Ну вот, теперь — масло, пальцы, член, — взгрустнулось Джованни. И тут произошло нечто, что заставило флорентийца вздрогнуть, резко обернуться и прислушаться к себе. Анус малакии, подобно смрадной пасти мантикоры, был местом нечистым и исполненным греха. И кто из смертных решится поцеловать этого тигра [1] в самые уста? Кто способен исследовать языком потаённые места, не убоявшись страшных зубов этой бестии, устроенных в три ряда? Новые ощущения, словно множество острых игл, пронзали тело, и с кончика каждой впрыскивалась капля удовольствия.

Джованни застонал, охваченный новыми и необычными ощущениями, опустил голову на согнувшиеся в локтях руки, царапнул пальцами мягкий ворс ковра.

Аль-Мансур поймал удивлённый взгляд флорентийца, приподнял голову, продолжая поглаживать пальцами увлажненные, раскрывающиеся перед ним глубины:

— Вы, христиане, накладывая на всё печать греха, не позволяете себе получить и малой доли того удовольствия, что способно дать вам тело, созданное Богом! — он провёл рукой по члену флорентийца, размазывая вдоль ствола выступившие соки, и вновь породил языком кипящую волну, будоражащую кровь и вызывающую пот.

— Я больше так не могу! — взмолился Джованни и почувствовал, как палец мавра легко скользнул внутрь его тела и уверенно прошелся по месту, где наслаждение было слишком ощутимо.

— Вот теперь ты — всецело мой! — прошептал тот слова, едва долетевшие до сознания флорентийца, ускользающего в тёмных чертогах небытия. Обильно политое маслом и растянутое нутро легко впустило в себя наполненный желанием и разбухший от прилившей крови член мавра. Видно, такова была особенность аль-Мансура, медленно и постепенно получать удовольствие, когда горячее тело под ним утрачивает способность к сопротивлению и становится чувствительным к распирающим его изнутри мощным движениям. Получаемое наслаждение завладело разумом, а тесные объятия сильных рук придушили, вводя в полусон и полуявь.

Время остановилось, как тогда, год назад, на полосатой шкуре диковинного зверя, полностью подчиняя себе.

— Уже скоро! — Аль-Мансур освободил Джованни, давая судорожно вздохнуть, опираясь на разогнутые руки. Тот в ответ только крепче сжал пальцами основание своего члена, чтобы, наконец, дождаться этого момента в их любовном соитии.

Мавр над ним победно задышал, выплёскивая из себя семя. Капли пота упали с его лица, он скользнул мокрой грудью по спине флорентийца в последний раз, отстранился, укладываясь рядом на бок. Затем положил руку тому на затылок и с силой повернул голову Джованни к себе, заставляя обратиться взглядом:

— Устал?

Джованни утвердительно моргнул.

— Я помогу тебе с омовением тела.

— Ты больше не захочешь ко мне сегодня прикоснуться?

Аль-Мансур повёл себя странно для понимания Джованни: скользнул взглядом вниз, будто заставляя раскрыться, отчего флорентиец слегка повернулся на бок. Внимание мавра властной поступью прошлось от ключиц по середине грудины, спустилось к бордовой, натертой о ворс ковра, коже мышц живота, и чуть задержавшись там, запуталось в рыжеватых кольцах волос, обрамляющих лежащий в покое член.

— Здесь, — пальцы мавра слегка потёрли складки кожи над головкой, — спрятано знание о тебе. Многие мужчины пытались познать причины твоей манящей и греховной притягательности: целовали и гладили твоё лицо и тело, входили внутрь, но так ты только познавал их суть, не раскрываясь, подобно бутону розы, пряча свой аромат за занавесью листьев и шипов. Ты давал им лишь свою оболочку, одежды кожаные, но не то, из чего создан изнутри.

Джованни, словно очарованный, не отводил взгляда от горящего золотого огня отражения души аль-Мансура, постепенно начиная понимать, о чём сейчас думает колдун, а тот продолжил свою речь, стараясь делать ее более простой для разума чужака:

— Сегодня ты узнал, каким я могу быть: сильным — подобно льву, терпеливым — подобно муравью, внимательным — подобно горному орлу, нежным — подобно лепестку граната. Но хочу знать всё и о тебе: каким ты можешь быть? Огонь еще тлеет в твоём теле, я хочу дать ему свободу превратиться в бушующее пламя.

***

[1] мантикора — соединение тигра и человека в средневековом бестиарии.

========== Глава 3. Быть подобным чему? ==========

«Мне? Познать чернокожего колдуна?» — в расширенных зрачках Джованни промелькнул страх. В ноздри резко ударил сладковатый сизый дым курильницы. Флорентиец привстал, опираясь на руку, и окинул взглядом лежащее перед ним сильное тело. «Он не мой клиент!» — мысленно отмахнулся от видения нахмуренных бровей Фины с растрепанными по плечам поседевшими волосами, в длинной белой ночной камизе, окутывавшей мадам, словно густое пенное облако. «Моя роза, он спас тебе жизнь!» — призрачный образ Михаэлиса тронул его за плечо. Тёмно-синие глаза потеряли свой цвет, стали серыми, а волосы отросли, и рядом уже возник Гийом — единственный, окруженный страстью Джованни, кто с удовольствием хотел подчинить себя его воле.

И флорентиец к своему ужасу вдруг осознал, что, отдав себя своему архангелу, он так и не получил позволения перейти ту крепкую грань, что защищала юношеские воспоминания Михаэлиса о перенесённом насилии. И, быть может, именно это послужило причиной их расставания — страх, что познавание чувственности должно быть обоюдным, и однажды Джованни задаст этот неудобный вопрос: почему я принимаю тебя только так, как желаешь ты, если мы любим друг друга?

По щеке Джованни скатилась слеза, он быстро смахнул её и уставился в тёмный потолок, испугавшись, что влага, застлавшая глаза, вырвется сейчас бурным потоком праведных слёз. Аль-Мансур погладил его по колену и заставил переместиться, усевшись к нему на бедра. Ладони флорентийца упёрлись в грудь мавра, невидящие глаза замерли на кружеве золотой цепочки, ручьём извивающейся между черного руна, блестящего каплями пота. Насколько же проще было бы позволить сейчас скользкому от масла члену мавра вновь войти в открытые, уже изведанные, врата, находящиеся так близко, и вышибить все мрачные мысли, чем открыть новую дверь, раскрывая себя!

Мавр терпеливо следил за Джованни, стирающим слёзы с лица, вздыхающим прерывисто, будто сердце внутри замирало и вновь начинало свой бег. Он ни на миг не остановился в своих нежных поглаживаниях, успокаивавших не хуже детской колыбельной, что пела над флорентийцем мать.

— Я попробую, — наконец нарушил предрассветную тишину дрогнувший голос. — Только погашу лампады.

Джованни окинул последним взглядом ожидающего его мавра, распростёртого на подушках, и опустил железный колпачок на тлеющий фитиль, погрузив комнату в почти непроглядную тьму, которая лишь обостряла чувства, превращая гибкое тело флорентийца, опустившегося на колени, в тело зверя. Быть ласковым — подобно котёнку, жалящим — подобно аспиду, непостоянным — подобно полосам на спине у тигра, притягательным — подобно цветку свежего, только распустившегося розового бутона, волнующим — подобно пустынному ветру, приносящему то расплавленный зной, то желанную прохладу, настойчивым — подобно жуку, катящему камень вверх по песчаной горке, обманчивым — подобно раковине-жемчужнице, чуть приоткрывающей свой зев навстречу приливной волне, играющим — подобно пламени, легко перебегающему с одной сухой ветки на другую, танцующему, но в конце — заключающему всё в свои объятия, чтобы выплеснуться вовне обжигающей волной.

Глаза не видели и тело не чувствовало ничего знакомого, но Джованни упорно цеплялся разумом за мысль, что всё, что он сейчас делает, то наслаждение, которым одаряет, он подарил бы Михаэлису, будь он рядом, покорно принимающим суть того, которого назвал своим любимым. И не было в этом цветном карнавале чувств ни боли, ни принуждения, лишь свобода, данная творцу, не скованная путами чужих предпочтений и представлений о благом и постыдном.

Джованни, обнимая чужое, расслабленное от полученного удовольствия тело, внезапно почувствовал огромную благодарность к аль-Мансуру, понявшему его и оделившему своим доверием, и от этого мощного, разрывающего его сердце потока эмоций зарыдал, не в силах противостоять ему. Прошлая жизнь показалась ничтожной, а былые мечты — обманом.

Мавр спал, его не сильно беспокоили чувства Джованни, своего он получил сполна. Флорентиец, медленно поднял голову, следя за искорками пылинок, играющих в изгибах четкого узора, отбрасываемого резными ставнями на окнах. Сброшенный с плеч халат, которым он так восхищался, теперь валялся бесформенным измятым комом посреди оставленных блюд со вчерашним ужином. Флорентиец осторожно прихватил пальцами кусок мяса, который с блаженством прожевал. Живот откликнулся позывом, что стоит подкрепить свои силы сытной и горячей похлёбкой. Джованни сглотнул слюну, набросил на себя халат, оглядываясь вокруг в поисках пояса.

Тело отзывалось привычной болью, и устоять твёрдо на ногах было непростой задачей. Придерживаясь за стену одной рукой, а второй ухватившись за края своего одеяния, то и дело сползавшего то с одного плеча, то с другого, Джованни двинулся в сторону выхода, втайне надеясь, что не встретит на своём пути в купальню никого из слуг.

Было стыдно и за себя, и за мавра, что они осквернили этот дом грехом. Как только Якуб мог такое позволить? Он намеренно приказал своим слугам привести Джованни к аль-Мансуру, даже позаботился о том, чтобы масла оказалось вдоволь. Такое поведение хозяина казалось необъяснимым.

На верхней галерее было пусто. Флорентиец осторожно двинулся к лестнице и замер: по ней к нему поднимались двое, говоривших на мавританском что-то о морских путях и кораблях. Джованни, понимая, что сейчас его обнаружат, вжался в стену, опустил взгляд, заливаясь краской стыда. Халат предательски опять обнажил плечо, и оба собеседника разом смолкли, застав его в таком постыдном виде, словно шлюху, только оставившую своего клиента, над которым трудилась всю ночь: с синяками от страсти на шее, выцелованными губами, опухшими от слёз глазами.

— Йохан, что с тобой? — раздался над ним обеспокоенный голос. — Твой господин обидел тебя?

Джованни замотал головой:

— Аль-Мансур мне не господин! — он решительно вскинул голову, метнул возмущенный взгляд из-под слипшихся на лбу отросших волос, и чуть не лишился сознания.

Рядом с Якубом стоял Михаэлис, точнее — полная его копия. Если палач из Агда и рассказывал что-то о своём брате, то никогда не упоминал об их полном сходстве. Это было удивительным — они лишь питались одним молоком, но их родители были разными.

«Господи! — взмолился Джованни, больно прикладываясь затылком о каменную стену. — Зачем ты так со мной?» Что еще могло быть хуже, чем встретиться со своим будущим учителем не в Болонье, а именно здесь, да еще в таком виде? Он подтянул халат, скрывая свою наготу.

— Простите! — Джованни дернулся, намереваясь проскользнуть мимо них, но Якуб успел придержать его за плечо:

— Постой! Разве аль-Мансур обманул меня, назвав тебя своим рабом?

— Назвал — кем? — Джованни оторопело посмотрел на Якуба, а потом скосил взгляд на брата Михаэлиса и опять захолодел весь изнутри. «Как же они похожи!»

Брови Якоба строго сдвинулись на переносице:

— Разве я бы позволил творить грех в нашем доме, если бы ты был свободным человеком?

Смысл гневных слов Якуба медленно доходил до разума флорентийца, пораженного новыми открывшимися обстоятельствами. Все страшные истории о пиратах, захватывающих торговые корабли и выставляющих своих пленников нагими на невольничьих рынках в далёких землях язычников, припомнились разом, и сердце от страха часто забилось в груди:

— Значит, аль-Мансур попросил оставить его наедине с его рабом? Помогите мне! Вы же христиане! — взмолился Джованни с надеждой вглядываясь в облик «незнакомого Михаэлиса».

Но брат Нуньеса лишь брезгливо повёл плечами, будто отгонял от себя маленькую мошку, позволившую себе, что-то пропищать над его ухом. Подоспевшие слуги повисли на плечах Джованни, пытаясь увести его прочь от своего господина и его гостя.

— Мигель Фернандес Нуньес… — только и удалось еле слышно прошептать Джованни имя, словно заученную накрепко молитву.

— Что? — незнакомец склонил голову на бок, прислушиваясь, и тем самым окончательно разрушая хрупкую грань между настоящим Михаэлисом и его отражением. — Постойте! — и уже продолжил на италийском. — Где ты встречал Мигеля?

— В Агде, — бесхитростно ответил флорентиец, продолжая бороться со своим одеянием, которое так и норовило сорваться с его тела из-за настойчивого сопротивления попыткам слуг увести чужого раба с глаз хозяина дома.

— Тебе знаком этот человек? — с удивлением спросил своего гостя Якуб.

— Нет! Просто показалось! — убеждённо ответил тот. — Такой безнравственный человек не может быть учеником моего брата. Он — всего лишь дерзкий раб!

— Уведите Йохана прочь, — махнул Якуб слугам, — и заприте где-нибудь, пока его хозяин не проснётся и сам его не заберёт! Прости, Михель Мануэль, этот раб только недавно тяжело болел, и, видно, разум его помутился.

От нанесённой обиды в глазах Джованни потемнело, но, когда слуги потащили его, сопротивляющегося, вниз по лестнице, он не преминул громко выкрикнуть:

— Я тоже не знаю этого человека! У моего учителя Мигеля Фернандеса Нуньеса не может быть такого высокомерного и бесчувственного брата!

Слуги впихнули флорентийца в какую-то полутёмную каморку рядом с кухней и заперли снаружи дверь. Джованни мигом взобрался на высокий ларь и прильнул к узкому окну у самого потолка, забранному толстой решеткой. Оно вело в сад, манящий свежей зеленью недавно появившейся листвы. Там была свобода и свежий, пьянящий своей чистотой воздух.

Флорентиец, глотая слёзы обиды, устроил себе нехитрое ложе посреди пыльных и длинных, свернутых в свитки грубых холщовых полотнищ, на которые стрясали оливки при сборе урожая. Эти куски ткани не согревали, но и не давали сырой прохладе проникнуть под одежду. Джованни быстро заснул, свернувшись в комок и тревожась лишь тем, что тело, лишенное должного омовения, опять может породить болезнь.

Разбудили его смуглые слуги Якуба, объяснив, что хозяин требует к себе Йохана. Они принесли одежду: широкие штаны с поясом, рубашку без рукавов и сандалии. Однако Джованни потребовал отвести его сначала в купальню, поскольку не может предстать перед хозяином дома в таком грязном виде.

— Тогда я не буду одеваться! — заявил Джованни, услышав отказ.

— Ты сродни блудливой женщине, выставляющей свои обнаженные ноги напоказ! — упрекнули его в ответ.

— Для Якуба я и есть блудница, раз он отказывает мне даже в омовении тела! — не отступал Джованни, которому сейчас было дороже собственное благополучие, чем порция осуждений от хозяина. И очень хотелось набить живот сытной пищей.

И только получив в руки ковш с теплой водой и уединившись в купальне, флорентиец смог успокоить быстрое биение своего сердца, трепетавшего от страха перед неизвестностью: неужели всё правда — и он теперь потерял все права, став невольником? Да, Джованни слышал истории, когда потерпевшие кораблекрушение люди, добравшись до берега, попадали в плен к местным жителям, но благополучно выкупали себя. Хуже было быть увезенным пиратами в иные земли, где существовали особые рынки для продажи рабов, и христиан продавали иноверцам наряду с другими, такими же несчастными их собратьями, оставленными божественной благодатью.

«Неужели это произошло и со мной? — допытывал себя Джованни. — Аль-Мансур обманул меня и теперь получил то, что хотел: желанную шлюху для утех! Раб? Так вот почему Якуб так неприветливо общался со мной — в его глазах я всего лишь чужая вещь, которую оставили ему на время и попросили починить. Господи!»

Он обессиленно опустился на гладкий прохладный камень мраморной скамьи. Этой ночью было так сладко, что казалось, будто воспарил он телом над землёй, глаза его прозрели, а чувства очистились, и не стоило больше искать иных удовольствий, чем те, что флорентиец получил от прикосновений аль-Мансура и его откровенного предложения попробовать себя в иной роли.

Джованни смолк, остановив в себе поток жалких стенаний: «Если бы я был рабом мавра, то стал бы он раскидывать передо мной ноги? Разве стал бы страстно шептать любовные газели о стройном кипарисе, натянутом луке, вечных минаретах их церквей, устремлённых к небу?». В захватившую его мысли догадку слишком хотелось верить: мавру было удобно представить Джованни своим рабом в доме Якуба, где рабов было больше, чем слуг. Этих людей не сковывали цепями, не заставляли насильно менять веру, хоть и запрещали прилюдно молиться, у них была одежда и вдоволь еды, их не наказывали за провинности, но и рабы старались тщательно выполнять свою работу. Быть может, не всё так уж и плохо, как кажется?

Флорентиец привёл себя в благопристойный вид, сам правильно подвязался поясом и с выражением ангельской покорности на лице открыл двери купальни перед слугами, ожидающими его в коридоре.

***

От автора: и опять я сделаю перерыв, чтобы последующие главы вышли качественными.

========== Глава 4. Копьё Лонгина ==========

В чём заключено счастье любви? Не в том ли, чтобы сердце твоё испытывало радость от близости твоего Возлюбленного? Глаза, порой влажные от излитых слёз, ласкают облик его, кожа твоего тела соприкасается с телом любимого, изливая тепло и дрожь, уши слышат голос, что никогда не спутать с другим, ноздри втягивают запах, прекрасней всех ароматов цветов в райских садах. И когда Возлюбленный не с тобой, то любовь накрепко связывает вас путами памяти, красочностью образов, узнаванием действий.

Пусть сладкоголосую птицу ты услышишь, вспорхнувшую на ветку — она напомнит о любви, пусть ветер шевельнёт прядь волос — в его шепоте память о Возлюбленном, луч солнца вырвется из-за хмурых туч — в его свете образ Возлюбленного, и даже в ночной тьме, одинокая постель явит, как целовал ты губы Возлюбленного, как обнимал, сплетаясь пальцами и телами, как утопал в безбрежном океане чувств, подхваченный волной пристального взгляда Возлюбленного.

***

«Любящий прослезился и сказал: «И сколько еще пройдёт времени, пока не спадёт тьма с этого мира и не прекратится безумное стремление людей к Аду? [1] Когда же придёт тот час, когда вода, стекающая вниз, изменит свою природу, поднимется вверх? Когда невинных станет больше, чем грешников? Ах! Когда же Любящий с радостью отдаст свою жизнь за Возлюбленного? И когда же Возлюбленный узрит Любящего, утратившего сознание от любви к Нему?»

И сказал Любящий Возлюбленному: «Ты, который наполняет солнце сиянием, наполняешь сердце моё любовью». И Возлюбленный отвечал: «Если бы ты не был полон любви, а глаза твои не застилали слёзы, то не смог бы достичь этого места, чтобы узреть меня».

Затем Возлюбленный решил проверить своего Любящего, является ли любовь того столь совершенной, и спросил, как присутствие его рядом отличается от его отсутствия. И Любящий ответил: «Как знание и воспоминание отличаются от невежества и забвения».

«Если бы я не узнал значение любви, то я бы познал значение труда, печали и скорби».

«Между Надеждой и Страхом Любовь устроила свой дом. Она живет в мыслях, но когда забывается, то умирает. И ее основы так отличаются от удовольствий этого мира.

И в том раздор между глазами и памятью у Любящего, поскольку глаза говорят, что лучше видеть Возлюбленного, чем помнить о Нём. Но память говорит, что воспоминание приносит глазам слёзы и заставляет сердце пылать любовью».

«Пером любви, водой своих слёз и на бумаге страдания пишет Любящий письма своему Возлюбленному. И этим говорит, как преданность угасает, любовь умирает, а фальшь и обман увеличивают число Его врагов.

Любящий с Возлюбленным связаны в любви путами памяти, понимания и желания, и так крепко, что никогда не разъединятся. И та верёвка, которой связаны эти двое влюблённых, соткана из мыслей, печалей, взглядов и слёз.

Любящий лежит в постели любви: его простыни — радость, его покрывало из страданий, подушка — из слёз. И никто не ведает, что послужило истоком подушки: простыни или покрывало.

Возлюбленный одевает своего Любящего в платье, жакет и плащ, и даёт ему шлем любви. Его тело Он облачает в мысли, его ноги — в страдания, а его голову в венец из слёз.

Возлюбленный упреждает своего Любящего не забывать Его. А Любящий отвечает, что никогда не забудет его, поскольку он не способен на что-либо иное, чем познавать Его».

***

Такими словами пел Раймонд Лулль, святой и почитаемый человек, по словам Якуба, разрешившего Джованни взять на время болезни манускрипт из своего собрания. Флорентийца привлекло его название, и он погрузился тогда в удивительный мир тайных отношений с божественным, примеряя их к себе. Ибо любящее сердце способно познать силу взаимной любви и понять ее меру — каковой она может быть. «Человек, — рассуждал Джованни, следуя за мыслью Лулля, — который смог полюбить душу другого смертного человека, только тогда сможет понять, насколько велика его любовь к Господу, а не тот, кто никогда не любил божьих созданий, храня целомудрие, потом заявляет, что возлюбил безмерно. Но это гордыня… и ересь», — вздохнул Джованни, перебирая в памяти листы тонко выделанного пергамента, исписанные четким летящим почерком.

Пока он, ведомый слугами, шел по направлению к дальнему концу сада, где был раскинут шатёр, создающий прохладную тень, расставлены низкие топчаны с подушками, а в серебряном кувшине томился освежающий напиток, сизый голубь, сидящий на ветке, напомнил о прочитанном. И в сердце разлилась блаженная улыбка, озарившая лицо флорентийца. Несмотря ни на что — даже лишив свободы, его не смогут лишить памяти, а значит, естество Джованни, заключенное в любви к «своему палачу», не исчезнет, а беды и печали будут лишь укреплять его.

Якуб сидел чуть поодаль от своих гостей, раскрасневшийся и нервный, видно, сильно задетый разговором, состоявшимся между ними. Мигель Мануэль занимал мягкую лежанку перед входом, обратившись лицом в сад, а аль-Мансур сидел напротив него, вполоборота, но сразу повернул голову, услышав шаги за своей спиной.

Джованни шагнул под тень шатра и сразу встретился с глазами брата Михаэлиса, холодными, синими, бесстрастными. И внезапно понял, что обозревает лишь оболочку, удивительно схожую, но чужую и враждебную изнутри.

— Мы только что, — разжал сведенные недовольством губы Мигель Мануэль, — говорили с уважаемым аль-Мансуром ибн Ибрахимом о тебе. И я сказал, что готов даже заплатить ему, чтобы он увёз тебя подальше, и ты никогда больше не потревожил моего брата, соблазняя своими греховными помыслами. Михаэлис теперь человек семейный, свободный от обвинений за связь с Арнальдом из Виллановы, вновь исполняет свой долг лекаря, и этому болезненному и преступному влечению, которое ты ему внушаешь, должен быть положен конец. Аль-Мансур отвезёт тебя в Танжер или Александрию, в этом наши пожелания совпадают.

Джованни чуть покачнулся, принимая на себя этот удар, отозвавшийся сердечной болью. Положил ладонь на грудь, примериваясь к биению, стараясь справиться с колючим спазмом, перехватившим горло. Мавр же хранил молчание, задумчиво перебирая пальцами по дну узорной чашки, покручивая ее в разные стороны и намереваясь узреть в напитке, оставшемся на дне, судьбу мира.

— Аль-Мансур, — Джованни удалось быстро справиться с охватившими его горькими и печальными чувствами, на их место пришла злость, выстраивая мысли, роящиеся в голове в стройную цепочку, — этот человек хочет тебя обмануть!

— В чём же? — в один голос воскликнули его собеседники.

— Этим летом я должен был приехать к нему в Болонью и сдать экзамен в университете. Он обещал своему брату дать мне диплом лекаря. Посуди сам, если ты меня сейчас увезёшь, а потом, вдоволь со мной наигравшись, охладеешь и решишь продать, то моя ценность будет в разы больше со званием лекаря, чем просто у раба с развороченной и сто раз использованной задницей. Не так ли? Это стоит немалых денег, а Мигель Мануэль собирался приплатить…

Мавр оторвал тяжелый взгляд от своей чашки и пригвоздил им Мигеля Мануэля.

— Я бы не упустил такой выгоды! — закончил свою речь Джованни, усиленно поддерживая радость в голосе, хотя внутрь груди и наползала чёрная пустота, именуемая отчаянием. «Я найду способ спастись! — настойчиво билось в голове, причиняя ощутимую боль. — Господь меня не оставит! Какой же я дурак, что поверил колдуну и позволил себе раскрыться перед ним. Теперь он знает, каким я могу быть в любви без обмана и притворства».

— Я… Но… Это возможно, конечно… — замялся брат Михаэлиса, пряча взгляд. — Но тогда флорентийцу нужно приехать в Болонью. Так просто это не делается…

— Нет, всё очень просто! — громко возразил Джованни. — Я готов дать аль-Мансуру самые страшные клятвы, что вернусь к нему, как только получу этот диплом. А ты потом спокойно напишешь Михаэлису о том, что сделал всё, как он просил, а куда подевался потом его ученик — не знаешь.

— Зачем… тебе… это… нужно? — запинаясь с расстановкой недоумённо спросил Мигель Минуэль, вонзив злой взгляд в лицо Джованни.

— Не хочу, чтобы Михаэлис расстроился, — флорентиец кокетливо захлопал ресницами, а потом преобразился в разъяренного льва. — Чтобы тебе, сукиному сыну, спокойно не спалось за все дела, что ты хочешь сотворить в тайне от своего брата!

— Я всего лишь оберегаю Мигеля от такого развратного создания, как ты! — Мигель Мануэль, поддавшись эмоциям, тоже запылал гневом.

— Ты не знаешь и малой крупицы того, что есть между нами, — прорычал Джованни, — а хочешь влезть в нашу с ним жизнь.

— Между вами? — с нервным смехом отозвался Мигель Мануэль. — Да стоит мне только рассказать брату, что его драгоценный ученик обслуживает клиентов в марсельском борделе по принципу — кто больше даст за ночь, и вас не будет!

Джованни похолодел, провёл рукой по воздуху в поисках опоры.

— Хватит отговорок, уважаемый, — недовольно отозвался аль-Мансур. До появления Джованни он успел поведать италийскому гостю о своей случайной встрече в Марселе вовсе не потому, что хотел осудить, а объясняя, как именно случилось, что он ринулся спасать насильно увезённого флорентийца. — Если Йохану нужно это свидетельство, то он должен его получить. Если оно дороже всего золота, которое я намереваюсь подарить, то дай это ему, и мы будем друг другом взаимно довольны.

Мигель Мануэль обидчиво надул губы, кивнул, соглашаясь с предложением мавра, но решил для себя уточнить:

— И как же вы, уважаемый аль-Мансур, сможете принудить Йохана добровольно уехать с вами в качестве раба и при этом сохранить наш договор в тайне от моего брата? Посмотрите на него, — он красноречиво махнул рукой, указывая на хмурого Джованни, стоявшего сейчас перед ними, скрестив руки на груди. — Обманщик и лицедей!

— Уважаемый Якуб, — мавр обратился к хозяину дома, явно недовольного происходящим не меньше флорентийца, — я оставил вам на хранение одну вещь, которая у вас, христиан, почитается как святыня.

Якуб встал со своего места и, не проронив ни слова, отправился в сторону дома. Вернулся он уже не с пустыми руками, а с длинным деревянным ящиком, завёрнутым в пурпурную материю. Он поставил его на низкий стол, инкрустированный драгоценными эмалями, полученными из перетёртых в порошок внутренних переливающихся красками слоёв раковин. Осторожно сдвинул крышку.

Внутри ящика, на подстилке из сухих пряных трав, завёрнутый все в тот же пурпур, лежал длинный наконечник древнего копья.

— Это копье Лонгина, [2] — в голосе Якуба слышалась крайняя степень восхищения. — Римский воин, уверовав в Иисуса Христа, устыдился своего деяния и сохранил остриё копья, на котором еще оставалась кровь. Он отдал святыню своему сыну, а тот увёз ее в Египет, где она долго хранилась в подземном храме, а когда на эти земли пришли почитатели Мухаммеда, то не тронули эту церковь. Много песка просочилось сквозь пальцы, и однажды то место оказалось забытым людьми, пока грабитель могил случайно не наткнулся на него, провалившись в дыру в земле. Копьё перепродавали несколько раз, и последним его купил один иудей, чтобы преподнести кому-то в дар. Хранил его в сапоге, когда корабль наш захватили пираты, потом иудей погиб в кораблекрушении, а я — выжил и был спасён аль-Мансуром.

Джованни вытянул шею, намереваясь разглядеть святыню получше: древнее заржавленное железо будто светилось незримым светом, а от ящика шел запах благовоний. Порыв тёплого ветра влетел под навес, закружив пылинки на хорошо утоптанной земле, покрытой тростниковыми циновками. И флорентийцу показалось, что сзади приобнял его за плечи кто-то тёплый, сильный, всемогущий и безмерно любящий.

Флорентиец сделал шаг вперёд и кончиком пальца осторожно коснулся шершавой, покрытой бурыми пятнами поверхности копья, и почувствовал, будто тысячи игл впились ему в руку. Он с опаской отдёрнул ее, пытаясь рассмотреть, но никаких ран и ожогов не обнаружил.

— Какого рода клятвы вы хотите получить от меня? — он повернулся к безмолвно сидящим и сосредоточенным на своих внутренних мыслях Мигелю Мануэлю и аль-Мансуру. — Всё, что вы задумали, делается против моей воли, и тут мне не в чем клясться — ее не изменить. И покоряюсь вам, чтобы не сделать собственное положение ещё более бедственным.

— У нас договор такой, — аль-Мансур повернул голову к Джованни и посмотрел на него строгим взглядом, побуждая прислушаться к словам: — Я покупаю у Мигеля Мануэля свидетельство о твоём искусстве лекаря в обмен на то, что увожу тебя подальше от христианского мира. И тут нам не в чем друг перед другом клясться — обмана не будет. Однако, чтобы наша сделка состоялась, ты должен проявить покорность и послушание. Вот в этом ты и поклянешься.

— А еще будешь хранить молчание об условиях договора, — добавил от себя Мигель Мануэль и довольно откинулся на подушки, желчно улыбнувшись Джованни в лицо.

Флорентиец задрал голову вверх, стараясь обратиться к Небесам за ответом. Но над ним лишь ветер перебирал плотный тканный полог навеса, представляя его бурным морем, несущим гибель всему живому в безжалостных штормах. Не сдерживаемые горячие слёзы полились потоком из глаз Джованни, и он ощутил соль на своих губах. Пальцами, смоченными в печали, отчаянии и тоске, он вновь прикоснулся к лезвию копья.

***

«Скажи, о Любящий!», — спрашивал Возлюбленный, — если я удвою свои страдания, то будешь ли ты таким же покорным?». «Да, — отвечал Любящий, — но этим ты и удвоишь мою любовь к тебе».

***

[1] Раймонд Лулль «Книга Любящего и Возлюбленного».

[2] копье Лонгина — одна из святынь христианского мира. По легенде римский воин по имени Лонгин проткнул бок распятого Иисуса Христа, желая проверить, мёртв ли он. Из раны потекла кровь и вода. Упоминается только в Евангелие от Иоанна 19:34. Всегда являлось спорным местом, поскольку, как утверждали последователи Петра Иоанна Оливи, истечение крови означало, что Иисус не умер на кресте, а был добит Лонгином. До современности дошли четыре таких копья неустановленной подлинности.

Я не собираюсь вдаваться в мистицизм, поскольку всякие мощи святых, обломки креста, гвозди были в те времена предметом бойкой торговли. Люди слишком верили в магию святости. Как сказал Вильгельм Баскервильский, если собрать все щепки от креста, разбросанные по миру, то сложится впечатление, что Господа нашего терзали на целом заборе.

========== Глава 5. Вчера и сегодня ==========

Джованни медленно развернулся, двигаясь точно во сне, воздух вокруг него превратился в густую и мерцающую пелену, которую нужно было раздвигать руками, вырываясь на волю из-под душной тени навеса. Ветви кустов тянулись к нему причудливыми отростками, изгибающимися будто змеи, сплошь покрытыми листьями и острыми шипами. Даже бутоны красивейших и благоуханных цветов были похожими на разверзнутые пасти, полные зубов. Пройдя вдоль садовой дорожки и скрывшись из вида, флорентиец ухватился за шершавый ствол пальмы, медленно оседая вниз. Расцарапал щеку, которой случайно прижался, стараясь удержать себя на ногах. Мир вокруг перевернулся и краски его померкли.

Сознание вновь вернулось к Джованни, когда подоспевшие слуги распластали его на лежанке внутри дома и брызгали водой в лицо. Якуб держал за руку, отсчитывая пульс:

— Сегодня солнце слишком жестокое! — участливо произнёс он. — Ты ел что-нибудь?

Джованни покачал головой в ответ, а желудок сжался спазмом и к горлу подкатила тошнота.

— Я прикажу принести тебе похлёбку и накормить, — Якуб придвинул себе табурет и склонился над флорентийцем, почти касаясь губами его уха. — Я добрый христианин, Йохан, и мне тоже всё не нравится, что происходит между моими гостями, которым я дал приют в своём доме. Я знаю и Мигеля Нуньеса, и Мигеля Мануэля много лет, но лучше знал об Арнальде из Виллановы. Мой родственник, Раймонд Лулль, очень ценил его таланты и принимал его у себя в обители. Однако я не хочу встревать в отношения между братьями… Чем я могу помочь тебе, как ученику Мигеля и Арнальда?

Джованни попытался сосредоточить свой затуманенный взор на Якубе, хоть это и давалось с трудом, а произнести слово плохо ворочающимся языком было ещё тяжелее:

— Напиши всё, о чем знаешь и слышал на бумаге, и отправь письмо брату Доминику, что заведует канцелярией понтифика в Авиньоне. Это единственное, что спасёт мою душу и будет богоугодным для тебя делом.

— Хорошо! — Якуб отстранился и распрямил плечи. От него уже не веяло былой отстранённостью, что ощущал Джованни каждый раз, когда видел фигуру хозяина дома подле себя. Флорентиец протянул руку и схватился за расшитый орнаментом рукав камизы Якуба, хоть и посчитал этот жест высочайшей дерзостью для себя, находящегося в новом положении:

— Кто такой — раб в услужении у неверного? Мне нужно знать! У тебя нет таких, но ты, быть может, слышал?

Якуб задумчиво огладил бороду щепотью, не зная, с чего начать, или приготовился рассказать о вещах столь ужасных, что могли сказаться на умственном здоровье его больного:

— Топор в руке плотника, веретено в станке прядильщика, ивовый прут в заготовке у плетельщика корзин, глина на колесе горшечника. То есть — вещь, необходимая в повседневном труде, подчиняющаяся воле своего хозяина. Он заботится о ней, чтобы эта вещь работала, питает её…

— И может выкинуть её, — перебил Джованни, — если та пришла в негодность или плохо служит?

— И такое бывает! — вздохнул Якуб. — Но с хорошим инструментом не расстаются многие годы, бывает, что нет ничего роднее, надежнее и вернее!

— Не в моём случае, — горько усмехнулся Джованни, — платой за всё это становится потеря родного дома, семьи, друзей. И все твои мечты и устремления, что волновали тебя — стираются, будто краска со стен, и только желания хозяина становятся смыслом существования.

Якуб пожал плечами:

— Для многих всё не так страшно: ремесленник продолжает заниматься своим делом, а слуга — прислуживать. Их не терзают мысли о голоде или крыше над головой, обо всём этом заботится хозяин. Он может делать подарки или обучать чему-то новому: письму, счету. Образованный и обученный раб — большая ценность!

— На невольничьем рынке, — прошипел Джованни сквозь сжатые зубы. «Я глупец, что согласился! Но мне так хотелось позлить Мигеля Мануэля. И единственное мое ремесло — ремесло опытной шлюхи. Только в этом аль-Мансур видит мою ценность». — Спасибо, Якуб, за откровенные слова. Помолись за мою пропащую душу!

Слуги принесли с кухни мясную похлёбку, которой Джованни подкрепил свои силы, памятуя слова Якуба, что «находящимся в болезни или путешествии делается послабление в посте». Пасха в этот год была поздней, в последнюю неделю апреля, и до нее оставалось менее сорока дней.

По словам слуг, Мигель Мануэль и аль-Мансур покинули дом, отправившись в город, каждый по своим делам. Две смены одежды Джованни и женское платье, в котором он прибыл в Медину, были уложены в сундук и перенесены в комнату, отведенную для мавра. Там уже убрали остатки вечерней трапезы, а по разным углам разложили две постели: более богатую с многочисленными подушками для аль-Мансура и простую — тюфяк с парой льняных простынь — для Джованни.

Флорентиец присел в «своём» углу, обложившись книгами, данными для чтения Якубом, и рассеяно листал страницы, пока за окном не сгустились сумерки. Затем с трудом поднялся с пола, разминая затёкшие ноги, зажег лампады, спустился в кухню и утолил голод, побродил по тёмному саду, не имея никакого представления, с чем ему теперь встречать своего «хозяина». С этого дня ночи больше не принадлежали флорентийцу, и не было сомнений в том, что, вернувшись из города, аль-Мансур потребует от своего раба «послушно и покорно» предоставить тело в полное распоряжение. «Я не хочу! — пришло к Джованни вполне осознанное желание. — Пусть делает со мной, что захочет, но я не покорюсь. Почему я постоянно готов под каждого подладиться? С де Мезьером всё было понятно — ради Михаэлиса и его освобождения, с братом Домиником — ради Стефана, которого нужно было вытащить из тюрьмы, а с аль-Мансуром? Он спас меня, чтобы отнять свободу, так пусть отнимет и жизнь!»

С этими мыслями Джованни вернулся обратно, но мавр не появлялся, слившись где-то в городе с чернильной темнотой ночи. Глаза слипались, а тело требовало отдыха, и флорентиец незаметно для себя уснул, прижавшись к подушкам, разложенным на низкой и длинной лежанке, стоящей под окном.

Сильные руки осторожно снимали с его расслабленного и податливого сонного тела одежду. Вот уже развязанные тесемки на вороте камизы позволили легкой ткани скользнуть с плеч, а голова, будто вылепленная из тяжелого железа, всё тянулась к подушке, не желая с ней расставаться. Джованни вздрогнул и вывернулся из рук, отрывая их от себя, присел на лежанке, поджав под себя ноги, повернул голову, упёршись вздыбленной волной ярости в расплавленное золото глаз колдуна, и окончательно проснулся:

— Не трогай меня! — он отвернулся. Аль-Мансур уткнулся лицом в затылок флорентийца, не решаясь вновь прикоснуться к его телу пальцами.

Джованни замер, напрягшись, словно растянутая струна, не решаясь вздохнуть. Его губы и подбородок задрожали от напряжения, и каждая пядь тела ожидала насильственного ответа на брошенный вызов. Однако мавр молчал, только тяжело дышал за спиной. Потом, едва касаясь, отвел с затылка пряди волос, прихватил губами выпирающий позвонок и провёл по нему языком. Джованни прогнулся от ощущения, что тысячи тонких шипов прошлись сверху вниз по его спине, растекаясь в стороны вибрирующим теплом.

Аль-Мансур продолжал его целовать, воспоминания тела о прошлой ночи нахлынули сладкой патокой, запутывая и умиротворяя. В ноздри вновь ударил сладковатый запах, что жег в курильнице мавр. Мысли непроизвольно сложились в слова:

— Если бы меня спросили тогда, привязанного к мачте корабля: «Что выберешь — смерть или жизнь в рабстве у своего спасителя?», — я выбрал бы первое, хоть и грешно мне, христианину, стремиться умереть, но такая жизнь ещё хуже смерти! — Губы мавра ласково касались плеча, жесткие волоски бороды вызывали дрожь во всём теле, лишая остатков сознания. Немигающий взгляд Джованни слился с пламенем горящей лампады, глаза слезились, словно обожжённые жарким огнём, тихие всхлипы вырывались из груди вместе с произносимыми словами, кулаки сжимались, а ногти впивались в ладони, удерживая флорентийца на грани, разделяющей тьму и свет. — Прошлой ночью… вчера… мы открылись друг другу, я доверился тебе, а ты — мне. Сегодня же…

— Я был с тобой искренним! — тихо проговорил аль-Мансур. — Разве я был тебе неприятен?

— Вчера мы любили друг друга, — Джованни моргнул, стряхнув ресницами слёзы, которые быстрыми и крупными каплями покатились по щекам и собрались на подбородке. — А сегодня ты погубил меня. Моя душа и так обречена вечно скитаться по огненным болотам, но почему Господь обрекает ее на еще большие мучения? — он вскинул голову, но мавр ответил на его слова лишь новыми поцелуями. — Если бы тогда я остался в Марселе и не пошел к Фине, то мы бы не встретились с тобой. Я не получил бы твоего золота, не приехал бы во Флоренцию и… не спас бы жизнь жене моего брата, и его сын бы никогда не родился. Мне казалось, что я именно этим искупил мой грех! Но увы!

— Что мне сделать, чтобы удержать тебя рядом? — горячий шепот незримым ветром тронул нежную кожу за ухом и заставил сердце Джованни застыть и пропустить удар. Вздох замер в груди, в ожидании ответа чувств. «Не знаю! Не хочу!» — пронеслось в мыслях, заставляя сжиматься все внутренности изнутри, но шепот продолжал терзать сознание. — Это останется только между нами! Никто не узнает. Назови любые свои условия!

— Ты всё равно не дашь мне свободу! Не назовёшь равным себе, — с горечью ответил Джованни, понимая, что оказался за незримой стеной в полном одиночестве, а сладкоречивые обещания только растравляют сердечные раны, поцелуи обжигают и приносят мучения: тело откликается желанием, а разум вопит и плачет, взывая к милосердию.

— Нет, — выдохнул аль-Мансур и положил ладони ему на плечи.

— Я ненавижу тебя! — прошипел Джованни, пытаясь сбросить с себя руки, но мавр еще крепче прижал его к себе, успокаивая в любых попытках вырваться:

— Выслушай меня, — мягкий волос бороды пощекотал его шею, — то, что произошло, уже случилось. Что еще удерживает тебя там? Ты получишь то, чего добивался бы многие годы. Мигель Мануэль сказал, что приложил бы все силы, чтобы задержать тебя в Болонье надолго…

После этих слов до Джованни внезапно дошло осознание той беды, которая произошла бы с ним, пойди его жизнь по тому плану, который они задумали с Михаэлисом. Оставив одну кабалу, в которую заключил его своим письмом к епископу Агда брат Доминик, он попал бы в новую — к Мигелю Мануэлю. А тот своей заботой о душе брата постарался бы уничтожить в Джованни веру в выбранную стезю лекаря, унизительно убеждая в бездарности и неспособности к обучению. Вернуться обратно к Михаэлису не позволил бы стыд, и единственное место, где его бы приняли с любовью — во Флоренции. Хотя и там… «Стефан! Бедный мой брат!» Перед внутренним взором опять возникло вонючее нутро корабля и скрюченное, изуродованное пытками тело, распростёртое на соломе.

Новая жизнь — новая сделка? «Назови любые условия?»

— Я хочу убить одного человека. Его имя — Алонсо Хуан Понче, — голос Джованни окреп, когда тот произносил ненавистное ему имя. — Только после этого мои дела будут закончены.

— Всего-то? — как-то обыденно откликнулся аль-Мансур, и такая реакция заставила Джованни повернуть голову и изумлённо воззриться на мавра. — Я думал, ты спросишь, как я буду с тобой обращаться, как прикасаться, что ждёт тебя вдали от родной земли, а ты просишь голову своего врага в подарок!

— Подари мне его на одну ночь, — уверенно ответил флорентиец, — только он и я. Я воин, аль-Мансур, а не шлюха, способная только ублажать своего хозяина. Этого ты всё никак не можешь во мне разглядеть! Якуб мне рассказал, что в рабах больше ценится их преданность своему хозяину. Относиться ко мне, как к преданному воину — моё второе условие. Не заставлять меня переменить веру — моё третье условие. А большего мне не нужно.

— Я хочу, чтобы ты делил со мной постель, — аль-Мансур, не отрываясь, разглядывал флорентийца, по-новому познавая его: сдвинутые брови, запавшие щеки с пробивающейся жесткой щетиной, упрямо сомкнутые губы, худое, но тренированное тело, на котором были видны лишь мышцы и упругие жилы. Золотой тигр оставался опасным животным, не прикидывался игривым котёнком, наоборот, чувство опасности и жажда крови вырывались из его сердца, и этот зверь готов был подчиниться, признавая над собой власть мавра.

— Мы будем делить с тобой ночи, — согласился Джованни, внутри которого всё больше крепла уверенность в том, что сейчас он поступает правильно, предав забвению жалобные стоны о несправедливости своей судьбы и слёзы. — Но не тогда, когда ты захочешь удовлетворить собственное вожделение. — «И будешь считать дни своего лета», — чуть не добавил он, вспоминая унизительный договор с Готье. — А когда ты зажжешь своими чувствами мой ответный огонь.

«Прости меня, о мой палач! Сегодня я открываю врата моего сердца и оставляю мою душу тебе. И пусть она сольётся с твоей, когда отлетит».

========== Глава 6. Лев в лодке ==========

— Ответный огонь? — Аль-Мансур игриво погладил Джованни по щеке. — Мой золотой тигр, ты уже плавишься в моих руках, хотя не хочешь этого признать. Расскажи, что тебя предвосхищает [1] больше: гнев, упрямство, опасность, яростный напор или расслабленные ласки и невесомые поцелуи, подобные нежным лепесткам цветка, коснувшимся твоей кожи? Я могу быть с тобой и ласковым, и жестоким. А могу и терпеливо ждать. Что больше нравится тебе: подчинять или покоряться?

Вслушиваясь в проникновенный голос мавра на чужом языке, Джованни невольно провёл рукой по своему паху. Аль-Мансур умел разжигать страсть, умел целовать, умел мироточивостью слов отнимать разум — и это следовало признать. И сейчас, завораживая блеском своих медвяных глаз, тот проникал в самое сокровенное, что было надёжно спрятано от других, и что невидимо притягивало воспоминания флорентийца в комнату с полузакрытыми ставнями, широкой постелью, покрытой расшитым в мавританском стиле покрывалом, крепкому столу, заваленному рукописями и едва уловимому запаху благовоний и оливкового масла, пролитого на пол.

— Ты знаешь, что любовь моя принадлежит другому, — полуспросил-полуответил Джованни.

— Знаю, — кивнул головой мавр, соглашаясь. — И не сомневаюсь, что он — достойный человек, хоть и брат его — порождение гиены и шакала.

Флорентиец встрепенулся, услышав такую отповедь и недоверчиво посмотрел на аль-Мансура. Ему казалось, что эти двое сговорились, но выходит, что не так? Он хотел было ответить, но мавр приложил палец к его губам:

— Молчи, я же сказал — всё останется между нами. И твои чувства — теперь мои. Я расскажу тебе одну историю, но для этого ты должен пойти со мной.

Аль-Мансур обернулся и протянул Джованни его верхнюю рубашку, похожую на плотный халат, но с короткими рукавами, сам же завернулся в свой плащ, сброшенный с плеч на пороге комнаты. Он цепко ухватил флорентийца за руку и повел за собой, недоумевающего и подчиняющегося проявленной воле.

В кромешной темноте, иногда задевая стены и пересчитывая углы, они медленно прошли до конца коридора и поднялись по лестнице на квадратную и открытую площадку, служившую крышей конечной пристройки дома. Здесь воздух казался намного свежее и прохладнее, чем внутри, а над ними растягивались мириадами светильников берега широкой реки, именуемой Млечным путём. Аль-Мансур заставил Джованни встать посередине площадки и задрать голову, сам же прижался сзади, обняв полами своего плаща. Они простояли так достаточно долго, слегка покачиваясь, пока звёзды перед глазами не начали сворачиваться в удивительное кружево, мерцающее, наполненное жизнью и движением.

— После того, как взрослый лев, — шепотом начал свой рассказ мавр, — выполнил все заветы Всевышнего: напитал землю, разбросал своё семя, умножил богатства, отправился в путь и прикоснулся к черному камню Каабы, он сел в лодку, чтобы плыть по воле Аллаха по пути, где волны созданы из молока диких кобылиц, а берега из дел праведников. И в дороге он встречал множество животных — пса, кабана, цесарку, львов, гиену и других, что приходили к нему за советом и помощью. Всевышний вёл его по дороге, что ведома только ему и, как говорили предки, соткана великим пауком Ананхе, что удерживает в своих мохнатых лапах тысячи нитей и каждую волен удлинить или обрезать.

— Мы называем это провидением Господним, — откликнулся Джованни, завлеченный мерным покачиванием тела, будто и сам сейчас плыл вместе со львом в одной лодке.

— Мои предки говорили, что за праведные деяния каждому даётся незримый дух, стоящий за спиной и поддерживающий тебя, приумножая богатство зримое и незримое. И такую силу лев приобрёл, одолев духа своего рода в честной схватке, но ему досталась лишь его шкура. И чтобы напитать её, призвать обратно всю силу рода, льву потребовался проводник.

— И ты выбрал меня? — удивился Джованни, перед внутренним взором которого опять всколыхнулись красноватые свечи, и золотящиеся дорожки огня пробежали по светлым полосам звериной шкуры, разложенной на полу.

— И не ошибся! — шепнул аль-Мансур, вновь прикасаясь пьянящими кровь поцелуями к обнаженной и чувствительной коже на шее флорентийца. — Внутри тебя плещется сила золотого тигра, сила моего рода. Ты отдал лишь часть её шкуре, но и эта малая доля весь год приносила мне удачу. Когда я обнимаю тебя, я насыщаюсь ею, когда вхожу в тебя, тянусь к ней, а когда в горячих объятиях твоих рук оказываюсь сам, то сливаюсь с ней. Ты — моя удача, мой спутник в лодке, плывущей по млечному морю, не смотри вниз, смотри наверх — именно там ткутся нити судьбы. Они привели тебя ко мне или я пришел к тебе. Мне не нужно убивать любовь в твоём сердце, я пришел не за ней!

— А за чем… тогда? — звёзды перед глазами проливались светящимся дождём, Джованни почти терял сознание, покоряясь силе и желанию вновь ощутить крепко сжатые натруженные руки на своём теле и сладкие, пытающие наконечники игл, пронзающие его изнутри. Возбужденный член мавра тёрся о его ягодицы, имея преградой лишь ткань одежд. И хотелось выпустить из рук зажатую в кулаках волю и освободить разум от страхов и тревожных мыслей, и нырнуть с головой в молочные волны, сливаясь с бесконечным небом.

— Что ты чувствуешь?

— Я… наверно, умираю, — еле слышно прошептал Джованни, расслабленно отдаваясь всецело объятиям аль-Мансура [2].

— Нет, — где-то на краю затухающего сознания прошелестел ответ мавра, — золотой тигр завладевает тобой, и настало время мне познать его. Но не сейчас…

***

Джованни проснулся на рассвете, крепко прижимаясь к разгоряченному от сна телу мавра. Он совершенно не помнил, как аль-Мансур стащил его вниз с крыши, как уложил, как раздел донага. Член упруго упирался мавру в бедро. Флорентиец ясно ощущал, как под ладонью его правой руки перекатываются выпуклые мышцы на животе аль-Мансура, хотя тот так и не снял с себя длинной исподней рубашки.

«Проклятье, — ругнулся про себя Джованни. Прислушался к отклику собственного тела: прошедшей ночью оно оказалось нетронутым. — Что же вчера было?»

Лежащего рядом мавра непреодолимо хотелось гладить, сжимать, познавать отклик каждого клочка кожи, тронутого губами, языком, кончиками пальцев. Содеянное им колдовство продолжало испытывать свою силу, воздействуя на разум. Джованни пошевелился. Аль-Мансур мгновенно проснулся и открыл глаза:

— Твой огонь всё горит? — он пошевелил ногой.

— Да, — четно признался Джованни и покраснел от стыда.

— Не сдерживай его! — Аль-Мансур усмехнулся, раскинулся на спине и потянул ткань своей рубашки вверх, обнажая ноги, бедра, чуть привставший член, почти лишенный волос подтянутый живот.

Джованни чуть не задохнулся от восторженного желания овладеть мавром. «Что со мной? Это колдовство!»

— Ты всё ещё сомневаешься во мне? — Аль-Мансур повернул голову, кратко и поощряющее поцеловал флорентийца в губы.

— Это приказ моего хозяина? — осторожно спросил Джованни, и ему показалось, что мавр довольно улыбнулся этим словам.

— Нет, — пальцы мавра коснулись груди флорентийца и будто прочертили какой-то знак, — твоё желание, которое идёт отсюда и заставляет твоё разящее копьё отвердевать.

Джованни присел на колени перед раскинувшим в стороны ноги любовником. Смуглая, почти черная кожа на светлом покрывале из тонкой овечьей шерсти притягивала к себе взор. Тусклый утренний свет, пробивавшийся через зарешеченное ставнями окно, серебрил блики на вышивке подушек. И сложно было поверить, что вся эта обозреваемая роскошь предназначена для выражения истинной любви, а не ради хитрых сетей, что поймали бы желания тела в вечный капкан.

Сейчас перед Джованни лежал и стонал аль-Мансур, загадочный колдун из далёких земель язычников, что назвался львом, путешествующим в лодке, а не Михаэлис, которого представлял в своём сознании флорентиец, познавая раскрывшиеся перед ним и налитые горячим удовольствием теснины чужого тела. И это чувство власти, но отдающей и питающей, овладевшее его душой, не шло ни в какое сравнение в тем, что он испытывал ранее.

Изрядно вымотанные любовными трудами, они лежали, сцепив влажные от пота объятия тел, и улыбались друг другу. Аль-Мансур удовлетворённо кряхтел, подтирая подолом рубашки семя, оросившее его живот, и невозможно было в бездонной черноте его зрачков разглядеть мысли, что он скрывает внутри. Джованни же казалось, что тяжелая ноша соскользнула с его плеч: он настолько сильно переживал утрату собственной свободы и пугающую неизвестность новой жизни, начавшуюся с прикосновения к копью Лонгина, что всё никак не мог поверить в то, что случившееся похоже на обманчивую дымовую завесу. Назвавшийся хозяином мавр не собирался ни к чему принуждать и каждый раз подчёркивал, что следует лишь за истинными желаниями флорентийца. В это очень хотелось верить.

— Ты говорил, что у тебя есть враг. Расскажи мне о нём, — неожиданно нарушил установившуюся тишину аль-Мансур. — Что сделало вас врагами?

— Я… — осёкся Джованни, но эмоции настолько переполняли, делая душу открытой, что не было желания что-либо утаить, как приходилось делать на исповеди, к которой флорентиец приходил редко и только по большим праздникам. — Он убил моего брата и друга, он заставил страдать Михаэлиса… Мигеля, брата Мигеля Мануэля, он… — сильное волнение перехватило горло, не позволяя вымолвить и слово.

— Вздохни, — аль-Мансур потянул на себя покрывало, укрыв их обоих, чтобы оградиться от прохлады, проникающей с усиливающимся ветром в дом. — Море вновь будет неспокойным. У нас теперь много времени. Попробуй рассказать с самого начала…

Джованни прикрыл глаза и перевернулся на спину, прижавшись плечом к сложенным на груди рукам мавра, лежащего к нему боком.

— Лучше прижмись крепче, — аль-Мансур вытянул одну руку вперёд, уложив голову флорентийца себе на плечо, а второй притянул к себе за талию. Джованни почувствовал себя птенцом, оказавшимся в тёплом гнёздышке, внутренне улыбнулся тому, как легко переменились роли — теперь золотоглазый лев выступал перед ним защитником.

— О том, как всё началось, я знаю смутно, — флорентиец поймал себя на мысли, как же теперь легко ему даётся чужая речь, и это умение он впитал всего лишь за тот короткий месяц с небольшим, пока слушал разговоры слуг в доме Якуба. — Христиане отвоевали большую часть земель у последователей твоей веры. Но после в городах остались жить те, кто там родился: другие, такие же христиане, иудеи, мавры. Семья Михаэлиса владела Кордобой, а родители Мигеля Мануэля имели дом в квартале по соседству.

— Почему же они называют себя братьями?

— Молочными! — возразил Джованни. — Мать Мигеля Мануэля кормила их обоих. Они росли вместе. Однако я очень удивился… — он смолк, сравнивая в своих воспоминаниях обоих братьев.

— Что тебя так поразило? — откликнулся аль-Мансур.

— Они… они очень похожи! Как две капли воды. Если бы ты только знал, как мне было больно смотреть на Мигеля Мануэля и замечать в нём отражение Михаэлиса! — флорентиец тяжело вздохнул, прерываясь на свои печальные измышления.

— Хм, — не скрывая насмешки, повёл плечами мавр. — Если тигрица кормит молоком своего тигрёнка и пришлого львёнка, разве у обоих котят появляются на шкуре полосы? Ты, видно не всё знаешь!

Джованни поразила догадка, которая раньше, была недоступной его сознанию по причине сильных переживаний, но аль-Мансур оказался расторопней чёткостью своих выводов.

— Господи, — сильное волнение охватило флорентийца, — теперь мне всё понятно! Михаэлис знал. Он же говорил, что его родной язык — мавританский, а я решил, что он стал родным, потому что Михаэлис постоянно общался с детьми на улице. Но как такое вышло? Михаэлис же носит фамилию Нуньес и он… рыцарь, воин. Знатный синьор.

— Ты меня спрашиваешь? — они зацепились взглядами. Мавр был очень доволен видом взбудораженного новостью Джованни. — Ты лучше этого шакала спроси, его брата: кого он своим отцом считает — лекаря или рыцаря. Хотя всем говорит, что лекаря. У нас бы первенца никому не отдали, а вот подменить господского младенца вторым ртом — я о таких случаях слышал. Ну да ладно. Рассказывай дальше. Ты мне про своего врага хотел рассказать.

Сраженный новостью Джованни уже не знал, с чего продолжить свою речь, стремясь за собственными мыслями:

— В Кордобе рыцари Калатрава убили многих из той части города. И родителей Мигеля Мануэ… выходит, что и Михаэлиса! Поэтому он так жестоко отомстил!

***

[1] я употребляю именно это слово, поскольку оно описывает начальную стадию экстаза в терминологии средневекового человека.

[2] не стал разубеждать одного комментатора, решившего, что это был оргазм, и не мужской, а женский. Для средневекового человека смерть — это переход в иное качество: выход души из телесной оболочки. Довольно серьёзное действие, поскольку учение о Чистилище тогда только формировалось, поэтому можно было сразу отправиться в Ад или в Рай. Эти два места нам известны по описанию Данте, которое на тот момент было новаторским. Уход к Божественному осязался как «мерцающий мрак», потом яркий слепящий свет, а потом снова темнота. Уход в Ад — это тёмные бесплодные земли, шелест невидимых крыльев и огненные реки. В данном случае Джованни просто теряет сознание и видит перед собой именно «мерцающий мрак». Ничего связанного с сексуальностью: ему хочется ощутить нечто, связанное с телесностью, но физиологического отклика тела при этом нет.

========== Глава 7. Ловушка для арагонца ==========

Джованни опять запнулся: уж слишком много тайн его окружает! И достойна ли заключённая сделка открытия одной из них? Или лучше вычеркнуть из памяти всё, что было в прошлом, и не тянуть за собой весь этот груз?

Ладонь мавра легла на его ладонь, прижатую к животу. Аль-Мансур закинул на него своё колено, потерся пяткой о нижнюю часть голени, вызывая и ощущение щекотки, и чувство вторжения в нечто слишком личное. Соблазн говорить откровенно был слишком велик. Ведь удалось же когда-то это сделать де Мезьеру! Обстоятельства сейчас были чем-то похожи, вот только мавр не казался столь опасным, как слуга короля в те годы.

«Дурак! Расчувствовался!» — монотонно твердил разум, стреляя еле ощутимыми и болезненными волнами в виски.

«Тебе не удастся оторвать от себя прежнюю жизнь, смерть твоего брата еще припомнится на Страшном Суде, — отвечала душа. — Ты сможешь простить Алонсо Понче? Отдашь суд над ним в руки Господа или станешь сам его карающей дланью?»

Нет, отказаться от созерцания мучительных пыток, которым он подвергал арагонца в своих грёзах, Джованни не мог. И пусть Ялла с Бафометом станут единственными богами, что будут его окружать, соблазняя душу, он не сможет отступиться от своего замысла.

«А что потом? — допытывался разум. — Что станется с тобой потом, когда глаза врага подёрнутся дымкой, узкий зрачок расползётся чернильным пятном по светлой радужке, тихий последний выдох вырвется из груди, а тело обмякнет, как сдувшийся кузнечный мех?»

«Я умру, — с грустной решимостью ответила душа. — Не буду чувствовать ни боли, ни стыда, ни страха».

— Чтобы найти убийц, — продолжил свой рассказ Джованни, — Михаэлису пришлось вступить в орден Калатрава. Стать одним из них. Когда же имена стали доподлинно известны, то каждый получил свою мучительную смерть, заплатив за грехи. И не осталось в сердце Михаэлиса раскаяния за содеянное. С тех пор он мог пытать и исполнять наказания по приговору судей, без сомнения и сочувствия. Он стал палачом.

Тело аль-Мансура отвечало на потаённые мысли мавра: поначалу расслабленное, теперь напряглось, обратившись в слух. Джованни повернул голову, прочитав в глазах аль-Мансура призыв продолжать:

— Меня он тоже пытал по приказу инквизитора. Шрамы остались ещё кое-где на моём теле. Но он же и спас мне жизнь. И то, что мы с тобой говорим на одном языке — его заслуга. Все мои знания и умения — от него. Тело, что привлекает тебя — его творение. И я бы уже давно сгинул в сточной канаве, если бы не прошел все эти испытания.

— Он сделал из тебя совершенное орудие, — откликнулся аль-Мансур, — я так понимаю. И последний шаг, что тебе осталось сделать — убить своего врага. И его врага, так?

— Ты прав, Алонсо Хуан Понче мстит ему за своего отца, за тех убитых рыцарей, за предательство устава ордена, он был бы по-своему прав, сойдись они в открытой схватке, но нет… — Джованни вспомнил их первую встречу в Реймсе, — Понче не нужен бой. Ему тоже нужны чужие страдания. Ощущение власти над причиняемой болью. Он такой же палач. И я хочу того же…

Мавр усмехнулся, огладил свою короткую бороду, не отрывая довольного взгляда от флорентийца. Однако тот не мог проникнуть в его мысли.

— Я узнаю, — наконец произнёс аль-Мансур, — разыщем этого Понче. «Повяжем тебя кровью», — из глубины тёмных болот вырвалась мысль, и будто жидким грязевым фонтанчиком застыла на миг, облекаясь в человеческую форму, а потом вновь нырнула в пропасть.

***

В просторном, идеально круглом внутреннем дворе замка де Бельвер было столько народа, что не протолкнуться. Ранним утром после празднования Пасхи, казалось, все жители города собрались здесь, откликнувшись на приглашение посетить свежепостроенный королевский замок. Широким потоком люди ехали на лошадях или поднимались пешком в праздничных одеждах по дороге, опоясывающей невысокий холм, через узкий вход вступали на каменную площадку, устроенную наверху первого ряда мощных стен, затем по мосту, переброшенному через глубокий ров, попадали в самое сердце. Нижний уровень аркады представлял собой единый ряд полукруглых арок, раза в два превышающих человеческий рост. Балкон второго этажа, украшенный длинными полотнищами знамён, развешенных по стенам, венчали еще более высокие колонны, сплетаясь между собой узорами по типу трилистника.

Все ожидали выхода болезненного короля Санчо, графа Руссильона и сеньора Монпелье с супругой, которые и устроили столь торжественный праздник, ради примирения с жителями столицы, требовавшими для себя всё больше привилегий и независимости. В самой же Медине остались в основном заезжие торговцы, рабы и прочий «низший» люд, которым не было дела до господского праздника. Вина многие из них не пили, а остатки от королевской трапезы обещали раздать вечером на площади перед собором, намекая тем самым, что нищим и оборванцам вход на гору запрещен.

Алонсо Хуан Понче стоял в толпе придворных в окружении других рыцарей, нервно поглядывая на балкон, где должен был появиться король. Последние полгода его жизнь проходила между Руссильоном, Таррагоной и Майоркой, где он набирал сторонников в новый орден Монтесы из числа бывших тамплиеров, прятавшихся там по монастырям под защитой короля Санчо.

Не все из них хотели покидать насиженные места и доверяли словам арагонца. Особенно когда в сторону острова хлынула новая волна беглецов — из францисканцев-спиритуалов, спасающихся от преследования церковных властей. Они смущали умы рассказами о несправедливости, называли римского папу Антихристом и ожидали конца времён.

Пресытившись ожиданием, Алонсо с равнодушием опустил взгляд и принялся рассматривать людей, расхаживающих перед ним. Их от придворной знати отделял ковёр, расстеленный на обмостке двора и чётко указывавший на линию, за которую не следовало заступать.

В один момент толпа чуть поредела, и арагонец внезапно увидел перед собой Джованни Мональдески, и Алонсо показалось, что его тело чудесным образом перенеслось в Реймс. Тогда флорентиец также возник перед ним из ниоткуда, в богато вышитой синей тунике с широким поясом, золотые ниспадающие на плечи волосы были покрыты беретом с воткнутым в блестящую брошь пером, а ярко-голубые глаза обращены прямо, с суровостью прожигая и стремясь испепелить на месте.

Громкий удивлённый возглас Алонсо потонул в приветственном крике толпы, увидевшей короля. Людям не было никакого дела, что происходит вокруг них, и что двое из них замерли, сплетясь объятиями взглядов, полных ненависти друг к другу.

Алонсо сорвался с места, надеясь добраться до флорентийца, но тот быстро отпрянул назад, скрываясь в толпе.

— Энрико, Руй, за мной! — арагонец быстро отдал команду своим людям и принялся, лихорадочно работая руками, пробираться сквозь застывших людей, направивших сейчас свои помыслы только на короля. Он отталкивал и отпихивал их от себя, стремясь не потерять из виду синий берет флорентийца.

Когда они подбежали к подвесному мосту, то Джованни уже успел вскочить на лошадь и гарцевал перед ними, выманивая за собой. Улыбался, дразня. Заставлял кровь Алонсо еще сильнее кипеть, а глаза слепнуть от желания добраться до флорентийца и покончить с ним навсегда.

Понче и двое его рыцарей быстро добежали до своих лошадей, привязанных среди других к железным кольцам рядом с нижними воротами, и устремились вслед за Джованни, уже спускавшимся с холма в сторону города. Миновав толстые стены рядом с бывшим дворцом-крепостью мавританских королей, они чуть не упустили его из виду, потом оказались совсем рядом, но флорентиец быстро спрыгнул с лошади, оставив её на произвол судьбы и перегородив и так слишком узкую улицу. Смешался с толпой торговцев и их покупателей самого большого рынка Медины.

Джованни стремительно зашел в лавку торговца коврами, предварительно убедившись, что Алонсо со своими товарищами движется в правильном направлении. Внутри были только её хозяин — человек в белой чалме и длинном сером халате — и мальчик, тот самый, что заботился о нём на корабле аль-Мансура.

— Аллах — велик! — Джованни бросил хозяину условную фразу, по которой его должны были узнать.

— Добро пожаловать, господин, — торговец придержал полу занавеси, открывающей проход в заднее помещение. Там его уже ждал аль-Мансур. Джованни быстро лёг на пол, позволяя закатать себя в дорогой ковёр.

— Дышать можешь? — услышал он заботливый голос мавра.

— Да! — откликнулся флорентиец, пытаясь успокоить бешеное биение своего сердца, разгоряченного погоней. Теперь для него начинались долгие часы ожидания и почти полная утрата чувствительности тела, скованного плотной тканью ковра.

Потеряв след Джованни, Алонсо крутанулся на месте. Он стоял посередине прохода, стиснутого рядами торговых столов, на которые сверху были набросаны толстые мотки тканей, лежала медная утварь, громоздились мешки со специями, клетки с птицей, сверху свисали цветные полотнища, прикрывавшие от полуденного зноя, и тесный медленный поток людей двигался, постоянно толкая и задевая.

— Где он? — закричал рыцарь, больше обращаясь к своим товарищам. Те поняли его приказ по-своему, двинулись вперёд, попутно сбивая и переворачивая всё, что попадалось на их пути. Торговцы раскричались и бросились к ним, уговаривая остановиться на разных языках.

— Плачу золотой тому, кто скажет, куда отправился мужчина со светлыми волосами в синей одежде! — Алонсо даже достал из кошеля монету и покрутил ею перед глазами у всех присутствующих. Однако торговцы были больше заняты разгромом и бесчинством, творимым рыцарями.

— Господин, я знаю, — какой-то оборванный мавританский мальчишка с серой тканью, обмотанной вокруг головы, тронул арагонца за рукав, заставляя брезгливо отдёрнуть руку. — Я отведу, но сначала — гони монету!

— Только попробуй меня обмануть! — грозно прикрикнул на него Алонсо, вцепляясь тому в плечо, не удивившись, как этот попрошайка ловко поймал на лету золотой.

— Вот сюда, — он подвёл его к лавке торговца коврами. Алонсо огляделся и предусмотрительно достал из ножен свой меч.

Произошедшее с ним дальше арагонец так и не смог понять: вступив из яркого света в чернильную тьму, он почувствовал, что задыхается. Меч со стуком упал на жесткую циновку, а Алонсо попытался ухватиться за тонкий шнур, что почти перерезал горло. В глазах потемнело, наполнив пространство мелкими яркими вспышками, дыхание прервалось, и он мягко опустился вниз, позволяя заполнить кляпом раскрытый в судорожном вздохе рот. Кисти рук и лодыжки оказались плотно стянутыми жесткими ремнями, тело несколько раз перевернули, закатывая во что-то плотное, жаркое, непроницаемое, позволяя лишь делать краткие судорожные вздохи.

В лавке торговца тканями вновь установилась тишина. Лишь перед входом, на узкий возок, темнокожий покупатель в простой одежде, явно чей-то раб, с помощью мальчишки загрузил пять новоприобретённых ковров. Хозяин ему долго кланялся, подсчитывая барыши в расшитом серебряными нитями кошеле, и желал хозяину долголетия и всех благ. Когда же обеспокоенные пропажей своего сеньора Энрико и Руй привели с собой городских стражников, рынок был обшарен вдоль и поперёк, но никто ничего не видел. Все только указывали на обоих рыцарей, как на главных зачинщиков беспорядка.

Тощая лошадка медленно катила возок, всё удаляясь от городских стен, мимо густых холмов, заросших лесом и виноградниками. Иногда мальчик вставлял длинную трубочку внутрь свёрнутых и перевязанных верёвками ковров, давая напиться воды тем, кто сейчас оказался внутри них пленниками — вольному и невольному.

Ближе к концу дня повозка въехала в обширные оливковые рощи, принадлежащие Якубу, и сначала остановилась у ворот маленькой фермы смотрителя. Аль-Мансур протянул записку от хозяина земель, что тот посылает некий груз, который должен быть размещен в хозяйственном сарае, где хранили рабочие инструменты для рыхления земли, подрезания ветвей и прочего, что было необходимо для ухода за деревьями.

— Остановитесь на ночлег? — спросил смотритель.

— Нет, — устало отозвался аль-Мансур, — заночуем там, еда у нас есть. Не хочу вас стеснять своим присутствием.

Они доехали до края рощи, где стояло несколько сараев, сделанных их плетёных прутьев, промазанных глиной. Мавр отпер один из них и завёл лошадь, уместив её вместе с возком. Потом быстро разрезал верёвки на одном из ковров и высвободил Джованни, мокрого от пота, постанывающего от боли в затёкшем теле, но очень довольного тем, что их хитроумный план сработал. Флорентиец потянулся и еще плохо слушающимися руками обнял мавра за шею, торжественно прошептал:

— На рассвете наш договор вступит в полную силу!

========== Глава 8. Умрёшь не только ты, но и моя душа ==========

— Молчишь? Знаю, что не сможешь мне ответить. Я позаботился об этом в первую очередь. Удивлён? Не терпится узнать, почему? Мне не нужна твоя мольба, ни крик, ни проклятия, ни объяснения… Они бы смутили мой разум и сердце. И было бы еще больнее, чем сейчас, совершить то, что я задумал. Я обещал, и я это делаю.

Боюсь ли я боли? Да, боюсь. Не хотел бы вновь оказаться на дыбе с палкой, засунутой в зад. Видеть равнодушие или торжество в глазах палачей. Они тогда оба играли и получали удовольствие. Им было всё равно, виновен я или нет. И пока шла игра, их совесть спала.

Уподоблюсь ли я им сейчас? Да, я твой палач, но не судья. Тебя обвинили те, кого ты по своей волей подверг мучениям, кто пострадал от твоих рук и умер. И я никогда не поверю, что мой бедный брат был единственным из их числа. Помнишь, что ты мне сказал в Реймсе? «Я люблю смотреть на их страдания». Значит, были ещё, такие же, как мой брат и Стефанус Виталис. Ты даже не отрицаешь? Тогда вспомни их всех, представь вереницу лиц, что встанет перед тобой и ещё обвинит тебя перед лицом Господа. Так почему бы тебе сейчас своими мучениями не искупить хотя бы часть того подлого и жестокого, что ты уже совершил?

Ты заставил страдать Михаэлиса. Неужели из-за замка? Ты мог бы получить с десяток таких же от своего короля за верную службу. Значит, причина не в том? Не прикрывай ресницами свой стыд! Не закрывай глаза! Ты испугался, что я знаю правду и произнесу её вслух. Но я же должен заставить тебя страдать! Твой отец Хуан Понче до скончания своих дней продолжал любить юного Нуньеса: красивого юношу, что похитил когда-то. А тебя, собственного сына, не любил. Ты плачешь? Неужели так больно? Да, я забираю твою жизнь по капле, как и обещал.

Твоя слепая ревность — вот в чём причина твоих несчастий. Помнишь ты обещал, когда наиграешься, продать меня в бордель в Фес? Мне интересно, как ты собирался со мною играть? Жены у тебя нет, шлюхи вызывают брезгливость, как же ты справляешься со страстью? В чём каешься на исповеди? Неужели проливаешь семя на землю? Не дрожи и не стони, мне нет смысла уродовать твоё тело ещё и кастрацией или выпускать тебе кишки и медленно наматывать их на палку. Нет! Это твои любимые развлечения. И калёное железо, я помню! Но я приготовил тебе страдание большее. И немного удовольствия. Я же ещё и шлюха, малакия, молле… И моё присутствие рядом — уже для тебя великая мука.

Осмотрись вокруг. Здесь много занятных вещиц, которыми я могу испытывать тебя. Острых, колющих, рубящих, зубчатых, с крючками… Даже нашлась жаровня, полная углей. Не считая той заострённой палки, что я выстругал собственноручно для тебя. Больно? Как лекарь, могу уверить тебя, что вожделение и удовольствие облегчают боль. Например, поцелуй!

Будешь дёргаться, пострадаешь ещё больше, чем сейчас. Попробуем? Я же сказал, не пытайся отвернуться. Вот так… Простой братский поцелуй. Как же он тебя изводит! Страдаешь, что плоть твоя слаба? О, да… этот орган слишком чувствительный. Наверно, спрашиваешь себя, не противно ли мне? Но я же шлюха. Мне всё равно. Приласкаю даже дьявола в человеческом обличии. Или уже почти мёртвого дьявола…

Ну вот, опять! Хочешь поскорее уйти отсюда? Я тоже. Эти двери откроются для нас двоих. Мы оба выйдем. Вот только ты — телом без души, а я… что я? После того, как исполню приговор… Ты умираешь? Да, почти засыпаешь. Сон — это тоже освобождение от боли. Прощай, твоя душа восходит, а тело умирает. Пусть же тебя утешает мысль, что сейчас умрёшь не только ты, но и моя душа.

***

Джованни завернул мёртвое тело Алонсо Хуана Понче в толстую мешковину, и та сразу же пропиталась кровью. Верёвками опутал сверху, чтобы уже наверняка это тело не встало из могилы. Посмотрел на свои испачканные руки и отёр их о камизу, которую тотчас снял, скомкал и швырнул на землю под ноги. Он отодвинул тяжелый засов, прикрывавший створки двери сарая изнутри и вдохнул полной грудью свежий ночной воздух, наполненный неясными проблесками зари.

Аль-Мансур и его мальчик по имени Али сидели на коленях на подстеленных ковриках и совершали утренние молитвы. Джованни уже знал, что такой ритуал совершается верующими в Яллу пять раз в день, и пропустить один из них считается делом недостойным. С того памятного дня, когда мавр согласился разыскать Понче, он ни разу не вошел в Джованни и не допустил к себе. Он иногда пропадал на несколько дней, а то и больше, оставляя флорентийца в доме Якуба, лишний раз подчёркивая перед хозяином благопристойность своего поведения. Вот только продолжали они с флорентийцем спать вместе в одной постели, и член мавра тёрся между его бёдер с таким ожесточением, что можно было уже сжечь весь город. Огня бы хватило.

Мигель Мануэль гостил всего лишь три недели, перетягивая всё внимание Якуба на себя, и старался обходить Джованни стороной, едва завидев на своём пути.

Однако перед отъездом они устроили будущему лекарю целый экзамен, удобно расположившись под навесом в саду, призвали к себе и несколько часов расспрашивали, заставляя наизусть повторять огромные абзацы из прочитанных книг, перечислять болезни и способы их лечения.

За это время Джованни успел возненавидеть постоянно нахмуренные брови Мигеля Мануэля и его едкие замечания, касающиеся дырявой памяти и плохо поставленной речи. Каждый раз, когда флорентиец запинался, вспоминал, подбирал слова или просто сглатывал слюну, пытаясь освежить пересохшее горло, брат Михаэлиса удручённо разводил руками: мол, не можешь нам больше ничего толкового сказать.

Джованни выдержал и обуздал свои желания сделать несколько шагов вперёд и со всей силой пару раз ударить кулаком по искривлённым презрительной усмешкой губам магистра медицины. Тот всё меньше и меньше являл те черты облика Михаэлиса, которыми в своём сердце дорожил Джованни.

— Ладно, — наконец смилостивился Мигель Мануэль, — по крайней мере, ты не слишком опозоришь меня, представ перед другими учителями. Я жду тебя в Болонье после поста Пятидесятницы. К сожалению, еще месяца три займёт выправление твоих бумаг. Я заплачу за твоё проживание, как и обещал уважаемому аль-Мансуру, а после он будет ожидать тебя в Венеции. И если бы не твой длинный язык, — мстительно добавил он на мавританском, — то чёрта с два бы ты от меня получил такое щедрое предложение!

Джованни ухмыльнулся про себя, выдерживая на лице кроткое выражение печальной покорности. «Твой отец всё же лекарь! Не хочешь признать своим отцом рыцаря, как твой брат!»

— …В Венеции, — продолжил Мигель Мануэль, — будет ждать корабль аль-Мансура, который увезёт тебя в Танжер или Александрию, не важно! Там уже ты сможешь полностью проявить свои таланты, если тебя не кастрируют раньше и не продадут в какой-нибудь сераль. Аль-Марсуру ты не нужен, только его моряков своим женоподобным видом и греховным обликом смущать!

— Всё в руках Господа, — равнодушно откликнулся Джованни, прекрасно понимая, что Мигель Мануэль побуждает его на вспышку ярости и неповиновения, чтобы потом обвинить в подложности клятв на священном копье.

Так и не добившись отклика, Мигель Мануэль позволил флорентийцу уйти. Якуб же остался очень доволен их разговором и, как только его гость покинул порт Медины, пришел к Джованни в комнату и выразил своё восхищение.

— Ты аль-Мансура не бойся! — Якуб внезапно замешкался на пороге. — Я письмо написал, но отдам тебе, сам решишь, как с ним поступить. Аль-Мансур, если уж решил кому-то оказать покровительство, то не за тем, чтобы распорядиться человеком как простым рабом. Ты ему зачем-то нужен. И не просто так. Он — не простой торговец, что перевозит грузы из одного порта в другой. Кому-то он служит. А вот кому? Даже я не знаю, но подозреваю…

Дверь за Якубом закрылась.

— Ты ему зачем-то нужен! — шумно выдохнул Джованни, давно примирившийся со своей туманной участью. — Ясное дело: как шлюхой был, так ей и останусь. А то, что не нагибает он меня и не входит внутрь — так это по случаю поста перед Пасхой. Уважает веру, проклятие!

Аль-Мансур появился только вечером в Страстную пятницу, когда по всему городу зажгли огни, и босые жители, облаченные во власяницы, таскали по улицам изображение распятого Иисуса Христа. Якуб со своей семьёй и слугами также участвовали в шествии, следуя за длинной вереницей верующих. Джованни шел вместе с ними, иногда спотыкаясь о выступающие булыжники мостовой, полностью погруженный в свои мысли, и только заметил по дороге в дом тень, что отделилась от стены и поманила его к себе.

— Вот, возьми, — аль-Мансур протянул Джованни толстую палку и острый кинжал, — выточи то орудие, которым собираешься убить своего врага. В мешке, что стоит у твоих ног, — одежда. Рано утром я жду тебя у ворот дома Якуба, потом всё объясню. С хозяином не забудь попрощаться, он хороший и добрый человек.

Всё похищение арагонца было придумано и осуществлено аль-Мансуром, Джованни оставалось только удивляться хитрому уму человека, которому он теперь полностью принадлежал своим телом. Мавр закончил свою молитву и повернулся к флорентийцу, устало опирающемуся на дверь сарая.

— Тебе нужно выпить воды и хорошо поесть, — проронил аль-Мансур и жестом послал Али помочь Джованни подойти к ещё тёплому костру.

Пока флорентиец дрожащими руками насильно пытался влить в себя воду, поскольку жажда мучила, а горло судорожно сжималось, не желая принимать в себя ни капли, мавр успел заглянуть внутрь сарая и волоком вытащить из него труп арагонца. Глубокая могила уже была для него заготовлена, аль-Мансур стащил в неё свою ношу, а мальчик, оставив Джованни, трясущегося от нервного возбуждения, прихватил лопату и принялся быстро закидывать её землёй.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы прийти в себя? — руки аль-Мансура тяжелым грузом легли на плечи Джованни. Мавр склонился над его ухом. — Ты теперь понял, как можно забрать чужую жизнь? Первый раз самый тяжелый. Потом становится всё легче и легче. Если ты воин, как про себя говоришь, то ты прошел лишь первое испытание.

Джованни повернул голову к мавру и встретился с ним взглядом. В глазах аль-Мансура отражался огненный рассвет, они пылали, будто тот только вылез из Преисподней.

— Я буду убивать еще? — дрожь мгновенно оставила напряженное тело флорентийца.

— Когда понадобится… — загадочно проронил аль-Мансур. — А теперь вернёмся к тебе. Когда ты появился в Марселе перед своим похищением, где ты оставил принадлежащее тебе имущество?

— Хочешь забрать, поскольку оно теперь твоё? — Джованни понимающе усмехнулся и чуть не добавил «мой хозяин» в конце фразы. Так обращались все домашние к Якубу, поэтому слух уже не распознавал необычности смысла такого обращения. Молчание затянулось, и флорентиец всё же решил добавить: — мой господин.

— Ты быстро учишься, Йохан, — по губам мавра пробежалась довольная улыбка. — Так где?

— В маленькой комнате, отделённой общим камином от покоев главы канцелярии Его Святейшества Папы брата Доминика в Авиньоне, — теперь пришла очередь и Джованни коварно улыбнуться, примечая, как вытягивается лицо мавра, пытавшегося постичь смысл сказанного. Он в растерянности присел позади, о чём-то мучительно размышляя. Потом резко спохватился, приходя в себя и вновь стал похож телом на льва, приготовившегося к прыжку.

— Я тебе его подарю, как только ты его заберёшь!

Джованни с сомнением покачал головой:

— Мне там показываться нельзя, если ты хочешь меня еще хоть раз увидеть. Брат Доминик должен был начать меня разыскивать сразу, как я не вернулся в срок. Антуан Марсельский ему всё рассказал и про похищение, и про корабль. А вот какие выводы сделал брат — мне неизвестно.

— Значит, твой друг Ана-туан знает многих людей в Марселе и Авиньоне?

— Мой друг Антуан водит паломников в Компостеллу, если тебе известно, где это, и следит за самым дорогим борделем Марселя, — Джованни наконец-то удалось пропихнуть в себя кусок лепёшки с запечённым внутри мясом и почувствовать удовольствие от вкушения пищи земной. — Поэтому за моими вещами сможет приглядеть только он.

— Чем же ты занимался в доме служителей своей веры? — мягко и ненавязчиво продолжил допытываться аль-Мансур, для которого известие о том, что Джованни до этого не жил в доме Мигеля Нуньеса в Агде, прозвучало как гром среди ясного неба.

— Работал нотарием, ты понимаешь значение этого слова? — Джованни пальцем старательно выгребал остатки каши со дна котелка и с причмокиванием отправлял в рот. — Потом отсасывал этому ублюдку и моему мучителю — брату Доминику. Ему же плотскими радостями заниматься нельзя, а так — в удовольствие, — флорентиец выдавал мешанину из мавританских и прованских слов, не в силах найти подходящих определений. Ему было странно и весело, да так, что хотелось расхохотаться — до слёз, до боли в суставах и сердце. А ещё — орать во весь голос как одержимый, выть зверем, кататься по земле, сжимать пальцами камни и давить в ладонях.

Аль-Мансур быстро понял его настроение, крепко прижал к груди, не позволяя даже трепыхнуться, пока тело Джованни выворачивало очередным нервным спазмом.

— Мы плывём в Марсель, — выразил вслух своё решение мавр.

========== Глава 9. Ты пока ученик ==========

— В Марсель? — рассеянно повторил Джованни за аль-Мансуром. Он уже не верил ничьим словам. По дороге мавр с мальчиком обсуждали кандийский порт на Кипре, что принадлежит венецианцам, и новости, привезённые моряками из Гранадского эмирата. Мигель Мануэль запугивал Танжером и Александрией. Флорентиец с трудом их понимал и осознавал, что мир, окружающий внутреннее море, настолько огромен и страшен своей неизвестностью, что в нём легко затеряться. А эти люди говорили о нём, как об обыденной вещи, знакомой им с рождения. Если бы кто спросил Джованни: «где Гроб Господень?», тот бы лишь с уверенностью показал рукой в сторону восхода солнца и добавил: «В сарацинских землях». А где Александрия? Ответ был бы: «Там, где христиан держат в рабстве». Всё, что находилось за линией морского горизонта от родных берегов, сливалось в неясное и мрачное пятно.

— Да, в Марсель. Там ты уладишь свои дела со слухами о похищении, — аль-Мансур жестом приказал ему подняться с земли, вынул заранее приготовленную свежую камизу и длинную тунику из своего мешка. — Переодевайся, обязательно обмотай ноги тряпицами, чтобы не стереть, на голову наденешь шапку с полями, какую все здесь носят, иначе сожжешь кожу. Собираем вещи и уходим.

Мавр не шутил: возок они оставляли Якубу, лошадь отвязали, чтобы её сразу смог найти управляющий садом, а сами отправлялись пешком вглубь синеющих в утренней дымке высоких гор, голых отвесных скал и холмов, поросших густым лесом.

Аль-Мансур шел впереди, опираясь на длинную палку. Он был одет всё в то же тёмное верхнее платье до пят, голова была обмотана тканью, к спине ремнями прикреплены ножны с мечом, к широкому поясу приторочены два кривых ножа. Мавр иногда останавливался и сверялся с картой, нанесённой на кусок пергамента: очень подробной, с указанием тайных узких троп и источников воды. Неизвестно, кто рисовал такие карты этого мира, но делалось это явно с целью избежать встречи с редкими поселениями христиан и проникнуть вглубь острова, не заходя в известные порты.

Джованни шел позади него и отвечал за основную тяжесть их поклажи: одежду, покрывала, подстилки и провизию, уложенные в большой мешок и взваленные на плечи флорентийца. Али замыкал их шествие и тащил бурдюки с водой, о наполнении которых должен был заботиться.

Покинув равнины центральной части острова, они вошли, казалось, в вечный лес. Ноздри приятно щекотал запах нагретой смолы, мягких игл на хвойных деревьях и терпких масел, источаемых корой можжевельника. Низкие кусты сразу же вцепились колючками в одежду, поэтому аль-Мансур порой прорубал путь вперёд, чтобы не задерживаться, спускаясь по опасному склону. Иногда им встречались огромные камни или скалы, намертво вгрызающиеся в землю, а белёсая пыль с сероватым оттенком, что сменяла тонкий слой земли, оседала на одежде. Под тенью деревьев было прохладно, но стоило только выйти из-под них в яркий просвет, как солнце начинало неумолимо жечь даже через одежду. В середине дня уже и под защитой леса стало трудно дышать, и пот начал струиться по лбу, заливая глаза.

Лес сменили высокогорные пустоши, оставляя зелёное море, волнующееся при каждом дуновении ветра, под собой. Для Джованни, не привыкшего к таким путешествиям, казалось, что все его опасности, которыми он себя пугал, — ничто по сравнению с тем Адом, который может обеспечить всего лишь путь по горам с поклажей на солнцепёке. Вода вливалась в его тело и с той же лёгкостью выходила вместе с потом. Вся это местность была бы пригодна для проживания монахов-отшельников, заменяя им пустыню, именно здесь можно было бы найти все лишения и мучительные терзания для тела в величественном уединении с природой.

Они заночевали в углублении под гладкой отвесной скалой. Джованни снял мешок с натруженных плеч, и ему показалось, что силы оставили его навечно, но приказам аль-Мансура пришлось повиноваться: расстелить циновки на нагретых за день камнях и приготовить постели. Огонь разводить не стали, чтобы не привлекать дымом и светом к себе внимание. Отужинали лепешками, размоченными в воде, и сладкими сушеными финиками. Путники почти не разговаривали друг с другом за весь день. Лишь мавр давал краткие указания к остановкам, но больше руководствуясь часами дневных молитв: в полдень или когда тени от предметов станут той же длины, что и сами отбросившие их камни или деревья.

На закате аль-Мансур и Али помолились дважды: заходящему солнцу и наступившей ночи, когда последний луч дня погас. Джованни ничего не оставалось делать, как в это же самое время читать свои молитвы, обращаясь к Господу, поскольку тело болело нещадно, а ступни, пусть и не стёртые ходьбой, опухли от жары, и каждый сустав отзывался тянущей болью, стоило лишь пошевелить пальцем.

В поклаже мавра нашлась мазь, но она лишь охлаждала и была больше пригодной для лечения ожогов.

Утром Джованни разбудили поцелуи: сладкие, тягучие, приятным ощущением отзывающиеся в теле. Еще не до конца очнувшись, разомлевший ото сна, он протянул руку и принялся оглаживать свой пах, заставляя очаг удовольствия переместиться именно туда, где взволнованная кровь наполняла каверны восхитительным теплом, заставляя сильнее биться сердце.

«Все-таки он меня любит!» — вынес свой вердикт флорентиец и приоткрыл глаза, чтобы взглядом поймать тёмную, заросшую щетиной щеку аль-Мансура, старательно вылизывающего языком его ухо. Ладонь мавра накрыла его ладонь, и Джованни показательно застонал, отвечая на то, что такая ласка ему в высшей степени приятна.

— К вечеру мы должны достичь берега моря, — прошептал в ответ аль-Мансур. — Мы слишком нечисты, чтобы продолжать. Вставай!

Их утренней пищей были всё те же жесткие лепёшки и тёплая вода. Тропа больше шла на спуск, иногда принуждая скользить по водопаду из мелких крошащихся под ногами камней. Предусмотрительный Али принялся собирать толстые сухие палки для будущего костра. Он связывал их вместе верёвкой и навьючивал на Джованни поверх мешка. Тот лишь сдержанно улыбался в ответ, принимая свою роль носильщика общей поклажи. За ночь отдохнули только его ноги, а плечи и поясницу продолжало простреливать тупой болью, стоило только оступиться на неровностях пути и переместить тяжесть в какую-либо сторону.

После полудня впереди стала проглядываться узкая полоска моря, а потом с высоты открылся и весь берег, изрезанный маленькими песчаными бухточками. Свежий ветер принёс запах водорослей. Место, где оканчивался их путь, было похожим на полукруглый ободок чаши, стенки её поднимались от узкой полоски белого песка голыми неприступными скалами, увенчанными изогнутыми от сильных штормов соснами с тёмно-зелёными, почти плоскими верхушками. Однако спуск в эту чашу был: прорубленные в незапамятные времена и выглаженные до блеска волнами ступени.

Путники ступили на морской берег к закату, когда солнце уже коснулось вершин преодолённой ими горной гряды. Тут как раз и сказалась предусмотрительность Али и труд Джованни, поскольку у кромки воды удалось найти лишь пару выбеленных и засаженных ракушечником коряг для костра, который весело запылал, пощелкивая смолой, и обещал явить на ужин горячую похлёбку.

Вода была теплой и освежающей, ласковой и манящей, красноватой в лучах заходящего солнца и полной глубокой синевы, стоило чуть отойти от берега в лениво перекатывающиеся волны. Джованни не стал стыдиться ни мавра, ни мальчика: полностью обнажился, оставив на берегу покрытую пылью, смешанной с солёным потом, одежду, и откликнулся на призыв морской стихии. Он пробыл в ней достаточно долго, пока вода, потеряв синеву, не стала чернильно-тёмной, а сумерки не сгустились над бухтой.

Аль-Мансур ждал его на берегу в одной исподней рубашке и с ворохом снятой одежды:

— Всё постирай и разложи сохнуть на камни, и вот… — он протянул Джованни чистую ткань, чтобы обмотать чресла, и костяной гребень. — Расчеши свои волосы, я хочу их сохранить, а не обрезать.

Флорентийцу опять пришлось лезть в воду, чтобы взбаламученные волнами песчинки не остались в одежде. Мавр с мальчиком тоже искупались, а затем приступили к вечерней молитве, которая, как показалось флорентийцу, длилась больше, чем обычно. Однако всё разъяснил за ужином Али: обращаться к богу нужно в чистоте не только помыслов, но и в телесной, поэтому во время их пути, когда воды было мало, они не могли совершать молитвы должным образом. Поэтому и должна быть купальня в каждом доме, и двери её не должны оставаться закрытыми.

Аль-Мансур сидел рядом, сосредоточенно ел и не вмешивался в речь Али, рассказывающего Джованни о порядках в доме каждого верующего последователя бога Аллаха и о том, какие разговоры нужно вести, чтобы не прослыть пустословом и ненадёжным человеком. Мальчик быстро угомонился, стоило лишь его хозяину встать с места и протянуть пустую миску. Али быстро принял её из рук, побежал помыть в море, вернулся и замер на расстеленном ему месте, с головой завернувшись в плащ.

— Я нашел Али на рынке, — нарушил молчание аль-Мансур, — он был свободным, но нищим. О таких обычно заботятся в общине, но его отец умер, а дядя не пожелал кормить лишний рот, вот и продал мне. У него очень сметливый глаз и быстрые руки. Хороший вор, если нужно что-то украсть и не лишиться руки.

— Зачем ему красть? — непонимающе откликнулся Джованни.

— Да, Али не нужно красть еду на рынке, но он может украсть кольцо, закладной документ, печать и так же незаметно вернуть обратно. Его обращение располагает других людей, размягчает. Помнишь, как твой враг легко пошел за ним в ловушку? Другой бы на его месте позвал своих товарищей, а он — пошёл один. Вот ты, Йохан, например, умеешь соблазнять: чувствуешь, где уступить, где надавить. Твоя внешность магически действует не только на мужчин, но и на женщин. А еще и лекарь, и нотарий, и языкам обучен. Твои умения нужно лишь правильно использовать, только ты сам этого ещё не понимаешь.

— А ты… хозяин? — флорентиец бесстрашно взглянул в тёмные глаза аль-Мансура. — Только ли умеешь водить свой корабль?

— Я хорошо умею убивать, — четко произнёс аль-Мансур, без вздоха или смущения.

— А вырезать у убитого печень, сердце, желудок и унести с собой? — Джованни понимал, что вступает на скользкий путь: спрашивать у убийцы, как именно он убивает.

Аль-Мансур удивлённо посмотрел на него и задумался. И ему было не отказать в проницательности: обычно его собеседник спрашивал, скольких тот убил, примеряя количество к качеству и высокой цене работы. Однако флорентиец спрашивал о том, что сам мог когда-то видеть или знать, и раскрывался с ещё одной удивительной стороны.

— Так поступает палач, — осторожно начал свой ответ мавр, — а не убийца. Именно он уносит с места казни то, что осталось. Именно так ты поступил со своим врагом. Как палач, — он замолчал на краткий миг, собираясь с мыслями. — Мигель Нуньес не лекарь и не воин, он — палач. Так?

— Да, — выдохнул Джованни. Своим откровением он делал последнюю попытку спастись от навязанного рабства. — И он меня любит, и обязательно захочет вернуть обратно.

Аль-Мансур с удивлением хмыкнул и пожал плечами:

— Я уже говорил, что твой прежний хозяин — странный. Он позволяет тебе продавать тело за деньги или делать это тайно, не уберегает от своих же врагов, не даёт пищу и дом. Он хорошо обучил тебя, договорился со своим братом, чтобы тебя признали лекарем. Какие у него на тебя права, кроме слов о любви?

— Тогда он мой учитель, а я его ученик! — не сдавался Джованни.

— Ученик палача! — саркастически продолжил аль-Мансур, вовлекаясь в спор, но заставил себя тут же остыть. Он нахмурился, сжимая и выпячивая губы, приготовляя флорентийцу достаточно жесткую отповедь. Джованни еще что-то хотел ему возразить, но мавр властно поднял ладонь, призывая его к молчанию:

— Йохан, пойми сейчас и на будущее. Ты — ученик во всём. А мастер лишь в деле постыдном, что вами, христианами, считается грехом. Ученика передают, продают, выкупают. Вот когда ты станешь мастером ещё в чём-то, то получишь свою долю уважения и обязанности. Когда докажешь всем, что ты — мастер, и звание твоё не куплено, то можешь считать это первой победой на своём пути. Тогда ты станешь в своём искусстве равным другим. А пока — смирись, трудись, учись, переноси все тяготы достойно, не старайся увильнуть и найти послабления. Я — твой хозяин, ты поклялся мне во всём подчиняться. Ты понял?

— Да, мой господин, — прошелестел Джованни, раздавленный весом слов аль-Мансура и потеряв последнюю надежду что-либо изменить. Над словами мавра стоило поразмыслить, но в спокойствии, а пока голова, утомлённая жарой, казалась пустой бездонной бочкой.

— Завтра на рассвете за нами приплывёт мой корабль, — всё так же холодно и сжато продолжил аль-Мансур. — Там установлены строгие правила для всех. И тебе не будет никаких послаблений. Спать вместе в одной постели, пока мы на корабле и в море, не будем. Поэтому возьми в мешке остатки масла. Али не всё вылил в наш сегодняшний ужин. Отойди вон за те камни, постели циновку и приготовь себя. Я скоро приду, чтобы взять тебя, и ты, как мастер, покажешь мне своё искусство.

========== Глава 10. Сожженные святые ==========

Внутри аль-Мансура странным образом соседствовали две природы, как две части души. Одна — разумная, расчетливая, холодно мыслящая и отстранённая, а другая — страстная, внимательная, заботливая. И пусть внешне на словах мавр являл себя требовательным хозяином, то лишь прикоснувшись к трепетно-напряженному телу Джованни, ожидающему грубого вторжения и чувственно подавленного нарушением их договора, он внезапно начал с мягкой ласки, разминая уставшие, сведённые тяжелой ношей мышцы плеч и шеи. Пальцы аль-Мансура неторопливо двигались, прихватывая и отпуская, прищипывая кожу и разглаживая. Кожа начинала гореть внутренним огнём, и на смену пальцам к ней прикасались губы. Мавр вёл себя как нежный любовник, заставляя Джованни раскрыться и самому пожелать подготовить и выточить тот инструмент, что принесет обоюдное удовольствие, как только окажется внутри устремлённых к нему навстречу теснин.

«Другой» аль-Мансур доставил сердцу Джованни немало радости, прежде чем сознание его растворилось в сладкой пучине страсти. Мавр стремился выполнять их уговор, был влюблён и считал своим любовником, принесение удовольствия которому оставалось главной целью, стирая установленные границы: хозяин-раб, хозяин-вещь.

Однако они проявились сразу же, как закончилась любовная игра, и аль-Мансур, вначале заставивший зайти искупаться в полное слепой темноты море, в котором можно было двигаться лишь на ощупь, вывел обратно на берег. В объятиях стихии они были равны, невидимо улыбались друг другу, целовались, наслаждаясь моментом здесь и сейчас. Но стоило лишь приблизиться к затухающему костру, как объятия мавра затвердели и разжались. Он протянул Джованни кусок ткани, приказав обтереть сначала его, а потом позаботиться о своём теле, надел камизу и завернулся в плащ, укладываясь рядом с мирно посапывающем во сне Али. Джованни прикорнул за спиной своего хозяина на оставшимся свободным краю циновки и быстро уснул.

С первыми лучами восхода корабль аль-Мансура уже стоял в условленном месте. Джованни и Али быстро собрали и сложили вещи, и управились с этим раньше, чем подплыла лодка, чтобы их забрать.

На корабле мавра было по три весла с каждой стороны борта и одно большое рулевое со стороны кормы. Скорость судну придавало умелое обращение с парусами на двух мачтах. Всего в команде было тридцать человек, но словоохотливый Али объяснил, что иногда они берут больше, нанимая людей в портах, или сажают на вёсла в уплату за услугу: отвезти в другой город. Сейчас трюм был заполнен специями и дорогим сукном, которые предназначались для продажи, но перегрузят их не в Марселе, а в тихой гавани, чтобы избежать пошлин и выдать товар за генуэзский. Новые хозяева уже с полным правом доставят груз в Марсель.

Таким образом аль-Мансур оказывал посреднические услуги между востоком и западом, исполненными взаимной вражды. И он не боялся плавать в зимние месяцы, когда море читалось слишком бурным и грозило опасностью смертоносных штормов.

Мавр запретил Джованни прикасаться к вёслам, чтобы «не испортить нежность рук», но приказал учиться следить за парусами, работать иглой, если появлялся разрыв, и крепко связывать верёвки. А ещё — держаться Али, который знает корабль как свои пять пальцев. Спали они вместе со всеми на палубе, а во время молитв Джованни тихо сидел в стороне и тоже молился, но по-своему.

Через три дня показался берег, и генуэзский корабль встал вровень с судном аль-Мансура. По бортам были закреплены мостки, и трюм был полностью очищен, за что генуэзец расплатился с мавром, передав тому большой кошель с золотом. Однако от Джованни не укрылось и иное: помощник генуэзского капитана протянул мавру сумку, в которой обычно гонцы развозили письма, и она была не пустой.

Аль-Мансур направил свой корабль вслед за купцами, и к вечеру они уже встали рядом с пристанью Марселя. Джованни по приказу своего хозяина переоделся в светское платье, в котором заманивал в ловушку Понче в королевском замке Бельвер, сменив мавританскую одежду, которую теперь носил, как и другие моряки. Бродить по тёмным улицам Марселя одному было опасно, поэтому аль-Мансур отрядил двоих провожатых из команды и Али в сопровождение.

Как же было приятно вновь ступить на твёрдую землю и прочувствовать знакомую атмосферу города, наполненную дымными запахами жареного мяса в харчевнях, холодного пенистого пива, пролитого на камни улиц, прелых миазмов рыбного рынка, и услышать знакомую речь, льющуюся из-за прикрытых ставнями окон домов!

«Только бы Антуан был в городе! — спохватился Джованни. — И никуда не ушел с паломниками». Звуки кифары развеяли всё его сомнения: знаменитый Антуан Марсельский сидел на каменных ступенях фонтана на площади прямо перед домом Фины Донати и выводил грустные мелодии.

— Ну что, выгнала тебя Фина? Любовничка посметливее нашла? — придав своему голосу злорадства, проговорил ему Джованни прямо в ухо, тихо подкравшись сзади.

Кифара жалобно всхлипнула, выпадая из рук. Антуан схватил флорентийца за плечи, не в силах вымолвить ни слова:

— Живой! — наконец выплеснул он из себя слова вместе с перехваченным спазмом дыханием.

— Благодаря тебе! Ты же позвал аль-Мансура на помощь, — Джованни дал себя обмять и огладить кифареду, чтобы убедить окончательно, что перед ним стоит не бесплотный призрак. — Не хочу пока показываться Фине. Пойдём в трактир.

— А если Фина меня хватится? — начал сомневаться Антуан.

— Скажешь ей, что я тебя украл! Я ненадолго, но нам с тобой нужно поговорить о кое-чём важном. А к Фине я загляну завтра утром.

— Завтра у нас важное событие в городе [1], — Антуан укутал свой инструмент в мягкую ткань и положил в заплечный мешок. — Sermonem generalem и сожжение еретиков на старом кладбище. Помнишь, ты мне про спиритуалов рассказывал?

Джованни резко остановился. Дело спиритуалов казалось ему событием какой-то далёкой жизни: а ведь прошло всего полгода, как он трудился в авиньонской канцелярии над списком обвиняемых, пытаясь спасти Стефано.

— Вот, — кифаред взял его под руку и сам потащил в сторону ближайшей харчевни, — теперь их осудят окончательно, а четверых не раскаявшихся еретиков казнят.

Двое сопровождавших моряков аль-Мансура остались сторожить снаружи дверей. С друзьями увязался только Али, с любопытством таращивший свои огромные чёрные глаза с длинными ресницами по сторонам и прилагающий все усилия, чтобы держать руки на поясе. Мавр заведомо его упредил: за воровство здесь руки не рубят, а сразу затягивают на шее петлю, и если мальчик ослушается и притащит с собой хоть один нечестный денье, то мавр сам её затянет.

Брат Доминик искал Джованни, прислав в Марсель монаха. Служитель веры побоялся зайти в дом к Фине, и их краткий разговор с Антуаном проходил на площади. Кифаред всё честно рассказал. Больше из Авиньона никого не присылали.

— Нужно, чтобы ты поехал в Авиньон к брату Доминику и забрал мои вещи, — попросил Джованни, уже порозовевший от пива, — я передам для него письмо, тайно, — он осторожно вложил в руку Антуана свиток с записями Якуба, — пусть брат прочитает, а там решит сам. Я не могу ничего сказать или объяснить, потому что связал себя клятвой. Но я теперь несвободный человек.

Письмо исчезло в поясе Антуана, будто его и не было, а сам кифаред, не скрывая удивления, подался вперёд:

— Это как?

Джованни рассказал ему про корабль, смерть Стефано, кораблекрушение и чудесное спасение аль-Мансуром:

— Я поклялся быть его слугой. И только поэтому я сейчас спокойно сижу рядом с тобой в этом чудесном месте, а не стою на невольничьем рынке где-то в сарацинской земле. Понимаешь?

— Тебе нужна помощь? Можно же просто позвать городскую стражу!

— Нет! — Джованни покачал головой и нахмурился. — Мои дела пока идут в полном порядке. Аль-Мансур не желает мне зла.

— А как же Михаэлис? Ты оставил его? Любовь прошла?

— Не прошла, — ответил Джованни сквозь сжатые зубы, и его кулаки невольно сжались. — Но наши пути всё больше расходятся. Я не знаю, что Господь приуготовил мне в будущем, но я могу никогда не встретиться даже с тобой, если сейчас начну бунтовать или нарушу свою клятву. Ты понимаешь меня?

Антуан задумчиво кивнул:

— Ты хочешь пройти по тонкому мосту, чтобы тебя никто не убил ни за нарушение клятв, ни за неверность, ни за то, что ты бросил своего церковника. Так?

— Ты прав. На это понадобится время. Может быть и целая жизнь. Но шлюхи живучи, ты же знаешь! — Джованни заставил себя улыбнуться. — Завтра встретимся во время казни, хочу послушать приговор. Я передам тебе деньги на поездку в Авиньон и записку брату Доминику. Забери мои вещи. Все. Там в сундуке письма от Михаэлиса, надеюсь, что никто до них не добрался — они хорошо спрятаны. Мне же нужно вернуться на корабль.

Допив до конца свои кружки, друзья распрощались, условившись о месте следующей встречи.

Наутро торговый город уже бурлил в предвкушении великого зрелища. К утру узкие ворота еле справлялись с наплывом горожан, устремившихся в сторону кладбища блаженной Марии из Экса, а там они встречались с не менее большой толпой прибывших жителей окрестных селений, монахов и путников в простой одежде. Знатные сеньоры тоже не обошли вниманием предстоящее празднество, а оно и было таковым — после Пасхи минуло ровно семь дней [2]. Колокола звонили беспрестанно, перекликаясь со своими собратьями в маленьких приходах по всей земле Прованса. Именно сегодня Священный Престол намеревался завершить борьбу, не прекращающуюся уже более пятидесяти лет и направленную на подчинение всех неспокойных движений среди монашествующей братии и так называемого «третьего ордена святого Франциска» среди мирян.

И весь Божий мир, казалось, откликался на это воззвание: яркое тёплое солнце скользило по высокой голубизне небосвода. Зеленые холмы были усеяны цветами, на них пасся тучнеющий после долгой зимы скот, приуготовляя себя к рождению телят и ягнят. На возделанных полях поднимались свежие ростки будущих пшеничных колосьев. Птицы вили гнёзда в садах, а на деревьях появились первые завязи щедрых плодов.

Помост, где собирались зачитать приговор, был украшен цветными полотнищами, стоящие внизу монахи держали кресты и молились. Возвышаясь над людьми, в праздничных одеждах сидели судьи, подписавшие приговор — каноники и уважаемые сеньоры, министр францисканцев-миноритов в Провансе Стефанус Альберти, епископ Марселя Раймунд и главный обвинитель — Михаил Монах, инквизитор heretice pravitatis Арля, Экса, Амбрёна и Виенны.

Джованни, опираясь на руку Антуана Марсельского, стоял достаточно далеко, чтобы разглядеть чётко черты лица инквизитора, которому всю прошлую осень готовил свои отчёты, но главное, что беспокоило его больше — имена. Кто именно из этого длинного списка сегодня окажется у позорного столба?

Брат Михаил начал с наиболее «лёгкого» приговора, оказавшегося по своей сути наиболее тяжелым испытанием. Брат Бернард Аспа, профессор юриспруденции, был приговорён к пожизненному заточению и ношению на одежде двух крестов желтого цвета, поперёк груди и на спине. И в случае, если он сбежит из тюрьмы или откажется от крестов, то брат передаётся светским властям для последующей казни путём сожжения на костре.

Далее, Иоанн Барави из Тулузы, Деодат Михаэлис, Гийом Сантонис и Понций Роша, дьякон из Нарбонны, осуждались за то, что утверждали: «святейший отец и господин, господин Иоанн, милостью Божьей, Папа XXII не имел и не имеет права и власти создавать некие декларации, сочинения и спорные предписания, в форме приказания или декреталия этого римского понтифика, почитаемого советом святой коллегии кардиналов, и спешно, без тщательного обсуждения, издавать под одобрением Господа и объявлять блаженному Франциску, провозглашая мир в ордене, утешением и верностью, чем начинается Quorundam».

Перечисление длинного списка из имён, кому приговор «зачитывался в присутствии», Джованни уже плохо осознавал: епископы, аббаты, прелаты, приоры, монахи, воины, судьи, нотарии — все они решили, что маленький и не утративший мужества до последнего часа Понций Роша виновен и его нужно умертвить. Седмицу назад Джованни и сам вынес свой смертный приговор Алонсо Понче, но разве можно сравнить злодеяния арагонца с убеждённостью в своей правоте Понция, который никому и никогда не чинил обид? Разве тяжесть проступка Понция перед лицом Господа равна преступлениям Понче? Даже Джованни, палач арагонца, дал тому возможность восстать в теле и раскаяться на Страшном Суде, а четырём спиритуалам марсельские палачи такой милости не оказывают, почему?

Как мог величайший страдалец Иисус Христос позволить служителям своим творить беззакония именем Его? Он — не мог! А значит, прав был брат Май и другие, кто говорил и говорит, что Римская церковь уже давно не принадлежит Ему, а действует по воле Антихриста, преследуя честных людей.

Вера в справедливость, великодушие, праведность праведников оказалась окончательно сломленной. Джованни заплакал. Ощутимый толчок в бок от Антуана вернул флорентийцу разум.

— Осуждённых везут! Рядом с нами проедут. Так чего мне на словах брату Доминику передать?

«Брату Доминику? — Джованни принялся озираться по сторонам, надеясь ухватить взглядом хотя бы часть повозки. — А он же меня предупреждал! Точно! Только я опять прослушал: костры опять разгорятся, и Великого понтифика назовут Антихристом!»

Антуан подхватил его за пояс и крепко к себе прижал. Толпа уплотнялась. Стражники пиками прокладывали себе путь, оттесняя людей и освобождая путь повозке. Толстая длинная палка, которую держал охранник, упёрлась Джованни в живот. Повозка медленно двигалась, проплывая сквозь людей. Осуждённые — измождённые длительным заключением и ежедневными страданиями, одетые в длинные камизы из грубого сукна, сидели, скованные общей цепью, и молились.

«Посмотри же на меня! Пожалуйста!» — взмолился Джованни.

Будто услышав его немой крик, Понций Роша поднял голову, встретился глазами с флорентийцем, узнал и заметил, что они полны слёз и милосердия. Широкая прощальная улыбка скользнула по его губам. На мгновение, превратившееся в вечность, их души застыли в тёплом утешительном поцелуе. Еще краткий миг и повозка исчезла из виду, люди двинулись, поспешно продолжая идти за ней.

— Они святые! Они мученики! — раздался чей-то мужской голос и затянул Salve Regina. Кто-то перекрестился, кто-то встал на колени, многие подхватили слова молитвы и запели.

Джованни обернулся к Антуану и уткнулся тому в плечо, больше не в силах сдержать рыданий.

— Ну, полно тебе! — кифаред утешал, как умел. — Ты же сам участвовал в подготовке этого осуждения. Сам понтифик принял такое решение, а те, кто не раскаялся, не выбрал спасение души, сами виноваты. Это их выбор!

— А если Папа ошибся? — прошептал Джованни и испугался того, что сказал.

— Ты мне ересью голову не морочь! — сурово осадил его Антуан. — Я таких, ох, скольких наслушался! Или Змей тебя тогда всё же смутил? Он может! И если взойдёт на костёр, то по стойкому убеждению, а не по дурости, как ты! Идём досмотрим.

Всех четверых спиритуалов поставили на колени, на брёвна, приковали к центральному столбу и обложили вязанками хвороста. Их окружили священники с крестами в руках, призывая к покаянию, но, получив от каждого отрицательный ответ, отошли на безопасное расстояние, пропуская вперёд стражников с зажженными факелами. Осуждённые молились, было видно, как их губы двигались, даже сквозь языки пламени. Они были ещё живы, но уже не могли кричать, когда огонь добрался до их бород и волос, быстро уничтожив то, что до этого мыслило, питалось, мечтало и любило.

«Они — святые мученики!» — проносилось в умах многих из собравшихся людей.

— Тела святых не горят! — громко объявил епископ Раймунд и призвал всех к общей молитве.

***

[1] 7 мая 1318 г.

[2] Антипасха или Красная горка

***

От автора: наконец-то я их сжег и довершил то, о чём замыслил написать ещё в начале осени прошлого года. Теперь прерываюсь на обдумывание дальнейшей интриги своего повествования («Жду продолжения» меня очень на это дело стимулируют), а пока — возвращаюсь к «Королю-монаху».

========== Глава 11. Мудрость старой шлюхи ==========

Джованни придирчиво изучал свой живот, на котором явственно выделялся рельеф накачанных мышц, гладил, проверяя на гладкость и упругость. Потом его руки скользнули вверх по рёбрам, обтянутым загорелой кожей, провели по шелку светлых волос на груди, выгоревших и почти неразличимых, прикоснулись к соскам, оживляя в них чувствительность к ласкам:

— Что во мне не так, Фина? — он обернулся вглубь комнаты.

Мадам, медленно ступая, вышла из полутьмы на залитый солнцем балкон и остановилась рядом, прильнув к плечу подбородком. Яркий свет очертил её увядшую кожу, которую уже тяжело было скрыть белилами, проявил сеточки глубоких морщин вокруг рта и на шее. Щеки и лоб женщины еще оставались ровными, но стоило Фине поднять глаза и встретиться с Джованни взглядом, и там проявились складки стареющей кожи:

— Что тебя беспокоит, мой мальчик?

***

После казни спиритуалов, когда их тела, еще охваченные огнём, перестали дёргаться в путах, горожане, удовлетворённые зрелищем, медленно двинулись обратно в город. Джованни и Антуан дошли до дома Фины Донати. Кифаред вывел из ворот уже осёдланного коня и отправился в Авиньон. Флорентиец вздохнул, поёживаясь будто от ледяного ветра, и проводил глазами спину своего друга. Потом поднял глаза наверх и заметил в окне Фину, пытающуюся спрятаться за занавеской. Мадам была в большом долгу перед ним. Решение пришло в голову достаточно быстро: в заведении Фины всегда была горячая вода для купания, её девицы стирали бельё, а постели в комнате гостиницы, примыкавшей к борделю и принадлежавшей мадам Донати, были мягкими, не то что доски на палубе корабля.

Аль-Мансура не пришлось упрашивать: Джованни объяснил, что не привык к такому грубому обращению с собственным телом, и жизнь на корабле только его портит, а у Фины остался к нему долг, который невозможно стрясти звонкой монетой, но можно получить иным способом. Более того, «хозяин» в любой момент может посетить своего «раба», как только пожелает, и эта встреча останется в тайне.

— Я запрещаю тебе работать на Фину и встречаться с другими мужчинами или женщинами, — напутствовал мавр, соглашаясь.

— Клянусь, что не нарушу ваш приказ, хозяин! — с достоинством ответил Джованни и, кипя от еле скрываемой радости, бросился разыскивать свою сумку с книгами и одеждой.

Свои условия Фине Джованни выставил прямо с порога: мадам полностью получила оплату за последний визит, когда его с Антуаном заманили в ловушку, поэтому до возвращения кифареда из Авиньона будет кормить, поить, мыть и всячески ублажать флорентийца. И это будет честным исполнением их дружеских отношений. Фина с улыбкой согласилась на всё, перемежая свои извинения обращениями «мой бедный мальчик» и «прости старую глупую женщину». Когда же Джованни достаточно размяк при виде всех унижений, что показала перед ним мадам, Фина приступила к жалобам на то, что «осталась совсем одна», «кифаред наш сладкоголосый уехал» и «не откажи в помощи». Ночным клиентам кто-то должен был открывать дверь и приглядывать за гостиницей.

— Нино, ну, ты же прекрасно знаешь, как это делать! — мадам перешла на их родной италийский. — Вся твоя семья занимается этим во Флоренции. Ты всегда был добр ко мне. Разве я в чём-то тебя обделяла? Обижала?

— Аль-Мансур запретил мне на тебя работать, — твёрдо произнёс Джованни, но мадам гладила его и обнимала, заливая слезами грудь.

— Да разве же это работа? — вопрошала Фина. — Работа — у моих девочек, а это — дружеская помощь старой немощной женщине.

— Хорошо, хорошо, — нехотя согласился Джованни, — только перед мавром будешь объясняться сама: что такое работа, а что такое помощь. А он, кроме своего мавританского, ничего не понимает!

Фина удивлённо поджала губы, выдержала паузу, а потом поцеловала Джованни в щеку:

— О твоём мавре мы обязательно потом поговорим!

Джованни была выделена лучшая комната, просторная и с балконом, выходящим во внутренний двор. Служанки Фины утащили стирать всю его одежду, а потом отмыли в лохани, обрили щеки и уложили волосы так, будто готовили к приёму клиентов. Переполненный пережитыми волнениями за этот день, Джованни проспал глубоким сном до наступления ночи, открыл дверь двенадцати клиентам, а потом проводил их обратно, и с первыми отблесками зари опять вернулся в свежую постель.

***

Мадам разбудила его днём и сама принесла завтрак в кровать, одаривая нежнейшими улыбками:

— Давай поговорим о тебе! — предложила она, проводив глазами последний кусочек свежей булки с маслом, который Джованни запихнул в рот.

Невинный вопрос заставил пережить бурю эмоций, пронёсшихся в голове флорентийца и до сих пор не имевших ответа. Фина слыла умной женщиной, может быть, она смогла бы что-то подсказать?

— Всё не так! — продолжил Джованни. — Посмотри на меня. Разве я похож на тех молодых мальчиков, что тревожат похотливый взгляд этих любителей засунуть свой член в анус, а не в вагину, с толстыми кошельками? Что привлекает их ко мне? Что нужно аль-Мансуру? По словам матери, мне уже двадцать восемь Пасхалий. Я не мальчик, не юноша…

Фина вгляделась в его лицо и ответила весьма откровенно:

— Да, если бы я впервые увидела тебя, то сказала бы, что ты красив, но годы оставили уже свой след: когда ты хмуришься, то видны первые морщины, под глазами пролегли тени, и хотя тело твоё продолжает оставаться совершенным благодаря твоим заботам, ты плохо питаешься. Мышцы слишком твердые и жилистые, в них нет мягкости. Но разве в том твоя ценность, Джованни?

— А в чём ценность шлюхи, Фина? В умении или опыте?

— Вот глупый! — в сердцах воскликнула Фина, отпрянув, а потом опять прильнула к Джованни и обхватила ладонями его щёки. — Шлюхой ты был много лет назад, когда впервые попал в Марсель, в этот дом. Здесь ты учился, оттачивая до совершенства мастерство. Я учила тебя многому, но ты, видно, позабыл часть моей науки! Это ремесло, умение, то, что ты продаёшь другим за деньги. Но именно им ты можешь распоряжаться и как деньгами. Вспомни тех, с кем ты встречался в последние годы! Разве ты брал с них монеты?

— Нет, — неуверенно ответил Джованни, стараясь распознать, к чему клонит мадам.

— Но ты им платил своим телом. За что? Какие умения ты получил от палача из Агда? Перечисли!

Джованни задумался, возвращаясь тёплыми воспоминаниями к поросшему миндалём низкому берегу, зелёным холмам и серым каменным стенам города, ставшего ему почти родным. Ему привиделся стол, заполненный разными вещицами, каждая из которых имела свой смысл.

— Я научился читать, писать, постиг науку врачевания, мавританский язык, игру в шахматы, овладел умением обращаться с мечом, ножом, получил новое тело, которое приводит всех в восхищение.

— Правильно! — подхватила Фина. — А с церковником из Авиньона?

— Работу нотарием, умение переписывать и составлять документы, шахматы, латынь, — Флорентиец продолжал перечислять уже быстрее. — А еще — право и богословие!

— Замечательно! — Фина отпустила его щеки и положила руки ему на бедра, прижимаясь телом. — А с этим королевским советником? Де Мезьер его, кажется, звали.

Перед внутренним взором Джованни предстал зимний Париж и Реймс. И здесь он запнулся. Ему очень мешали воспоминания о пространных рассуждениях Готье о лете, но потом он вспомнил прогулку на лодке по Сене.

— Я знаю! Готье учил меня правильно одеваться, как вести себя за господским столом, как познать вкус утончённых блюд, как правильно вести беседу. И очень многое рассказывал о том, как ведутся государственные дела.

— Ты понимаешь, сколько знаний и умений эти люди в тебя вложили? — воскликнула Фина.

Перед Джованни будто разверзлась земля, и из этого темного провала на него хлынула мощная волна осознанного ощущения переполненности чем-то важным, сокровенным и слишком значимым. Он пошатнулся, но Фина его удержала.

— Ты им за это платил. Не деньгами, а своим ремеслом, — продолжила она. — Мальчик мой, каждый из нас вложил в тебя свои знания и умения. А ты продолжаешь их отвергать в душе и заботишься лишь о теле. Нино, — она протянула руку и пощекотала Джованни за ухом, будто пыталась приласкать кота, но у флорентийца это действие вызвало схожие ощущения удовольствия в теле так, что захотелось замурчать:

— Да, Фина?

— А за что ты платишь аль-Мансуру? Он ведь получил тебя такого готовенького, чтобы использовать. Чем же он тебя так к себе приковал? Что обещал?

— Я поклялся хранить это в тайне, Фина, — Джованни напрягся, задеревенел, не желая отвечать.

— Ага, — не смутившись, продолжила мадам. — Значит, всё-таки существует нечто, что ты очень страстно желаешь, и аль-Мансур пообещал это дать.

Джованни смежил веки, а потом открыл глаза, безмолвно подтверждая догадку Фины.

— Хорошо, не буду выпытывать, — ее руки начали мягко поглаживать спину флорентийца. — Помнишь, что я тебе говорила? Добрые люди не клянутся, никогда! Особенно именем Господа. Это всё — ложь [1]. Мне как-то один торговец рассказывал, что у этих сарацинов и мавров клятва соблюдается только между единоверцами. И если один другого обманет, то потеряет свою честь. Однако обманывать христиан — можно, они им не собратья и в Аллаха не верят. Вот так. Узнал бы ты подробно!

— У нас с аль-Мансуром ещё договор, помимо клятвы. Я принадлежу мавру, как раб. Наверно, Антуан тебе об этом уже успел рассказать, — мадам кивнула. Джованни проглотил слюну, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. — Аль-Мансур меня спас, но потребовал за это слишком высокую плату.

— Стронцо! [2] — процедила сквозь зубы мадам. — Да как он посмел! Да как ты на это согласился? — острый кулачок Фины ощутимо ударил Джованни в грудь. — Этот палач из Агда тебя тоже спасал, дважды! Разве он требовал за это плату?

— Не требовал, — согласился Джованни, понимая, в какую ловушку сам себя загнал. И попытался оправдаться. — Но там, где я был, на Майорке, если бы я не принял этих условий, меня бы увезли насильно на другой край света и продали бы на невольничьем рынке, — он замолчал, всё больше мрачнея от открывшихся ему новых смыслов произошедшего. — А сейчас — просто убьют, если я нарушу договор.

— Это дьявольское отродье ещё смеет тебе угрожать? — изумлённо воскликнула Фина. — Вот наглец! Ладно, нино, — она немного остыла, что-то прикинув в своих мыслях. — Ты справишься! Я, может, чем-то тебе помогу. Нужно только… — она опять смолкла и задумалась.

— Фина, я не понимаю, что ему от меня нужно! — взмолился Джованни. — Да, он в меня влюблён, но мог бы найти себе красивую шлюху и помоложе, которая бы сама подставляла зад и его трахала.

— И его… — повторила мадам слова флорентийца, продолжая утопать в глубоких размышлениях, которые никоим образом не отражались на её лице, но полностью захватили Фину. Джованни с тревогой в сердце ожидал, когда она решится отомкнуть уста.

— В тёмное дело решил тебя втянуть, — наконец произнесла Фина. — Он знает про твои умения и знания. Тело он твоё использует для собственного удовольствия, тут ты даже не волнуйся — бери, если даёт. Насколько я о нём слышала, он посредник: нужно найти убийц — найдёт, нужно перевезти товар или что-то особенное — разыщет и привезёт, нужно выкрасть — украдёт, нужно корабль остановить — остановит. Вот и ты кому-то понадобился для каких-то дел: красивый, христианин, говоришь складно, и за рыцаря, и за нотария, и за лекаря сойдёшь.

— Опять интриги? — вздохнул Джованни. — Помнишь, чем кончилось моё общение с тамплиерами? Не верится мне что-то, аль-Мансур — мавр, темнокожий, как он успевает со всеми общаться?

— А ты на на его внешность меньше внимания обращай, больше вслушивайся в смысл речей, — посоветовала Фина. — А на нашем с тобой языке он говорит прекрасно, как на родном!

***

[1] у меня уже говорилось, что Фина скрыто придерживалась еретическим верованиям.

[2] «нехороший человек» на итальянском.

***

От автора: сел за руль, спокойно еду по своим делам, и тут они заговорили… вот так приходит вдохновение на проду.

========== ЧАСТЬ III. Глава 1. Лекарство от страха ==========

Антуан, отправившийся в Авиньон за вещами Джованни, должен был отсутствовать не более четырёх ночей, и первые две из них флорентиец, бдевший привратником, встречавшим клиентов Фины, гадал в ожидании, когда же у аль-Мансура иссякнет терпение и тот явится проведать своего «раба». Джованни засыпал на рассвете, под щебет птиц во внутреннем саду дома, с удовольствием потягиваясь телом на чистых простынях и обнимая подушку. Он очень старался выкинуть все тревожные мысли и страхи из головы и тихо молился о ниспослании спокойных снов. Всё прошлое и будущее казалось ему чёрным густым дымом, пахнущим серой и иссушающим жаром. Точь-в-точь как костёр инквизиции, на котором сожгли бедного брата Понция. В этом пламени затаились и приятные воспоминания, и мечты, сладчайшие и возвышенные, но их нужно было искать сквозь мглу, пронзительной болью пытающую сердце.

«Не думать, молчать, спать!» — приказывал волей самому себе Джованни и зажмуривал глаза в ожидании прихода сна, что не был похож на забвение, а постоянно удерживал флорентийца на грани беспамятства и бодрствования. Малейший звук — скрип несмазанных петель ставен, плач ребёнка, постукивание молотка в мастерской кожевенных дел — возвращал обратно, и вновь приходилось уговаривать разум дать покой уставшему телу.

— Господин, Джованни, проснитесь! — Луча трясла его за плечо, пробуждая. С тех пор, как неосторожность и болтливый язык девушки стали причиной нападения на Джованни и Антуана, Фина навалила на неё всю тяжелую работу, угрожая выгнать из дома. И хотя прошло много месяцев с того времени, как это случилось, мадам не меняла своего сурового решения, а девушка старалась изо всех вернуть утраченное доверие, работая без отдыха то поломойкой, то посыльной, то швеёй, истончившись и превратившись в незримую тень. Днём она еще и следила за звоном дверного колокольчика.

Джованни потянулся на постели, разминая затёкшие от сна члены, и уставился вопросительно на Лучу, потревожившую только-только окрепший сон. По испуганному взгляду девушки он уже понял, что на пороге появился гость:

— Кто? Мавр?

— Мальчик! — пискнула Луча, смущаясь и отворачиваясь при виде наготы Джованни, приподнимающегося с постели и откидывающего в сторону покрывало. — Ваша одежда! — девушка подхватила с табурета камизу и, стараясь не оглядываться, протянула Джованни.

— Ну, Луча, — её волнение передалось и флорентийцу, — будто не в борделе работаешь! Давно пора утратить стыд. Я поговорю о тебе с Финой, пусть смягчится и переведёт служанкой в гостиницу. Раз ты до сих пор не привыкла — это место не для тебя.

— Спасибо, господин, — Луча чуть не расплакалась от счастья.

«Творю добро, пока ещё имею власть, — Джованни горько усмехнулся своим мыслям. — Что понадобилось аль-Мансуру, раз он послал Али? Хотя чего еще мавру желать от меня, кроме удовлетворения собственных потребностей тела? Проклятье! Я опять принимаю себя лишь как шлюху».

Он спустился вниз. Али недвижимо стоял в полутьме под сводами приёмного коридора рядом с входной дверью. Мальчик протянул Джованни свёрток с одеждой:

— Хозяин дарит тебе наш халат и рубашку. Приказывает подготовиться и ждать его, когда будет совсем темно.

— Он не сказал — приготовить постель? Или принесёт с собой шкуру? — съязвил Джованни, принимая подарок из рук Али.

В чёрных глазах мальчика скользнуло понимание, но он постарался затаить его под длинными ресницами и отвёл взгляд:

— Нет, только встретить его, как нужно. В этой одежде, — Али выделил голосом свои последние слова и стал спиной продвигаться в сторону двери. Джованни помог справиться ему с тяжелым засовом и выпустил наружу.

«Рад был увидеть! — слова застряли глубоко в горле. — Или не рад? Я не хочу тебя видеть, слышишь, аль-Мансур! Никогда!» — немым криком пронеслось над крышами домов в сторону марсельского порта. Джованни изо всех сил хлопнул дверью и прижался лбом к холодной железной обшивке. Сведённые судорогой пальцы впились в жесткое дерево, пытаясь оставить след. Ловушка, расставленная Хуаном Понче, всё ещё держала крепко, с каждым разом заставляя увязать глубже в душном болоте страхов. Лишь двое свидетелей знали, как закончил свою жизнь арагонец, но и их голосов было бы достаточно, чтобы привести Джованни на эшафот за убийство.

***

В этот вечер отпирать клиентам осталась Луча. Джованни, вымытый до блеска и облаченный в иноземную одежду, сидел на табурете на внутреннем дворе, ожидая и пытаясь найти сострадания у Фины. Глаза мадам были светлыми, а руки заняты плетением. Флорентиец не сомневался: предложи сейчас мавр ливр, Фина сама бы ждала его под дверью с радостной улыбкой, а так — ей приходилось только разделять хмурый вид Джованни, причину которого она не понимала и лишь надеялась на скорое возвращение Антуана, которое быстро устранит проблему в лице Джованни из её дома.

Четверо посетителей, пришедших один за другим, сдвинули Фину с места и она исчезла в темноте и слышимых неясных стонах, опутавших дом. Масло в лампаде почти прогорело, и Джованни пришлось подняться, чтобы заправить светильник заново. В этот момент в отпертую Лучей дверь и проскользнула чёрная фигура мавра. Он был один и без своей колдовской шкуры. Джованни поднёс тусклый огонёк в железном обруче ближе к лицу, давая себя рассмотреть.

— Ты не надел халат… — проронил мавр, вместо приветствия.

— Мне жарко, — с нескрываемым вызовом ответил Джованни и повернулся к нему спиной, указывая путь к той комнате, где он сейчас обитал.

Однако терпенье аль-Мансура оказалось не безграничным: вступив на полутёмную галерею, с которой вели двери в комнаты, он прижался к Джованни телом, впился жарким поцелуем в затылок, распутывая пальцами завязки и почти спуская рубашку с плеч. Флорентиец дёрнулся от неожиданности и чуть не выпустил лампаду из рук.

— Давай дойдём, — прошипел он сквозь сжатые зубы и двинулся вперёд. — Там и поговорим.

В его комнате горела еще одна лампада, Джованни пропустил аль-Мансура вперёд и тщательно запер дверь, обернулся и, пройдя мимо, поставил свой светильник на короткий стол у простенка, разделявшего окно и плотно закрытый ставнями выход на балкон. Затем, чуть высунувшись наружу и мазнув равнодушным взглядом по стенам и крышам города, залитого отблесками света луны, закрыл ставни на окне. Обернулся.

Аль-Мансур стоял у кровати. Его причудливая шапка была размотана, и ворох ткани лежал на табурете. Тук. Тук. Он снимал с рук кольца, которые с глухим стуком падали на низкий стол рядом с кроватью. Тень мавра, освещенного стоящей рядом на фигурных ножках большой лампадой с толстой свечой, заполняла почти всё пространство комнаты.

Джованни внезапно заметил, что светильник, принесённый им, потух. Он поёжился будто от холода, стало страшно. Он не мог понять настроения аль-Мансура, бескрайнее равнодушие отражалось у того на лице. Мавр не смотрел в сторону флорентийца, лишь задумчиво вертел в пальцах последнее кольцо, оставшееся неснятым.

Собрав волю в кулак, Джованни храбро сделал шаг вперёд и остановился:

— Аль-Мансур! — он громко окликнул мавра, заставив повернуть голову. — Ты понимаешь, что я сейчас могу забыть о слове, чести, клятве, данных обещаниях и просто сказать «нет»? Я на своей земле. Не боюсь ни смерти, ни пыток. Я — не шлюха, и мне нет нужды подставлять свой зад и ложиться под тебя. Я откажусь от Болоньи. Зачем? Меня примут и в Париже, и в Монпелье. У меня есть свидетельство нотария — это уважаемая профессия везде. Я не умру от голода, даже если останусь совсем один. Зачем ты мне? Зачем я тебе? Я уже задавал свой вопрос, но получил в ответ лишь смутную легенду. Ты удерживаешь меня угрозами, не давая взамен ничего, кроме страха.

— Подойди, — мавр махнул рукой, призывая к себе. — Ближе!

Джованни предусмотрительно остановился в шаге от него и встретился глазами.

— Разве, — продолжил аль-Мансур, — избавление от страха — не бесценный дар? У вас даже великие праведники всё равно боятся гнева вашего Бога. Ты странный. Будто не боишься, но главный страх внушают тебе люди и их слова. Страх удерживает тебя даже в желаниях. Как сейчас! Знаешь, что можем вместе получить удовольствие, но отрицаешь это и боишься!

— Мне неприятно то, что следует за удовольствием, — признался Джованни, пытаясь осмыслить слова мавра. Он попытался вернуть распахнутый ворот рубашки обратно на плечи, но потерпев неудачу, просто сложил руки на груди.

Щека мавра дёрнулась, и он усмехнулся:

— Когда я начинаю называть тебя не возлюбленным, а рабом или товаром? Это же всё — слова… — Аль-Мансур с укоризной покачал головой и повернулся в сторону ставней балкона, будто что-то услышал или заметил. Джованни неосознанно последовал за его взглядом и через мгновение оказался прижатым к стене.

Пальцы аль-Мансура медленно сжимались на горле флорентийца, перекрывая воздух и погружая в тёмный мерцающий омут, а потом расслаблялись, возвращая вновь в сознание. Он играл. Джованни схватился обеими руками за его руку, пытаясь оторвать мавра от себя, но только еще быстрее растрачивал силы, оставшиеся на хриплый вздох. Его охватил страх, мавр смотрел ему в глаза не мигая, и ничто, кроме ледяного спокойствия, не отражалось на его лице.

«Он же меня спас! Я не верю, что сейчас он захочет меня убить!» Тело превратилось в мягкий воск, готовый сползти по стене единой большой каплей, отпустив на волю душу. «Мерзавец!» — беззвучно взорвалось в голове, расплёскивая во все стороны яростные и жгучие ошмётки гнева. Джованни заставил себя разжать сведённые судорогой пальцы, опустил руку вниз, а затем резко выпростал ее вперёд, сильным толчком ударив аль-Мансура в пах, захватил в ладонь его налившиеся кровью яйца сквозь ткань длинной камизы и сжал, сминая из последних сил.

Мавр застонал, разжимая свои пальцы и давая вздохнуть, но руку не убрал. По его губам скользнула усмешка, и из горла вырвался натужный смех:

— Наконец-то ты явил себя истинного! Страстного. Непокорного.

— Ты слишком перестарался, призывая меня к покорности, — сипло проговорил Джованни с трудом ворочая языком.

Мавр неожиданно прижался к нему телом, обхватил голову обеими руками и впился в рот сминающим поцелуем, заставляя ослабить хватку. Он крепко прихватывал губы флорентийца своими, требовательно водил языком по сжатым зубам, призывая раскрыться и ответить.

— Отпусти! — наконец, выдохнул аль-Мансур. — Пожалуйста!

Джованни, испытывая жар и возбуждение от такого грубого, но страстного напора, переместил руку, сцепляя пальцы на налитом желанием члене мавра, и потянул на себя. Мавр вздрогнул всем телом, медленно отстранился бедрами, давая пространство для действий:

— Ещё! — он вновь поцеловал флорентийца, не дав ему выдохнуть из себя и слова гневной отповеди, что так и крутилась на языке. — Ещё! Твои щеки алеют багрянцем заката, а губы черны, что зерна спелого граната, тело как натянутая тетива лука, глаза пылают страстью ночного костра. Отпусти себя!

Ладони аль-Мансура скользнули по плечам вниз, прошлись по спине, вызывая волну горячей дрожи, и крепко сжались на обеих ягодицах, побуждая Джованни невольно сомкнуть щель между ними, но это движение вызвало у мавра еще более сильный восторженный вздох:

— Этой ночью я буду пить твое вино, а ты — умирать от удовольствия в моих объятиях.

Джованни почувствовал влагу под пальцами, что пропитала ткань. Аль-Мансур, вырвавшись из плена собственных ощущений, отстранил не сопротивляющегося флорентийца от стены, развернул, подталкивая спиной по направлению к кровати. Джованни ухватился рукой за его спину и дал нежно положить себя на край. Черная ткань свободных одежд мавра накрыла его сверху, и они вновь оказались лицом к лицу, но так и не соприкоснувшись телами.

— Я ненавижу тебя! Предполагаешь, что знаешь, чем меня удивить? — зло и с насмешкой спросил Джованни.

— Не удивить, а распалить, — отозвался аль-Мансур, сливая цвет их глаз. Синева ясного и глубокого неба смешалась с красками расплавленного золота, разлитого по тёмным пескам вечерней пустыни. — Грубость и насилие порождают в тебе гнев, а он — страсть. Твой фаллос, — рука мавра прошлась по поджавшемуся животу флорентийца вниз, и пальцы прихватили полувставший член вместе с тканью рубашки, — всё ещё с вожделением просит повторить то, что я проделал с тобой. Тебе нужно бояться не меня, а самого себя. В твоих глубинах таится ярость и расчетливость тигра. Зверю нужно всего лишь дать свободу. И в этом я тебе помогу.

========== Глава 2. Яд, влитый в душу ==========

От автора: давненько я не писал порно о сексе. Это было предупреждение.

***

— Свободу? — воскликнул Джованни. — Свободу? Ты же сам у меня её забрал! А теперь пользуешься своим положением. Ты внушил мне страх! Ты бросил меня в этот сумрачный лес!

— Ты пожелал спастись и обрести счастье, и Аллах привёл меня к тебе, — рассудительно и спокойно ответил ему аль-Мансур.

— Ты бросил меня в ледяные глубины Ада! — запальчиво продолжил Джованни и внезапно почувствовал головокружение: лицо аль-Мансура перед ним свернулось в спираль, а потом развернулось обратно, но по освещенной лампадой желтоватой стене за ним заискрились зеленовато-золотистые точки. Затем тьма сгустилась и прошелестела над головой сухими листьями, раскачивающимися на изломанных ветвях. От кожи мавра резко пахнуло восточными благовониями, влажным деревом, мидиями, налипающими на днище судна. Вокруг всё зашевелилось и зашуршало, и Джованни мог поклясться, что слышит, как трепещут крылья ночного бражника, бьющегося в узкую полоску света между ставнями, как ползет, перебирая лапками по неровностям штукатурки, паук, кто-то дышит за толщей стены, капает вода в прохудившемся котелке, лают собаки, вздрагивают ночные птицы. Он потряс головой, стараясь освободиться из плена видений.

— Ты вспотел, тебе нехорошо? — участливо спросил аль-Мансур, и его тихий шепот громом отозвался в ушах.

Джованни застонал, и на его лице отразилась мука. «Будто опять белладонну попробовал! Но не совсем…» Он жалобно и непонимающе посмотрел на мавра. Тот разогнул руки в локтях и медленно слез с неподвижного тела. В руках у аль-Мансура оказался небольшой мешок. Джованни и не заметил в темноте, что мавр притащил его с собой. В свете блеснул своими гранями маленький флакон, наполненный тёмной жидкостью. Флорентиец попытался оттолкнуть от себя видение мавра рукой, но не смог. Удивлённо уставился, рассматривая: пальцы показались прозрачными и двоились. Тело плохо слушалось, зато член стоял, будто в него кол вбили.

— Всего одна капля, — ухмыльнулся ему в лицо аль-Мансур, вновь склоняясь и поднося флакон к губам, — и тебе станет легче. Даже не нужно глотать.

Содержимое флакона было горьким на вкус.

— Что это? — прошептал Джованни. Горечь пропитала язык, рот заполнился слюной. Пришлось сглотнуть, чтобы вновь раскрыть губы и словить ими воздух.

— В рубашке — афродизиак и немного яда. Ты потеешь, а они впитываются в кожу. Зря ты не надел сверху халат, мне не пришлось бы тебя душить. А то, что во флаконе — развязывает язык, — не испытывая и тени смущения, заявил аль-Мансур и принялся снимать с Джованни рубашку, как с тряпичной куклы.

— Зачем ты так со мной? — флорентиец был потрясён до глубины души. — Мы бы и без этого занялись с тобой любовью!

Аль-Мансур смял рубашку и кинул на пол, затем начал освобождать Джованни от обуви.

— Ты еще никогда не пробовал, да? Я только в светильниках жег травы, а это — намного сильнее, — с громовым стуком башмаки упали на пол. Джованни поморщился, всё еще пребывая в растерянности. Мавр принялся раздеваться сам. — Что касается содержимого флакона: ты слишком крепко держишь свои тайны, я не смог тебя разговорить, а мне сейчас важно знать о тебе всё. Для твоего же блага. Чтобы ты не попал в беду, когда окажешься там, куда я тебя привезу.

— Ты слишком заботлив! — Джованни застонал и схватился за свой член, вожделеющий и мучимый желанием скорейшего удовольствия, но аль-Мансур легко отбросил его руку в сторону:

— Не торопись! Нас двое, а ты под действием яда. Вон как расширены твои зрачки! — Джованни начало трясти мелкой дрожью. Тело ломало от жаркого желания доставить себе удовольствие, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Флорентиец упрямо поднял руку и опять потянулся к своему паху. Аль-Мансур легко заставил его приподняться и встать на колени, завёл руки за спину и связал кисти заготовленной верёвкой. Джованни выплеснул на мавра поток грязных ругательств, которые знал, и тут же получил кляп из ткани головной повязки мавра, накрепко заткнувший рот.

— Еще не время болтать. Тш… — аль-Мансур приложил палец к губам, встречая яростный взгляд флорентийца, который изо всех сил дергал руками, пытаясь высвободиться от пут. — Скоро твоя злость спадёт, и я освобожу твои уста для поцелуев, ласк и признаний. Потерпи!

Джованни попытался достать его ногой, затем упасть ничком, чтобы хоть на миг потереться о жесткие простыни, но мавр удерживал, с нежностью гладил по плечам и груди. Хотелось выкрикнуть: «Ну что ты медлишь? Возьми меня! Не мучай!». Однако мавр продолжал накладывать новые путы, будто обучился у Михаэлиса вязанию узлов на члене, которые только ещё больше усиливали пытку наслаждением, заставляя сознание отрешиться о всего, что происходит вокруг, и сосредоточиться на неутолимом желании вырвать внутренности из телесных оков. Аль-Мансур проверил смоченными в масле пальцами, хорошо ли растянуты стенки ануса для проникновения, и начал медленно входить, усаживая Джованни на себя, прижав спиной к груди. К пыткам наслаждением прибавилась знакомая распирающая боль. Флорентиец застонал, опрокидываясь вперёд и выгибаясь, чтобы раскрыться шире навстречу мавру, и внутренне молился, чтобы всё это прекратилось как можно скорее.

Мавр будто слышал его мысли, чувствовал всё то же самое, что и Джованни. Боль сменилась удовольствием и новой болью, когда флорентиец оказался крепко прижатым щекой к кровати, прогибая спину и выставляя зад, а его любовник насаживался сверху, придавливая за плечи своим весом.

Аль-Мансур внезапно прервался, вышел и отодвинулся, усадив Джованни рядом, обхватил ладонями его лицо, посмотрел в уже полные сумасшествия глаза, вынул кляп, поцеловал в непослушные губы.

— Умоляю, смилуйся, — Джованни уставился на него невидящим взором, — mio dolce guida! Веди!

Лицо аль-Мансура озарила улыбка. Именно ее след остался в чёткой памяти флорентийца. Дальше его разум выхватывал лишь смазанные движения: мавр лежит на спине, а Джованни страстно насаживается на него сверху, тянется сам за поцелуями, отвечает что-то длинно и путано, прерываясь на стоны, с вселенской благодарностью смотрит на руки, освобождающие его член от оков, гневается, если они останавливаются, что-то жарко объясняет и доказывает, пытается разорвать верёвки на своих кистях, чтобы их показать, выплёскивает белое семя на смуглую до черноты кожу на животе аль-Мансура, печалится, что не чувствует успокоения, а тело требует ещё. Завидует мавру, замечая как тот стирает пот с лица и поглаживает свой опустошенный член. Видит, как его ласкают языком, и свои утратившие плен руки на плечах любовника. И говорит, говорит, говорит…

Исторгает себя из горячей патоки, мягкого и разлитого как воск, но уже не чувствующего ничего. Глаза закрываются, наполненные мерцающим сумраком. Сознание превращается в пылинку, одинокую и неразличимую посередине бескрайней чёрной пустоты.

***

Пробуждение давалось с трудом: в глаза-щелочки заливался рассеянный дневной свет, тело болело каждой своей мышцей, но голова была ясной. «Где этот stronco, аль-Мансур? Исчез? Зачем заставил пойти за собой?» Джованни пошевелил пальцами рук. Согнул правую в локте, вытягивая из-под одеяла, которым был укрыт. Кожа на запястье была синей, и смазанные каким-то жиром ссадины уже не кровоточили. Рядом с ним зашевелился кто-то большой, поворачиваясь боком, и пальцы Джованни невольно сжались в кулак, который сразу же был накрыт широкой и мозолистой ладонью:

— Не стоит! — флорентиец повернул голову на звук знакомого голоса аль-Мансура. Мавр ласково улыбался ему во всю ширь белозубой улыбки.

— Полагаешь, что не заслужил? — язвительно поинтересовался Джованни. — Ты отравил меня!

— Но ты же живой! Как я мог тебя убить?

Джованни задумался, стараясь воспроизвести воспоминания о прошлой ночи. «Бред какой-то! Колдовство!»

— Ты сам признался!

— В чём? — Аль-Мансур продолжал играть в невинность, явно намекая, что Джованни всё привиделось. — Ты испил вина удовольствия из моих рук. Сам попросил, чтобы я тебя связал покрепче.

— Да? — недоверчиво изумился Джованни. — А яд на рубашке, а флакон со снадобьем? Может скажешь, что и ночи не было? И сразу наступил день? Я и пальцем шевельнуть не могу!

— Тебе не понравилось? — лицо мавра исказила обида, глаза распахнулись от удивления, а рот приоткрылся. Таким своего «хозяина» Джованни еще не видел, и впору было изумляться самому и искать причину, что напоило надменного мавра такой живительной силой, что тот внезапно стал похож на приветливого друга. Флорентиец упёр взгляд в потолок. Кроме боли после бурно проведённой ночи, он сейчас ничего не чувствовал. Когда они жили с Михаэлисом в Агде, такое не раз случалось. Вот только память не подводила, а палач, каждый раз чувствуя за собой вину, начинал ласкаться и шептать на ухо всякие приятности, которые только распаляли и заставляли постанывать от удовольствия.

— Если ты продолжишь уверять, что я ничего не помню, то как я смогу тебе ответить, понравилось или не понравилось? А если помню, то это было… хм, необычно! — Джованни решил больше не приставать к аль-Мансуру с вопросами. Они оба прекрасно знали об обмане, о выпитой капле из флакона, о яде, что заставил кровь бурлить, о сумасшедшем соитии и опыте, что оба пережили. Оставался лишь один вопрос: что успел рассказать Джованни о своём прошлом? О чём таком спрашивал его мавр, уверяя, что будет действовать лишь во благо? Молчание затянулось. Джованни, не чувствуя страха в сердце, даже если на его вопрос получит утвердительный ответ, спросил:

— Я для тебя еще раб?

Аль-Мансур вздохнул и приподнялся на локте:

— Я никогда не стану тем, кем для тебя был и остаётся Михаэлис из Агда. Это он сможет привести тебя в желанный Рай, а у нас с тобой мало общего. Мы по-вашему — amantes, любовники. Сейчас. В этой постели. А там, — мавр кивнул в сторону закрытых окон, — у меня есть на тебя заказ, и ты — мой товар. Я тебя продаю, устраиваю и получаю деньги. И от качества товара, — Джованни повернул к нему голову, с удивлением вслушиваясь в смысл, и аль-Мансур нежно погладил его по щеке, — зависит моя репутация. Ты не раб, что продают на рынках, но есть места, где люди с определёнными умениями и внешностью необходимы.

— И где же такие места? — едва разлепляя губы, прошептал уязвлённый Джованни.

— Недалеко, — ответил аль-Мансур, — на твоей же родной земле. Я тебе уже как-то рассказывал, что разные люди пытаются найти себе нужных слуг, и я им помогаю. Или купцы ищут себе других купцов. Я им тоже помогаю. Эти связи обычно не длятся годами. Нет! Но необходимы к взаимной выгоде двух сторон. У одного человека, богатого купца, есть старший брат по крови. И этот брат, богатый и знатный человек, сильно болен. Когда он умрёт, его наследство передадут монастырям и церквям, но не младшему брату, поскольку тот — внебрачный сын. У этого знатного человека был единственный наследник, но маленьким ребёнком он был похищен и увезён в Египет. Следов его так и не удалось обнаружить, поэтому и поступил заказ — найти похожего по возрасту человека. Ты умён, красив, знаешь наш язык, на твоём теле есть следы от плети. Ты хорошо подошел бы на эту роль.

— Обманщика? — воскликнул возмущенный флорентиец.

— Ты честолюбив! Тебя уже не пугают ни похоть, ни гордыня, ни алчность, — спокойно продолжил аль-Мансур. — А когда узнаешь, что смог бы получить взамен, то весь твой пыл исчезнет.

— И что взамен? — продолжил гневно выспрашивать Джованни. Натруженное тело отзывалось болью, но он предпочёл её не замечать. — Ты перебрал всех зверей, олицетворяющих пороки. Я про них читал и слышал: рысь — похоть, лев — гордыня, волчица — алчность [1]. Ты называешь меня тигром — быть может, слово «лжец» так звучит в твоих устах?

***

[1] читайте Данте, самое начало. Смыслы в этой главе завязаны на нём.

========== Глава 3. Новое имя ==========

От автора: я никак не мог понять внутренние побудительные мотивы аль-Мансура. Его способ мышления оставался для меня неясным. Пришлось подробно разобраться в истории мамлюкского Египта, чтобы осознать, чего именно он от Джованни добивается разными способами. Флорентиец же помещает фигуру аль-Мансура в привычные ему рамки, а мавр пытается заставить его совершенно по-другому себя позиционировать.

***

— Тигр! — Аль-Мансур склонился, чтобы поцеловать, но Джованни дёрнул головой и отстранился. Подбородок флорентийца мгновенно оказался во власти сильной руки, и мавр осуществил свое желание. — Только так, я хочу, ты подчиняешься.

— А мне хочется тебя убить. Знаю, что не смогу — ты сильнее, — честно сообщил о своих чувствах Джованни, постаравшись вложить в свои слова всю злость, что сейчас переполняла его сердце.

— Не можешь убить, значит, накапливай силы и подчиняйся. Ты уже уничтожил одного своего врага с моей помощью. Неужели больше никого не осталось? — мавр отпустил его.

— И что взамен? — продолжил гневно выспрашивать Джованни, приподнимаясь с постели. Натруженное тело отзывалось болью в пояснице, но он предпочёл её не замечать. — В моих молитвах я всего лишь просил Господа позволить мне стать лекарем. Я сейчас должен был уже оказаться в Болонье. Поступить в университет и готовиться к экзаменам! А после получения свидетельства об окончании — вернуться в Агд, к тому, кто ждёт моего возвращения. Да, сейчас Мигель Мануэль выдаст его мне просто так, лишь бы я исчез!

— Вот ты и исчезнешь. На время. Я же не обещал Мигелю Мануэлю увезти тебя навсегда. Ты просто сменишь имя и станешь другим человеком. Наш общий договор будет исполнен. Ты уже не раз менял своё имя, — Джованни хотел ему возразить, объяснив какой ценой досталось ему возвращение настоящего имени, но мавр сдёрнул с него покрывало, обнажая тело, оставляя беззащитным и будто выставленным напоказ. Взгляд аль-Мансура затуманился, стал жадным и вожделеющим.

«О нет!» — мысленно воззвал флорентиец. «О да!» — как бы отвечая ему, качнул головой мавр.

— Я проснулся с рассветом, — продолжил говорить аль-Мансур, — ты же знаешь, что моё общение с Аллахом не терпит лености в молитвах. Затем попросил девушку, что встречала внизу, принести свежей воды. Тело должно быть чистым. Твоё же сейчас — грязное. Вставай!

Джованни подчинился, сполз с кровати и, ощутив возрастающее чувство стыда, отошел в угол комнаты, где на полу стояли горшок для сбора нечистот, маленький медный таз и кувшин с узкой горловиной, наполненный водой. Он обернулся, не решаясь прикоснуться к предметам, предполагающим действие тайное и скрытое от чужих глаз.

— Будешь и дальше на меня смотреть? — нескрываемая угроза в голосе флорентийца заставила бы любого другого устыдиться и отвернуться.

— Да, — равнодушно, ничуть не смущаясь, ответил мавр. — Продолжай.

Чувствуя как жаркий алый цвет заливает щеки, как обнажаются, утрачивая защиту, нервы, Джованни опустился на колени и поставил таз между своих ног. Подставил ладонь под тонкую струю, наполняя прохладной водой. Бёдра дрожали, покрываясь гусиной кожей. Джованни пришлось оттянуть кожицу, раскрывая нежную головку члена, и приласкать пальцами зад, смывая следы ночных страстей. Иногда он бросал неприветливые взгляды в сторону кровати, в надежде, что аль-Мансур не смотрит на него. Однако для мавра всё, что проделывал с собой флорентиец в полутьме комнаты, где узкие полоски света отражались на выступающем рельефе мышц тела, было слишком возбуждающим зрелищем.

Оставшуюся четверть воды в кувшине Джованни вылил себе на плечи и растёр по телу, сменив раздражение на удовольствие, которое ощутил кожей, очищенной от гнусных пятен ядов язычника. Это чувство длилось недолго: за спиной послышались шаги, тихие прикосновения босых ног к гладким половицам, чёрная тень закрыла собой свет, между ягодиц пробежала струйка пролитого масла и была размазана сильными, волнующими пальцами по анусу. Джованни обречённо замер, продолжая ощущать прикосновения, что гладили и разминали его раскрытый вход, подготавливая к новому болезненному соитию. Тысячи игл вонзались в нежную плоть, распространяя вокруг себя трепещущие волны сладчайшего яда и лукаво суля малую долю удовольствия, что возможно получить, если вновь отдать тело в чужую власть.

— Поднимайся, — прозвучал над ухом приказ аль-Мансура, который не было сил оспорить. — Всё, что было в твоём прошлом, смыто водой и осталось в тазу под твоими ногами. Будет унесено и выплеснуто с другими нечистотами. Его больше нет.

— И какое же имя будет теперь моим? — Джованни усмехнулся собственным мыслям, беспокойно кружившим в голове: внутренне он был с ними согласен. Предложенный мавром план удовлетворял всем условиям и клятве на копье Лонгина. Джованни Мональдески получал своё право на лекарское искусство и исчезал. Для всех. Своей семьи, где бледной тенью теперь всегда стояла фигура погибшего Стефано, Готье де Мезьера с неисполненными обязательствами, брата Доминика с его тайными страстями, Фины и Антуана — скромных хранителей его прошлого. Епископа Агда, отправившего его из города исполнять указ папской канцелярии. Инквизиции, которая сейчас начнёт допрашивать тех, кто путешествовал с братом Маем. И для Михаэлиса… единственного, чьё имя отзывалось в сердце тоской и болью. «Сможет ли он меня понять?»

— Франческо Лоредан, — чётко произнёс аль-Мансур на родном языке Джованни, — сын Пьетро Лоредана, венецианского патриция, входящего в Большой Совет. Твоё имя будет записано в Золотую книгу города Венеции. К середине сентября ты должен быть уже там. Выборы состоятся в день вашего святого Михаила [1]. Ты примешь должность и наследство. О дальнейших планах мы поговорим позднее, но помни, что ты поклялся слушать только меня, и будешь действовать только в соответствии моим указаниями.

— И ты, — Джованни сглотнул, подступивший к горлу колючий комок, — будешь моим единственным любовником?

— Я буду единственным, кто будет брать тебя по собственному желанию. Когда захочу и как захочу. И отдам тебя любому, кому захочу. В остальном, — мавр сделал паузу, и его изнывающий от нетерпения член ткнулся Джованни между ягодиц, — если у тебя еще останутся желания и силы, препятствовать не буду.

— И как… — ядовитый вопрос застрял у Джованни в глотке. Мавр прижал его к себе, а потом подтолкнул в сторону кровати. Флорентиец прогнулся, упираясь вытянутыми руками в её край. Расставил ноги, давая в себя беспрепятственно войти. Ощущения были гадкими: будто он уподобился шлюхе низкого пошиба и принимает насилие, как само собой разумеющееся действие.

Решив, что он что-то доказал своими грубыми и скупыми на ласку действиями своему строптивому рабу, мавр разжал пальцы, оставляя свежие следы на уже расчерченных синяками ягодицах Джованни, отстранился и властно усадил на кровать лицом к себе, продолжая скользить одной ладонью по своему возбуждённому члену. Взглянул в сухие и злые глаза своего любовника.

— Тигра можно бить палкой, — он с нежностью погладил флорентийца по щеке, склонился и кратко поцеловал в губы, — тогда зверь будет еще яростней, жесточе, и полным ненависти к своему обидчику. Его всегда придётся держать в клетке, чтобы он однажды не растерзал хозяина. Но есть иной путь, который я предлагаю тебе, — заметив, что слова его вызвали интерес, аль-Мансур обошел кровать, укладываясь полулёжа на взбитые подушки. — У одного султана в Александрии был младший сын, который однажды понял, что преданных себе слуг нужно создавать самому. Он начал покупать молодых юношей-рабов, у которых война отняла дом и семью и заставила познать все тяготы рабства, дал то, что им недоставало — новый дом, новую семью, возможность обучаться наукам и воинскому искусству. Если юноша проявлял стремление, то получал то, чего никогда бы не достиг простой раб — власть, положение, уважение. Придвинься ко мне ближе!

Джованни, внимая словам мавра, забрался на кровать, присел рядом на колени, позволяя руке аль-Мансура свободно распоряжаться его телом, поглаживая и пробуждая к жизни член. Флорентиец пытался сравнить своё положение с жизнью тех самых рабов. Если бы аль-Мансур захотел, то продал бы его еще на Майорке, и судьба его была бы не радостней, чем у того несчастного Франческо Лоредана, чью могилу не смогли разыскать даже сами мавры.

— Тот младший сын, — продолжал аль-Мансур, — стал султаном, а преданные рабы его после смерти хозяина тоже смогли стать султанами. К чему я всё это рассказываю? Пытаюсь убедить, что быть рабом у хорошего хозяина не так уж плохо, как тебе, христианину, может показаться. Теперь в Александрии есть два братства воинов, преданных султану Мухаммаду ан-Насиру. Каждый из этих воинов, потеряв всё и отказавшись от прошлого, получил еще более высокую награду. Я призываю тебя поверить мне, что следуя и покоряясь моим правилам, — он заставил Джованни переместиться к себе на бедра, оседлав сверху. Член аль-Мансура легко скользнул в разработанный анус флорентийца и побудил того почувствовать себя нанизанным на толстый вертел, живой и медленно двигающийся внутри. Джованни заворочался, примеряясь к позиции, в которой боль доставила бы наслаждение, затем сам принялся удовлетворять себя танцем тела и рук. Ладони мавра легли ему на грудь, поощряя и прищипывая соски. — Какой ты ненасытный зверь! В следующий раз я позволю тебе взять меня, если буду уверен в искренности твоих желаний!

«Желаний?» — последнее слово прочно засело в голове Джованни, но он предпочёл бы забыть его, надеясь обдумать предложение мавра, когда тот оставит в покое, насытившись. Однако неясный смысл преследовал: как можно согласиться и отдаться благородному служению язычнику-мавру, не пожелав изменить? Не вложив сил, что смогли бы его преобразить и сделать совершенным, откликнувшись на желание? [2] Флорентиец склонился к аль-Мансуру и, скользя по жестким щекам влажными от пота пальцами, прошептал:

— Я тебя не люблю и никогда не полюблю!

— Взаимно! — бросил в ответ мавр, разбивая мысли, оставляя в растерянности. Схватил за бёдра, стараясь всадиться еще глубже и резче, насилуя болью и подчинением. Джованни чуть ответно не впился ему укусом в губы, теряя рассудок, если бы аль-Мансур быстро не отстранил его от себя и не встряхнул за плечи, поймав безумный и жаждущий мести взгляд. Развернул, бросив спиной на кровать. — Вот так! Я хорошо изучил повадки тигра! — он сам зарычал, опустошая себя и вбиваясь в распростёртое под ним тело.

Флорентиец, тело которого кипело, а растревоженное стонами горло с трудом вбирало в лёгкие воздух, довёл себя рукой, не обращая уже никакого внимания ни на слова, ни на действия аль-Мансура. Ему показалось, что он пребывал какое-то время без сознания, поскольку обнаружил себя уже лежащим в объятиях на груди мавра. Тот гладил его по голове, глубоко запуская пальцы в свалявшиеся пряди волос:

— Йохан, золотой мой зверь, когда же ты поймёшь, что связал себя со мной не любовью и не деньгами! — мавр потянулся и поцеловал Джованни в лоб. — В звериной стае, у кого есть острые клыки и кинжалы, вожаком выбирают сильного. Ему подчиняются, ему верны во всём и следуют его желаниям. Преданность. Если тебе не ясно это слово на языке Аллаха, я повторю его на твоём родном. Преданность. Вожак тоже заботится о своих воинах, он даёт им всё, что они пожелают: пищу, власть, женщин. При этом воины его не любят, и он не любит их. И всякий раб не должен любить своего хозяина, но преданно предугадывает его желания, и нет ему большей радости, чем их исполнять.

«Сколько я еще должен тебя насиловать, чтобы ты, сукин сын, понял? — раздался в голове ни с того ни с сего грозный голос де Мезьера. — Ты недалёкого ума. Науку в тебя нужно втрахивать, по-другому не понимаешь!» Джованни застонал от собственного бессилия. «Когда-нибудь я тебя превзойду, аль-Мансур! И тебя, Готье! Похотливые козлы! Я докажу, что сильнее вас!»

***

[1] 29 сентября.

[2] сознание и самосознание было целиком завязано на любви. Если не любви к Богу, то на любви к предмету обожания. Как бы: этот предмет (Бог, прекрасная Дама, возлюбленный) обращает на меня внимание, значит, проявляет ко мне любовь и интерес, значит я достоин этого, и в свою очередь желаю проявлять свои чувства, украшая, преображая и совершенствуя предмет моего обожания.

========== Глава 4. Мавр сделал своё дело ==========

Аль-Мансур то ли всех запугал, то ли всех подкупил в борделе Фины, но еду и воду для омовений им приносили несколько раз в день с тихим стуком в дверь. Мавр вставал сам, забирал из рук Лучи подносы и кувшины, не стесняясь, обмывал тело и руки, расстилал молитвенный коврик и на коленях обращался к своему Аллаху.

Джованни открывал глаза, наблюдая, как чёрная тень покидает светлую гладь сбитых простыней и растворяется в зыбком сумраке. Аль-Мансур вновь его опоил своими ядовитыми каплями и что-то долго выспрашивал. Флорентиец только один раз попытался воспротивиться — в первый, и то ради того, чтобы вразумить мавра, но тот опять немилосердно придушил, с недюжинной силой сминая сопротивление, и связал руки. Долгие дневные часы стали похожи на сон.

От чувства голода сводило живот, пришлось покорно принять из рук аль-Мансура холодный пирог, начинённый рыбой, и подкисленную лимоном воду. Джованни уже успел понять, что после краткого забытья его пробуждает прикосновение мокрых тряпиц к коже, затем в нежную кожу подмышек и по внутренней стороне бёдер мавр втирает благовония, заставляя тело дрожать от вожделения, совершенно утрачивая связь с разумом. А потом следует продолжительное соитие, высасывающее все живительные соки, оставляя тело сухой и бесплодной оболочкой.

Всё происходившее казалось таким неправильным — лишенным смысла и полным насилия, прежде всего над самим собой. В нём не было красоты струящейся медовым молоком лунной ночи, тёплых объятий солнечного дня, пылких признаний в жалящих сладким ядом чувствах, нежных поглаживаний пальцев-лепестков раскрытого бутона розы, вызывающих дрожь. Казалось, что и эти чувства умерли, утекли вместе с каплями воды в медный таз. Сердце почернело и поседело, подобно сгоревшей деревяшке, всосавшей в свою сердцевину оранжево-алые слёзы огня.

Джованни громко стонал, бессильно тряс головой, понимая, что пока аль-Мансур не насытится, использовав все возбуждающие средства, не успокоится. Нынешний «хозяин» казался ему ребёнком, дорвавшимся до медвяной карамели, как де Мезьер, спешащий за своим летом. И предполагал единственной причиной столь болезненной платы — больше не будет такой возможности, аль-Мансур отпускает на долгий срок, до венецианской осени, а имеется ли там такая же широкая и безопасная кровать, как в доме Фины?

За окном сгустились сумерки, мавр зажег лампаду от свечи, принесённой Лучей. Вынул из ножен оставленного на полу пояса кинжал и обрезал верёвки. Осторожно разложил Джованни на кровати и похлопал по щекам, заставляя обратить на себя внимание.

— Дашь мне знать, когда вернётся твой друг, — аль-Мансур медленно нанизывал свои кольца обратно на пальцы. — Если это не произойдёт в ближайшие два дня, то дожидаться не будем. Придёшь в порт, там есть судно, отправляющееся в Пизу. Возьмёшь с собой Али. Будешь учить его читать и писать на своём языке. Это теперь — твоя обязанность. Заедешь во Флоренцию, попрощаешься с семьёй и скажешь, чтобы тебя не искали и не писали: твой покровитель, что заплатит за учёбу, не любит флорентийцев, как и любую их родню. Успокоишь, что как только учёба закончится, ты обоснуешься в Генуе и тогда дашь о себе знать. Долго во Флоренции не задерживайся, сразу отправляйся в Болонью. Если синьор Гвиди будет обижать, то скажешь ему, что пожалуешься генуэзцу Пьетро Томазини, а он, в свою очередь, представит всё дело так, что синьора Гвиди не примут лекарем даже в захудалом селении в известном ему мире. Этот Томазини — доверенное лицо, но когда отправишься в Венецию, будет другое. Венецианцы ненавидят генуэзцев. Остановишься в Падуе. В доме Марко Скровенджи. Он будет уже тебя ждать и даст все необходимые указания. Всё запомнил?

— Да, — Джованни заставил себя кивнуть. Внутренне радуясь лишь тому, что попадёт во Флоренцию и сможет обнять семью. «Как там маленький Джованни, сын брата Райнерия?»

Аль-Мансур недоверчиво нахмурился, разглядывая его:

— Через два дня проверю, заставлю повторить, — он завязал пояс и склонился над флорентийцем, будто старался запечатлеть в памяти каждую чёрточку лица. — Не щадил я тебя! Но так было нужно. Фина о тебе позаботится, за два дня отоспишься. Не спросишь, где мы с тобой встретимся в следующий раз?

— Спрошу, — тихо ответил Джованни, — если захочешь. В Венеции, да?

Аль-Мансур отрицательно покачал головой:

— Невозможно. Это сказка для Мигеля Мануэля Гвиди. Я буду общаться с тобой через синьора Скровенджи. Когда закончатся твои дела в Венеции, я буду ждать тебя в Равенне. — Он внезапно рассмеялся, увидев недоумённое выражение на лице Джованни. — Туда я смогу доплыть с красным грифоном синьора города да Полента. Венецианцы к себе не пускают. Тебе во многом придётся полагаться только на себя. И постараться не лишиться головы. Хочу предупредить: помнишь того венецианца, который был последним в ту ночь, когда мы познакомились? Он твой двоюродный брат, Джакомо Лоредан.

Джованни шумно вздохнул, вспоминая лицо венецианца, самозабвенно постанывающего от его ласк:

— Он будет знать, что я не Франческо Лоредан?

— Конечно! Это же он со своим отцом и начал поиски человека, похожего на Франческо. Но ты не бойся. Если этот Джакомо плавился в твоих руках, как ты мне поведал, — Джованни покраснел от стыда, отругав за болтливый язык, — то тебе не составит труда установить над ним свою власть.

— Хочешь, чтобы я его сделал своим любовником? — флорентиец нахмурился. Образ Джакомо не вызывал у него никаких ответных чувств. Сильные пальцы аль-Мансура опять сжались на его горле, не давая вздохнуть:

— Нет! — мавр отпустил. Джованни закашлялся, приподнимаясь на локтях, а потом принялся растирать своё пострадавшее горло. — Ты ни с кем не будешь спать! «Флорентийская шлюха» тоже осталась в прошлом. И памятуя об этом прошлом, ты постараешься всегда уводить разговор в сторону. Для бывшего раба Франческо Лоредана оно постыдно.

— Я понял! Понял уже, — недовольно отозвался Джованни, устало рухнув обратно на постель. — Будешь меня теперь душить заместо поцелуев!

— Я еще не закончил, — аль-Мансур присел на край ложа и вновь склонился над флорентийцем. Сухие и мягкие губы коснулись его губ, вбирая в себя насыщенный цвет и упругость зёрен спелого граната. Джованни прикрыл глаза и ответил на поцелуй, поднимая руки, обхватывая за шею и притягивая любовника к себе. Измученное тело плохо слушалось, и в какой-то момент Джованни почувствовал укол страха, что столь смелые движения заставят мавра вновь сбросить кольца с пальцев рук и расправить пылающий цветок страсти, требующий влажных солёных удовольствий. Однако аль-Мансур не переменил своего желания закончить прощальным поцелуем их встречу, отстранился, в последний раз окидывая обнаженное тело ласкающим взглядом.

— Да поможет тебе Аллах! — воззвал он к небесам и, подхватив свой мешок, повернулся к двери, отпер засов и исчез в темноте коридора, оставив Джованни в одиночестве переживать затухающие прикосновения легких лепестков к губам и гадать, когда же теперь появится Фина.

Из небытия его вернул яркий свет лампад, наполнивших комнату. Фина стояла рядом, прикрыв ладонью рот. Это её громкий всхлип «Ах!» заставил Джованни очнуться. Позади неё стояли несколько девушек из числа работниц борделя. Флорентиец попытался изобразить нечто вроде улыбки на лице, мысленно спрашивая: «Красив?». Фина вдруг заплакала и прикрыла лицо руками. Девушки, не сговариваясь, отодвинули свою хозяйку в сторону, схватились за края простыни, заворачивая в Джованни в подобие искусственных носилок, дружно подхватили и потащили по внутреннему коридору, а затем вниз по лестнице в приготовленную купальню.

— Света! Нужно больше света! — стонала мадам, обнимая косяк двери. Джованни уложили в горячую воду, наполненной до краёв широкой лохани, чуть не утопив. — Господи Иисусе, что же это творится! Какой варвар! — продолжила выводить громким голосом свои рулады Фина. Джованни удивлённо наблюдал за ней, не понимая, что еще такого не видела мадам, чтобы так пугаться.

Оказалось, что было с чего так вздыхать, когда к глазам Джованни поднесли мутное зеркало. Весь подбородок и шея сливались в багровый синяк, оставленный следами пальцев аль-Мансура. «Так вот почему я ничего не чувствую!» — подумал Джованни, равнодушно себя разглядывая. На лице и плечах кожа, зацелованная горячим солнцем Майорки, была смуглой, и эти следы выглядели еще не так страшно, как на молочно-белой, скрываемой под одеждой: на боках, спине и бёдрах.

— Он тебя насиловал? Ну скажи хоть слово, милый! — продолжала заламывать руки и голосить Фина.

— Нет!

— Ты, наверно, не чувствуешь, — усомнилась хозяйка борделя, прижимая к груди так и не брошенное шитьё, — из-за боли! Переверните его на бок! Проверьте!

Джованни в сердцах ругнулся на неё на италийском, взмахнув руками: что из-за глупой женщины он не собирается отсвечивать задом всему борделю. Она мгновенно вошла в раж и выругалась уже на него, что он упрямый козёл, годный только свой зад подставлять кому ни попадя, и сколько человек уже там побывало — не хватит пальцев у всего борделя. Они так еще немного поругались на глазах ничего не понимающих марсельских женщин, потом обнялись, и Фина опять разрыдалась. В каменном сердце мадам всё-таки был маленький и трепетный кусочек жизни, способный сострадать именно Джованни.

Флорентиец не помнил, как оказался вновь на перестеленной кровати в отведённой ему комнате, просыпаясь лишь на настойчивые уговоры благодарной Лучи, которая теперь работала служанкой при постоялом дворе, открыть рот и поесть пряной похлёбки, восстанавливающей силы. Луче теперь была доверена вся забота о здоровье Джованни. Фина появлялась днём и под вечер, пытаясь выспросить, чем же таким ужасным напугал флорентийца мавр, что тот позволил с собой так жестоко обращаться. Он поначалу отмалчивался, потом, когда окончательно пришел в себя, рассказал предложенную легенду: мавр нашел ему покровителя, который заплатит за обучение в Болонье, поэтому в следующий раз они с Финой увидятся нескоро, а может — и никогда.

— Учёба же рано или поздно закончится! — с улыбкой попыталась развеять тучи мадам.

— Потом меня аль-Мансур увезёт в Египет, а там — как Господь рассудит! — отвечал ей Джованни, сам уже принимая на веру своё будущее.

Антуан появился вечером второго отпущенного дня, когда флорентиец потерял надежду и мысленно приготовился отправиться с утра в марсельский порт разыскивать корабль аль-Мансура без своих вещей. Единственное, что его волновало в этой утрате — это письма Михаэлиса, волшебная нить, что будет связывать его с прошлым. Уже на пороге дома Фины Антуану поведали обо всех несчастьях, что пришлось перенести Джованни, поэтому кифаред ворвался в комнату с разъяренным видом, с грохотом толкнув дверь, и немного успокоился, увидев перед собой лучившегося довольством флорентийца.

— Вот! — два тяжелых мешка с громким стуком упали на пол, и друзья обнялись. От одежды Антуана пахло конским потом, луковым супом, перебродившим пивом и еще какой-то гнилой тухлятиной, но кифаред уже принюхался к несвежести собственного платья. — Рассказывай!

— Сначала ты! Как тебя встретил брат Доминик? Прочитал письмо?

— Угу, — недовольно отозвался кифаред. — Он сказал, что как ты был дураком, так и помрёшь. Недостаток ума не лечится. А подлинное копьё Лонгина хранится в сокровищнице императора Священной Римской империи. И признано подлинным нашей святой матерью Римской церковью. А ты что? — он оглядел Джованни с подозрением. — И правда с этим рыжим сожительствовал? Будто на безрыбье… У нас красивые кардиналы перевелись?

— Брат Доминик не кардинал, — Джованни уже поднялся с постели, присел на полу и принялся перетряхивать привезённые мешки. — Он бывший инквизитор, который приказал меня пытать. Так где же они? — Джованни, разметав вещи, принялся за следующий мешок. — А теперь — глава канцелярии, доверенный человек Понтифика… Нашел! — письма в сохранности лежали, завернутые в бархатный платок, между двух туник.

— Ты меня не слушаешь? — окликнул его кифаред. — А я уже начинаю сомневаться в твоём вкусе! Этот рыжий церковник, чернущий мавр, кусок мяса де Мезьер, может, и палач из Агда не так уж красив? Отдали мы с Финой нашего ангелочка на растерзание! Миланца твоего помню, ни в какое сравнение. Молодой, статный…

— Нет, — протянул Джованни, прикладывая письма к груди, — Михаэлис лучше всех. Письмо Якуба у тебя?

Антуан покряхтел немного и присел рядом с Джованни, положив тому руку на плечо:

— Тут такое дело, зол я был слишком на твоего церковника, что выручать тебя из беды не захотел. Вот и сунул это письмо одному посыльному из канцелярии. Мы с ним в таверне выпили немного, я приплатил пару монет из твоих запасов…

— И где теперь письмо? — спросил Джованни, бледнея от ужаса, что кифаред отослал его в Агд.

— Едет в Париж, — извиняющимся тоном отозвался Антуан. — Я же понимаю, что палачу такое нельзя показывать про его брата. А про де Мезьера подумал: может, он поможет тебе. Королевский советник всё же…

***

От автора: без должной подготовки по истории Венеции дальше не смогу продвинуться, а еще и Болонья! Буду рад «ждущим», но несколько следующих глав пишутся набросками пока в режиме черновиков.

========== Глава 5. Отъезд из Марселя ==========

Джованни от страха покрылся холодным липким потом: решение его судьбы теперь будет в руках Готье де Мезьера, а что придёт на ум советнику короля — непредсказуемо. Уж он постарается повернуть всё с выгодой для себя!

— Я погиб, — в голос застонал Джованни, отнял от груди руки с письмами Михаэлиса. Его брови дрогнули, скорбно набухли в узлы над переносицей. Губы сжались, а потом затряслись бессильно, выпуская наружу плач. — Я же ему обещал… — голос прервался спазмом рыданий, из глаз покатились слёзы, — что больше ни с кем, кроме него. Он говорил… сделай выбор: со мной или уходи прочь. А я… — письма рассыпались по полу, Джованни спрятал лицо в ладони, продолжая изливать своё горе.

— Кому обещал? — Антуан приобнял его за плечи, крепко и до боли сжал пальцами, чтобы вернуть друга в сознание. — Палачу своему? Он что, не знает о твоём прошлом? Они же все — просто клиенты. Ты теперь с голода должен помереть, но задницу сберечь? Вот зачем ты позволил себя насиловать этому мавру? Я не понимаю!

Джованни распрямил шею, обратил разгоряченное и покрасневшее от слёз лицо к кифареду. В голове стоял вязкий тяжелый туман, все мысли и чувства затаились, беспомощно спрятавшись, воздуха не хватало, чтобы вымолвить и слово. Антуан с осторожностью убрал с его лба налипшую прядь волос, погладил по щеке, проверив большим пальцем границу, где естественный цвет кожи смешивался с уже бледнеющим синим:

— Ты запутался, перестал слышать слова Господа. Наплюй на всех, пойдём со мной в Компостеллу, пока не поздно.

— Не могу!

— Исчезнешь для всех на время, а потом… когда твои любовники между собой разберутся, появишься и выберешь, с кем останешься.

— Антуан, — Джованни нашел в себе силы посмотреть другу в глаза сквозь горячую пелену слёз. — Я и так исчезну. Джованни Мональдески получит свой диплом в Болонье, а потом исчезнет.

— Куда? — тихо воскликнул потрясённый такой новостью кифаред, его поглаживающие пальцы замерли на миг, а потом цепко ухватили за подбородок, не давая отвернуться. — Куда?

— Не важно! — уверенно прошептал в ответ флорентиец, обнаруживая в своём голосе твёрдость. — Тот Джованни, которого ты знал, погиб, когда его бросили в смрадный трюм корабля, умер вместе с братом Стефано на руках, исчез в морских глубинах, когда судно разбилось о скалы. Таков был его конец.

— Ладно, — не менее решительно в тон ему ответил Антуан. — Я понял, в какой момент ты потерял разум, но душа-то твоя еще здесь, и тело, и имя. Что еще такого ты натворил в своём безумстве, кроме изложенного в письме с Майорки?

— Это было после клятвы на копье… — Джованни зажмурился и с силой вырвал подбородок из причиняющих боль пальцев, и отвернулся, опять уткнув лицо в ладони.

— После, — повторил за ним Антуан раздумывая, — ты что, в веру сарацинскую перешел? Господа оставил? — Джованни замотал головой, яростно отрицая. — Убил кого? — флорентиец замер, и вновь его плечи содрогнулись от рыданий, но через пару тяжких вздохов он сжал руки в кулаки, заставляя слезы высохнуть, упёр невидящий взгляд в пол и принялся собирать письма Михаэлиса, сминая, комкая в ладонях. Они выпадали, а он вновь их собирал.

Антуан отстранился, поднялся на ноги, подошел к окну, распахивая створки и впуская в комнату ночных мотыльков, что сразу устремились к свету лампады. Шуршащие тени серых крыльев заполнили стены. Ночной воздух был еще свежим, пах морем, а не сухим жаром раскалённой солнцем черепицы, перемешанным с запахом голубиного помёта. Кифаред с первых минут их новой встречи заметил беспокойство и страх, надёжно поселившиеся в глазах Джованни, а сейчас флорентиец был сродни тому юноше, что пришел к нему, протягивая кошель Франческо делла Торре — с потухшим взглядом, отсутствием желания жить, умершей и вымороженной душой. Тело — всего лишь оболочка, которую флорентиец безропотно вручил Фине, согласившись уехать с ней в Марсель. Сколько времени ушло на то, чтобы Джованни вновь почувствовал себя живым? Год? Проклятый арагонец! Как его звали? У Антуана хватило ума и смекалки, чтобы сложить все разрозненные кусочки вместе. Всё, что он знал о своём друге.

Кифаред захлопнул ставни, поднял с пола отброшенную ткань, с силой вырвал письма у Джованни и уложил их в подобие мешка, который скрутил в своих руках.

— Уезжай! Следуй за мавром. Если Михаэлис здесь появится, я отдам ему письма и всё расскажу. А там — пусть Господь рассудит! Если палач тебя любит, то простит. Из-под земли достанет, из брата своего душу вытрясет, но найдёт. А если нет, то и жалеть не о чем! Лекарю везде место найдётся. Тоскливо тебе станет и не к чему будет зад пристроить, то клиенты всегда найдутся, если мавр тебя до смерти не затрахает. Поднимайся, я тебе говорю! Хватит раскисать! Если нет в тебе души, так и любить нечем, и страдать не о чем. А о теле нужно заботиться: вином и пивом поить, чтобы силы были.

***

Утро встретило серой дымкой, прикрывшей разгорающееся желтое солнце. День обещал быть жарким, поэтому горожане, не дожидаясь звона колоколов на башнях церквей, уже запрудили улицы, открывая лавки и спеша на рынок. Ночью толком поспать не удалось из-за Антуана, решившего растратить годовой запас вина по случаю отъезда флорентийца, и беспокойных клиентов Фины, которых становилось всё больше с каждым днем и в гостинице, и в борделе.

Джованни старался быть более сдержанным в питье, памятуя, что аль-Мансур запаха вина не любит и может опять схватить за горло, на котором прошлые синяки только начали приобретать желтовато-коричневый цвет. Фина предложила замазать белилами, но Джованни отмахнулся — пусть мавр смотрит на то, что сделал. Даже Антуану не позволил себя провожать, закинул оба мешка с одеждой на плечи, кратко поцеловался на прощание и чуть замешкался на пороге. Стыдно было за то, что прошлым вечером позволил себе расчувствоваться, намёком выдать, что убил Понче и теперь связан с мавром преступным делом.

— Услышим ли мы о тебе еще раз, ангелочек? — Фина придержала его за рукав на самом пороге, внимательно и беспокойно вглядываясь в лицо. Почти как тогда, двенадцать лет назад, отдавая во власть двум неприметным людям в скромной одежде горожан.

— Если кто проболтается, что Мональдески здесь был, услышите, — весело ответил Джованни, обращая всё в шутку, хотя на душе было очень скверно. — О моей казни. Меня либо колесуют, либо кожу сдерут заживо. А могут еще и в кипящем масле сварить. Уже после нового знакомства с дыбой.

— В Генуе? — Фина ахнула и в ужасе прикрыла рот ладонью.

— Молчи, молчи! — сурово прикрикнул на неё Антуан и обнял за плечи. — Наш ангелочек опять отправляется в дальний и опасный путь. Но Господь на его стороне! Иди, Джованни, я ее потом успокою.

***

Порт был переполнен торговыми судами и маленькими лодками, сновавшими порожними и с грузами вдоль берега. Портовые сборы увеличились, и купцы теперь предпочитали быстро завершить сделку, сбыть товар и отвести свои корабли обратно в море. Перебираясь по переброшенным через палубы судов мосткам, иногда балансируя с непривычки и с риском упасть в воду, Джованни с трудом нашел знакомый корабль. Аль-Мансур наблюдал за погрузкой каких-то тяжелых ящиков из грубо сбитых досок, у которых сквозь щели топорщилась во все стороны жесткая солома. Мавр обернулся, кивнул, но пока последний из ящиков не был уложен внутрь корабельного трюма, не прервал своего занятия.

В выражении лица аль-Мансура, в его одеревеневшей позе чувствовалось напряжение, но когда он повернулся лицом к флорентийцу, то лоб его разгладился, губы изобразили подобие усмешки. Вместо приветствия, мавр протянул руку, прихватил за подбородок и, поворачивая то вправо, то влево, внимательно осмотрел синяки на шее Джованни.

— Злишься? — спросил он на мавританском.

— Нет, господин, — ответил Джованни продолжая кротко смотреть ему в глаза. Про себя он решил, что больше не будет спорить и пытаться что-либо доказать аль-Мансуру, принял его правила игры. Повторного насилия над своим телом он не хотел допустить даже в мыслях.

— Хорошо, пойдем ко мне, у нас мало времени до отъезда твоего корабля в Пизу, — мавр последовал в помещение под верхним мостиком, где он жил и хранил свои вещи.

Узкие окна, расположенные на потолке, сейчас были все открыты, и яркого света в этом странном помещении, наполненном сундуками и подушками, служившими для сидения, было предостаточно. Там их встретил Али, уже обряженный в привычное глазу Джованни скромное платье городского юнца: камизу, прикрывающую колени, и верхнюю тунику с кожаным поясом. На голове вместо тюрбана — шапочка. Аль-Мансур указал им вместе сесть на пол перед собой, поджав под себя ноги, и заставил Джованни повторить в точности имена, которые были названы тремя днями ранее. Флорентиец запнулся только на имени Франческо, раздумывая, какими же загадочными путями ведёт его судьба, что имя первого возлюбленного теперь будет именно его именем.

— Теперь, Али, твоя очередь, — мавр сделал жест ладонью позволяя мальчику открыть рот.

— Али, сын Якуба, — он неожиданно медленно, растягивая слова, но довольно чисто заговорил на италийском. — Еду с господином в город Флоренция, город Болонья, город Венеция. В первых двух городах отвечаю: я родился и жил на острове Сицилия, прибыл в свите своего синьора Хайме де Лауриа с послами в Авиньон. Там мой господин заболел, но синьор Джованни вылечил моего синьора, и тот в благодарность отдал меня синьору Джованни в вечное услужение. В городе Венеция говорю: я раб синьора Франческо. Меня купили в Киренаике, откуда сам синьор, — мальчик выдохнул, всё еще испытывая напряжение от такой долгой речи на чужом языке, которую пришлось выучить наизусть.

— Хорошо, — удовлетворённо произнёс аль-Мансур. Он продолжал стоять, возвышаясь над своими рабами, которых готовил для какого-то весьма опасного и мутного дела. — Теперь, Али, собери вещи господина в заранее подготовленный сундук.

Али подскочил с места, легко оттащил от стены один свитый из ивовых прутьев и обшитый кожей сундук, откинул крышку. Джованни с интересом наблюдал за тем, как мавр, руководя действиями мальчика, велел вынуть из принесённых с собой флорентийцем мешков одежду. Книги были сложены вместе в одну стопку, их было немного. Кошель с монетами передан хозяину. Камизы, туники и шоссы перебраны, и мавр распорядился оставить только те, что были сделаны из грубой ткани, а праздничную одежду отложить в сторону.

— Тебе не могли давать дорогие камизы и красиво одевать, в Венеции пошьёшь новые, — аль-Мансур нарушил внезапное молчание, прерываемое лишь пыхтением Али, сворачивающего одежду. — Из Киренаики Франческо Лоредана привезли в Тарент. Потом было долгое путешествие по суше в сторону Падуи. Больше месяца.

— Почему так сложно? Быстрее было бы доплыть, — Джованни пытливо посмотрел на аль-Мансура.

— Ты прав, но пока Франческо Лоредан путешествует в Падую и боится сесть на корабль, потому что именно в море отобрали его свободу, Джованни Мональдески получает диплом в Болонье. Их нельзя совмещать. Если Джованни исчезнет, а затем появится Франческо, то это может вызвать подозрения. А так — будут свидетели и у одного, и у второго.

Джованни кивнул, соглашаясь. За дверью послышался шум голосов, пару раз постучали, аль-Мансур крикнул: «Входите!». На пороге появился взволнованный помощник мавра Мусаид:

— Корабль аль-Ашрафа прибыл, он привёз то, что вы просили.

Джованни заметил, как при этом известии расправились плечи аль-Мансура, мавр торжествующе улыбнулся, видно, очень ждал приезда этого аль-Ашрафа с его грузом. Флорентиец внезапно почувствовал сожаление, что давно не видел мавра именно таким — довольным, расслабленным и в чём-то добрым. Таким, которому добровольно отдал себя на Майорке, позволив опутать сладкими речами и обещаниями, ложно полагая, что выторговывает себе свободу и искренне благодарит за спасение жизни. Он опустил голову, рассматривая собственные руки, умелые, способные как нежно вытащить младенца из утробы матери, так и убить своего врага. «Зачем я здесь?» — вновь задал вопрос Джованни, обратившись с тихой молитвой к Господу.

Тихий стук в дверь заставил флорентийца очнуться от мрачных мыслей и взглянуть на вошедшего.

========== Глава 6. Твои люди ==========

«Так вот она, причина твоих вожделеющих грёз, аль-Мансур! Благой источник вдохновения, медоточивой доброты и кроткой нежности! Это мне, дураку и «неверному», можно рассказывать о сказочных лодках, плывущих по небу, и я поверю. Это меня можно приручать, как дикого зверя, проявляя то ласку, то кнут. А сейчас ты растекаешься, подобно горящему свечному воску, при виде утончённой красоты. Что ты там мне пел? Встретимся в Равенне? Ты будешь ждать? На диких землях твоего Востока легко найти мне замену. Красивее, моложе, опытнее, покорнее. Зачем путы на руках тому, кто выгнется навстречу любому по приказу хозяина! Я — ревную? Господь совсем лишил меня разума!»

Взгляд Джованни уверенно скользил и оценивал черты лица незнакомца: гладкую кожу щек, темнее, чем у Михаэлиса, полноватые губы, призывающие к поцелуям, чуть расширенные крылья ноздрей ровного носа, перетекающего в высокий лоб, густые черные брови над выразительно большими тёмно-карими глазами и длинными ресницами, будто обведёнными толстыми мазками чернильной краски. Чуть вьющиеся волосы молодого мужчины были собраны и заколоты сзади, открывая взору лицо и шею, украшенную маленькой прозрачной бусиной, вдетой в жесткую, плетеную из конского волоса нить. Серая длинная камиза и сотканный из цветной шерсти халат с рукавами скрывали фигуру, давая лишь волю воображению, что настолько красивая голова должна быть достойным приложением к стройному, сильному и развитому телу. Только пальцы рук, выглядывающие из-под неровного края рукава, показались Джованни отнюдь не изнеженными, а огрубевшими от каждодневного труда.

«Ну что, мавр, мне на тебя даже не нужно смотреть, воздух уже искрится твоим желанием и похотью — заключить в объятия это чужеземное чудо. И мне самому становится жарко и тесно в одеждах, когда представлю…»

— Садись, — аль-Мансур указал на место рядом с Джованни.

Незнакомец медленно сделал несколько шагов вперёд и опустился на предложенную подушку, не сводя взгляда с мавра, будто ничего его больше не интересовало. Джованни в упор разглядывал его, пытаясь уловить для себя что-то новое, что еще более укрепило бы в мысли, что перед собой он видит дорогую «восточную шлюху». Однако ноздри не улавливали привычный запах благовоний. Одежда, хотя и чистая, пахла залежалой шерстью, долго хранимой в сундуках. Волосы, ниспадавшие на плечи и не скрытые тенью, казались тусклыми и спутанными в лучах дневного света.

— Да, Йохан, — продолжил аль-Мансур, — у вас с Халилом много общего.

«Ага, — мысленно подсказал ему Джованни, — растраханный зад — главное, что нас объединяет!» Халил повернулся к нему и тепло улыбнулся, будто читая мысли. Его улыбка показалась волнующей и притягательной, вызывающей желание прикоснуться поцелуем к ямочкам на щеках, но Джованни заставил себя сдвинуть брови, всё больше утверждаясь в собственных подозрениях, и требовательно обратился к аль-Мансуру на италийском:

— Я не понимаю: зачем ты… господин, знакомишь меня со своей шлюхой? Мог бы и перетерпеть некоторое время, пока я не взойду на пизанский корабль!

Аль-Мансур сложил руки на груди и продолжил рассматривать своих рабов с довольной улыбкой:

— Халил едет с вами, — ответил он на мавританском.

— Вместо одной шлюхи ты посылаешь двух? — удивлённо прищурился Джованни, повернувшись к мавру, совсем ничего не понимая, но радуясь, что положение Халила он угадал точно. «Что? Я не ослышался?»

— Нет. Просто когда ты один, то выглядишь как шлюха. Когда вас двое — все эти мысли достаются Халилу. А еще он очень опытный и талантливый кормчий. Он тебе понадобится в Венеции. Именно поэтому я попросил моего друга, почтенного аль-Ашрафа, его привезти.

Джованни показалось, что лёгкий сквознячок закружил между ними, превращая Халила в замершую статую со склонённой головой и взглядом, упёртым в циновки, покрывавшие пол. «Значит, ты, парень, тоже не знаешь, что приготовил этот колдун? — с некоторой долей злорадства отметил про себя Джованни. — Интересно, ты вообще понимаешь мой язык?»

— С этого момента Халил — тоже твой раб, — продолжил аль-Мансур. У них получался интересный диалог: флорентиец говорил на своём языке, а мавр отвечал на своём. — И его тебе тоже придётся учить своему языку.

— Зачем мне два раба там, где все считают себя свободными? — продолжил расспросы Джованни.

— Ты слишком давно не был на своей земле, — аль-Мансур перешел на италийский, который понимали лишь они двое. — Вы все христиане, однако я слышал, что рабы есть и в твоей родной Флоренции, а в Венеции, которая продаёт рабов с земель, лежащих далеко на севере, их достаточно много. Когда ты назовёшь Али и Халила своими рабами, то там это не вызовет никаких вопросов. Мигелю Мануэлю скажешь, что их послал я, поскольку тебе не доверяю.

— А матери что соврать? — Джованни начинал злиться: двое новых спутников казались тяжкой обузой. Ладно, мальчик, у него есть своя история. «А Халил? Собираю шлюх, хочу открыть своё дело? Объединимся в цех с Луциано?»

— Ты лучше беспокойся о том, чтобы в вашей Флоренции эту драгоценную жемчужину не украли, а не о собственном вранье! Другого такого кормчего у тебя не будет. А о кораблях ты знаешь настолько мало, что в одиночку не справишься.

Мавр говорил слишком туманно, не желая рассказывать большего, что заставляло Джованни недоумевать: причём здесь корабли? Бывшего раба Франческо Лоредана они вообще не должны волновать. Он их боится и путешествует по суше. Вопросов оказалось больше, чем ответов.

Аль-Мансур жестом прекратил дальнейшие разговоры, вынул два коротких меча из своих сундуков и бросил поверх вещей Джованни:

— Это для защиты. Али, положи книги и лекарскую сумку своего нового хозяина сверху, и можете вытаскивать свои вещи. Подождёте на палубе, пока мы с Халилом поговорим наедине.

«Всё-таки скотина ты, аль-Мансур, — продолжил раздраженно говорить сам с собой Джованни, стараясь принять на себя всю тяжесть сундука. Али держал плетёную ручку спереди и остановил движение, когда они достигли тени мачты, — чёрный похотливый лев!»

— Али, ты знаешь, как нам разыскать нужный корабль в Пизу? — Мальчик кивнул, переводя дух.

Ожидать пришлось долго. Али спокойно сидел верхом на сундуке, болтал ногами, наблюдал за полётом птиц и мельтешением людей на пристани. Джованни всё больше нервничал: они могут опоздать на нужный корабль, сундук можно облегчить — трактат брата Беренгария уж точно оставить заботам аль-Мансура, еды и воды с собой нет, нужно время, чтобы их купить, денег мавр пока не дал, наверно, вручит кошель, когда будет провожать. Мыслей было великое множество: голодать и терпеть нужду одному было бы привычнее, но сейчас ему на голову свалились эти двое. Дверь в комнату мавра всё еще оставалась закрытой, и Джованни показалось, что он уже взглядом высверлил на ней дыру. О чём так долго говорить? «С красивой шлюхой, проклятие!»

Наконец появился Халил. В руках он принёс два увесистых кошеля с монетами. Взлохмаченные волосы, утаенный взгляд в сторону, еще не высохшие дорожки слёз. «Последнее прощай от аль-Мансура!» — подумал Джованни, принимая деньги.

Внезапно его взгляд остановился на свежих царапинах на ладони Халила. Они кровоточили. Тот смутился от внимания флорентийца, постарался слизать кровь языком. На ярком солнце «восточная шлюха» выглядела уже не так притягательно: то, что было незаметным, проявилось сразу. Губы были потрескавшимися, а во рту почти не осталось слюны. Джованни замер, наблюдая, всё больше хмурясь, и чувствовал, как внутри его уже закипает гнев:

— Отвечай, Халил, аль-Мансур тебя сейчас поимел в зад и даже не дал воды, чтобы обмыть тело? — он наклонился и задрал подол камизы, обнажая колени, на которых тоже обозначились кровавые следы трения о жесткие циновки.

— Да, господин, — услышал он над собой тихий ответ.

— Stronzo! — Джованни резко выпрямился, чудом избежав удара собственных крепких костей черепа о не менее крепкие на челюсти Халила. — Идём обратно! — он схватил своего новоиспеченного раба за плечо и потянул за собой. — Али, жди нас!

У двери флорентиец замедлился, памятуя, что здесь принято стучать, и, получив разрешение, решительно направился ко всё еще стоящему посредине комнаты мавру:

— Ты совсем в своей жестокости из ума выжил? — зло заговорил с ним на италийском. — Хочешь, чтобы помимо укусов корабельных блох, я еще горячку на второй день лечил? Почему не дал воды?

Аль-Мансур усмехнулся, медленно повернулся к нему спиной, склонился над низким столиком, наливая из кувшина воду в глиняную чашку:

— Насколько сильно тебя это волнует? — они вновь оказались лицом к лицу. Внешне мавр был спокоен, а Джованни изливал на него горячие волны собственного гнева:

— Ты сам поручил мне заботу об этих людях! Я не двинусь с места, пока не буду точно знать, что наше путешествие пройдёт благополучно.

Мавр протянул кружку Халилу. Тот выхватил её из рук, приложил к губам и принялся с жадностью пить. Рукава его халата складками сползли по рукам вниз, обнажая раны на запястьях, похожие на те раны от верёвок на руках флорентийца, что сейчас только затянулись и были обмотаны чистыми тряпицами. Джованни схватил руку Халила, внимательно ее рассматривая. Тот не сопротивлялся, лишь протянул чашку к аль-Мансуру, молчаливо упрашивая налить еще воды.

— Его привезли насильно, ведь так? — продолжил допрашивать мавра Джованни, а тот всё шире расплывался в улыбке. — Такие следы оставляют железные кандалы. Что смешного?

— Я радуюсь, Йохан.

— А я нет. Ты твердишь мне о важной миссии, а даёшь в помощники измученного пленом мужчину и слабого ребёнка. Напоить и то пожалел! Мы никуда не уедем, пока не получим от тебя то, в чём нуждаемся! — Джованни стоял перед мавром, сжимая от злости кулаки, еле сдерживая себя, чтобы не пустить их в ход и не стереть эту широкую улыбку с лица аль-Мансура.

— Ты молодец, Йохан, — тёплые ладони мавра опустились ему на плечи. Джованни даже не попытался их сбросить. Прикосновение аль-Мансура заставило замереть на месте, но не охладило кипучие страсти. — Теперь ты понял, что благополучие своих людей нужно защищать? Они — твоя семья, и ты принимаешь решения. Ты можешь сам голодать и терпеть, но твоим людям нужен хлеб и вода. Это твоя ответственность! И я спокоен: ты почувствовал это.

Джованни мысленно еще раз перебрал все известные ругательства, которыми посчитал справедливым наградить мавра:

— Значит, если бы мы спокойно отправились в путь, а я бы не вернулся…

— Не получил бы должного урока! — аль-Мансур прижал Джованни к себе, размашисто поглаживая по спине и успокаивая. — Я в тебе не обманулся, мой золотой тигр. Ты уже начал собирать своих людей. Конечно, для вас всё заранее подготовлено: и еда в путь, и вода.

— Stronzo! — Джованни ойкнул, почувствовав как в ответ на ругательство пальцы аль-Мансура попытались проникнуть в щель между ягодиц. — Я еще сажусь с трудом, козёл ты похотливый, тебе Халила мало? — он попытался отстраниться, встретился взглядом с аль-Мансуром и тот его отпустил. И тут же завладел подбородком, насильно целуя в губы:

— Не беспокойся, я дам вам лечебную мазь в дорогу. Хорошего друга я тебе выбрал, — он сделал легкий кивок в сторону Халила. — Пользуйся.

Пресная вода в порту была на вес золота. Её привозили в бочках на корабли и складывали как драгоценный запас для долгого пути. Никто не стал бы тратить её на омовение простого раба. Можно было бы просто зачерпнуть морскую воду ведром и вылить сверху, но аль-Мансур посчитал более милостивым обвязать верёвку вокруг пояса обнаженного Халила и опустить его в воду в щель между танцующих на легких волнах двух кораблей. На радость взглядов всех присутствующих, узревших «восточную шлюху» без одежд.

Вода была холодной, поэтому плавал Халил недолго. Джованни ревниво прикрыл его тело куском полотна, чтобы стереть остатки влаги. Простые матросы здесь не стеснялись и не боялись высказывать предложения и пожелания в отношении того, что видели их глаза.

— Что он тебе пообещал взамен, Халил? — шепнул ему на ухо флорентиец, прижимаясь, прикрывая собой от алчных глаз и чувствуя смущение раба и своё собственное.

— Корабль. Много кораблей, господин.

========== Глава 7. Тавро ==========

От автора: в этой главе упоминается вопрос физического значения понятия «обращение в рабство». Дело в том, что рабство (slavery) как социальное явление существует и по сей день, в историческом времени оно принимало разные формы, но оставалось в рамках отношений «хозяин-раб». Знаком принадлежности служило «тавро» или «стигмата» (на греческом) с именем хозяина, однако упоминания об этом знаке можно легко найти у авторов Древнего мира, затем идёт провал, когда рассматривается арабское и берберское рабство, и появляется вновь в источниках по американскому рабовладению. Доступные статьи и книги по средневековому рабству посвящены торговым путям, подсчету количества рабов, социальным, религиозным и правовым отношениям, всё в общем и без точных ссылок на источники. А вот по поводу именно такой детали (переводящей из статуса свободного в статус раба) — клеймения ничего нет (не нашел). Клеймение (branding) осуществлялось двумя способами: нанесение татуировки и шрамирование раскалённым железом. У греков, римлян и египтян выжигание клейма являлось больше формой наказания, как, например, литера F (fugitivus). В Европе оно также применялось к преступникам (вспомним лилию на плече Миледи). А у Ефремова в «На краю Ойкумены», например, египтяне наносят татуировку на спину рабам. Также эта практика была обычной и в Римской империи. Татуировку можно изменить при передаче новому хозяину, а глубокий шрам уже не удалишь. Поэтому у меня нет оснований считать, что у арабов, завоевавших страны Северной Африки и Малой Азии (до XVI века), был более жесткий способ клеймения (зачем товар портить?). Также нет оснований считать, что клеймо не ставилось: как тогда своих-чужих рабов различать, как вообще отличать хозяев от рабов? Рабы не носили обуви (по местным предписаниям), но тогда — надел сандалии и стал хозяином?

***

Однако аль-Мансур не спешил их отпускать: после купания Халила мавр сделал приглашающий жест Джованни вернуться обратно в помещение на корме под ногами кормчего. За ними зашел еще один человек, тоже родом с Востока, но незнакомый флорентийцу. Этот человек тихо проскользнул мимо к низкому столу, где стоял кувшин с водой и чашки, пристроил рядом масляную лампу, пару раз стукнул кресалом и поджег фитиль. Затем он разложил принесённый с собой свёрток с врачебными инструментами.

— Что это? — Джованни захолодел, подозревая нечто ужасное, что готовилось для него, и крепко схватился за запястье аль-Мансура, прижимая его ладонь к своей груди, совершенно непроизвольно умоляя о защите.

Мавр обнял его за шею и прижал к себе, с нежностью перебирая пальцами волосы на затылке:

— Мы чуть не забыли еще об одном важном деле. Франческо Лоредан — бывший раб. У него должно было остаться клеймо с именем хозяина на теле. Я не нанёс тебе его раньше, чтобы сохранить всё в тайне, а если сделать сейчас, то клеймо будет выглядеть свежим.

— И что же, — у Джованни пересох рот и язык прилип к гортани, — ты задумал?

— Если Франческо Лоредан, вступив на родную землю в Таренте, попытался свести своё клеймо, то не возникнет такого сомнения. На твоей спине много шрамов, лекарь нанесёт раны в нужных местах. Только там. Заживать будет долго, но ни в каких новых местах повреждений не будет, — аль-Мансур говорил спокойным шепотом, не уговаривая, а больше успокаивая перед неизбежным.

Когда мавр упомянул о шрамах, в сознание Джованни нахлынули воспоминания о той боли, которая сопутствовала их появлению. Тело напряглось, комната перед глазами качнулась, а ноги потеряли опору и перестали ему подчиняться.

— Будет больно. Но я буду с тобой и разделю твою боль, — аль-Мансур заставил Джованни поднять лицо, одной рукой удерживая его тело, и встретиться с ним глазами. — Если бы я тебя не любил, а только использовал в своих целях, стал бы я сейчас такое говорить?

— Ты мне уже много чего влил в уши. От моего желания сейчас уже ничего не зависит! — ответил флорентиец, всматриваясь в золотые искорки, вспыхивающие в тёмных глазах мавра. Обратной дороги и вправду не было, некуда было отступать. Позади лежали еще тлеющие головешки воспоминаний о прошлой жизни, в которой сердце горело страстью, а мечты, подобно радужным крыльям ангела, поднимали к вершинам неба. И он внезапно осознал причину той безотказности, с которой эти люди подчинялись: решение принималось более сильным, не предлагая выбора и рассуждений второй стороне.

Джованни всё же сделал шаг назад, но лишь затем, чтобы отстраниться и дать себе свободу развязать пояс и снять одежду, обнажая торс. Мавр оставил его, налил в кружку воды, затем достал из маленького сундучка, окованного железом, стеклянный сосуд с очередной своей колдовской настойкой, добавил в воду несколько капель:

— Пей. Это притупит боль.

— Куда мне лечь? Или встать? — вода была горькой на вкус. Джованни поморщился, выпив залпом предложенное снадобье — вытяжку из маковых зёрен.

Мавр быстро взглянул наверх, прикидывая, где самое освещенное место. Положил две подушки одну на другую, уселся сверху, широко расставив ноги:

— Иди сюда, встань передо мной на колени. Вот так. Обними меня, подбородок на плечо. Этот лекарь очень опытный. Наше врачебное искусство лучше вашего. Раны быстро заживают.

Лекарь вложил в рот Джованни деревянную палку, сказал, чтобы тот сжал ее крепко зубами. Обратил его внимание на то, что все ножи чистые, и он будет каждый раз их прокаливать на огне. Настойка начала действовать, глаза закрывались, а сознание уже еле цеплялось за слова мавра, указывающего лекарю на места шрамов на правом плече и там же под лопаткой, ближе к позвоночнику:

— Сначала здесь лекарь сделает несколько проколов иглами, вотрёт краску. Затем там же сделает надрезы кожи. Просто срежет шрам. Часть краски останется, это будет указывать на то, что клеймо было.

Смоченная раствором, по запаху похожим на дистиллят брата Беренгария, тряпица приятно холодила и иссушала кожу. Уколы множества игл, приделанных к дощечке, которую лекарь вбил в спину маленьким молоточком, не оказались столь болезненными, краска щипалась и жгла, но вполне терпимо. Лекарь вновь очистил место нанесённой раны и взялся за нож, устроив Джованни путешествие в Преисподнюю. Лишь одна мысль спасала и поддерживала посреди кипящей боли, слёз, сдерживаемых деревяшкой криков, застревающих в сведенных челюстях, треска ткани раздираемых одежд аль-Мансура, что Господь Иисус Христос получал схожие мучения, когда били его плетьми у столба. Лекарь прикрыл рану влажной повязкой, и пытка повторилась снова. Руки и колени аль-Мансура, будто путами, крепко удерживали тело флорентийца, не давая тому дёрнуться. На ухо мавр шептал ободряющие слова, но на своём колдовском языке, которые Джованни не понимал, лишь улавливая их ритм, и старался дышать одним вздохом вместе с аль-Мансуром.

Когда же всё было закончено, а лекарь закрепил повязки на теле и исчез, аль-Мансур умыл опухшее от солёных слёз лицо Джованни, усадил измученного флорентийца верхом на свои бёдра и долго с нежностью целовал, пока тот не пришел в себя, потрясённый тем, что всё, наконец, закончилось.

— Если опять вернётся боль, будешь пить по капле, — мавр вложил ему в пальцы маленький флакон с густой коричневой жидкостью и сжал. — Лекарь оставил истолченные травы, ромашку, иссоп, смолу бделлия, масло абрикосовых косточек. Знаешь, как смешать, нанесёшь на раны. Али, может, еще мал, но Халил разберётся, чем помочь. Прости меня за всё, мой золотой тигр, — он запустил пальцы в волосы Джованни, отводя их назад, открывая лицо и расправляя вьющиеся локоны по плечам, — но я всё сделал, чтобы вложить ключи от дверей сокровищницы в твои руки. Буду ждать от тебя добрых вестей.

***

К полудню марсельских порт не утратил своей крикливой пестроты и деловитой суетливости, просто утренних продавцов свежей рыбой сменили те, кто привёз свои товары, предназначенные для перемещения морем в другие города, в основном — некрашеное сукно, пеньку, кожевенные изделия, железные заготовки, древесину, сыры, воск, домашнюю птицу. И на вырученные деньги здесь же можно было закупить соль, зерно, пряности, оливковое масло, чьи запасы в северных городах истощились за время зимних месяцев. Солнце уже разогрело серые камни отмостки, зловонный запах разлагающейся рыбной требухи собрал крикливых чаек, которым устраивали настоящий пир, выливая бочки с помоями прямо рядом с берегом. Море поглощало и забирало в себя всё.

Чтобы добраться до нужного корабля, пришлось сначала спуститься на берег, пройти шагов пятьдесят вдоль набережной сквозь людскую толчею к следующей пристани и цепочке из кораблей и лодок. Али нёс на себе все запасы продовольствия и чистой воды. За ним, стараясь не отставать, Халил и Джованни, тащившие тяжелый сундук, обмотанный теперь и толстыми верёвками, чтобы не рассыпался по дороге. Кошели с монетами были уложены на дно, флорентиец забрал себе около ливра, спрятал на теле и в своей лекарской сумке, которую перебросил через здоровое плечо. На спину Халила тоже был взвалены две свёрнутые в трубу толстые циновки и плащи для обустройства места для ночлега.

Джованни шел с осторожностью, пребывая во власти выпитого настоя. Окружающий мир размазывался яркими пятнами, то ускоряясь, то замирая, только спина Халила, идущего впереди, просматривалась очень чётко, хотя мысли были ясными. Ощущение жара во всём теле заставляло сильно потеть. Флорентиец с чувством отвращения вспоминал своё прошлое путешествие из Марселя в Пизу в трюме корабля, наполненного крысами. Обратная дорога тогда была полегче: он заплатил больше, но за место на верхней палубе рядом со сложенными сетями. От них пахло тиной и тухлыми мидиями, но это было намного лучше, чем кормить блох и наблюдать за жизнью крыс.

«Святой Януарий»! Джованни рассмеялся, насколько смог из-за ноющих ран, увидев, что они направляются именно к этому кораблю. По всей видимости, его владелец неплохо зарабатывал на перевозке людей и их грузов, не отклоняясь от курса и не опаздывая. Хотя, как выяснилось, корабль задержался именно в ожидании Джованни и его спутников, за которыми сразу убрали мостки и принялись отвязывать удерживающие канаты и расправлять парус. Плата за проезд была внесена аль-Мансуром заранее, и, к великому счастью флорентийца, капитан указал им на место ближе к носу корабля, где лежали мешки и узлы со свёрнутой кожей, приготовленной для более тонкой выделки:

— Здесь будет всегда тень и мало ветра, — им выделяли самое лучшее, что можно было предложить. Из раскрытого зева трюма доносилось блеяние коз, утомлённых жарким и спёртым воздухом. Другие пассажиры, около двадцати человек, в основном торговцы и одна семья с двумя детьми-подростками, не спешили забраться внутрь, и, столпившись со стороны кормы, наблюдали за отплытием.

Кинуть прощальный взгляд на судьбоносный город у Джованни не было никакого желания и сил, Али же, напротив, чуть ли не вытанцовывал рядом, умоляюще теребя его рукав.

— Иди, — понизив голос до полушепота, согласился Джованни, — только осторожно, мы уже не на корабле аль-Мансура. Здесь нет твоих соплеменников.

Вдвоём с Халилом они разложили, принесённые с собой циновки, покрыв их сверху плащами. Джованни по достоинству оценил щедрость капитана: с одной стороны путников прикрывал борт судна, с двух других, делая почти невидимыми, — сложенные грудами товары. Очень хотелось лечь на живот и заснуть, заговаривая зубы боли в спине, но флорентиец развязал мешок с припасами, достал из него свежие пироги с рыбой, отрезал несколько кусков от головки сыра, налил в глиняные кружки воду из бурдюка. Халил тихо благодарил на мавританском за всё, что Джованни ему передавал, ел жадно, видно было, что очень голоден.

— Спасибо, — флорентиец повторил это слово несколько раз на своём родном языке, заставляя Халила его выучить. Тот выглядел сильно уставшим, хотя и сидел напротив с выпрямленной спиной. Наблюдая за ним, Джованни переносил мысли о своём спутнике на самого себя, что именно так и его всегда воспринимают окружающие люди — соблазняющим, вызывающим томление, независимо от того, какая боль или упадок сил терзают изнутри. Несколько раз ловил на себе быстрый взгляд нового товарища, выпущенный из-под густой занавеси ресниц, всё больше убеждаясь в своей правоте, что их роли поменялись, и он сам становится жертвой тайных желаний.

Покончив с обедом, Джованни со вздохом притянул к себе лекарскую сумку и принялся перебирать снадобья. Размотал тряпицы на своих запястьях, уже не было смысла скрывать раны. Корабль, подгоняемый гребцами, вышел из марсельского порта в открытое море. Но его пассажиры так и остались на корме, делая вид, что теперь наблюдают за трудом кормчего, управляющегося с рулевым веслом [1].

— Ложись на бок, пока до нас никому нет дела, — Джованни протёр руки смоченной в воде тряпицей и набрал кончиками пальцев немного мази, которая уже много раз помогала ему в лечении собственного зада, склонился над Халилом.

«Талантливый кормчий», как окрестил его про себя Джованни, следующим именем после «восточной шлюхи», повернулся к нему спиной, поддергивая на себя подол камизы и обнажая своё стройное бедро, почти идеально гладкое, покрытое негустыми мягкими волосками, сливающимися по цвету со смуглой кожей. Тавро у Халила располагалось именно там, под выпуклостью ягодичных мышц. Чёрное и вытянутое, по форме напоминающее взлетающего журавля, сплетенного из вязи мавританских букв. Возлюбленный.

«Разве могут так звать хозяина, как и его раба?» — подумал Джованни, запуская руку под ткань.

— В тебя, когда сюда этот аль-Ашраф вёз, проникали, или только сегодня аль-Мансур? — его пальцы осторожно коснулись ануса и начали поглаживать, распределяя мазь по неплотно сжатым стенкам. Халил тихо застонал. — Больно?

— Всё хорошо, господин. Меня не трогали, господин.

— Вот только врать мне не надо! — возмутился Джованни. Он вновь почувствовал внутри себя злость, подогреваемую жаром, исходящем от полученных ран. — Если не трогали, должно быть больно, если каждодневно трахали, то нет.

Халил приподнял голову и упёрся во флорентийца внимательным взглядом. Тот вынул руку, смутившись и воспламеняясь от волны крови, что мгновенно прилила к паху. «Я лекарь, я сейчас лекарь. Проклятие! А мой больной — ходячий, точнее, уже лежащий подо мной светоч притягательного вожделения».

— Я не лгу! Вы не причиняете мне боли, мне приятно. От ваших рук.

— Ладно, — Джованни сглотнул слюну и зачерпнул пальцам следующую порцию мази. — Только называй меня теперь на моём языке — «синьор». Пока без имени.

***

[1] управление кораблём с помощью штурвала и судового руля изобретут через несколько лет венецианцы.

========== Глава 8. Поддавшись плену глаз ==========

Али вернулся, когда Джованни заканчивал заматывать тряпицей второе запястье Халила, тщательно подсушив натёртые железными кандалами открытые раны. Сосредотачиваясь на лекарском искусстве, стараясь не встречаться глазами, но постоянно чувствуя на себе — щеках, губах, руках, — изучающие касания теплой волны чужого взгляда, заставляющей сердце биться чаще, пальцы дрожать, а тело — покрываться капельками пота. Мысли терялись, слова застревали глубоко в горле, но будто читались чудесным образом, стоило шевельнуть сухими губами, чтобы глотнуть освежающего ветра. Халил протягивал к нему запястья и поворачивал по мере необходимости, когда с одной стороной было покончено. Его кисти рук, подвижные, тонкие, но сильные, с цепкими пальцами, крепкими ладонями и мозолями, натёртыми веслом или рукоятью меча — определить точно у Джованни не хватало знаний, — казались созданными как для труда, так и для упоительной ласки.

«Святой Януарий», подхваченный ветром в натянутых парусах быстро плыл вперёд, покачиваясь вверх-вниз и с брызгами рассекая носом зеленые волны. Берег почти скрылся из вида, хотя угадывался со стороны левого борта серой дымкой. Морской ветер был сильный, на открытом пространстве, начинал хватать за одежду и сбивать с ног. Многие пассажиры судна залезли в трюм, на верхней палубе остались лишь те, кто мог держаться за веревки, прикреплённые к бортам, остальное капитан запрещал даже трогать.

Мальчик, хотя и явно был голоден, не мог усидеть на месте, отломил себе несколько ломтей хлеба и намеревался опять умчаться прочь. Лишь осторожно спросил, где здесь можно помолиться, поскольку полуденный час был безбожно пропущен. Джованни тяжело вздохнул, продолжая прятать взгляд за полуопущенными ресницами, пальцем указал сесть рядом и внимательно выслушать.

— Ты помнишь, как мы плыли сюда, Али? — тот нетерпеливо кивнул, когда флорентиец на него требовательно посмотрел. — Все на корабле соблюдали время молитвы, а я сидел в стороне. Очень тихо и незаметно. Никто не подозревал, что в это время я тоже обращаюсь к своему Богу. Теперь и ты, и Халил будете делать точно так же. Иначе смерть, — глаза Али расширились от ужаса, — да, только так! Вы называете нас «неверными», а мы — вас. Это христианский корабль и земля, к которой он пристанет, христианская. Пока вы рядом со мной, вам не посмеют причинить вред, но стоит отойти на пару шагов в сторону… А обещал помочь научить вас нашему языку. Повторяйте прилежно.

— И грамоте? — с любопытством спросил Али. Видно, аль-Мансур многое ему тоже пообещал.

— Да, — кивнул Джованни, — как смогу. Но меня совсем не так учили, — он задрал голову вверх к качающемуся над ними парусу и устремился воспоминаниями к далёкому прошлому. «Он тебя будет учить, немого — грамоте», — прозвучал в голове голос Михаэлиса и заставил расчувствоваться. — Как-то несколько человек играли в кости. Один сильно проигрался, и чтобы вернуть долг, научил меня буквам. Я тогда не мог говорить, голос потерял. И очень хотел жить, — грустный вздох отозвался не только болью в душе, но и в спине. — Как и сейчас.

Занимались обучением они недолго, пока Джованни не начал с трудом разлеплять веки, постоянно замирая, утратив сознание, вздрагивая телом, когда упавшая вниз голова, касалась подбородком шеи. Потом он переменил положение, опёрся больной спиной на сложенные мешки, находя положение, чтобы их твердь не касалась его ран. Когда он очнулся в следующий раз, то увидел перед собой Халила и Али, сидящих рядом на коленях. Их глаза были закрыты, а души сосредоточены на молитвенном созерцании. Флорентиец заставил себя встать, обогнуть закреплённые сетями грузы, пройтись до носа корабля, разминая затекшие члены тела, и облегчился с борта прямо в море. Длина теней уже равнялась высоте предметов, которые их отбрасывали. Солнце за кормой висело над горизонтом и не так сильно грело, обещая освежающий холод ночью.

Джованни подумал, что надо бы еще раз поесть и сменить повязки перед сном, пока будет еще светло. Затем вернулся к своим путникам и улёгся на живот посередине их устроенного ложа, намереваясь еще немного поспать.

Он проснулся в кромешной тьме с сильным желанием выть волком от боли в спине и с мокрыми от пролитых слёз щеками. Узкий серп луны давал слишком мало света, отбрасывая лишь серые блики от деревянных перекрестий мачты над головой. Джованни лежал лицом вверх, неудачно перевернувшись во время сна, и его стоны поглощали звуки ударов волн в борта «Святого Януария». Его спутники спали рядом, завернувшись в плащи. «Где вода? Где снадобье забвения, что дал аль-Мансур? Где моя сумка? Кто мне поможет?» — пронеслось в голове, затуманенной лихорадкой.

Флорентиец попытался перевернуться на левый бок, и ощутил, что кто-то помогает ему это сделать, положив руку на талию. Его губы внезапно встретились с чужими губами, мягкими, ласкающими, призывно манящими к ответу.

— Синьор, тебе больно? Где? — прошептал из темноты Халил.

— Мне… да. Спина. Убрали два рабских клейма, — ответил Джованни, не в силах сдерживать слёзы жалости к самому себе, и понял, что погружается дальше в горячечный бред, отвечая на поцелуи и сам желая сейчас ласкать губы и тело, что казались настолько волнующе прекрасны каждый раз, когда он бросал на них свой взгляд. — Я не желаю насилия, — остатками разума сопротивлялся соблазну флорентиец, заваливаясь сверху на Халила. «Я ничего не вижу в этой темноте! Дарить поцелуи сейчас, это как нежничать с любым, кто оказался снизу. Именно так я соблазнился видениями, когда аль-Мансур отдался мне». — Останови меня! Мне нужен свет. Если любить, то поддавшись плену твоих глаз.

Халил не прервал своих поцелуев, сливая боль и наслаждение в распалённом сознании Джованни в единое целое, но и не раскрылся навстречу, принимая движения тела флорентийца между сомкнутых бёдер, скрытых камизой и еще завернутых в плащ. Тот ничего этого и не замечал, отдаваясь утонченному чувству удовольствия, когда оба ингредиента соединяются вместе настолько в идеальной пропорции и кажется, что отлетает душа, устремляясь к божественному, мерцающему мириадами звёзд мраку. Его ключ, его тайна, умноженная на искреннее желание, творили с ним безудержное безумство.

Джованни очнулся, когда знакомая горечь освежила рот, забирая выводя боль из тела. Воздуха в лёгких не было, сердце гулко и ритмично билось в висках. Опорожнив кружку до последней капли, он сделал несколько судорожных вздохов и услышал шепот Али:

— Аль-Мансур дал мне капли, сказал, что если новому хозяину будет плохо…

«Мне уже хорошо», — подумал Джованни, внезапно понимая, что член его излил себя, а Халил продолжает сжимать его в объятиях. Обмяк, с блаженной улыбкой уткнувшись восточному рабу в плечо.

«Почему не сказал?» — «Я не знал!» — «У синьора раны на спине и горячка, мы должны были разбудить его на закате и проверить!» — «Я не хотел будить, вдруг рассердится! Ты сам всё проспал!» — «А кого я сторожить нас оставил?»

Над головой флорентийца яростным шепотом ругались оба его раба.

— Ха! — продолжал Али. — Зато он удовольствие получил, на нас не в обиде. Он весь день с тебя глаз не спускал. А тут такой подарок!

— Да что ты понимаешь? Он от боли страдал, а я ему помог.

— Еще скажи, что целовался с ним по принуждению! Что тебя, несчастного, с визирева ложа украли, сюда намеренно привезли и подложили под неверного.

— Заткнись! — достаточно громко прикрикнул на зарвавшегося мальчишку Халил прямо у Джованни над ухом, так, что тот вздрогнул от неожиданности, заслушавшись взаимных обвинений своих спутников. Халил замолчал на время, обдумывая свой ответ, затем сжал флорентийца в объятиях и поцеловал в висок. — Нет, синьор красивый, с белой кожей, добрый. По согласию было!

Джованни только порадовался такому ответу, погружаясь в мир ночных грёз. А с первыми проблесками лучей солнца оба его раба уже недвижимо сидели на коленях, лицом на восток, и тихо молились. «Слишком заметно!» — недовольно отметил про себя Джованни, приподнимаясь на локтях. Его пробуждение на осталось незамеченным: первым подполз на четвереньках Али и заглянул в лицо, ожидая приказаний, затем поднёс лекарскую сумку и глиняную плошку для питья. Флорентиец, продолжая лежать на животе, сам насыпал травы в ступку в нужных пропорциях, добавил оливкового масла и мёда из своих запасов, вложил в руки Али пестик и сказал всё осторожно перетереть вместе и добавить немного воды, чтобы получилась нежидкая кашица. Халил тоже не остался без дела — помог подняться и присесть на ложе, снять верхнюю одежду и размотать повязки. Руки его были горячими, и казалось, что часто скользят по телу намеренно, поглаживая и исследуя рельеф мышц на обнаженном торсе. Джованни прикрыл глаза от удовольствия и сдержал стон, лишь частым дыханием выдавая себя.

Ткань, что покрывала раны, присохла, и пришлось потратить воду, чтобы ее отмочить и убрать. Джованни не имел возможности исследовать свою спину, но на повязках с удовлетворением отметил, что сгустки засохшей крови смешиваются с желтовато-прозрачной слизью, источаемой телом. Пришлось поморщиться и постонать от боли, пока Халил протирал открытую поверхность ран дистиллятом брата Беренгария, разбавленным напополам водой. За это время Джованни припомнил все подробности прошлой ночи, испытывая стыд и смущение за то, что совершил в бреду.

— Что произошло ночью? — он всё-таки осторожно решился спросить своих спутников, надеясь вызвать на откровенность и хотя бы как-то себя оправдать. — Со мной такое случается, я теряю память.

Али блеснул в ответ широкой улыбкой, а пальцы Халила, сжимающие тряпицу, замерли над раной.

— Тебе, господин, требуется честный ответ? — с ехидной улыбкой ответил Али вопросом на вопрос.

Джованни прищурил глаза, напустив на себя оценивающий вид. «Этот хитрый мальчишка, который больше всех знает, теперь будет потешаться над нами от скуки! При власти аль-Мансура вёл себя тише воды». Однако Али ему нравился, в его годы он был таким же дерзким на язык, только отца уважал и боялся:

— Конечно, мне нужны правдивые слова. Если мы втроём не будем друг другу доверять, то… — Джованни смолк, внезапно осознав, что им троим есть многое, что скрывать друг от друга и откровенность не так уж важна. Врать будут все, начиная с него самого. — Я не то говорю. Мы разные, но нас зачем-то собрали вместе, чтобы мы, помогая друг другу, добились некоторой цели. Давайте так: заключим договор, каждый из нас поклянется не скрывать своих мыслей о друг друге. Чтобы не копилось внутри недовольство, раздражение или непонимание. Я доходчиво говорю?

Али переглядывался с Халилом, сидящим за спиной Джованни, но все мысли были выписаны у него на лице: пусть начнёт с себя, а нас за дураков не держит! Халил продолжил осторожно прикасаться к ранам сильно щиплющим дистиллятом.

— Хорошо, — флорентиец попытался рассмеяться между шипением от остро возникающей и быстро покидающей боли. — К вам обоим. Я верю в моего Господа, власть Святой Римской церкви и право Великого понтифика, а всех остальных считаю еретиками, но… молча. Справляйте свою веру, как хотите, но об этом никто не должен знать, видеть и догадываться. У нас даже тех, кто в Бога верит, но неправильно толкует священные слова книг, сжигают на кострах. Ищите запирающиеся комнаты, уходите в лес, прячьтесь, там и творите молитвы. И этого не должен видеть даже я. А вас уже будут подозревать в дурных делах: из-за внешности, цвета кожи. Поняли?

Али кивнул и помрачнел лицом. Халил глухо произнёс:

— Si, signor.

— Теперь о каждом из вас. Мне нравится твоя живость ума, Али, но часто появляется желание тебя выпороть. Аль-Мансуру ты так дерзить не смел, почему со мной иначе? А тебя, Халил, — Джованни повернул голову, встретившись с теплым светом тёмно-карих глаз, в которых пряталось нечто притягательное и необъяснимое. — Хочу! Иногда просто трахнуть, иногда поговорить о всех наслаждениях любви. Поцеловать. Вот сейчас… когда вижу твой полуоткрытый рот и зубы, прикусывающие край губы. Но не решаюсь. Без насилия. Я был достаточно откровенен? — Джованни нехотя отвёл взгляд от тёмно-вишнёвой губы и посмотрел на Али. — Я кому-нибудь из вас этой ночью что-нибудь сделал, за что должен покаяться?

— Мне нет, — Али не утратил своего красноречия. Несмотря на юный возраст, он уже многое видел, знал и понимал, поэтому считал себя вполне взрослым. — А Халилу придётся плащ постирать.

========== Глава 9. Укрощающий бури ==========

От автора: мне стоит обратить внимание читателей на корабли и их типы, которые я описываю (в принципе, что вижу, то и пишу:)). Как вы понимаете, мы можем только судить по рисункам и копать «мусор», который выдаёт гугл, поскольку корабли XIII-начала XIV века изучаются крайне смутно: больше известна венецианская галера, генуэзский и ганзейский торговые корабли. А что там еще в море плавало и строилось на верфях в разных странах можно только догадываться. Поэтому, в общих чертах скажу, чем корабль аль-Мансура отличается от «Святого Януария».

У обоих есть «кормовой руль» — два длинных весла, опущенных в воду, которые придают кораблю устойчивость на воде и управляют его манёвренностью. Использование «навесного руля», привычного нам по картинкам галеонов и бригантин, началось постепенно и приобрело массовость только к 50-м годам XIV века.

Корабль у аль-Мансура меньше, на корме нет выносной площадки, на самой верхней точке — место для рулевого, человека, который управляет вёслами, соединёнными между собой системой рычагов и канатов. Под его ногами закрытое помещение, выходящее на палубу. Там же стоит маленькая мачта. Большая мачта вынесена ближе к носу корабля.

У «Святого Януария» на корме выносная площадка с закрытым помещением-домиком, под ней находится рулевой, управляющий вёслами с помощью рычагов и верёвок. Обе мачты равны по длине: одна в середине судна, а другая ближе к носу у надстройки (выносной площадки) на носу.

Человек, управляющий рулём корабля, обычно сидел на специально оборудованном месте, похожем на широкое кресло, и в двух руках у него были две палки (или верёвки), вставленные в определённую систему рычагов, крепящихся к вёслам. С помощью них он управлял и углом, под которым стояли лопасти, и степенью погруженности рулевых вёсел в воду. То есть движущая сила корабля — ветер в парусах или работа гребцов на бортовых вёслах, а направление и курс задаёт человек, управляющий рулём, «рулевой» или «кормчий».

***

«Значит, мне не приснилось», — с некоторой долей торжества отметил про себя Джованни. Обернулся, чтобы вновь задержать свой взгляд на губах Халила, теперь отмеченных слабой улыбкой. Флорентиец не смог считать эмоции восточного раба по густому кружеву ресниц, пока тот внезапно не поднял на него свой взгляд. Внутренности свернулись в тугой узел и кровь забурлила в венах. Еще мгновение, и Халил вновь рассматривал кисть своей левой руки, остановившую движение на середине пути по спине Джованни, между нижними рёбрами и талией.

«Проклятие!» Плечи захватил прохладный утренний ветерок, заставивший поёжиться от холода. Пылая изнутри, флорентиец и не заметил, что немного подмёрз снаружи, и кожа на предплечьях уже покрылась пупырышками:

— Ты закончил? Покажи, как выглядит, — Али, повинуясь приказу, сунул ему под нос ступку. — Хорошо, передай Халилу, — Джованни достал из лекарской сумки деревянную лопаточку и, не оборачиваясь, протянул через плечо назад. — Али, тебе всё же следует ответить: ты будешь слушаться меня и относиться с уважением? Твой хозяин — аль-Мансур, я — нет. Но аль-Мансур приказал тебе следовать за мной, как младший брат за старшим. А мне приказал заботиться о тебе, как о своём младшем брате. Ночью ты вовремя дал мне лекарство, ты молодец! Проявляй такую же чуткость к своим спутникам. Вспомни, как мы уже вместе путешествовали, и у каждого были свои обязанности. Не было такого, чтобы ты праздно камни в море кидал, а другие ветки для костра собирали.

— Я всё понял, — согласился мальчик, и всё же посмотрел на флорентийца с озорным прищуром, — только вот и тебе, господин, нужно учесть: мне всё интересно и тяжело уйти от искушения. Меня аль-Мансур редко в города одного отпускал, боялся, что украдут.

— Правильно, что боялся, ты уже в возраст вошел, — внезапно строгим голосом проговорил Халил, размазывающий снадобье по ранам, медленно и осторожно, будто растягивал время. Его тёплая ладонь теперь переместилась на живот Джованни, заставив непроизвольно его поджать, и теперь поглаживала выпуклые мышцы. «О стирке плаща теперь можно не волноваться. У нас взаимное согласие!» — с радостью подумал флорентиец и попытался защитить весь христианский мир в своем лице:

— В моих землях детей не крадут. Ради таких целей. Смертный грех. Но продают, их же отцы, — добавил он, немного подумав.

— Так чего же мне тогда бояться? — удивлённо воскликнул Али.

— Злых людей. Тех, кто потерял надежду вернуть Иерусалим и Гроб Господень. В них нет мужества взяться за оружие и сражаться с сильными мужчинами, но хватает наглости обижать женщин и детей, кто не может себя защитить. Скромных, миролюбивых или тех, кто отличается от них по вере. Minority. Его всегда можно найти в едином большинстве, объявить врагом и уничтожить. А после — изыскать новое.

— Зачем? — спросил уже Халил. Для Али такое объяснение показалось слишком сложным и он сразу потерял интерес к разговору, принявшись рассматривать камешки, вытащенные из-за пазухи. — Повязку закрепить?

— Нет, снадобье прилипло к коже и будет лечить. Помоги мне надеть камизу, — откликнулся Джованни. Тёплые руки вновь огладили его застывшие плечи, расправляя рукава, и заботливо завернули в плащ.

— И все же объясни мне, — Халил плавно перетёк на ложе, подперев щёку рукой, и сплёл пальцы свободной руки с пальцами Джованни. Он продолжил свою игру: храня молчание в движениях тела, завораживал полуулыбкой и пронзал сладким ядом своих стрел, выпускаемых при каждом взмахе ресниц. — Зачем вы ищете себе врагов?

— Что сделаешь ты, если в твоём прекрасном белорунном стаде заведётся чёрная овца? Ты знаешь, что лечить её от черноты бесполезно. Ты ее зарежешь. Потом тебе покажется, что шерсть у некоторых овец недостаточно белая, густая или шелковистая. Причину найти несложно, когда хочешь видеть перед собой идеальную красоту, радующую твой взор, и только ей служить. Овцы, которых ты зарезал, и есть minority. Понимаешь меня? — Джованни наклонился над своим восточным спутником, услаждая свой взор смуглой и чуть алеющей кожей щек, на которой появились признаки растущей бороды, и перешел на шепот. — Каждый из нас — minority, меньшинство, которое по-своему портит божье стадо. И живы мы пока лишь потому, что настолько ничтожны, что теряемся посреди большинства. Мы имеем власть над людьми, но неявную, и поэтому не так легко нас найти, хотя и ходим постоянно по тонкому волосу, который в любой момент может оборваться.

Хотелось рассказать больше: и о том, как много лет назад в далёкой Кордобе отряд рыцарей убил многих людей в квартале только за смуглый цвет кожи, тёмные глаза и волосы. И о мёртвом городе близ Магелона, из которого изгнали иудеев, поскольку они иноверцы. И о смиренных братьях-монахах, которые всего лишь хотели соблюдать абсолютную бедность, но их заставили покаяться в заблуждениях, самых стойких объявили еретиками и сожгли на костре. Однако прошлая жизнь Джованни Мональдески и его опыт должны были остаться тайной для всех.

Послышался шум, пассажиры начали выползать из трюма на свежий воздух, разбредаясь и заполняя палубу голосами. Корабль уже не так сильно раскачивало на волнах, к парусам добавился труд гребцов. Джованни вынул ладонь из волнительного плена и приложил палец к губам:

— Все разговоры заканчиваем. Утром здесь греют воду, чтобы распарить зёрна для каши. Я пойду принесу, дайте мне котелок и кружку.

Ближе к носу корабля на кирпичи установили железную печь с решеткой сверху, со всеми предосторожностями, чтобы ни одна искра не могла вырваться. В большом котле кипятили воду, а затем черпаком распределяли всем желающим. Путники поели горячей каши, приправленной маслом и солью, а Джованни для себя запарил укрепляющий травяной сбор с парой капель обезболивающей настойки и уснул, не отпуская от себя грёзы до самого вечера.

Его встретил обеспокоенный взгляд Халила, видно, совершившего уже не одну попытку разбудить:

— Синьор, я не знаю, как в ваших землях, но в наших бы сказали: мы движемся навстречу буре.

Джованни поднялся с места, опираясь на плечо восточного раба и, покачиваясь на ослабленных ногах, позволил подвести себя к борту. Непонимающе уставился на розовато-серые облака, скопившиеся на горизонте. Светило предвечернее солнце, несильные порывы ветра раздували паруса, а море было спокойным и пенилось лишь у борта «Святого Януария». Флорентиец покачал головой:

— Мне чужда морская стихия, ничего в ней не смыслю. Аль-Мансур поэтому и отправил тебя. Если считаешь, что можем попасть в шторм, то я тебе верю. Но что нужно от меня? Могу лишь помолиться, чтобы нас обошло стороной это несчастье, — внешне Джованни постарался оставаться спокойным, но сердце дрогнуло от страха: он уже знал, что такое буря, когда ледяные волны врываются и скользят по палубе, безвозвратно, широким языком слизывая с неё зазевавшихся жертв, трещат и рвутся паруса, а корабль дрожит и стонет в предсмертном крике.

— Нужно убрать наши вещи и хорошо их закрепить, самим — привязаться к мачте, — ответил Халил. — Мы встретим её на рассвете.

Ночь прошла в беспокойстве. Каждая волна, с силой бьющая в борт, заставляла распахивать глаза, прогоняя сон, и слепо вглядываться в царящую кругом ночную тьму. Капитан «Святого Януария» волновался за судьбу корабля: убрал большую часть парусов, перекрикивался с моряком, забравшимся высоко на мачту, выставлял лампаду на длинном шесте, чтобы посмотреть на высоту волн. Судя по доносившимся снизу гулким голосам, остальные пассажиры тоже не спали, а молились и пели гимны. Им вторило беспокойное блеяние коз. В один момент, разбуженные очередным ударом сильной волны, Джованни с Халилом соприкоснулись губами и не нашли в себе сил отлепиться, пока не перестало хватать воздуха в лёгких. Грозящая опасность только распаляла чувства, но оба не посмели зайти дальше познания ласк, сокрытых занавесями одежд. С другой стороны к Джованни прижимался Али, обнимая за руку и не выпуская, даже когда погружался в сон. Сидеть вместе, привалившись друг к другу телами, было тепло и нестрашно.

Серый рассвет встретил пронизывающим холодным ветром. «Святого Януария» сильно раскачивало между высоких волн, обдавая брызгами и пеной, с шипением растекавшейся по дощатой палубе. Некоторые волны захлёстывали за борт, капитан ругался, а его помощники занимались вычерпыванием воды из трюма.

Джованни поймал на себе обеспокоенный взгляд Халила:

— Буря усиливается! — прошептал тот опухшими от колючих поцелуев губами. Джованни выглядел не краше, сочетая следы ночной страсти с бледнеющими синяками на светлой коже шеи. Восточный раб прикрыл глаза, чуть наклонил голову, будто вслушиваясь в пение ветра.

— Это опасно?

— Рулевой здесь хороший. А мне не мешало бы омыть тело и почистить свой плащ, — он весело улыбнулся и опустил голову, смутившись сказанной откровенности.

— Я отведу вас в баню, когда прибудем, — пообещал Джованни после некоторого молчания.

— Хаммам?

— Нет, не как у вас, — флорентиец не знал, какое слово подобрать. — Проще…

Он уже хотел расписать все прелести купания в большой бочке, как «Святого Януария» будто втянуло в столб ветра, дождя и высоких захлёстывающих волн. Джованни показалось, что его целиком окунули в ту самую бочку и долго не хотели отпускать. Груз корабля, закреплённый сетями, пришел в движение, скользя по палубе и угрожая придавить. Проморгавшись от капель солёной воды, застилавшей глаза, флорентиец увидел, как моряки застыли на своих местах, вцепившись в канаты, никто из них уже не пытался выгребать воду из трюма. Он притиснул к себе Али, мальчик уткнулся ему в плечо и бормотал молитвы. С другой стороны Халил до боли сжимал ладонь, но сидел, отвернувшись, устремив взгляд на место рулевого.

Следующая огромная волна подхватила и закружила корабль. Крепежи на сетях лопнули, и наваленные в кучу тяжелые мешки с набрякшим от влаги зерном, подгоняемые пеной, въехали под навес. Судно тут же потеряло управление, разворачиваясь на месте и накрениваясь. Снизу донеслись громкие проклятия гребцов, пытающихся вёслами хоть как-то придать устойчивость.

— Стой! Нет! — успел крикнуть Джованни, заметив, что Халил отвязал себя от мачты. Следующая волна залила его лицо почти до бровей, а затем погналась за восточным рабом, но он легко подпрыгнул, хватаясь за канат, идущий от мачты к навесу, и пропустил волну под собой, а потом с той же прытью бросился за ней вдогонку, пропадая из вида в тенях занавеси дождя.

Прошло несколько долгих мгновений ожидания, которые флорентиец отмеривал лишь гулкими и частыми ударами своего сердца. «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» — шептали губы, а соль, как сухой песок, резала слезившиеся глаза. Корабль дрогнул, черпанул бортом воду, и затем внезапно выровнялся. Из темноты выступил Халил, будто распятый: с разведёнными в стороны руками, на которых были намотаны толстые верёвки. Джованни очнулся от морока, понял, что тот ему кричит и, напрягши лёгкие, чтобы услышали внизу, сам заорал:

— Гребите!

Его услышали. Корабль чуть развернулся, а затем медленно поплыл вперёд, наращивая скорость. Джованни показалось это чудом: Халил умел говорить с морем, умел его слышать, умел укрощать. И сейчас стоял, широко и устойчиво расставив полусогнутые в коленях ноги, напрягая мышцы тела, и сливался в единую неразрывную цепь между двумя тяжелыми вёслами. Глаза его были устремлены вперёд, а на лице играла удовлетворённая улыбка — он вёл корабль посереди моря, будто оседлав огромную волну, быстро тащившую прочь от бури только ведомым ему путём.

Облако тумана, неясный свет, и дождь мгновенно прекратился. Ветер стих, и волны стали меньше. Позади Халила заворочался очухавшийся рулевой «Святого Януария», с проклятиями отбрасывая от себя мешки, и сразу кинулся помогать: освободил рычаги от постороннего груза и густой каши, в которую превратилось зерно, вывалившееся из треснутого по шву мешка, затем размотал верёвку на одной руке Халила и приладил к нужному месту у рычага. Дальше оба кормчих действовали уже слаженно, закрепляя и привязывая, не забывая при этом следить за движением корабля. Очнувшиеся от страха моряки забегали, подбадриваемые ругательствами капитана, прокладывавшего себе дорогу к корме сквозь потрёпанные и рассыпанные товары. Ветер уже не метался над морем, а успокоился, принимая на веру торжество человека над стихией. «Святой Януарий» раскрыл часть парусов и устремился к высвеченному солнцем месту, хорошо видимому на горизонте.

Халил вернулся, спокойный и отрешенный от царившей вокруг суеты, помог своим спутникам развязать удерживающие их у мачты путы.

— Ты как? — участливо спросил Джованни, но восточный раб лишь несколько раз кивнул, сел на прежнее место и прикрыл глаза.

— Дай ему отдохнуть, — Али присел на корточки напротив и участливо погладил Халила по щеке. Тот глубоко вздохнул, но глаза не приоткрыл.

Джованни помог морякам закрепить грузы и восстановил привычную обстановку вокруг их загороженного от всех ветров уединённого места на палубе. Сундук оказался в целости, и флорентиец надеялся, что вода не успела проникнуть внутрь сквозь толщу кожи. Солнце утопило их в жарких объятиях, и наверху не осталось и места, где бы не сушилась чья-либо камиза. Все пережившие бурю бесстыдно обнажались до брэ, зная, что если не высушить одежду сейчас, то с наступлением прохлады ночи можно здорово настрадаться. Али не пришлось упрашивать: он не только разделся сам и развесил сушиться плащи, но и ухитрился стащить с Халила верхний халат, оставив того смотреть сны в одной лишь камизе.

— Я мазь принёс, пригодится! — перед Джованни стоял кормчий и протягивал глиняный горшочек.

— Какую мазь? — непонимающе уставился на него флорентиец. — Вроде лечить пока некого!

Кормчий усмехнулся и кивнул в сторону Халила:

— Ты ему рубаху задери и всё поймёшь. Мокрые канаты руками крутить и вёсла держать — это тебе не шутка. Вроде заматываешь себе руки, а оно всё равно где-нибудь да кожу подерёт! Будто в цепях держали.

Джованни замер на месте, продолжая сжимать в руках дар рулевого. Тот давно отошел, вернувшись на своё место, а флорентиец никак не мог привести мысли в порядок. «Может быть, Халила никто и не неволил? Запястья он себе стёр, когда корабль аль-Ашрафа из шторма выводил. А я — жалостливый. Надумал себе невесть что, а меня в этом предположении поддержали. Нет. Аль-Мансур его точно трахнул, в этом сомнений нет! Зачем себя сдерживать, раз уж случай представился? Если же Халил здесь по доброй воле, то…» — Джованни, раздумывая, почесал затылок. «Пользуйся!» — сверкнул в его сознании заговорщицкой улыбкой аль-Мансур.

========== Глава 10. Тучи над морем ==========

На палубе «Святого Януария» продолжалось суетливое движение: после первых трудов, связанных со всеобщим спасением, начался подсчет убытков. Из трюма выволокли трупы четырёх коз, а люди жаловались и стонали, показывая друг другу вывихнутые пальцы, разбитые головы и локти, синяки на рёбрах и бёдрах. Джованни мысленно уговаривал себя оставаться в стороне и не вмешиваться. Едва затянувшиеся раны на спине саднило от въевшейся в них соли, а на животе вздулись толстые тёмно-бордовые полоски — следы от верёвок, которыми он привязал себя к мачте.

— Али, ну что там? — нетерпеливо бросил он мальчику, который был сейчас занят перебиранием их вещей внутри сундука.

— Книги ваши не пострадали. Наша одежда сухая.

— Халил! Хали-и-ил! — громко позвал Джованни, но восточный раб никак не отреагировал на голос. Флорентиец присел перед ним, осторожно убрал мокрые пряди волос с лица, подхватил пальцами за подбородок, потянул на себя, встречаясь с затуманенным усталостью взглядом. «Все силы отдал. Только бы не заболел!» — Проклятье! Али!

Флорентиец, напрягшись, подхватил своего спутника, обняв сзади за плечи, и подтащил к тому месту, где были разложены их вещи. Оказавшись в лежачем положении, Халил лишь застонал, переворачиваясь на бок, и подтянул колени к животу. Руками он не шевелил, они обвисли, словно срезанные плети лозы. Джованни обернулся к Али: мальчишка, несомненно, пережил сильный испуг, хотя в бурях бывал уже не раз. Сидел, обхватив себя руками за узкие плечи, и не сводил глаз с лежащего без движения Халила.

Джованни уже встречался с подобным, когда только начал осваивать начала лекарской науки в Агде. Подмастерье горшечника долго удерживал груженую повозку со сломанной осью силой рук, пока его мастер метался в поисках помощи на пустынной дороге. При починке городских стен один из строителей своим телом не давал повернуться колесу, на которое крепился тяжелый груз камней, почти поднятый наверх, пока колесо не удалось вставить обратно и закрепить в пазах. Один из угольщиков спасал свой заготовленный товар от непогоды и прошагал с двумя тяжеленными мешками на плечах целый церковный час, пока не достиг городских стен. Уголь свой спас, но упал и чуть не помер от холода, если бы не городская стража, которая его обнаружила у ворот.

— Всё будет хорошо, — постарался придать своему голосу твёрдость Джованни. — Его нужно переодеть в сухое, положить на мягкое. Где снадобье, что аль-Мансур нам дал?

Однако забрать флакон из рук Али Джованни не успел.

— Вот вам в благодарность, — капитан «Святого Януария» со стуком опустил рядом с ними на палубу высокий глиняный кувшин для вина и протянул дивно пахнущий, завёрнутый в плотную тряпицу, кусок сала. Джованни принял подарок, и его живот сразу же свело судорогой от голода. Однако капитан не спешил уходить: — Я тебя помню, ты плавал на моей посудине Пасхалию назад. Друг мадам Донатти. Ты же лекарь! А чего с неверными путаешься? — Джованни захотелось напомнить капитану, что немногим ранее один из «неверных» спас корабль, но промолчал, ожидая дальнейших слов. — Там христиане в твоей помощи нуждаются! Бери свои снадобья и иди за мной. С маврами твоими ничего не случится. Они живучие, не помрут!

— Я сейчас приду, — приветливо ответил ему Джованни, — только дарами твоими быстро перекушу. А то с голодным брюхом я не лекарь, я — палач!

Они вместе посмеялись сказанной шутке, и капитан «Святого Януария» наконец-то убрался прочь. Лицо Джованни сразу омрачилось. После безоблачного начала пути уже налетели тёмные тучи и случилось первое столкновение с настоящим миром без чудес. Капитан принёс доброе вино и свинину, недешевые яства для труженика на земле или мелкого ремесленника, однако намеренно и негласно давая понять, что спутники флорентийца должны питаться как христиане или принять своё низкое положение на уровне собак. Животных, но не людей. Лишь монахи уверяли, что проповедями ещё можно спасти заблудшие души.

— Аллах запрещает, — тонкий и обиженный голос Али вернул Джованни из тяжких размышлений. Умный не по годам или заведомо предупреждённый аль-Мансуром, мальчик уже всё прекрасно понял по выражению лиц, а не из речи.

— Знаю, молчи! Принеси воду и хлеб. Быстро! — зло прикрикнул на него флорентиец.

Мальчик метнулся к их сундуку с вещами. Его руки дрожали, когда он протягивал Джованни кружки, а на лице читалась такая обида, что он готов был вот-вот расплакаться. В одну из кружек было налито вино и добавлена вода, в другую — пара капель из флакона аль-Мансура, десять — дистиллята брата Беренгария и вода.

— Что ты делаешь? — по лицу Али потекли слёзы. Он предположил, что Джованни предал их и намеревается сотворить теперь нечто ужасное. — Харам [1]!

— Здесь, — рявкнул флорентиец, указав пальцем на кружку с вином, — хамр [2]. Для вас — харам. А здесь, — он приподнял вторую кружку, удерживая её на весу и продолжая сурово вглядываться в лицо мальчика, — только кажется, что есть вещи опьяняющие и запрещенные вашей верой, но это всего лишь лекарство, а значит — не харам! Пойми, глупый, я сейчас должен вас покинуть и надолго, и если я хоть чем-то не помогу Халилу, то он сильно заболеет. Лучше помоги мне! Подержи ему голову.

Джованни внутренним чутьём предполагал, что произошло с Халилом, и почему тот продолжает лежать без движения, погрузившись в грёзы и почти потеряв сознание. А то, что он пытается прикрыть свой живот, вообще не нравилось. Мышцы на теле восточного раба иногда чуть подрагивали, но когда флорентиец прикоснулся к ним руками, то ему показалось, будто изнутри идёт неясный вибрирующий гул. Краем кружки он заставил Халила раскрыть рот и влил в него снадобье, надеясь погрузить в сон, выпивающий боль из тела, до своего возвращения, а потом уже внимательнее осмотреть.

— Помнишь, что я тебе сказал? Сам справишься? — уже более спокойным тоном обратился Джованни к Али. — И поешь чего-нибудь! — он притянул к себе поближе угол мешка с испорченным зерном из тех, что лежали теперь рядом разваленной грудой, и пристроил на нём голову Халила. Не удержался: заскользил пальцами по щеке, остановившись на губах. Припомнил лучащийся свет, который зарождался и изливался всякий раз, когда в уголках рта появлялись и углублялись очертания улыбки. «Ты красивый! Сильный. Нас всех сегодня спас. Возвращайся поскорее из своих грёз!» На душе потеплело, но пришлось насильно прервать любование, подчиняясь долгу.

Джованни достал свой нож, отрезал несколько ровных кусков от подаренного капитаном сала, разломил хлеб, вложил внутрь и принялся быстро откусывать, запивая вином:

— Покажи, что у тебя там еще в мешке есть, — Али вытряхнул пару луковиц и крупную головку чеснока, чуть подсохшую, но с нежной белой кожицей, свежей розоватой сердцевиной и привлекательно дразнящую своим острым запахом ноздри. Пользовать добрых христиан своим лекарским искусством флорентийцу следовало благоухающим не только соком виноградной лозы, чтобы сразу опровергнуть все сомнения, что он хоть на толщину волоса сочувствует своим «неверным» спутникам. Затем он надел чистую камизу, чтобы скрыть раны на своей спине от посторонних глаз.

Пока Джованни обходил каждого из пассажиров и моряков, вправляя суставы, перевязывая и промывая раны, по указанию капитана успели сварить из испорченного морем пшена похлёбку и освежевать погибшую козу, приготовив жесткое мясо на углях. Все спасшиеся дружно поели, делясь вином из собственных запасов. Пережитый страх уже давно улетучился, а молитвы Господни, как и во все времена, хранили верных овец Его от всех несчастий. Только двое торговых людей деловито справились у флорентийца, откуда у него такой хороший кормчий, и не сдаёт ли он его в наём. Джованни в тон им отвечал, что как раз и плывёт в Пизу, чтобы заработать денег и, если уважаемые торговцы не откажутся рассказать обо всех талантах кормчего, то он будет им премного благодарен.

— Неверным доверия нет! — заявили они, когда вино развязало языки. — На мель посадят или на скалы наведут, а что еще хуже — по-разбойничьи «своим» корабли передадут вместе с товаром. Таких можно только в помощь своему кормчему-христианину держать или за вёсла посадить.

Флорентиец еще понаблюдал за тем, как пассажиры начали потихоньку рассредотачиваться по кораблю: некоторые полезли обратно в трюм, другие собирали высохшую одежду, любители побалагурить собрались более тесной компанией, в которой каждая рассказанная история заканчивалась дружным гоготом. Джованни наполнил одну миску уже поостывшей похлёбкой, вторую — оставшимися кусочками козлятины и отнёс к своим спутникам. Он с удовлетворением увидел, что Али удалось исполнить все оставленные перед уходом указания. Просохшие циновки были вновь расстелены, длинная камиза Халила сушилась поверх сложенных воловьих шкур, а сам кормчий был завёрнут в плащ, но продолжал спать.

Мальчик всё же был сильно голоден: на принесённую еду набросился с жадностью. Джованни заметил, что горшочек с мазью, что отдал ему кормчий «Святого Януария», всё еще стоит на прежнем месте, где и был оставлен, приткнутый между мешками. Флорентиец покрутил его в руках, понюхал содержимое: пахло резко — животным жиром. Тихое «синьор» и стон, похожий на вздох, заставили подскочить на месте. Халил, наконец, очнулся и открыл глаза. Джованни и Али мгновенно оказались рядом с ним в ожидании дальнейших слов, а он лишь повернул голову и воззрился на миску с похлёбкой в руках у мальчика.

Джованни придерживал голову Халила, пока Али осторожно кормил того с ложки. Вновь ощутил под пальцами трепетную дрожь в теле, похожую на неясный гул. Он то усиливался, то слабел. Флорентиец припомнил еще один случай: дровосек долго шел и тащил на себе тяжелый груз. Вот только он тогда еще замёрз, но был в сознании. Растирая его тело шерстяной тряпицей, Михаэлис разгонял застоявшуюся кровь, объясняя, что натруженная мышца может иметь мелкие разрывы, которые сильно болят, а если она была еще и сдавлена, то усыхает, не напитываясь влагой. Однако насытившийся Халил его опередил, повёл по сторонам сонными глазами, сосредотачиваясь на лице Джованни, и тихо промолвил:

— Разомни моё тело. Медленно. Как банщик делает в хаммаме. От пальцев ног до головы.

Джованни понятия не имел, чем занимается загадочный банщик, поскольку в доме Якуба была только купальня, а общественные бани, что называются «хаммам», он представлял смутно и только по рассказам слуг, поэтому решил действовать так, как это сделал бы Михаэлис:

— Али, ты банщика в своей жизни видел? — Джованни пристроил голову восточного раба поверх мешка, приспособленного под подушку, и поставил к себе поближе горшочек с мазью.

— Я умею только разминать пальцы ног господина, — откликнулся Али, отставляя прочь пустую миску и перемещаясь ближе к ногам их спутника, поглаживая их сквозь плащ и распрямляя. — Хорошо умею. Только страшно мне. Тебе бы, синьор, спросить, что я увидел, пока камис с Халила снимал. Пришлось разрезать по шву.

— Могу догадаться! — усмехнулся Джованни и вновь скрестился взглядами с Халилом. «Доверься мне!» — мысленно попросил. Ресницы дрогнули и ответили согласием. — Спина, плечи, руки, грудь, а может и живот, в багрово-синих пятнах. Но ты боишься, что сильно порвался, — флорентиец, осторожно отогнул край укрывавшего плаща, постепенно обнажая тело. Спустил ниже, оставляя складками лежать на животе. Положил обе ладони на грудь Халила, будто хотел скрыть расплывшиеся синяки и отёки. Губы Халила дрогнули, брови скорбно изогнулись: он отчаянно пытался прочитать свой приговор в глазах Джованни. — Уже что-то похожее с тобой в жизни было. Но сегодня ты сделал свой выбор, — пальцы привычно скользили по рельефу мышц, проверяя каждую и определяя отклик, — а сейчас сомневаешься в его правильности. Страшна не боль, а неизвестность. Гадаешь, что станется с тобой, когда синяки сойдут, а немощь останется. Не буду томить, ничего опасного я не нахожу. И тебе стоит поверить мне на слово, — Джованни обхватил ладонями искаженное мукой лицо Халила, приблизил своё. Глаза его спутника были наполнены слезами, бисеринки пота выступили на лбу, посреди пролёгших морщин, губы дрожали, крылья ноздрей раздувались, судорожно и шумно вбирая глотки воздуха. Халил стонал и отрицающе качал головой, не веря произнесённым словам. — Да, — убеждённо и со всей страстью продолжил Джованни, — аль-Мансур сказал правду. Я — шармута [3]. Но ты видел моё тело, о мышцах я знаю всё! Ты лучший кормчий, я же — опытный лекарь и учился у лучшего. А он — у тех, кого христиане отвергают и называют неверными. Ты веришь мне? — он встряхнул Халила, пытаясь добиться ответа.

***

[1] «запрещено» — строгий запрет правилами Корана

[2] «опьяняющее» — запрещено употреблять что-либо опьяняющее или затуманивающее разум в больших и в малых количества. Хотя именно арабами был изобретён алкоголь.

[3] шлюха, блудница

Комментарий к Глава 10. Тучи над морем

Халил: https://a.radikal.ru/a41/1808/cd/923193fcf337.jpg

Разрыв грудных мышц выглядит примерно так: http://www.professionalmuscle.com/forums/attachments/members-photos/10406d1165872235-torn-pec-pec-tear002.jpg

но будем считать, что у Халила вариант “лайт” - микроразрывы без серьёзных повреждений.

========== Глава 11. Венок из роз ==========

Корпус «Святого Януария» мерно покачивался на потемневших волнах, продолжая свой путь к невидимым землям, лежащим по другую сторону той линии, где море сливается с небом, известный лишь тому, кто сейчас управлял вёслами. Ветер, тронутый прохладой наступающей ночи, наполнял паруса, освежал разгоряченную кожу, не скрытую одеждами, и играл прядками волос. Умирающее солнце огромным раскалённым шаром вплывало в облачную дымку позади корабельной кормы, расчерчивая небо длинными золотистыми лучами, которые остужались каждым новым вздохом моря, сменяя яркий белый цвет на алеющий, оранжевый, а затем — бордовый.

Джованни размышлял, насколько переменчива воля Господня: казалось бы, ему предназначалось страдать от болезненных телесных ран, а на самом деле — от ран душевных. И сердце будет не столько источать расплавленное золото сострадания, сколько терзаться чувствами, противоречивыми и неясными. Разуму был неподвластен страстный порыв Халила спасти корабль, везущий христиан, и принести в жертву собственное телесное благополучие. Не азарт им двигал и не пламенная любовь! Флорентиец постарался мысленно представить себя на месте своего спутника: один посреди речей, которых не понимаешь, косых взглядов, полных недоверия, ограниченный в передвижениях и желаниях, следующий в обществе неизвестного человека, которого повелели слушаться как своего хозяина. Страшнее всего для мавра было, как показалось Джованни, насильно нарушать все предписания молитвенного благочестия и прославления своего, пусть и ложного, но бога. Ради чего? Что может быть важнее?

И хуже всего — это терпкий вкус недоверия. Ведь поначалу Халил, без сомнений, приманивал, соблазняя поцелуями и телом. Джованни легко читал эти знаки. Знакомые. Ведь сколько раз он проделывал такое и сам! Однако делал вид, что не замечает, как ласкающие взгляды источают сладкий мед, обещая блаженство. Что же изменилось, когда Халил впервые очнулся и прошептал тихое «синьор»? Беспокойство об этом взрастало, превращаясь в страх и неверие по мере того, как пальцы Джованни всё ниже отодвигали край плаща, обнажая кожу с проступившими на ней уродливыми пятнами. И если бы флорентиец был просто лекарем, мальчишкой, отучившимся положенный срок в университете, то недоступны были бы ему знания иные, чем въевшиеся с чернилами в шероховатую поверхность пергамента.

Однако сейчас, оставленный на откуп своим чувствам, Халил в молчании переживал своё горе, иногда сотрясаясь телом или приоткрывая полные слёз глаза, чтобы выпустить вовне плач своей души. Джованни тем временем сотворил то, что посчитал необходимым: наложил мазь, подаренную кормчим, сложил руки Халила на груди крест-накрест, обмотал верхнюю часть тела куском полотна и стянул кожаным поясом, надёжно закрепляя мышцы предплечий в недвижимом положении. Часть лекарской работы была сделана, Джованни встал во весь рост, разминая собственное уставшее тело, отошел к сундуку с вещами, чтобы достать для себя тунику из плотной ткани, что могла бы согреть в сумерках. Али всё еще сидел в ногах Халила, в состоянии задумчивости и какого-то внутреннего самосозерцания, только руками не прекращал поглаживать щиколотки восточного раба.

— Оставь его, Али, — мягко обратился к мальчику Джованни. — Приготовься ко сну. Сделай себе ложе отдельно. Сегодняшней ночью я буду говорить со своим Господом о Халиле. Тебе не стоит этого видеть и слышать, — его взгляд наткнулся на бутыль с вином, которую принёс им капитан. «Подходящий сосуд!». Флорентиец отхлебнул пару глотков, а затем равнодушно наблюдал, как вино жирной струйкой стекает в морскую пучину. Кувшин для отправления естественных нужд его больному был сейчас нужнее.

Оставленный в одиночестве Халил постепенно приходил в себя, собирая волю и изменяясь в лице. В угорающих остатках дня его кожа казалась тёмной, словно проконопаченное дно корабля, контрастно выделяясь на фоне белой, спеленавшей его ткани и серой мешковины, подложенной под голову и плечи. Сидя или полулёжа Халилу было легче дышать. Белки покрасневших от слёз глаз блеснули, вобрав всполохи еще светлого неба, и Джованни ощутил на себе осмысленный, тяжелый, полный решимости взгляд, разящий подобно острию меча:

— Зачем ты это делаешь, синьор?

Джованни подался вперёд и присел на колени перед Халилом, приготовившись выслушать:

— Что делаю? — он поймал себя на мысли, что сейчас стал намного ближе к разгадке истинных чувств, которые испытывает восточный раб. С флорентийцем когда-то случилось то же самое в тот момент, когда он увидел своё истерзанное пытками тело, вот только душа слишком хотела в нём жить.

— Я должен был стать для тебя хорошим помощником и другом, — быстро, не скрывая волнения, захватившего его целиком, заговорил Халил. — Поклялся… но моя жизнь не имеет ценности: я стал для тебя бесполезным грузом, якорем, что цепляется за камни на дне и удерживает корабль. Уже стемнело и никто не узнает. Отдай меня морю, прошу! Не трать на меня силы. На все — воля Аллаха, а я теперь неспособен даже рук поднять для молитвы.

Джованни тяжело вздохнул: будь он кем-то иным, то так бы и поступил. Брать с собой в путешествие магометанина — уже испытание, но оно утяжеляется во сто крат, когда один из твоих спутников еще слишком юн, а второй — тяжело болен. Однако флорентиец чувствовал душевную ответственность за вверенные ему жизни людей: Господь же для чего-то вручил ему души этих двоих, пусть и неверных! Быть может, именно через его труды они обретут спасение? А отвечая на просьбу Халила, придётся поступить так же, как когда-то и Михаэлис, показав свою «драконью» суть, властную и безжалостную к немощи:

— Поклялся быть мне другом? И признаешь за мной право решить твою судьбу? — громко и требовательно воскликнул Джованни.

— Да, синьор, — Халил кивнул в подтверждение. Его губы дрогнули, складки собрались посередине лба, рот приоткрылся, показывая сжатые в напряжении зубы. Восточный раб выдохнул мольбу, а теперь вглядывался беспокойно в лицо Джованни, не мигая, стараясь прочесть ответ.

— Тогда я решаю, — Джованни сурово сдвинул брови, — когда тебе следует умереть и каким способом! Не ты. И воли своей ты теперь не имеешь! Понятно? Хочу — продолжаю мучить дальше, хочу — отнимаю жизнь. Мне решать: ты для меня обуза или нет! А сейчас… — его голос немного потеплел, поскольку последующее он замыслил раньше, еще до их тяжелого разговора. Следовало заняться осмотром мышц внизу живота: иногда после перенесённых тяжестей они расходились, давая свободу кишкам, которые начинали болезненно выпирать. Чтобы прощупать повреждение, пусть и незначительное, живот необходимо напрячь, а пока Халил просто лежит на спине и стонет от жалости к самому себе, это сделать невозможно. — Я жду темноты лишь с определёнными целями, — томно довершил Джованни, расплываясь в недвусмысленной улыбке, и облизал губы.

Кадык у Халила судорожно дёрнулся, тот сглотнул, и его взгляд приобрёл то выражение, с которым затравленная мышь посмотрела бы на кота, зажавшего её в угол, и теперь вяло теребившего лапой, чтобы в очередной раз услышать писк. Однако не решился сказать ничего большего, в молчании наблюдал за Джованни. Тот просунул голову Халила в вырез ворота камизы, расправил складки ткани на задранном подоле на уровне груди, поудобнее расположил его голову на сложенных мешках, затем накрыл еще сверху халатом, оставляя обнаженной полоску на животе. С последними проблесками заката флорентиец перекинул ногу через тело Халила и уселся ему на бедра, положив ладони поверх живота. Почувствовал исходящее ответное напряжение. Восточный раб мог пока только предполагать, что задумал Джованни. «Я проделывал с другими такое много раз, а мне — только те, кто искренне любил. Сколько же было тех, кто любил тебя, Халил?»

Поцелуй подобен распускающемуся бутону розы, алеющему на бархатистой коже. И как красиво, если бы видели глаза в сгустившейся темноте ночи, затрепетал лепестками этот волшебный сад — сплетённый венок из гроздьев соцветий, карминно-бордовый на светло-коричневом, с чуть красноватым оттенком. Прямо на границе, где почти гладкая кожа под втянутым внутрь пупком переходит в еще более светлую и нежную, но скрытую тёмными волосами, завитыми кольцами. И изнутри, гибким и утолщающимся стеблем, созревающим, подобно соцветию ириса, поднимается горячий цветок страсти, чуть подрагивая и наливаясь жизненными соками. Его плоды еще продолжают оставаться утаенными в этом спутанном переплетении полевых трав, но так же отвечают на ласки и настойчивые прикосновения, как спелые колосья пшеницы на солнечное тепло. Вкус цветка чуть солоноватый, усиливающийся, когда бутон начинает сочиться влагой, но нет ничего слаще этого вкуса, когда под плотно сжатыми губами ответно бьётся любящее сердце.

Халил выгибался навстречу бёдрами, тяжело дышал, широко раскрыв рот, чтобы не проронить ни единого стона. Все мышцы его тела были сейчас напряжены в благодатной неге получаемого удовлетворения. Пальцы Джованни скользили по низу живота, вдоль боковых выемок, где проходят кости таза, соединяясь затем на лобке. Защемления кишок не было, только в одном месте сочленения были более мягкими и требующими укрепления повязкой и припарками из дубовой коры или перетёртым с солью капустным листом с добавлением уксуса. Халил выплеснул семя, покрывшись испариной, и невнятно прошептал благодарность. Флорентиец почувствовал в сердце немного сожаления, что завершил свои ласки так скоро, а не заставил восточного раба постонать подольше — до полной утраты разума.

Эта ночь, как и последующие, не принесла желанного отдыха. Халил стойко переносил боль, многократно усиливающуюся, стоило только ему пошевелиться в объятиях Джованни, полулежащего рядом и, подобно мягкой подстилке, принимающего на себя груз тела.

***

Все оставшиеся дни путешествия Джованни даже не хотел брать в голову, на каком жире была составлена мазь кормчего «Святого Януария»; потом, правда, осторожно расспросил, перед самым прибытием в Пизу, записал состав и убедился, что был прав в том, что не стал объяснять своим спутникам её свойства, и на следующий же день добавил в неё крошки благовонного ладана. Осторожно наносил на кожу, размазывая и втирая, а затем прятал горшочек в глубине лекарской сумки.

В сердце Джованни постоянно жил страх, что Халил может с собой что-либо сотворить, поэтому флорентиец и принял решение проявить суровость, и даже в чем-то жестокость, скрыть свою жалость при виде немощи. Точно так, как поступал с ним Михаэлис, заставляя в насильственных трудах бороться со своим недугом. Хотя в тайне и понимал, что таким отношением доставляет мучения им обоим.

Халилу же пришлось пережить телесный стыд за то, что мочиться приходилось в подставленный между бедер сосуд из-под вина, и опорожнять кишки, когда Джованни опускался на колени позади и крепко поддерживал за талию. Сидеть, широко расставив ноги, и наклоняться вперед, чтобы укреплять спину. Повторять бессчётное количество раз, до хрипоты, чтобы запомнить: «я иду, ты идешь, мы идем» или «я существую, ты существуешь, мы существуем». Покорно и откровенно подставлять тело под влажную тряпицу, а волосы под густой гребень. На четвертый день Халил не выдержал:

— Почему ты не избавишься от меня? Я не понимаю. Я больше не приношу тебе радости, ты мучаешь себя, избегаешь поцелуев, обнимаешь, затаив холод в груди.

Джованни внезапно осознал, что перестарался в своем желании показать себя суровым хозяином, которого не волнуют стоны и мольба. Однако, в отличие от Халила, он в своё время верил, что все испытания, которым подвергал его Михаэлис, принесут благо, и он вновь обретёт здоровье. Флорентиец положил свои ладони на спелёнутые предплечья своего спутника, нежно погладил. Почувствовал волнение в теле, утонув в созерцании облика, желанного взгляду и невыраженным поцелуям. Две живых забронзовевших на солнце спелых виноградины, с которыми можно было сравнить словами поэтов цвет и выражение глаз Халила, смущенные чтением противоречивых откликов тела флорентийца, пытливо требовали ответа.

— Не хочу, чтобы ты решил, что я забочусь о тебе из жалости. Я твёрдо знаю, что не успеет закончиться лето, как ты вновь обретешь силу в руках, но нужно терпеливо трудиться, а ты решил, что твоя смерть — наипростейший способ избавиться от мучений. Нет! Ты не обуза мне, Халил! Я рассуждаю так: все трудности, с Божьей помощью, можно преодолеть, как и вылечить твою болезнь. И ты будешь рядом, когда мы ступим на твердую землю, помогать по мере своих сил. И не забывай о моем желании, — Джованни решил разбавить некоторой долей веселья свою суровую речь и улыбнулся, чувствуя, как откровенность беспрепятственно слетает с его языка. — Я все еще хочу почувствовать тебя изнутри своим членом, увидеть, с какой страстью ты можешь отвечать на мои ласки и стонать от удовольствия подо мной. Трахаться можешь? Значит, почти здоров! — Халил опустил голову, пряча свой взгляд и заливая щеки стыдливым румянцем. — Много лет назад меня не спрашивали, хочу ли я — это было платой за лечение. Мой ответ был неважен. Но я всё же решусь задать такой вопрос: скажи мне от своего сердца — ты согласен?

Их губы встретились на половине пути друг к другу, так и не решаясь на глубокий поцелуй. Над «Святым Януарием», подплывающим к уже хорошо различимым каменным башням Порто Пизано [1], светило яркое солнце, и тайна, предназначенная для луны и звёзд, скрылась в радости улыбки и переливчатом звоне колокольчиков смеха. Или так показалось?

***

[1] Пиза в 1318 году находилась в торговом упадке, побережье контролировалось Генуей, а с другой стороны давила Флоренция, с которой была общая река Арно.

Город Пиза не находится на побережье, а стоит на реке Арно. На побережье в месте выхода реки в море был построен Порто Пизано — просто порт, а оттуда на галерах или на более мелких кораблях можно было подняться вверх по реке к самому городу Пиза.

Роковой для Пизы стала битва при Мелории 6 августа 1284 года, когда у маленького песчаного острова к югу от порта она потерпела поражение от генуэзцев. Пять тысяч пизанских моряков были убиты, еще тысяч семь оказались в плену в Генуе. Город обезлюдел, а в Порто Пизано разрушены все три башни, обозначающие гавань, а земля посыпана солью.

Следующим поворотным событием стала битва при Монтекантине (посредине пути между Флоренцией и Пизой) 29 августа 1315 года с флорентийцами и неаполитанцами. Обе стороны понесли достаточно тяжелые потери.

========== ЧАСТЬ IV. Глава 1. Не спрашивай! ==========

От автора: я переписал в предыдущей главе одну реплику Халила, сместив акценты. Мои герои разные по способу мышления, и я хочу это показать. Джованни родился свободным человеком, принимает решения сам за себя, любое стороннее давление воспринимает как несвободу или подавление воли. Подчиняется, но только прямому физическому насилию или сильному психологическому (страху). Али также родился свободным, но для него власть отца (покровителя) превыше всего, он настроен подчиняться старшему, но при этом имеет свободу на суждения. Его личное пространство достаточно широкое: на толпу поглазеть и в камешки поиграть. У Халила иная ситуация: у него никогда не было права на проявленное личное — желания, суждения, чувства. От его мнения (здоровья, настроения) никогда ничего не зависело. Именно на этом, забегая вперёд, его «ловит» аль-Мансур, пообещав отнюдь не физическую (юридическую) свободу, а «корабль» (корабли), то есть место, где Халил сможет беспрепятственно «выпустить» своё личное.

***

Толстые канаты натянулись, удерживая судно ближе к пристани Порто Пизано. У одного борта уже нетерпеливо столпились бывшие пассажиры, готовящиеся ступить на твёрдую землю, а затем вновь погрузиться в лодку и добраться до города. На Джованни внезапно накатила усталость, и он прикрыл глаза. Это плавание на «Святом Януарии» далось слишком тяжело, а последние дни вспоминались будто блуждания в тумане: бессонные ночи, болезненные раны, протухшая вода, страхи и беспокойство за спутников, не выпускавшее сердце из железных тисков ни на мгновение. Как же хотелось, чтобы все тяготы закончились и наступило, пусть и временное, послабление! Даже та радость, которой одарил Халил, ответивший поцелуем на поцелуй, казалась теперь бледной тенью угасающего пламени. Найти место для удовлетворения своей страсти было несложно, но внутри всё возмущалось и восставало против того, чтобы поступить с новым любовником, как со шлюхой. Любовный напиток хотелось пить медленно, пробуя заново, вновь и вновь, распознавая весь букет вкуса с каждым новым глотком.

Джованни приоткрыл веки и скосил взгляд на своих «слуг». Они представляли собой жалкое зрелище: сгорбленный Халил с рассыпавшимися по плечам и склеившимися прядями черных волос, подсеребрёнными морской солью, одетый в бесформенный длинный халат с пустыми рукавами, скрывающий сложенные на груди руки, и запуганный мальчик с тёмной кожей, цепляющийся за одежду своего старшего товарища. Окончание пути сказалось на их умственном состоянии не с лучшей стороны, породив страх в сердцах и сделав беспомощными. «Найти еду, найти ночлег, отвести в баню», — Джованни мысленно перебрал всё то, что ему необходимо сделать. Будь он в одиночестве — закинул бы суму на плечо, купил бы свежий хлеб и жареную колбасу прямо на пристани, подставил бы кружку водоносу, а затем быстрым шагом направился в знакомый постоялый двор или в цирюльню. Флорентийцу привиделись свежие простыни, пахнущие горьковатыми травами, и мягкая постель, в которую он бы с наслаждением улёгся, ощутив спиной блаженство, потянулся, затем медленно расслабил мышцы, погружаясь в сон, словно в тёплую, наполненную водой до краёв, лохань.

Однако мечты сейчас оставались несбыточными: он не один, их теперь трое, и только Джованни прекрасно знает, что делать дальше, позволяя волнению выжимать из себя последние силы. Чтобы управиться с тяжелым сундуком, пришлось нанять двух носильщиков. Али была поручена забота о Халиле, но мальчик больше жался к нему, затравленно озираясь по сторонам, чем помогал удерживать равновесие, а у Джованни самого еще болели затянувшиеся раны на спине. Окружающие люди не проявляли к ним враждебности, только провожали любопытными взглядами, перешептываясь о том, что, видно, где-то христиане одержали большую победу и захватили в плен много мавров. Да так удачно, что даже одетый в простое платье торговец может содержать сразу двоих. Флорентиец спрятал под шапкой волосы, свившиеся в жесткие мелкие спиральки под воздействием морского ветра и солнца, стараясь придать себе благонравный вид, и потянул носом воздух.

Коптильни были установлены сразу в трёх местах на пристани так, что мимо не пройдёшь: живот всё равно скрутит от запаха чеснока и пряностей, и рот наполнится слюной. Решетки на углях чадили сизым дымом, а поверх них бросали бело-розовые рыбьи спинки, сине-фиолетовых маленьких осьминогов или бледно-серых с коричневыми прожилками на спине сепий. Здесь же жарили мясо и подкопчённые колбаски, могли отрезать кусок вяленого свиного окорока и вложить это великолепие в политую маслом мякоть разрезанной вдоль булки. Всё стремилось к усладе уставших и утомлённых многодневной морской качкой путешественников.

— Vuoi mangiare? * — громко спросил Джованни и приказал носильщикам остановиться.

— Molto! E bere! * — сразу же отозвался Али, перестал бояться, немного расслабился и положил обе ладони себе на живот. Вытянул с любопытством шею, стараясь ухватить взглядом всё, что сейчас шипело и шкворчало на раскалённом очаге.

— А ты, Халил?

— Да, синьор, — восточный раб не смог скрыть промелькнувшего в глазах удивления, которое тотчас сменилось испугом.

— Мне это! — Али уверенно ткнул пальцем в каракатицу. Джованни выбрал себе два куска мяса. Халил хранил молчание.

— Ты что себе выбрал? Решай скорей! Нам еще до города добираться, — нетерпеливо потребовал ответа флорентиец.

— Ты, синьор, лучше сам реши, — вынырнул из-под его руки Али, расплываясь в ехидной улыбке, ласково, но бесстыже: то прищуриваясь, то широко распахивая глаза, обрамлённые густыми завитками ресниц. — У раба разве спрашивают?

— У такого наглого, как ты, — точно не спрашивают! — возмущенно прошипел на мальчика Халил.

— Да пока ты решать будешь, лунный серп успеет родиться и заново умереть! — продолжил насмехаться Али.

— Мне еще два куска мяса приготовьте! И потом нарежьте помельче, — спокойно попросил Джованни торговца, пока его товарищи продолжили ругаться и шикать друг на друга за его спиной.

Некоторое время спустя, когда они сидели в большой лодке, посередине дружно работавших вёслами гребцов, а Джованни кормил с рук Халила хлебом и мясом, то не преминул отругать своих спутников, назвал «малыми детьми» и пообещал разобраться с ними позднее и выпороть в следующий раз обоих, если еще раз услышит неуважительный тон по отношению друг к другу.

— У нас говорят: каков хозяин, таковы и слуги! Не позорьте меня!

Ступив на вязкий берег Арно, укреплённый камнями, Джованни не смог отказать себе еще в одном удовольствии: купил свёрнутую в спираль колбасу и теперь шел последним, на ходу откусывая от неё кусочки. Халил и Али, узрев перед собой множество снующих вокруг людей, вновь прилипли друг к другу, и их иногда приходилось даже подпихивать в спину, чтобы не отставали от носильщиков.

Путники сначала пробирались по довольно широкой улице, на которой могли разминуться две груженые повозки, затем, по известному Джованни пути, свернули в узкую боковую улицу и прошли по ней еще с десяток каменных трехэтажных домов и высоких башен с массивными дверьми и широкими окнами на первых этажах, являющими любопытному взору мастерские кожевенных дел мастеров: изготовителей одежды и обуви, ремней, поясов, сёдел, уздечек, сумок и прочего. На втором и третьем этажах маленькие окна закрывались плотными ставнями, сохраняя прохладу летом и тепло зимой. Над головами можно было увидеть каменные аркады, балконы или целые комнаты-перемычки. Их создавали, чтобы укрепить внешние стены [1]. Иногда ряд домов прерывался высокой стеной чьего-либо сада.

В этом квартале находилась гостиница, в которой Джованни останавливался в прошлый раз, предлагающая услуги и банщика, и брадобрея, и женщин для утех. Ее хозяев больше интересовал перезвон монет в кошелях постояльцев, чем внешнее благочестие. Благополучие города держалось на торговцах, прибывающих морем и по суше, и ревниво наблюдало за соседней Флоренцией, чтобы празднично-нарядному собору Успения Святой Марии из серого мрамора даров доставалось не меньше. Благословенная фигура Христа, сложенная из золоченой мозаики в главной апсиде флорентийцем Ченни де Пеппо, казалась величайшим чудом для гостей города, как и великолепные резные работы местного скульптора по имени Джованни в соборе и в баптистерии.

Хозяин гостиницы предложил было отдельную комнату флорентийцу и общие полати в подвале для его спутников, но Джованни ответил, что его слугам могут причинить обиду, поэтому пусть хозяин принесёт в комнату два свежих соломенных тюфяка без насекомых. Заодно выспросил, как можно найти лодку до Флоренции, поскольку путешествовать дальше так было бы сподручнее, чем нанимать повозку и трястись по дороге.

Городские бани граничили с постоялым двором одним общим садом. Еще один сольди хозяину, и троих путников провели через неприметную дверь в отдельную комнату с большой лоханью и широкой кроватью под балдахином. Пока две служанки таскали вёдра с горячей водой, Джованни, Халил и Али сидели рядком на скамье, терпеливо наблюдая за работой. В сторону кровати флорентиец пытался не смотреть, иначе разыгравшееся воображение начинало рисовать перед ним податливое тело, распростёртое на белых простынях, менее тёмное, чем у аль-Мансура, но более желанное. Если бы они сейчас оказались в Марселе в доме Фины, то Джованни бы не сомневался в том, что непременно с этим телом что-нибудь сотворил. Однако сейчас сильно устал. Да и пизанцам не доверял: давняя вражда въелась в кровь.

— А зачем кровать? — нарушил молчание Али, вновь впуская озорные искорки виться внутри его глаз.

— Вымоешься и ляжешь на ней спать, — невозмутимо ответил Джованни, запирая дверь на крепкий засов. — Так, — он окинул своих слуг задумчивым взглядом. — Али, лезешь в лохань первым, — он подошел к мешку с чистой одеждой, последней, которая еще осталась «про запас»: три короткие камизы с плеча Джованни, одинакового размера. Длинные куски полотна, чтобы обтереть тело, и неаполитанское мыло предлагались клиентам в счет платы за пользование баней. — Сейчас раздеваемся, грязную одежду отдаём прачкам, к вечеру она уже успеет высохнуть, — он собственноручно снял с Халила одежду, затем присоединил свою и протянутую Али, уложил бесформенной кучей за дверью и вновь затворил засов.

Пока Али блаженно фыркал в лохани и растирал маслами своё тело, Джованни занялся высвобождением рук Халила от обременительного плена. Затем заставил его сжимать кулаки, распрямлять пальцы, удерживать руки на весу, считая себе на италийском. Восточный раб безропотно исполнял всё, но ни разу не оторвал взгляд от пола. Джованни начал терять терпение: другому бы возрадоваться, начать двигаться, пробуя и пробуя предел своих возможностей, а Халил — даже не улыбается, стоит напротив, почти с закрытыми глазами.

— Что ты чувствуешь? — нарушил молчание Джованни. — Хочешь меня обнять? Мы сейчас выгоним Али и сядем вместе в лохань, хорошо? Я тебя вымою и, — Джованни сделал паузу, сглотнув слюну, что заполнила рот при созерцании перекатывания крепких мышц, в такт частому дыханию, под тёмной и влажной от пота кожей на груди восточного раба и ощущения стройных поджарых бёдер под ладонями. Он приблизил губы к уху Халила: — Немного приласкаю, согласен?

— Я не понимаю! — Халил смотрел на него затравлено, и Джованни показалось, что он вот-вот расплачется. — Не понимаю, почему ты, синьор, меня всё время спрашиваешь? Ты злишься на меня и хочешь наказать?

Флорентиец решил, что ослышался, ошарашенно посмотрел и потряс головой:

— Это я теперь не понимаю! — слова Халила смущали, глаза о чём-то молили, но не подсказывали. — Я же тебе объяснил еще на корабле, что хочу тебя вылечить, что ты мне очень нужен, что… — Джованни запнулся, он и так наговорил достаточно откровенных слов о своих желаниях, что растерял уверенность, нужно ли их повторять. — Халил, ты вызываешь во мне желания, я знаю, что ты не раз ложился в постель с мужчинами, — восточный раб кивнул и опять опустил взгляд, краснея. — Что не так? Ты же тоже этого хочешь! Отвечай!

Халил вздрогнул, поднял голову, встречаясь взглядом. Теперь в нём отражалось нечто, похожее на грусть. Восточный раб вздохнул и решился:

— Не спрашивай меня, синьор! Ты рассказывал, что тебя не спрашивали. Твой ответ не был важен. Мой тоже. Делай то, что ты пожелаешь. Разве бог спрашивает нас о том, чего хотим мы? У раба не может быть своей воли, ты правильно сказал. Только воля его хозяина.

— Но я… — Джованни запнулся, понимая, что Халил прав. Он сейчас — хозяин. Аль-Мансур, перед тем, как передать раба в руки флорентийца, просто воспользовался своим правом, утолил желание, нагнув Халила задом кверху. И это вовсе не те привычные отношения, когда шлюха работает за плату или кусок хлеба, сознательно отдавая своё тело в чужое владение. Клиенту всегда можно отказать, поставить свои условия. И даже подумать: понравилось ли тебе, встретишься ли с этим человеком вновь? А с рабом… Никакого отказа. «Где хочу и когда хочу. Не спрашивая». Джованни уже слышал в своей жизни такие слова и не только от аль-Мансура. «По согласию», — так может поделиться сокровенным раб лишь со своим собратом, таким же рабом, чтобы оправдать свою невольно выпущенную на волю страсть. — Я буду нежным, обещаю! Со временем ты меня поймёшь.

***

* — Хотите кушать? — Очень! И пить!

[1] если все четыре стены в доме сложены из камня, то это не значит, что дом крепкий. Поэтому у зданий старинных церквей в форме «вагонов» можно увидеть аркообразные дополнительные сооружения — контрафорсы. Позднее (готический стиль) научились распределять груз стен и купола между арками другой формы. В обычном доме стены могут сложиться внутрь или выпасть наружу. Поэтому нужен каркас из деревянных балок или такие штуки, которые можно еще увидеть в старинных городах: на каменной стене висит толстый железный прут или железный диск, в центре он соединяется с цепью или прутом, идущим сквозь весь дом и крепится к такому же, но на противоположной стороне.

========== Глава 2. Объясниться в чувствах ==========

В узкие, похожие на бойницы окна под потолком ярко светило солнце. Обнаженный и склонённый до земли восточный раб выглядел еще более привлекательно, когда каждая напряженная мышца преломлялась тенью на его совершенном теле. «Чем обидел?» Не успел Джованни завершить окончание фразы, как Халила будто ударили чем-то сзади в спину и сокрушили, он рухнул перед флорентийцем, весь сжавшись в тугой узел, и прикрыл ладонями лицо. «Проклятие!» Джованни, совершенно сбитый с толку, смотрел на подрагивающие плечи восточного раба, не зная, что еще предпринять.

— Али, поговори с ним! — нечто хрупкое и недоступное пониманию Джованни сломалось в их отношениях с Халилом. До памятного шторма восточный раб вёл себя более привычно: соблазнял, настраивая на любовную игру, задавал вопросы и даже по своей воле проявлял желание приласкать и поцеловать. Что же произошло после отказа выбросить его за борт, как испорченную и ненужную вещь? «Что я делаю не так? Я забочусь, ухаживаю, а в ответ получаю только отторжение и безбрежное горе в глазах. Стараюсь проявить нежность и уважение к чувствам, а ощущаю покорное равнодушие, лишенное страсти». Джованни обратился к мальчику, как к последней надежде установить мир. — Мои слова ему непонятны. Может быть, через тебя мы сможем прийти к согласию?

Мальчик мгновенно отвлёкся от игры с пузырьками на поверхности воды, посерьёзнел и будто испугался, увидев коленопреклонённого Халила, распростёршегося на полу. Али быстро вылез из лохани, подхватил кусок полотна, подвязывая чресла, и зашлёпал босыми ногами по направлению к восточному рабу, оставляя после себя мокрые лужи. Джованни повернулся к ним спиной и сел в воду, с удовольствием ощущая всей кожей тела накатывающее блаженство. Из полуприкрытых век он долго наблюдал, как Али, обнявший Халила за шею, о чем-то с ним шепчется, а тот отвечает, иногда поглядывая в сторону лохани, но выражения его лица было не разобрать: свет от узкого окна падал чётко позади, наводя густую тень.

Джованни поёрзал ягодицами по плотной ткани, прикрывавшей дно лохани, и выгнулся в пояснице. Опустил затылок в воду и чуть подтянул к животу согнутые в коленях ноги. Кожа головы соприкоснулась с еще горячей водой, пряди волос частью утонули, а частью расплылись по поверхности золотыми островами, в ушах будто шумело море, убаюкивая разум, освобождая от суетных мыслей и навевая сон.

Флорентиец вздрогнул внезапно ощутив прикосновения к своей голове и груди. Распахнул глаза, оторопело заметавшись взглядом. Али поддерживал его затылок и осторожно лил тонкой струйкой мыло [1] прямо на лоб у границы волос, а напротив между разведённых ног стоял в воде на коленях Халил, опираясь одной рукой о край лохани, а второй — губкой [2] водил по груди и плечам, очищая кожу своего синьора и превозмогая собственную боль и слабость. Ловкие пальцы Али массирующими движениями заскользили по затылку, темени, вискам, Джованни зажмурился от удовольствия: спутники точно сговорились сегодня его замучить райскими плодами, а он с превеликим желанием отдавался в их опытные руки.

Тело будто пронзило томительными змеиными жалами, когда ребристая и жесткая губка нарисовала замысловатый узор на груди и очертила соски. Джованни застонал, разум застлала плотная пелена, сотканная из чувствительных прикосновений, утонченных, плавящих кровь, быстро заструившуюся по венам. Это яркое пламя разгоралось с каждым мгновением, заставляя флорентийца лишь обрывочно осознавать, какую власть над собой он вручил руке Халила. Она спустилась вниз по животу и мягкими, потирающими движениями обласкала пах. К ней присоединились пальцы второй руки, осторожно поглаживающие, возбуждающие, легко помявшие затвердевшую мошонку, а затем оттянувшие кожицу на головке члена. Джованни глубоко вздохнул и открыл глаза, чуть привставая.

— Халил! — негромко позвал Али, который уже перетёр волосы Джованни с мылом, промыл в воде и распределил на пряди. Подобной сноровки от мальчика флорентиец не ожидал. Аль-Мансур слишком скромно описал таланты своего подопечного.

Восточный раб будто очнулся ото сна, услышав оклик, и совершил деяние ещё больше возбудившее Джованни: положил его ногу себе на плечо и принялся водить губкой и свободной рукой по бедру, разгоняя кровь. Флорентиец схватился ладонью за свой налитой желанием член и заскользил возбуждённой головкой между пальцев, сжал зубы и уставился пристальным взглядом в лицо Халила, сосредоточенное, опущенное, скрытое густыми прядями волос, свисавших со лба. «Подними голову! Посмотри на меня!» Сердце громко билось и отдавало в голову глухим набатом, грудь разрывало от спёкшегося внутри воздуха. Восточный раб чуть подался назад, склонил голову набок, прикасаясь губами и целуя нежную кожу почти под коленом. Его язык прошелся по сочленениям мышц и сухожилий, выпуская тысячи молний. Только после этого ресницы Халила дрогнули, и он ответил своим проникновенным взглядом на немой призыв Джованни. Флорентиец содрогнулся всем телом и излил семя. Судорожно схватился за бортики лохани, тяжело дыша, переживая головокружение и телесную слабость.

В этот момент Али принялся поливать водой сверху, чтобы смыть остатки мыла. Она ослепила, заставила закрыть глаза. Сладкий и горячий поцелуй неожиданно запечатал уста. Халил медленно опустил ногу флорентийца со своего плеча, всё дальше продвигаясь, почти прижимаясь телом, чуть уперевшись руками в предплечья Джованни, чтобы удерживать равновесие. Прохладная вода стекала по щекам, воспламеняясь, и становилась похожей на слёзы радости, заблестевшие в уголках глаз Халила.

— Синьор, с тобой мы закончили! — деловито объявил над ухом Али. — Вылезай, мне еще Халила мыть!

Джованни медленно поднялся, не в силах разорвать ту крепкую цепь, что соединила сейчас его сердце с душой восточного раба. Али обернул бедра флорентийца куском ткани и помог выбраться из лохани. Усадил на скамью рядом.

— Может быть, синьор, приляжешь на кровать? — участливо осведомился Али, всё еще не выходя из своей роли личного слуги.

— Нет, — капризно мотнул головой Джованни. — Хочу смотреть!

Мальчик передвинул маленькую скамеечку поближе к Халилу и сел так, чтобы не закрывать обзор. Заставил его прогнуться в спине и несколько раз макнул головой в воду. На четвёртый раз восточный раб чуть не ушёл под воду с головой и судорожно схватился за бортики. Дело в руках Али спорилось слишком искусно, что Джованни не смог совладать с любопытством:

— Где всему этому научился?

Али остановился на несколько мгновений, вздохнул и задрал взгляд к потолку, всем своим видом показывая, что синьор ему попался тугодумный:

— Если меня к тебе в услужение приспособили, то неужели не рассказали и не показали, как заботиться о своём хозяине? Я тебе, синьор, сейчас еще и волосы расчешу и ногти укорочу, даже побрить сумею, если бритву здесь дадут.

Джованни от удивления раскрыл рот, потом вновь его захлопнул. Теперь он вообще не понимал, что происходит, и почему всё настолько переменилось. И спутников его будто колдовским образом подменили: они дружно бросились проявлять заботу о своём господине, хотя на корабле одного нужно было заставлять что-либо сделать окриком, а второй слишком страдал от болезни и чувства никчемности и только сбивал с толку.

Халил встал в лохани во весь рост, порозовевший и вымытый до блеска. Руки еще плохо его слушались, он уже привычно скрестил их на груди, подставляясь под последние струи чистой воды, которой его поливал Али, привставший на скамейку. Затем еле удержал кусок полотна, который мальчик обернул вокруг его тела и завязал узлом на боку. Джованни получал удовольствие от собственных грёз, исследуя взглядом волшебную игру теней на выпуклом рельефе мышц, и терпеливо ждал, когда эти двое подойдут к нему и усядутся рядом на скамью, но мальчик, подведя Халила, сразу же ухватился за гребень и зашел флорентийцу за спину.

— Али, — нарушил установившееся молчание Джованни, продолжая рассматривать, как по телу восточного раба пробегают струйки воды, скатившиеся с волос, — я хочу получить объяснение. Хотя бы от тебя.

— Мы перед тобой виноваты, синьор, — начал мальчик. — Совсем немного. Чуть-чуть!

— Очень виноваты! — требовательно перебил его Халил. — Мы забыли о своих обязанностях!

— Это я — но не забыл, а запамятовал! А ты покалечился и не смог их выполнять! — проворчал Али. — Поэтому сильно переживал, что синьор тобой недоволен. Он тебе сколько раз уже сказал, что хочет, чтобы ты с ним лёг? А он, синьор, — мальчик уже обратился к Джованни, призывая себе в судьи, — считал, что не сможет тебя привлечь и удовлетворить. А еще, — голос Али приобрёл зловещие нотки, — когда Халил крепость рук потерял, он уже не может приготовить себя к ночи, и этим боится вызвать твой гнев. Кто же с таким возляжет?

— Прости меня, синьор, — Халил явно смутился откровенным ответом Али, который сейчас выдал дословно их тайный разговор, и вновь отправил взгляд в путешествие по серым плитам пола. — Но я не смогу ответить на твоё желание: я нечист изнутри и не подготовлен. А сделать ничего не могу! Мне больно и руки еще слабые.

— Идиоты! — воскликнул в сердцах Джованни на родном языке и схватился за голову.

— Ну вот, — недовольно протянул Али, сосредоточенно водя гребнем. — Ты опять нашему синьору испортил настроение. Вставай теперь на колени и вымаливай прощение.

— Нет! — флорентиец сделал упреждающий жест. — Я на Халила зла не держу.

— Значит, синьору понравилось, как мы его помыли? — не унимался мальчик.

«Вот язык без костей!» — посетовал Джованни и поднял руки вверх, предлагая всем замолчать. До него постепенно начал доходить весь смысл происходящего:

— Так, слушайте меня! Каждый из вас получил своё задание от аль-Мансура, и часть его касалась меня. А потом вы остались наедине, когда мне сводили шрамы, и не сошлись во мнении, стоит ли в точности исполнять волю нашего общего хозяина. Ты, Али, решил себя не утруждать: я же раб и еще христианин, правил ваших не знаю, уважения не заслуживаю и по доброте своей наказывать не умею. А ты, Халил, ради своих обещанных «кораблей» взялся за вёсла, чтобы нас спасти, а когда понял, что с такими ранами ты не только больше ни к одному веслу не прикоснёшься, но и даже соблазнить не сможешь, — испугался. И я еще к тебе с вопросами пристал. Нет бы как другие поступали с тобой, как аль-Мансур — на четвереньки и лицом в пол! И тогда всё просто и понятно, используют привычно и по назначению. А я — идиот, всё каких-то чувств ответных хочу: обещаю нагнуть, а потом сам же себя останавливаю. Зачем ты на болезнь ссылаешься? Я что, сам своего любовника подготовить к соитию не смогу? — разочарованно воскликнул, завершая речь, Джованни. Проглотил жесткий комок обиды. Сдвинул брови и отвернулся. Солнце перешло границу полудня и теперь отблески его лучей отражались лишь в зелёной листве растущих за окном купальни деревьев. Там было интересней, чем в тёмных, давящих своим грузом стенах городских бань.

Его спутники, на дружескую поддержку которых он рассчитывал, оставались при своём интересе. Халил со вздохом опустился на пол, а Али, закончив свою работу с гребнем, достал из своего поясного кошеля маленькие ножницы и щипцы [3] и укоротил ногти безучастно сидящего и глядящего в сторону флорентийца. Затем занялся восточным рабом, пересадив того на маленькую скамеечку сбоку от Джованни, но достаточно близко, что при желании они смогли бы соприкоснуться коленями.

За пережевыванием своей обиды, которая возрастала всё больше и становилась больнее, флорентиец почувствовал, что сильно устал. Вернуться обратно в гостиницу и упасть на кровать стало сейчас его единственным желанием. «Что мавры? Поголодают, не помрут!»

— Синьор! — чуть слышный шепот, похожий на вздох, нарушил тишину. Тёплая ладонь накрыла сверху кисть Джованни, заставив того очнуться от мрачных мыслей и повернуть голову. Халил был прекрасен, его темные глаза призывно блестели, подсохшие волосы завивались в крупные кудри, губы цвета зрелого граната были полураскрыты, обнажая ровную полоску белых зубов, а бархатистая кожа на почти безволосой груди источала чуть слышный аромат сладких благовоний. У Джованни перехватило дыхание. Халил привстал и склонился над ним, едва касаясь губами уха:

— Я тоскую по твоим объятиям и поцелуям,

Хочу испить кровь винограда из уст твоих,

Вернись, вернись, жизнь без тебя — страдание,

И этот свет луны разделим на двоих.

В грёзах моих нет ничего, кроме твоего лика,

Лучистые глаза серны для меня отрада,

Живот мой — ворох пшеницы,

Познай, возлюбленный, лилии, что окаймляют его [4].

***

[1] мыло было, варили весьма активно. Юг варил из оливкового масла, а север из животного. Вопрос только в том, насколько оно было твёрдым. Пахло плохо, поэтому в него добавляли различные отдушки и благовония.

[2] для мытья тела использовали морские губки или грубую ткань из льна. Люффа (бешеный огурец, семейство тыквенные) растёт в тропических и субтропических районах Азии и Африки, вот там её и использовали.

[3] маникюр (уход за руками и ногами) существовал с незапамятных времён. Люди не ходили с обглоданными ногтями, смотрите изображения: картины, фрески, скульптуры.

[4] сам сочинил, но стихотворная форма — это не моё призвание. Вообще-то Джованни и Халил вполне способны объясниться цитатами из Песни Песней.

========== Глава 3. Флорентиец и кормчий ==========

На дне глиняной плошки чернильным пятном расплылись остатки масла. Маленькое пламя чуть подрагивало на кончике фитиля, иногда чадило, выпуская вверх тонкую струйку черного дыма, заставляя тени дрожать, а глаза, неподвижно устремлённые на него, — слезиться. Тусклый свет разгорался, рассеивая бессонную ночь, и являл давно преданные забвению образы.

***

Борода его была совсем седой, чуть золотившейся в медовом свете пламени, игравшем на глиняном носике масляной лампы. Сухие, сморщенные старостью, но крепкие пальцы уверенно ощупывали мышцы тела и втирали отвратительно пахнущую мазь. Халил решил для себя, что именно так должен выглядеть настоящий лекарь, который будто собрал его тело из разрозненных кусочков, залечил незаживающие раны, да так, что от них не осталось и следа. Старик приходил ежедневно, в одно и то же время, после полуденной молитвы, а в священный месяц — с наступлением темноты. С его появлением растворялись тёмные воды, опутавшие ясное сознание, а через прикосновения в неподвижное и распростёртое на соломенной подстилке тело перетекала жизнь. «Ну что, юноша, дорогую цену пришлось заплатить за корабли? Ничего, если не возьмут тебя больше в море, с твоей красотой в богатом доме сможешь в достатке устроить свою жизнь». Халил не знал, что являлось платой за труды, наверно, когда в последующем его продали известному торговцу рабами, то эти деньги лекарь и командующий крепостью честно поделили между собой.

***

После омовения, прачки, работающие при бане, пообещали принести выстиранную одежду прямо в гостиницу, поэтому пришлось попросту опоясаться, прикрыть плечи плащами и отправиться в ближайшую харчевню, чтобы не привлекать чужого любопытства и не вызывать вопросов: что делают трое путников странного вида, одетые в исподнее, на улицах города? За трапезой почти не разговаривали, только Али, проглотив первую ложку фиолетово-синей чечевичной похлёбки, приправленной кусочками мяса, сморщился и тихо воскликнул:

— Слишком… пресно! Без вкуса!

Джованни тяжело вздохнул. Пиво здесь было приятным, хозяин не поленился спуститься в погреб и налить в кружку прямо из бочки. А вот вино — кислым и заставляло желать как можно скорее очутиться во Флоренции со стаканом терпкого тёмно-рубинового кьянти в руках:

— Пряности слишком дорогие. Скажи спасибо — соли положили. Вот перекроет Венеция свои прииски или пошлины поднимет, тогда всем нам конец наступит! — от флорентийца не укрылось, что при слове Венеция Халил, сидящий напротив, бросил на него быстрый взгляд и затем вновь сосредоточился на своей ложке, которую почти поднёс ко рту, подставив под нее кусок хлеба, осторожно, не желая пролить и капли.

Насытившихся похлёбкой спутников Джованни проводил до комнаты в гостинице, а сам отправился искать лодку, которая рано утром сможет отплыть из Пизы по Арно и доставить до Флоренции. Пока он, прошагав через весь город к пристани, обошел владельцев лодок и вернулся обратно в гостиницу, солнце начало клониться к горизонту. Али и Халил уже успели разложить постели и теперь терпеливо дожидались возвращения флорентийца, забравшись вдвоём на кровать, полулёжа, прислонившись к спинке.

Джованни мазнул по ним уставшим взглядом, отметил, что Али уже сам, как смог, туго перетянул грудь Халила куском материи, и подошел к разложенным на полу тюфякам. Снял с себя башмаки и плащ, пробормотал, что обязательно встанет и еще успеет на вечернюю мессу, и лёг ничком, раскинув руки в стороны. Немного подождав, пока дыхание хозяина станет почти незаметным, что означало глубокий сон, мальчик с невинным видом заявил, что раз уж хозяин предпочитает спать на полу, то он займёт кровать. И ему всегда было интересно: будет ли ложе, много раз использованное христианами, таинственным образом влиять на сны и испытывать праведную веру. Халилу пришлось смириться: перенести синьора на кровать они не смогут, а будить совсем не хотелось. Восточный раб прилёг рядом на пол, на самый край ложа, но сон так и не шел к нему. Перевернулся набок, мышцы еще болели. Долго наблюдал за остатками затухающего дня, слышал, как Али пару раз слезал на пол и молился, но не находил в себе сил подняться.

***

Тот человек, который продал его в крепость за пять мелких монет, лишь бы избавиться, пылал гневом — столько многолетних трудов было затрачено впустую из-за «глупой мальчишеской выходки»! Даже на клеймо не посмотрел, запамятовав, что не он является хозяином вверенного его заботам раба.

— Как ты посмел так неосторожно взяться за вёсла?

Хозяин проклинал, пинал ногами, обещал скорую смерть в страшных муках, и казалось, что та пришла, когда утративший способность к сопротивлению Халил оказался в тёмном подвале военной крепости в первом же городе, в котором остановился корабль, чтобы починить вёсла. Боль слепила, было тяжело дышать, однако смерть не спешила. И звезда судьбы неожиданно просияла над головой: намётанный глаз командующего гарнизоном, между насилием, увидел и узнал клеймо, почти затёртое на грязном теле, и сжалился.

***

Халил чуть пошевелился, пытаясь стереть ладонью с век внезапно потёкшие слёзы. Разбуженный Джованни вначале не мог понять, где находится, и почему так темно вокруг. Рядом, под рукой, разглядел абрис плеча восточного раба, который лежал на боку, прикрывая своим телом от света лампады. Флорентиец приподнялся на локте и коснулся губами той границы, где отблески пламени боролись с ночными тенями:

— Грудь болит, да?

Халилу пришлось признаться, что не только — плечи и предплечья, натруженные сегодня в купальне, также глухо ныли изнутри плоти мышц. «Но, — добавил он, переворачиваясь на спину, — тебе, синьор нужно отдыхать, а не беспокоиться». Халил раскрыл ладонь. На ней лежал флакон, что отдал ему Али. Это еще больше обеспокоило Джованни, он отобрал лекарство, встал и смешал капли с водой, а затем из своих рук напоил Халила. И лишь склонившись над ним, заметил нестёртую влагу на щеках. Они слились взглядами: зрелый плод смоковницы доверчиво устремлялся к потемневшему небу, будто умоляя ниспослать капли благодатного дождя.

— Почему? — Джованни нахмурил брови, не в силах понять, что еще может терзать восточного раба, ведь еще днём они так проникновенно и восхитительно объяснились в любви. — Сегодня — нет. Мы слишком устали.

Рука Халила легла ему на затылок и мягко притянула для поцелуя:

— Ты не беспокойся, тот, кого любит душа моя, я умирать не хочу, я жду тебя в своём саду со сладкими плодами. Твердо знаю, что ты меня не оставишь и никому не продашь.

— Точно не продам! — пообещал Джованни, отвечая на поцелуй. — А теперь засыпай! — он осторожно подул в лицо восточного раба, иссушая все сомнения, которыми терзалась его душа. Поцеловал, очерчивая языком надключичную впадину. Кисть засыпающего Халила скользнула вниз. — И не плачь! Большие воды не могут затушить любви, и реки не зальют её!

— Флорентиец, ведаешь ли ты, зачем я дан тебе? — выдохнул восточный раб, погружаясь в мир грёз.

***

Темные прохладные коридоры, светлые комнаты с высокими потолками и распахнутыми резными ставнями на балконы, узкие желоба в мозаике напольной разноцветной плитки, в которых застыла свежая вода, острые листья пальм, шелестящие под переборами пальцев пустынных ветров, играющих долгую, тягучую мелодию, словно мёд, стекающий по сладостям, растопленным жгучим солнцем. Этот дворец был незнаком, но каждого из них в нём ждали, собрав из разных мест. Они стояли во внутреннем дворе, под палящим солнцем, окруженные стражниками, и пот струился по их полуобнаженным телам. Удивлённо оглядывались и друг на друга смотрели с подозрением и затаённой ревностью. Пятеро молодых мужчин без обуви. Разных по росту, оттенку кожи, цвету волос и глаз. Однако, выстроенные в шеренгу, они все хорошо были обозреваемы через густые деревянные решетки, прикрывающие широкие двери во внутренний зал. И иногда до них чётко доносились слова жаркого спора, что происходил сейчас за этой преградой. Именно там должна была решиться судьба одного из них.

— Могу поручиться за своего Хасана, он водил корабли с товарами из Солхата [1] и в Константинополь, и в Антиохию. Он опытный кормчий! Да, он куман [2], но нашей веры! Если он не нравится своим обликом уважаемому аль-Ашрафу, то возьмите второго — он из генуэзской семьи. Тоже уже много лет возит мои товары по Ионийскому морю [3].

— Хорошо. Это все их достоинства? Кто мне расскажет о следующем? — раздался бесстрастный голос аль-Ашрафа.

— Склавин. С детства водил корабли по рекам. А сейчас плавает со мной вдоль побережья Сирии.

— Абу-Али. От Танжера до Туниса. Может управлять как торговым судном, так и галерой.

Халил стоял с самого края и вздрогнул, услышав, что его имя произносит его первый хозяин. Тот, что когда-то продал, предавая забвению.

— Я Халила обучал много лет. Мы пересекали Великое море множество раз. И в штормах бывали, и корабли выводили. Пока он не покалечился.

— Значит, он многое умеет? — задал вопрос аль-Ашраф и, видно, получил на него утвердительный кивок. — А после этого ты распорядился государственным рабом по своему усмотрению? Уважаемый аль-Валид ибн Мухаммад, а ты что скажешь о способностях этого раба? Мне рассказали, что он продолжает водить корабли.

— Да, господин, — ответил главный кормчий. — Я иногда забираю его из дворца, он помогает выводить корабли в открытое море. Там мы обучаем новых кормчих для государственных торговых судов. Я им очень доволен, хотя морское дело — не его основная обязанность.

Аль-Ашраф отпустил купцов, с которыми проводил совет, восвояси. Стражники подтолкнули в спину генуэзца, склавина и Халила, провели под тёмные своды внутреннего зала, от чего рабы тут же утратили зрение, пытаясь проморгать серую пелену, что опустилась перед их глазами. На диванах в богатых одеждах сидели три человека, оглядывающие их сейчас более подробно. Стражники поставили кормчих в лучи света, струившиеся в отверстие атриума. На фоне высокого мускулистого склавина и широкоплечего генуэзца Халил выглядел крепким и стройным кипарисом, а с распущенными по плечам волосами — именно тем, кем и являлся: дворцовым рабом, проводящим больше времени в согнутом состоянии, чем за рулевым веслом.

— Гаремный мальчик — кормчий? Никогда не поверю! — воскликнул один из советников аль-Ашрафа.

— Разденься. Встань на колени! — потребовал аль-Ашраф.

Халил привычно развязал пояс на бёдрах, опустился на четвереньки и прогнулся в пояснице.

— Уважаемый аль-Ашраф, — послышался голос второго человека, — сколько денег запросит управляющий, за этого раба на две-три ночи?

Аль-Ашраф с хищной улыбкой посмотрел на своих собеседников:

— Еще раз убеждаюсь в проницательности уважаемого аль-Мансура: никто не заподозрит в блуднице ее истинную суть! Даже вы, уважаемые, увидели в нём отнюдь не кормчего! Склавин и генуэзец — ненадёжны. Мы не знаем, как они себя поведут, получив слишком много свободы. Флорентийцу будет тяжело с любым из них управиться. К тому же — здоровые и сильные мужчины в спутниках породят множество вопросов, почему они рядом с бывшим рабом? А этому рабу некуда смотреть. Он будет зависим и от Флорентийца, и от нас. Вот только мне придётся еще повоевать с нашим визирем, которому этот «кормчий» уже давно постель греет. Не сомневаюсь, султан одобрит.

***

«Флорентиец? — Джованни внезапно вздрогнул, почти засыпая. — Как Халил узнал, откуда я родом? Аль-Мансур вряд ли обсуждал это с Али. Мальчик знает лишь моё имя на мавританский манер — Йохан». Джованни показалось, что он внезапно услышал слабый отголосок какого-то великого плана, что обсуждали те, кого аль-Мансур называл «другими людьми».

***

[1] Старый Крым

[2] кыпчак, тюркоязычный народ

[3] Эгейское море, не знаю точно, как называлось в те времена.

========== Глава 4. Соблазн ==========

От автора: вот и начинается путешествие моих героев по землям Италии. Как я буду описывать географию: сухопутные и водные пути, города? Здесь я буду опираться на галерею географических карт Ватикана. Карты нарисованы в 1580–1583 гг. и их изображение разительно отличается от того, что мы имеем в современности. Некоторые города утратили значение и названия, озёра превратились в пахотные земли. Поэтому я буду делать пояснительные добавления к каждому отрезку пути.

***

Пиза-Флоренция. Река Арно была достаточно полноводной и прямой. У Дж. Бокаччо (источник) жители Флоренции могли спокойно сесть в лодку, отправиться в сторону моря, поплавать вдоль берега и уложиться в один день. На старинных картах в Арно впадают полноводные реки и даже два озера, которых в современном ландшафте нет. Однако есть еще и письменные римские источники о так называемой дороге Via Quinctia. Tabula Peutingeriana упоминает пеший путь от Флоренции до Пизы, и по мнению современных исследователей, он шел сначала по правому берегу Арно (через poggio di Artimino), пересекал реку у города Portu (совр. Эмполи, Empoli) или у города Capraia, затем опять шел вдоль реки уже по левому берегу и через мост у Valvata (совр. Понтедера, Pontedera) путники попадали опять на правый берег и уже шли до Пизы.

Via Quinctia (от Флоренции до Пизы) исчисляется в 52 античных пеших мили (1 миля = 1,48 километра, от Флоренции до Portu 27 миль). Итого при пересчёте на современный лад: вся дорога 76 км, до первого моста — 40 км. Соответственно, пешком это четверо суток с тремя остановками на ночлег.

Теперь о водном пути или верхом: он получается в два раза короче с возможной одной ночёвкой. И для лодок, скорее всего, в Portu, который переводится просто как «порт». Имеется еще один фактор: лодка (под парусом или с гребцами), длиннее чем 5 метров, при благоприятных условиях может развить скорость до 30 км/час. Возьмём даже половину от этой скорости, соответственно — за один день можно преодолеть путь от Пизы до Флоренции, а по течению (Флоренция-Пиза), еще быстрее. И в этих расчетах нет оснований не доверять творчеству Дж. Бокаччо.

***

Рассеянный свет зарождающегося дня и удар церковного колокола разбудили Джованни. Он с трудом раскрыл веки, пытаясь сфокусировать взгляд, и чуть приподнял голову от подушки. В трёх шагах, напротив узкого стола под окном, стоял Халил. Перед восточным рабом были наполненный водой маленький медный таз для умывания и кувшин. Поблёскивающие в блёклом дневном свете струйки воды стекали по его рукам, и Джованни невольно сравнил их с изогнутыми руслами ручьёв, бегущими по тёмным камням. Зрелище завораживало. Халил проводил пальцами по лбу, опущенным векам, скулам, задумчиво останавливая на подбородке. Затем вновь складывал ладони и пригоршней зачерпывал холодную воду. Завершая умывание, он провел влажными пальцами по вискам, отводя волосы назад, и распрямился, ничуть не смущаясь собственной наготы.

Узкая щель между ставнями отбрасывала на Халила тонкую полоску белого цвета, поэтому его смуглое тело казалось почти чёрным. Он вновь зачерпнул воды и вылил себе на грудь, наблюдая как капли стекают вниз, как невольно вздрагивает и поджимается живот, когда одна из них скрывается в отверстии пупка. Еще две пригоршни воды, распределённые по подмышкам и размазанные по рёбрам, небольшой разворот корпуса — и уже заметны влажные дорожки на боку и бедре, пересекающие вытянутое клеймо. Восточный раб позаботился о том, чтобы ничем не побеспокоить своих спутников: подстелил себе под ноги кусок ткани, и вода бесшумно падала вниз.

Пальцы очертили живот, затем одна рука скользнула ниже, Халил еще чуть шире расставил ноги, и свободной рукой принялся быстро зачерпывать и плескать воду на свой пах. Тщательно обтёр влажными пальцами напрягшуюся и гладкую головку обрезанного члена, стряхнул с пальцев капли. Попытался завести руку назад, чуть нагнулся вперёд, схватился за плечо, зажимая его в одном положении и вывернул кисть, доставая пальцами до щели между ягодицами. Видно, ему было еще больно выворачивать руки. Пальцы беспомощно пытались дотронуться до ануса, заставляя наклоняться вперёд, всё ниже и ниже.

— Халил! — Джованни понимал, что вторгается в нечто глубоко личное, и был не совсем уверен, есть ли у него на это право.

Восточный раб замер, так и не разогнувшись, головы не повернул, и показалось, что перестал дышать. Флорентиец медленно поднялся со своего места, подошел к Халилу сзади, заставил выпрямиться. Тот молчал, только голову опустил, скрывая лицо за волосами. Явленная беспомощность подкупала и одновременно возбуждала.

— Я тебе помогу, — чуть слышно прошептал Джованни и поцеловал в выступающий позвонок у основания шеи, чем вызвал волну чувственного напряжения в теле Халила, тот сделал несколько кратких глотков воздуха. — Расслабься, — флорентиец сделал шаг вбок, взял со стола полупустой кувшин с водой и зашел за спину Халила. Плеснул тонкой струйкой между ягодиц, раздвигая их пальцами. Осторожно обвёл сжатый анус и потёр стенки, почувствовав, как спадает напряжение, добавил воды и ввёл внутрь палец на треть фаланги. Джованни уже обмывал так Халила на корабле, но без проникновения. Восточный раб задышал еще заметнее и чаще. Подушечка пальца медленно раздвигала выступающие бархатистые стенки, вырывая из его груди стон, похожий на чуть слышный вздох. Халил склонился, опершись локтями о стол, всё больше раскрываясь и податливо подставляясь навстречу ласкающей руке. Флорентиец почувствовал, что и сам уже впадает в то состояние, когда разогретая в жилах кровь и напряженный член с потяжелевшими яичками, следуя призывным ударам внутри груди, отнимает ясность мыслей, оставляя наедине с плотским желанием.

Джованни попытался взять себя в руки, вылил остатки воды на ягодицы Халила, одновременно вынимая пальцы из горячей тесноты и оставляя после себя следы от тысячи пронзающих молний. Погладил ладонью по спине вдоль позвонков и вернул кувшин обратно на стол. Тронул за плечо:

— Поднимайся! Уже рассветает, нас ждет лодка, — Джованни отвёл пряди волос от лица Халила, заглянул в его осоловевшие от удовольствия глаза, и будто в голове у него что-то разорвалось, подобно выпущенной на свободу лаве из жерла вулкана, внезапно вспыхнувшему огню от искры, отброшенной кресалом, горячей капле воска, переполнившей каверну свечи.

Вначале был поцелуй, терзающий, сводящий с ума. Затем тесные объятия, вжимающие в себя, живое и дрожащее возбуждением тело, о которое хотелось тереться, сливаясь в единый пылающий столб. Джованни подтолкнул своего любовника к ложу, укладывая спиной и не расцепляя рук, сминающих упругие ягодицы. Раскалённое марево заволокло глаза. Камиза полетела прочь, треск ткани у ворота. Ладони Халила на груди, грубо и чувственно ласкающие. Жадные метящие поцелуи на ключицах, боках, животе, расплывающиеся бутонами роз, едва различимые в полутьме на смуглой коже. Рука, притягивающая ближе за ремень лекарскую сумку. Глухой щелчок пробки и душистый аромат масла. Неотрывный зовущий взгляд Халила и его широко раскрытый рот, будто в немом крике. Часто вздымающаяся грудь и рваные вздохи. Разведенные и закинутые наверх ноги, согнутые в коленях. Первый желто-оранжевый солнечный луч внезапно озарил пространство комнаты, настойчиво и властно раздвигая густую темноту, потоком света врываясь в её теснины. Джованни упал на локти, полностью войдя в распластанное под ним тело. Каждым мощным движением вперёд выбивая из него шумный выдох. Выматывая нехваткой воздуха внутри груди. «Дыши со мной!» — несколько запоздало шепнул он Халилу и приподнял его за голову, заставляя неразрывно смотреть себе в глаза. Второй рукой поймал ладонь и почти насильно положил поверх его обделённого лаской члена.

И вновь взрыв ощущений, расколовшееся звёздное небо, осыпающееся мириадами огней. Капли пота стекают по лбу и падают вниз. Медленно покидающее напряжение. Мягкое, чуть упругое в своей консистенции, семя, размазанное по животу. Значит, и Халил излился.

— Проклятие, ты всё-таки меня соблазнил! — Джованни фыркнул, широко улыбаясь, и обессиленно ткнулся носом в плечо свое любовника. Мокрое от пота. Почувствовал сильные ласкающие пальцы на своём затылке.

— Ну, вы там закончили свою возню? — внезапно раздался недовольный голос Али.

Они замерли. Джованни ощутил еще большее веселье и повернул голову к кровати:

— Ты что, нас видишь?

— Нет! Но прекрасно слышу, как вы там пыхтите! — Али в бесформенной камизе сидел поверх кровати, на которую падал свет из щелей в ставнях, и вглядывался в темноту.

— Ну, раз ты единственный, кто из нас сейчас одет, то возьми кувшин со стола и принеси воды. Кадка стоит внизу, у входной двери, — Джованни проводил мальчика взглядом: тот прошел мимо них, почти рядом, притворно сделав вид, что ничего не замечает. — Давай еще так полежим? — он постарался выровнять дыхание. Двигаться не хотелось, как и выпускать из рук еще пахнущее соитием тело любовника. Халил хранил молчание, лишь разглядывал лицо, играл пальцами со свисающими со лба прядями волос, чего-то ожидая. Слов? Действия?

— Мне хорошо, когда ты рядом, — решился высказаться Джованни и запечатлел на его губах поцелуй, вложив в него всю чувственную нежность.

— Спасибо, синьор, — прошептал восточный раб в ответ, прикасаясь к его щеке. — Я буду очень стараться не разочаровать тебя, синьор.

— Твои желания тоже для меня многое значат. Не забывай! — Джованни накрыл ласкающую руку Халила своей ладонью и крепче прижал к своей щеке. — И у тебя здесь больше свободы: ты их можешь не только иметь, но и высказывать вслух. Кстати, — он услышал, громкий топот Али за дверью, откатился вбок и постарался прикрыть их обнаженные тела простынёй. Мальчик принёс с собой не кувшин, а ведро воды, чуть не уронил его на пороге:

— А можно я досплю, пока вы мыться будете?

— Хорошо! — Джованни приподнялся на локтях, наблюдая как Али обратно забирается на кровать. — Вот только к следующему удару колокола уже придут носильщики, и мы должны быть готовы отправиться в путь.

— Я готов! — зевая ответил ему мальчик откуда-то из недр сбитых простыней. — Нашу постиранную одежду принесли еще вчера. Там лежит! — он неопределённо махнул рукой и затих.

Халил пошевелился, перевернулся на живот, а затем, грациозно изогнувшись, присел на колени. Вновь спрятал свой взгляд за тенью ресниц:

— Синьор, мне можно тебя покинуть? Я сам справлюсь!

Джованни чуть усмехнулся и лукаво на него посмотрел:

— А мне приятно за тобой ухаживать! — ресницы раба дрогнули. — Для меня это не тяжело, не мерзко, и не унижает! — Халил приподнял голову, в его взгляде читалось бескрайнее удивление.

Хитрый Али, как оказалось, не забыл кувшин внизу, а попросту утопил его в ведре. Джованни помог Халилу смыть с тела следы страсти и надеть камизу и мавританский халат.

— Сделаем остановку в пути, — между делом сказал флорентиец, подвязывая пояс, — и зайдём в лавку. Негоже так ходить — без брэ и туники. И для Али запасы одежды нужно пополнить. А я… а мне… — он запнулся, не решаясь раскрыть большего, — в большом городе не пристало знакомым людям показываться в простой одежде. Могут подумать, что я теперь не господин, а нищий. И еще, — Джованни встал перед Халилом и обнял его за талию, прижимая к себе. — Я приготовил тебе подарок. Хозяин лодки, которую я нанял, сначала не хотел цену сбивать, говорил, что лишних гребцов у него нет. Я предложил ему тебя за кормчего, а мы с хозяином еще одной парой сядем. Справишься?

Халил расплылся в довольной улыбке и попытался с благодарностями рухнуть на колени, если бы Джованни вовремя не удержал. Али пришлось вытаскивать из постели и подгонять. С ударом колокола носильщики уже сидели под дверью, ожидая, когда их позовут. Путники спешно прошли через весь давно проснувшийся город. Купили по дороге свежеиспеченного хлеба, отваренной репы и яиц. Джованни с трудом отыскал лодку, что нанял вчера. Её хозяин времени зря не терял: загрузил трюм товарами, которые требовалось отвезти во Флоренцию — свежей рыбой, натёртой солью в бочках и железной рудой с острова Эльба в мешках.

— Мавр? — удивлённо хмыкнул Николо, владелец лодки, седовласый, крепкий в плечах и сам загорелый до такой степени, что цветом кожи был схож с Халилом. Он недоверчивым взглядом проводил восточного раба до скамейки рулевого на корме и занялся парусами. Лодку из города выводили на вёслах, прилагая достаточно усилий, сопротивляясь противотоку Арно. От Халила пока никаких умений не требовалось: держи рычаги ровно, обходи редкие встречные лодки, а гребцы своей силой подтолкнут вперёд. Но потом Николо выставил паруса, которые сразу же наполнились ветром, и сел за весло лицом к кормчему рядом с Джованни. Хозяин наблюдал, а Джованни любовался: сейчас Халил сидел перед ним совсем другой, не такой, каким он привык его видеть. Более жесткий в движениях, сосредоточенный и полный необъяснимой животной силы, которой он сливался с ветром, рекой и лодкой воедино, чувствуя малейшее колебание или изменение. Флорентиец отвлёкся, прикрыл глаза, погружаясь в мерный ритм движения мышц собственного тела, и не заметил, что Халил с Николо, прекрасно поняв друг друга, уже переставили наклон паруса. И теперь Николо занят тем, что между греблей обучает восточного раба их языку, называя части корабля.

Через час гребцы подняли вёсла, давая себе отдых. Все достали из своей поклажи еду и насытились. Джованни сосредоточил внимание на Али, который уже не знал, как удержать себя на одном месте, и вдруг обнаружил, что Николо уже пытается споить Халила вином и между тем, активно жестикулируя, обучает мавра тем словечкам, что неприлично произносить всуе.

— Stronco, дурень, va fanculo, — Халил довольно чётко и с выражением произнёс, радостно улыбаясь навстречу подошедшему к ним Джованни, который невольно сглотнул от неожиданности и смутился от внезапно нахлынувшего чувства горячего стыда, расцветившего щеки.

— Э, вон! — восхитился довольный собой Николо. — Он скоро по-нашему так хорошо говорить начнёт, что не удержишь! Давай, парень, осталось еще вина попробовать, и никто уже не разберёт, что ты язычник.

========== Глава 5. О свойствах вина ==========

Лодка, преодолевая течение Арно, медленно продолжала свой путь вдоль заросших густым лесом берегов. Правый был более пологим и часто во время весенних разливов скрывался под водой. Деревья там сгибались почти вровень к земле, ломались, мельчали и иногда образовывали небольшие запруды из частокола тонких веток кустарника, торчащих прямо из воды. Иногда речные наносы превращались в отмели: они были хорошо заметны, выделяясь зелёным пятном из длинных листьев водорослей.

Гребля была нелёгким делом. Поначалу, когда сил еще много, можно было провести за этой работой час, но затем в мышцах появлялась боль и усталость, перерывы становились более продолжительными, и пока одна смена отдыхала, другая помогала парусам и ветру вести лодку. В прибрежный городок, называемый просто Порт, путники прибыли после полудня, отмечая половину пути, которую удалось пройти. Николо объявил всем о длительной остановке и о том, что ночевать они сегодня будут в Капрайе, если успеют доплыть до темноты.

Джованни оставил Али следить за их вещами и, взяв с собой в спутники Халила, отправился искать портного. Восточного раба пришлось терпеливо учить привязывать шоссы к брэ под возмущенное кряканье хозяина лавки: мол, проще мавра обрядить в рясу, чем одевать как христианина. Джованни сочинил простую историю, что Халил на самом деле искусный резчик по камню, и осталось совсем чуть-чуть подождать, чтобы он уверовал в Христа и оставил своё язычество.

— И наша одежда, — продолжил разглагольствовать Джованни, сам удивляясь, как же легко ложь струится из его уст, — этому только поспособствует. Пусть прочувствует, как должен внешне выглядеть истинный христианин!

Чувствительность возможного христианина была испытана не раз, пока Джованни, склонившись над завязками, прижимался своим бедром к твердеющему члену Халила, скрытого тканью брэ. Затем и вовсе присел, оглаживая и расправляя ладонями складки на шоссах вдоль голени, колена и нижней части бедра, и как бы невзначай потерся щекой, еще раз проверив пах раба на крепость духа. Встал, опёршись о его бедро, и почувствовал, как Халил напрягся и поджал ягодицы, лишь еле слышным вздохом выдавая степень своего возбуждения.

Внезапное и сладостное соитие, что произошло между ними сегодня ранним утром, — первый раз, когда один согласился, а второй позволил себе действовать, постоянно напоминало о себе, стоило Джованни даже не глазами, а кожей почувствовать близость Халила. Он поддавался красоте восточного раба будто липкому, густому и душистому мёду — его хотелось пить неотрывно, и только сильной волей и страхом быть разоблачённым приходилось сдерживаться, отстраняться, разлепляться.

Раны на спине затянулись в новые, пока ярко-багровые, болезненные шрамы, и в родном городе Джованни намеревался их тщательно скрывать, поэтому в соседней лавке купил себе куртку без рукавов из мягкой кожи, которую, словно доспех, можно было бы надеть на камизу или поверх туники. Выделанная бычья кожа смогла бы защитить спину от крепких дружеских и семейных объятий и похлопываний. У этого же мастера обнаружились два крепких заплечных мешка, гораздо дешевле, чем предложили бы за такие во Флоренции, поэтому, хлопнув по рукам и глубоко удовлетворённые торгом, продавец и покупатель разошлись по своим делам. Кожевенных дел мастер — обратно в лавку, а Джованни с Халилом — в сторону трактира, где они и расположились снаружи за столом под открытым навесом.

Пока они сосредоточенно ели похлёбку, флорентиец размышлял над словами Николо об употреблении вина, но больше его волновало не то, что соблазнённые напитком мавры станут христианами, а трактат о свойствах вина Арнальда из Виллановы. Учитель Михаэлиса, споря с самим Авиценной [1], говорил, что при умеренном потреблении укрепляются мышцы и сосуды, улучшается кровообращение и кровоснабжение, укрепляется дух, снимается печаль. Вино не только улучшает качество пищи, но и является ценным лекарством. А Михаэлис вообще считал, что всякую воду лучше разбавить винным уксусом перед тем, как её пить.

— Я хочу с тобой поговорить, Халил, — Джованни накрыл ладонью кружку с водой, что принёс по его просьбе хозяин, — как лекарь, — флорентиец давно заметил, что Халила мучает жажда, и как тот до последней капли влил в себя похлёбку, но не мог допустить, чтобы его спутники пострадали от болезни. — Ты своими глазами видел, откуда хозяин принёс нам эту воду? Нет! Он мог опустить ведро в колодец где-нибудь на заднем скотном дворе, мог налить дождевой воды из кадки, подставленной для сбора под крышу, а мог зачерпнуть из ведра, что принесла его жена с берега Арно для мытья полов.

Халил сглотнул и уставился на Джованни удивлённым взглядом. Восточный раб, сменивший одни одежды на другие, воспринимался теперь совсем по-иному: проходящие мимо люди уже скользили по нему довольно равнодушными взглядами, а трактирщик принял путников как обычных клиентов. Флорентиец разглядывал восточного раба с интересом, в который раз заново познавая: длинные вьющиеся пряди волос, которые в беспорядке свисали со лба, теперь были убраны под шапку, открывая лицо, чисто выбритые щеки уже утратили юношескую припухлость, но гладкая тёмная кожа изящно очерчивала скулы, под глазами хотя и лежали тёмные тени усталости, но не было видно тонкой сеточки морщин. Из объятий своей болезни Халил выходил достаточно легко и изо дня в день наполнялся живительной силой.

— Сколько тебе… — Джованни запнулся, вдруг осознав, что по Пасхалиям мавры время не считают. — Ну, лет? Я как-то слышал. От слуг в одном доме. У вас тоже большой праздник бывает один раз в год.

Халил задумался, сцепил пальцы рук и уткнул их в подбородок, и будто считал что-то про себя. Наконец, решился ответить:

— Хижрах, мы считаем большой праздник, а потом идёт Мухаррам, первый месяц. Тогда — двадцать три великих праздника. Так мне говорили.

— И когда был последний?

— Сейчас третий месяц, когда родился пророк Мухаммад, а Хижрах был три луны назад [2].

«Не старше моего бедного брата Стефано!» — мелькнула мысль, заставившая Джованни тяжело вздохнуть и опустить глаза. Судный день неумолимо приближался, и уже завтра он встретится с семьёй, и, конечно, речь зайдёт о пропавшем брате. А мать спросит, как бы невзначай: стоит ли молиться за него, как за усопшего, или есть еще место для Стефано в мире живых? А Джованни промолчит и вновь вспомнит то ужасное мгновение, когда тело погибшего брата, чуть раскачав за руки и за ноги, выбрасывают в тёмные, сочащиеся пеной морские волны. Или иное: как его рука сжимается на горле, забирая жизнь из милосердия.

— Синьор, ты здоров?

Джованни вздрогнул, вопрос Халила заставил его очнуться. Устало потер ладонями лицо, сделал вид, что не расслышал вопрос и опять обратил внимание на кружку с водой:

— Я не закончил. Один мудрый человек, мой учитель, рассказывал об опыте своего учителя. В ваших землях люди не умирают от жажды, потому что пьют воду из чистых колодцев или горячие травяные настои. Поэтому могут обойтись и без вина. Но у нас хотя и много воды в реках и в ручьях, от неё может скрутить кишки. Вот и решай, будет ли столь значимым, если ты нарушишь еще один запрет? Ты должен сопровождать меня и быть со мной, но если не досмотришь, то можешь заболеть! Я не заставляю тебя пить вино или пиво вместо воды, — Джованни сурово вглядывался в лихорадочно блестевшие беспокойные зрачки Халила, — но воду можно пить, если ты уверенно знаешь, что она чистая, и в колодце не подохла кошка или крыса. Поэтому употреблять вино нужно не для увеселения, а для здоровья. Понятно?

Халил спрятал взгляд за тенью ресниц и прикусил губу. Кивнул:

— Послушаюсь твоего приказа, синьор.

Джованни жестом позвал к себе трактирщика и попросил принести кувшин с вином и приготовить горшочек с горячей похлёбкой, чтобы они взяли все это с собой. На лодке своих товарищей ждал голодный Али. Перед Халилом была поставлена пустая кружка, которую Джованни наполнил на две трети вином и долил водой до края. Сам он предпочёл довольствоваться чистым вином: оно здесь было знакомого вкуса, выдержанное в бочках в холодном погребе и не успевшее забродить за зимние месяцы.

— Пей медленно, глотками. Ты можешь почувствовать головокружение или увидеть мир вокруг немного иным. Но это быстро пройдёт.

Конечно, Халил, не привыкший к такому напитку, быстро опьянел, хотя и перемежал его с мясом кролика, запеченным в муке и политым сверху горчичным соусом. Джованни невольно вспомнил, как они когда-то с Гийомом де Шарне предавались вкусовым изыскам в Тулузе: за всё платил де Мезьер, и нормандцу всё же удалось привить флорентийцу знания о том, что приготовленная пища может быть вкусной, сложной по составу и запоминающейся надолго.

Вид нетвёрдо держащегося на ногах Халила, поддерживаемого Джованни за талию, порадовал Николо. Он научил восточного раба выражениям «я пьян», «налей ещё» и «хочу проблеваться», пока тот сидел расслабленно на скамье для гребцов, а Джованни раскладывал принесённую с собой еду перед Али.

— Синьор, что это с Халилом случилось? — Али ткнул в сторону хихикающих друг над другом хозяина лодки и восточного раба, к разговору которых уже подтянулись гребцы. Николо двумя руками выписывал завихрения, через которые теперь предстоит пройти лодке, если Халила сейчас усадить за руль. Тот же что-то отвечал, указывая на парус, сам смеялся и, видно, бахвалился, что сможет удержать лодку ровно, стоит только поставить его управлять парусами.

— Так всегда бывает в первый раз. Когда вина выпьешь, — спокойно, наблюдая за реакцией Али, ответил Джованни.

— Зачем ты так, синьор, с Халилом обращаешься? — неожиданно с укоризной в глазах спросил Али. Он посерьёзнел, сделался даже чуть старше своих лет. — Да, он — раб, и должен исполнять всё, что ты ему прикажешь. Но он… очень добрый! И любит тебя!

«Да что ты, мальчик, знаешь о любви?» — мысленно возразил ему Джованни.

— Гораздо добрее, чем ты?

— Да! — убеждённо и взволнованно ответил Али. — И он не может…

Их разговор прервал подошедший Николо и сказал, что пока лодку поведёт сам, а Джованни с Халилом вдвоём сядут за весла. Флорентийцу пришлось поведать о роковом шторме, когда был спасён «Святой Януарий», и о тех ранах, которые получил восточный раб. Николо только удивлённо присвистывал, внимательно слушая его рассказ.

— Доверь ему руль, а сам приглядывай, — довершил свою речь Джованни. — Халил — парень молчаливый, на боль редко жалуется, но я замечаю, как ему бывает трудно. А то, что я его вином напоил — так это всё как лекарство!

Джованни вновь сел за вёсла рядом с Николо, и их лодка продолжила путь. Они напрасно волновались, Халил и в опьянении верно угадывал направление. Поделился с Джованни, что, мол, видеть вперёд стал острее, хотя, когда под ноги смотрит, то палуба неровная. До моста через Арно в Капрайе они доплыли еще засветло, но он был сооружением, что назвать мостом не поворачивался язык. Старинные колонны из камня, построенные с незапамятных времён, надёжно торчали из воды, а верхнюю часть, сделанную из дерева, приходилось из года в год чинить, потому что иногда её сносило наводнениями. Переправка людей и товаров с одного берега на другой давала лодочникам неплохой приработок за то время, пока мост в очередной раз восстанавливали.

Николо со своими людьми ушел ужинать в затянутый туманом маленький городок на невысоком холме, а его клиенты остались сторожить лодку и товар, расположившись спать на палубе. Вновь, как и во время морского путешествия, расстелили циновки и плащи, улеглись, прижавшись друг к другу. Только оставили один горящий светильник, чтобы Николо, вернувшись, смог опознать своё судно среди других похожих.

Усталые мышцы благодарно откликнулись ощутимой болью в локтях и плечах, когда Джованни опустился на ложе. Халил хранил молчание, лишь трепетно обвил своими руками предплечье флорентийца и уткнулся лбом в плечо.

Когда начинаешь прислушиваться к ночной тишине, то мир вокруг становится намного громче: в реке резвятся рыбы, с громким всплеском отбивая хвостом круги на воде, в прибрежных зарослях прячутся лягушки, подпевая хору цикад, лодка мерно покачивается, то натягивая крепкие канаты, то ослабляя. За правым плечом мерно засопел уснувший Али. Джованни повернулся на левый бок, притягивая к себе теплое тело Халила. Восточный раб чуть приподнял голову, и губы Джованни в темноте встретились с его переносицей.

— Отдыхай! Спи! — тихо прошептал флорентиец, безошибочно угадывая направление, и нежно поцеловал Халила в край рта.

— Спасибо, синьор, тебе тоже доброй ночи, — ответил Халил, податливо позволяя Джованни прижаться еще теснее.

***

[1] у Арнальда из Виллановы («Книга о вине», «Liber de Vinis») и Авиценны («О пользе и вреде вина», «Сиёсат ал-бадан ва фазоил аш-шароб ва манофиъих ва мазорих») есть отдельные трактаты о вине. Оба схожи только в том, что вино — это лекарство, но расходятся во мнении: когда и как его можно употреблять. Авиценна вообще считает, что «питье вина сразу после еды или прием пищи после питья вина — самая вредная вещь!», «Что же касается опьянения, то оно вредно при всех обстоятельствах, особенно если оно происходит постоянно, ибо оно оказывает разрушающее действие на нервы; поэтому если оно бывает постоянно, то ослабляет нервы и расслабляет дух».

[2] исламский календарь строится на лунном цикле, поэтому начало года (Хижрах) праздник «плавающий» по отношению к Григорианскому календарю, которым мы пользуемся в современности. Началом месяца считается «неомения», то есть тот день, когда серп Луны можно видеть в вечерние сумерки впервые после новолуния. Обычно неомения наступает через 1—3 дня после новолуния.

Теперь считаем: в 1318 году Хижрах приходился на 13 марта. Пасха у католиков была в этот год 1 мая. Однако вопрос «сколько тебе лет?» без привязки, например, к месяцу ничего не значил. Например, Халил мог родиться 16 ноября 1295 года, благополучно отпраздновать 17 ноября исламский Новый Год, но в 1318 году в описываемое время (конец мая 1318 года) ему еще 22 года.

Тоже самое относится и Джованни, который считает по Пасхалиям: дата Пасхи колеблется между 21 марта и началом мая, соответственно, можно родиться как за месяц до Пасхи, так и за 11 месяцев до Пасхи по григорианскому исчислению.

Считать по месяцам — тоже было привилегией учёных людей, гораздо проще запомнить: родился, когда «рожь цвела» или когда «рожь колосилась».

========== Глава 6. В родном городе ==========

Николо со своими людьми вернулся достаточно быстро — все были уставшими после дня сидения за вёслами, да и сама Капрайя была тем местом, где они останавливались постоянно, следуя из Пизы во Флоренцию. Джованни, привлеченный светом лампад, чуть приподнялся, разлепил веки, удостоверился, что на лодку вернулись его же спутники, и опять провалился в сон.

С первыми лучами солнца все проснулись практически одновременно, пробуждая друг друга и разминая затёкшие, отдающие тянущей болью мышцы. Гребное весло оказалось вновь в руках Джованни вместо завтрака и ощущения приятной неги на тёплом ложе в объятиях любовника. Халил и Николо были заняты тем, что выставляли паруса. Взгляд флорентийца невольно задержался на руках восточного раба — длинные и сильные пальцы, перебирающие грубые верёвки и парусину, представлялись такими же напряженными и сжимающими до боли мышцы на плечах или сминающими простыни на вершине экстаза, когда тело чуть выгибается и вибрирует натянутыми струнами кифары в нежных объятиях музыканта. Рот Джованни наполнился слюной, а в паху заметно потяжелело — Халил сейчас полностью завладел грёзами и заставлял постоянно размышлять над тем, где бы найти место во Флоренции столь уединённое, чтобы всласть напиться восточного вина, текущего с его губ.

Кустарник на берегах Арно редел, по обе стороны поднимались невысокие холмы, увенчанные каменными строениями и засаженные виноградником в ложбинах. Городские стены Флоренции появились внезапно из-за поворота, и меньше чем через час судно остановилось у пристани в торговом квартале.

Джованни замер на краткий миг, пропуская сквозь тело знакомую, родную, чудесную и заставляющую частить сердце суету. Солнце целовало щеки чуть жалящими лучами. Вдыхаемый воздух нёс в себе свежесть речной воды с запахом ярко-зелёных водорослей и хрупких панцирей полосатых улиток. С черепичных крыш вниз, на улицы города, опускалось марево, замешанное на разогретой глине. Высокие каменные башни старого квартала манили прохладой полутьмы, в которой можно было спрятаться и подолгу созерцать узкую полоску синего неба над головой. И флорентийский говор. Он песней вливался в уши, настолько естественно, что являлся отражением любой мысли.

— Синьор, — Али осторожно дёрнул за рукав, заставляя вернуться с небес на землю. Перед Джованни уже стоял человек, предлагающий услуги носильщиков. Чуть дороже, чем в Пизе, но флорентийцы не снизили бы цену ни на одно денье, а заниматься поисками нищих бродяг не было времени. Джованни назвал адрес, сердечно распрощался с Николо и первым сошел на берег, жестом приказывая спутникам не отставать ни на шаг. С главной улицы они свернули в короткий проулок, ведущий на маленькую площадь. Там Джованни вновь затопили чувства и волнительное ожидание встречи, а перед глазами вереницей мелькнули лица матери, отца, братьев, племянников.

Внутри дома их встретила Кьяра, спускавшаяся по лестнице с ворохом отглаженных простынь. Привычно улыбнулась новым постояльцам и вздрогнула, узнавая.

— Райнерий! Джованни приехал!

Брат спустился вслед за своей женой, подхватил за плечи и, лучась радостью, увлёк в соседнее помещение еще пустой харчевни. Быстро заговорил, сбиваясь на полуслове, чтобы перевести дух, и вывалил на Джованни все новости, что произошли с того времени, как Фиданзола с Пьетро вернулись из Марселя. Семья Мональдески выкупила дом-башню напротив и теперь собирается расширить своё дело. Правда, здание еще пустует и приведено в порядок всего два этажа, но когда в него все переселятся, то свободные комнаты в старом доме можно будет предложить гостям.

— Синьоры Мональдески! — возмущенная Кьяра стояла в проёме двери. Ставшая хозяйкой постоялого двора и матерью, она всё меньше походила на скромную соседскую девочку, которую Джованни помнил смутно и то только по исключительному случаю, когда ревущих пятилетних Стефано и Кьяру долго не могли успокоить всем кварталом. Дети подрались. — Мне что с маврами делать?

Райнерий, чуть наклонившись назад и вбок, внимательно изучил взглядом пространство позади Кьяры, где продолжали стоять неподвижно Али с Халилом. Женщина даже отодвинулась, чтобы не мешать мужу. Затем Райнерий повернулся к Джованни, разводя руками и взглядом спрашивая: «Что? Кто?». Тот положил локти перед собой на стол и подался вперёд, чуть привставая с места:

— Я с юными мальчиками в одной постели не сплю, — прошептал придвинувшемуся Райнерию почти на ухо.

— Ясно. Мелкого разместим с детьми.

— И приставишь к работе, чтобы без дела не болтался и наш язык учил. Я прикажу, чтобы он тебя слушался во всём. Что предложишь мне? — скрывать что-либо от Райнерия не имело смысла. Все хозяева постоялых дворов Флоренции прекрасно знали, о чём речь, когда один синьор, сопровождаемый безусым другом, предлагает плату за два часа по цене целой ночи.

— Для тебя — верхний этаж башни. И попроси своего друга без повода на улицу не выходить и постояльцам на глаза не показываться. Кто они, если спросят?

— Мальчик Али. Раб, отданный мне одним рыцарем в плату за лечение в Авиньоне. Второй — тоже раб. Халил. Ну, — Джованни задумался на краткий миг, — скажешь, что искусный резчик по камню, что я его хочу показать Ванни Моцци. Всё равно к патрону придётся зайти в ближайшее время, о здоровье проведать.

— Ты к нам надолго?

— Нет, — покачал головой Джованни, отодвинулся и вновь расслабленно сел на скамью, — за несколько дней до Пятидесятницы уйду в Болонью. Там буду учиться. Али, подойди к нам!

Забота о мальчике была поручена Кьяре, но прежде Джованни разъяснил Али на мавританском, что никто в этой семье обид чинить не будет, однако поработать придётся. Таким способом можно быстрее освоить язык — в постоянном общении. Али расплылся в хитрой улыбке и повернул голову к Халилу, все еще скромно стоявшему в передней комнате.

— Ага, — Джованни проследил за взглядом мальчика, — и чтобы прекратить все твои дальнейшие расспросы и ёрничания, отвечаю откровенно: с Халилом я буду заниматься моим родным языком лично. Ему нельзя выходить на улицу без сопровождения с такой приметной внешностью. Кстати, тебе тоже запрещено одному покидать этот дом и тем более — выходить за пределы квартала, разговаривать с незнакомцами, воровать, — Джованни нудно и, как ему казалось, весьма назидательно продолжал перечислять, загибая пальцы.

— Да понял я, понял! — насупился Али и шмыгнул носом. — Вас когда в следующий раз смогу увидеть? Дня через три? — и опять в глазах мальчишки, старающегося сохранить серьёзное выражение лица, играли озорные огоньки.

Джованни шумно выдохнул и задрал голову вверх, мысленно успокаивая себя и рассуждая, какой ответ дать правильнее, чтобы избежать очередной насмешки. Он потряс головой, приводя мысли в порядок:

— Али, о том, что между мной и Халилом есть какие-то отношения, кроме дружеских, никто не должен знать и даже догадываться. Всё это только в кругу моей семьи, — он обвёл руками стены комнаты. — Ты теперь часть этой семьи, поэтому ни звука не должно проникнуть за пределы этого дома. Между нами, членами семьи, тоже не принято что-либо обсуждать. Поэтому запри рот свой на замок и веди себя почтительно. А теперь скажи правильно, как нужно отвечать?

— Si, signor! — бойко воскликнул Али, проясняясь в лице, будто услышал над собой ангельскую песню.

На радость Джованни, мысленно молившего Господа дать ему еще немного времени, мать с отцом ушли на праздник к соседям в другую часть города, а Пьетро подрабатывал писарем у какого-то нотария, поэтому обычно возвращался поздно, на закате дня. Постоялый двор соединялся с башней посредством деревянных мостков, перекинутых над узкой улицей на уровне второго этажа между дверными проёмами. Братья с трудом, обливаясь потом, затащили дорожный сундук вверх по лестнице, под самую крышу башни. Здесь не было ничего, кроме широкой кровати с плотным балдахином, пары скамеек и стойки с умывальными принадлежностями. Остальное огромное пространство, не разделённое перегородками, было пустым, каменные стены очищены от старой штукатурки, а под ногами блестели половицы свеженастеленного пола. Джованни удивленно присвистнул, понимая, на что красноречиво намекал Райнерий: эта уединенная комната сдавалась для определённых нужд, семейный бизнес процветал.

— И где бы нам теперь обмыть тела с дороги? — рассеяно пробормотал Джованни, проверяя вид из двух узких окон, полузакрытых ставнями. С обеих сторон можно было обозреть Флоренцию, не утыкаясь взглядом в соседский балкон.

— В подвал спустишься, там колодец. Мы его расчистили, поэтому воду теперь не нужно таскать из городского источника. Только светильник не забудь разжечь, там темно. А подогретая вода — пока на кухне. Сами справитесь? — Райнерий вложил в ладонь брата связку ключей. — Один от этого этажа и остальные — от двух внешних дверей. Держите их ночью закрытыми на засов.

— Ты делаешь мне настоящий подарок! — с благодарностью воскликнул Джованни.

— Есть за что, — вдруг посерьёзнел Райнерий, неожиданно притянул к себе и обнял. — Я знаю, что ты в этот Авиньон только ради Стефано поехал. Мне Пьетро всё подробно рассказал, ты сделал всё, что мог. Ну, ладно! Отдыхай. Вечером тебя еще успеем измучить вопросами в нашем семейном кругу.

Райнерий бросил прощальный оценивающий взгляд на Халила, стоящего рядом с ними неподвижно соляным столбом с опущенной головой, и поспешил вернуться к своим оставленным делам. Джованни встал перед восточным рабом и коснулся пальцами подбородка, заставив на себя посмотреть. Взгляд Халила прожег и опьянил, а губы оставили на запястье Джованни лёгкий поцелуй. Сладкий мёд обещали эти гранатовые уста, заставляя следовать за собой, руки осторожно перебирая складки камизы, пока не коснулись локтей, притягивали, потемневшие глаза завораживали, обещая все наслаждения райских садов. наполненных ароматами мирры, корицы и фимиама. Черные кудри рассыпались по плечам, пальцы ловко справлялись с завязками, освобождая от одежды. В этот час Халил из кроткого ягнёнка, каким представлялся с самого начала путешествия, превратился в страстный пылевой смерч, увлёкший за собой на мягкий шелк покрывала. Заскользил поцелуями по животу, сдернул камизу с плеч Джованни, заставив того чуть слышно застонать от предвкушения скорой близости. Однако присутствовало в этих ласках нечто иное, едва уловимое, чего за накатывающим, подобно волнам прибоя, наслаждением невозможно было прочувствовать и осознать — восточный любовник изучал, исследовал ответ каждого кусочка тела, каждой мышцы, что оказывалась тронутой и обведённой его языком. Он старательно лепил свой образ флорентийца, сотканный из удовольствия, которым можно было управлять.

— Постой! — заставил себя выдохнуть Джованни, останавливая своего любовника над поясом брэ, хотя тугой стебель цветка страсти уже заметно поднялся под тканью и настойчиво льнул к щеке Халила. — Мне всё же накрепко вбили в голову, что тело должно быть чистым! — он приподнялся и сел, запустил пальцы в тугие кольца цвета воронова крыла и заставил Халила на себя посмотреть. — Хочу… — его ладонь скользнула вниз по смуглому плечу. Халил чуть привстал, давая ей спуститься еще ниже, до тёмной ареолы соска. Его тело пришло в движение, вожделенно потираясь о подставленные пальцы, дыхание участилось, а глаза полузакрылись в неге. Восточный раб умел соблазнять. И вновь Джованни с трудом удалось подавить в себе желание тотчас распластать Халила поверх кровати и утолить свою жажду. Он притянул его к себе и поцеловал. — Набрать воды не займёт много времени, и я… очищу тебя так, что ты испытаешь много наслаждения и мало боли.

Они обнаружили на нижнем этаже лохань для купания, где мог бы разместиться сидя один человек, чуть согнув в коленях ноги, и несколько пустых вёдер. Лохань сразу же затащили наверх и простелили изнутри куском ткани. Наполнили сначала холодной водой до половины, затем Джованни сходил на кухню и принёс кипятка. Бычий пузырь с тростинкой или железные воронки были делом прошлого, на Майорке лекари вводили лекарства через анус с использованием длинной полой медной трубки с затупленным концом и небольшими отверстиями на стенках. Продвигать снадобье по трубке помогал плотный поршень. Для очистки кишок это изобретение пришлось очень кстати [1].

***

[1] Изобретение шприца для введения препаратов, отсасывания жидкостей и гноя, промывания разных полостей организма произошло давно, но не на христианском западе, Хотя первые поршневые шприцы применялись в Риме в течение I века. Гиппократ использовал мочевой пузырь свиней в который вставлял тростниковую или деревянную трубку. Шприц с полой иглой, сделанный из стеклянной (!) трубки, упоминается при отсасывании мягкой катаракты Абу Аль-Касим ибн Аммар Али, врачом IX века из Мосула (Ирак).

========== Глава 7. Стан твой, мой синьор… ==========

От автора: на этой главе у меня чуть не случился длительный творческий «затык». Джованни откровенно «динамил» Халила, я не мог понять, почему бы моим героям не устроить жаркую НЦу, когда все условия для этого имеются. И мне в очередной раз приходится допрашивать своих героев об их мыслях в отношении друг друга. Джованни Халил нравится чисто платонически, но он ему не до конца доверяет, не любит, поэтому не хочет допускать к себе ближе. Халил и так занял собой все его мысли, но что будет дальше, когда придёт пресыщение и секс превратится в чисто механический акт?

Халил же, наоборот, всё сильнее влюбляется в Джованни и разрывается между тем, имеет ли он право проявить инициативу (личное), или должен откликаться только на желания Джованни, который сейчас занимает по отношению к рабу положение господина. И еще у него есть огромная потребность в ответных объятиях и любовных чувствах, которые он никогда не получал в награду за своё искусство.

И здесь у героев есть совпадение, которое их как раз и разъединяет: возбуждать и соблазнять любовника — работа, искусство шлюхи, получать ласку — внутренняя потребность. Соответственно, им для получения удовольствия нужно быть одновременно и шлюхами, и искренне друг другу доверять.

***

Джованни убрал железный поршень обратно в лекарскую сумку и так же не торопясь вынул из неё маленький кувшин с маслом. Обернулся. Голый Халил сидел теперь на коленях на самом краю мокрой, расстеленной на полу ткани, и не сводил глаз с флорентийца, пытаясь предугадать его дальнейшие пожелания. «…чистить твои кишки мне не в удовольствие, но я это буду делать, чтобы получить собственное наслаждение», — Джованни вспомнились слова Михаэлиса, произнесённые в далёком прошлом. Всё верно — проделанные манипуляции не распаляли желания, за ними должны следовать долгие ласки, чтобы тело вновь запылало огнём, а член наполнился силой. Джованни, храня затянувшееся молчание, подошел к лохани, поставил рядом кувшин, снял с себя башмаки, медленно разделся, оставив шоссы и брэ лежащими на полу, и залез в горячую воду.

— Иди ко мне! — он махнул рукой восточному рабу, пытаясь подтянуть согнутые ноги так, чтобы осталось достаточно места. Однако Халил сначала двинулся к стойке, где стоял таз для умывания, взял с неё короткое полотенце и, обойдя кругом лохань, присел рядом на колени. Он опустил полотенце в воду и принялся растирать им плечи и грудь Джованни, при этом постоянно пытался заглянуть в лицо, как бы спрашивая: «всё ли верно я делаю»? Вот этот взгляд тёмных глаз как раз и сводил с ума, заставляя мечтать о сладких поцелуях. Халил внезапно улыбнулся, трогательные ямочки появились на его щеках, их так и хотелось лизнуть кончиком языка, чтобы почувствовать вкус кожи, странный, казалось — годами питавшийся благовонными восточными маслами. — Нет, ближе!

Восточный раб чуть подался вперёд, не отводя взгляда, и внезапно заговорил:

— Стан твой, мой синьор, подобен газели, пьющей воду из ручья. Кожа — белее молока, волосы — стадо золоторунных овец, глаза — как отражение неба в прозрачном озере, уста подобны соцветьям лилий, с которых капает мёд, — он осторожно протянул руку к лицу Джованни. Потрогал волосы, провёл пальцами за ухом, как бы заворачивая за него прядь, коснулся лба, разгладил бровь большим пальцем, очертил скулу, провел по кромке губ, спускаясь к подбородку. — Твоя красота совершенна, и мне, твоему рабу, не нужно ничего большего, чем созерцать её! Служить тебе! Возьми меня так, как ты захочешь.

Мелодия мавританских слов завораживала, тихим напевом вливаясь в уши. Кроткая покорность и полное согласие казались чем-то новым и неизведанным: восточный раб вручал ключи от всех дверей, заведомо соглашаясь на любой исход — от грубого насилия до утончённых ласк.

Повинуясь жесту, Халил уместился коленями между ног флорентийца, выгнулся и упёрся руками в его плечи. Джованни поддержал его за бёдра. «Давай!» — мысленно побуждая к действию, он сам потянулся за поцелуем, сплетаясь языками с любовником, посасывая будто зрелый плод с чуть надорванной кожицей и тающей во рту мякотью. Его руки гладили упругое тело Халила, заставляя всё ниже прогибаться в пояснице, почти укладываться сверху, задевая затвердевшим членом не менее крепкий и наполненный желанием член флорентийца. Гибкий восточный раб податливо склонялся и двигался навстречу проникающим в него пальцам, чуть постанывая. Джованни приоткрыл сомкнутые наслаждением глаза, и с удивлением обнаружил, что Халил свои не закрывает, только мутнеет взглядом, отрешаясь сознанием. «Ну, хватит!» — Джованни прервал поцелуй.

Вода остывала медленно. Яркие лучи солнца, прорывавшиеся в комнату, освещали место, где стояла лохань. В воздухе золотились пылинки, и казалось, что тёмное тело Халила подсвечивается со спины, купаясь в чудесной метели то и дело вспыхивающих искр.

Восточный раб без слов догадался, что нужно флорентийцу. Он осторожно приподнялся, придерживаясь за стенки лохани, позволив Джованни встать во весь рост, жадно слизал капли воды, стекающие по внутренней стороне бёдер, вырывая из груди своего хозяина лёгкий вздох. Прикосновение губ и языка вызвали дрожь в коленях. Джованни откидывал непослушные пряди волос, собирая их в горсть на затылке Халила, и не мог оторвать взгляда от головки собственного члена, то исчезающей в гладких, чуть ребристых глубинах, то вновь появляющейся на свет из плена твёрдых и умелых губ. Восточный раб отсасывал тщательно, не проливая ни капли слюны. Гладил и перекатывал пальцами тугую мошонку, задавая ритм, и пару раз натужно дышащему и уплывающему сознанием Джованни показалось, что он подошел к той черте, когда выплеснет семя. Однако пальцы Халила управляли им не хуже пут, что накладывал аль-Мансур.

— На кровать! — прошептал Джованни, пытаясь мысленно остудить себя и насладиться долгим соитием. Он немного перевёл дух, вылез из лохани, наклонился, чтобы поднять оставленный кувшин с маслом, повернул голову к кровати и замер. Халил уже стоял поверх покрывала на четвереньках в той самой развратной позе, на которую способна только шлюха. Внутри, словно громкий колокол, прогудел привычный вопрос: «Желаете взять меня так, синьор, или на спине?» Джованни застонал от пронзившей его внутренней боли и затряс головой. «Гадко! Отвратительно! Восточная шлюха!» Халил внезапно повернул голову, мгновенно прочитал мысли и отчаяние отразилось в его глазах. Он быстрокрылой ласточкой слетел с кровати и кинулся в ноги флорентийцу:

— Простите, синьор! Я сделал что-то неправильно! Я не понимаю!

Джованни склонился и погладил Халила по спине:

— Мы не в борделе! Не там, где продают себя за горсть монет. Встань, давай начнём заново.

Восточный раб поднялся и вновь впился в него взглядом, стараясь предугадать желания. Джованни смягчился: «Может быть, и вправду — не понимает?». Он вновь начал с нежного поцелуя, прижав к себе Халила. Затем медленно развернул его к себе спиной и осторожно подтолкнул к кровати. Заставил привстать на неё на колени, широко расставив бёдра.

— На руки не опираешься, я уже предупреждал не раз. Тебе еще рано так мышцы напрягать, — предупредил Джованни и налил в ладонь масло. Прикосновения и поглаживания вызывали в теле Халила дрожь. Растянутый анус легко впустил скользкий член.

— Придвигайся ко мне ближе, и медленно… мне важно, чтобы ты не чувствовал боли, — и вновь чувства захлестнули флорентийца: живое и желанное тело отдавалось власти поцелуев, поднимающихся вдоль линии позвонков, ладоней, оглаживающих рёбра и мышцы груди. Вздрагивало и затаивало вдохи, отвечая пальцам, прихватывающим соски, раскрывалось, позволяя проникать и насаживать себя всё глубже, пока Джованни плотно не соприкоснулся грудью со спиной своего любовника и не обнял скрещенными руками. Халил закинул голову назад, открывая шею поцелуям, и часто задышал, вторя вожделенному голосу тела своего любовника и привыкая к распирающей нутро боли, смешавшейся с наслаждением, когда флорентиец заставил его положить руки на собственный член.

— Я должен давать наслаждение, а не получать! — попробовал возразить Халил, прерывая речь рваными вздохами, когда Джованни начал двигаться небольшими толчками внутри него.

— Заткнись, дурень! — до распалённого действием флорентийца не сразу дошел смысл сказанных слов. — Вот и давай! Я тоже… должен… его давать! Клиентам, патронам, любовникам! Но есть… и другое. Когда ты сам… вкушаешь, теряешь рассудок. Боже, как ты прекрасен!

Джованни отстранился, надавил на поясницу Халила, заставляя его распластаться грудью на кровати и дать ему больше места. Вновь вошел в уже приятно скользящую тесноту, позволяющую двигаться размашисто и свободно. Тело превратилось в оголённый узел скрученных нервов, и вот он — долгожданный экстаз, звенящий, разрывающий и выплёскивающий вовне накопленную силу, медленно оставляющую после себя оболочку дрожащего каждой частицей от удовольствия тела. Халил сжал его член внутренними мышцами, выдаивая до конца и мягко отпустил.

— Дурень, а сам? Ты же всё чувствуешь! — почти разочарованно воскликнул Джованни, схватил Халила за волосы и разогнул, продолжая медленно его дотрахивать. Встретился с испуганным взглядом, впился в рот жарким поцелуем, накрыл своей рукой застывшую руку Халила и заставил двигать ею вдоль взывающего к довершению чувственного наслаждения зрелого стебля мавританского лотоса. Восточный раб издал два полувскрика или полустона и обмяк в объятиях флорентийца.

Потом они опять сидели в лохани, в почти остывшей воде, и Джованни объяснял молчащему Халилу, которого прижимал полулёжа к себе, что любовные отношения могут не только приносить обоюдную радость, но и двое любовников должны хотеть друг друга с равной страстью.

— Синьор, — неожиданно откликнулся Халил, вернувшись из своих размышлений, — я могу вылизать твоё тело языком, с пальцев ног до головы, так, что ты получишь несказанное блаженство, и это принесёт мне радость. Можно?

Джованни не знал, что на это заманчивое предложение возразить, и согласился. Очнулся он уже на закате дня. Халил спал на его плече и обнимал поперёк груди. Флорентиец попытался вспомнить, сколько раз он успел излить свою страсть, соединившись с восточным рабом и просто от ласк, но сбился. Следовало признать, что восточная шлюха обставила флорентийскую на несколько ходов вперёд. Не просто превзошла своим искусством, но и отняла разум. И еще очень мучил голод.

Мать с отцом давно должны были прийти домой, а возвращение сына, который последний раз гостил более года назад — это большой праздник, не только для семьи, но и соседей. «Наверно, в харчевне уже накрыт длинный стол. И ждут теперь меня. А Райнерий оправдывается — мол, устал брат после дороги. Если мать вернулась раньше, то поставила пирог…»

— Поднимаемся! — внезапно подскочил Джованни. — Нас ждут на праздник!

Халил быстро перетёк в сидячее положение, высвобождая флорентийца, однако сам дальше не двинулся, наблюдая, как хозяин разыскивает на полу брошенные части одежды и кидает на кровать.

— Синьор, ты уверен, что мне там можно появиться? Это же христианский праздник!

— Это мой праздник, Халил! — Джованни резко остановился и вздохнул, понимая, что не сможет утаить правды. Его спутники видели Райнерия, увидят и Пьетро, и мать с отцом. Они не глупы, пусть и не знают языка, и легко догадаются, что семья их «синьора» живёт в этом доме, а не в Венеции. — Я… я намеренно прошу звать меня синьор, это слово переводится как «господин». Вы с Али не должны привыкать к моему настоящему имени. Я его скоро сменю, и тогда вы будете обращаться ко мне совсем по-другому. Это опасно для вас, понимаешь?

— Понимаю, — серьёзно и осмысленно кивнул Халил, выдавая своим видом, что знает многое, что не произносится вслух, но будет в будущем объединять. Восточный раб медленно слез с кровати и подошел к своей одежде, которая лежала аккуратно сложенной там, где он её оставил, когда обнажал тело.

***

На длинном столе, покрытом серой скатертью, стояли зажженные светильники. На блюдах лежали тушки жаренных на вертеле каплунов, переложенные розмарином, и уже своим запахом заставляли обильно выделять слюну. Тёмно-рубиновое вино, что делалось только на винодельнях между Флоренцией и Сиеной, наполняло кружки, подставленные под узкое горлышко кувшина. Густое оливковое масло выливалось прямо на мякоть половинки хлеба и посыпалось солью. Душистые колбаски — флорентийские с чесноком, нурсийские с трюфелями, перуджийские с пряными травами — были порезаны тонкими кольцами и подавались по кусочку, на каждый тренчер [1] гостя.

Фиданзола их поймала еще на лестнице со второго этажа. Наобнимавшись с Джованни, мать внезапно обратила внимание на Халила, желающего больше превратиться в бесплотную тень, чем явиться перед гостями.

— Это же не Михаэлис! — она чуть отстранилась и с подозрением вгляделась в лицо сына.

— Всё верно, — спокойно, прямо ей в глаза ответил Джованни. — Михаэлис сейчас в Агде, а я еду к его брату в Болонью. У Халила есть общие дела с Мигелем Мануэлем, и он отправился со мной. Под моей защитой.

— Джованни, когда ты найдёшь себе жену? — он не ожидал от матери такого вопроса, и сказанного достаточно суровым тоном. — Да, ты грешил, всё верно. В прошлом. Но ты уже взрослый мужчина, — Фиданзола рассеянно развела руками по сторонам, — уже как-то стыдно перед людьми… перед Господом!

***

[1] тренчер — это общее название для прототипа индивидуальной тарелки. Иногда это круглый сухой хлеб, на который накладывали еду, или круглая плоская тарелка из дерева. Здесь я имею в виду прямоугольную деревянную дощечку.

========== Глава 8. Христианский праздник ==========

Внизу раздались приветственные возгласы Райнерия-старшего, и Фиданзола поспешила спуститься. Это пришло семейство Гвичарди, их соседи и друзья, которым принадлежала пекарня напротив постоялого двора Мональдески. У самого синьора Гвичарди было двое сыновей, невестки, куча подросших внуков и еще трое племянников от почившего брата, которые тоже пришли с женами. Племянникам принадлежала мельница вверх по течению Арно, поэтому эта семья была достаточно зажиточной и уважаемой.

Джованни пришлось слепить улыбку на лице, и пока он раскланивался и ритуально целовался со всеми пришедшими гостями, бдительный Райнерий незаметно увёл Халила на кухню. Соседям был показан только Али, сияющий любезностью как серебряный солид, непрерывно кланяющийся и приглашающий присесть за стол: «Prego, signori!». Вторыми приглашенными были члены семейства Рамполли — родители Кьяры.

Пока шумные гости рассаживались за столом и приступали к трапезе, Джованни оказался допрошенным с пристрастием главами семейств о своей жизни в Авиньоне. Фиданзола и Пьетро скрыли истинную цель своей поездки, поэтому пришлось вдохновенно подыграть матери и брату, рассказывая о непогоде и морских штормах, что так надолго задержали путешествующих, и о собственной мнимой болезни, приковавшей к постели почти на целый месяц. За это время гости успели распробовать щедрое вино и перешли к обсуждению городских дел. Джованни с удивлением для себя узнал, что Ванни Моцци щедро ссуживает деньги, пытаясь набрать влияние в сестьерах, и выкуп пустующей башни семьёй Мональдески состоялся именно благодаря помощи влиятельного патрона.

Джованни не преминули вручить на руки его «крестника» — Джованни-младшего, сына Райнерия. Ребёнок вовсе не был похож на ангелочка: задумчивый, с большими залысинами на черепе, «фамильными» яркими глазами и постоянно мусолящий жесткий хлебный сухарь из-за режущихся зубов. Флорентиец попробовал его заинтересовать блеском серебряной монеты, но ребёнок ухватил пряди его волос и резко, до боли, дёрнул на себя. Угукнул и радостно заулыбался. Кьяра поспешила к ним с другого конца стола, чтобы спасти положение, но Джованни жестом её остановил. Ухватил младшего за вихрастый чуб и тоже потянул. Ребёнок перестал улыбаться, на его лице отразилось удивление, и он еще крепче сжал кулачок, получая в ответ от Джованни равнозначную боль. Волосы флорентийца были отпущены, но схвачены вновь, как только младший оказался на свободе. Эта игра повторилась несколько раз, пока ребёнок не захныкал и не запросился на руки к матери. Голову Кьяры скрывал чепец, но запускать под него пальцы и дёргать за волосы можно было без болезненных последствий.

Передавая ребенка в руки матери, Джованни невольно задержал взгляд на проёме открытой двери, после которой начинался тёмный коридор, ведущий в кухню. И готов был поклясться, что в его сумраке пряталась, скрытая тенями, фигура восточного раба, не сводящего с него глаз. Джованни подозвал к себе Али, занимавшегося тем, что доливал вино в кружки. Шепнул на ухо, чтобы никто не заподозрил, что он говорит на мавританском языке:

— Узнай у Халила — он сыт, вдоволь наелся? Если нет, то скажи, что я буду недоволен, если он станет голодать, чтобы держать свои кишки пустыми.

Али кивнул и исчез. Джованни отвлёкся на весёлый рассказ синьора Гвичарди, порядком раскрасневшегося от вина, о том, как один суконщик был обманут нищим монахом, попросившим у того всего лишь ленту, чтобы прикрыть наготу.

— Синьор, — зашептал Али на ухо. — Халил просил передать, что набьет брюхо до отвала, если его господин изволит отдыхать этой ночью. И еще просил дать ему чудодейственную мазь, которой ты его лечил в первый день плавания. Но он мне так и не сказал, что именно, ты, синьор, ему лечил.

— Занозу в пальце, — с равнодушным видом ответил Джованни, удовлетворяя любопытство Али. — Передай, что всё получит!

Их перешептывания не ускользнули от внимания гостей, и пришлось рассказать историю о чудесном исцелении сицилийского рыцаря молитвами Его Святейшества, за что тот подарил мавританского мальчишку Джованни, который всячески поспособствовал тому, чтобы просьба рыцаря дошла до понтифика. Слухи об осуждении францисканцев-спиритуалов уже долетели и до Флоренции и были восприняты по-своему: раньше в проповедях на площадях говорили о том, что ради спасения души необходимо отказаться от богатства и вести жизнь в крайней бедности, теперь же заговорили больше о делах милосердия и пожертвования, не осуждая каждодневных трудов для приобретения богатства. Изменение настроений означало внутреннее освобождение от гнетущих мыслей, что каждое заработанное сверх меры сольди таит в себе опасность приблизиться к роскоши, а не к спасению души.

— Я так рассуждаю, — заговорил Витторио Рамполли, делая размашистый жест рукой и обводя стол. Эта семья занималась изготовлением дорогой конской сбруи. — Я продаю свой товар в Болонью, Сиену, Урбеветери и Витербо, у меня известные клиенты. Если они могут заплатить на сотню сольди больше, то часть этих денег я могу потратить на новую одежду и обувь, часть — на свежее мясо. Заработают и сапожник, и мясник. И я еще смогу выделить долю от этих денег церкви святой Маргариты. А если мы все сложимся, весь наш приход, вот из таких остатков от прибыли мы сможем купить золотые подсвечники на алтарь. И все станут участниками богоугодного дела, чем кормить мнимых нищих и всяких беглых монахов! Монахи должны жить в монастырях, молиться. И это — их главная работа!

Речь синьора Витторио была радостно поддержана. Джованни украдкой взглянул на свою мать. Фиданзола улыбалась через силу, сминая в руке край своего платка. Ее стало жалко: их семья насильно стёрла воспоминания о Стефано из своей жизни. Мать сходила с ума в молитвах и напрасных надеждах. Нерастраченные силы, которые раньше предназначались на волнения за одного сына, переполняли ее, и Фиданзола теперь вознамерилась устроить благополучную судьбу своего второго сына. Джованни нахмурился, чутко ощущая, что простым разговором всё это не закончится: «Я вспомнила! — донеслась до него реплика синьоры Гвичарди, — дочь моей сестры недавно овдовела, от предыдущего брака остались две девочки, а её отец, то есть муж моей сестры, он в Пистойе нотарием работает, как раз будет не против. Там и приданое хорошее».

Джованни вновь устремил своё внимание в тёмный проём, но там было пусто. Отвернулся, пытаясь сосредоточиться на разговоре Райнерия-старшего с младшим Гвичарди о предполагаемых поставках зерна и рассуждениях, будет ли этот год урожайным.

— Вот, попробуй сладкое! — Пьетро внезапно оказался у него за правым плечом и подсунул под руку маленькое деревянное блюдце с запечёнными в тесте сухими яблоками в меду. — Райнерий ждёт у входа в дом, нужно поговорить.

Они расположились снаружи за небольшим столом прямо напротив освещенного окна харчевни. Изнутри доносился громкий гул голосов и отдельные фразы, способные надёжно скрыть то, о чём пойдет разговор между братьями. Джованни обеспокоился, что его сейчас попросят покинуть родной дом из-за содомии, но речь пошла совсем о другом. Братья хотели знать, что он думает об исчезновении Стефано: жив или мёртв?

— Молитесь как об усопшем, — уверенно ответил он. — Стефано сел на корабль, плывущий на Майорку, корабль утонул во время шторма, никто не выжил. Не спрашивайте меня, как я узнал, но наш брат — погиб.

Братья выглядели расстроенными. Замолчали надолго. Затем Райнерий вновь заговорил:

— Отец хочет, чтобы ты остался жить во Флоренции. Открыл с Пьетро нотариальное дело. У тебя есть право работать нотарием, вступишь в гильдию, сделаешь Пьетро своим помощником. Отец собрался поговорить с синьором Моцци, чтобы тот ссудил вам денег и оказал покровительство. В нашем доме уже лежит одно обязательство от синьора Моцци, что тот оплатит твоё обучение в университете. Если он так хочет дать тебе денег, то ты можешь их забрать иным путём.

— Как здоровье синьора Моцци? — недовольный этим общим семейным замыслом Джованни решил переменить тему. «Райнерию постоялый двор, Пьетро — своё дело». И опять родная семья собирается, себе в угоду, принести в жертву мечты именно Джованни.

— Ходит с палкой, но почти полностью выздоровел. Уж очень крепкий старик! — восхитился Райнерий и продолжил рассуждать дальше. — Но ты не ответил. Зачем тебе Болонья? Чтобы получить диплом лекаря, а потом вновь искать себе место? Спать с покровителями? У тебя будет своё дело! Не хочешь заводить семью? Сделай своим домом башню. Пожалуйста! Тебя никто не упрекнёт, что ты творишь грех с рабом-мавром!

— Каким мавром? — удивлённо встрял Пьетро. — От меня опять что-то скрываете?

— Не скрываем! — убедительно ответил Райнерий, показывая пальцем на брата. Джованни только плечами повёл. — Вот Джованни теперь уважаемый человек, телом своим не торгует, слугу-мавра содержит. Не мальчика, мальчик второй, а первый — тот парень, которого ты на кухне видел, тебя постарше.

— А-а-а… — многозначительно протянул Пьетро.

— Проклятие! — простонал Джованни и схватился за голову. — Хотел бы я помочь, хоть чем-то, но…

— А ты не торопись! — вкрадчиво продолжил Райнерий. — Подумай! Я матери скажу, чтобы с женитьбой к тебе не приставала. В родном городе куда уж проще жить, чем скитаться. Подумай, мы не торопим. К синьору Моцци сходи, спроси у него совета. Доберись до него раньше, чем отец придёт уговаривать. Может быть, сможем все как-то договориться! А теперь вернёмся, чтобы нас не хватились, — он дружески похлопал Джованни по плечу.

Гости разошлись ближе к полуночи. Мужчины семьи Мональдески дружно убирали столы, расставляли по местам, иногда толкаясь, тащили пустые блюда в сторону кухни, где Фиданзола мыла посуду в большом тазу. Халил помогал — вытирал чистые чашки полотенцем. Кьяра уже давно ушла в комнаты укладывать детей спать и позвала Али с собой. Затем Пьетро остался в общем зале подметать пол. Райнерий расставлял посуду по шкафам. Родители тоже отправились спать.

— Я видел, как ты на меня смотришь, — Джованни улучил время, пока братьев не было на кухне, и прижался к спине мавра, кратко целуя в шею. — Христианский праздник тебя утомил?

— Нет, — прошептал Халил, накрыл его руки поглаживающие по животу своими ладонями и повернул голову в полупрофиль. — Вы очень весёлые. Мужчины сидят за одним столом с женщинами. Все пьют вино. Это так странно! У нас дома разделены на две половины. Друзьям хозяина запрещено заходить на женскую. А уж целовать чужих жён, дотрагиваться до них!

— Но разве ваши мужчины совсем обделены женским вниманием? Или мужским? — игриво продолжил Джованни, от количества выпитого вина в голове еще шумело, хотелось выйти из душной кухни на свежий воздух.

— Только рабы. С чужими женщинами — запрещено.

— А рабам с рабами? Неужели у тебя никого не было, кого бы ты любил? — продолжил допытываться Джованни. Он провёл рукой по убранным в косу волосам мавра, отодвигая в сторону, чтобы добраться губами до чувствительного затылка.

— Запрещено без разрешения хозяина. Не было, — спокойно ответил Халил на оба вопроса, сохраняя достаточно серьёзное выражение лица и не проявляя больше никаких эмоций.

— Какой же ты бесчувственный! — пьяно упрекнул его флорентиец и зевнул. — Пойдём спать.

Деревянные мостки без перил, перекинутые между домами, в кромешной тьме представляли опасность. Пока Халил поднимался наверх за дополнительным светильником, Джованни пытался надышаться свежим ночным воздухом, сидя на одном конце мостков и свесив ноги в пустоту. Хмель не хотел уходить из головы и казался спасением от того роя мыслей, что в ней появлялись и кружили. Разговор с братьями окончательно смутил то, что было простым и понятным враньём как самому себе, так и окружающим. «Если я сейчас неожиданно просто подамся вперёд, не удержавшись, то что случится? Это же совсем непредсказуемо — вот так оттолкнуться и отдать себя в руки Господа!» А затем ужаснулся своих же мыслей.

Зыбкий огонёк спускался всё ниже по лестнице, пока с той стороны не появился Халил с двумя лампадами в руках. Он их оставил на пороге, а сам довольно решительно подошел к расслабленному Джованни, чуть встряхнул за плечи, приводя в сознание. Восточный раб чувствовал себя на мостках столь же уверенно, будто гулял по широкому тракту. Джованни и не заметил, как они оказались уже по ту сторону, в башне. Халил раздел его, обтёр тело влажной тряпицей и уложил на кровать. Флорентиец достал из своей лекарской сумки, протянутой любовником, обещанную мазь, предложил помощь: размазать её членом изнутри. Рассмеялся своим же словам и мгновенно затих, погрузившись в сон, подобно задуваемому огню на кончике фитиля.

========== Глава 9. Лекарство для хозяина ==========

Утреннее небо, затянутое серыми тучами, предвещало сырой день и проливной дождь. Джованни с трудом разлепил веки, прислушиваясь к звону колоколов, чуть приподнял голову, разглядывая узкую полоску белёсого света за окном, и вновь опустился на подушку. Спешить было некуда. Он чуть отогнул натянутое до подбородка одеяло, чтобы подставить обнаженную грудь свежей утренней прохладе. Потянулся, обретая чувствительность в теле. «Где Халил?» Джованни испуганно вздрогнул, огляделся. Восточный раб спал отдельно, на самом краю с противоположной стороны кровати, повернувшись спиной. Тёмное оголённое плечо, выглядывающее из-под цветистого покрывала, которым Халил укрылся, полностью отдав тёплое одеяло во владение Джованни, размеренно опускалось и поднималось. Волосы были стянуты сзади лентой, открывая взору соблазнительный изгиб шеи, к которому хотелось прикоснуться поцелуем. «Эти мавры уж слишком чувствительны к запаху виноградной лозы!» — посетовал Джованни и осторожно сполз с кровати. В лохани была еще вчерашняя вода, оставшаяся после купания, которую они так и не удосужились вылить, в ведре на донышке оставалась чистая, и её хватило для умывания.

На два пальца, обмотанных влажной льняной тряпицей, он положил немного мёда, добавил в него уксуса, и тщательно поводил ими во рту, очищая зубы, десна и язык. Затем сполоснул и пожевал маленькую щепотку засушенной мяты. Расчесал спутанные волосы гребнем, и только когда отложил его в сторону заметил, что Халил проснулся: тихо лежит и внимательно смотрит. Джованни улыбнулся, сразу же получая тёплую волну радости в ответ.

— Э… Халил, я займусь ненадолго моим телом? Ты не удивляйся, но пока мы путешествовали, не было такой возможности.

Восточный раб привстал, опираясь на локти, утоляя любопытство, однако Джованни не испытывал стыда. Михаэлис тоже любил смотреть, но чаще — сам располагался на полу рядом и упражнялся, хотя его суставы уже не были настолько гибкими. Пока флорентиец растягивал собственное тело, Халил умыл лицо и тоже расчесал волосы, смущая своей обнаженной красотой мысли и заставляя постоянно обращать на себя внимание. Джованни даже подумывал: не отложить ли визит к синьору Моцци на завтра, сославшись на непогоду, и остаться в постели. Просто даже ради того, чтобы полежать вместе. Между одним утолением страстного желания и другим. Однако разум твердил, что затягивать встречу с могущественным патроном опасно. И еще одним камнем преткновения был именно Халил. Скрывать красивого мавра от Ванни Моцци не имело смысла, всё равно доложат. Оставить дома — проявить неуважение, оставалось только гадать, насколько далеко Ванни может зайти в своём интересе. И глубоко размышлять об этом совсем не хотелось.

Они опорожнили лохань, попросту вычерпывая воду и выливая в окно. Натаскали еще воды, но Джованни так и не решался откровенно заговорить с восточным рабом, пока они не спустились на кухню завтракать.

— Мы с тобой сегодня пойдём к одному важному человеку, — осторожно начал он, нарезая головку мягкого сыра на ломтики. — Он здесь как хозяин над людьми, проживающими в этом квартале. Деньги даёт, помогает. Мы его зовём синьор Моцци или патрон. Понимаешь?

— Эмир твоего города? Повелитель?

— Нет. В нашем городе живут несколько богатых семей, которые владеют мельницами, красильнями, кораблями, домами и прочим. Одна из них — Моцци. А люди попроще — такие, какие были у нас вчера на празднике, от них зависят, — Джованни тяжело вздохнул, читая по выражению лица Халила, что тот ничего не понимает. — В общем, он мой первый хозяин! И был первым кто… я был тогда старше Али. Ненамного. Понимаешь?

Халил кивнул. Не поднимая глаз, уткнулся в свою миску с горячей похлёбкой.

— Он уже слишком старый, утратил силы, — нарушил молчание Джованни, пытаясь оправдаться. — У него член слабый, даже если питьё из пажитника и фиников давать. Если тебя и возжелает, то только погладит или потрогает. У нас тут шлюхи уже всё перепробовали, надеясь денег заработать. Только ты себя сам не веди с ним как шлюха! Не пытайся соблазнить.

***

Влажная завесь дождя и сырого тумана висела над городом. Камни обмостки улиц были скользкими и мокрыми, сухая грязь набухла и липла к башмакам. Джованни и Халил откинули с головы плотные капюшоны, когда вошли под своды дома Моцци. Флорентиец отдал кинжал и нож привратнику, у мавра при себе оружия не было. Внутренний двор был на удивление пуст и показался унылым, хотя в нём прибавилось несколько скульптур, расставленных вдоль стен, но цветные флаги и занавеси висели тусклыми мокрыми тряпками.

Ванни Моцци в тёплом, расшитом золотой нитью халате восседал в ш