КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406787 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147477
Пользователей - 92606
Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Фирсанова: Тиэль: изгнанная и невыносимая (Фэнтези)

довольно интересно написано

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Графф: Сценарий для Незалежной (Современная проза)

Как уже задолбала литература об исчадиях ада, с которыми воюют... впрочем нет - как же они могут воевать? их там нет... - светлоликие ангелы.

Степень ангельскости определяется пропиской. Живешь на Украине - исчадие ада. На Донбассе - ну, ангел третьего сорта, бракованный такой... В Крыму - почти первосортный. В России - значит, высшего сорта. И по определению, если у тебя украинский паспорт - значит, ты уже не человек, а если российский - то даже если ты последняя скотина - то все равно благородная :)

И после такой литермакулатуры кто-то еще будет говорить, что Украине - не Россия, а Россия - не Украина? В своих агитках - абсолютно одинаковы...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Ланцов: Фельдмаршал. Отстоять Маньчжурию! (Альтернативная история)

неплохая альтернативка.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
каркуша про Шрек: Демоны плоти. Полный путеводитель по сексуальной магии пути левой руки (Религия)

"Практикующие сексуальные маги" звучит достаточно невменяемо, чтобы после аннотации саму книгу не читать, поэтому даже начинать не буду, но при чем тут религия?...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Рем: Ловушка для посланницы (СИ) (Фэнтези)

Все понимаю про мечты и женскую озабоченность, но четыре мужика - явный перебор!

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Андерсон: Крестовый поход в небеса (Космическая фантастика)

Только сейчас дочитал этот рассказ... Читал сравнительно долго и с перерывами... И хотя «данная вещь» совсем не тяжелая, но все же она несколько... своеобразная (что ли) и написана автором в жанре: «а что если...?» Если «скрестить» нестыкуемое? Мир средневековья (очень напоминающий мир из кинофильма «Пришельцы» с Ж.Рено в главной роли) и... тему космоса и пришельцев … С одной стороны (вне зависимости от результата) данный автор был одним из первых кто «применил данный прием», однако (все же) несмотря на «такое новаторство» слабо верится что полуграмотные «Лыцари и иже с ними» способны (в принципе) разобраться «как этот железный дом летает» (а так же на прочие действия с инопланетной технологией...)

Согласно автору - «человеческие ополченцы» (залетевшие «немного не туда») не только в кратчайшие сроки разбираются с образцами инопланетной технологии, но и дают «достойный отпор» зеленокожим «оккупантам» (захватывая одну планетную систему за другой)... Конечно — некие действия по применению грубой силы (чисто теоретически) могли быть так действительно эффективны в рамках борьбы с «инопланетниками» (как то преподносит нам автор), но... сомневаюсь что все эти высокультурные «братья по разуму» все же совсем ничего не смотли бы противопоставить такому «наглому поведению» тех, кто совсем недавно ковал латы, трактовал «Святое писание» (сжигая ведьм) и занимался прочими... (подобными) делами...

В общем ВСЕ получается (уже) по заветам другого (фантастического) фильма («Поле битвы — Земля», с Траволтой и прочими), где ГГ набрав пару-сотню людей из фактически постядерного каменного века (по уровню образования может даже и ниже средневековья) — сажает их за руль «современных истребителей» (после промывки мозгов, и обучающих программ в стиле Eve-вселенной). Помню после получасового сидения (в данном фильме) — такой дикарь, вчера кидавший копья (якобы) «резко умнел» и садился за руль какого-нибудь истребителя F... (который эти же дикари называли «летающим копьем»... В общем... кто-то может и поверит, но вот я лично))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про (Пантелей): Террорист номер один (СИ) (Альтернативная история)

Точка воздействия на историю - война в Афганистане в 1984. Под влиянием божественной силы советские генералы принимают ислам, берут власть в СССР, делят с Индией Пакистан, уничтожают Саудовскую Аравию.
Написано на редкость примитивно и бессвязно.
Кришне акбар. Ну и Одину тоже.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
загрузка...

Не по воле богов (СИ) (fb2)

- Не по воле богов (СИ) 1 Мб, 308с. (скачать fb2) - Марко Гальярди

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== Введение ==========

Желание достоверно написать исторический роман об обществе Древнего мира неизбежно сталкивается с современными понятиями и их однозначным определением: о войнах — рассказывайте, а всякие измышления философов о красоте, творчестве и укладе жизни — оставьте в тени, поскольку их «инаковость» не соответствует принятым законам о нравственности.

Поэтому пришлось переработать уже написанный исторический роман в соответствии с духом времени (историки меня поймут). Остальные приводимые мною факты тщательно выверены, а в художественной части — передо мной стоит задача переосмысления событий и отношений между действующими историческими персонажами.

Это любовный роман, выдержанный в тех рамках, которые позволяют писать об общественных отношениях в Древней Греции, когда однополая любовь была явлением обыденным. Известные нам мифы наполнены такими историями, а отношения «эраст» (любящий, старший) и «эромен» (любимый, младший) возвеличивались в идеал. Братья по оружию, связанные нерушимыми воинскими обязательствам, сражались бок о бок, жили в одном шатре, делили стол и постель — и это явление было превыше всех прочих социальных и родственных связей. Характерный для древнегреческого общества соревновательный дух, одинаково сильный и в спорте, и в политике, порождал напряженную потребность в эмоциональном тепле и самораскрытии, однако приниженное социальное положение женщин делало это невозможным, поэтому завязывались длительные дружеские и любовные союзы между мужчинами. В этих условиях гомоэротическая дружба-любовь становится уникальным и незаменимым инструментом для выстраивания отношений в обществе, и была исключительно значима для обеих сторон.

Хотя зрелый мужчина социально стоит выше юноши, любви которого он домогается, он не имеет над ним власти. Он может предлагать ему деньги, преподносить богатые подарки семье юноши, чтобы добиться от него любви. Поведение свободнорожденных юношей подчинялось строгому этикету. Самые красивые пользовались почетом, но они обязаны были проявлять сдержанность и строгость. Юноша, слишком легко или из корысти согласившийся на такие отношения, терял репутацию, и это могло помешать его будущей политической карьере. Таким образом строго регулировалось поведение свободнорожденных мужчин. Например, в Афинах легально существовала мужская проституция; однако афинянин не мог заниматься этим ремеслом, но на военнопленных, рабов и иностранцев (приехавших эллинов из других городов) подобные запреты не распространялись. Законы Солона запрещали связи с мальчиками до 12 лет. По свидетельству Платона и Аристотеля, половая зрелость наступала в 13-14 лет, а переходный возраст от детства к взрослости продолжался в среднем от 16 до 20 лет.

Еще одна идея, которая почти незаметно проходит через всё повествование: в современности мы назвали бы ее «метемпсихоз» — переселение душ, реинкарнация, соулмейты (но без всякой мишуры типа меток). Обсуждается в одном из диалогов Платона о Сократе.

Источники. Неоднократно горели рукописи, стирались каменные надписи, один историк переписывал у другого, по-своему интерпретируя события, как отличить правду от вымысла, когда прошло 2300 лет?

Для сбора сведений о походе Александра Македонского можно использовать корпус источников, изложенный в «Источниковедении Древней Греции (эпоха эллинизма)» 1982 года, «горячую» информацию можно черпать из Эфемерид, доставшихся Птолемею Лагиду, откуда он и брал сведения для своего труда (не сохранился). На основании воспоминаний Птолемея писал известный нам Арриан, написавший свой Анабазис спустя 400 лет. Так же Арриан опирался на труд Аристобула (не сохранился), архитектора, участвовавшего в походе Александра. Он создал свой труд в 84 года и не был военным. Труды Каллисфена, которые тот частями отсылал в Грецию, насыщены идеологическими вставками и рассказами о пророчествах и чудесных знаках, в которых проявлялась благосклонность богов к Александру. Харет из Митилены (сохранились фрагменты) был церемониймейстером Александра и описывает придворные события, но уже после взятия Персеполя. Онесикрит, ученик Диогена, был кормчим во время плавания по Инду, его фрагменты касаются только Индии. Неарх, друг детства Александра, опять же — пишет только об Индии (скорее всего, остальное не сохранилось). Клитарх, о жизни которого ничего не известно, является основным творцом фанфиков об Александре: царица амазонок и Таис Афинская — его рук дело. Из сохранившихся писем — многие считаются подделками, тем более что огромный архив Эвмена, секретаря Александра, сгорел еще в походе.

Остальные, более поздние авторы — Диодор Сицилийский, Помпей Трог, Курций Руф, Плутарх, Арриан — опираются на эти источники или упоминают произведения «неизвестных греческих солдат».

События моего повествования начинаются в 335 г. до н.э., поэтому ниже я привожу описание и возраст некоторых героев на этот момент:

1. Калас — историческая личность. Другое произношение имени — Калат, но последний звук th — произносился древними греками, как свистящее «с». Он был командиром фессалийской конницы и ставленником военачальника Пармениона. В источниках он упоминается крайне редко, но «его» история полностью соответствует «моей». У Арриана было упомянуто — «Калат, сын Гарпала», но «в Бразилии тоже много Педро», поэтому, возможно, отца Каласа и звали Гарпал, но это был совсем не тот Гарпал, что был казначеем Александра Македонского. То, что Калас оказал некие «услуги» царю, тоже не вызывает сомнения, потому что первую же завоеванную сатрапию получает не сын Пармениона, ни гетайр царя, не любой другой македонец, а именно фессалиец — Калас. В данном случае Александр идет на риск — фактически обезглавливая собственную конницу, стремясь отдать «долг» как можно скорее. Наиболее весомой его «услугой», на мой взгляд, может быть участие в убийстве Аттала, дяди последней жены Филиппа Македонского.

Каласу тридцать четыре года, жена — Алкмена, фессалийка (дочери: Тиро и Клеопа, сын Полидевк), вторая жена — Клейте, из рода Пармениона (близнецы — Александр и Филота).

2. Эней — родился и вырос в Фивах. Если назвать его просто «тенью», то он бы обиделся. Этот герой был не только очевидцем этих событий, но и некоей ключевой фигурой, от которой напрямую зависело их развитие. Он сыграл в чем-то немаловажную роль, не только в истории, но и в судьбах других людей. Официально заявляю, что он достиг «возраста согласия», и его участие в «откровенных» сценах не нарушает законодательства РФ.

3. Царь Александр Македонский — 21 год (родился в 356 г.)

4. Олимпиада — мать Александра. Из книги в книгу перепечатывается фраза, что «двор царицы погряз в мелких интригах и склоках», когда она осталась в Македонии. Потом она переехала в родной Эпир, выгнав оттуда собственную дочь. Это — все, что пишут историки о царице, начиная с 334 г. до смерти Александра, даже в войне наследников о ней упоминается с неохотой. Конечно, властная и умная женщина, способная драться за собственную жизнь и жизнь своей семьи, никому не интересна, лучи славы сына затмевают ее. Да, отношения с Александром могли быть напряженными, но не испорченными. Она была рядом с ним в изгнании, она была той силой, на которую он опирался.

Александр не оставил Македонию матери, потому что общество было патриархальным. Правящая женщина — нонсенс по тем временам, поэтому ставленником оказался Антипатр, с которым Олимпиада сразу же принялась враждовать. Ее жизнь достойна отдельного описания. В 335 г. ей было всего 40 лет — это мало, уверяю, если их не убивали раньше, то греки доживали до преклонных седин. Олимпиада была убита в возрасте 59 лет, когда потерпела поражение, командуя войсками, в войне наследников. Но цель ее была не в захвате власти — она яростно защищала собственную семью (потомков Александра) от неминуемой гибели.

5. Кратер — сын Александра из Ореста (35 лет), историческая личность, военачальник. Его род был знатен.

6. Птолемей (32 года). Дата его рождения разнится: Яндекс дает 360 г. до н.э., а западные источники — 368 г. до н.э. Я склоняюсь ко второй дате. Птолемей на тот момент не мог быть одного возраста с Филотой и старше царя всего на четыре года, вот разница в двенадцать лет уже дает право на получение статуса советника. Многие, следуя Ефремову, заявляют, что Птолемей был сводным братом Александра. Ни в коем случае! Взойдя на трон, македонский царь вырезал всех возможных мужчин-претендентов (кроме слабоумного Арридея, да и того потом убили) — не только детей Филиппа, но и дальних родственников — Линкестидов.

7. Артабаз (54 года) — бывший сатрап Геллеспонтской Фригии, еще до воцарения Дария и его предшественника. Имел 11 сыновей и 10 дочерей от разных жен. Во время изгнания жил в Пелле с семьей. Потом вернулся в Персию.

Дочь Барсина вышла замуж за Ментора, потом, овдовев, за его брата — Мемнона. Дочь от Ментора. Александр Македонский встречал Барсину при дворе (с 354 г.), пока она не уехала к мужу в 341-340 гг. Его сын Мидас жил в Пелле, перед походом царя Александра вернулся в Персию.

8. Филота (25 лет), Неарх (25 лет), Кен (25 лет), Гефестион (22 года) — друзья и военачальники Александра.

9. Парменион (65 лет), Антипатр (64 года), Антигон (49 лет) — «старая гвардия» Филиппа Македонского.

10. Арридей — товарищ Энея по палестре.

11. Филократ — товарищ Каласа по «боевому прошлому».

========== Фивы, глава 1. Фессалиец ==========

Воспоминания — это то сокровище, которое мы храним всю нашу недолгую жизнь. Каждый — свои, и иногда, взяв вещь в свои руки, мы помним, каким образом приобрели её. Но только мы. Наши сыновья или внуки уже посчитают её бесполезной — выбросят или избавятся, или положат в дальний угол сундука, на самое дно, запрут от чужих глаз и скажут своим детям — эта старая и порванная сандалия вашего предка хранит пыль чужих дорог, а кости и пепел его — мы уж и подзабыли, где похоронены. Пройдёт еще немного времени, и этот сундук сожгут вместо дров, даже не открыв, любопытствуя, что за старая рухлядь содержится в нём.

***

Я родился в славном и благодатном городе Фивы, сильном и влиятельном, где часто вспоминали походы Эпаминонда [1], подчинившего себе всю Элладу, и гордились «священным отрядом» [2], способным дать отпор даже воинственным спартанцам.

Мой отец был торговцем, как и двое моих старших братьев, один из которых держал несколько лавок в Афинах, а второй водил караваны в Спарту. Моя судьба не должна была сложиться иным образом, чем положено в нашей семье — стать торговцем. Для этого я получил лучшее образование по тем временам, мой отец не скупился на учителей. Я говорил на нескольких диалектах, легко переводил с персидского, умел читать и писать. Я был еще юн, когда отец уже практически полностью переложил свои дела в Фивах на мои плечи, а сам целыми днями просиживал в саду за молодым вином, говорил о путешествиях и политике с другими влиятельными гражданами нашего города.

Я как сейчас помню его тонкий профиль, длинные волосы с проседью, почти белые усы и бороду. Изящное движение, которым он подносил дорогую, раскрашенную дивными птицами пиалу к своим губам.

Город восстал. На главной площади, где было оборудовано возвышение, собрались люди и принялись, перекрикивая друг друга, спорить — должен быть город под властью Македонии или он опять станет свободным: гонец привез от Демосфена [3] из Афин приятную весть — царь Александр погиб где-то в горах на севере. Вспомнили всё — как его отец, еще будучи мальчишкой, был заложником в Фивах, как он потом высокомерно говорил с послами, как угрожал армией. Молодой отпрыск царя Филиппа был не лучше — первый раз ему подчинились, но не сейчас! Потом все вспомнили, что македонский гарнизон еще находится в городе. Более воинственно настроенные люди схватились за оружие, однако македонцы заперлись в Кадмее [4] и приготовились к осаде.

Споры продолжались четыре дня, были посланы вестники в Афины и Пеллу с посланиями, что Фивы отказываются теперь признавать Коринфский союз [5] — этот проклятый «Филиппов договор».

Увы, я знаю, чем закончились такие настроения — горожане начали потихоньку остывать и расходиться, потянулись обычные, ничем не примечательные дни. А потом, на рассвете, громкий стук в дверь разбудил отца. Он растолкал меня, велел умыться и привести себя в чувство, затем достал из плетеного сундука два коротких меча: один взял себе, второй протянул мне.

— Что мне делать? — спросил я, с сомнением разглядывая меч. Я лучше владел пишущей палочкой и цифрами, чем оружием — меня не учили, как бы я ни просил, считали, что мне совершенно не пригодятся такие знания, а на заработанные деньги я всегда смогу нанять себе охрану.

В доме находились еще мать и две мои младшие сестры.

— Никуда не выходите, заприте окна и двери, спрячьтесь в погребе, внизу, и ждите, пока я не приду, — ответил мне отец, стоя в дверях нашего дома. Я запомнил его таким — взволнованным, поспешно одетым — и больше никогда уже не увидел.

Мы не знали, что происходит за стенами, два дня и две ночи мы сидели тихо. Сестры иногда плакали, мать постоянно молилась. Длинными ночами только огонь ее жертвенника теплился в кромешной темноте. Иногда извне доносились пронзительные крики, и было слышно, как огромные камни катапульт сотрясают городские стены. Мы плотнее прижимались друг к другу и молили богов о милосердии и избавлении от страшной неизвестности.

Мы не сопротивлялись, когда дверь погреба рухнула под мощными ударами, и внутрь ввалились несколько солдат. Один схватил за волосы мать и поволок наверх по лестнице, не обращая внимания на ее жалобные стоны. Другой легко закинул моих сестер на свои широкие плечи, по одной на каждое, и с довольным видом вышел из погреба. Я тоже их больше никогда не увидел. Мне связали руки за спиной и, ради развлечения подталкивая окровавленными остриями мечей и тычками, погнали в направлении к главной площади. Сердце сжалось у меня в груди — мой родной прекрасный город пал и лежал, мучаясь, в агонии, наполненный чадящим дымом, хрипами умирающих, телами убитых и торжеством пирующих стервятников. Я ненавидел их всех, жалел, что замешкался и не смог взять оружие в руки и попытаться, хотя бы попытаться дотянуться до горла одного из моих мучителей.

Площадь была оцеплена копьеносцами, между ними ходили воины с короткими мечами и зорко следили за сидящими на земле людьми, которых приводили сюда. Женщин и детей отводили на одну сторону площади, связанных мужчин — на другую. Я заметил, что вокруг меня нет стариков, кроме одного, прячущего лицо в складках плаща, но он казался крепким, поэтому его, возможно, пощадили. Так мы сидели долго, примерно до полудня, боясь пошевелиться, и только обреченно наблюдали за победителями. У меня онемели ноги и руки, в голове шумело, губы трескались от жажды, жара сводила с ума.

Но вот на площади началось движение — это уводили женщин и детей, группами, их не связывали и не сковывали, что вселило в наши сердца надежду на спасение. Потом, когда уводили последних, на площадь въехал всадник с коротким копьем и в шлеме с развевающимися красными перьями — наверно, это был кто-то из военачальников. Он по-хозяйски огляделся вокруг, громко отдал какие-то распоряжения по-македонски, но я не понял его слов. Нас распределили попарно, накинув веревочную петлю каждому на шею. Так я оказался связанным с тем самым стариком. Нас подгоняли пиками. Теперь если он задержится, то петля туже стянет мою шею! С трудом передвигавшихся людей вывели за стены города и погнали по дороге.

Петля захлестнула мое горло так, что я не мог дышать. Старик, шедший сзади, все-таки упал, воины стали поднимать его пинками. Цепочка пленников проходила мимо нас, мы оказались за ее пределами. Я стоял и ловил ртом раскаленный воздух, задыхаясь, действия стражников все туже затягивали петлю. Уже в бреду я увидел, что старик не шевелится — он умер или его убили, у меня подкосились ноги, и я рухнул в пыль, прямо под копыта лошади подъехавшего всадника. Где-то вдалеке, как замирающее эхо, раздался его грубый голос, а я уже возносил хвалу богам, что избавили меня от дальнейших мучений. Однако боги не приняли меня — кто-то перерезал петлю на горле и сильным рывком поставил на ноги. В плывущем разноцветном мареве я увидел сначала перо, а потом того самого человека, что приезжал на площадь. Слезы полились у меня из глаз, смывая колючую пыль. Всадник кружил вокруг меня, почему-то пристально вглядываясь мне в лицо. Я четко видел лишь острие копья, которое он держал наперевес.

Мир вращался перед моими глазами, а македонец управлял этим миром. Он опять что-то сказал стражникам, стоящим над телом старика. Я внезапно понял, что воин говорит не на македонском, а на фессалийском [6] наречии — эти языки очень близки.

Воины сняли петлю с мертвого старика и надели ее на мою шею, другой конец веревки всадник накрутил вокруг своего левого запястья. Веревка вновь сдавила мое горло — я запаниковал, мне опять показалось, что я задыхаюсь, — и начал шумно и часто дышать. Македонцы захохотали, а один из них подтолкнул меня ближе к лошади. Всадник больно схватил меня за волосы, и это привело меня в чувство. Потом он знаком показал следовать за ним и повел лошадь шагом.

Мы вновь вошли в разграбленный город. Несколько фиванцев под надзором воинов собирали изувеченные трупы и складывали их в повозки. Я тихо заплакал: мертвых было много, слишком много, а я общался с ними живыми — на улицах, в лавке. Сцены жизни города яркими воспоминаниями проносились мимо моих глаз, пытаясь заслонить то, что стало с Фивами сейчас. Вокруг суетились македонцы — как коршуны, терзающие свою богатую добычу, но мой теперешний хозяин спокойно взирал на это с высоты своей лошади.

Я назвал его «мой хозяин», потому что моя дальнейшая участь была решена. Из свободного, образованного и богатого гражданина я превратился в бесправного раба, военную добычу, судьба которой зависит только от воли господина. Он подвел меня к колодцу, расположенному на маленькой площади в тени деревьев. Мои руки наконец-то получили долгожданную свободу, но утратили чувствительность. Я принялся растирать их, не обращая внимания на вернувшуюся боль и кровавые рубцы на моих запястьях. Веревка все еще предусмотрительно сдавливала мое горло, но хозяин отпустил достаточно длины, чтобы я мог свободно передвигаться. Я вдоволь напился и умылся прохладной водой, промыл раны и царапины, полученные, пока меня вели на площадь.

— Воздай хвалу богам, ты последний, кто прикасается к этому источнику, — высокомерно сказал мой господин.

Кровь ударила мне в голову, я все понял и ужаснулся собственным мыслям — у меня теперь больше нет родного города. Я посмотрел на всадника, едва сдерживая слезы:

— Фивы разрушат? — спросил я, стараясь правильно выговаривать слова.

В ответном взгляде воина я уловил удивление, но он не успел ответить — раздался дробный стук копыт, и мимо нас пронеслось несколько всадников в золоченых доспехах. Я почувствовал, что среди них был царь Александр — только так едет победитель: светлые глаза взирают на все без сожаления, осанка торжественна и величественна. Царь был еще совсем молод. Покатый лоб, массивная переносица, глубоко посаженные глаза — он не был красив, однако заражал аурой силы и могущества.

«Но царь, мой царь! Эллины никогда не забудут этот день, когда ты не смог остановить своих солдат и пролил невинную, родственную тебе кровь! Ни богатство твое, ни истребление варваров, ни славные победы не заставят наши сердца забыть о том, что ты сотворил с Фивами, провозгласив свою власть!»

Мой хозяин нетерпеливо дернул конец веревки, показывая, что процедура омовения завершена. Тем же шагом, который иногда убыстрялся так, что мне приходилось бежать, мы направились в македонский лагерь, расположенный неподалеку, в роще на холме. Я прекрасно знал это место — иногда приходил сюда в детстве, но теперь часть деревьев была срублена и пошла на поддержание костров, и везде стояли палатки из прутьев, обтянутых тканью.

Мы подошли к одному такому временному жилищу, где моего хозяина встретил слуга. Насколько я разобрал фессалийский, переделав его на эллинский манер, слугу звали Гелипонт. Мой господин вручил ему свой конец веревки и умчался в сторону города.

Слуга приоткрыл полог палатки — она была маленькая, но высокая, слева от входа, у одной стены там было устроено широкое ложе, а до другой оставалось не так много места. Гелипонт указал мне на циновку, расстеленную вдоль свободной стены, потом он обмотал веревку вокруг поддерживающего палатку столба и объяснил, чем ограничиваются свобода и пространство моих передвижений. Спросил, хочу ли я есть, на что я утвердительно кивнул. Он принес мне молока в маленьком глиняном сосуде и две лепешки.

С едой я управился быстро, потом лег на пол, головой к входу — только там можно было дышать свежим воздухом, потому что внутри было жарко и душно, — погрузившись в свои мрачные мысли, а потом в сон-забытье. Я подозревал страшное — слуга у моего хозяина уже есть, а вот мне, может быть, уготована иная участь — делить ложе с господином, ведь я теперь стал его рабом. Это было бы против моего естества, и я внутренне готов был терпеть какие угодно муки — голодом, жаждой, побоями, но только не подобным унижением.

Меня разбудил монотонный стук, доносящийся со стороны города — это разрушали таранами стены. Я снова заснул под щемящие сердце удары, пока не услышал громкий голос фессалийца, доносящийся снаружи, с требованием воды и еды. Мой хозяин зашел внутрь палатки, казалось, даже на меня не взглянув. Он отстегнул плащ и пояс. Бросив их на пол, он взялся за ремни доспеха, потом его остановило воспоминание о моем присутствии. Он повернулся и, чуть склонив голову, спросил:

— Тебя как зовут?

— Эней, — чуть слышно пролепетал я, дрожа от страха.

— Громче! — прикрикнул он.

Я уже более решительно повторил собственное имя.

— Сними с меня доспех.

Я поднялся и на непослушных ногах подошел к нему, мои пальцы путались в ремнях, но хозяин терпеливо ждал, когда я справлюсь. Наконец, я помог ему разоблачиться. Фессалиец был взрослым мужчиной, раза в два меня крупнее. Его плечи и грудь уже пересекали белесые шрамы, ярко выделяющиеся на смуглой коже, сильная мускулатура выдавала в нем человека, привыкшего к походной жизни и битвам. У него были жесткие волосы, почти до плеч, темноватые с рыжиной и выбеленными солнцем прядями, обрамлявшие выбритое лицо. И еще у него были странные глаза — зеленоватого цвета с коричневатыми искорками внутри. Я опустил голову, запретив себе разглядывать моего хозяина настолько откровенно, замер с его хитоном в руках, а фессалиец просто отодвинул меня со своего пути и вышел наружу, где Гелипонт уже наполнил лохань водой. Я стоял, прижимая к себе влажную от пота одежду хозяина, не двигаясь, прислушиваясь к шуму плещущейся воды. Гелипонт зашел внутрь палатки, отобрал одежду из моих одеревеневших рук, сунул мне чистую рубашку вместе с поясом, потом отвязал конец веревки и вытолкал меня наружу. Мой хозяин уже вытирался, стоя обнаженным. Блики костра играли на его коже, и он казался сродни Аполлону, если бы тот снизошел посетить наш жестокий мир.

— Калас, — шепнул мне сзади на ухо Гелипонт. Теперь я знал имя моего хозяина.

***

[1] Эпаминонд — фиванский полководец, 418-362 гг. до н.э., в 379 г. содействовал освобождению Фив от спартанского владычества, в 371 г. разбил спартанцев при Лектрах, в 370 г. вторгся в Лаконию, восстановил государство Мессению, построил флот с целью доставить Фивам гегемонию на море, в 362 г. пал в битве при Мантинее.

[2] В древних Фивах существовал особый «священный отряд» из 300 любовников, который считался непобедимым, потому что, как писал Ксенофонт, «нет сильнее фаланги, чем та, которая состоит из любящих друг друга воинов». Обнаружить страх перед лицом возлюбленного, не говоря уже о том, чтобы бросить его в бою, было неизмеримо страшнее смерти. В битве против македонцев при Херонее (338 г. до н.э.) все эти воины погибли.

[3] Демосфен — величайший греческий оратор, 383-322 гг. до н.э.; с 351 г. знаменитыми речами против Филиппа Македонского побуждал афинян к защите независимости Греции; когда Филипп вторгнулся в Фокиду, устроил союз между афинянами и Фивами; но союзники были разбиты при Херонее (338 г.). В 324 г., вовлеченный врагами в судебный процесс, удалился на остров Эгину. Вернувшись после смерти Александра Македонского, убедил сограждан начать войну (Ламийскую) против Антипатра, после поражения отравился.

[4] Кадмея — крепость внутри города Фивы.

[5] Коринфский союз — создан македонским царем Филиппом II после битвы при Херонее (338 г. до н.э.), формально управлялся Союзным советом (Синедрионом), куда входили все греческие государства, кроме Спарты.

[6] Фессалия (Thessalia) — историческая область в средней части Греции.

========== Фивы, глава 2. Разрушенная жизнь ==========

Мой живот довольно урчал, получив в подарок кусочки ароматного печеного мяса. Кости обсасывали и бросали в костер. Мы ели не одни — к нам присоединилось еще несколько воинов, но Калас странным образом не устранялся от нас с Гелипонтом — мы всего лишь тихо сидели в стороне, не вступая в разговор, и ели вместе со всеми. Выпив вина, я начал погружаться в сон, поэтому спросил Гелипонта, где мне позволено уснуть.

— Там, где тебе определено, — ответил он и для убедительности указал на вход в палатку. — Засыпаешь?

— Да, — честно признался я. Гелипонт взял конец веревки, все еще болтающейся на моей шее, отвел меня в палатку и опять привязал. Я позволил себе незаметно ослабить петлю, уснул сытый и в чем-то счастливый. Однако поспать мне пришлось недолго: сначала внутрь палатки зашел Калас, следом за ним — женщина.

— «О, Боги», — сквозь сон подумал я, когда край ее длинной юбки задел мое лицо. Голос хозяина вернул меня к реальности:

— Эней, — позвал меня Калас. Я сел, уставившись на него, с трудом разлепляя веки. — Я хочу, чтобы ты смотрел! — Мое сердце будто скользнуло вниз и разбилось. Я не мог понять — «Зачем?» — Подойди ближе и сядь рядом.

Мой хозяин полулежал, устроив плечи на свернутом валике из одеяла, над ним склонилась одетая молодая девушка. Зачем им был нужен я? Но смиренно подошел и присел рядом, на край ложа. Женщина была красивой — большая грудь, широкие бедра, я заметил золотую цепочку на талии, поблескивающую сквозь тонкую ткань, окутывающую тёмным облаком ее тело. Кожа смуглая. Тяжелые волосы заплетены в две толстые косы. В тусклом отблеске светильника, поставленного на землю, глаза ее казались огромными и чёрными. Женщина очаровывала и притягивала, мне стало жарко от ее близости.

Между тем Калас дал расстегнуть на себе пояс и снял хитон, перевернулся на живот, подставив свою широкую спину под опытные руки женщины, севшей сверху. Она начала медленно массировать его шею, плечи — сначала легкими касаниями, потом сдавливая все сильнее, убыстряя ритм движений. Калас лежал с закрытыми глазами, женщина тоже прикрыла глаза, я смотрел как завороженный на окружности ее грудей, мерно покачивающихся в такт движениям. Меня била дрожь, бросало то в жар, то в холод, внутри поднималась волна несдерживаемого желания. Моя правая рука невольно легла туда, где жар становился все нестерпимее.

Решив, что его мышцы достаточно размяты, Калас перевернулся на спину. Женщина села ему на бедра и начала медленно снимать с себя одежду, обнажая восхитительную грудь с темными и твердыми, как две спелые вишни, сосками. Калас протянул руки и принялся гладить и мять их, возбуждаясь, потом его пальцы скользнули ниже, по животу женщины, и достигли лона. Женщина издала протяжный стон, ее руки начали уверенно двигаться вверх и вниз, подготавливая к бою внушительное копье фессалийца.

Я сидел и смотрел на них, не отрывая взгляда, я был рядом с ними, в них, моя рука под одеждой невольно повторяла движения прекрасной гетеры, подвергая испытанию мой собственный фаллос. В сознании где-то далеко затухали мысли об уместности моего участия в этом действии. Калас, повернув голову, смотрел на меня, я тонул в его взгляде, погибая, погружаясь глубже в пучину страсти.

Женщина переменила позу, плотно обхватив моего хозяина бедрами, начала объезжать его, как непокорного жеребца. Их сладострастные стоны переходили в крики, внезапно я почувствовал, как рука Каласа обхватила мою левую руку, сильно сжав ладонь, но даже не чувствовал боли — только волшебный миг конца.

Моя правая ладонь сделалась мокрой, животворящая влага оросила край хитона, голова закружилась. Я старался не потерять сознания, а Калас лежал в довольном изнеможении, раскинувшись на ложе, продолжая сжимать мою ладонь. Женщина прилегла рядом с ним, восстанавливая силы. Наконец хозяин выпустил мою руку из плена, только тогда я почувствовал и боль, и страх — мой хозяин был силён и запросто мог сломать мне пальцы. Я осторожно посмотрел на Каласа — он мечтательно улыбался, кидая взгляды то на меня, то на гетеру. Потом он протянул руку и взял меня за подбородок:

— Возьми ее, — произнес он спокойным повелительным тоном. — Я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь это делать.

Я пал духом — нет, у меня уже были женщины, отец водил меня к гетерам, чтобы, как он говорил, «бурлящая молодая кровь не мешала сложению цифр», но вот так — на глазах другого человека, который будет получать удовольствие, наблюдая за мной! Я слышал о богатых пирах и нравах, там царивших, в Элладе и в других землях, но я никогда не был их участником. Что за человек мой хозяин?

Я еле унял телесную дрожь, поднялся с пола, женщина встала на коленях на ложе, повернувшись ко мне спиной — она была прекрасна и вновь заставила трепетать мое тело. Голова гетеры склонилась над Каласом, ее губы коснулись его опущенного копья, которое ответило на их ласки, наливаясь силой. Калас заложил руки за голову, приготовившись к покорению новой вершины.

— Ну? — нетерпеливо обратился он ко мне, понуждая к действию. Я положил руки на бедра женщины и вошел в нее, вначале осторожно, потом усиливая мощь моих движений.

— Смотри мне в глаза! — услышал я громкий окрик Каласа, вернувший меня из божественных садов Олимпа в тесную палатку. Я старался не отрывать взгляда от моего хозяина, хотя веки закрывались, тело будто плавилось в раскалённом тигле. Казалось, в собственном взгляде я передавал Каласу мои чувства, а он в ответ — свое желание. Меня накрыла волна чувственного удовольствия, со стоном излив живительную влагу в лоно женщины, я отдал все — всего себя до конца.

Утомленный Калас мгновенно уснул. Женщина осторожно подобрала скинутое на пол одеяние. Я отполз на свою циновку и зажался в углу перед входом.

Одевшись, женщина подошла ко мне и поманила пальцем, предлагая выйти наружу. Я выполз настолько, насколько позволяла длина веревки. Мы обменялись всего несколькими фразами — ее звали «солнечной», так переводилось ее имя на эллинский, но себя она называла по странному — Сурья, она попала в Македонию из Фригии. Я спросил, может ли она рассказать подробнее о моем господине, но получил отказ.

«Хороший воин», — ответила она, коверкая слова, и исчезла во мраке ночи.

Я взглянул на звездное небо, обратился с молитвой к богам, и с сожалением подумал, что мой хозяин захотел узнать только мое имя. Я мог бы рассказать ему, как много знаю, что могу быть полезным для него. Я слышал, что македонцы отправляют своих рабов на золотые рудники. Неужели моя жизнь закончится в тесной норе от удушья, голода, болезни? Я беззвучно плакал, оставшись наедине с собственным горем.

Утром меня разбудили звуки походных рожков, я лежал и вслушивался в их перекликающиеся голоса. Лагерь просыпался — отовсюду доносились скрипы, стук, ржание лошадей, кто-то недалеко громко давал указания на македонском. Я лежал и гадал, что же происходит за пределами палатки, но когда окончательно проснулся — почувствовал ломящую боль во всем теле, будто меня пропустили сквозь жернова, что отвлекло мой разум. Слегка скосил взгляд — мой хозяин еще спал. Возможно, глубокий сон дал мне силы заново осмыслить положение, в котором я оказался.

«Ты всегда можешь прибегнуть к дипломатии, никогда не действуй сгоряча!» — вспомнил я слова отца. Отец! Я представил его лицо, и сердце сжалось от горя. Я постарался побороть невольно навернувшиеся слезы и начал размышлять. Я явственно представил то, что у меня, хотя и отняли семью, есть еще два брата, которые, конечно, мне помогут! Они могут заплатить выкуп или же я сбегу. Я вспомнил путь до Афин. Конечно, я справлюсь, я найду помощь в любой деревне — беотийцы [1], мои соплеменники, никогда не оставят в беде. Так просто — осторожно выйти ночью и пропасть. Фессалиец не будет меня искать — не сможет покинуть войско, а я свою родину знаю. А если македонцы направятся в Афины? Я похолодел от предчувствия страшного — планы царя Александра оставались туманными для меня. Я вспомнил, как после битвы при Херонее [2] в Афинах началась паника, но тогда Филипп Македонский не стал завоевывать Аттику [3].

Я лежал и строил планы побега. Калас проснулся — тело вздрогнуло, будто дух его вернулся обратно из обители богов. Он потянулся на ложе и обратился к богине Афине с краткой хвалебной молитвой за новый день. Потом его внимание перекинулось на меня, но Калас ничего не сказал, только нахмурился, встретившись со мной взглядом. Мой господин встал, спешно надел тунику и вышел наружу. Я слышал, как он о чем-то спорил с Гелипонтом, но не вникал в их разговор — мысли о предстоящем побеге услаждали и вселяли бодрость в мое израненное тело.

Калас отодвинул полог и приказал мне встать. Я проделал это с трудом, опираясь на прутья палатки. Как же все-таки я слаб! Господин предложил мне умыться и поесть, он снял петлю с моей шеи, сковывающую передвижения. Я вкушал пищу с жадностью — мне нужны силы, меж тем я старался оглядывать окрестности, запоминать расположение палаток. Калас достал два коротких меча и принялся с ними упражняться, это искусство меня завораживало. В глубине души я отчаянно завидовал. Немного размявшись, Калас отвел Гелипонта в сторону, и они начали о чем-то тихо беседовать.

Я остался без внимания, поэтому посчитал, что можно проявить смелость — отойти по нужде, а заодно заглянуть за палатку — что там? Ведь в тени тех деревьев я буду скрываться от бликов пламени костра, когда выскользну ночью наружу. Наверно, я слишком долго разглядывал рощу и предавался мечтаниям, поэтому не услышал, как Калас встал позади меня. Я обернулся и чуть не уткнулся носом в его широкую грудь. Я несмело посмотрел ему в глаза, кровь бросилась мне в лицо — казалось, он знал все мои мысли. В его взоре кипела беспощадная ярость. Он схватил меня за волосы и потащил на край рощи, в сторону города. От боли я вцепился в его железную руку, умолял о пощаде и прощении. Он поставил меня так, чтобы был виден весь город — большая часть стен уже была разрушена, кое-где оставались нетронутыми дома, и возвышалась Кадмея.

— Гляди внимательнее, Эней, — правой рукой Калас прижал меня к себе, чтобы я не вырывался. Его предплечье сдавливало мне шею, я изо всех сил пытался ослабить его хватку, но потом прекратил дальнейшее сопротивление. — У тебя больше ничего нет — ни семьи, ни дома, ни Фив, ни Беотии, всё это, — он указал свободной рукой на развалины, — растащат ваши соседи. Куда тебе идти? Любой фиванец объявлен преступником, ему никто не предоставит кров. Ты понял все, что я сказал?

Я быстро закивал, слезы душили меня, больше я ничего не мог ответить.

Мой господин уехал, а я остался сидеть на отведенной мне циновке, захлебываясь рыданиями. Разрушенные стены Фив обнажили все мои душевные раны. Образы родных, друзей, сцены из жизни в родительском доме, наставнический голос отца, нежная колыбельная моей матери проходили сквозь меня. Тело содрогалось от невосполнимого чувства потери, горя, вопросов к богам, почему они не позволили разделить и мне участь убитых. Мне казалось, что я совершил нечто ужасное, оставшись в живых, что я предал семью и род. Хотелось умереть — жизнь больше ничего не значила.

Когда не осталось больше слез, а голос охрип от стенаний, я решил убить себя. Но как? Я открыл дорожный сундук Каласа и нашел острый кинжал. Долго сидел, разглядывая лезвие, и внезапно понял, что не смогу воткнуть его в себя. Если бы я знал нужные точки, чтобы — раз — и вот я в подземном царстве Аида! Но я не был так уверен, примерился к сердцу, горлу, но не хватало духа. Потом мой взгляд упал на веревочную петлю, все еще валявшуюся на полу. Я вспомнил прошедший день — умереть от удушья было не так страшно. Закрепив свободный конец на толстом пруте, поддерживающем верхний свод палатки, я скатал одеяла на ложе в тугой узел — единственное место, с которого можно было спрыгнуть, — и сунул голову в петлю.

Сначала мне стало страшно — воспоминания о том, как я пытался вдохнуть хоть каплю воздуха, вернулись в мое сознание, но я представил счастливые лица отца, матери, сестер, что их души ждут меня и зовут к себе. И я сделал шаг им навстречу.

***

[1] Беотия — область, чьим городом-полисом были Фивы.

[2] Херонея (Chaironeia) — древний город в Беотии (Древняя Греция), около которого 2 августа или 1 сентября 338 г. до н. э. македонская армия царя Филиппа II разгромила союзные войска Афин и Беотии.

[3] Аттика — область Греции, где расположены Афины.

========== Фивы, глава 3. Слова и обещания ==========

Я очнулся оттого, что меня трясли и хлестали по щекам — надо мной склонился Гелипонт с испуганным, но полным решимости выражением лица. Я не понимал, что он говорит — слуга Каласа, наверно, ругался на всех языках Эллады. Я посмотрел наверх — прут, казавшийся таким прочным, сломался под тяжестью моего тела, палатка приобрела искривленные очертания.

«О, боги, как вы жестоки ко мне!» — вернулась боль и в тело, и в душу. Я покорно протянул руки, дал Гелипонту связать их. Он вывел меня наружу и посадил рядом с собой, чтобы не спускать с меня глаз, если я опять решу покончить с жизнью. Безучастно я наблюдал за слугой Каласа — он искусно резал фигурки из кусков дерева, варил что-то в котелке, беспрерывно помешивая, но ни единого слова сожаления или успокоения я не услышал за целый день. Казалось, я уже не существую, а все, что происходит вокруг, сродни страшному сну, необходимо всего лишь попытаться проснуться.

На закате вернулся уставший Калас. Гелипонт сразу же поспешил рассказать ему, что произошло. Фессалиец принялся меня внимательно разглядывать, а я сидел и старался даже не привлекать к себе внимания, хотя уже почти успокоился в мыслях и чувствах. Он зашел мне за спину, расстегивая на ходу пояс.

— Встань! — последовал глухой приказ, я весь сжался от звука его голоса, предполагая страшную расправу, но подчинился. В тот же миг на мою спину обрушился удар тяжелого широкого кожаного пояса, потом еще один. — Упрямый осел! — это все, что я успел разобрать сквозь пронзающую тело боль. На четвертом таком ударе я потерял сознание.

Пробудился я не скоро и обнаружил себя лежащим ничком на ложе Каласа. Тепло горел стоящий у изголовья светильник, я был обнажен, а Калас осторожно протирал и смазывал пахучим бальзамом мои раны. Я невольно застонал.

— Как ты? — участливо спросил меня фессалиец.

— Почему ты спас мою жизнь? — ответил я, осознавая, что мне больше нечего терять.

— Почему ты решил оставить меня? — Калас присел на пол подле изголовья, и мы посмотрели друг на друга. Я не понимал его. Внезапно мне показалось, что рядом со мной сидит не жестокий фессалийский воин Калас, а кто-то другой, нежный и бесконечно любящий, ожидающий, что за маской тела я наконец увижу истинную душу. Я потряс головой, отгоняя прочь видение:

— Я тебя ненавижу!

Калас осторожно погладил мою руку и завладел ладонью:

— Я слишком жесток с тобой? Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Я пытаюсь втолковать тебе, что, оставшись со мной, ты будешь одарен большим, на что может рассчитывать раб, но ты не хочешь слышать моих слов.

— Большим? Твой царь отнял у меня все!

Взгляд Каласа посуровел:

— Мой царь еще молод, но тверд духом. У него большие планы, но мало друзей и союзников. Я был бы первым, кто посоветовал ему уничтожить один мятежный город, чтобы по всей Элладе каждый знал, что имеет дело не с несмышленым щенком, а великим правителем.

Я молчал, не зная, что ответить — кровавая цена была выплачена сполна. И я тоже заплатил за возвышение македонца. Между тем Калас продолжал рассматривать мою ладонь:

— У тебя рука сильного воина, но тебя не учили обращаться с оружием. Помысли о своем ином пути, хочешь, я помогу тебе овладеть мечом?

— Да, — тихо ответил я, — но тогда я смогу тебе отомстить!

— Мне? — со смехом отозвался Калас, и я впервые увидел, как он искренне улыбается. Он нежно погладил меня по голове. — Я спас тебе жизнь не для того, чтобы ты потом с легкостью от нее отказывался. Ты потерял все, но я щедро дам тебе сверх того, что у тебя было.

Его прикосновения были нежными и приятными сердцу. Мне так нужны были сочувствие и ласка, и, быть может, поэтому я смиренно принял касания и поцелуи фессалийца — тогда мне было все равно, кто дарит их мне, раз это возвращало моей душе мир и покой.

***

Калас

Огонек лампады расплывался и превращался в огромный светлый шар в уставших глазах Каласа, события давнего прошлого возвращались в ярких красках, в движении, в чувствах. Когда-то он, будучи не старше этого беотийца, вот так же лежал распростертым на грубом ложе и страдал от раны, полученной в сражении [1], ему казалось, что жизнь постепенно замирает внутри, и скоро угрюмый Харон пригласит и его переправиться через темные воды. Но старая жрица, заботящаяся о его ранах, разжёгши жертвенник богине Гестии [2], долго вглядывалась в ладонь Каласа и потом поведала, что жизнь ему предстоит долгая, полная дальних походов и битв, что погибнет он не на поле боя, но и не на смертном одре, и что родит он крепких сыновей и дочерей.

Калас лежал и слушал монотонное бормотание жрицы, он не верил — так говорят любому воину, чтобы душа его уходила в Аид со спокойствием и надеждами.

— Скажи мне, жрица, — слова давались ему с трудом, все тело пронзала боль — рана в спине была глубокой, — ты веришь в то, что говоришь? Даруй мне лучше легкую смерть…

Он вспомнил внимательный и тревожный взгляд жрицы, когда, заговорив, Калас сам вселил в нее надежду. Боги приняли свои жертвы, но не душу Каласа. Прощаясь, жрица промолвила:

— Ты будешь расти и мужать, но если ты воспылаешь любовью — храни это чувство, ибо оно — истинное твое предназначение!

Юный Калас запомнил эти слова и продолжил жить, у него было достаточно женщин и чувств, но каждый раз вспоминая слова жрицы, он мучился сомнением — а то ли это чувство, истинно ли оно, как предначертано? И вот оно пришло — с внутренним страданием и безмерной нежностью, внезапно, и к кому?

Калас покачал головой и открыл глаза — Эней спал, светлые пряди спутавшихся волос падали ему на лицо, длинные темные ресницы, на которых застыли слезы, слегка подрагивали, рука, покрытая поцелуями, продолжала лежать в ладонях у Каласа, и его бросило в жар — любовь к кому? К пленённому фиванскому юноше-рабу! Фиванцы были навсегда прокляты его родом за трусость и нерешительность — сколько раз обращались к ним за помощью, а они своими неумелыми действиями только ухудшали исход проигранных битв, а ферские тираны [3] продолжали грабить его родной край! У Каласа не было никакого чувства сожаления, когда воины царя Александра Македонского ворвались в ворота Фив — защитники просто не успели их закрыть. Его не трогали ни стоны погибающих жителей, ни гибель города — целого города, разграбленного и утопленного в крови. Он четко выполнял приказы царя — проследить за тем, чтобы жестокости и убийства прекратились, а оставшиеся в живых жители были собраны и отданы работорговцам, заплатившим звонкой монетой, пополнившей македонскую казну. Царь Александр прекрасно знал, кому он может доверить подобные деяния.

Желание царя было уже почти выполненным, воины находили последних спрятавшихся в убежищах людей, и Калас стремился завершить возложенные на него дела как можно скорее. Поэтому любая задержка волновала его больше, чем собственная усталость — двухнедельный марш, а потом осада Фив не дали времени на отдых. Калас тогда потребовал перерезать петлю на шее задыхающегося юноши — любой живой раб принесет пользу Македонии, но когда он посмотрел на того, кого подняли из пыли, сердце могучего воина замерло в груди. Перед ним стоял сероглазый худощавый беотиец, бледный, взъерошенный, покрытый грязью и запекшейся кровью — ничего примечательного — сколько таких было убито за многие годы войн на памяти Каласа? Но, казалось, земля дрогнула, когда глаза фессалийца встретились с взглядом юноши. Калас кружил вокруг пленника, бессознательно управляя лошадью, не в силах расстаться со сладостным оцепенением, приятным телу и душе. Не любящий рассуждать и долго принимать решения, он приказал воинам отдать раба. Те понимающе и глумливо представляя, для каких утех их командиру понадобился пленник, исполнили его указ.

С этой минуты в душе Каласа начали бороться противоречивые чувства: с одной стороны, доблестному фессалийскому воину не пристало проявлять какое-либо милосердие к захваченному врагу и показывать жалость, с другой — будоражащие страсти готовы были прорваться наружу и захлестнуть, что заставляло Каласа сдерживаться, потому что он не знал, как проявить свои чувства. Поначалу все прошло гладко, Эней не оказывал сопротивления, только покорность, а давний слуга Геллеспонт — таково было его прозвище по названию пролива, с берегов которого он был родом — немного поворчал, вопрошая, кто же будет следить за новым рабом.

Тем вечером он немного выпил и привел женщину в свою постель, раз представилась такая возможность, но эта ночь оказалась лучшей для Каласа за всю его жизнь. Испытывая неутолимое вожделение, он чувствовал, как сливается с Энеем в едином потоке желания и страсти, как будто между их телами и душами не существовало ни единой преграды. На следующий же день, когда пленный беотиец проявил все признаки желания сбежать, Калас ощутил обиду и гнев, поэтому решил пресечь эти попытки на корню. Он показал жестокость, но, оставив Энея утром на попечении Геллеспонта, сильно страдал, что причинил юноше боль.

Новость о том, что Эней пытался убить себя, ошеломила Каласа, испугала, породила безудержную ярость и желание отомстить. Его руку остановил Геллеспонт, крича, что раб потерял сознание. Вокруг все плыло в багровом тумане, казалось, что сам Зевс с последними лучами солнца посылает раскаленные молнии. Слуга протянул кубок, наполненный прохладной водой, которая привела Каласа в чувство. Эней лежал на земле без движения, а на его разорванной тунике проступали кровавые следы от ударов. Словам Геллеспонта фессалиец безоговорочно доверял и следовал — если господин хочет убить раба, то может это сделать и при помощи меча, но если пленник ему дорог, то не следует проявлять подобную жестокость — это может сделать наемник или простой воин, но не такой родовитый и знатный человек, коим является Калас.

Движимый нахлынувшими чувствами, такими непонятными и новыми, Калас поднял на руки тело Энея, с осторожностью отнес на свое ложе и принялся врачевать его раны, с заботливостью матери, хлопочущей над больным ребенком.

***

Свет нового дня разбудил меня, моя голова покоилась на плече Каласа, мирно спавшего рядом. Его облик, такой величественный и спокойный, достойный восхищения, не принес мне радости. Я вспомнил побои и унижения, которым подверг меня фессалиец, и не верил в искренность его слов. А были ли слова и обещания, сладким медом влитые в мои уши? Я ничего не понял из того, что услышал от моего господина вчера, могу ли я успокоиться и не опасаться в дальнейшем, что тяжелая рука Каласа не опустится в сокрушительном ударе на мои плечи?

Лагерь вновь просыпался, согретый лучами благодатного солнца, я опять вспомнил дом: как вставал на заре и открывал лавку, как пыль золотилась на свету, каким был запах тканей, вынимаемых из грубых мешков, как скрипели, распахиваясь, ставни, как шумели звонкими голосами торговцев и водоносов улицы… Я опять увлекся собственными воспоминаниями и пролежал бы так еще долго, но проснулся Калас — потягиваясь, зашевелился рядом на ложе. С прежними страхами вернулась и боль, я тревожно обернулся, пытаясь понять, с каким настроением проснулся сегодня мой господин, но он улыбнулся в ответ:

— Как ты, Эней?

Я сказал, что буду таким, как пожелает мой хозяин. Каласу почему-то не сильно понравился мой ответ. Он дотронулся до моей щеки, я вздрогнул и зажмурил глаза в ожидании очередного удара моего мучителя, но Калас отдернул руку:

— Ты боишься меня, Эней? — услышал я вопрос Каласа после недолгого молчания. Я открыл глаза и, стремясь собрать все силы, которые еще остались, ответил:

— Господин, ты можешь подвергнуть меня каким угодно мукам. Но моя душа устремлена в Аид, где Танат ждет меня, чтобы обнять своими крыльями.

Своим ответом я опять не угодил Каласу, но он постарался пересилить закипающий гнев:

— А помнишь, как вчера ты обещал забрать меня с собой в Аид? Ты так ничего и не понял из моих речей! — с сожалением промолвил Калас, и в его взгляде я опять уловил безмерное страдание. Я почувствовал досаду на то, что никак не могу осмыслить, к чему клонит мой господин:

— Рабам не дают оружия.

Калас ухватился за мою бессмысленную фразу, как за спасительную нить:

— А я дам, и даже научу, как им владеть! Чем ты занимался в своей жизни, Эней? Бывал ли ты в других землях, кроме Беотии?

Я ответил, что видел Афины, в прошлом году я ездил туда с отцом, но фессалиец продолжал:

— А тебе не хотелось бы узнать, как живут эллины в других землях?

Своими настойчивыми вопросами Калас затронул тайные струны моей души — всегда хотелось! Я с детства мечтал, что когда вырасту, то буду водить торговые караваны по всей Элладе или побываю в варварских [4] землях, где, говорят, много богатств и чудес, как буду сражаться с диковинными зверьми, повторяя подвиги древних героев. Калас слушал меня внимательно, не перебивая, ласково всматриваясь в мое горевшее азартом лицо. Он прервал меня на том месте, когда прекрасная светлоокая обнаженная дева кинулась мне на грудь, благодаря за спасение от страшного морского змея, опустошающего прибрежные города.

— Ты грезишь о славе героя, Эней, но не знаешь, как управляться с мечом!

— Зато я способен к наукам, знаю язык варваров! — в запальчивости воскликнул я.

— Твои науки не помогут тебе повторить подвиги Геракла! — со спокойствием и улыбкой ответил Калас, загоняя мои мечты обратно в тесный ларец, где они хранились. Таким тоном говорил со мной отец, когда требовал послушания. Я сник, уткнувшись лицом в пропитанную потом ткань, покрывающую ложе. — Но, — Калас вновь заговорил, заметив, как его слова расстроили меня, — я могу сделать из тебя героя сродни Ахиллу или Аяксу! Царь Александр скоро поведет войско эллинов на войну с варварами, и ты сможешь покрыть себя славой, приняв участие в этом походе.

Его слова затронули мою душу, я снова захотел предаться мечтам.

— И я хочу, — продолжал мой господин, — чтобы мы пошли туда с тобой и сражались бок о бок. У Геракла был Иолай, у Ахилла — Патрокл; будь со мной, и нам покорятся чужие боги! Но ты должен быть готов к трудностям пути и тяжким испытаниям.

Мне захотелось воскликнуть — я готов, готов! Будь моим наставником, Калас, моим эрастом [5]. Наверно, он прочел этот призыв в моих глазах, опять протянул руку и дотронулся пальцами до моей щеки, но на этот раз я уже не вздрагивал, стремясь показать, что доверяю моему господину. Такая покорность привела Каласа в больший восторг, чем я мог себе представить:

— Я хочу обнять тебя. Эней, ты не оттолкнешь?

Я замотал головой — мне же обещали целый мир и исполнение желаний, я уже обо всём забыл и был готов на все, если потребуется. Калас привстал на ложе и склонился надо мной:

— Закрой глаза! — попросил он и сам прикрыл ладонью мои веки.

Его прикосновения были нежными, я ощущал тепло, исходящее от его рук, на лице, шее, плечах, короткие поцелуи на моей груди и животе. Было слегка щекотно, но приятно. Губы Каласа остановились где-то ниже моего пупка — дальше он не решился опуститься, сказал, что не может себя сдержать.

Я нехотя приоткрыл глаза. Калас сидел ко мне спиной, без движения, переводя дыхание, я слышал, как громко бьется сердце у него в груди. Я протянул руку и погладил его широкую спину, которую пересекал глубокий, уродливый старый шрам. Калас вздрогнул и обернулся, его лицо было искажено страданием. Тогда я в порыве чувств приподнялся и обнял его сзади, поначалу несмело, прижался разгоряченным лбом к его спине. Мои руки скрестились на его груди, он схватил мои ладони с мягкой настойчивостью, опуская их ниже, пока не сомкнул их вокруг своего напряженного фаллоса. Я замер, не зная, что предпринять, но Калас принялся ими управлять — двигая и сжимая своими сильными руками. Мои губы коснулись его плеча, Калас тихо застонал, откидывая голову назад, просил не останавливаться, дарить поцелуи так, как он до этого целовал меня. Близость жаркого вожделеющего тела заставила мое сердце биться чаще, я почувствовал, как меня охватывает желание напиться этой страстью.

Калас повернулся боком, переместил мои руки, продолжавшие гладить его твердое копьё, но его правая рука умело овладела моим наливающимся силой фаллосом. Я тоже принялся постанывать от наполняющего тело возбуждения. Пальцы Каласа, лаская, мучили меня, вознося на вершину чувственного экстаза, не давали ее достигнуть, вновь и вновь причиняя страдания. Я молил его о пощаде, стонал, он же отвечал собственными яростными стонами. Наконец, я впился зубами в плечо Каласа, тот издал звериный рык, и мы излили животворящие соки почти одновременно, обильно оросив наши тела и ложе.

***

[1] речь идет об участии в битве с фокийцами и ферцами (Ономах-Пикофон, Фессалия, 353 г. до н.э.) в составе объединенного войска Филиппа Македонского и свободных фессалийцев, поддерживаемых Алевадами (семейство правителей Лариссы — города-полиса в Фессалии).

[2] Гестия — богиня, почитаемая фессалийцами.

[3] правители Феры (Фессалия) Александре (369-358 гг. до н.э.) и Пикофоне (358-356 гг. до н.э.).

[4] варварскими древние греки называли любые другие земли, которые не входили в состав древней Эллады.

[5] эраст — старший воин, наставник, с которым более молодой ученик — эромен — делил тяготы пути и постель тоже, хотя некоторые авторы и отрицают последний факт.

========== Фивы, глава 4. Невольная клятва ==========

Калас не обманывал меня, когда пообещал научить искусству владения мечом. Тем же утром, пока за ним не приехал гонец с требованием следовать по зову царя, мы упражнялись. Вечером Калас вернулся с известием, что царь Александр отводит свои войска обратно в Македонию, и мы с Гелипонтом принялись разбирать палатку и укладывать вещи в повозку.

Я сильно устал, поэтому уснул на плече Каласа, а утром, с появлением первых лучей солнца, армия медленно двинулась в путь. Гелипонт управлял лошадью, а я расположился внутри нашей крытой повозки, на вещах, скрываясь от полуденного зноя, и часто, высунувшись наружу, рассматривал новые и неизведанные для меня земли. Воды было мало, и она не утоляла жажду, была горячей и не слишком приятной на вкус. Калас редко приближался к нам в течение дня, его красное перо на шлеме все время виднелось где-то далеко впереди обоза, но он возвращался ближе к ночи, когда наступала долгожданная прохлада, и легкий ветер остужал разгоряченную кожу.

Не всегда его возвращение было для меня приятным. Каждый раз он жадно гладил мое тело, иногда будил на заре своими ласками, требуя, чтобы я трудился над его восставшим древком копья. Иногда он с воодушевлением рассказывал о гетерах, чьи уста, сомкнувшись на фаллосе, приносят божественное удовольствие. Но все свои ежевечерние ласки он начинал с того, что выливал немного масла себе на ладони и заставлял меня ложиться на живот. Его руки вначале касались моей поясницы, разминая и расслабляя ее, а потом опускались ниже, к ягодицам, и сильные пальцы упирались в мой proktos [1]. Фессалиец словно готовил меня к какому-то тайному и священному обряду, пока я не привык к таким вторжениям. Я сдерживал себя, подчиняясь, не хотел лишний раз прогневать чем-либо моего господина, но хорошо знал, что означают такие ласки. Отец говорил мне: «Любовь предназначена для воинов и философов, а ты — простой торговец. У тебя не будет роднее дома, чем Фивы, и жены, которая родит крепких детей».

Зеленоватая луна, божественная Селена, то появлялась, то исчезала в обрывках быстро летящих по небу туч. Иногда они прекращали свой бег, исчезая, и таинственный свет заливал равнину, заглядывая в самые потаенные уголки. Низкие деревья отбрасывали длинные тени. Свой темный двойник был у каждой травинки, мелкого камня, песчинки, гонимой легким ветром, ласкающим кожу. Под властью Гекаты [2] глаза Каласа слегка светились, серебряные блики играли на его выступающей мускулатуре, пальцы фессалийца касались моего тела, казалось, он находит в подобных ласках истинное наслаждение. Мои же чувства пребывали в смятении — я получал наслаждение от его поцелуев, но не мог понять, что движет Каласом, каких ответных ласк ожидает он от меня? За это время, что продолжалось наше путешествие, я научился правильно угождать моему господину руками — восстанавливать силы, управлять его возбуждением, добиваться высшего экстаза, так, что Калас стонал и вскрикивал, кусая губы, а потом долго шептал мне на ухо благодарственные слова. Он добился и того, быть может, самого главного — я начал доверять фессалийцу.

Мы достигли границы Фессалии, родины моего господина, пройдя по длинному и узкому ущелью — Фермопилам, где произошло немало важных сражений, а на месте гибели защитников была воздвигнута статуя льва. Путешествовать в повозке было интересно, всаднику на резвом коне такие расстояния покорились бы намного быстрее. Но обозы не сильно торопились, хотя продвигались в сторону дома, который оставили уже много месяцев назад. Мимо нас тянулись зеленые долины, залитые солнечным светом, поля колосящейся пшеницы и ячменя, холмы, где волнами склонялись сочные травы, бродили табуны великолепных лошадей и паслись стада тучных коров и тонкорунных овец. Море было где-то далеко, однако ветер нес в себе свежесть и незнакомые запахи. В своих молитвах каждый из нас молил Зевса о ниспослании дождя, чтобы заставил улечься дорожную пыль, но в ярко-голубой вышине наблюдались редкие облака, и жар полуденного солнца продолжал мучить нас.

Гелипонт развлекал меня тем, что рассказывал истории о героях Фессалии. Этот до сих пор не слишком разговорчивый человек оказался хорошим рассказчиком, я завороженно слушал о путешествиях Ясона и его друзей — аргонавтов, отправившихся в далекую Колхиду за золотым руном. Он поведал об Аполлоне, служившем восемь лет царю Адмету, о сыновьях Алоэя, грозивших богам, мудром кентавре Хироне, учителе Ахилла и Асклепия, Кастора и Полидевка. После таких рассказов я долго сидел и всматривался в шумящие рощи в надежде увидеть стадо кентавров, бродящее по холмам. Подъехавший в тот же день к нашей повозке Калас радостно сообщил, что мы свернем с нашего пути и задержимся в Фессалии, чтобы погостить в родном доме моего господина.

Прошло еще несколько дней, пока мы не повернули на дорогу, вьющуюся среди зеленых холмов, и не достигли большого имения, принадлежавшего семье фессалийца. Гелипонт сразу куда-то исчез, видимо, чтобы позаботиться о повозке и лошадях, а я, сопровождая Каласа, зашел в большой дом, где в перистиле [3] собралось все семейство, радостно встречающее своего родственника.

Семья Каласа была богата и владела обширными земельными угодьями в окрестностях Лариссы [4], обязанности главы семьи исполнял старейший в роду — дед Каласа по имени Пелий, обладавший безграничной властью, седой и слепой старик. Его облик был величественным — белые волосы ниспадали на плечи, а ярко-голубые глаза, казалось, прожигали насквозь. При нем неотлучно находился слуга, рассказывающий Пелию обо всем, что происходит вокруг. Домом управлял младший сын Пелия и дядя Каласа — Кассандр. Он был немногим старше моего господина, такой же высокий, но менее крепкий телосложением. В доме еще находились жена Кассандра, его сыновья и дочери. Сам же Калас, женившись во второй раз на македонке, уже несколько лет жил в столице Македонии — Пелле, со своей семьей — первой женой, фессалийкой, с которой развелся, но оставил при себе [5], второй женой и детьми от обоих браков.

В тот вечер я сидел на ступенях в перистиле вполне довольный жизнью — искупавшись и смыв с тела многодневную пыль, я облачился в чистую тунику, а проходя мимо кухни, утащил кусок хлеба и горсть оливок. На другом конце дворика, за перегородками, расположились за трапезой мужчины семейства. В надвигающейся темноте ночи масляные светильники озаряли это место чарующим теплом. Там были Пелий, Калас, Кассандр и два его взрослых сына — старший Полидевк и младший Эсон. Мужчины вели неспешный разговор, к которому я не прислушивался, созерцая загорающиеся в небе звезды и восходящую Селену. Внезапно кто-то из них вышел, пересек перистиль, но, увидев меня, решил подойти.

— Почему ты здесь сидишь? — спросил Полидевк. — Ты голоден?

Еще днем, когда семейство только встречало моего господина, я обратил внимание на этого спокойного серьезного юношу и удивился, как он похож на своего деда — такие же голубые глаза, пусть не седые, но очень светлые волосы, величавое лицо; казалось, он хочет во всем походить на Пелия. Полидевк позвал меня за собой и провел на кухню, там я набрал себе еды, даже захватил плошку с похлебкой, и мы опять вернулись на ступени. Он вдруг заговорил со мной о поэте Пиндаре [6], цитируя с восхищением. Потом сообщил мне радостную новость, что царь Александр повелел оставить его дом нетронутым во время разрушения Фив. У меня защемило сердце — хоть одна частичка моего родного города продолжает жить! Мы еще поговорили о поэзии — как мне пригодились мои ежедневные занятия, поощряемые отцом, ведь я мог поддержать разговор на любую тему.

Потом Полидевк отвел меня в комнату, предназначенную Каласу, и я мгновенно уснул и даже не пробудился, когда пришел Калас и растянулся рядом на мягком ложе. Мы спали долго — в комнату почти не проникал дневной свет, а усталость, накопившаяся во время пути, требовала более длительного отдыха. Гелипонт разбудил нас где-то в середине дня, напомнив, что мой господин обещал Кассандру поехать с ним в Лариссу. Калас быстро собрался, попросив Гелипонта присмотреть за мной, чтобы я ни в чем не нуждался, и покинул дом. Тот только накормил меня и, решив, что исполнил наказ хозяина, удалился, предоставив меня самому себе…

…Несколько рук грубо схватили меня и вытащили из ниши, где я спрятался от зноя и задремал. Эсон, второй сын Кассандра, и его молодые друзья со смехом кинули меня на пол перистиля и окружили. Их было шестеро, немногими годами старше меня, одетых в роскошные хитоны с вышивками. Они с интересом разглядывали меня, и от них сильно пахло вином. Эсон вышел вперед и поставил обутую в сандалию ногу мне на грудь:

— Смотрите, раб Каласа, повеселимся? — он подмигнул своим приятелям. — На всех хватит!

Они схватили меня за руки, я отбивался, пытался закричать, но чья-то ладонь накрыла мне рот, я несколько раз укусил своего обидчика. Эсон, а это точно был он, нанес мне сильный удар ногой в живот, и я задохнулся от боли. Меня грудью прижали к колонне, поддерживающей свод перистиля, и завязали впереди руки чьим-то поясом. Я вырывался, стремясь сбросить путы, но безуспешно. На мне порвали тунику, и куски материи запихнули в рот, чтобы я не мог кричать и звать кого-либо на помощь.

— Надо же, — Эсон обошел кругом колонну, к которой я был привязан, — раб еще пытается сопротивляться!

— Он укусил меня! — пожаловался один из его друзей.

— Вы видите поверженного льва, — заявил Эсон. — Какая ярость в его глазах! Будь он на свободе — порубил бы нас на кусочки.

Они начали осыпать меня оскорблениями, трогать и щипать.

— Он заплакал! Глядите, он плачет! Наш юный раб, оказывается, еще не отвык от материнской груди, но мы сделаем из него мужчину.

Тут один из них, возможно, самый благоразумный или менее опьяненный, спросил Эсона, не попадет ли им от Каласа за то, что тронули его раба.

— Пустое, — отмахнулся Эсон, — Каласа нет сейчас в доме, а отец, если что, заплатит. Думаешь, каким образом Калас так удачно женился на македонке? Да мой отец сожительствовал с его Алкменой, пока славный племянник воевал в дальних краях. Откупился, и слава богам, что она за это время не нарожала нам ублюдков [7], таких же, как и сам Калас. Мой дядя, да упокоится он в Аиде, прижил моего двоюродного братца от какой-то рабыни, а потом привез в дом.

Я продолжал яростно дергать свои путы. «Мой господин — сын рабыни!» — эта мысль пронзила меня, я испытал жалость к Каласу. Эти молодые юнцы оскорбляли моего эраста, унижали его достоинство. Эсон прижал меня своим телом к колонне, пахнул в лицо перебродившим вином:

— Посмотрим, хорошо ли мой братец воспитывает своего ученика, судя по отметинам на спине — с любовью! — Все вокруг засмеялись. Я почувствовал резкую боль, заметался, когда пальцы Эсона грубо проникли в меня. — Какой красивый зад, — услышал я голос Эсона. Он встал перед моими глазами, приводя в готовность свое копье. — Раб, сейчас ты будешь повержен! — мои ягодицы раздвинули, не переставая крепко удерживать за ноги. Эсон пристроился сзади, готовясь осуществить свой замысел.

— Что здесь происходит? Что за шум?

Сквозь жгучую пелену, застилавшую мои глаза, я разглядел Пелия, стоявшего на входе в перистиль и опирающегося на руку своего слуги, что-то быстро шептавшего ему на ухо. По всей видимости, тот живописал картину, представшую бы взору Пелия, если бы не его слепые глаза. Пелий медленно подошел ко мне, юноши, озираясь, отступали с его пути. Руки старика ощупали мое тело и лицо:

— Это ученик Каласа! — властные и сильные нотки звучали в голосе главы дома. — Никто из вас не смеет к нему прикасаться.

— Он — раб! — визгливо возразил Эсон, пытаясь показать, что имеет на свое деяние все права. — Отец заплатит Каласу.

— Я прикажу наказать тебя плетьми, — грозно промолвил Пелий, — за свои поступки ты сам должен отвечать, а не твой отец. Освободите Энея!

Мне тут же развязали руки, вынули кляп изо рта. Я сполз вниз и обнял ноги Пелия, шепча слова благодарности. Старик наклонился и положил руку мне на плечо:

— А ты, сынок, встань! Не следует будущему воину так лежать на земле — ты позоришь своего наставника.

Пелий отвел меня в свою половину мегарона [8]. Там по его приказу слуги вымыли меня и одели в красивую тунику. Пелий сидел поодаль, ожидая, когда все его указания будут в точности исполнены. Наконец, я занял место на скамье рядом с главой дома. По просьбе Пелия я рассказал о том, как встретился с Каласом, потом старик спросил о моей жизни в Фивах, семье, образовании. Он задавал наводящие вопросы, интересовался моими взглядами, мы разговаривали о науках и философии. Он сам не раз бывал в Фивах, поэтому наша беседа текла легко, и по его лицу я видел, что старик доволен моими ответами. Но говорить о сегодняшнем дне он начал издалека:

— Уже много поколений наш род правит этими землями, приумножая богатства и защищая этот край от врагов. Многие наши братья и сыновья заплатили своей жизнью за это благополучие. Пока я глава нашей семьи, пусть глаза мои уже не видят, а руки слабы, — я определяю здесь порядок. Калас — мой любимый внук, сын старшего сына, которого я слишком рано потерял, — Пелий вздохнул и замолчал, его голубые глаза были устремлены куда-то вдаль, через окно, на зеленые холмы, освещенные ласковым солнцем. Боги воистину создали эту землю для услады своих глаз. — И я не потерплю, — Пелий повысил голос, — чтобы в нашей семье царил разлад. Калас и Кассандр росли вместе, они очень дружны. Полидевк, старший сын Кассандра, станет потом управлять нашими землями в Фессалии, а этот мальчишка — Эсон — будет надлежащим образом наказан, об этом я позабочусь, но и требую от тебя сохранить в тайне все, что произошло. Я не хочу, чтобы Калас чувствовал себя оскорбленным своими родственниками. Не хочу сеять вражду между моим сыном, его детьми и Каласом.

— Эсон говорил ужасные вещи, — промолвил я, — о жене моего господина — Алкмене, о том, что Калас — незаконнорожденный.

Пелий покачал головой:

— Все это выдумки Эсона — в нем слишком много злобы. Что же касается Алкмены — это право Каласа делить ее с Кассандром или нет. Если мой внук захочет, то и ты будешь принадлежать Кассандру, но их отношения никаким образом не затрагивают детей. Эсон слишком многого пожелал.

Я понял смысл его речей. В роду Каласа принимали меня приветливо, брали под свое покровительство, и я отчаянно не хотел стать причиной раздора:

— Мой господин, — промолвил я, — я исполню все, что вы пожелаете. Клянусь!

Но Пелий потребовал от меня самых священных клятв. Он препроводил меня к семейному святилищу, где стояла статуя Гестии, украшенная свежими цветами, рядом с ней горел огонь, и я принес свои клятвы богам Олимпа, перечислив все кары, которые обрушатся на меня, если я отомкну уста. Мы вернулись в покои Пелия. Слуги принесли хлеба и свежей воды, солнце опять сморило меня, и я уснул на мягких подушках на ложе Пелия — здесь я чувствовал себя в полной безопасности. Я немного тосковал по Каласу — когда же он вернется?

***

[1] греч. proktos — задний проход.

[2] Геката — богиня мрака, ночных видений и чародейств.

[3] перистиль — внутренний двор дома.

[4] Ларисса — город в Фессалии, лежащий на основном пути в Македонию.

[5] развод можно хорошо просмотреть в биографии Филиппа Македонского. Перед тем, как жениться повторно на македонке, дочери Аттала, он отсылает Олимпиаду и своего сына Александра в Эпир (некоторые авторы пишут «они бежали в Эпир»). Никакого противоречия здесь нет: женщина после развода отправляется к отцу (в случае Олимпиады к брату) вместе со своими детьми и 25% от имущества. Вот оно, по всей видимости, выплачено не было, поэтому Олимпиада и Александр вернулись обратно в Македонию, хотя Филипп уже был женат повторно. Здесь мы видим еще и двойственное положение самого Александра — его прямая преемственность отцу ставится под вопрос, потому что незадолго до гибели Филиппа у его второй жены рождается мальчик.

В случае Каласа — фессалиец оставляет первую жену при себе, при этом у женщины расширенные права, т.к. она имеет часть собственности, а ее дети продолжают получать содержание от отца.

[6] Пиндар — (ок. 518-442 гг. или 438 г. до н. э.), древнегреческий поэт-лирик. Сочинял торжественные хоровые песнопения, культовые гимны, эпиникии — похвальные песни в честь победителей на Олимпийских, Дельфийских и др. спортивных играх.

[7] ублюдок — изначальное значение незаконнорожденный (русс.) Hybris (греч.) — гибрид.

[8] мегарон — мужская половина греческого дома.

========== Фивы, глава 5. Страшный урок ==========

Пелий разбудил меня известием, что мы едем в Лариссу, где устроено празднество в честь бога Диониса, и Калас послал за нами слугу, чтобы и мы смогли присоединиться. Пелий устроился удобно на подушках в повозке, я сел рядом с возницей — слугой Пелия, нас сопровождали еще два вооруженных всадника. День уступил свою власть ночи, когда мы добрались до входа в большой дом, освещенный пламенем множества факелов. У ворот толпились слуги, встречавшие гостей. Пелию помогли сойти с повозки, он подозвал меня: велел быть его проводником и никуда не отлучаться.

В большом перистиле были накрыты столы, а на скамьях, красиво застеленных цветными тканями, облокотившись на подушки, полулежали люди в богатых одеждах. Они разговаривали, обмениваясь новостями, пили вино, возносили хвалу богам. Вокруг сновали слуги, предлагавшие угощения, и я заметил, что женщин не было, но было много юношей, младше меня, и мальчиков в хитонах или набедренных повязках, красиво подстриженных, веселых, уверенных в себе. То, от чего я всегда был огражден моей семьей, вызывало острейшее любопытство.

Мы расположились на месте, отведенном для старика, по его левую руку встал преданный Пелию слуга и принялся ухаживать за своим господином, поднося еду и питье. Мне тоже кое-что перепадало. Слух у старика был очень острым, он откликался на реплики соседей, высказывая собственные, очень ясные мысли в духе мудреца Солона. Всем гостям подливали вина, разгорались споры, какой из сортов приятнее на вкус. Перед нами выступали певцы и поэты, соревнуясь в своем искусстве. Я радостно приветствовал Каласа, вскоре присоединившегося к нам. Он прилег на подушки позади меня, попивая из килика [1] темное вино, и вскоре я почувствовал его руку, поглаживающую мою спину. Некоторые гости уходили, но приходили новые, наконец и Пелий встал, попрощался и, поддерживаемый слугой, прошел к выходу из перистиля, а я остался с Каласом.

Праздник продолжался. Запели свирели, возвещавшие о том, что прибыли танцовщицы, и подогретые вином гости сразу оживились. Полунагие девушки по очереди исполняли танцы, подыгрывая себе на свирелях, иногда обнажаясь полностью, они совершали приглашающие к совокуплению жесты и движения. Мужчины оценивали их танцы, бросая им под ноги монеты, кричали непристойные слова. Авлетриды [2] охотно отвечали на призывы гостей присоединиться к той или иной компании, где их угощали вином и заваливали на скамьи, срывая пояса, прикрывающие их лона. Я обернулся и взглянул на Каласа — ему нравилось подобное зрелище, древко его копья было напряжено, он поглаживал его рукой, взирая на очередную гетеру, изгибающуюся в центре перистиля. Наконец он приказал слуге, стоявшему рядом с нами, позвать женщину. Тот привел трех на выбор, мой господин спросил меня, какая мне больше нравится. Я попытался ответить, что любая, которую выберет Калас, но он ответил, что выбор за мной. Я указал на смуглокожую женщину, чем-то напомнившую Сурью, и мой господин остался доволен таким выбором.

Калас встал, а женщина опустилась перед ним на колени и захватила ртом его возбужденный фаллос. Оглянувшись вокруг, я поразился действию, разыгравшемуся в перистиле: гости совокуплялись с танцовщицами в разных позах, которые я даже не мог себе представить, но голос Каласа вернул мое внимание ему — он опять велел мне наблюдать, но не только за тем, что делает гетера, но и как она это делает. Он даже попросил женщину проделывать все медленнее, чтобы я мог внимательнее рассмотреть ее движения. После того как Калас излил свое семя прямо ей в рот и опустился на подушки, восстанавливая силы, гетера рассказала мне, подкрепляя жестами, как именно она доставляет удовольствие мужчине таким образом. Для подтверждения собственных слов, она склонилась надо мной и, приласкав мой фаллос рукой, мягко и нежно обхватила губами его навершие. Я задрожал от испытанного возбуждения, но женщина продолжала свои движения, подводя меня к вершинам экстаза.

Пока гетера трудилась над моим копьем, Калас обнял меня, целуя в губы, а я отвечал на его ласки, и они еще больше усиливали мои ощущения. Я стонал и метался в объятиях моего господина, мое сознание помутилось, но сладостная пытка продолжалась, пока мое семя не вырвалось наружу. Потом я лежал и отдыхал, наблюдая за Каласом, который трудился над лоном гетеры, стоящей перед ним на четвереньках. Так он показал мне то, что может быть и между нами, если мы полюбим друг друга. Я не уловил в лице гетеры ни тени боли, только удовольствие, когда твердый фаллос Каласа вошел в ее proctos и начал там свои осторожные движения. По лицу фессалийца я заметил, что мой господин получает при этом невиданное удовольствие. Потом он сказал мне, что хочет, чтобы я испытал такую же любовь, но не здесь, а там, где будем только мы вдвоем.

По всей видимости, Калас хорошо знал этот дом, потому что провел меня в купальни. Там никого не было. По дороге он попросил о чем-то слугу, который незамедлительно расставил лампады, принес на подносе еды и вина, а также какой-то бальзам в маленьком кувшине, и исчез. Я следовал указаниям моего господина, подчиняясь его воле. Не было ни страха, ни мыслей в голове, я был как под воздействием Гипноса, бога сладкого успокоения. Калас снял с меня одежду и положил на скамью, теплую, не успевшую остыть от жаркого дневного солнца. Он целовал мое тело, шептал ласковые слова восхищения, многократно принося клятвы в любви. Он вошел в меня нежно, даже та боль, которую я сперва почувствовал, не шла в сравнение с тем удовольствием, что я получал от его ласк. Мы купались в прохладной воде, и призрачный свет Селены [3] играл на нашей коже, страстные поцелуи и признания Каласа заставляли меня отвечать не менее сильными и полными огня. Казалось, что нашими объятиями мы составляем единое целое, восхитительную гармонию, звучащую под сводом небес. Калас входил в меня вновь и вновь, сплетая наши души в любовном порыве, настолько полном незнакомых, но приятных для меня чувств и эмоций, что я дрожал всем телом даже от легких прикосновений его губ. Иногда я молил о пощаде, не в силах больше выносить возбуждения, возносящего меня на Олимп.

Утомленные, мы еще долго лежали и сжимали друг друга в объятиях, пока небо не начало светлеть, возвещая об отступлении ночи.

***

Калас

Мы тихо покинули гостеприимный дом, старательно обходя тела спящих людей, прикорнувших кто на скамье, а кто и на полу. Слуги привели моего коня. Эней сел позади, крепко ухватившись за меня, и мы поехали, вначале шагом, чтобы не будить спящий еще город, а затем поскакали быстрее. Мимо нас проносились возделанные поля, еще мокрые от росы, рощи, наполненные щебетанием птиц. Я был весел и счастлив, и прижимающийся ко мне всем телом Эней дарил мне эти сладостные чувства. Мы подъехали к роще, где — я помнил с детства — тёк родник, чистый, звенящий под сенью старых дубов. Я повел нас невидимыми тропами, желая показать Энею место, что притягивало меня еще ребенком, восхищало своей нетронутостью и силой.

— Моя жизнь сложилась необычно. Мне было немногим меньше, чем тебе, когда я получил свою отметину, — я повернулся к Энею спиной в подтверждение своих слов, хотя и был одет. — Но странным образом судьи [4] не приняли меня в Аид, приказали жить ради любви, теперь я понял их замысел — чтобы встретить тебя, Эней. Женщины влекли меня к себе, я рано женился, потому что решил, что люблю молодую Алкмену. Ее родители не были против нашего союза — мой род знатен и богат. Но вскоре, насытившись, я почувствовал себя обманутым, получив не то, чего хотел, к чему стремился. Не было единения чувств. Сначала думал, что дело в моей неопытности, отправился странствовать, и разные женщины дарили мне любовь — рабыни, гетеры, но даже самые искусные приносили только удовлетворение. Иногда я загорался страстью в погоне за призрачной мечтой, но не было той дрожи, тех переживаний, того колдовского огня внутри, что даришь мне ты. Я перепробовал не все, но многое, и внешне плод был красив и даже на вкус сладок, но не утолял моей жажды.

— А я? Пресытившись мной, ты опять отправишься на поиски! — Эней печально улыбнулся.

— Нет! Ты — это нечто другое! — воскликнул я.

— Я не столь красив, как Аполлон или Ганимед, не силен, как Арес или Геракл, что привлекло тебя во мне, о Калас?

— У меня нет ответа на твой вопрос, — в смятении чувств я покачал головой, — быть может, оракул в Дельфах в силах ответить за меня, но не я. Мне плохо без тебя, но еще мучительнее — с тобой! Мои дочери скоро выйдут замуж, и сыновья растут, у меня семья, богатый дом, влиятельные друзья и власть, а я не могу совладать с собой! Объясни, Эней, ты обладаешь каким-то даром? Я спрашиваю, но ты уходишь от ответа.

Мы остановились на поляне, где бил родник, изливаясь в маленькое озерцо.

— Я искупаюсь? — спросил Эней и, не дожидаясь ответа, начал снимать с себя хитон. Я замер, пораженный его красотой и непосредственностью. Пока он совершал омовение, не пугаясь ледяной воды, от которой, как я помнил, стыли руки, если даже попытаться быстро ухватить камень со дна, я наблюдал за ним, прячась за ствол дерева. Мои пальцы сжимались, сдирая куски коры, утомительная и болезненная лихорадка мучила меня, мое сознание.

Наконец мой любимый вышел на берег. Капли воды стекали по нежной коже Энея, золотистой и свежей. Он прикоснулся ладонями к своему подбородку, стирая влагу, легкий румянец горел на его щеках; взглянул на меня своими серыми глазами, полными томной неги, и я затрепетал. Эней соблазнял меня, как прелестная наяда [5], внезапно застигнутая Паном [6] за купанием в сокровенном лесу, таинственном и загадочном. Мне привиделся зеленый сад, напоенный любовью, плодовые деревья, благоухающие диковинные цветы, тонкие белые колонны, увитые плющом.

— Эней, Эней, ты сводишь меня с ума… — шептал я, не в силах оторвать губ от безупречного изгиба шеи моего эромена. Эней не шевелился и, закинув голову назад, всецело отдавался моей власти. Я как скульптор гладил совершенное творение природы, изучая каждую ложбинку на его податливом теле. Это были высшие мгновения божественного откровения, снизошедшего на меня. Фаллос моего эромена наливался силой, я понял, что ему нравятся мои ласки, и с каждым разом при моих прикосновениях он уже предвкушает удовольствие. Мы опустились на мягкую траву, я сидел, а Эней, положив мне голову на колени, нежился, согретый лучами солнца. Его глаза были полуприкрыты, а улыбка, такая невинная, будто детская, скользила по губам. Мое сердце часто билось в груди, но я сдерживал себя, не желая беспокоить. На следующий день мы покинем этот благодатный край, родину, которую я давно не посещал, хотя любил всем сердцем. Я не мог предвосхитить волю богов: когда нам еще будет подарено столь волнующее время? Меня тревожили воспоминания, как Кассандр вчера, когда мы ехали в Лариссу, просил меня устроить встречу с Энеем. Он сам хотел понять, что так привлекло меня, разделить мое восхищение. Он клялся, что примет Энея как родного сына, если я позволю прикоснуться к рабу всего лишь раз, единственный раз. Я задумался, смогу ли я разделить свою привязанность к Энею еще с кем-либо? А с братом, который приветлив и мною любим?

***

Я хорошо выспался в роще под щебет птиц, Калас, как мне показалось, все это время бодрствовал, погруженный в какие-то свои, неведомые мне мысли. Мы вернулись в дом его семьи и, обнявшись, растянулись на подушках в перистиле. Калас спал, я иногда приподнимался и наблюдал за жизнью дома. К середине дня из Лариссы вернулся Кассандр, он несколько раз проходил мимо нас, проверяя, спит ли еще мой господин. Потом Калас проснулся, и нам принесли еды. Мы вдоволь насытились, восстанавливая утраченные силы. Мы смеялись, но я чувствовал, что моего господина тревожат какие-то сомнения. Он их высказал под вечер.

Мы прошли в покои Пелия, он молча выслушал внука, потом приказал позвать Кассандра. Калас сказал, что не знает, как поступить, находясь в двойственном положении — с одной стороны, он взял меня в ученики, с другой — они выросли вместе с Кассандром, и он по-родственному близок ему. Кассандр же торжественно заверил, что клянется перед лицом Гестии, что впредь я не испытаю нужды, и он будет заботиться обо мне, как о собственном сыне — всего лишь за единственную ночь, проведенную со мной наедине.

— Может быть, эромен сам ответит? — робко спросил он Пелия.

Множество мыслей роилось в моей голове, я помнил назидания старика, что не стоит нарушать мир в семье и становиться причиной раздора, мои ощущения от близости с Каласом были настолько приятны, что, возможно, и Кассандр так же нежен, и его проникновения не причинят ни малейшей боли. Размышляя об этом, я пропустил мимо ушей высказывания Пелия, что Кассандр слишком изменился за время долгого отсутствия Каласа в стенах родного дома. Мой же господин был мрачен, он прохаживался взад-вперед по комнате, ожидая моего ответа. Я согласился.

— Он сам решил, пусть так и будет, — зло бросил Калас сквозь зубы и стремительным шагом покинул комнату, я было бросился за ним, но Кассандр удержал меня. Я вырвался из его объятий и заметался по дому в поисках моего господина, но Гелипонт, встреченный мною в конюшне, сказал, что Калас вскочил на первую же лошадь и умчался неведомо куда. Гелипонт начал допытываться, что случилось, я с грустью поведал ему о нашем разговоре и моем решении. Слуга покачал головой, он осуждал мой неразумный поступок — я сам согласился, обидев Каласа до глубокой сердечной раны, чего, я понимал, не следовало делать ни при каких обстоятельствах. Получается, что я предал наши отношения, принизил любовь моего господина, показав, что согласен отдаться любому, кто предложит щедрое вознаграждение за мои услуги. В Элладе многие юноши так и поступали, меняя любовников и отдаваясь тем, кто больше заплатит. Мои щеки горели от стыда, я сожалел о несдержанности и собственной глупости. Я собирался остаться там же, в конюшне, рядом с Гелипонтом, но нас обнаружил слуга Кассандра — Лисимах. Он передал приказ явиться в покои его господина.

Я пошел за слугой, внутри меня рос страх, выжигающий изнутри, я не мог представить, как этот чужой мужчина будет касаться меня. Кассандр полулежал на скамье, попивая вино, он отщипывал куски лепешки, медленно кладя их себе в рот, и рассматривал меня. Лисимах закрыл позади двери, и я невольно вздрогнул, будто пораженный молнией Громовержца. Кассандр обращался со мной, как с рабом: подозвал к себе, приказал раздеться. Его руки ощупали мои ягодицы, провели по бедрам. Меня бил озноб, я проклинал самого себя за глупость, но человека, способного защитить меня, не было рядом. Кассандр посадил меня рядом и прижал к себе, его правая рука тронула и сжала мой фаллос, но когда он заключил меня в объятия и начал довольно грубо целовать — я взмолился, чтобы он не причинял мне боли, хотя должен был оставаться безгласным рабом.

Его тело чревоугодника, хотя и хранившее былую силу мускулов, навалилось на меня, но я оттолкнул, пытаясь освободиться из его объятий. Кассандр перевернул меня на живот, заломив руку за спину, я застонал от боли и отчаяния. Не знаю, откуда все взялось — и кляп, чтобы закрыть мне рот, и веревки, крепко стянувшие спереди мои запястья. Лисимах помогал Кассандру удерживать меня на скамье, я дрался, изворачивался, пока им все-таки не удалось привязать мои лодыжки к бедрам. В таком беспомощном состоянии я напоминал лягушонка. Так вот откуда у Эсона дурная кровь! Лисимах перевернул меня на спину, заложил связанные руки мне за голову, мое тело напряглось и выгнулось. Он привязал веревку к скамье так, чтобы я не мог изменить положение рук. Теперь я всецело находился в их власти.

Кассандр будто переменился, я видел, как раскраснелось и исказилось его лицо. Он начал кричать, что я — прежде всего бесправный раб, а он мой господин. Калас уехал, и теперь мой господин — Кассандр, а за сопротивление мне положено жестокое наказание. Спросил, помню ли я о том, как воспитывают мальчиков в Спарте, делая их мужчинами — сначала с ними совокупляются, а потом нещадно секут на алтаре Артемиды. Эсон был прав, говоря, что его отец откупится, Кассандр начал вслух размышлять о цене, что заплатит Каласу после того, как вдоволь со мной позабавится. Он прохаживался по комнате, видно, размышляя, с чего начать, живописуя, что сделает со мной, и его фаллос, распаленный такими мыслями, наливался силой в его руках.

Мне было страшно, я корил себя за то, что сам попался в расставленную ловушку. Чужие пальцы мяли мое тело, тянули, входили внутрь, а я яростно рычал от собственного бессилия. Мне было больно от проникновения Кассандра, но я терпел, потом он ускорил свои движения, врываясь, не сдерживая собственного желания. Я тяжело дышал, громко стонал с каждым ударом, пронзающим мою плоть, но это только распаляло огонь внутри Кассандра. Наконец, он с торжественным возгласом излил свое семя.

— Хороший раб! — пока мой мучитель отдыхал, пил вино, Лисимах, стоял рядом и, скрестив руки на груди, спокойно рассматривал меня, ожидая очередных указаний своего господина. Я беззвучно кричал и плакал, когда Кассандр, восстановив утраченные силы, подошел вновь. В его руках появилась плеть. Меня перевернули на живот. Мое тело болело и горело внутри и снаружи от ударов и насилия, и плохо помню, что было потом: в памяти сохранились только какие-то обрывки, не знаю, сколько времени провел на этом жертвенном ложе в безграничной власти Кассандра. От ужаса и боли я терял сознание, пока окончательно не провалился в беспамятство.

Я очнулся уже на рассвете в покоях, отведенных Каласу. Меня тошнило, кружилась голова, тело отзывалось нестерпимой болью так, что я не мог шевелиться. Я увидел Каласа, стоящего в дверном проеме ко мне спиной. Он был уже по-походному одет.

— Мой господин! — я смог еле выдохнуть слова. Он вздрогнул и повернулся:

— Ты очнулся! — Калас подошел и присел на край ложа. Его рука нежно отодвинула с моего лба прядь слипшихся от пота волос.

— Мне плохо, Калас!

Он обнял меня и начал целовать, нежно, как будто ничего не было, и я видел просто страшный сон:

— Прости меня, Эней, я ушел, оставив тебя в руках негодяя, но теперь все будет иначе. Я люблю тебя! Чем мне искупить вину?

— Это я, я сам виноват, — только смог прошептать я.

— Нет, я не должен был оставлять тебя, я сейчас пришлю слуг, чтобы помогли тебе умыться и одеться. Нам нужно спешить — мы уезжаем. Геллеспонт уже сложил вещи в повозку.

Меня уложили внутри повозки на мягкое ложе, и медленно поехали в сторону Пеллы, по равнинам, а потом через горные перевалы, где прямо над нашими головами величественно возвышался покрытый снегом Олимп. Гелипонт потом рассказал мне, что неожиданно вернувшийся Калас, увидев мое плачевное состояние, выбил Кассандру два зуба и исхлестал плетьми так, что не осталось живого места. Пелий не осудил внука, лишь посоветовал как можно скорее собраться и отбыть в Македонию. Все произошедшее послужило мне страшным уроком. И я осознал, что Калас меня по-настоящему любит. Он лечил, ухаживал, заботился о том, чтобы мне было удобно в пути. Его страсть ограничивалась лишь ласками и поцелуями, он не пытался зайти дальше. Я же, восстановившись, не находил в себе смелости просить моего господина об иных ласках, чего он, видно, с нетерпением ждал от меня, когда получал удовлетворение от собственных рук.

Так я покинул этот странный дом, в который вернулся лишь спустя тринадцать лет, но уже абсолютно другим человеком, и Полидевк принял меня с радостью, как родного брата.

***

[1] килик — плоский кубок для питья.

[2] авлетриды — разновидность танцовщиц эротического танца, которые занимались проституцией.

[3] Селена — Луна.

[4] Минос и Радамант — судьи, определяющие судьбу души, вошедшей в Аид.

[5] наяда — нимфа ручья.

[6] Пан — козлоногий лесной бог, играющий на флейте для наяд, главный из сатиров.

========== Пелла, глава 1. Новая семья ==========

Три раза солнце восходило, пока мы благополучно не добрались до Пеллы — столицы Македонии. Я разглядывал величественные ворота и крыши великолепных храмов, равнинную местность, окруженную высокими холмами, предвкушая прикосновение к новому укладу жизни. Македония всегда оставалась для меня дикой и неизведанной страной, где люди жили по своим древним обычаям. Они говорили на эллинском, но совсем не так, как по всей Элладе. Только с приходом к власти царя Филиппа торговцы, философы и поэты начали чаще посещать эти земли, принося с собой культуру и знания.

Мы не отправились в город, Гелипонт повернул повозку и поехал дальше, между холмами — оказывается, Калас жил в небольшом имении недалеко от Пеллы. Пока мы приближались к цели нашего путешествия, я с беспокойством вглядывался в окружающий меня мир, я был уже так далеко от родной земли и не знал, как примут меня в новом доме? Я мог полностью положиться на покровительство Каласа, ведь он — хозяин, но как отнесутся к моему появлению жены и дети? Два малолетних близнеца от второй жены — Александр и Филота — никак — в силу своего возраста, но восьмилетний Полидевк или старшие дочери — Клеопа и Тиро? Да и жены могут с подозрением и ревностью принять эромена своего мужа. А слуги? Гелипонт успокаивал меня, утверждая, что воля Каласа в доме непоколебима, и меня примут с должным уважением.

Калас же был весел, помыслами он был уже дома: строя планы о том, как встретят его родные, перебирая подарки, какие он им привез. Ему очень хотелось увидеть подросших детей. Из рассказа Гелипонта я понял, что в последний раз он видел их слишком давно — около года назад, когда близнецы только родились, а до воцарения Александра он почти год провел под командованием своего родственника по линии македонской жены — Пармениона [1], далеко от этих мест. Неожиданная смерть царя Филиппа потрясла Македонию, посеяв смуту, а военные действия в Эолиде против персидского полководца Мемнона [2] были неудачными. Взойдя на престол, молодой царь оказался в кольце врагов, и только опираясь на перешедших на его сторону Антипатра [3] и Пармениона, он смог получить большинство голосов на военном совете [4], уничтожить почти всех претендентов на Македонский престол по мужской линии и начать завоевывать и усмирять восставшие земли. Внимательно слушая Гелипонта, я подозревал, что Калас сыграл немаловажную роль в этих событиях, являясь помощником и исполнителем указаний Пармениона, но подобные тайны были настолько скрыты от посторонних ушей, что Гелипонт иногда прерывал свое повествование, раздумывая, не выболтал ли он чего лишнего.

Наконец, нашим взорам открылся дом, скрытый тенью плодовых деревьев. Довольно большой, но не такой, как в Фессалии. Нас радостно приветствовали жители маленькой деревни, расположенной на землях Каласа. Несколько мальчишек гонцами побежали сообщить весть о приезде своего господина. На пороге главного дома собралась целая толпа — члены семьи, слуги. Калас спешился и тут же оказался в их окружении. Клейте — молодая македонка, живая и веселая — обняла его за шею, расцеловывая в обе щеки. Рядом две служанки держали ревущих полуголых детей, видно было — их только что выдернули из постели. Старшие дети дергали отца за одежду и повисали на руках, изо всех сил стараясь обратить на себя внимание.

Первая жена Каласа, фессалийка Алкмена, печальная даже при виде вернувшегося из дальних краев мужа, стояла поодаль, ожидая своей очереди. Она перевела свой взгляд на нас с Гелипонтом, тихо сидящих в возке. Время тронуло черты ее прекрасного лица, кожа, казалось, была иссушена, под глазами залегали тени. У этой женщины не было счастья, она была как статуя, в которую заключили умерщвленную душу. Мне стало жаль ее, ведь у нас было общее прошлое под именем Кассандр.

Я помог Гелипонту и другим слугам перенести вещи из повозки в мегарон, постоянно ловя на себе любопытные взгляды. Каласа отвели в перистиль, где окружили всеобщей заботой и рассказами о жизни семейства за весь последний год. Он умилялся при виде нетвердо стоящих на ногах близнецов, рассматривал вышивки дочерей, слушал жен, попеременно обнимая то одну, то вторую. Но каждый раз, когда мой взгляд невольно задерживался на них, привлеченный шумом и радостными вскриками, в мое сердце вгрызалась тоска. У меня не осталось ничего, даже внимания Каласа, и это чувство вдруг сделалось выше моих сил.

Когда вещи были перенесены, я спрятался в дальнем углу комнаты, за какими-то занавесями, и дал волю собственным слезам. Каким же несчастным я себя тогда чувствовал! Мои тихие рыдания все-таки не остались без внимания Гелипонта, он обнаружил мое тайное убежище и начал успокаивать просьбами немного потерпеть. Калас, по его словам, скоро наиграется в хозяина большого семейства и потеряет к нему всякий интерес. Я попробовал возразить, что Калас, быть может, вообще забудет обо мне, чем вызвал улыбку на лице Гелипонта, а под конец он вообще расхохотался, впервые за все наше путешествие, заявив, что еще никогда не видел такого упрямого и глупого раба, который решил, что разбирается в чужих чувствах. Слова Гелипонта успокоили меня, я молча последовал за ним на кухню, где предпочел тихо сидеть, не привлекая внимания других слуг, но развлекая себя наблюдениями за жизнью дома.

Мое появление было встречено с огромным любопытством, поначалу меня окружили люди, незнакомые и задававшие слишком много вопросов — как зовут, откуда я, почему я здесь, но Гелипонт прикрикнул на них, не в меру любопытных женщин и мужчин, сказав, чтобы занимались собственными делами и не лезли в хозяйские. Я решил, что, по всей видимости, Гелипонт был не последним человеком в доме моего господина — он сел на резной табурет посредине кухни и принялся расспрашивать слуг и рабов о том времени, что Каласа не было дома: его интересовали урожаи, заготовки олив и меда, много ли козы дают молока и разное другое. Так я узнал, что старшая дочь — Тиро — вступила в возраст молодой женщины, и ее пора выдавать замуж, что Клейте часто ездит повидаться с семьей своего отца в сопровождении доверенной служанки и молодого раба-возницы. Алкмена почти не выходит из гинекея [5], часто сказывается нездоровой, а Клеопа грезит о замужестве и вышивает ткани, даже с большей охотой, чем ее старшая сестра. По словам Харета — могучего бородатого мужчины, ведающего тяжелыми работами в доме, — он не раз замечал, как сын хозяина соседнего поместья — Аминта — обращает на Клеопу особое внимание. Полидевк не так прилежен в учении, часто убегает от своего наставника и общается с такими же малолетними проказниками из соседней деревни. Близнецами восхищались все, потому что уход за ними всецело лежал на домашней прислуге.

Потом все метались по дому, подавая хозяевам обильный обед и подготавливая комнаты для вернувшегося хозяина. Меня отправили таскать воду из колодца для омовений, но Гелипонт, случайно увидевший меня во дворе, приказал прекратить подобное занятие, потому что я еще не совсем здоров. «Еще наработаешься!» — кратко сказал он, указывая рукой в сторону кухни. Там было хорошо — пахло свежим хлебом и мясной похлебкой. В кухню ворвался вихрь — служанка Клейте:

— Хозяин приказал подать вино! — воскликнула она, потом понизила голос: — Сегодня он ночует у моей госпожи. А это Эней? Какой красивый юноша! — Опять громкий возглас восхищения из ее уст при виде меня, и молодая женщина исчезла. И жизнь на кухне вернулась обратно к своему сонному существованию.

Солнце клонилось к закату, я наблюдал, как заводят коров и коз обратно в стойла, как их доят. Гелипонта нигде не было видно, поэтому мои передвижения — из кухни к хозяйственному двору, а потом в тенистый сад и на пригорок, поросший высокой травой, — не привлекли ничьего внимания. Глядя на золотую ладью Гелиоса, скрывающуюся за холмами, чтобы достичь своего дворца, я молился богам об упокоении моей души, о ниспослании милости. За последнее время я пережил столько бед, о которых не мог даже помыслить, я не знал, что будет со мною через день или два, останется ли мой господин так же приветлив или забудет о моем существовании. Я вспоминал и собственную семью: представлял, что мать и сестёр не разлучили, и все они попали в богатый и щедрый дом. Неразгаданные тайны томили меня, тревожные ожидания стирали краски уходящего дня.

Я вернулся и застал Гелипонта сидящим в кресле в перистиле, рядом никого не было ни из семьи, ни из рабов, поэтому он удобно расположился на хозяйском месте. Я спросил, оставил ли Калас какие-либо распоряжения относительно меня. Он лукаво взглянул на меня, продолжая пить вино из килика. Потом ответил, что я буду спать сегодня в комнате моего господина, но Калас будет слишком занят и устанет, поэтому я смогу хорошо выспаться. Краска залила мои щеки при этих словах, но Гелипонт, видимо, забавлялся, ведя столь двусмысленные речи. Он сказал, чтобы я совершил омовение, а потом он наложит целебную мазь на мои раны.

В купальне я оказался один, захватив с собой из кухни масляную лампаду. Сняв тунику, я попытался разглядеть в бронзовом зеркале при столь скудном свете состояние собственной спины. Шрамы были еще свежи, но не так болезненны, как в первые два дня. Я забрался в наполненную свежей прохладной водой лохань и очистил тело от дорожной пыли. Когда я стоял обнаженным посредине комнаты и вытирался, за моей спиной послышался шорох одежд. В дверях застыла величественная, как статуя, Алкмена, из-за ее плеча выглядывал Гелипонт. Я замер от неожиданности. Фессалийка, не оборачиваясь, взяла из рук слуги лекарство и приказала ему оставить нас наедине. Она решительно развернула меня к себе спиной и осторожными движениями рук принялась накладывать мазь на мои раны.

— Калас рассказал мне, что сделал с тобой Кассандр, — заговорила Алкмена тихим, по-матерински ласковым голосом, — только здесь я чувствую себя спокойной и свободной, окруженной любовью детей, но муж мой холоден. Что он нашел в тебе? Он радуется каждому твоему взгляду, слову, движению, он все время смотрит на тебя, он забыл про нас. Сколько бессонных ночей я провела в ожидании, что мой муж вновь воспылает ко мне любовью? Но он изменился. Не связано ли это с тобой?

Я молчал. Мне было жаль эту прекрасную женщину, но чем я мог помочь? Пальцы Алкмены между тем скользили по моей пояснице:

— Доверься мне, немного наклонись. Если бы у нас с Каласом был старший сын, то он был бы того же возраста, как и ты. Я его не понимаю и тебя не понимаю. Он влюблен? Рядом с ним столько женщин, готовых дарить ему свою любовь, а он всех отвергает.

Я что-то прошептал про сегодняшнюю ночь и Клейте.

— Он женился на диктерии и относится к ней как к диктерии, — презрительно ответила Алкмена, — всё — ради почестей, богатых земель и высокого положения, а она еще и детей нарожала, но кто — отец? — Женщина вздохнула. — Всё, Гелеспонт ждет тебя в перистиле.

Наши взгляды встретились. Она искала в моем лице союзника. В любви к Каласу? Но я сам не знал, могу ли я влиять на его решения, люблю ли я его? Ночь была жаркой и душной, и хотя широкое ложе Каласа позволяло раскинуться на нем, спал я беспокойно, иногда просыпался и прислушивался к ночным звукам: пению цикад, шороху листвы, незнакомому мне миру, куда я попал волею безжалостных богов. Рано утром Калас разбудил меня своими поцелуями. Я не хотел просыпаться, полушутя отталкивая его настойчивые руки, касающиеся моей восставшей плоти.

— Вставай, мой эромен! Нас ждут великие дела, — мой господин был бодр и весел, как будто сладко проспал всю ночь.

После утренней трапезы мы поехали верхом осматривать поля, принадлежащие Каласу, потом, до наступления дневного зноя, устраивали бои на мечах в перистиле. Лежа на клинэ [6] в тени, когда Калас дремал рядом со мной, приобняв рукой за талию, я размышлял об Алкмене, могу ли я вмешаться в их отношения и просить Каласа быть более ласковым с его же женой. Мой господин будто прочел мои мысли — он сам стал рассказывать о своей первой любви, как она зарождалась и как потом угасла, погребенная под ворохом других воспоминаний. Алкмена, по его словам, была слишком спокойна и безответна, в то время как ему хотелось огня. Калас уехал из Фессалии надолго, побывав в наемниках не у одного господина, пока, однажды вернувшись, не застал собственную семью в крайней нужде и услужении у Кассандра. Тогда брат его давно покойного отца клялся перед ликами всех богов, что всё исправит. В то время царь Филипп привечал многих людей из других земель при своем дворе, поэтому Кассандр помог устроить Каласу выгодный брак с македонкой из знатного рода. Филипп тотчас даровал ему земли за верную службу, но и Калас своим опытом в военном деле смог завоевать хорошее положение в армии царя и встать во главе большого отряда конников-фессалийцев. Я поддержал его в разговорах об Алкмене и старших детях, поэтому Калас продолжал свой рассказ дальше, но был краток: он выполнил свой долг отца и мужа, дав своей первой семье достойную жизнь.

— Ты считаешь, что они всем довольны и счастливы? — спросил я.

— Дети — да. Но Алкмена ждет от меня любви, той, что была когда-то. А я понял, что никогда никого не любил до встречи с тобой, Эней. Это — великий дар богов! Ты думаешь о моей семье, жене, я знаю, но что может вернуть ту страсть, что желает она? — Калас замолчал, погружаясь в собственные мысли, а потом его озарила идея — видно, мой господин вспомнил нашу первую ночь: — Вот если я буду знать, что ты рядом, что смотришь на меня, сокрытый занавесью, то, лаская жену, я буду представлять тебя. Тогда, возможно, я смогу вернуться к прежним чувствам.

Мне не очень понравилось его предложение, где-то внутри пробежал и кольнул сердце холодок ревности. Калас мог дарить свои ласки кому угодно и принимать их тоже, но я… не хотел делиться. Однако промолчал, что было принято им за согласие. Мы хорошо поспали, пережидая жаркое время, пока нас не разбудил слуга, приехавший из соседнего поместья, где жил тот самый Аминта, что приглядывался к дочери Каласа. Мой господин уехал, оставив меня на попечение Гелипонта, который решил, что в особом присмотре я не нуждаюсь. Но он ошибался: этот дом жил собственной жизнью, скрытой от посторонних глаз.

Так я увидел Клейте, стоящую на противоположной половине перистиля. Она улыбнулась и поманила к себе пальцем. Стоило мне пересечь двор и подойти к ней близко, как она тут же схватилась за мою тунику и прижала спиной к стене дома. Клейте была одного роста со мной, поэтому, не прилагая особых усилий, она обхватила меня за шею и накрыла мой рот поцелуями.

— Какой ты горячий! — зашептала она.

Мой сразу же восставший фаллос уперся в низ ее живота, а она терзала мои губы жаркими поцелуями, ласкала мое тело сквозь ткань туники. Я быстро потерял разум и отвечал на ее прикосновения, крепче прижимая женщину к себе, ощущая, как знакомый огонь желания разгорается внутри моего тела. Клейте увлекла меня во внутренние покои, заставила подняться за ней по лестнице в спальню. На ее широком ложе уже сидела служанка с обнаженной грудью, в ожидании своей госпожи. Клейте играла со мной, не давая войти в собственное лоно, то сжимая навершие между бедер, то освобождая его. Надо мной меж тем склонилась служанка Клейте, позволяя целовать и ласкать свои полные груди. Мысль о том, что я гибну, стучала болью в моих висках, но я был всецело предан страсти.

«Нет, не надо!» — тихие стоны слетали с моих губ, а тело требовало новых ласк. — «Что скажет Калас?» — вспыхнуло последней мыслью, когда тело Клейте соединилось с моим, и мое копье вошло в нее. В тот же момент мое семя излилось внутрь женщины, я не в силах был себя сдержать, чем вызвал неудовольствие с ее стороны.

— Как ты мог! — расстроенная Клейте сильно ткнула кулаком в мою в грудь. — Ну, чего еще ожидать от глупого раба!

— Госпожа, — откликнулась служанка, — если вам будет угодно, я восстановлю его силы.

Она потянулась губами к моему фаллосу, но Клейте уже в ярости пыталась напялить пеплос, выкрикивая даже непонятные мне ругательства.

— Я прикажу высечь тебя плетьми! Я тебя…

Откуда взялось во мне спокойствие и мужество пред лицом подобных угроз? Наверно, после всех мною пережитых страданий, угрозы Клейте были мне не страшны:

— Накажи, но Калас узнает обо всем.

Она остановилась посреди комнаты и удивленно на меня взглянула, а потом рассмеялась:

— Калас? Ох, он такой страстный, когда сердится! Дурачок, Калас даже не прогневается на меня!

— Кассандр тоже так думал, — бесстрастно ответил я.

— Кассандр, сын Пелия? — Клейте нахмурила свой лоб. — А с ним что произошло?

— Точно не знаю, но по рассказам — он сильно приболел. Намного больше, чем я. — У меня не было цели запугать Клейте или, наоборот, похвастаться моими ранами, но что-то заставило меня развязать пояс и снять тунику. Обе женщины с интересом разглядывали заживающие отметины на моей спине.

— Эней, — Клейте провела языком по моей шее, — я думаю, что нам нужно еще попробовать, в другой раз, когда твои силы восстановятся. Я решила, что ты более опытен в ласках, но обещаю, что смогу сделать из тебя прекрасного любовника. Калас, бывает, отлучается на несколько дней, даже если живет в этом доме.

Она провела рукой по моим волосам и поцеловала в губы.

***

[1] Парменион — (400-330 гг. до н.э.), полководец Филиппа и Александра Великого, принадлежал к благородному македонскому роду. В 356 г. он отличился в войне с иллирийцами, в 346 г. осадил г. Гал, взятый несколько месяцев спустя Филиппом. В 342 г. он действовал против Эретрии и Орея на Эвбее, а в 336 г., накануне смерти Филиппа, открыл военные действия против персов в Эолиде. Зимой 335-334 г. Парменион вернулся в Македонию, после борьбы с Атталом, и принял участие в совещании о новом персидском походе. Он всегда стоял во главе фаланг; в битвах при Гранике, Иссе и Арбелах Парменион командовал левым крылом. Умер в 330 г. от меча убийцы, за участие в заговоре против Александра; тогда же пал и сын его, Филота, казненный по суду македонского войска. Заговор этот был результатом недовольства против Александра, усвоившего персидские обычаи и обращавшегося со своими полководцами как династ.

[2] Мемнон — полководец, эллин с острова Родос на службе персидских царей.

[3] Антипатр — (397-319 гг. до н.э.), македонский полководец, регент Македонии с 334 по 323 гг. до н.э. и регент Македонской Империи с 321 по 319 гг. до н.э., чья смерть положила конец могуществу Македонии.

[4] право быть царем в Македонии передавалось по наследству, но претендента утверждали на специальном военном совете.

[5] гинекей — женская половина дома.

[6] клинэ — ложе, скамья.

========== Пелла, глава 2. Вкус яблока раздора ==========

Калас вернулся только на закате, с весьма довольным видом сообщил, что сосед — достойный человек, и если обстоятельства не изменятся, то можно будет отдать Клеопу замуж за его сына. Мы совершили вместе с ним вечернюю трапезу, посетили купальню, потом вернулись в мегарон.

«Я буду знать, что ты рядом, что смотришь на меня, сокрытый занавесью. Лаская жену, я буду представлять тебя». Эти слова несчетное число раз проносились в моей голове. Я сидел на скамье, сгорая от ревности. Не этих жертв я желал себе, впиваясь зубами в руку, чтобы мое горе не вырвалось наружу. Горячие слезы катились по моим щекам. Я ласкал свой фаллос, представляя руки Каласа поверх своих рук. Сквозь полупрозрачную ткань я мог наблюдать, как переплетаются тела в любовном экстазе, слышать протяжные стоны и страстные признания жены мужу. Калас — мой, только мой, и мы любим друг друга — хотелось кричать во весь голос, чтобы эхо разносило такую весть по всему свету до самых чертогов богов.

Удовлетворенная Алкмена, подобрав сброшенную одежду, удалилась. Калас стремительно вскочил и бросился к моему тайному убежищу. Он обнимал и целовал меня, являя живые чувства после исполненного долга. Спрашивал, чего я хочу, каких божественных радостей, чтобы заглушить мои переживания. С Сурьей было все не так! Мы оба хотели эту женщину, деля удовольствие, но простая жалость к любой другой женщине становится помехой на нашем пути. Мы перешли на ложе Каласа, смятое и хранившее отпечатки тел его и Алкмены, и это зрелище меня угнетало. Тогда мы расположились в саду под ночным небом, под светом звезд. Мы обнимали друг друга и целовались, как двое страстных влюбленных, сбежавших от посторонних глаз. Калас был для меня всем — миром, богом, он поглощал мои душевные силы без остатка. Я сам предложил ему продлить удовольствие не с помощью рук, а губ, и он сразу же подхватил мою идею. Тогда мы легли рядом, сплетаясь в объятиях, мои губы коснулись его возбужденного фаллоса, он был сладок на вкус.

Но его другие прикосновения вызывали во мне воспоминания ужаса, пережитого с Кассандром. Я понимал, что нам теперь не любить друг друга, как любили раньше, пока я не забуду ощущения от грубых пальцев Кассандра в моем теле. Той ночью Калас предложил мне переехать в Пеллу, там я буду посещать палестру и постепенно смогу все забыть, предавшись новым впечатлениям. Я и сам был рад покинуть этот дом, не нарушив покой его обитателей.

Утром Клейте устроила моему господину целый скандал [1]. Она с воплями носилась за ним по дому, топала ногами, швыряла предметы, ругалась и хулила богов. И все из-за того, что Калас во всеуслышание объявил о моем отъезде в Пеллу. Он поначалу пытался оправдаться, что так будет лучше для меня, что вызвало новый взрыв ярости у Клейте, которую, что меня поразило, поддержала Алкмена. Я был далек от этих странных игр, запредельных для моего понимания, из другого конца перистиля мрачно наблюдал, как мой хозяин в молчании сидит в кресле, а жены кружат вокруг него, как хищные птицы над добычей, подчас сами себе противореча в речах. Близнецы, возившиеся с игрушками посредине перистиля, старались перекричать своим ревом их всех.

Не только это угнетало мою душу — я знал, что неправ, что позволяю пользоваться собой ради удовольствия любому, кто пожелает меня взять. Почему я сразу не отверг ласки Клейте, в самом начале? Что за дурной человек проснулся во мне? Получилось, что воспользовался тем, что мне не принадлежит, обманывая доверие моего покровителя. Или я окончательно сжился с ролью безропотного раба, забыв о том, что был рожден свободным и воспитан в традициях добра и справедливости? Боги обязательно покарают меня за это, как уже наказали, когда я согласился возлечь с Кассандром, но, видно, этой науки оказалось недостаточно. Я размышлял, все больше проникаясь жалостью и к себе, и к моему господину. Он старается сделать мне добро, но я постоянно становлюсь предметом ссор в его окружении, без меня его жизнь протекала бы размеренно и спокойно, но я, как сын Эриды [2], появился здесь, чтобы намеренно вредить.

Наконец, Калас встал перед женами, побледневший от ярости; я видел его таким лишь раз, когда Гелипонт рассказал ему о моей попытке убить себя.

— Мой! И не смейте мне перечить. Жить буду с тобой, Алкмена, а ты, — обратился он к Клейте, — свободна в действиях. Я и так позволяю тебе слишком много, бери любого раба, но Энея я тебе не отдам. Он — мой! Мой эромен, мой возлюбленный!

Обе женщины разом умолкли и поспешили в свои покои. Хозяин принял решение, которое не обсуждается. Служанка Клейте подхватила обоих близнецов и последовала за своей госпожой. Я увидел, как согнулись плечи моего господина, будто на них опустили тяжелый груз. Не обращая ни на кого внимания, он направился в свои покои и закрыл двери, желая остаться в одиночестве. Я увидел Гелипонта, он вышел из-за колонны, где до этого прятался, наблюдая за хозяевами, и направился ко мне. Желая упредить его упреки, я принялся твердить о собственной виновности, но он был по-спартански лаконичен: отвесил мне тяжелый подзатыльник и сказал:

— Верни хозяина.

Я тихо вошел внутрь покоев. Свет пробивался лишь сквозь узор на дверях, являя взору причудливо изогнутые лучи, вычерчивающие завитки на плитке пола. Калас, сгорбившись, сидел на ложе, закрыв лицо своими широкими ладонями. Я присел рядом и погладил его по спине, он вздрогнул от моих прикосновений и поднял голову. Даже в полутьме я почувствовал, что его глаза полны слез. Я обнял его за шею, прижался, но Калас оттолкнул меня:

— Ты ведешь себя как диктерия, даже хуже. Уходи!

Я проявил настойчивость и опять обнял его, чувство нежности к Каласу переполняло меня:

— Не уйду, можешь ударить меня, убить, но не уйду! Прости…

— Я страдаю, Эней, ты и не должен испытывать ко мне никаких чувств, тем более — любовь, но ты причиняешь мне боль, которую трудно переносить. Все твои слова и признания — ложь! Я представляю, как ты насмехался над моими чувствами, моими словами и желаниями. Я груб и жесток, я держу в подчинении многих людей и готов покарать смертью каждого, кто осмелится встать на моем пути, но ты — еще злее и коварнее, ты наносишь удары туда, где я больше всего уязвим, — он смахнул слезу, скатившуюся по щеке, и замолчал.

— Калас!

— Что? Какой еще лживый мед ты хочешь влить в мою душу?

— Ты прав во многом и в то же время несправедлив, называя меня изменником.

Калас передернул плечами:

— Я не понимаю твоих слов. Разве ты не предал мои чувства?

— Телом — да. Но не духом! Когда я проводил время с женщиной на твоих же глазах, разве я смеялся над тобой? Нет, мы вместе получали удовольствие. Когда ты, чтобы самому не принимать трудного решения, заставил меня подчиниться Кассандру, чтобы не нарушать покой семьи, я изменил твоим чувствам? А когда после разрушения Фив я остался бесправным рабом, целиком в твоей власти, и ты умащивал меня, готовя к удовлетворению своих желаний, ты спрашивал меня, что я чувствую в этот момент? Нет. Даже здесь, в твоем доме, мне не было покоя. Ты говоришь, что я лгал тебе? Да, все эти обиды могли посеять ненависть и злобу в моей душе. Но я готов поклясться перед ликами богов, Калас, что я не испытываю подобных чувств к тебе!

Калас старался не смотреть на меня, сидел, не шелохнувшись, но откровения пронзали его, как удары бичом — видно, он никогда даже не пытался взглянуть на наши отношения моими глазами:

— А что… что ты чувствуешь? — голос его был глух, а тело напряглось в предчувствии очередных неприятных и неутешительных признаний.

— Я люблю тебя, Калас, — я старательно и нежно поцеловал его в губы, — быть может, не так сильно, как хочешь ты, но поверь, каждый новый день приносит в мое сердце больше привязанности и тоски по тебе. Мне нравится ласкать тебя и получать твою любовь в ответ. Я всегда искренен с тобой.

— Ты рассуждаешь так, Эней, будто в тебе живет душа мудрого старца. Но ведешь ты себя, как глупый мальчишка! — Калас улыбнулся.

Наконец-то мне удалось находчиво развеять тучи над нашими головами! Мой эраст опять пришел в веселое расположение духа, которое не покидало его до конца дня.

Солнце стремительно клонилось к горизонту, а я после вечерней трапезы опять слонялся по дому без дела, тщательно обходя стороной гинекей и предвкушая завтрашний отъезд в Пеллу. Я погулял по саду и решил взобраться на уже знакомый мне низкий холм, чтобы проводить солнце, но место на его вершине уже было занято. Я замер в нерешительности, но, увидев приглашающий жест, присел рядом на расстоянии, которое мне показалось наиболее почтительным. Тиро была очень похожа на своего отца: такие же глаза, волевой подбородок, широкие скулы — наверно, это-то и отталкивало женихов, считавших, что она недостаточно красива. Ее мягкий голос очаровывал слушателя, говорила она спокойно, не сильно заботясь, понимаю ли я суть. Речи Тиро были похожи на сказания о богах и стихиях, она находила объяснение всем явлениям — и грозе, и ветру, и штормам, придумывая собственные красочные истории. Я заворожено слушал, перед моими глазами проносились подвиги неведомых героев, рожденных воображением Тиро.

Она коснулась моей руки, и я сжал ее ладонь, когда мы возвращались в дом по темному саду, подумав, что обязательно взял бы в жены эту замечательную девушку, если бы мог. Ночь скрывала внезапное явление моей страсти, я изо всех сил пытался подавить дрожь в теле, чтобы не напугать Тиро. Мы расстались посредине перистиля, она исчезла, оставив на моих губах раскаленный поцелуй. Я еще долго простоял на том месте, переводя дыхание, не в силах сделать и шага.

Ложе Каласа в ту ночь занимала Алкмена — мой господин держал свое слово, поэтому я взобрался по лестнице в отведенную мне комнату и мгновенно отдался чарам Морфея, обнявшего меня своими крылами, чтобы охранять сон. Мне снились поля, покрытые белой снежной пеленой, высокие холмы, поросшие дремучими лесами, ослепительно сверкающие вершины гор. Чистый, слегка голубоватого оттенка снег был повсюду, где останавливался мой взор.

«Сегодня тепло», — подумал я и поймал себя на мысли, что почему-то не задал вопрос — «Откуда здесь так много снега?» Я стоял на высоком утесе, вглядывался в розово-фиолетовый рассвет над долиной, у меня было такое чувство, что я вернулся домой, но не в Беотию, а куда-то еще. Я протянул руку вперед, как бы встречая солнце, и то была моя и в то же время не моя рука, ладонь и пальцы взрослого мужчины, на среднем я даже заметил массивное золотое кольцо с непонятными письменами.

Я проснулся в темноте ночи, долго лежал, стараясь успокоить бьющееся тревожно сердце. Потом тихо вышел в перистиль, через кухню добрался до сада, забрался на холм, где с возвышения открывался красивый вид на долину. Рассвет был такой же нежно-розовый, как в моем сне, вот только руки, которые я тянул, приветствуя его, казались мне уже чужими. Те, что я видел во сне, были роднее. Странные чувства испытал я тогда, лежа на спине в мокрой от утренней росы траве, вглядываясь в светлеющее небо. Тихую радость перед грядущими переменами, освобождение из каких-то силков, связывавших меня с рождения, нарастающую уверенность в самом себе, что я справлюсь со всем, что задумаю. Мои страхи отпускали меня, растворяясь вместе с легкими облачками надо мной. Я постарался прислушаться к сердцу, что сокрыто внутри него? Мир был для меня открытым пространством, а я — частью него, люди, встречавшиеся на моем пути, — тенями, проходящими мимо, вот только образ Каласа оставался живым в моем сознании. Глаза с прищуром, в их темной зелени плещутся завораживающие золотинки… от Каласа, особенно в минуты нежности, исходило особое теплое сияние. Пожалуй, еще Тиро и Сурья были для меня живыми.

С этого дня у меня появился дорожный мешок, где лежали две чистые туники и чаша для питья, Калас еще подарил мне свой поношенный гиматий [3], сделанный на македонский манер [4], а Тиро передала для меня расшитое полотно, которым я мог бы вытирать тело после купания. Я понимал, что прощаюсь с домом Каласа, его семьей, возможно, навсегда, и моя жизнь непостижимым образом приобретает новое начало, отличное от того, что было прежде, незнакомое, волнующее и немного пугающее.

Улицы Пеллы были полны народа: простые жители, торговцы, воины. Меня окружило разноцветье одежд, лиц, многоголосье чуждых наречий. Наши кони продвигались шагом, впереди медленно ехала груженая повозка гончара, я озирался по сторонам, знакомая атмосфера городских улиц вливалась в мое сознание, принося радость и новые ощущения. Калас остановил коня подле ворот одного из богатых домов. Узнав моего хозяина, прислужник, кланяясь, распахнул двери, и мы, спешившись, вошли в небольшой перистиль, оставив коней на попечении того же слуги. Хозяин дома встретил нас приветливо, предложив расположиться на скамьях и отдохнуть с дороги. Мы выехали рано, но солнце уже начало припекать, поэтому на ближайшие часы жизнь в городе должна будет замереть, чтобы дневной зной не был так тягостен для людей, которые будут искать спасительной тени, чтобы подремать в свое удовольствие.

Калас хорошо знал хозяина этого дома — Телемаха, который всячески старался ему во всем угодить. Меня он представил как своего эромена, но сказал, что я близок ему, как собственный сын, отчего сердце мое радостно затрепетало. Теперь я буду жить в этом доме!

Телемах провел нас узким боковым коридором мимо кухни в торец дома. Он был огорожен стеной, с отдельным выходом на улицу, а в маленьком дворике росло большое фиговое дерево. Деревянные ступени лестницы вели на второй этаж, который состоял из открытой веранды длиной примерно в шесть с половиной локтей, с плиточным полом, и такого же по размерам темного помещения с единственным входом. Как объяснил мне Телемах, летом хорошо спать на открытом воздухе, а когда холодно — в комнате, тем более что там, в стене, проходит труба очага, который топят в зимнее время года. Слуги принесут для меня одеяла и кое-что из мебели, открытую часть веранды можно завесить тканями, чтобы оградиться от солнца, что бывает здесь в первую половину дня. Накормить меня всегда смогут на кухне, а так — у меня есть отдельный вход, и нет нужды проходить через дом. Воду мне будет необходимо носить из городского источника самому.

Я был счастлив, мне все нравилось, несмотря на все трудности, у меня теперь появился собственный дом, но будут и обязанности, о которых мне поведал Калас, когда Телемах ушел. В Пелле я буду посещать палестру [5], с раннего утра до вечера занят учениями и тренировками, чтобы укрепить тело и приобрести навыки воина. Калас будет приезжать, возможно, чаще, если получится, но у него имеется достаточно много своих обязанностей, поэтому мне предлагалось жить по собственному разумению. Денег он оставлял мне немного, но если считать, что пищей я обеспечен, а при палестре можно посетить баню, то я действительно мало в чем нуждался.

Калас проследил, чтобы слуги принесли все, что обещал Телемах, и мы присели, обнявшись, на скамью. Калас нежно целовал мои плечи и шею, я чувствовал его возбуждение, но и эмоциональную холодность внутри себя, и в то же время — желание получить удовольствие. Полуденный зной утомлял и расслаблял нас, я снял тунику. Моя нагота еще больше взбудоражила Каласа, его пальцы гладили мое тело, он все крепче прижимал меня к себе, я откликался на его ласки, сладостная дрожь пронзала, внутри все сжималось от удовольствия. «Правильно упрекнул меня Калас, — подумалось мне, — я веду себя как диктерия, стремясь доставить приятное моему господину, но не испытываю при этом любви». Я сжал рукой восставшее копье Каласа, и он застонал, шепча мольбу о том, чтобы я продолжал, не останавливался. Я старался следить за его движениями и ритмом, с какой силой он сжимает мой фаллос, тот же напор я переносил и на него. Получая величайшее наслаждение, пытая страстью друг друга, мы, наконец, излили семя, оросив тела. Большая часть, конечно, досталась мне, что Калас потом размазал по моей груди и бедрам, не переставая ласкать меня. Он принес воды в большой гидрии [6], благо источник находился где-то неподалеку, и смыл все следы нашей страсти. Холодная вода освежила и придала бодрости телу.

Когда жара спала, мы вновь сели на лошадей и отправились в палестру. Калас посоветовал мне тщательно запоминать путь. Единственную частную школу в Пелле для молодых отпрысков из богатых семей содержал Птолемей Аристид. После того как Аристотель, основатель ликея в Миезе, покинул Македонию, перебравшись в Афины, мальчиков и эфебов предпочитали учить в столичной школе Птолемея. Там преподавали не только военную науку, но и философию, основанную на трудах Аристотеля, математику, письмо, естествознание. В Фивах меня обучали учителя, нанятые отцом, поэтому оказалось, что мои знания простираются намного дальше того, о чем мне могли бы поведать в этой палестре. Испрашивавшие меня Птолемей и другие учителя были удивлены не меньше Каласа, до сих пор считавшего, что я обучен лишь чтению и письму.

Птолемей провел нас вдоль портика огромного перистиля палестры, рассказывая о порядках, принятых в школе. На песке тренировалось несколько групп обнаженных юношей. Их учили борьбе, метанию копья, владению мечом и другим упражнениям для поддержания крепости тела. Я разглядывал этих рослых и сильных юношей, понимая, что мне придется пройти через тяжкие испытания тела и духа, чтобы только приблизиться к их совершенству. Я внимательно прислушивался к речам Птолемея, старался запомнить все, чтобы избежать ошибок в дальнейшем. Он беседовал с Каласом о грядущем походе в Персию, о том, что школа готовит будущих полководцев и героев. В моей голове прочно засела идея продолжать изучение варварского персидского языка, я не знал, как смогу осуществить свой замысел, но решил, что обязательно добьюсь в этом успеха.

Калас договорился с Птолемеем, что я буду обучаться владению оружием у учителя Левсиппа, он даже указал мне на него — высокого жилистого старика с длинными белыми волосами и бородой. Его плечи и руки покрывали неведомые мне рисунки, а взгляд был остёр и пытлив. Левсипп постоянно опирался на толстую палку, хромая, подволакивал левую ногу.

Птолемей предупредил меня, что двери палестры открываются рано утром, потом их закрывают, и в течение дня юноши проходят обучение до захода солнца. Дневной отдых, еда, купальни — все предоставляет своим ученикам палестра. Вечером двери открывались вновь, выпуская учеников по домам, и так — каждый день, кроме праздников, когда палестра закрывалась.

Я дожидался Каласа, пока тот уладит все дела по оплате обучения, сидя на скамье, наблюдал за жизнью школы, проходившей большей частью в широком перистиле. Мне нравилась та новизна, в которую я окунусь с восходом солнца нового дня. Я отметил, что в школе строгие порядки и дисциплина — все общались уважительно, как младшие со старшими, так и старшие, каждый знал свое расписание. Учителя зорко наблюдали, чтобы праздные разговоры не велись среди учеников. По всей видимости, дружеское общение, расслабленное и непринужденное, с шутками и смехом, проходило вне стен палестры.

Наконец, мы вернулись обратно в дом, где я буду теперь жить. На кухне слуги дали нам еды, и мы расположились на нагретом полу веранды. Когда стемнело, Калас спустился вниз и принес два масляных светильника. Ночью не стало легче — дул совсем легкий ветерок, было жарко. Мы лежали обнаженные, и лампады освещали наши тела медовым светом, у Каласа кожа была смуглее, чем моя. Мы смотрели, как зажигаются первые звезды, я рассказывал Каласу забавные случаи из своего детства, он улыбался, задавая новые вопросы, но старался не рассказывать много о себе, лишь то, в чем мы были схожи. Он объяснил, что в палестре я буду считаться его сыном, которого он привез из Фессалии, я могу упоминать о Фивах, но только рассказывая, что жил там с матерью. Я уверил, что сделаю все, о чем он просит.

В то время во мне боролись разные чувства к Каласу. Мне нравилась его забота, я был благодарен за то, что он меня спас, и сейчас дает новую жизнь взамен старой, я получал удовольствие, когда он начинал обнимать меня, кладя руку на мой разбуженный фаллос, но я не очень понимал его чувства — ради чего все это? Да, я нравлюсь ему, он получает удовлетворение от общения, но тогда почему он дает мне то, что дал бы родному сыну? Он говорит, что любит меня, а люблю ли я его настолько, чтобы мои чувства были так же страстны? Или лишь позволяю себя любить? Я смотрел в его смеющееся лицо, в его золотистые глаза, мне казалось, что рядом со мной что-то знакомое, родное — стоит только протянуть руку и ухватить эту вырывающуюся из груди Каласа психею [7], чтобы крепко прижать к собственной груди. Мы ласкали друг друга, даря страстные поцелуи, будто хотели слиться друг в друге, пока пальцы Каласа вновь не проникли внутрь меня. Я задрожал всем телом, не от боли — нет, мне было приятно, а от нахлынувших опять ужасных воспоминаний. Я в панике забился в объятиях Каласа, как загнанный зверь. Он сразу же убрал руку и принялся успокаивать.

— Я не могу, Калас, не могу, — в бессилии рыдал я, прижимаясь лицом к его груди. Калас тоже был расстроен моими страданиями, говорил, говорил, что больше не будет делать того, что причиняет мне боль. Я сказал, что это — не боль телесная, а душевная, и мы можем приносить друг другу радости любыми способами, но только не этим. Калас согласился ждать столько, сколько мне будет необходимо, пока сам не решу принять иные ласки. На рассвете Калас уехал, а я направился в палестру.

***

[1] оставляю это слово, не найдя нужного греческого аналога. Скандал — (от греч. skandalon — препятствие, соблазн). 1 Событие, происшествие, позорящее участников и ставящее их в неловкое положение. 2. Дебош, происшествие, нарушающее порядок руганью, дракой. Полемика — (от греч. polemikos — воинственный) — острый спор, дискуссия, столкновение мнений по какому-либо вопросу.

[2] Эрида — в древнегреческой мифологии олицетворение раздора и соперничества, эрис — раздоры, ссора.

[3] гиматий — плащ.

[4] по кройке плащи македонцев и фессалийцев различались.

[5] палестра — специальная частная школа, там помимо гимнастических упражнений и воинского искусства преподавались науки, в отличие от гимнасиумов, где были только гимнастические упражнения.

[6] гидрия — сосуд для воды с тремя ручками; за верхнюю, вертикально расположенную ручку носили пустой кувшин; за две средние, горизонтальные ручки, держали сосуд обеими руками, поставив его под бьющую из фонтана струю воды, или несли уже наполненную вазу.

[7] психея — душа.

========== Пелла, глава 3. Знать и общество ==========

Вначале обучение давалось мне нелегко. Приходя вечером, я падал без сил на ложе, каждая мышца откликалась болью. Мои глаза слипались, но я заставлял себя разминать мускулы, используя бальзам, оставленный Каласом. «Калас! Как мне не хватает твоей поддержки!» — с такими мыслями я засыпал и просыпался на заре, заставляя мое больное тело двигаться навстречу новым испытаниям. Иногда мне приходилось утирать слезы, потоком лившиеся из моих глаз. Я шел к источнику, набирал воды, выливал на себя. Холодный душ возвращал чувствительность моим сведенным мышцам, и я вновь направлялся в палестру. Левсипп предпочитал объяснять один раз, в последующем — при каждом неправильном движении руки или ноги, его палка чувствительно касалась моего тела, указывая на ошибки.

Боль постепенно проходила, тело стало требовать больших нагрузок, моя туника стала тесной, мне показалось, что я стал немного выше ростом. Мне продолжали сниться странные сны, будто навеянные рассказами Тиро. Я тосковал по Каласу, но он все не появлялся.

Когда занятия в палестре перестали причинять мне столь мучительные страдания, я решил осуществить мой следующий план — получение пищи духовной. Размышляя об этом, я поймал себя на мысли, что уроки моего отца не прошли для меня даром — я ставил цели и получал задуманное, был дружен с другими учениками, и останься я торговцем, то смог бы найти способы заработать и накопить денег, а потом пустить их в дело. Однако другая часть моей души требовала иного — мои детские мечты о подвигах и славе заставляли меня следовать иным путем, совершенствуя мое тело и укрепляя дух. Герои мифов были благородными людьми, творили добро и приносили больше собственной стране, чем заботились о личной жизни в роскоши и богатстве. В палестре нас учили, что мы — эллины, совершенный и развитой народ, который должен нести свет просвещения в другие земли. Идеи задуманного царем Александром похода витали в умах, поднимая боевой дух. Говорили, что царь собирает большое войско, чтобы завоевать варваров и расселить эллинов по всему миру. Однако его противники смеялись — взгляд царя широк, но казна пуста, а персы тем временем шлют богатые дары и Афинам, и Спарте в залог долгой дружбы. Я слушал учителей в палестре, моих товарищей, которые приносили в школу все, о чем говорилось в богатых домах, приезжающих ораторов и мудрецов на площадях, разговоры торговцев на рынке, впитывая настроения людей, заряжаясь их воодушевлением и надеждами на благополучный исход задуманного царем похода.

Мои товарищи по палестре постоянно приглашали меня куда-нибудь зайти, выпить вина или пообщаться с диктериями, но я отказывался не только из-за скудости денежных средств, но и из-за того, что у меня была своя цель. Деньги можно было всегда заработать, помогая торговцам на рынке, либо иным способом — рядом со школой всегда вертелись люди, предлагавшие юношам покровительство богатых людей за щедрое вознаграждение. Некоторые мои товарищи весьма успешно жили за счет этих средств, а другие — имели любовников, оплативших их обучение в палестре. Однако я больше не хотел принадлежать никому, кроме Каласа, иногда воспоминания о его слезах разрывали мне сердце, а слово «диктерия», брошенное им тогда, возрождало ощущение грязи, приставшей ко мне, от которой трудно очиститься. Я уже начал страшиться, что Калас больше никогда не появится, забудет меня или, что еще хуже, охладеет чувствами.

Я посещал библиотеку, маленькую и относительно новую, впервые появившуюся в Пелле три года назад. Чтение книг успокаивало мои волнения и страхи. Там я познакомился с Каллисфеном из Олинфа, племянником философа Аристотеля. Он часто путешествовал между Афинами и Пеллой, подолгу задерживаясь в ликее своего дяди, но питал надежду, что сможет отправиться в поход с самим царем Александром. Каллисфен имел слабость к юношам, но младше, чем я, хотя и я чем-то привлекал его внимание, даже спокойно принимал его объятия и касания, как бы невзначай, но не позволял близко к себе подходить. Не желая терять его расположения, я рассказал душераздирающую историю, что был изнасилован собственным дядей, и после этого мне трудно принимать чужие какие бы то ни было ласки. Что ж — мне не пришлось лгать или выдумывать правдоподобные детали. Не знаю, что решил для себя Каллисфен, но он больше не совершал попыток подобраться ко мне ближе.

Помимо книг, я нашел и человека, который помог мне в изучении персидского — старого слугу Телемаха, попавшего в его дом еще лет двадцать назад. Раб постоянно сидел вечерами на кухне, помогая вычищать до блеска котлы. Между делом он разговаривал со мной, рассказывая о покинутой родине и ее богатствах. Вскоре Каллисфен познакомил меня с Мидасом, молодым персом, сыном Артабаза, беглого сатрапа-мятежника, оказавшегося в Македонии еще во времена правления царя Филиппа. Меж тем пролетел гекатомбейон, метагейтнион и близился к завершению боэдромион [1]. Наступили праздники и свободные дни, что мне предстояло провести вне стен палестры.

Ранним утром я услышал громкий стук в дверь, вскочил, не понимая, что происходит, чуть не поскользнулся на лестнице, мокрой после сильного ночного дождя. Разбухший от влаги засов на воротах никак не хотел открываться. «Калас!» — только успел выдохнуть я, и мой господин заключил меня в крепкие объятия. Он похудел, посуровел, его кожа сильно потемнела после многих дней, проведенных под палящим солнцем, но он был рядом — мой долгожданный эраст. Он долго не выпускал меня из объятий, не желая верить переменам, происшедшим со мной. Его одежда промокла насквозь, видно, он выехал слишком рано и попал под дождь. Крупные капли стекали с его волос, падая на мою обнаженную и разгоряченную сном спину. Это были минуты безбрежного счастья, когда твой любимый дарит тебе жар собственного сердца в ответ на твои чувства, когда две психеи машут крылами в единой песне. Признания и упреки в том, что его долго не было, вырывались из моей груди. Я никогда ранее не испытывал такого трепета и дрожи от объятий Каласа. «Я люблю тебя, люблю, как никого на свете!» — шептал он в ответ.

Уже на ложе, согретый моим телом и поцелуями, Калас рассказал о своих душевных терзаниях за прошедшее с нашей разлуки время. Все лето он провел в военном лагере, тренируя молодое пополнение войска царя. Конница должна выступать единым фронтом, нанося удары по врагу, уметь перестраиваться по команде, примиряясь с особенностями местности, не мешать другим отрядам разворачивать наступление. Царь готовился к войне, постепенно и методично укрепляя свою армию опытными и бесстрашными бойцами. Но в душе Каласа не проходило беспокойство за меня, бессчетное количество раз он вспоминал мгновения нашей близости, страшился, что, почувствовав вкус новой жизни, я отдамся во власть новой страсти. Я убеждал его в обратном, каждый раз подкрепляя мое признание новыми поцелуями и ласками. Он старался поймать мой взгляд, чтобы прочесть в нем, как в открытой книге, искренность моих чувств, потом со стоном откидывался на подушки, проклиная себя за излишнюю подозрительность и неверие.

Может быть, такая и есть любовь, когда, презрев все возможные кары богов, двое смертных возносятся над их чертогами, становясь счастливее их? Я не мог понять, почему его близость заставляет мое сердце трепетать — нет, вовсе не от желания удовольствия, а потому что он здесь, рядом. Иногда за пеленой суждений общества, Калас — мой господин или Калас — мой эраст, в моем сознании вспыхивали чувства к фессалийцу, как к обыкновенному человеку, но до глубины души влюбленному в меня. В то же время, даже лаская Каласа, я старался прислушаться к зову собственной души — люблю ли я? Или мною движет расчет, и я позволяю себя любить за блага, что получаю. О, нет, суровый Дионис, веселый Дионис, наш покровитель, я не хочу допускать и мысли, что меня можно сравнить с теми несчастными, продающими себя за деньги. Они ютились под сводами храмов, стояли на улицах городов, сидели на пристанях портов, скрывались за занавесками и дверями домов — свободнорожденные и рабы, мужчины и женщины, каждодневно терпели насилие и унижение ради горсти монет или того меньше.

За эти пять дней, что Калас был рядом со мной в Пелле, мы не расставались. Каждый день мы посещали гимнасиум, где он сам тренировал меня бою на мечах. Его наука отличалась от занятий у Левсиппа — Калас не обращал внимания на то, правильно ли я стою и держу в руках меч, говорил мне, что в бою такую науку легко забыть, когда враг готов пронзить тебе грудь. Калас двигался с гибкостью и изяществом большой кошки, тигра или леопарда, я им восхищался, созерцая игру лучиков солнца в бисеринках пота на его потемневшей от загара коже. В такие минуты мне хотелось прильнуть губами к этим каплям и целовать тело моего эраста до исступления, отдаваясь во власть его сильных и нежных рук. Чтобы эти пальцы скользили по моей груди, животу, бедрам, пробуждая восхитительные волны чувственного экстаза, заставляющего гореть меня в пламени божественного огня. В тот момент мой фаллос наливался силой, что волновала Каласа — тогда мы прекращали занятия и уединялись в одной из многочисленных купален или комнат в здании гимнасиума, хотя открытое проявление чувств двух мужей при других людях никак не попирало ничьей добродетели.

Один раз мы сходили на театральное представление, что собирало толпы народа. Калас был уважаем не только простыми воинами, но и приближенными царя. В банях или на пиру, за эти дни я узнал многое — и слухи, и степень родства и отношение Александра к своим родовитым подданным. Калас представлял меня как сына — так, считал он, я буду более уважаем и огражден от возможных притязаний со стороны слишком любвеобильных представителей македонской знати. На одной из таких встреч я увидел Мидаса, но он сделал вид, что незнаком со мной.

Наши любовные ласки дарили обоюдную радость, но Калас хотел большего — тесного слияния и власти над моим телом, от чего внутренне я отказывался, связывая его осторожные просьбы с насилием. Покидая меня, Калас клялся, что любит меня безмерно, а мои ответные чувства согревают его мятущуюся душу. Но я тогда слишком плохо понимал моего эраста и причины его такой неожиданной искренней любви.

Я умел сближаться с людьми, но не мог понять, что значит — искренняя и преданная дружба, когда у тебя нет тайн, и ты можешь довериться человеку, так же, как и он — довериться тебе. Моя жизнь в Пелле была фальшива, мое прошлое — придумано. Не могло быть никого, кому поведать истории из детства, открыть мысли и суждения. Кроме Каласа — он, как отдушина, готов был слушать и понимать, наставлять, хотя и сам — я чувствовал это — хранил в памяти годы, но не открывал свои уста, даже мне. Теперь и я, как и мой эраст, оба — принадлежали партии Пармениона, старого военачальника, которому на тот момент было уже шестьдесят пять лет. Его сыновья — Филота, Никанор и младший — Гектор были совсем юными, Филота лишь года на четыре опережал царя, хотя и считался его близким другом наряду со сверстниками — Гефестионом, Эригием и его братом Лаомедоном. Калас же породнился с семьей брата Пармениона — Асандром, взяв в жены Клейте — то ли его дочь, то ли внучку, но явно любимую, хотя, как я подозреваю, не совсем законнорожденную, не совсем девственно чистую, вобравшую пороки своей матери. Но этот матримониальный союз приносил выгоду им обоим, а заодно — благочестие в семью Пармениона.

Царский двор показался мне вместилищем всех диковинных тварей Аида, действительно искренне преданных Александру людей можно было пересчитать по пальцам. Я не сильно тогда разбирался в нитях интриг, опутывающих этот дом, но Калас объяснил, что только те, что готовы были на протяжении долгих лет поддерживать царя — по-настоящему преданные люди. Среди них он назвал родственников кормилицы Ланики — Протея и Клита, некоторых близких друзей Александра и Птолемея Лагида — взрослого мужчину, тех же лет, что и сам Калас. Птолемей уже пострадал из-за своих советов молодому царю, еще когда Филипп был жив, но теперь пользовался немалым уважением не только Македонца, но и его матери. Мне почему-то сразу не понравился Антипатр, ближайший царский советник. Представитель богатого и влиятельного семейства, он постоянно испытывал страдания и подозрения, что к нему относятся плохо при дворе, не ценят и не уважают, как следовало бы, хотят, чтобы он оступился, сделал неправильный шаг, хотя, на мой взгляд, дело обстояло совсем не так. Однако Антипатр постоянно на что-то жаловался — нехватку денег, провианта, власти, чем приводил царя Александра, занятого мыслями о готовящемся походе, в бешенство.

Общение с Каласом воодушевило меня, я все чаще обращался к Гермесу, покровителю военных искусств, чья статуя украшала портик палестры, о ниспослании силы и здоровья не только физического, но и душевного, о гармонии в отношениях с моим эрастом, об упокоении чувств и мыслей. А душевного спокойствия за собственную судьбу мне так не хватало! Унижение рабов царило повсюду. В Македонии же, не имевшей особых законов, принятых в просвещенной Аттике, куда проникало слишком мало ораторов и просветителей — и подавно. Мои детство и юность в Фивах прошли безоблачно, я никогда не обращал особого внимания на рабов и насилие. Уверен, что подобное можно было встретить и в Фивах, но тогда, в моих мыслях, я был слишком далек, и глаза мои не видели дальше страниц книг и столбцов цифр. Теперь же — я сам был рабом. Вещью, а не человеком, у которой не было прав ни на что. Раб не имел личных вещей, мог быть наказан, искалечен, убит. Он мог попытаться бежать, но если бы был схвачен по дороге, то это каралось мучительной смертью. Даже хозяева, давая своим слугам вольную, могли добавить особое условие — жить в доме господина до самой его смерти, что не меняло принятый уклад жизни.

Калас же дал мне все, но не свободу, подписанную и скреплённую печатью. Из-за его любви я оказался в необычном для раба положении: мог учиться, считался гражданином, даже общался с приближенными царя, и свято хранил свою тайну. Но я продолжал оставаться рабом, сопереживая другим рабам, чья участь была не столь сладка. Самое страшное, а я наблюдал это повсеместно, — пользование рабов для простого удовлетворения похоти до осуществления самых жестоких желаний. Диктерионы — публичные дома — существовали в каждом городе, но были достаточно еще привилегированными местами. На рынке, в особом месте, сидели прикованные мальчики и юноши, грязные и больные, за ничтожную плату любой прохожий мог удовлетворить там свою страсть. Общество вполне спокойно взирало на такие, отрытые для всех, проявления «любви». Раб становился на четвереньки или ложился на скамью — все зависело от желания заплатившего. Потом торговец подносил кувшин воды, удовлетворенный покупатель омывал свой поникший фаллос, а раб лишь очищался внешне.

В любой таверне можно было купить услуги мальчика для утех. Я однажды видел, как шумная компания купила такого раба. Поначалу он стоически сносил удовлетворение их желаний. Я видел, как слезы застыли в его глазах вместе с болью и ужасом. Я же, будучи сторонним наблюдателем, физически ощущал и разделял его боль. Мои товарищи приняли мой бледный вид за страсть, предложили принять участие в насилии. Сквозь разноцветные круги, плывшие у меня перед глазами, я еле различал их лица. Поликлет, мой наиболее близкий друг, сын землевладельца — элимейота [2], Арридей — наш талантливый слуга множества господ, известный сплетник, Аминта и Асандр, сыновья военачальников, упорный верзила Перилл, Иолай из семейства Антипатра — их голоса доносились сквозь туман, а фигуры-тени то приближались, то удалялись. Я выбежал наружу.

Холодный ночной воздух обжег мою кожу, меня рвало. Я не хотел возвращаться обратно и спокойно продолжить смотреть на то, что творилось внутри таверны, но и не знал, как объяснить собственное исчезновение. Для них всех подобные сцены были обычным зрелищем. В дверях показался Поликлет, нашел меня, посетовал на то, что я слишком много выпил и мало поел. Мы вернулись, когда я понял, что смогу сдержать собственные эмоции. Конечно, бдительный хозяин раба не дал его умертвить или искалечить, но слуги унесли без сознания. Кассандр, дядя Каласа, в своих страстях и желаниях не был уникален — подобных ему было множество, а их отношение к рабам — обыденным.

Наши поэты прекрасно воспевают любовь, свои страдания и мечты, но эти возвышенные истории затмеваются тем, что видели мои глаза: как мальчиков-рабов продавали на площади — такой рынок развертывался дважды в месяц, — что за люди их покупали. Не могу забыть образ одного богатого человека, он держал мастерскую по изготовлению золотых украшений. При нем был мальчик, лет двенадцати, с пустым и равнодушным взглядом, полностью покорный. Когда я встречал их на улице — мне казалось, что из мальчика вынули психею, оставив только тело, с которым хозяин общался с помощью палочных ударов, к которым оно уже стало нечувствительным. С тех пор я не читаю поэтов-эллинов. С одной стороны, передо мной была македонская знать, с ее воспеванием любви между мужчинами, как высшим поэтическим чувством, с другой — общество, пользовавшее тела бесправных рабов. В своих молитвах и жертвах я возносил благодарность Зевсу и Эроту, пославшим кто молнию, а кто — стрелу в сердце моего эраста в особый момент, что помогло мне избежать подобной участи.

***

[1] гекатомбейон (середина июля — середина августа), метагейтнион (август — первая половина сентября), боэдромион (сентябрь — первая половина октября).

[2] Элимейя — горная область Македонии.

========== Пелла, глава 4. Дверь в мир чувственных удовольствий ==========

Однажды вечером, гуляя по городу, я встретил Сурью. Такую же прекрасную, как в ту ночь, когда мы только встретились с Каласом. Она тоже узнала меня, мы разговорились — я рассказал о палестре, а она, оказалось, сопровождая войско, перебралась в Пеллу, где занимается тем же ремеслом. Сурья взяла меня за руку, восхищаясь, тем, как я изменился с момента нашей первой встречи, стал сильным и еще более красивым. Ее речь привела меня в замешательство, я вглядывался в ее раскосые темные глаза, в поисках насмешки. Женщина увлекала меня за собой, приглашая в свой дом. Я ответил, что не смогу оплатить ее труды, но Сурья отрицательно качала головой, уверяя, что не возьмет с меня денег, я просто приятен ей.

Гетера вела меня за собой по узким темным улицам. Я послушно шел, оглушенный ее хвалебными речами, и втайне восхищаясь красотой, которой мне будет дано обладать. Маленькое пламя единственной лампады выхватило из царства ночи широкое ложе, устланное дорогими тканями, многочисленные подушки на низких скамьях, шкуры диких зверей, лежащие на полу. Я еще ни разу не был в покоях гетеры, подобной Сурье. Мы расположились на полу, я пил вино, которое Сурья налила из красиво расписанного персидского кувшина. Она попросила, чтобы я рассказал ей о том, как попал в Пеллу. Ей было интересно все — даже, как мы с Каласом ласкаем друг друга. Немного захмелев, я подробно повествовал о наших отношениях с моим эрастом. Меж тем, гетера сняла с себя пеплос, обнаженная, с длинными волосами, разбросанными по плечам, она показалась мне еще прекраснее. Внимательно слушая меня, она гладила руками свои полные груди с набухшими сосками, пока я, отбросив остатки смущения, не впился в них губами.

— Продолжай говорить, — потребовала Сурья, ведя собственную соблазнительную игру. Наконец, я дошел до главного — Кассандра.

— Расскажи, как ты лежал, каким образом был связан?

Я живописал сцену, что все еще стояла перед моими глазами.

— Давай ее повторим? — предложила она, но я замотал головой, отвергая ее слова. — Ты же мне доверяешь? — Сурья улыбалась, она была божественна, как ей можно было отказать? — Ты всегда сможешь сказать — остановись, и я прекращу свои старания. — предупредила меня гетера. — Запомнил?

Сурья выдвинула на средину комнаты сундук, но не позволила моему любопытству одержать вверх, чтобы заглянуть внутрь. Я лег спиной на скамью и расслабился, прикрыв глаза, стараясь успокоить собственное трепещущее сердце. Привязывая мои руки к ножкам, Сурья каждый раз спрашивала, не сильно ли она стянула путы. Ноги были согнуты, колени подтянуты к животу — все примерно так, как было, за исключением того, что гетера приятно гладила мое тело, втирая ароматное масло. Сурья, смеясь, завязала мне глаза, сказав, что таким образом я буду получать только удовольствие и лучше прислушиваться к собственным ощущениям. Мое расслабленное тело откликалось на ласки, я чувствовал, как ее губы целуют меня и подготавливают древко моего копья к любовной схватке.

Гетера присела рядом на пол, ее теплый язык проник внутрь меня, осторожно продвигаясь, совершая движения взад и вперед, я млел от удовольствия, не замечая, что Сурье уже удалось ввести внутрь меня два пальца, затем — что-то негибкое и твердое, поначалу мне сделалось больно, но это ощущение быстро исчезло. Одна из рук гетеры не переставала двигаться вдоль моего восставшего жезла, а другая — сменила первый предмет, напоминающий по форме мужской фаллос на другой такой же, но более утолщенный и уже не полностью каменный, а сверху покрытый кожей. Наконец, я взмолился о том, что не смогу принять большее.

— Но ты не боишься? — спросила она.

— Нет, не боюсь.

— Не больно? Тогда продолжим.

Гетера обхватила губами мой фаллос. Я стонал от нахлынувшего на меня наслаждения, старался вырваться из пут, что окрашивало мою страсть в новые восхитительные тона. Сурья умела растягивать удовольствие, не давая моему семени излиться раньше, чем доведет меня до полного изнеможения. Какие только слова не срывались с моих губ — и стоны и хула, но я не попросил прекратить эту сладостную пытку. Я излил семя, впав в приятное забытье. Гетера развязала мои путы, но я не мог даже пошевелиться или повернуться, тело не слушалось меня, продолжая испытывать дрожь от полученного возбуждения. Сурья сняла повязку с моих глаз:

— Ну, что? — она торжественно улыбалась. — У тебя больше нет никаких страхов?

— Спасибо, — я подарил ей искреннюю улыбку, единственное, чем я мог расплатиться за труды из принадлежащего только мне.

— Может быть, пожелаешь попробовать чего-нибудь еще? Давно ли ты занимался любовью с женщиной, Эней?

***

Ах, зачем, я согласился вновь отворить дверь в мир чувственных удовольствий? Сопровождаемый слугой, у двери дома, я еще больше закутался в гиматий, скрывая лицо в его складках, хотя было уже темно, и никто бы не узнал в бесформенной фигуре меня — Энея, сына Каласа, пробирающегося сегодня тайно, по пустым улицам, соблазненного обещаниями, чтобы отдать свое тело во власть другого человека. Полутемный и душный коридор, завешенный плотными тканями, сквозь которые еле пробивался свет масляных светильников, зажженных в комнатах. Меня попросили снять сандалии перед входом в дом, босые подошвы ног приятно скользили по расстеленным циновкам. Резные перегородки, раздвинутые невидимыми руками, указывали путь в комнату, где ждал меня хозяин дома. Стены и пол там были покрыты мягкими коврами, на подушках — дорогие красивые ткани, а я знал им цену. В большой золоченой вазе курились благовония и серые струйки дыма причудливо вились по комнате, наполняя ее расслабляющими ароматами.

Спелые вишни губ на смуглом лице, обрамленные курчавой бородкой. Черные волосы, которые Мидас обычно заплетал в тугую косу и прятал под шапкой, мелкими кольцами струились по плечам. Темно-синие глаза и им под стать — расшитый золотом халат, подвязанный поясом, но распахнутый на обнаженной груди. Эта роскошь притягивала медово-золотистым теплым светом и, в то же время отталкивала, подчеркивая бедность и поношенность моего собственного одеяния. Я робко застыл в дверях комнаты, безмолвный слуга снял с меня гиматий и хитон, накинул на плечи халат, осторожно запахнув его на моей груди. Я невольно провел руками по этой небесно-голубой струящейся материи и выпуклым разноцветным вышивкам, изображающим диковинных зверей, не в силах поверить, что облачен не в старую поношенную рубашку, а в драгоценное одеяние. Мидас сделал жест, приглашающий сесть на ковер и подушки, а сам — опустился напротив. Нас разделял низкий резной столик, красновато-бурый, из неведомых мне пород дерева.

Мидас протянул мне килик, почти такой же, что как-то подарили моему отцу заезжие чужеземные купцы. В нем была налита теплая жидкость, желтовато-зеленоватая, с очень приятным запахом.

— Это — жасмин, маленький белый цветок, его соцветья пробуждают силу, взывают о влечении, дают силу любви, — Мидас заговорил со мной на своем родном языке. — Но если ты не понял поэзии языка, то я повторю по-эллински, хотя ваш язык нарушил бы гармонию этого места.

— О, нет, Мидас, продолжай! — ответил ему я, моя психея целиком была погружена в чарующую атмосферу незнакомой страны. Я сделал маленький глоток из килика. Напиток оставил приятное холодящее послевкусие.

Его отцу в то время было за пятьдесят лет, но он был активным и рослым мужчиной, успевшим многое повидать в жизни и послужить разным царям. Изгнанный из Персии, он получил щедрые дары при дворе царя Филиппа, его младшие дети росли вместе с царем Александром. Прижив десять сыновей и одиннадцать дочерей, Артабаз вел собственную, никому не известную политику, что вызывало некоторое неудовольствие у верхушки македонской знати, готовившейся к войне с Персией. Старшая дочь, Барсина, была поначалу выдана замуж за Ментора, но после его гибели, стала женой его брата — родосца Мемнона, в то же время их сестра стала очередной женой Артабаза. Из-за столь близкородственных персидских связей, положение Артабаза при дворе Александра становилось все более шатким, даже опытные интриганы не могли понять, на чьей же стороне Артабаз и его семья — на эллинской или персидской.

Еще в начале осени я часто встречал Мидаса у Каллисфена в библиотеке. Со мной он был очень вежлив и всячески старался показать свои дружеские чувства. Его красноречивый взгляд прожигал меня насквозь, от его притязаний было бы не так просто отговориться. И наступил тот час, когда Мидас объяснил, чего он хочет. Он обещал щедро вознаградить меня, сохранить все в тайне. Со спокойствием выслушивал мои отказы, терпеливо и настойчиво продолжая просить и настаивать на своем, обещал божественные услады, что не сможет дать мне ни один другой мужчина — эллин. Он дарил мне деньги, оставляя их под книгами, что я в то время читал. Когда я обнаружил три золотые монеты — то долго не мог решиться их взять. Оставить — не позволили заветы, внушенные отцом, что деньги — не должны лежать брошенными, но, взяв — я стал должником Мидаса. Вернуть их — я уже не смог, в один момент, старые одежды разорвались под напором моего расширяющегося от тренировок тела, а купцы привезли из Афин хороший товар.

Я часто думал о том, что Мидас, возможно, мой единственный шанс связаться с братьями. В Македонии я продолжал оставаться рабом, хотя мой хозяин это тщательно скрывал, оказывая мне тем самым милость. Калас заботился обо мне, подарил новую судьбу и жизнь, но мое сердце продолжало оставаться неспокойным: в глубине души, я очень надеялся, что мои родные живы, может, братья выкупили их из рабства, но все продолжают горевать о моей гибели. Обратиться к кому-либо, к тем же торговцам — я не мог. Никто не взял бы на себя риск укрыть беглого раба. Но Мидас — не эллин, а мои братья хорошо бы заплатили за мое спасение.

Я еще два раза был у Сурьи — она присылала за мной старуху-служанку. Так, я быстро избавился от страха перед любовными ласками со стороны мужчин, но и приобрел знания, как правильно приласкать женщин. Гетера, возможно, развлекалась, заставляя меня познавать эту науку любви. Я был для нее еще невинным ребенком, который, как теленок, несмело тыкался в материнскую грудь, в поисках тепла и удовольствия. Она смеялась, обнажая ровные белые зубы, а я готов был ползти, покрывая поцелуями ее пеплос, даже на край Ойкумены, лишь бы она позволила любить себя дольше и всецело, но ночи казались так коротки, да и сил во мне, после занятий в палестре, оставалось не так много.

Жасминовый напиток был допит, от него по телу разлилась приятная теплота и расслабленность. Мидас пару раз покидал комнату, потом и я, сопровождаемый рабом, освободился от выпитого. При этом слуга не только полил душистой водой на мои руки, но и жестами заставил омыть тело. Мидас полулежал на подушках, ожидая, когда я вновь появлюсь. Смуглая кожа, хорошо развитая мускулатура являлись моему взору сквозь распахнутый халат. В персе была особая грация и гибкость, что-то неуловимое от Сурьи. Я встал перед ним:

— Мне раздеться? Как мне лечь? — тихо спросил, я, готовясь принять любовную похоть Мидаса, но тот с улыбкой остановил меня:

— Я хочу обоюдного удовольствия, но не насилия. Ты сам отдашь мне то, что пожелаешь и позволишь мне то, что будет приятным для тебя.

Он опустился передо мной на колени, я был поражен этим жестом. Мидас, знатный и богатый человек принимал меня как царя! Он целовал и гладил мои ступни, голени, бедра, казалось, ему известны некие потаенные места в теле, что дарят необычайное наслаждение, когда он находил такое место, его язык исполнял причудливый танец, заставляя дрожать меня в огне желания. Когда его губы плотно обхватили мой фаллос, я стонал и молил его о снисхождении. Мое естество раскрывалось навстречу удовольствию, разрывая оболочку тела, мощной струей изливая семя. Таких сильных чувств я не испытывал еще ни разу, Мидас же совершил то, что сделало меня его рабом навеки. Я не мог больше жить без таких любовных ласк.

Мы опустились на подушки, его сильные руки втирали в мое тело ароматные благовония, от которых кружилась голова. Перед тем, как войти в меня он долго расслаблял каждую мышцу моего тела, даря восторг и трепетное ожидание проникновения. Его губы обхватывали мои соски, что сильно возбуждало, когда он начинал слегка покусывать их от страсти, я уже стонал, требуя войти в меня. С Мидасом я испробовал и то, что чувствует любовник, который сам активно участвует в ласках. Мне понравилось такое испытание взаимного слияния, хотя — это были всего лишь эмоции удовольствия, но к Каласу меня влекло нечто большее — любовь, благодарность, некое единство душ.

Мидас, обнимая меня за талию, подвел к большой полированной бронзовой пластине. Я давно не видел собственного отражения. Из таинственной глубины на меня глядел юноша, чьи светлые волосы ниспадали волнами на плечи, мои серые глаза казались темными, но исполненными света. И я понял, что привлекает во мне других — я взрослел, мое лицо приобретало красивые правильные черты, детская пухловатость щек плавно переходила в очерченные скулы, губы оттенялись цветом кожи, становясь привлекательными, как у молодой девушки. Чем дольше я вглядывался, тем больше рдели мои щеки, вкупе похвалам Мидаса моей красоте. Мой любовник тем временем раздвинул мои ягодицы и вошел в меня, придерживая за бедра, ему нравилось созерцать контраст наших переплетенных тел — светлого и темного.

— Если бы я был эллином, то сказал бы, что ты мог бы стать сказочно богатым! — нашептывал мне Мидас. — Если бы соглашался дарить свои ласки другим.

— Мне не нужны деньги, — каждый раз ответствовал я, — я мужчина и сам выбираю близких друзей. Как тебя! Мне нравится любить тебя! — а потом уже я заставлял Мидаса опуститься на ложе и, постанывая от страсти, принимать мои желания.

От Мидаса я многое узнал о его стране, вере и обычаях, они казались мне странными, дикими. Например, почему-то у них считалось благодатным делом жениться на собственных сестрах, перс даже уже присматривался к одной из своих в ожидании, когда девочка подрастет. Хотя отец Мидаса, не забывая об исконных обычаях родины, всеми силами стремился устроить браки собственных дочерей с родовитыми чужеземцами. Однако, Мидас, зачем-то недвусмысленно намекнул, что его сестра Барсина — так красива, что царь Александр, был ей увлечен, и сожалеет до сих пор, что она отдана правителю Троады [1]. Персы поклонялись священному огню, и никогда не купались в реках, принося воду в кувшинах домой, и закрывали рот платками. Они странно хоронили своих родичей, выставляя тела на съедение диким птицам, а потом хоронили кости в специальных ящичках. Перед каждым важным делом проводили обряд очищения коровьей мочой. В то же время — они презирали эллинов за неумение держать собственное слово, неверность клятвам, ложь, им не нравилось, что мы обнажаем наши тела на людях, дабы показать их красоту.

Мы встречались не каждый день и тайно. Я часто посещал библиотеку, поэтому, когда Мидас начинал скучать или пресыщаться своими другими друзьями, а то, что они были не вызывало у меня сомнений, он приходил туда, чтобы встретиться вновь и увести в свой дом. Он тоже, как и Калас, говорил, что любит меня. Я не испытывал ревности, иногда принимал от моего друга подарки. Мое отношение к Мидасу было продажным? Быть может, но тогда меня это обстоятельство не сильно заботило, тело жаждало получения удовольствия всеми способами. Меня можно осудить, но, когда ты молод, а все вокруг дышит вседозволенностью, ты перестаешь чувствовать преграды, и такие слова, как верность, честь семьи, заветы отцов — начинают слишком мало значить. Я уже и забыл, что поначалу хотел воспользоваться положением Мидаса, чтобы разыскать братьев.

Мысленно я все реже обращался к Каласу и воспоминаниям о нем. Мой эраст приезжал несколько раз, когда его задерживали в Пелле государственные дела. Мы предавались страстным ласкам, но меня начали тяготить его постоянные признания в любви. Почему он неспособен искренне сказать, что на самом деле ему нравится полное обладание моим телом? Придумывает сложное объяснение своим желаниям? Я научился чувствовать его настроение, давать то удовольствие, что требовалось Каласу. Поначалу он рассердился, когда я рассказал ему о встречах с Сурьей, но я успокоил его тем, что гетера вылечила меня от страхов, и теперь я готов принять его возбужденный фаллос в себя целиком. Я не могу передать, с какой радостью Калас принял это известие, с какой осторожностью и заботой вновь вошел в меня, принимая наши новые отношения, как величайшую драгоценность и милость богов. В проявлениях своей страсти он старался быть нежным, но, когда дело доходило до проникновения, он вкладывал в свои движения такую силу, что заставляло меня громко стонать и кричать, но Калас получал от этого удовольствие. Я мучился над тем, как же мне объяснить ему, что в любви — всего должно быть поровну? И страсти, и желания, и удовольствия обладать и владеть. Мне очень хотелось хоть раз заставить Каласа принять мою власть, отдаться во власть моих желаний. Я чувствовал возрастающую собственную силу, а в моем сознании вспыхивало иногда ощущение, что так, как сейчас, не должно быть — это я должен давать, а он — принимать.

Так я прожил зимние месяцы, не забывая о значимости посещения палестры, иногда тайно удовлетворяя собственные необузданные желания с Мидасом. С Сурьей мы больше не встречались, да и мне вполне хватало тягот наук в палестре и редких встреч с любовником.

В один из своих приездов Калас взял меня с собою в царский дворец. За закрытыми дверями царь Александр обсуждал свои планы с ближайшими соратниками. Я же, в ожидании, прогуливался вдоль портика, глазея на богатую роспись стен.

— Как тебя зовут? — услышал я низкий певучий голос и поднял глаза — передо мной стояла царица Олимпиада в белом хитоне, искусно расшитом синей нитью, такого же цвета гиматий был накинут на ее плечи. Мать царя Александра была уже немолода, под небесно-голубыми глазами легли тени и мелкие морщинки, которые она старалась прикрыть пудрой, ее густые золотистые волосы были собраны в прическу, спереди их поддерживал золотой обруч с прозрачными камнями. Казалось — она улыбается, чуть приоткрыв губы, таинственно. Я испугался, склонил голову, не зная, как себя вести при встрече с царицей. Ее пальцы коснулись моего подбородка, заставив меня поднять глаза. Царица была одного со мной роста, ее глаза лучезарно блестели и оценивающе разглядывали меня, крылья немного вздернутого носа подрагивали, наконец, она снова заговорила: — Так как же тебя зовут, прекрасный юноша?

— Эней, — чуть слышно произнес я, краска заливала мое лицо, я не знал, что говорить, как себя вести, и, едва переводя дыхание, продолжил: — я сын военачальника Каласа, фессалийца.

— Эней, — повторила царица, приоткрыв рот обнажая ровные зубы — следуй за мной! — она уже почти повернулась, собираясь покинуть галерею, как двери боковой комнаты распахнулись, и из них начали выходить люди. Среди них был царь Александр и мой эраст. Я видел, как смертельная бледность проявилась на лице Каласа, когда он увидел, что я стою рядом с царицей. Но тут заговорил Александр:

— Матушка, что ты здесь делаешь? — спросил он спокойным ровным тоном, но мне послышалось явное недовольство в голосе царя.

— Александр! — царица перевела все свое внимание на сына, заговорив с ним о чем-то, но я не слушал — метнулся вдоль галереи и забился в какой-то темный арочный проем, где меня, спустя короткое время обнаружил Калас. Я не мог угадать настроение моего эраста, какие-то тревожные мысли угнетали его.

***

[1] Троада — древняя область на северо-западе Малой Азии (на территории современной Турции). Созданное в 3-м тыс. до н. э. царство Троя около 1260 г. до н. э. было уничтожено в результате Троянской войны. В 7 в. до н. э. Т. была завоёвана лидийцами, в середине 6 в. — персами, в 334 г. до н. э. — Александром Македонским.

========== Пелла, глава 5. И не на Олимпе хватает недоброжелателей ==========

На кухне слуги Телемаха встретили меня известием, что хозяин желает меня видеть, как можно скорее. Я поднялся во внутренние покои, где Телемах в одиночестве совершал вечернюю трапезу. Там он оглушил меня известием, что днем приходил какой-то человек «из царского дворца» и спрашивал обо мне и том, в каком родстве состою я с Каласом. Телемах ответил незнакомцу так, как просил Калас, что я — старший сын, привезенный из Фессалии. Мне смутно припомнилась замеченная мною сцена в палестре — высокий человек в синем хитоне разговаривал с Птолемеем, хозяином школы и, протягивая ему несколько монет, странно посмотрел на меня, с любопытством, будто оценивал. Арридей тогда еще неудачно пошутил насчет того, что палестра превращается в публичный дом, а за меня платят немалые деньги. Я ударил его по лицу, заявив, что нечего болтать глупости. Он смолчал, но было видно — затаил обиду и злость. Да, я был сильнее его, но это оскорбление было не первым, что я слышал из его уст, за что Арридей периодически получал от меня удары, но до настоящей драки никогда не доходило. Вот и сейчас, этот трусливый юноша, отошел в сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. К Телемаху тоже приходил тот же человек в синих одеждах, и эта весть взволновала меня:

— Что мне делать? — спросил я. — Разыскать Каласа?

Телемах посоветовал обождать. Возможно, царя интересуют люди, которые его окружают, особенно перед походом в Персию. Незнакомые лица, появляющиеся при дворе, всегда вызывают подозрение, не стоит исключать, что Александра беспокоят вражеские лазутчики, поэтому, по его приказу, собираются сведенья и слухи. Доводы Телемаха немного успокоили меня, но на следующий день, при выходе из палестры, меня встретил посланник царицы Олимпиады с предписанием немедленно прибыть во дворец. Этот человек проводил меня в богато украшенные покои и оставил в тревожном ожидании. В одиночестве я мерил шагами комнату, продумывая собственное положение, что понадобилось от меня царице?

В комнату вошла служанка, предложив мне испить кубок вина. Я попытался отказаться, но она ответила, протягивая килик, что не стоит перечить госпоже в ее желаниях. Я запомнил эту фразу. Вино было неразбавленным, но очень приятным на вкус. Я уже чувствовал, что сознание мое затуманено страхом ожидания, вино лишь придало ему очертания. Потом служанка проводила меня в комнату царицы — большой зал, с перегородками в человеческий рост и полупрозрачными тканями, свисавшими с потолка, сквозь который угадывалось ложе царицы и маленькая купальня. Олимпиада, в тонком белоснежном пеплосе, сидела в кресле, развалившись как сытая кошка. Рядом с ней стояла служанка и расчесывала золотым гребнем пряди ее длинных и тяжелых волос. У меня подкашивались ноги, от выпитого вина кружилась голова, царица сделала жест — приблизиться и присесть на низкую скамеечку возле ее ног.

— Как ты похож на моего сына, — сказала она, проводя рукой по моим волосам, — когда он был еще так близок ко мне! Я тоскую по тем временам. Александр увлечен своими товарищами и совсем не вспоминает обо мне, — ее нежные пальцы касались моей щеки, подбородка, обводили губы. Я внешне сохранял полное спокойствие, но сердце внутри меня бешено колотилось, я тщетно пытался понять, что ответить царице:

— Моя госпожа, — промолвил я, голос срывался от волнения, — чем я мог бы услужить вам? Я исполню все, что вы пожелаете.

— Все? — Олимпиада улыбнулась. — Милый юноша, что ты знаешь о жизни при дворе?

— Ничего, — честно ответил я, понимая, что меня хотят втянуть в какие-то тайные дела. Удар направлен, но против кого? — Всю свою жизнь я провел вдали от Македонии, мой отец привез меня сюда, чтобы служить царскому дому, и вам, госпожа.

Мой уклончивый ответ чем-то обрадовал царицу:

— Значит, даже если ты будешь далеко, в Персии, ты будешь помнить о своем долге — служить не только Александру, но и мне?

— Мой отец внушил мне, что почтение нужно оказывать не только своему царю, но и его матери, — я подумал, что у меня совсем неплохо получилась бы роль хитрого царедворца, льстить и вести приятные всем речи я умею превосходно. Однако сейчас я больше беспокоился о Каласе, не будет ли все, что я говорю или делаю предательством для моего эраста?

Тем временем, нам поднесли еще один килик вина, царица лишь пригубила, посматривая на меня своими светлыми и бездонными глазами. Хмель вновь ударил мне в голову. Словно через приятный обволакивающий туман я слушал ее голос, призывающий быть ласковым со своей госпожой. Я покорно отдался в руки слуг, снимающих с меня одежду, меня вымыли и натерли благовониями. Ложе царицы было широким и мягким. Она называла меня молодым горячим львом, а я ублажал ее, осознавая, что сделал бы подобное с любой диктерией, попавшейся на моем пути. Но пока — той самой диктерией продолжал оставаться я — юным рабом для утех высокородной особы, который трепещет перед власть имущими людьми, безропотно соглашаясь утолять их желания собственным телом. Сколько раз мне приходилось отказывать похотливым мужчинам, утверждаясь в собственной любви и привязанности к Каласу! И снова, я предавал его чувства, не в силах отказаться и ради собственного удовольствия. Я изрядно потрудился на ложе любви македонской царицы, общение с Сурьей принесло свои плоды — я знал, как доставить женщине удовольствие. На прощание царица преподнесла мне подарок — несколько золотых монет, которые я на обратном пути без сожаления пожертвовал во славу Диониса, и пообещала посылать за мной, если представится возможность. Я же — уверил ее в том, что она сродни богине, а я — ее вечный раб. На моей душе было тяжело, как будто я опять окунулся в грязь, и уже никогда не смогу отмыться от этой черноты.

Терзаемый всеми муками Тартара, вечером я пошел к Телемаху с просьбой одолжить мне коня, дорогу к дому Каласа я помнил хорошо. Харет отпер двери на мой настойчивый стук. Я спросил, дома ли Калас — оказалось, слава богам, что дома, но я попросил позвать Гелипонта. Я сидел на кухне у еще теплого очага в ожидании, меня била дрожь. Обеспокоенный Гелипонт, поднятый с постели, вошел в кухню, и я бросился к нему с мольбой — выслушать. Я не знал, могу ли доверить столь страшную тайну слуге, поэтому бессвязно бормотал о том, что нужно поговорить с Каласом, что дело крайней важности. Мой господин в ту ночь спал с Алкменой, но, услышав новости от Гелипонта, набросив гиматий на голое тело, вбежал в кухню. Сильный укол ревности в сердце. Да, мой господин женат, но, мой любимый, неужели тебе все равно хочется принимать ласки еще от кого-то кроме меня?

Я не мог поначалу вымолвить ни слова, Калас, прижав меня к себе, терпеливо успокаивал. Потом я все-таки пересказал ему в подробностях наш разговор с царицей и все, что произошло в дальнейшем. Я опустился на колени моля о прощении. Сейчас я могу оценить мудрость Каласа, его чуткость и правильность советов. Да, Олимпиаде нельзя отказать в уме и тонком расчете — она ищет союзников и вестников, отправляя сына в далекий поход. Сейчас царица сильна и могущественна, в ее власти пока карать и миловать. И, если я соблюду осторожность, то мне будут оказаны немалые почести, и как я ими распоряжусь — будет зависеть только от меня.

— Калас, но получается, что предаю наши с тобой чувства!

— Замолчи! — он, хмурясь, сдвинул брови. — Я тоже, как видишь, провожу ночи не один, тебе есть, за что упрекнуть и меня.

В этот момент мне почему-то захотелось именно упрекнуть моего эраста, уж слишком я тогда вошел во вкус любовных игр, что простые и немного наивные признания Каласа, вызвали во мне бурю эмоций:

— Как ты можешь так спокойно об этом говорить! Я истерзан муками совести, что изменяю нашим отношениям. Я опустошен! А ты — продолжаешь свою прежнюю жизнь, относишься ко мне как к игрушке — становлюсь нужным — признания, охладеваешь — исчезаешь на долгое время!

В этот момент я увидел, как лицо Каласа побледнело. Я и не мог предположить, что мои слова настолько заденут его. Он ткнул меня кулаком в грудь:

— Глупец! Кто из нас по своей воле пошел к диктерии, кто считает, что это не измена, более того, наивно полагает, что ублажают его бескорыстно!

— Ты, что — заплатил ей?

— За каждую встречу. Всего — три. Давно, — наверно Калас заметил, как я изменился в лице, будто загнанный в ловушку зверь. — Значит были ещё? О, Боги, неужели правда? Ты продаешь себя?

Услышав такие слов, я побелел: страх, что слух о моих отношениях с Мидасом дошел до моего господина, сковал тело. Стало трудно дышать. Но как? Я соблюдал осторожность, это была — тайна, общая, только нас, двоих. Слово — «Прости», готово было вырваться из моих губ, но Калас опередил:

— Ты думал, что я ничего не узнаю? А сколько их было, о которых я не знаю? Твои товарищи по палестре, случайные друзья? Страсти кипят в тебе, ты слишком умный, хитрый и несдержанный. По мне — уж лучше бы ты выпускал свое вожделение наружу с Сурьей, чем в один прекрасный день я буду осмеян на царском пиру, что мой эромен, названный сыном, перепробован на вкус всеми гетайрами [1]!

Кровь прилила к моему лицу, неукротимая ярость и бешенство ударили в голову, и я бросился с кулаками на Каласа. Как он ошибается! Я не такой! Я получил сильный удар в скулу и отлетел к стене, но вновь бросился на него, мы упали на пол, сцепившись в неравной схватке. Наконец ему удалось прижать меня ничком к полу, заломить руку назад так, что от боли у меня потемнело в глазах.

— Мне больно, не надо! — но он, ослепленный яростью, уже был глух к моим слезам и мольбам:

— Ты лжешь мне, ты смеешься надо мной! — Калас пришел в страшное возбуждение. Внезапно твердое и мощное древко его копья вонзилось в меня, Калас рычал как лев, нанося удар за ударом. Я пытался изогнуться телом, чтобы хоть как-то уменьшить страдания, но боль в руке пронзала от ладони до плеча, до самой кости. Мои стоны и крики должны были уже перебудить весь дом, но никто не явился на помощь, не остановил Каласа, упивающегося своей полной властью. Хотя, вряд ли он испытал наслаждение, скорее удовлетворил свое желание отомстить за все душевные страдания, которые я ему причинил. Он излил на меня свое семя и немедленно отпустил, присев рядом на табурет.

Я лежал на холодном каменном полу, униженный и рыдающий. Благостный и красочный мир, любовно выстроенный мной, полный удовольствия, рушился, рассыпался в прах, и я продолжал оставаться ничтожным рабом, по мимолетной прихоти, оставленным господином в живых. В его силах было карать и миловать, он давал мне все, но мог и отнять, заковать в цепи, подвергнуть мукам, уничтожить.

— Ненавижу! — кричал я сквозь слезы и душные рыдания, сдавливающие мою грудь. Калас же сидел без движения и только смотрел на мои страдания, тяжело дыша. — Убей! — повторял я, ползая вокруг него, не в силах больше подняться. Он сильно пнул меня ногой:

— Вставай, лживый пес, я больше не верю ни одному твоему стону! Возвращайся в палестру, ублажай царицу, благодаря ей и своим друзьям, получишь милости, станешь гетайром царя, ты же к этому стремишься! Продолжай жизнь бесчувственной диктерии, но не смей больше порочить мое имя — называя себя моим эроменом. Мой сын — пускай на мне останется этот позор, но не мой ученик и не мой возлюбленный!

Его жестокие слова породили во мне новый приступ удушающих рыданий. Я обнимал и целовал его ноги, просил о прощении, но Калас не двигался, молчал. Я даже попытался захватить губами его поникший фаллос, тогда мой господин опять с силой оттолкнул меня и вышел прочь.

Я не знаю, сколько времени еще провел на полу, впадая в беспамятство и возвращаясь вновь, мне казалось, что я уже попал в Аид, и моя душа бродит по нему в полутьме в поисках света. Мне было холодно, с трудом я поднялся, завернулся в гиматий, и сквозь непроглядную ночь отправился в обратный путь в Пеллу. Даже омовения водой не помогли мне прийти в себя, щека опухла от удара Каласа, правая рука сильно болела, след грубого проникновения выжигал меня изнутри. На следующее утро в палестре я двигался сквозь сон, вызывая насмешки товарищей, а Левсипп, устав учить меня палкой, прогнал прочь домой. Я не смог дойти — сон сморил меня на улице, и я провел немало времени в полузабытьи, скрываясь от внезапно хлынувшего дождя, под портиком храма. Даже небо было затянуто серыми тучами, через которые не пробивалось солнце — все вокруг становилось мрачным и враждебным. Временная передышка вернула мне способность мыслить. Я нуждался в ком–то, кто способен был выслушать мои беды и обогреть, и я направился бродить по улицам в надежде на милость богов.

***

Калас

Он разломил зрелый плод, кроваво-красная мякоть стекала по пальцам, я же был растоптан, раздавлен тяжестью произнесенных откровений. В ушах, грохочущим эхом, повторялись лениво брошенные фразы:

— Эней? Да, мне Арридей, его товарищ по палестре говорил о нем. Говорит — вкусный, сладкий, горячий, а когда занимается любовью — стонет так возбуждающе. Только дотронься до него — и он всецело — твой.

— И, каков … — рот мой пересох, мысли никак не облачались в нужные слова, — мой сын? И часто?

Кратер положил свою ладонь поверх моей руки. Мне захотелось отдернуть ее, но темно-карие глаза моего собеседника излучали доверие, понимание, сочувствие. Уродливая змея, да откроется тебе бездна Аида, жалкий наемник, у которого и есть за душой только знатная кровь и неуемная жажда власти! Нет, Эней, нет — мой светлоглазый возлюбленный, я не могу допустить и мысли, что кто-то еще касался пальцами твоего тела, входил в него, заставляя трепетать от восторга. Я не захотел дальше слушать Кратера, который порывался рассказать мне то, что сообщил его нынешний друг. Знал, что своих любовников Кратер подбирает из знатной молодежи, в палестре или на пирах, превращая их в своих тайных союзников.

— Я еще не виделся с ним, — продолжил Кратер, — ты не будешь против?

Я — против? Я еле сдерживался, чтобы не растерзать этого выскочку на месте! Он лжет, он хочет тебя. Эней, но ты недоступен, ты только — мой! Мне хотелось выбежать из шатра, вскочить на лошадь и примчаться в Пеллу, обнять моего любимого и развеять все злословия, как дурной, горячечный сон. Но я — Калас, родовитый фессалиец, занимающий высокое положение, не мог проявить такую слабость, поддавшись лжи недругов. В последующие ночи мой сон был беспокоен, черен, словно в меня влился яд, вызывающий страдания и сердца, и плоти. Потом я приехал в Пеллу, ведомый страхом и подозрением, но Эней — был прежним, ласковым, наивным, любящим, переживающим из-за наших длительных разлук. Я забыл слова Кратера, я все забыл.

Боль, сильнейшая боль, и ничего кроме нее, как будто моя душа вырвалась из тела и, страдая, словно раненая птица, стремилась спрятаться в самом темном убежище, только бы не вспоминать, не чувствовать, не слышать. Я понял по его взгляду, затравленному, как у вора, застигнутого с добычей, что Кратер говорил правду. Остальное — словно сумасшествие, беспамятство, гнев, боль. Предательство — самая мерзкая в нашей жизни вещь, я могу принять его от любого другого чуждого мне человека, но не от любимого. О, Боги, зачем вы позволили так растоптать мои чувства, мою любовь! Пусть странную, не поддающуюся объяснению, но рожденную по вашей же воле! Может быть — это наваждение, кошмар, я обманулся? Проклятые сны… Уж третий день, как я умер. Я люблю тебя, ничтожный червяк! Все еще люблю…

***

Серые низкие тучи скрывали небо, шел мелкий холодный дождь, капли стекали по моему лицу. Дом Мидаса, казался холодным и чужим. Я нерешительно постучал в запертую, набухшую от влаги дверь, мне долго никто не открывал. Наконец, появился незнакомый мне слуга-эллин. Он сказал, что Мидас, уже дней десять назад, уехал к себе на родину, в Персию. Потом добавил, что — «туда ему, псу ничтожному и дорога», «предатель, мы им еще и покажем». Я поежился от холода, стоя на пронизывающем ветру, и еще плотней закутался в гиматий. Может, это и к лучшему, подумал я, одним моим тайным грехом будет меньше. Я не жалел об его отъезде, я уже не испытывал никаких чувств.

— А если ты ему денег задолжал, — продолжил слуга, — так радуйся! Сходи к диктерии, а лучше вообще — пропей! — он весело подмигнул. Но у меня не было денег даже на то, чтобы купить вина. Последние два месяца, я жил как будто не своей жизнью, мне хотелось новых впечатлений и удовольствий. Я вспомнил, что еще не так давно, начав в Пелле новую жизнь, строил совсем иные планы. И Калас, которого я уважал и любил, занимал все мои мысли, а что теперь, к чему я пришел? Я чувствовал себя опустошенным, будто душа моя уже давно отделилась от тела, возненавидев за удовольствия плоти, а я все продолжал вести прежнюю жизнь.

Я пошел дальше бродить по улицам. Калас, совершив насилие, поступил не лучше Кассандра, может, я и заслужил, чтобы со мной обращались так, да и прав ли я был, глупо требуя от Каласа верности? Ха, верности! По крайней мере, он не встречался с другим любовником, как это делал я, а жил с законной женой. Кто тянул меня за язык? Я вспомнил отрывки «Илиады» об Ахиллесе и Патрокле, как Калас рассказывал о Геракле и Иолае, то были образцы истинной дружбы и благородных чувств. Я и Калас. Я ненавидел его, ненавидел себя, между нами росло и создавалось нечто — но мы разрушили его и убили наши чувства.

Посланник Олимпиады с Телемахом нашли меня, мятущегося в горячечном бреду. Уж третий день, как я впал в забытье и не ощущал, как ночь сменяет день. Они послали за лекарем, и еще неделю я приходил в себя, терзаемый болезнью. Яркие видения вспыхивали в моем помраченном сознании: лица, события, которые я не знал и никогда не видел. Тот человек с перстнем мне снился чаще всего — то на коне, то с сияющим мечом в руках, то на берегу теплого моря, то среди гор из застывшей воды. Тем человеком был я. Целитель все списывал на болезненный бред и богатое воображение юности, но почему мне снилось то, чего я никогда не видел и не испытывал в своей жизни? А еще этот человек скорбел по любимой женщине — то ли она умерла, то ли он никак не мог до нее добраться. Я не знал, о какой женщине идет речь, даже не мог представить ее лица, один раз увидел силуэт, но в тумане, смазанный, будто глаза мои затмевала пелена. Каждый раз, погружаясь в сон, я искал эту женщину, как предначертание собственной судьбы, пытаясь узнать ее в тысяче лиц, проплывавших мимо. Я выздоровел, вернулся к занятиям в палестре. Калас так и не появился, хотя, я был уверен, что Телемах послал ему известие обо мне. Царица все настойчивей справлялась о моем здоровье, пока я вновь не посетил ее покои, исполнив все ее прихоти. Но мне было уже все равно — я жил снами, я жил во сне. Просто день сменял ночь, а дальнейшая жизнь не имела смысла — нам с Каласом больше никогда не быть вместе, но будущее так и не было определено. Кто я теперь, и с какими мечтами, какими ожиданиями мне жить дальше?

Я даже не удивился, когда на улице меня остановил человек в воинском снаряжении и спросил мое имя. За незнакомцем маячили еще двое вооруженных стражников. Он попросил меня следовать за ним без излишних вопросов. Ну, вот и все. Меня охватила апатия. Калас, по всей видимости, принял решение, и теперь я буду продан на рыночной площади другому хозяину. Меня привели в богатый дом, в огромном расписном перистиле сновали слуги, и никто не обратил внимания на наше появление. Под присмотром стражников я остался стоять перед большими резными дверьми в ожидании собственной участи. Этого времени мне хватило, чтобы взять себя в руки, унять дрожь и страх перед неизбежным. Меня позвали в покои, и я оказался лицом к лицу с уже знакомым мне, полноватым человеком, с вечной недовольной и озабоченной гримасой — Антипатром. Он сам начал разговор:

— Молчи и слушай! Я не потерплю, чтобы за моей спиной плелись заговоры, а я о них не знал. Теперь ты будешь полностью подчиняться мне. Понял?

Я сглотнул. Я ничего не понял. Меня не собираются продавать, заключать в оковы, предлагают что-то, но весьма туманно. Ко мне вернулось знакомое с детства состояние, я вспомнил, как отец вел свои дела:

— При дворе много слуг, почему — я?

— Потому что только тебя царица с радостью принимает в собственных покоях! Что — удивлен? Везде у стен есть глаза и уши, — он принялся нервно ходить по комнате, заложив руки за спину. — Хочет знать, как ее сын будет завоевывать мир. А царь, меж тем, оставляет меня здесь, в этой куче навоза, — я покосился на двух охранников, стоящих по обе стороны двери, но их лица были непроницаемы. — А что отец твой, названный, об этом думает? — я чувствовал, что краска заливает мое лицо. — Кого вы хотите обмануть и зачем? Из какой дыры Калас вытащил тебя? Этот ставленник Пармениона, исполнитель его тайных дел. Хорошо они тогда с Атталом [2] управились, когда поняли, на кого следует делать ставку. Вот увидишь, Калас первым получит великие почести от Александра, как только царь переправится через Геллеспонт!

Я слушал рассуждения одного из могущественных людей в Македонии, внимал его речам, но не испытывал внутри от страха перед его властью. Наверно мне было все равно или более страшная угроза — вновь стать рабом миновала.

— Что молчишь? Я думал — станешь клясться в верности, кричать громкие признания. А ты стоишь, неужели так уверен в себе? Мне стоит только приказать, и твое тело скормят псам, никто не найдет.

— Я знаю, — тихо отвечал я, — что вы могущественный человек, но вы не хотите причинять мне зла. Я мог бы стать полезен…

— Скольким ты уже служишь? — гримаса презрения исказила его лицо.

— По доброй воле или под угрозой смерти? — задал я свой встречный вопрос. Я чувствовал, что меня уносит в какую-то даль. То был уже не я, а тот, другой — во мне, вступал сейчас в опасную схватку на выживание. Антипатр внезапно рассмеялся. Я не ожидал от этого сурового царедворца проявления таких эмоций. Но тот, другой, знал, на что идет: — Вы хотите, чтобы я был предан Македонии, царю Александру или вам?

— Мне? — Антипатр помрачнел. — Да, мне, но ты — выкормыш Каласа, а значит и Пармениона. Доверять тебе — это впускать змею в свой дом!

— Я служу царю Македонии, — я впервые твердо произнес такую ложь, и сам поверил в нее. Я ненавидел Македонию за то, что у меня отняли родину, но сейчас, продолжая обучаться у македонцев, принимая их хлеб и защиту, я усомнился в своих чувствах. — Я, наемник, каких множество, я предан тому, кто мне платит. Мое будущее — с царем Александром.

— Вот, как ты заговорил? А встречи с царицей — это тоже часть твоего служения? — Антипатр говорил с презрением, словно выплевывал его в мою сторону. — Тебе тоже за это платят?

— Да. И высокую цену, — я решил, уж лучше я буду слугой Олимпиады, которой я в чем-то симпатизировал, чем меня будут разрывать на части два соперничающих между собой македонских рода. — Я наемник, но не предатель.

— Вот, как ты заговорил! — повторил Антипатр. Он кружил вокруг, как коршун, но я старался смотреть прямо перед собой, отвечая на его вопросы. — Так значит, ни мне, ни Пармениону, а Ей! Этой склочной, властной… — дальше он употребил несколько крепких выражений, характеризующих кого угодно, но только не царицу, но я не реагировал. — Ты нашел себе хорошего покровителя. Она у власти, но это — сейчас. А что будет потом? Александр отправится в поход, а ты будешь продолжать служить Олимпиаде?

— Я служу царю и его семье. Я умру по приказу царя.

— Убирайся вон, глупый мальчишка! — Антипатр закричал, указывая на дверь.

Меня не нужно было уговаривать дважды, я несся по улицам, сердце бешено колотилось внутри, но оно было переполнено радостью, что меня не втянули еще в один клубок интриг. А других забот и так хватало! Остановившись, переводя дыхание, я с тоской подумал о Каласе. Как он там? Может быть, все, что между нами произошло — это чья-то злая воля, не только богов, нам и не на высоком Олимпе, хватало недоброжелателей?

***

[1] гетайры — друзья царя, его приближенные.

[2] Аттал — дядя последней жены Филиппа Македонского — Эвридики.

========== Пелла, глава 6. Защити мое сердце ==========

Я сидел на ступенях храма. Теперь я часто приходил именно сюда, чтобы проводить ладью Гелиоса, у меня не было сил размышлять, я всего лишь продолжал этот день, с тайным страхом встречая новый. Кто-то тронул меня за плечо:

— Наконец-то я нашел тебя, — Поликлет присел на ступени рядом. Я искоса взглянул на него — рыжеватые волосы разбросаны по плечам, медовые глаза, казалось, ловили золотые лучи уходящего дня. Он был старше меня на год, рослый и сильный, я всегда втайне восхищался его спокойствием и мудростью. — Я давно хотел поговорить с тобой, как друг. Я вижу перемены в тебе, и меня они беспокоят. Что происходит? После того, как ты оправился после болезни — стал более замкнутым, но и тревожным, словно страх гложет тебя изнутри. Ты избегаешь веселья, не поддерживаешь разговоры с друзьями, сосредоточен только на учебе, вечера проводишь здесь? О чем ты просишь богов?

Я повернулся к нему, вгляделся в правильные и спокойные черты его лица. Ты — мой единственный друг, Поликлет, понимающий, как жаль, что я не могу общаться с тобой так открыто, как искренне хотелось бы мне. Или могу? У меня разрывалось сердце, так хотелось почувствовать, что я не одинок.

— Расскажи мне, что случилось, я очень хочу тебе помочь! — продолжил он.

— Я поссорился с отцом, — выдавил из себя я.

— Из-за чего? Деньги?

— Нет, ему сказали… — я запнулся, не мог этого высказать, слезы навернулись на мои глаза, — что я… что у меня… в общем, что я занимаюсь любовью с мужчинами — всеми, кто меня об этом попросит.

— Ты? — глаза Поликлета широко распахнулись от удивления. — Да мы вообще считаем тебя недотрогой! Ты не интересуешься ни мужчинами, ни женщинами — это всем известно! Извини, что я тебе об этом говорю, но за твоей спиной даже смеются из-за этого.

Тут уже пришел мой черед удивляться тому, что думают обо мне товарищи по палестре:

— Но как? Почему так получилось? — внезапная догадка осенила меня, как мне сразу не пришло это в голову. Мы одновременно выпалили:

— Арридей!!!

Этого жалкого интригана было легко отыскать — нам не пришлось обыскивать каждую таверну в Пелле. Нашли в ближайшей к палестре. Арридей не отпирался, нам потребовалась пара оплеух, чтобы он, прижатый к стене, заговорил:

— Вы что — меня не знаете?

Да, знаем и весьма хорошо. По части распространения лжи и сплетен никто не мог сравниться с нашим хвастуном — Арридеем. Потом он назвал имя — Кратер, тот интересовался сыном Каласа особенно. Поэтому пришлось приврать, просто так — для красочности, чтобы понравиться. Мою руку, уже занесенную для удара, сдержал Поликлет, сказав, что не стоит возиться с этим ничтожеством. Мы сели там же, в таверне, обдумывая все происшедшее, точнее — молча думал Поликлет. Я кипел от ярости и обиды, как же просто было нанести удар в спину Каласу, эти проклятые придворные интриги. Да и я хорош! Не будь Мидаса — не было бы так черно на душе, я мог бы поклясться в верности моему эрасту.

Этой же ночью, придя в храм, я поклялся великому Зевсу, что, если мы с Каласом вновь будем месте, я никогда больше не предам его чувств. Я вспомнил Олимпиаду, немного подумал, — никогда, по собственной воле, не поддамся соблазну делить ложе с кем-то кроме моего эраста. Мне было жалко и себя, и Каласа, слезы катились из моих глаз, но я уповал на богов, что они помогут нам вновь соединиться. В жизни — так много лжи и предательства, а мы сломались на первом же. Я попросил Зевса и о защите от злых козней и недобрых людей.

***

Калас

Первый день праздников в честь Диониса. Меня с самого утра, стоило появиться в перистиле, постоянно окружали домочадцы, требуя разрешения присоединиться к местным жителям, устраивавшим в этот день красивые торжественные шествия с песнопениями. Вино обычно в эти дни лилось подобно полноводной реке, никто не уходил с праздника голодным, наоборот — радость, веселье и шуточные розыгрыши были в почете. Женщины носились по дому в предвкушении развлечений, выбирая одежду, заплетая и укладывая волосы. Но у меня на душе было черно, слова Клейте — «Поедем в Пеллу!» отозвались неприятной болью в сердце. Я не знаю, как прожил последний месяц, в отсутствии радости, тяготимый тревожными думами. Пелла была для меня такой далекой, будто путь в нее охранял сам Танат. Там остался Эней. Конечно, я получил послание от Телемаха, о его болезни, но отослал гонца с предписанием вернуться, если Эней умрет. Я больше не хотел ничего о нем знать, а главное — проявлять сочувствие. Асебес [1], понерос [2], акатартос [3] — эти слова каждый раз огненными буквами вставали у меня перед глазами, каждый раз, как только в моем сердце рождались мысли о Нем. Изо всех сил я старался убить жалость не только к Нему, но и к самому себе. Глупый, влюбленный слепец! Я смог открыться лишь Алкмене, но и эта добрая и сострадательная женщина, а только этим я оправдываю ее слова о возможности моей собственной ошибки, не смогла понять меня, мою боль. Я не мог ошибиться! Я сходил с ума от горя. Хорошо, что меня в этот месяц не призывал на службу царь, и мне не пришлось встречаться с теми, кто касался руками и целовал Его тело. О, боги, эти страдания невыносимы!

И сегодня я сидел в своих покоях, боясь распахнуть двери и выйти на дневной свет. Из перистиля доносился смех детей. Да, только эти маленькие создания не знают тягот жизни за стенами родного дома! Кто там? Я же сказал, чтобы отправлялись на этот праздник без меня! Почему они не могут оставить меня в покое? Что тебе нужно Геллеспонт, опять пришел меня ободрить? Я не расслышал имени его рода, только то, что гостя зовут Поликлет, что он — элимейот, это слово напомнило мне одноглазого и мрачного полководца Антигона, из старых воинов царя Филиппа — он был из тех краев. Нехотя я вышел в перистиль, где полуденное солнце ослепило меня так, что глаза мои с трудом пытались рассмотреть посетителя — стройного рыжеволосого юношу. Его губы подрагивали от волнения, но в глазах я уловил решимость — славное качество, хороший из него выйдет воин, буднично подумал я. Тот вежливо поклонился и спросил, где находится мой семейный алтарь. Не понимая, к чему он клонит, я молча указал на статую Гестии, стоящую под портиком в конце перистиля. Перед богиней горел маленький огонь, вокруг лежали цветы в честь праздника.

Поликлет склонился перед алтарем, он положил на жертвенник лепешку и поставил сосуд с водой. Я встал рядом, не улавливая смысла его действий. Какие клятвы он хочет дать? Зачем пришел ко мне?

«Славлю тебя, Гестия!» — его голос был тверд и по-юношески горяч. — «Великая Богиня, защити наши дома, защити мое сердце, приносящее клятву тебе, от лжи и лукавства, благослови меня!» — Поликлет поднял лицо к богине — «Я клянусь, за друга моего Энея, сына Каласа, что он невиновен в наветах недругов в распутстве и предательстве чести своей уважаемой семьи. Клянусь своей честью эллина и гражданина».

Мир закружился перед моими глазами, сильнейшая боль пронзила сердце, ноги не слушались меня, подкосились. Мгновения растянулись в долгие часы, оседая на пол, я видел, что происходит вокруг, но слова доносились лишь гулким эхом:

-… лжи Арридея, нашего товарища, и Кратера…

Подбежавший Геллеспонт подхватил мое обмякшее тело, я видел, как глаза Поликлета, повернувшегося ко мне, расширились от ужаса. На их крики сбежался весь дом. Алкмена рвала на мне одежду, ей казалось, что я задыхаюсь, рядом — Тиро, смелая девочка, трясла за плечи Поликлета, крича — «Что с Энеем?». Почему она о Нем спрашивает? Мертвенно бледная Клейте стояла рядом, подобно статуе, я видел, как ее лицо приобретает синеватый оттенок. Наверно в этот момент я начал терять сознание. Зачем-то из последних сил я протянул руку и ухватил Поликлета за край хитона, прошептав: «Не уходи!».

Очнулся я уже на собственном ложе, грудь еще болела, но не так сильно. Геллеспонт придерживал мою голову, Алкмена протягивала какой-то настой. Я обнаружил, что сжимаю в правой руке обрывок ткани с одежды Поликлета, но, слава богам, он не ушел — стоял рядом, завернувшись в гиматий. Как же я их всех перепугал! Даже близнецы сидели рядом на полу, притихшие и изумленные. Жестом я подозвал к себе Поликлета. Мой голос был еще тих и слаб:

— Расскажи, как он?

Слова этого юноши возвращали мне бодрость духа и силу, я радовался каждый раз, когда он произносил имя моего эромена. Мне так же стал понятен и весь смысл заговора, направленного, чтобы ослабить меня, лишить покоя и уверенности. Я уже не сомневался, что это дело рук — Антипатра. Да, нужно будет предупредить Пармениона о том, что этот хитрый лис опять плетет свои интриги. Как же я был слеп, но — на это, ведь и рассчитывали — удар был нанесен в самое сердце. Наверно, я никогда не перестану удивляться тому, сколько злобы и пороков кроется в душах людей, устремленных к власти. Я всегда старался честно служить тем, с кем заключил договор, не вовлекаясь в политику, хотя… Я вспомнил, как мой клинок легко вошел в тело Аттала, его удивленный моей стремительностью взгляд. Нет, я всего лишь честно выполнил приказ, расчистив царю дорогу. Аттал был мужчиной и воином, но я не смог бы по такому же приказу убить невинного младенца на руках матери [4], но это сделали другие. Я посмотрел на своих собственных детей. Нет, у меня хватит сил, чтобы их защитить!

Поликлет уехал, мы тепло попрощались. Я уверил его, что больше не держу зла на Энея, и сам буду просить у него прощения за нелепые подозрения. Буду просить… После того как я с ним обошелся как насильник? Возлюбленный мой, сколько обиды я тебе еще причиню? Да, моя ревность яростна и сильна, она ослепляет. Сможешь ли ты понять меня, силу моей странной любви к тебе? Ты сильный благородный мужчина, которого я ждал, казалось, всю мою жизнь, чтобы полюбить, выразить всю нежность, что я хранил внутри себя, стараясь не делиться ни с кем, не расплескать свое сокровище. Почему — ты? Не могу понять, даже в моих снах — мы ласкаем друг друга как-то по-особенному, чувства пронзают мое тело, тысячью игл, но эти прикосновения приятны. Я уже подумывал совершить нелегкий путь в Дельфы, пусть мудрые пифии Аполлона разрешат мои вопросы.

Приехавший лекарь, наказал мне не покидать ложе в течение всех праздников. Как же огорчатся мои родные! Им придется веселиться без меня. Но мне нужно увидеть Энея! Обязательно сегодня, сейчас, я не переживу этой вынужденной разлуки! Геллеспонт закончил писать письмо. К Пармениону я отослал Харета, а мой верный слуга поехал в Пеллу, взяв с меня твердое обещание, что я буду выполнять все предписания и ждать скорого возвращения.

***

Короткий день, ласковое солнце в голубых бездонных небесах и уже снова ночь вступает в свои права. Шумная праздничная толпа в красивых одеждах наводнила улицы Пеллы. На каждом перекрестке шло представление, пели песни, угощали свежим, еще горячим, поджаристым хлебом и сладким вином. Днем я попробовал слиться с общим весельем, но мне так и не удалось справиться с собственными тягостными раздумьями. Книги вернули бы мне радость, но все публичные заведения, кроме бань, в тот день были закрыты. К вечеру в каждом доме и на улицах зажгли светильники, казалось, город наполнился не только музыкой, но светом.

Слава богам, что отсутствие Поликлета, поехавшего к своему отцу, отбило у меня всякое желание идти и веселиться на ночных улицах города. Правда, будь он в Пелле, я бы все равно отказался идти, но он бы меня точно уговорил. Я уже давно вернулся в собственный дом, придвинул ложе ближе к теплой стене, где проходил дымоход очага, предаваясь временному полузабытью. Иногда бездействие казалось невыносимым, я вскакивал, выглядывал наружу с террасы, с тоской обозревая город, и вновь возвращался на ложе, терзая себя болезненными воспоминаниями.

Каждый год в этот день мы собирались семьей в перистиле, отмечая торжественной трапезой мой особенный день, когда я с каждым годом взрослел и набирался сил. «Мой сын», — с гордостью говорил отец, ласково гладя меня по голове, — «мой любимый сын», — добавлял он, рассказывая гостям о моих успехах в учении. Их сердца источали любовь, и я жил с этой родительской любовью в сердце. Если бы мне сказали тогда, что через год я буду сидеть в одиночестве и лишь маленькое пламя светильника будет скрашивать печаль моего сердца, я бы возмутился, не поверил и выгнал бы лжеца из своего дома. Я взял стило и размашисто вывел надпись — «Будь счастливым, Эней», потом долго смотрел, как прозрачные капли, точно слезы, стекают вниз под воздействием жара пламени светильника, как сливаются буквы в бесформенную массу, уничтожая всю силу моей скорби, пролитую на бездушный воск [5].

С улицы донесся стук в дверь, я даже поначалу решил, что я ослышался или это — чья-то злая шутка. Но звук повторился. В темноте я с трудом нащупал щеколду на двери. Гелипонт. Привел двух лошадей. Все. Конец. Понурив голову, я поднялся по лестнице вслед за Гелипонтом, споткнулся, еле удержался, чтобы не упасть вниз и не переломать кости. Мне хотелось умереть, исчезнуть, только бы не услышать собственного приговора. Мне почему-то казалось, что ничего уже невозможно исправить. Даже если бы я с мольбой кинулся в ноги моему господину, рассказал про Арридея, я не смог бы принести богам ложных клятв.

— Мне, собрать мои вещи? — я старался крепиться, хотя губы предательски дрожали.

— Зачем?

— Меня продадут?

— Безродный щенок! Первым же торговцам. Я же и продам, если ты будешь продолжать задавать глупые вопросы и не будешь меня слушать! — я с изумлением взглянул на Гелипонта. Его лицо было строгим и суровым, но глаза смеялись. Сердце мое возликовало, но я продолжал теряться в догадках. Гелипонт, меж тем, прохаживался по комнате, рассматривал ее обстановку, усмехаясь в бороду. Наконец его взгляд упал на табличку, где еще можно было различить слова моего послания. Он повертел ее в руках и вернул на место:

— Калас хочет тебя видеть.

— Да? Он простил меня? — с нескрываемой надеждой я воззрился на Гелипонта.

— Твой друг, Поликлет, наделал сегодня немало шума в доме. Видно, боги хранят тебя, раз другие люди клянутся своей честью в твоей невиновности! Я, лично, не верю тебе, здесь, в большом городе — полно соблазнов. Но это — я, мой же господин просит у тебя прощения.

«Поликлет, мой добрый друг, ты же не знаешь всего, как ты мог поклясться? Теперь боги покарают тебя и меня за ложные клятвы!» Холодок подозрения, что боги могут наказать не только нас, пробежал у меня по спине:

— Как он — мой господин?

— Плохо, — Гелипонт перестал улыбаться, — клятвы Поликлета так взволновали его, что он заболел.

— Ты опять смеешься надо мной? Скажи мне? — я вцепился в его одежду, он постарался оттолкнуть меня, тщательно разглаживая складки на гиматии.

— Так не шутят! Калас целый месяц тяжело переживал весть о потери тобой чести. Целитель запретил ему вставать с ложа, поэтому я приехал за тобой, теперь только твое присутствие поможет скорейшему выздоровлению нашего господина. Ты уж постарайся! — он похлопал меня по плечу.

— Я готов ехать с тобой прямо сейчас! — воскликнул я.

— Э… нет, подожди, — Гелипонт замялся. — Не всегда мне выпадает случай оказаться в Пелле, да еще в праздник. Калас, наверно, уже спит, проснется только утром. Ночь длинная, темная, холодная, и дорога будет слишком тяжелой. У меня тут есть кое-какие дела, — Гелипонт подбросил в воздух монету и поймал. — А я еще не старик, — продолжил он, — мне тоже хочется поразвлечься. Ты посиди тут, я скоро вернусь, меня уже ненадолго хватает. Эх, молодость — когда-то и мне не хватало одной диктерии, были времена, — Гелипонт вздохнул и направился к выходу.

— Но, Калас? Он же ждет? — отчаянно крикнул я ему в след.

— Скоро вернусь! — он помахал мне рукой.

Я не находил себе места, мерил шагами комнату, придумывал отчаянные идеи. Я ведь, мог не ждать Гелипонта — вторая лошадь стояла на привязи во дворе. Спустившись в кромешной темноте, я погладил ее круп, теплые губы ткнулись мне в руку. «Решайся! Будь смелым, верши свою судьбу. Иди навстречу своей любви!» — кто-то нашептывал мне на ухо слова. «Ночь длинная, темная, холодная…» — ледяное дыхание и крепкие объятия Танатоса прижимали к земле. Ему вторил расчетливый голос разума, хотя сердце трепетало, не желая смириться с подобной задержкой.

Я вздрогнул — в незапертую дверь раздался настойчивый стук. Неужели Гелипонт вернулся? Радостная, щемящая сердце мысль, пронзила меня. Я бросился к двери, но обнаружил за ней вестника моей дальнейшей судьбы.

***

[1] неправедный, нечестивый.

[2] порочный.

[3] подразумевает аморальность, зачастую нравственную нечистоплотность в половой жизни.

[4] речь идет о последней жене царя Филиппа — Эвридике.

[5] вместо бумаги (папируса) часто использовались деревянные дощечки, покрытые воском.

========== Пелла, глава 7. Вестник судьбы ==========

Она распоряжалась моей жизнью, моей судьбой так, как ей этого хотелось, словно я был ее безгласным рабом. Почему я не настоял на отбытии с Гелипонтом, почему сам не взял коня и не уехал к Каласу? В один миг принятое решение — жертва в угоду людям, просящим о промедлении, и мой путь меняет направление. Царица настоятельно приглашает меня на праздник во дворец. Когда я попытался сказать посланнику, что у меня тяжело болен отец, мне нужно срочно его навестить. Ответом мне было глубокомысленное молчание, а потом сказанное с надрывом: «Госпожа не любит ждать». Мне даже показалось, что посланник оглянулся в поисках стражи.

— Мне нужно предупредить Телемаха, домовладельца, и надеть подходящую одежду, — ответил я.

— У нас — мало времени, — ответил посланник, — я должен тебя сопровождать.

Я молча распахнул дверь и впустил его во двор. Он встал на пороге, не спуская с меня глаз, пока я переодевался. Я нацарапал на дощечке послание для Гелипонта, в надежде, что тот, обнаружив комнату пустой, догадается ее прочитать. Потом мы проследовали через кухню в перистиль Телемаха, но хозяина с семьей не оказалось дома. Пришлось передать для него устное послание, хотя я не совсем был уверен, что слуга не напьется и не завалится спать, начисто забыв, что я вообще приходил.

Нас окружала толпа восторженных людей, иногда мы еле протискивались вперед. Огни, танцы, хвалебные речи, эта атмосфера накатывала как волна, а потом вновь отпускала. Мой страж уже перехватил где-то маленький кувшин с вином и шел, радостный, прижимая его словно драгоценность. В моей же душе, по мере приближения к царскому дворцу, нарастало беспокойство: «Прочтет ли Гелипонт мою надпись? Что скажет Калас, проснувшись утром, не обнаружив меня рядом?». Да, я больше беспокоился о моем эрасте, чем о себе. Приглашение на праздник во дворец — весьма лестное проявление милости, если бы дворец не казался мне таким пугающим, словно гнездо ядовитых змей, причем змеи Олимпиады были там самыми безобидными созданиями. Царице нравился страх, в чужих глазах, когда гладкая холодная чешуя касается разгоряченной кожи.

Дворец так же был полон людей, съехавшихся даже из дальних земель. Царь давал пир, который обычно продолжался все праздники. Гости жили, ели и пили во дворце, зачастую не выходя из него. Посланник оставил меня на попечении двух стражников в одной из боковых комнат, окружавших главный зал дворца. Сквозь проемы в стене, огражденные резной деревянной решеткой, я мог наблюдать за всем, что происходит внутри. Царь Александр возлежал на другом конце зала, но прямо напротив меня. Он часто поднимал свой килик, приглашая гостей к продолжению веселья, но я не слышал в многоголосом шуме, о чем он говорит. Единственное, что было различимо: «Слава царю Македонии!» и слово — «победа» не сходившее с уст. Рядом с тем отверстием, через которое наблюдал я, толпились вельможи, но только двое из них были ближе всех и, склонившись друг к другу, тихо вели разговор. Я не видел их лиц, но слышал все, что было произнесено.

»… когда Аттал назвал его ублюдком… Филипп упал, подвернув ногу…»

«Нет, он был сильно пьян и хром!»

«Молодой львенок не лучше старого льва»

»… казна пуста, еще Филипп оставил долг в пятьсот талантов, …доходы с рудников не спасут положения…»

»… взял кредит в семьсот талантов под будущие военные успехи… и земли…»

»… не могу не дать, кто знает, как умер Аттал и другие, кто не повиновался…»

»… отменил налоги…»

Мне были понятны подобные речи, все плачевное финансовое положение Македонии в миг представилось моему взору. Царю была нужна только победа, в которую он верил всем сердцем. В случае поражения — все теряло смысл, Македония, как влиятельная держава, прекратила бы свое существование. Я не сомневался, что, вступив на персидскую землю, царь сожжет за собой все мосты.

Краем глаза я уловил, как лицо одного из стражей застыло, превратившись в маску, и повернулся к вошедшим. Царица, как всегда, была ослепительно красива: переливающаяся драгоценными камнями диадема украшала ее голову, золотые браслеты вились по тонким, но сильным рукам. Ее сопровождал уже знакомый мне мужчина, один из близких друзей царя. Он был достаточно красив — правильные черты лица, голубые выпуклые глаза, под светлыми выгоревшими на солнце бровями, прямой нос и волевой подбородок — все выдавало в нем силу, мудрость и спокойствие. Царица прикоснулась к его руке, будто давно знала Птолемея, сына Лага, и достаточно близко.

— Нам лучше уйти подальше от этого шума, — произнесла она, — но ненадолго. Мой сын не любит, когда его друзья не разделяют с ним праздника.

Мы прошли по боковым комнатам, и как бы обогнули кругом зал. Везде можно было встретить гостей, одни — вели беседы, другие ублажали собственную плоть. Мы прошли мимо, даже не взглянув, как трое взрослых мужчин насилуют юношу. Я решил так поначалу, пока не заметил, с какой восторженной и пьяной улыбкой на губах он принимает их ласки. Зрелище показалось мне отвратительным. Олимпиада знала каждый закоулок этого огромного дворца, казалось — вокруг нас ходят люди, но мы были недоступны для любопытных взглядов и ограждены от шума. Мы остались стоять, а царица прилегла на клинэ, такая величественная и прекрасная:

— Вот тот юноша, о котором я тебе говорила, Птолемей, — он кивнул ей в ответ, не сводя с нее глаз. — Эней, расскажи Птолемею о себе, своих умениях, как рассказывал мне!

Мне вдруг страшно захотелось сказать, что мои заслуги слишком преувеличены, я не способен ни на что, только не отдавайте меня этому человеку! Я не испытывал неприязни к Птолемею, но страшно боялся, что в планы царицы входит передача моего тела во власть нового любовника.

— Ну, Эней, не робей! — она лукаво улыбнулась, читая мои мысли. Я и не предполагал, что Олимпиада успела меня настолько изучить. — Это вовсе не то, о чем ты сейчас подумал.

Я устыдился, услышав ее слова, но принялся достаточно бойко перечислять собственные способности к наукам, к языкам, к военному искусству. Птолемей сильно заинтересовался и изумился объему моих знаний:

— Он умен не по годам! Ты умеешь находить драгоценные крупицы золота там, где все отчаялись их найти, — его голос был мягким и очень гармонировал с внешним обликом. — Что скажет отец?

Царица улыбнулась в ответ:

— Всякий пожелает своему сыну лучшей доли. Он не откажет. Ну, не хмурь брови, — Олимпиада потянулась ко мне, вставая с клинэ. Она приобняла меня за плечи. — Боится, как будто мы собираемся принести этого ягненка в жертву! Ну, что, Птолемей, возьмешь его к себе на службу?

В этот момент я понял разгадку всех этих полунамеков и вздрогнул от осознания того, как высоко мне предлагается взлететь. Быть помощником близкого советника македонского царя! Значит и этот человек — будет глазами и ушами царицы, или нет? Будет — несомненно, влюбленный взгляд Птолемея, обращенный к Олимпиаде — красноречивей слов. Я должен был что-то ответить, да или нет, а времени на глубокие размышления было так мало! Конечно, я согласился, не подумав о тех последствиях и изменениях в жизни, что принесет за собой мой ответ. Хотя, все уже решили за меня. Лишь после мои губы произнесли слово — палестра, что теперь? Птолемей ответил, что частные уроки, я смогу продолжать посещать, но о других — придется забыть.

— Но мой отец, я не в праве оставить его! — воскликнул я, осознавая, какая бездна теперь разверзнется между мной и Каласом.

— Он будет только рад за тебя, — ответила царица. — Что он мог бы предложить сыну, кроме походных тягот, а сейчас — у тебя будет то, что недоступно многим молодым и знатным отпрыскам! — «Но я не хочу расставаться с ним!» — кричала моя душа. — Трудно принять такое значимое решение, — продолжила Олимпиада, — но ты послужишь Македонии и Александру, а мы нуждаемся в тебе. Я думаю, Птолемей, ты сам расскажешь Энею о его новых обязанностях!

— Госпожа, — рот мой пересох от волнения, — мне можно будет увидеться с отцом? Прежде чем…

— Конечно! — ответила царица и скрылась в покоях дворца. Я вопросительно взглянул на задумчивого Птолемея.

— Пойдем, — выдерживая паузу, произнес он, — я не должен так долго отсутствовать, я нужен Александру. Даю тебе срок — три дня, нет, до конца праздников, и утром жду не во дворце, а в моем доме.

Мужчины продолжали забавляться с юношей. Птолемей внезапно остановился, будто вспомнил о чем-то:

— И не смей лезть ко мне в постель! Вот это все, — он поводил указательным пальцем в воздухе, — мне не интересно.

Калас

Я проснулся на следующее утро в одиночестве. Не веря себе, поводил руками рядом, но постель была пуста. Его не было. Он не приехал. Я вспомнил, какие безрадостные сны мучили меня всю ночь, кажется, Гипнос смеялся надо мной. Я искал своего возлюбленного по всей Ойкумене, города, лица проносились сквозь меня, холодные ветра не давали двигаться вперед, густые туманы окутывали мое дрожащее тело, не позволяя разглядеть даже собственных рук, проливные дожди смывали все следы. В темной таверне, где люди-нелюди и прообразы зверей смеялись надо мной, моими вопросами. Я видел, искривленный в усмешке, рот моего врага. Я ударил изо всех сил в эту ненавистную мне морду, потом еще, удивляясь где-то в глубине сознания, что никогда ранее не видел этого человека. Голоса других исчезли, будто за непроницаемой стеной, а я продолжал наносить удары, и вот — мой враг хрипит, и острое лезвие моего меча впивается ему в глотку, заставляя говорить. Но что говорить? Я уже мчусь по голубовато-белым холмам, не разбирая дороги. Из ноздрей коня валит пар, будто ледяное дыхание Таната [1], как тяжелая печать лежит на этих землях. Мне холодно, но я весь горю изнутри. Лицо, знакомое, любимое, но чужое и мертвое. Я зову, кричу, теряя сознание, в собственном сне, чтобы опять провалиться в темные и мрачные бездны, возобновляя свои бесплотные поиски.

— Эней, — тихо позвал его я, но не получив ответа, принялся звать Геллеспонта. Я заметил, бледность своего слуги, мысленно готовясь к страшному ответу. — Где он? Как ты мог вернуться без него? — я не понимал. Я не хотел понимать. Невыразимая печаль обрушилась на мои, ставшие, вдруг хрупкими, плечи. Гелеспонт подскочил ко мне, обнял, пытаясь докричаться до моего затуманенного сознания. Его призвали на праздник в царский дворец. Так было написано в оставленном послании. Олимпиада — ее рук дело, мне приходится делить моего эромена с царицей, и я не видел для себя выхода из этого неизбежного плена. — Он здоров? — единственное, что мог произнести я в ответ. Гелеспонт принялся уверять меня, что с моим возлюбленным все в порядке, он был счастлив, узнав, что мы вновь сможем соединиться. Гелеспонт, как верный слуга, понимал все, мои чувства и желания!

— Эней! — услышал я донесшийся снаружи радостный возглас Тиро и вскочил с ложа, почувствовав укол ревности в сердце при виде собственной дочери, обнимавшей за шею моего возлюбленного. Но он мягко отстранил ее и направился прямо ко мне, такой прекрасный и желанный. Мы заключили друг друга в пламенные объятия, я больше не желал расставаться с Энеем никогда! Я вдавил его в собственное ложе, наслаждаясь ощущениями податливости и теплоты его тела. Мой любимый улыбался, лучась счастьем. Эней! Эней! Я был готов тысячи раз повторять это имя, целуя его. Он еле остановил меня, когда я, исполненный страстью, попытался ворваться в его тело. Я и забыл, что могу причинить ему боль. Я огляделся вокруг, и взгляд упал на сосуд с маслом. Старый пройдоха Геллеспонт — все предусмотрел! С глубочайшим сожалением я расцепил объятья, чтобы сразу же вернуться вновь, на ложе, к своему любимому.

Мы встретились, будто после длительной разлуки, тянущейся вечность. Плоды нашей страсти орошали тела, но мы, как безумные наслаждались долгожданной встречей. Из моей души будто рвалось что-то не высказанное, невыразимое ничем — ни словом, ни взглядом, ни действием. Оно, как божественный свет чертогов Олимпа, окутывало меня, сливаясь в гармоничном потоке такого же лучезарного света Энея. Я не хотел говорить о делах, в такой час просто преступно говорить о делах, когда твое расслабленное тело лежит, набираясь сил, а твой любимый ласкает губами еще не до конца обессиленный страстью фаллос.

— Не хочу! — протянул я. Но в такие минуты тишины, посторонние мысли, словно голоса из вне, начинают роиться в голове, нарушая покой и уединение. — Лагид? — Мне почему-то вспомнились только умные и проницательные глаза Птолемея. Я понимал, что сейчас пока еще в моей власти повернуть время вспять, запереть Энея в собственном доме, а царице отписать, что вернул сына обратно в Фессалию. Но это стало бы минутной прихотью — царь скоро выступит в поход, а я не смогу расстаться с Энеем. Я снова взглянул на моего возлюбленного. Готов ли я ради собственной прихоти насильно изменить волю богов? Эней полон честолюбивых надежд, надеется вырваться из плена рабства, в котором я пока его удерживаю. Сомнения вновь закрались в мою душу:

— Эней, скажи мне, если бы я дал тебе свободу, ты остался бы со мной?

Он замер, будто пораженный молнией Зевса. Посмотрел на меня с тревогой и удивлением, видно, мои слова посеяли смятение.

— Калас, — его голос заставил меня вздрогнуть, — я с тобой, не потому что твой раб, а ты — мой господин, а потому, что люблю тебя. Ты — эраст и мой возлюбленный. Я мог бы принести клятвы богам, если хочешь, но можно ли этим доказать любовь? Упрекнуть в отсутствии любви или клятвопреступлении — это две разные вещи. Ты сомневаешься, я тоже. Хочешь, я скажу, чего больше всего боюсь?

— Да, говори, — ответил я, нежно запуская руку в его золотистые пряди волос, свисающие на лоб.

— Что ты можешь разлюбить меня, выставить на продажу на рыночной площади, обнаженного и поверженного, торговцы будут ощупывать меня, хорошо ли развиты мои мускулы, целы ли зубы, а ты будешь стоять и наблюдать поодаль, обнимая другого более юного раба.

Подобное видение живо нарисовалось в моем воображении. Я подскочил:

— Неужели ты так плохо думаешь обо мне, не веришь мне?

— Верю! — Эней обхватил меня за плечи, прижался, — Калас, это просто — мой самый страшный кошмар. Я хочу, чтобы ты знал об этом. Раб всегда несвободен, над ним всегда довлеет этот страх, как бы высоко ему не удалось подняться! Последний месяц, после того как мы так плохо расстались, я словно не жил, каждый раз, со страхом ожидая, что за мной придет торговец. Ради чего тогда мне было жить, учиться, если ты не хотел меня видеть? Чтобы потом перечислили мои умения, набивая цену?

— Эней, я не знал, как больно тебя это ранит. Думал только о себе…

— Мне не нужна свобода, Калас, но твоя любовь — просто необходима. Если я чувствую ее, то уже во мне нет страха за собственную судьбу, и не важно — раб я твой или нет.

Эти слова, слова мудреца из уст юноши, глубоко запали в мою душу. Я принялся целовать Энея, мысленно принося хвалу богам за то, что подарили мне возможность любить и получать это чудесное чувство в ответ. Он ответил мне не менее страстными поцелуями, что опять зажгло огонь желания в наших телах.

***

[1] Танатос — олицетворение смерти. Сын Никты (Ночи) и брат-близнец Гипноса (Сна).

========== Иония, глава 1. У нас есть право — надеяться ==========

Под ногами плещется теплое зеленоватое море, белоснежная пена лениво лижет камни, шум прибоя смешивается с пронзительными криками чаек, высматривающих добычу. Я сижу в тени сторожевой башни на нагретой солнцем стене и вглядываюсь вдаль, там, где по моему разумению должны величественно возвышаться берега родной Эллады, туда, куда уносят меня приятные детские воспоминания. Я не хочу принимать окружающий меня чуждый мир, не хочу думать, о тех расстояниях, которые пришлось пройти и трудностях, что все мы перенесли. Моя жизнь, дарованная богами, должна была быть иной, но по их же неумолимой воле я сейчас нахожусь так далеко от родного дома. Стоит мне очнуться от мечтаний, как взгляд упирается в сгустки засохшей крови на серых камнях стены, стоит обернуться, и я знаю, что за моей спиной лежит в руинах огромный и доселе неприступный город. Там еще не рассеялся дым пожаров, а улицы полны обезображенных тел убитых, и мои сородичи, те с кем я делил тяготы пути, врываются в закрытые погреба в поисках золота и украшений, дорогих тканей и кувшинов, уничтожая на своем пути последние капли жизни. Наверно так выглядели Фивы, когда царь Александр захватил город и отдал его солдатам на разграбление. Если же немного привстать, то моему взору откроется песчаный берег, но стоны умирающих уже не донесутся до меня, сольются с говором птиц. Обозленный долгой осадой, царь приказал распять всех уцелевших мужчин, юношей, мальчиков, способных носить оружие. Это была его месть варварам за погибших эллинов, и царь Македонии не пощадил никого.

Тир, твои могучие стены, поражавшие путешественников, приплывающих из разных земель, украшенные огромными фигурами морских божеств, ты тоже останешься в моей памяти. Пусть время сотрет тебя с лица земли, и волны источат каменную кладку до основания, но о тебе будут помнить потомки. Пусть я и не твой сын, я — чужак, эллин, но и у меня так же отняли и разрушили мой дом.

Воздух, нагретый полуденным солнцем, становится невыносимо горяч, я еще плотнее вжимаюсь в нишу стены, куда уползает спасительная тень. Воспоминания, словно насланный сон возвращают меня в прошлое — оно кажется расколотым надвое — до поступления на службу к Птолемею и после. Малые Дионисии пролетели как быстротечный приятный сон, мы с Каласом не расцепляли рук. Я понял, наконец, что люблю его, как не странно это звучит, не как отца или эраста, а как самого близкого мне человека. Потоки наших чувств сливались вместе, и не ради удовольствия, а лишь потому, что он был рядом со мной, а я был рядом с ним. Мы могли тогда только мечтать и строить планы, что будет с нами в дальнейшем, а на все — уж воля богов, которым приносились немалые жертвы, чтобы умилостивить их переменчивый нрав. В палестре я часто молил Гефеста о ниспослании силы храброго воина. В своих снах, к которым уже привык, я был им — мои доспехи были черны, но длинный меч сиял, иногда я задумывался, каким бы был Калас в моих снах. Наверно, таким же храбрым и могучим, но с двумя сияющими клинками. Во снах я встречался с разными незнакомыми людьми, иногда призрачная женщина продолжала звать за собой. Я молился Гипносу — зачем мне женщина, когда есть Калас, зачем мучить и смущать мои чувства, быть может, так — боги хотели укрепить меня в моем выборе?

Служба Птолемею показалась мне поначалу трудной, я сразу не смог запомнить имен множества людей и понять все величие деяний, которые предстояло совершить. Я узнал, что поход царя Александра готовился заранее, не только в Македонии, но и за ее пределами. Успешность его во многом зависела и от благоприятных знаков, совпадений, толкований, что должно было вдохновить не только царя, но и его войско. Первым было то, что дельфийский оракул открыл царю его божественное происхождение. Отцом Александра был сам Зевс, и его будущие подвиги должны быть достойны сына верховного бога.

Предстоящей войне следовало придать ореол общего дела всех эллинов, отомстить за прошлые завоевания персов, за гибель соотечественников, оскверненные храмы и разрушенные города. Царя Александра, нового завоевателя Ойкумены, следовало славить как возрожденного Ахиллеса. Для этого нужны были и люди, и деньги, что щедро раздавалось, чтобы завоевание новых земель было успешным. А в доме Птолемея, за много дней до выступления войска, уже покоились золотая чаша для жертвенных возлияний, копье, которое надлежало вонзить в землю, ступив с корабля на берег по ту сторону Геллеспонта, и несколько золотых венков, которыми будут венчать царскую голову правители крупных городов, переходящих под власть Эллады. Даже жертвенные быки уже стояли готовые к отправке на кораблях в своих стойлах.

Войско выступило во время празднования Великих Дионисиев [1], во славу бога Диониса, сына Зевса и смертной женщины Семелы, который был не только покровителем вина и виноделия, но и по древним сказаниям — завоевал далекую и сказочную страну — Индию. В этом царь хотел уподобить себя и Дионису, ведь он тоже был сыном смертной женщины и Громовержца.

Первой на пути Александра лежала Геллеспонтская Фригия, еще принадлежавшая персам, но населенная эллинами. К ним были посланы многочисленные певцы и сказители, чтобы нести слово великой «Илиады», подготавливая благоприятную почву для успешного начала похода.

Занимаясь разбором писем от гонцов для Птолемея, я с удивлением обнаружил письмо Каласа, адресованное мне. Я заплакал от нахлынувших на меня чувств — Калас давал мне свободу, называл сыном и просил, взять на себя обязательства главы семьи в случае, если он погибнет от рук варваров. Я уже задумывался о смерти, много раз, но она не страшила меня так сильно, как чувство того, что я могу потерять Каласа. Стоило ли продолжать жить, если твоего любимого уже нет рядом? Да, он просит позаботиться о семье, Полидевк еще мальчик, а если никто не сможет их защитить, то вся семья попадет в руки Кассандра. Может быть, только ради этого не стоит молить богов о гибели?

Вечером накануне начала похода я привел Каласа на свое любимое место на ступенях храма Диониса. Небо было синим, расчерченным яркими, освещенными желтым закатным солнцем, облаками. Мы молчали, слова уже ничего не значили, лишь чувство близости, что мы всегда будем хранить в наших сердцах, вглядываясь в небесную высь. Селена в ту ночь была удивительно огромной и белой, даже слегка зеленоватой, когда легкое облако пыталось заслонить ее лик. Такой удивительно знакомой, будто сотканной из обрывков моих снов.

В мои обязанности входило вовремя подать чашу царю, чтобы наполнить ее кровью быка, и умилостивить Посейдона посредине Геллеспонтского пролива, пока Парменион переправлял через него войска. Острое копье тоже очень плавно вошло в землю [2], чем вызвало воодушевление среди гетайров царя, Александр радовался, как ребенок, подбадриваемый возгласами своих приближенных. Принесение жертв Афине, Гераклу и Зевсу в Ротее, Протесилаю [3], Аяксу и Ахиллу в Илионе, посещение храма Афины Илионской, где Александру торжественно был вручен начищенный до блеска щит, хранившийся еще со времен Троянской войны. Все время я незримо присутствовал рядом, тщательно следя, чтобы все шло по заранее условленному распорядку. Но я не разделял всеобщих чувств, своими мыслями я был далеко — рядом с Каласом, следившим за переправой конницы, тоска по нему ежеминутно охватывала меня, заставляла сжиматься сердце. Я с трудом сохранял безмятежную улыбку на лице, чтобы ни у кого не возникало ненужных вопросов. После окончания всех церемоний я почувствовал сильную усталость, но и радость обратного пути в Абидос, где я непременно встречу Каласа переполняла меня.

Первые дни торжественного шествия войска царя Александра по персидской земле не были омрачены никакими трудностями, что во многом было благодаря тому, что на этих землях жили эллины. Однако стоило нам миновать Лампсак и подойти к реке Граник, как открылась равнина на противоположном восточном берегу, заполненная персидскими воинами. К средине дня среди командиров распространился слух, что правители Фригии — Арист, Арсамен и Спиридат, а с ними и Мемнон, собрались, чтобы противостоять македонскому войску.

Я никогда не видел Мемнона, только по рассказам Каласа, я могу судить о том, как выглядел этот уроженец острова Родос. Мне кажется, что я знал о нем все, внутренне восхищался его талантами полководца. Продвижение Мемнона Родосского на персидской службе развивалось странным образом: цари варваров оценили военные успехи Ментора, его брата, при защите Троады и подарили большой земельный надел. Спустя некоторое время, Ментор стал военачальником западной персидской армии, а сатрап Геллеспонтской Фригии — Артабаз, даже взял в жены сестру Родосцев. Мемнон сопровождал своего брата во многих военных походах. Когда Артабаз стал участником восстания против персидского царя царей Артаксеркса [4], то братья поддержали его. Однако восстание было подавлено, и Артабаз со всей своей семьей, Ментором и Мемноном были вынуждены бежать в Пеллу, где их приютил царь Филипп, и довольно длительное время они жили при македонском дворе, а маленький царь Александр рос на их глазах. Потом, Ментор получил прощение персидского царя и участвовал в повторном завоевании Египта. Когда Артаксеркс спросил, как он может его отблагодарить, то Ментор попросил о возвращении своего брата Мемнона, Артабаза и юной жены Барсины, дочери Артабаза, на родину. От прощенных подданных персидский царь получил ценнейшую информацию о планах царя Филиппа по завоеванию Персии. Для македонцев родосцы навсегда остались предателями.

Ментор умер [5] достаточно рано, и Мемнон наследовал его земли в Троаде, женился на вдове брата и хотел возглавить персидскую армию, а по сему, ни Артаксеркс, ни следующий царь [6], ни Дарий не обделили своим доверием бывшего участника восстания против царской власти. Калас описал его как коренастого человека средних лет с длинной курчавой бородой на персидский манер, более темной, чем основной цвет его волос. Когда царь Филипп высадил свои войска под началом Пармениона и Аттала на ионийский берег, то им пришлось отчаянно сражаться с сатрапами Великой Фригии, но именно Мемнон стоял во главе персидского войска и успешно оттеснил эллинов к побережью, тем самым, сведя военную компанию на нет [7].

«Мы взяли приступом город Гринум, — вспоминал Калас, — продали всех жителей в работорговцам, но, когда мы осаждали город Питан, внезапно появился Мемнон со своим войском, заставил нас снять осаду и отступить. Позже, когда я с частью войск вступил в неравное сражение с его превосходящими силами в Троаде, то был ранен, и нас оттеснили к мысу Ретей, где мы смогли укрыться в горах».

Персидские позиции на другом берегу реки казались очень укрепленными, в таких условиях невозможно было принять бой. Мудрый Парменион, опасающийся, что первую решающую битву можно проиграть, пытался внушить царю, что необходим иной путь, другое тактическое решение. Под прикрытием ночной темноты, не загасив огни в лагере, мы двинулись в путь в поисках брода для переправы через реку. У нас с Каласом не было времени на долгое прощание. Он остановил коня, протянул руку, наши пальцы сплелись в последнем пожатии, он наклонился и прижался губами к моей руке, лошадь фыркнула и начала движение вперед. Так мы расстались.

Я вглядывался в темноту, мимо меня проходили лошади, люди, сердце мое сжималось и от чувства вины — возможно, мне никогда не удастся понять, на сколько глубоки и трогательны чувства Каласа ко мне. Но не того Каласа, которым он хочет казаться — суровым, безжалостным и строгим лидером фессалийской конницы, а того, живого, которым он становится только тогда, когда мы остаемся наедине.

Наша стремительная переправа, построение и атака достойна описания сказителей. Царь Александр был дважды легко ранен, но все равно продолжал командовать войском. Фессалийская конница стояла с самого края правого фланга, которым руководил Парменион, я же — находился на левом фланге, в рядах воинов под началом Никанора. Птолемей приказал мне находиться позади. «Я не хочу потерять такого талантливого помощника, — сказал он, надевая шлем, — а сам я погибать сегодня не собираюсь, боги всегда были ко мне благосклонны». Жар сражения опалил и меня, наградив несколькими шрамами. Я не считал, сколько раз мой меч достал чью-то плоть, я не помню самой битвы. Будто сознание мое отлетело в тот миг, когда я увидел рядом с собой чужого война в варварских одеждах с обнаженным мечом и яростью в глазах. Окружающий мир стал осознаваться намного позже, когда сражение переместилось дальше, и конница начала преследовать разбитые части персидского войска. Вокруг еще клубилась пыль, она была везде, и на мне, смешанная с кровью. Вокруг меня македонские воины кричали от радости, обнимались, делясь впечатлениями. Я бродил среди них, не понимая, что происходит, не разделяя всеобщей радости. Калас, где он?

Всадники вернулись, собирая раненых, коней и оружие. Сильные руки, такие родные, обняли меня сзади, и Калас крепко сжал меня в объятиях. Мы живы, а теперь соединились, как одно целое. Он целовал меня в шею, шептал ласковые слова, как сильно он меня любит. В ту ночь войско пировало и оплакивало погибших. Я нашел Каласа сидящим возле одного из многочисленных костров. Он пил вино, в молчании взирая на трепещущее пламя. Он обнял меня и прижался, как будто ему не хватало тепла. Что-то в нем изменилось, я не мог понять, откуда в нем берется столько нежности и заботы, направленной именно на меня. Он совсем взрослый, старше меня, но порой в нем раскрывался ребенок, заставляющий меня почувствовать самого себя стариком. Над нами висели незнакомые звезды, а круглая яркая луна заливала холмы серебристым светом.

— Ты помнишь, как мы ехали в Фессалию? — спросил вдруг Калас. — Геката зажгла такой же свет. Ты был такой испуганный и юный.

— А ты уже тогда знал, что мы будем вместе.

— Да, — Калас поцеловал меня в висок, — и я очень боялся, что ты не поймешь меня, оттолкнешь. Подчинишься, но возненавидишь.

— Но этого не случилось.

Двадцать пять статуй приказал поставить в честь своих погибших друзей наш царь. Победа вселила уверенность в сердце каждого, что боги покровительствуют нам. Мы сможем завоевать Персидское царство и обратить его под власть Эллады. Однако с самого начала — радость победы и ощущение триумфа сменились в моем сердце безвозвратным горем. В первые мгновения я не совсем понял, что больше всего вызвало в Каласе такую безудержную ярость. Он метался по своей палатке, сжимая кулаки, Гелипонт предусмотрительно спрятал его меч в страхе, что фессалиец начнет крушить все вокруг. Мой эраст даже не заметил моего появления. Из его бессвязной речи, приправленной отборными ругательствами, я понял, о чем говорилось на встрече Каласа с царем Александром и командирами войск.

— Он меня щедро одаривает — оставляет наместником Геллеспонтской Фригии [8] в городе Даскилий. И это в самом начале нашего похода! Меня, воина — собирать дань с завоеванных городов! А как же мои фессалийцы? Я знаю — это все презренный пес — Кратер, нашептывающий царю чужую волю!

Наконец, я начал понимать, что произошло на военном совете. Царь Александр оставляет Каласа в Геллеспонтской Фригии, первой земле, что он завоевал, как и предсказывал Антипатр. Вместо него начальником фессалийской конницы назначен Александр Линкестид [9], родственник царя, оставшийся в живых и сохранивший его милость. Опала или высшая честь? Калас плакал, почти беззвучно, скрывая слезы. Ему казалось, что вся его жизнь — так честолюбиво построенная, завоеванная слава, мечты и надежды — рухнули в одночасье. Он чувствовал себя преданным царем, которому так долго служил.

— Да, я наемник, — с трудом пытался найти Калас оправдание, — если я больше не нужен моему хозяину, то ухожу, получив щедрое вознаграждение. Это обычно для каждого из нас, но я сроднился с моими воинами, с македонцами, принял идеи царя, как я смогу просто уйти? Я верно служил его отцу, а потом и ему, моя жена — македонка и дети тоже посвящены Македонии. Я больше не скитаюсь по Элладе. Я готов идти дальше вместе с царем, а теперь меня изгоняют?

Я старался успокоить его, разделить печаль. Тогда я не думал о себе и о нас двоих, тем более — о чувствах. Наверно, я еще не осознавал, что и мне придется делать страшный выбор. Калас, повинуясь воле царя, останется в Даскилии, иначе его семья может оказаться без поддержки. Но что будет со мной?

Беспокойная ночь прерывалась странными и тяжелыми сновидениями. Я просыпался, каждый раз, будто поднимаясь из черной вязкой пучины, нащупывал в темноте теплую ладонь Каласа, прижимал ее к своей груди, и мне становилось легче. Я опять засыпал умиротворенный, но снова проваливался в ледяной Тартар. Причудливые тени, скользкими щупальцами охватывали мою душу, унося в черную воронку вихря смерти, в Хаос. Перед моими глазами кружились мертвые души, в лохмотьях, с пустыми глазницами, шепча мне что-то на неведомых языках. Огромный огненный зверь в черном рогатом шлеме хохотал мне в лицо, потешаясь над тем, что я еще жив. Нас окутывал серый дым, черные и багровые тучи проносились мимо, а под ногами лежала каменная долина и пылающая река широкой лентой изливалась в горизонт. За плечами зверя стояло целое войско мертвецов, за мной же не было никого, руки были пусты — ни оружия, ни простой палки, которой я мог бы ударить чудовище, заставив замолчать. Один голос кричал во мне о пощаде, заклинал — «Беги, спасайся!». Другой же, быть может, того воина, заключенного во мне вещал обратное — «Будь стоек духом, и ты победишь!». Тогда в моей руке появлялся меч, ярким белым лучом, рассекающим темноту, я наносил удар и просыпался в неведении. Удалось ли мне нанести удар зверю или каждая попытка оказывалась бессмысленной?

— Я вернусь, я обязательно вернусь! Парменион должен помочь мне. Царь изменит свое решение.

— Но как же мы — Калас? Ты понимаешь, что мы расстаемся?

Но, казалось, он не хотел этого понимать, слишком тяжелым для него было это знание. Он держался, сильной волей не давал себе расслабиться и поверить в неизбежное. И был благороден, принося себя в жертву:

— Ты уже не мой раб, Эней. Ты можешь уверять меня, что с радостью останешься рядом со мной, но я знаю, что в глубине души тебя влекут неизведанные земли, чужие народы, незнакомые языки, славные подвиги. Тебе это нравится, и я не имею права творить препятствия на твоем пути. Я уеду, но ненадолго, поверь мне, мы обязательно встретимся.

В моих глазах застыли слезы, я чувствовал, как плачет душа Каласа, хотя он и не показывает мне ее страдания.

— Где-нибудь…

— Да, я буду ждать твоего возвращения. Птолемей, я знаю, хороший человек, он всегда тебе поможет.

— Но как мы переживем разлуку? — предательская слеза скатилась по моей щеке.

— Эней, — Калас обнял меня, — ты взрослый мужчина. Мы и раньше не всегда были вместе. Сейчас нас тянет друг к другу, но боги пока не на нашей стороне.

— У меня такое чувство, что они никогда на ней не были.

— Не ругай богов! Они даруют нам жизнь, а это очень важно. Пока ни один из нас не пребывает во власти Гадеса [10] или не гуляет по полям Элизиума [11], у нас есть право — надеяться.

***

[1] Середина марта.

[2] вонзив копье в землю Азии при высадке, Александр совершил символический акт, объявляя эту землю «завоеванной копьем». Согласно античным представлениям, самым твердым легальным обоснованием права собственности является ее завоевание.

[3] считается, что из эллинов, отправившихся с Агамемноном под Илион (Трою), он первый высадился в Азии.

[4] в 353 г. до н.э., Артаксеркс III.

[5] в 340 г. до н.э.

[6] Артаксеркс IV (338-336 гг. до н.э.).

[7] в 336 г. до н.э.

[8] Фригия — древняя страна в северо-западной части М. Азии. В 10-8 вв. до н.э. царство со столицей Гордион. Геллеспонтская Фригия — выделенная персами сатрапия, которая примыкала к проливу со столицей в Даскилии.

[9] Линкестида — область Верхней Македонии.

[10] Гадес — Аид, царство мертвых.

[11] Элизиум — в античной мифологии страна блаженных, находится далеко на западе, в которой царит вечная весна. В Элизиуме без печали и забот проводят время выдающиеся герои древности, а также люди, которые вели праведный образ жизни.

Карты: http://s011.radikal.ru/i317/1703/8c/3cad7cca066f.jpg

http://s020.radikal.ru/i703/1703/5c/e57098e34ee7.jpg

http://s019.radikal.ru/i638/1703/87/06232ae73945.jpg

========== Иония, глава 2. Обрывки дневниковых записей ==========

Я встретился с Каласом в Гордии, куда царь Александр, наконец-то привел свое войско. Мы смотрели друг на друга и не узнавали. Лицо Каласа еще больше посуровело, выдубленное чужим солнцем. Да и я стал старше, и еще выше ростом. Я шел навстречу морским ветрам, смывая соль с моей кожи. Как я прожил тот год?

Лишь скупые строки редких писем, обрывки дневниковых записей проливают свет на мое почти забытое прошлое, когда царь Александр повел македонское войско вперед, вдоль побережья Ионии. Год пролетел, как один день, может быть, я получил то, что хотел — жизнь воина, полную опасностей и приключений? Я увидел земли, которых знал только по рассказам купцов, познакомился с обычаями и жизнью простого народа за приделами родной Эллады.

Иногда я начинаю задумываться над тем, что руководило людьми в тот или иной момент, с какими мыслями они просыпались, какими словами приветствовали утро нового дня. Да, мы говорим, то на все — воля богов, принимающих наши щедрые жертвы, означает ли это, что Зевс вступает в противоборство с высшими божествами персов, чтобы помочь нам, эллинам? И где-то происходит битва между нашими богами, подобная сражению Олимпийцев с титанами. Если мы уничтожим империю персов, то будет ли это означать, что и наши боги одержали победу в этой схватке?

С нами в обозе едет ученый картограф, он немного философ, так вот он утверждает, что наши боги главные и единственные, а персы тоже поклоняются им, только называют другими именами. Я киваю головой, улыбаюсь кончиками губ, но отчетливо вспоминаю рассказы Мидаса о его вере — богочеловеке Заратуштре, о том, что мир разделен на две части — добро и зло, люди же созданы, чтобы помогать добру умножаться, одерживая победу над злом.

«А что делают ваши боги? — Мидас разводил руками. — Зевс, Гера, Афродита — только копии вас самих или вы пытаетесь жить по их примеру. Они у вас жестокие, праздные, похотливые, безжалостные, склочные. Это все — ваши черты, вы им поклоняетесь, умножая собственные пороки. Но мы не такие…». Помню, что тогда с жаром пытался доказать, что он ошибается.

И все же мне постоянно казалось, что боги вместе с нами участвуют в этом священном походе. Мы щедро посвящаем им жертвы, но я постоянно ощущаю незримую руку чужого присутствия. Заговор? Непонятное мне везение, события происходили заранее, мы с Птолемеем не успевали к ним прикоснуться, как будто бронзовая поверхность чьего-то волшебного зеркала отражала ход событий будущего, предупреждая, даруя фантастическую удачу. Из всех возможных решений, будь то подчинение нам маленького племени или начало военных действий с огромной армии, выбиралось то, что было выгодно нам для дальнейшего продвижения вглубь персидских земель. Однажды Птолемей мне сказал: «Если бы ты только знал, сколько богатств было собрано под идею этого похода, сколько усилий было приложено, чтобы влиятельные люди поверили в нашего царя, что он справится! Без персидского золота и победы — нет пути назад».

И мы были все пьяны этими идеями и победами. Ионийские города на нашем пути были готовы сдаться без боя, но власть персидская сменялась властью македонской. Иногда города тонули в крови, как Эфес. Жители, чтобы излить свой гнев на персов — изгоняли не только их гарнизоны, но и убивали всех, кто поддерживал власть царя Дария, сводя в основном свои старые счеты. У нашего же царя зачастую не хватало ни сил, ни возможностей помешать излиться жестокостям народного гнева.

Сарды — Ворота Персидского царства, стоявшие на перекрестке крупных торговых путей, без боя сдались македонскому войску, показав тем самым пример другим городам — лидийцы восторженно встречали царя-освободителя. Сарды издревле славились своими мастерами и монетными дворами, поэтому царь Александр, приказал чеканить золотые драхмы с его профилем, и решил выстроить храм Зевсу Олимпийскому, на эти нужды пошли налоги, вмененные населению македонцами. Богатые земли Лидии получил в управление Асандр, брат военачальника Пармениона. Воспоминания об этом городе у меня очень яркие. Гроза разразилась внезапно. Посреди жаркого разлитого марева показалась большая серо-синяя туча, потом облака потемнели, нависнув над головами людей, смокли птицы, да и торговцы на площади начали переговариваться как-то шепотом, спешно убирая свой товар. Стало нечем дышать, будто боги, разгневавшись на людей, отняли последнее, что приносит жизнь. Все стояли, парализованные страхом, устремив взоры вверх, и следили, как высоко в небесах, в стремительном танце облаков разрастается воронка, закручиваясь по спирали над городом.

Поднялся сильный порывистый ветер, поднявший пыль с земли над крышами домов, солнце испускало последние лучи, потом вниз пали крупные капли дождя, Зевс натянул свой тугой лук и пустил яркую стрелу, что-то послужило сигналом к паническому бегству. Земля содрогнулась от сильного раската грома. Жители попрятались по своим домам, но мне некуда было бежать, и я укрылся под навесом. Потоки воды обрушились на город, с неба падали кусочки льда, бившие с такой силой, что некоторые люди, не нашедшие убежища, вскрикивали от боли, падали посреди улиц, превратившихся в бурные потоки. Стало очень холодно, мокрая туника липла к телу, я дрожал, ледяное дыхание Тартара окутало меня с ног до головы. Навес не выдержал тяжести, и на меня обрушился поток воды. Я побежал по улице в поисках убежища. Увидев вход в храм, я устремился туда, но там было слишком мало места — люди так набились во внутрь, что меня просто вышвырнули обратно на улицу. Слава богам! Я обнаружил нишу в стене, где уже пряталось несколько человек и оставалось немного места.

Мужчина, милостивейше втянувший меня внутрь, оказался Кратером, командиром фаланги царя Александра. Он узнал меня, даже назвал по имени. Кратер прижался ко мне, укрыл спереди своим плащом, я думал, что он хочет меня согреть, но его руки заскользили по мне, я явственно их ощущал сквозь плотную ткань. У меня перехватило дыхание, не в силах вымолвить и слова, я хотел скинуть плащ и выпрыгнуть наружу в темноту и дождь, но Кратер молча удерживал меня своей левой рукой поперек груди, чтобы я не двинул руками, а пальцы правой запустил в расщелину между моими ягодицами. С трудом я повернул голову — в его глазах отражались вспышки молний. Я стоял перед выбором — отдаться на милость стихии или покорно снести ласки Кратера, медлил с решением и плотно сжал ягодицы. Однако Кратер был сильнее: — Какой ты узкий! А ну, раздвинь ноги, иначе я тебя порву! — он с удвоенной силой принялся всаживать в меня палец. Я застонал от боли и подчинился. — Послушный эфеб! Заведи назад свою левую руку, сожми в ладони…— я натолкнулся на восставший фаллос Кратера — он был короткий и толстый, с большой головкой. — Вот так, играй с ним, пока я готовлю твой долбаный зад». «Ну, нет!», — мои пальцы дотянулись до «орхис» [1] Кратера и сжали так, что он вскрикнул и подпрыгнул на месте, ослабляя хватку. И все же я вырвался наружу, навстречу стихии, неловко поскользнувшись на разбухшей грязи — упал, бежал и падал еще много раз, пока не достиг спасительного навеса палатки Птолемея, где мне, после отъезда Каласа был отведено немного места. Слуг у моего хозяина пока не было — они появились намного позже, когда обоз войска принял множество странствующих торговцев, женщин, торгующих собой, и рабов. Сейчас же я исполнял обязанности и посыльного, и личного слуги, который облачает господина утром, приносит пищу и расправляет ложе перед сном.

Птолемея не было — видно остался с царем Александром где-нибудь в городе или в его шатре. Я сорвал с себя мокрую тунику, завернулся в сухой плащ моего хозяина. Дождь ослаб, видно, гнев богов утих, но вода, несущаяся потоками с гор, вздыбила ручьи и начала понемногу заливать лагерь. Я бросился спасать вещи, перекладывая их с земли на более возвышенное место, где бы их не смогла достать разлившаяся по палатке лужа. Вскоре пришел и Птолемей, похвалил меня за справную службу. Я не решился рассказать ему о Кратере, решив, что не дело это моего господина, защищать меня от недругов Каласа.

Четыре дня спустя Эфес встретил нас восстанием. После битвы при Гранике персы панически бежали, не зная, где остановиться, чтобы занять оборону. Так, видно, был огромен их страх перед эллинами! А слухи, что идет царь-освободитель, опережали наше войско на много стадиев [2] вперед. Улицы города были полны возбужденных жителей, лежали растерзанные тела в богатых одеждах. Наше войско было встречено приветственными криками, но его появление не остановило кровопролитие на улицах: персидские войска осквернили город — уничтожили могилу Геропифа-освободителя и разграбили храм Артемиды, поэтому жители, в мщении своем, побили камнями всю семью местного тирана. Нашему войску, по приказу царя Александра, пришлось не отдыхать от длинного перехода, а охранять улицы и разгонять народ, чтобы остановить убийства.

На следующее утро царь Александр устроил торжественное шествие всего войска и одарил щедрыми жертвами богиню Артемиду. Я изрядно потрудился с несколькими воинами и грамотой от Птолемея, чтобы собрать жрецов, заставить их вытащить из тайников священные чаши для возлияний — те, что не успели захватить убегающие персы. Другой отряд собирал по домам местных жителей быков. Парменион со всей конницей покинул Эфес, чтобы освободить Тралы, Магнесию и другие эолийские города, которые остались позади войска, совершившего стремительный переход по главной дороге. Потом остальная часть войска двинулась к Милету, чьи ворота оказались закрыты, несмотря на то, что командующий персидским гарнизоном обещал отдать город. Воинам удалось без боя занять только нижний город, из-за крепостных же стен глядели хмурые защитники.

Пока царь посылал людей занимать высоты рядом с городом и остров Ладу, где нас уже ждал Никанор, отправленный после битвы на реке Граник командовать ста шестьюдесятью триерами [3], на горизонте показались паруса финикийцев — наёмного персидского флота. При виде чужих кораблей, Никанор, отвел триеры эллинов ближе к берегу и развернул носами к неприятелю. Появление опасности с моря сказалось на боевом духе войска, людей на кораблях не хватало, и слишком уж много кораблей, завидев нас, принялись сворачивать паруса и опускать мачты, готовясь к сражению. Очень быстро распространился слух о знамении — видели, как орел сел на берегу рядом со стоянкой кораблей. Знак этот был истолкован жрецами, как проявление воли божественной — победа будет одержана, но не на воде, а на земле. Еще одной благоприятной вестью стало то, что флот персов остановился, бросив якоря невдалеке, у острова Микале.

К царю Александру вышло посольство из знатных граждан Милета, упрашивая не начинать осаду города, который хотел бы сохранить нейтралитет и к эллинам, и к персам. Послы предлагали выкуп, но царь отверг их дары, сказав, чтобы они готовились к штурму. Я видел, как Каллисфен, принятый на службу в качестве летописца, старательно записывает слова царя, восхищаясь его храбростью, Милет будет первым городом, который ощутит на себе тяжесть таранов. Чтение сочинения племянника Аристотеля тоже входило в круг моих обязанностей, Каллисфен с радостью соглашался показать мне книгу, делился планами последующих записок, памятуя о нашей дружбе.

На рассвете следующего дня часть городских стен была уже разрушена, и македонское войско хлынуло в верхний город. Я не участвовал в этом сражении, поэтому, не знаю, что происходило за стенами, но предполагаю, что защитники сопротивлялись яростно, много людей погибло, часть из них пыталась вплавь переправиться к выходу из гавани, где их уже ждал Никанор, некоторые спасались на прибрежных скалах. Персидских флот молча взирал на гибель города, хотя несколько кораблей попытались войти в пролив между островом Ладой и побережьем, но их атака была отражена, даже один из них захвачен. На утро триеры неприятеля снялись с якоря и отплыли в открытое море. В тот же день царь Александр, увидев слабость собственного флота, решил его отправить охранять берега Эллады от нападения флота персидского царя, а заодно заняться его увеличением. Были оставлены несколько кораблей, в большинстве своем — афинян, чтобы перевозить грузы.

Требовались воины, царь помиловал даже оставшихся в живых защитников Милета, и они пополнили армию эллинов. Отдохнувшее и пополнившее свои запасы войско вступило в Карию, с которой царский македонский род могли бы связать родственные узы, если бы царь Александр, в свое время, не расстроил брак собственного брата с карийской царевной. А было это так. Еще во времена деда македонского царя Аминты [4] Кария оказалась в руках галикарнасца Гекатомна, его сын — Мавсол [5] не только укрепил влияние главного города — Галикарнаса, но и значительно расширил границы государства, прибрал к рукам часть Ликии, острова Родос, Кос и Хиос. Этот царь был ловким правителем: умел поддерживать хорошие отношения с персидской правящей династией, избежал кары за участие в восстании против царя Артаксеркса, за что пострадали многие, в числе которых — Артабаз, отец Мидаса, исправно платил дань, но и сохранил независимость. После его смерти власть над Карией пошла по рукам его ближайших родственников — сестер и братьев, пока младший — Пиксодар [6] не сместил с престола свою сестру Аду. Незадолго до второй женитьбы отец царя Александра, послал Пиксодару предложение породнить своего сына Арридея с дочерью карийского царя. Но царь Александр расстроил планы отца, предложив себя в качестве будущего зятя, что весьма не понравилось македонскому царю. На карийской царевне женился знатный перс Офонтопат, принявший в последующем царскую власть.

Той ранней осенью собралось в Галикарнасе огромное войско — отряды персидских сатрапов, наемники, беглые эллины и ионийцы, не пожелавшие принять власть македонского царя, а главное — там был Мемнон! Получивший, грамотой царя Дария, невиданную власть, Мемнон укрепил Галикарнас, подготовив к длительной осаде. Город, с трех сторон был окружен стенами, а с южной — обращен к морю. Стены были огромными, примерно около 30 стоп [7] в высоту, окруженные глубоким рвом в половину плетра [8] шириной. С юго-запада на берегу располагалась цитадель Самалкида, потом три башни открывали ворота дороге, ведущей в селение Минд, городские укрепления тянулись, обрамляя бухту к востоку, где были еще одни ворота в селение Милассы и заканчивались царской цитаделью, охраняющей вход в гавань. На северной высоте виднелся огромный акрополь.

Войско царя Александра расположилось лагерем в пяти стадиях от городских стен у ворот Милассы и сразу же подверглось нападению неприятеля, совершившего вылазку, сыпля стрелами и дротиками, но македонцам легко удалось отбиться. Несколько дней ушло на то, чтобы изучить укрепления Галикарнаса, и приступить к уничтожению рва под стенами для подведения осадных машин. В это время царя Александр посетила бывшая царица Ада, которая еще управляла крошечными землями в горной Алинде, с дарами и обещаниями помощи со стороны карийцев. Затем пошел слух, что якобы ворота Минда могут быть открыты македонцам. Царь повел туда ночью часть войска, но был обманут в своих ожиданиях, попытался подрыть городскую стену, разрушил одну из башен, но был вынужден отступить под натиском защитников стен.

Я целыми днями болтался без дела, как и Птолемей, который ждал момента, когда у царя Александра иссякнут силы и боевой дух, чтобы предложить ему очередные пророчества местных оракулов. Осадные башни были готовы, как ночью на спящий лагерь было совершено нападение. Видно, наши враги пытались помешать нашим приготовлениям. Бой длился недолго, но в кромешной тьме многие получили ранения. На следующее утро среди тел убитых врагов был опознан труп Неоптолема, сына Аррабея, князя Линкестиды. Многие столпились поглазеть, а брат его Аминта, командующий продромой [9] даже не дрогнул, не попросил царя оказать погребальные почести, достойные человека из знатного рода.

Ожидание окончательного штурма затягивалось, в войске начала рушится дисциплина. Подогретые неразбавленным вином, двое воинов из отряда Пердикки подошли к уже изрядно порушенным стенам у ворот Милассы и принялись в одиночку их штурмовать, выкрикивая всякие непристойности. Галикарнасцы не заставили себя долго ждать и принялись метать в храбрецов копья. Все это увидели другие воины Пердикки и побежали на помощь. У ворот опять завязался бой, и все-таки защитникам, поначалу ввязавшимся в схватку, опять удалось укрыться за городскими стенами. Той же ночью, враги подожгли одну осадную башню. Еще один ночной бой, но стены Галикарнаса так и оставались недосягаемыми. При последующем штурме македонцы так и не смогли пробить тройные ворота в город, несколько осадных башен были подожжены, а мост, перекинутый через ров, рухнул под тяжестью воинов, пытавшихся пробиться через ворота. Многие погибли, в том числе и один из соматофилаков [10] царя Александра — Птолемей, сын Филиппа, таксиарх [11] Клеандр и много других славных мужей.

Посланник царя разбудил моего хозяина и приказал ему найти оракула. В свете огромного пожара той части города, которую мы столько времени штурмовали, царь Александр нетерпеливо ожидал ответа лишь на один вопрос: «Когда Галикарнас падет?» Жрец что-то невнятно бормотал, тряс печенью жертвы, тянул время, царь терял терпение. Наконец, последовал ответ: «Скоро, очень скоро!». Взволнованный Птолемей повторил слова оракула. В этот момент, царский посланник, с трудом переводя дыхание, рассказал, что пожар устроили защитники Миласских ворот и царской цитадели, а после — перебрались в цитадель Самалкиду, неприступную крепость. Взбешенный неудачей царь Александр ответил, что если Птолемей сын Лага так уверен в быстром падении города, как и его оракулы — то пусть остается с частью войска и довершает дело. Македонское войско было послано тушить пожары и наводить порядок в наполовину захваченном городе.

Мой хозяин был явно расстроен решением царя, взывал к богам, проклинал бездарных оракулов. В тайне, я был даже рад, что останусь в Карии, а не продолжу свой путь в неизвестность, к тому же — до Геллеспонтской Фригии — всего несколько переходов! Но радость моя оказалась преждевременной:

— Эней, тебе придется продолжить путь одному, — Птолемей прервал свои речи и нахмурился, видно почувствовав мое настроение.

— Как одному? — у меня вырвался возглас изумления. — Я же служу тебе!

— Да? — недобро ухмыльнулся Птолемей. — А как же поручение, данное царицей? Или ты забыл о той, кто нам покровительствует? — Я замялся, не зная, что ответить. — Если не ты, — продолжил мой хозяин, — то думаешь, ты — единственный юноша, вхожий в ее покои? Заменит легко! — он с грозным видом навис надо мной, уперев в бока кулаки. — Пойдешь и будешь проявлять двойное усердие.

— Один? Или у меня будет новый покровитель?

— Ты хочешь поменять хозяина? Я тебе не нравлюсь?

— Нет, нет, — запротестовал я, — не в этом дело! Я хотел бы знать, в чей полк нужно вступить, чтобы быть ближе к царю.

Птолемей задумался, но вскоре принял решение:

— Уговори Каллисфена взять тебя под опеку, ты с ним дружен, будешь помогать ему писать историю похода, подавать стило, когда Александр будет созывать совет. Но именем Зевса заклинаю тебя — не берись за оружие, не участвуй в сражениях! Моих людей ты знаешь, если нужна будет помощь — призовешь. Я их предупрежу.

***

[1] Orchis — яички, тестикулы.

[2] Стадий — мера длины, равная 180 метрам (50 стадиев = 9 километров).

[3] Триера — трехъярусный гребной корабль, вместимостью 180 гребцов. Но все войско царя Александра не насчитывало тогда 35 000 человек, поэтому корабли управлялись минимальным количеством гребцов.

[4] Аминта III (390-369 г.г. до н.э. — правил в 389-383 г.г. и 381-369 г.г.).

[5] Мавсол (? -353 г.г. до н.э.- правил в 377/76–353/52 г.г.).

[6] Пиксодар — правил в 341-335 г.г.

[7] 1 стопа — 30 сантиметров.

[8] 1 плетр — 100 стоп — 30 метров.

[9] Продрома — легкая конница, выступала впереди, разведывая местность.

[10] Соматофилак — телохранитель.

[11] Таксиарх — второй чин после стратега — главнокомандующего, командует отдельным полком.

========== Иония, глава 3. Боги нас испытывают ==========

Так продолжились мои странствия. На следующее утро я отправился искать Каллисфена. Его помощник сказал мне, что он отправился с другими учеными мужами осматривать город. Разыскивая их, я не смог пройти мимо дивного здания. Чужеземные торговцы, а они появились на площадях, будто и не было длительной осады, рассказали мне, что это гробница царя Мавсола. Сложенная из белых камней, высотой в две плетры, в форме огромного куба, украшенная многочисленными статуями, она возвышалась над городом. Крышу гробницы венчала колесница с фигурами царя и царицы: четверка лошадей будто парила в воздухе, летела навстречу морским просторам. На широких ступенях этого дворца шел диспут — обсуждалась «Политика» Аристотеля: «… господин есть только господин раба, но не принадлежит ему; раб же не только раб господина, но и всецело принадлежит ему… раб по природе — тот, кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому) и кто причастен к рассудку в такой мере, что способен понимать его приказания, но сам рассудком не обладает… одни люди по природе свободны, другие — рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо.». Я невольно поежился, вспоминая время, когда сам был рабом. Мужи говорили и о том, как теперь принимать варваров и эллинов с завоеванных земель — как рабов или как равных себе. Каллисфен в речах горячо отстаивал убеждения своего дяди, утверждая, что все, кто в речах своих и думах не употребляет языка Эллады, тот должен быть причислен к низшему сословию — к рабам. Он был так увлечен, что, не задумываясь, согласился взять меня в свои ученики, даже не спросил, оставил ли я службу у Птолемея.

Я бы с радостью вернулся с этой вестью к моему хозяину, если бы не повстречал по дороге Кратера. Тот был не один, а с несколькими своими воинами. Они окружили меня, на секунду перед моим взором промелькнула подобная сцена — Эзон и дом Пелия в Ларисе.

— Ну, что, юный воин, остаешься с Птолемеем здесь или идешь с нами? — начал Кратер. Я молчал. Пока меня никто не тронул, только все пути к бегству были закрыты. — Отвечай, когда к тебе обращается таксиарх! — рявкнул Кратер.

Мне бы испугаться, как это происходило раньше, но я ощутил лишь закипающую внутри злость — я никому больше не позволю так над собой издеваться!

— Я сын правителя Геллеспонской Фригии, — мой голос окреп, — я служу царю Македонии и Птолемею Лагиду, и требую открыть мне путь! — я увидел, как другие воины дрогнули, и бросился бежать, увернувшись от их рук, пытавшихся задержать меня.

— Лови его! — кто-то бросил клич, но они не стали преследовать меня.

Возбужденный стремительным бегством, я ворвался в палатку Птолемея. Моим глазам предстала следующая сцена: мой хозяин, положив руки за голову, обнаженный, расположился на ложе, а на нем, сплетясь, две иноземные женщины ласкали друг друга. Я замер, завороженный возбуждающим зрелищем. Их длинные волосы, отливающие медью, вились кольцами по смуглой коже спин и круглым грудям с коническими выпирающими сосками. Их алые губы сливались в поцелуе, а маленькие руки, увешанные золотыми браслетами, скользили по гладким выступам тел, возбуждая, вызывая дрожь. Они двигались в чарующем танце, заставляющем, созерцая, забывать реальность мира, погружаясь в волшебный сон.

— Что случилось, Эней? — отозвался со своего ложа Птолемей. Девушки, обняв его тело, опустились рядом. Я покрылся испариной, не зная, с чего начать разговор. Молчание затянулось. — Говори! — потребовал Лагид, целуя одну из прелестниц. Его рука проскользнула у нее между ног, гетера тихо застонала.

Я скрестил руки, стараясь унять, охватившую меня дрожь. Мой фаллос, не желал успокоиться, ибо в глазах моих еще стояла любовная игра:

— Ты знаешь, что мой эраст… отец — Калас назначен сатрапом Геллеспонтской Фригии и был вынужден уехать. Мы слишком близки с ним, и я не знаю, что мне делать дальше. Моя душа… — я увидел, что Птолемей принялся что-то нашептывать женщинам, — … моя душа, рвется соединиться с ним. Он защищал меня от любых посягательств со стороны других воинов, служба тебе тоже хранила меня. Понимаешь, что я имею в виду? — свою речь я закончил уже на ложе Птолемея. Он отодвинулся, чтобы дать возможность женщинам привести меня и уложить на спину. Туника осталась лежать на полу, одна из девушек принялась ласкать мой восставший фаллос, губы другой скользили по моему телу, возбуждая соски легкими укусами. Моя голова оказалась лежащей на животе Птолемея, он запустил свою руку в волосы и больно притянул к себе. Опять наслаждение и мучение слились для меня в едином чувстве.

— И что ты решил?

— Я пойду дальше, останусь с царем, но до конца не уверен в правильности такого решения. Отпусти, — я попытался поднять голову, но хватка у Птолемея была железной.

— Не уверен? — раздался его насмешливый голос, вселивший страх в мое сердце. Он жестом приказал гетере, не занятой моим фаллосом, прекратить трудиться над моим телом. Птолемей навис надо мной, прижал к ложу, я увидел перед собой его обнаженное орудие. Он коснулся им моим губ, вторая гетера, направляя, обхватила его рукой. Я не ожидал такого поворота событий, не успел ничего сказать, принимая в рот фаллос Птолемея. Отстраниться не получилось, он крепко прижимал мою голову. Действовать как опытная диктерия? Мне было противно. Видя отчаяние на моем лице, Птолемей отодвинулся, и его орудием занялась гетера.

— Почему? — выдохнул я. — Почему вы все стремитесь совершить насилие? Калас уехал, теперь все слетелись как стервятники — Кратер, теперь — ты!

Я опять не договорил. Птолемей перевернул меня на живот. Гетера, повинуясь моему хозяину, легла так, что я был вынужден уткнуться лицом в ее восхитительное лоно. Птолемей, быть может не совсем ловко, обхватил меня за бедра, будто намереваясь войти в меня. Отчаяние охватило меня, но он, не совершал больше никаких движений. Я вновь услышал голос Птолемея:

— Твои беды в том, что ты позволяешь делать над собой то, что тебе не нравится. Почувствуй, как легко ты поддался мне, а потом и под Кратером, и под другим, любым, кто тебя пожелает, ты будешь вести себя так же! Как безмолвный и безропотный раб, — он довершил свои слова движением фаллоса вперед.

Я поднял голову, отгоняя боль в душе прочь:

— Что же мне делать?

— Все это делать самому! — он совершил толчок вперед. — Ты понял?

— Да, — еле слышно прошептал я.

— Не слышу, понял?

— Да, Птолемей! — я оттолкнул от себя гетеру, приподнялся на руках.

— Хорошо, — он отодвинулся. — Иди. Ты свободен. Можешь продолжить свои дела.

Вот так запросто, меня выгоняли с ложа, но я воспринял все происходящее не как унижение, а как урок, собрал свою волю в кулак:

— Хорошо, тогда, если я не смею возлечь на тебя, Птолемей, я возьму одну из этих женщин.

Он сначала насупился, потом расхохотался:

— Бери, пусть моя наука пойдет тебе впрок, твоему фаллосу следует излить семя, только здесь — у меня на глазах. Сможешь?

Мы играли, и знали, что каждое слово — это новый выпад в сторону соперника. Одна из гетер встала передо мной на колени, широко разведя руками ягодицы, и мне открылся восхитительный вид ее двух хорошо разработанных отверстий. Выбирай! Я коснулся пальцами того, где уже не раз побывал фаллос Птолемея, и который был мокрым от густых соков, льющихся изнутри, но выбрал то, что всегда привлекает других во мне. Мой восставший фаллос прошелся по лону женщины, и хорошо смазавшись, не без труда вошел в ее зад. Голова пошла кругом от тех знакомых чувств, что нахлынули на меня, я трудился над гетерой, вбивая в нее древко своего копья так, что мои орхис с громким чвакающим звуком бились о ее ягодицы, при этом — не отрываясь, смотрел Птолемею в глаза. Он замер, наслаждаясь или восхищаясь увиденной картиной. Женщина громко стонала, но момент наивысшего наслаждения оттягивался, и будто сама моя природа вдоволь потешилась над Лагидом, завершение было сладким и желанным. Однако последнее слово осталось за моим хозяином:

— В следующий раз, сделаешь это с Кратером или любым другим, который встанет на твоем пути! — напутствовал Птолемей.

Сам я не искал встречи с Кратером, но боги вновь соединили нас на царском пиру, где собрались командиры и гетайры, чтобы выслушать новые решения царя Александра. Птолемей сын Лага остается с новым сатрапом Лидии — Асандром, братом Пармениона, довершать начатое в Галикарнасе, Птолемей сын Селевка, Кен сын Полемократа и Мелеагр сын Неоптолема забирают воинов-молодоженов в Македонию, чтобы весной привести новое пополнение, брат Кена — Клеандр, отправляется на Тенар, чтобы набрать наемников, Парменион, Филота с гетайрами, фессалийцы, союзники и обоз возвращаются во Фригию. Сам царь, во главе остального войска укрепляет позиции эллинов в Ликии, а потом повернет на север и соберет войско в Гордии. Среди общего веселья, я подошел к Кратеру сзади и промолвил: «Еще раз посмеешь меня тронуть, в ближайшем бою я пущу тебе стрелу прямо в зад!». Я знал, что он услышал мои слова, вздрогнул, но не решился обернуться. Лишь ревнивый взгляд моего старого товарища по палестре — Арридея, который недавно поступил на службу к Кратеру, преследовал меня на протяжении всего вечера.

Дальнейший путь наш был труден, холодные дожди, неприступные скалы, размытые дороги и скудное пропитание изматывали воинов, но к счастью, мы не встретили сопротивления — жители городов встречали царя Александра золотыми венками. Гикарна, Милианда, Телмисс радовались нашему появлению. Неарх из Амфиполя что на Крите был назначен сатрапом Ликии. Как и предрекал Птолемей, покровительство Каллисфена открыло мне путь в царский шатер.

В тот вечер, когда в Фазилиду прибыл посланник из Лидии, я незаметно, словно тень, сидел позади племянника философа, присутствуя на трапезе. Письмо сильно взволновало царя Александра: не так давно Парменион захватил перса по имени Сисин, который признался, что на персидское золото готовится заговор с целью убийства царя, и во главе его стоит Александр Линкестид, возжелавший стать новым царем Македонии. Я считал моего эраста не способным плести интриги, но ошибся — он не любил просто так сдаваться. Об этом следует рассказать подробнее, истинно, как представителю семьи Пармениона. Я уже говорил, что после получения сатрапии Каласу пришлось оставить войско, передав своих конников, выходцев из Фессалии, новому командиру, что вызвало недовольство солдат. Линкестиды были правящим родом, чья кровь была не хуже крови Александра, сына Филиппа. На время убийства царя Филиппа Линкестидов было трое братьев, возможных претендентов на македонский престол, но царь Александр обвинил двоих из них заговорщиками и казнил. В живых остался только Александр Линкестид, который вовремя принес клятву верности царю Македонии. И именно его, чужака, ставят во главе фессалийской конницы! Я слышал, что Калас еще долгое время был вне себя от гнева — он расстался не только со мной, но и его солдаты оказались под командованием человека не-фессалийца, ничего не смыслящего в военном деле.

Спустя несколько дней в Фазилиду тайно прибыл отряд воинов с захваченным персом, который подтвердил все, сказанное до этого в письме Пармениона. Царь Александр отправил брата Кратера — Амфотера, чтобы он устно передал срочный приказ — схватить Александра Линкестида. Подобные решения, действительно давались македонскому царю пока с трудом — он был напуган, с одной стороны — опасностью, исходившей от единственного оставшегося в живых князя Линкестиды, в руках которого находилась конница, а с другой стороны — представителями знатных родов Орестиды, командующих фалангами. Поэтому и выбор Амфотера был не случаен — его можно было оставить на положении заложника.

Дальнейшая дорога была еще более тяжелой — стало еще холоднее, нам все чаще встречались неприступные города, чьи жители только под угрозой уничтожения признавали новую власть эллинов, выплачивая богатые выкупы за собственную свободу. Войско продвигалось медленно, к царю Александру постоянно прибывали послы с щедрыми дарами, прося о помощи против собственных соседей. Крупное сражение произошло подле Салагаса, где погибло много варваров, а остальные укрылись в горах. Захватывая по дороге маленькие крепости и селения, войско вступило на равнину Фригии, и казалось, что мучения наши подошли к концу. Но впереди нас ждали стены города Келены, которые воины безуспешно осаждали десять дней. Оставив там сатрапом Фригии Антигона [1], сына Филиппа из Элимиотии, со значительным войском, царь Александр повел остальных в Гордий.

Город Гордий был назван по имени одного жителя этих мест, вероятно человека знатного из рода прорицателей. Сын его Мидас, стал царем, и было славно время его правления, несметные богатства были собраны во Фригии. Поклонялся он богам Олимпа и даже подарил свой золотой трон Дельфийскому храму. Легенды гласили, что одарил его Дионис даром обращать в золото все, к чему бы тот не прикасался, но Мидас чуть не умер от голода, поэтому отказался от такой милости богов. А другие рассказывали, что рассудил он состязание в музыке в пользу Пана, за что Аполлон наградил его ослиными ушами. Но все это — выдумки, я сам видел статую царя и уши у него были как у всех!

Во дворце же стояла повозка Гордия с замысловатым узлом на ярме, и с древних времен было предсказано, что только истинный правитель Ойкумены сможет его развязать. Хотя, это тоже было славной выдумкой, к которой мой хозяин приложил руку. Слишком уж чудесным было обретение повозки Гордия в тайных комнатах царского дворца, которая осталась нетронутой после стольких лет войн на этой земле. Царь Александр разрубил узел, что подняло боевой дух воинов, да и сам царь, любивший исполнять пророчества, уверовав в неизменное покровительство Зевса, остался в весьма благодушном настроении. Войска все прибывали — царь Александр распространял свою власть по всей Фригии, готовясь к большому сражению с царем Дарием, который собирал свои войска в Вавилоне.

Великая Фригия надолго задержала наш поход, но и царь Александр не мог двинуть свои войска дальше, пока существовал персидский флот, угрожая опустошительным завоеванием землям Эллады. Пока на суше укреплялась власть македонцев, тем временем на море давний недруг — Мемнон, получил власть от персидского царя над всем флотом, и намеревался перенести военные действия в Элладу. Антипатр из всех сил удерживал лакемодонян и афинян от восстания против македонцев. Острова оставались беззащитными — так Мемнон захватил Хиос, а на Лесбосе осадил Митилену. Царю Александру пришлось укреплять свой флот для обороны побережья. Он послал Амфотера, брата Кратера, и Гегелоха, сына Гиппострата, которому ненавистный царю Александру — Аттал приходился дедом, с приказом захватывать или перекупать эллинские торговые корабли.

Наши боги оказались сильнее — послав Мемнону скорую смерть. Воодушевленный этим приятным известием, царь Александр двинул свои войска в Каппадокию. Персидский царь Дарий оказался недальновидным полководцем, вскоре он призвал приемника Мемнона — Фарнабаза, который приходился последнему племянником — брата Мидаса, и Автофродата — своего ставленника, обратно в Вавилон с целью еще более увеличить собранное войско. Успешные действия персидского флота сошли на нет. В месяце гекатомбейоне [2] македонское войско перевалило через горы Тавр и миновало Киликийские ворота. Никто не остановил наше продвижение, говорили, что войско сатрапа Киликии — Арзама бежало, едва заслышав о приближении царя Александра. В средине месяца метагейтниона [3] мы вошли в город Тарс. Наше войско было огромным, оно растянулось на многие стадии, ударная часть конницы плелась где-то позади.

Ах, да — я и забыл поведать о нашей встрече с Каласом в Гордии. Она была недолгой, но перевернула мою душу — безмерная радость сменилась разочарованием, мой эраст беспробудно пил неразбавленное вино, покупал любовь женщин и подчас не отличал меня от диктерии. Уже не было нежных объятий и страстных признаний, он грубо заставлял меня опуститься на колени или лечь на скамью, подставляя свои ягодицы под его восставший фаллос. Казалось, он намеренно старался причинить мне боль. Длительное ощущение свободы, которое я испытал в походе с царем Александром, сменилось на вынужденное пребывание с человеком, который мог быть ласковым, а через мгновение — озлобиться и ударить. Я старался отговориться делами — поручениями Каллисфена или Птолемея, оставлял Каласа в объятиях диктерии, чтобы побыть в одиночестве, принести жертву и попросить заступничества у богов. Я очень боялся, что в каком-нибудь горячечном бреду мой эраст забудет о своем освободительном письме и опять объявит меня своим рабом, увезет в Геллеспонтскую Фригию или отошлет в свой дом в Македонии. Его неизменного слуги — Гелипонта не было рядом, не сомневаюсь, что он бы быстро привел Каласа в чувство, замолвил бы слово и за меня. Не могу передать радость, охватившую меня, когда царь Александр повел войска дальше, а фессалийцы усадили моего эраста на лошадь и повезли обратно в Даскилий, где остались незаконченные дела. Конница присоединилась к нам позже, но я не искал встречи с Каласом, предпочитая общество Каллисфена, да и мой эраст почему-то не пытался найти меня. Из Гордия я уезжал с легким сердцем, чувством вины и непонимания — что так крепко связывает нас, заставляет продолжать устремляться сердцами друг к другу? Либо боги нас испытывают, либо играют и потешаются над людскими страстями.

***

[1] Антигон Одноглазый (384-301), командир гоплитов — тяжеловооруженных пеших воинов.

[2] Гекатомбейон (середина июля — середина августа).

[3] Метагейтнион (август — первая половина сентября).

========== Иония, глава 4. Пленник ==========

Следующей поворотной точкой в моей жизни стал Тарс, маленький город на холме рядом с морским берегом. Крепость, одна прямая и три кривые улицы, торговая площадь с пустыми торговыми рядами и статуей крылатого льва, и множество маленьких домов, покинутых жителями, бегущими от войны и разграбления. В Тарсе был оставлен отряд из шести человек для охраны тыла уходящего обоза. Раненые и больные солдаты, тяжелые и груженые телеги, которые только мешали маневренности войска Александра остались в Иссе — более крупном городе, восточнее Тарса. Каких-то солдат царь отправил еще и в Солы, город западнее Тарса, но мне это доподлинное неизвестно. Словно судьбоносный рок висел над этим городом — сначала царь, прельстившись купанием в чистейшей речной воде Кидна, чуть не умер от лихорадки, потом здесь остался я, пройдя новый виток судьбы. Да простит меня Зевс, но я разгадал его тайну — все мы ходим одними кругами, наши случайные встречи и люди, с которыми завязались отношения, никогда не уходят, они всегда возвращаются вновь и вновь.

Так и я остался в Тарсе, ожидая гонца с письмами от Птолемея и из Македонии, чтобы передать собственные отчеты. Царь Александр вышел из Исса по направлению к Мириандру, и все больше удалялся от нас. Воины, оставленные без должного присмотра, сразу устроили пир, потому что дни, проведенные в безделье, лишают человека разума, но на их счастье некоторые диктерии не покинули этот город, а местные торговцы успешно откупались, поставляя провизию. Македонцы расположились в крепости, ворота которой даже не запирали, я же — не доверяя им собственную безопасность — в частном доме на рыночной площади.

Однажды рано утром через город проскакал всадник, я не успел разглядеть его, только маленькая точка, исчезающая в рассветном тумане, почему-то вызвала тревогу и волнение, сердце защемило в тоске по Каласу. Проходили дни, но известий не поступало, казалось, не только боги, но и люди забыли дорогу в этот город. Но не персы. Царь Дарий захватил Исс, пройдя верхним перевалом через Аманикские ворота, отрезав тем самым македонскую армию от обозов, заходя в тыл. Мы не знали об этом, пока в Тарс не приехал отряд персов и не захватил нас, еще спящими, неспособными оказать должного сопротивления.

Тревожное предчувствие чего-то ужасного посетило меня еще накануне вечером. Прошла сильная гроза и я вышел из дома, наблюдая за удаляющимися всполохами гнева Громовержца над морем, стихией его брата Посейдона, размышляя о том, какой же новый переполох боги затеяли на Олимпе, что так явно показывают нам, смертным, свою силу? Дневную жару сменил приятный ветерок, а с равнины на город начал наползать сильный туман, зажглись первые звезды, мерцая белым светом в еще синем небе. Исс располагался недалеко от нас, за каменной грядой, и не будь густого тумана, я бы заметил множество новых огней, появившихся в той стороне. Папирусы с отчетами для Птолемея я спрятал перед сном на груди, поэтому, когда утром меня стащили с ложа, то сразу их обнаружили. Немного попинав меня ногами, персы связали мои запястья спереди и выволокли на рыночную площадь. Там посредине площади, окруженной пустыми столами внезапно исчезнувших торговцев, уже стояли на коленях связанные и голые македонские воины с руками, заложенными за голову. Меня поставили в ту же позу в ряд с солдатами. Из разговоров, я понял в каком плачевном положении мы оказались.

Помимо пленников на площади находилось еще где-то пятнадцать человек персидских воинов в чудных для меня, незнакомых одеждах. О чем-то посовещавшись, основная их часть разбрелась по городу, продолжая вламываться в пустые дома в поисках наживы, трое пошли вверх по улице в сторону крепости, а трое остались нас стеречь. На меня нахлынули воспоминания, связанные с моим родным городом и его последними днями, вот также нас собрали на площади, чтобы потом продать в рабство.

Резкий окрик и ощутимый удар плетью вернул меня к печальной реальности: рослый персидский воин приказывал нам словами на своем языке и жестами стоять на коленях вытянувшись, а не присев на пятки. Но мы же так долго не выдержим! Как только кто-то опускался ниже или начинал раскачиваться, чтобы унять боль в коленях от долгого стояния на камнях, следовал удар, и наш страж, ухмыляясь в усы, казалось, специально терзал нас такой пыткой, чтобы мы навсегда потеряли волю к сопротивлению. Один из македонских воинов не выдержал и упал ничком без движения, но нашего мучителя этим было не обмануть — упершись коленом на спину обмякшего человека он принялся вгонять ему тупой конец рукояти плети прямо в задний проход. Воин мгновенно вернулся в сознание и задергался под ногой мучителя, тот же — насладившись его стонами, отпустил, заставив плетью и окриками вернуться обратно к пленникам и в ту же позу.

Вторым не выдержал уже я, голова закружилась, и я упал. Ощутив рукоять плети внутри себя, я стиснул зубы и постарался ничем не выдать своей боли, благо я уже такой натерпелся в своей жизни достаточно. Удивленный перс вынул свое орудие пытки из меня, запустил свои пальцы мне в промежность, а потом я услышал его гневный возглас на персидском: «Эллинская продажная девка! Сейчас ты у меня, тварь, вдоволь попляшешь». Я только почувствовал, как что-то холодное и твердое уперлось в меня, я уж когда скользнуло внутрь, то слезы брызнули у меня из глаз, я закричал и задергался, стараясь скинуть с себя моего мучителя.

— Вот так бы и имел каждого эллина! — воскликнул он, обращаясь к остальным стражникам.

— Что у тебя там? — спросил один из них, соскакивая с торгового стола и медленно подходя к нам. Боль во мне немного утихла, и я приподнял голову. — Хорошо ты ему ножнами меча проход расширил!

— Да он и так расстраханый, чего еще надо… Не то, что у остальных!

— Давай ты первым, а эти сейчас пока посидят и припекутся, — он кивнул в сторону македонских воинов. — Успеем к полудню со всем закончить.

В ответ на слова своего товарища, мой мучитель убрал колено и схватил меня за волосы, поднимая на ноги, при этом он еще глубже засадил свое оружие, словно нанизывал на него мое тело. Я закричал от боли и взмолился богам, пусть если они меня услышат, то заставят этого мучителя убрать железо и просто насиловать своим фаллосом столько, сколько он пожелает. Боги и вправду услышали меня, но не сжалились, приговаривая к новым испытаниям. Перс распластал меня на столе, поначалу жестоко защемив мои орхис между углом стола и моим телом. Я попытался смягчить боль, выгнувшись и раздвинув ягодицы. Мой мучитель только этого и ждал, его фаллос уже затвердел достаточно, возбужденный моими криками. Насилуя меня, персидский воин не прерывал общения со своими товарищами: он говорил, что утолять свои страсти с эллином, все равно что с козой или ослицей — дырка та же, и ощущения не новы. Конечно, в походе сгодится любая тварь, но внутри козы будет погорячее, а в эллине в самый раз. К тому же — коза постоянно мекает и дергается, а принужденный к покорности эллин — всегда готов к случке. Я убрал руки из-за головы и вытянул вперед, к моим членам постепенно возвращалась чувствительность. «Пока меня не сильно не мучают — мне хорошо!» — я закрыл глаза, стараясь свыкнуться с болью в теле. Мой мучитель закончил, и тут же пристроился другой — но фаллос его был тоньше, поэтому входил в меня с легкостью, почти незаметно. У меня за спиной послышался шум — это вернулись двое воинов из крепости.

— Где тот юнец, у которого нашли письма? А… ну ты его доеби и давай сюда, только побыстрее.

Второй перс удовлетворил свое вожделение достаточно быстро, в довершение я получил от него два хлестких удара плетью по ягодицам, и меня на несколько мгновений оставили в покое.

Потом уже мой первый мучитель заставил меня выпрямиться и, схватив за веревку, стягивающую запястья, потащил наверх по улице к крепости. Когда мы вошли во внутренний двор, то я заметил, что в благодатной тени аркады, на стульях, покрытых расшитыми подушками, сидят двое мужчин-персов в богатых одеждах, вокруг которых вьются слуги, поднося напитки и сладости. Готов поручиться, что кое-кто из магическим способом исчезнувших жителей города был здесь: в частности, булочник держал корзину свежеиспеченных хлебов, а ковровых дел мастер, который только вчера на рыночной площади тряс перед моими глазами маленьким ковриком, предлагая купить совсем «незадорого» — расстилал под ногами персов пушистый драгоценный ковер, беспрестанно кланяясь в пол. Мой мучитель завел меня под аркаду, и я боялся даже двинуться, не то, чтобы оглядеться вокруг, чтобы не вызвать его жестокого гнева, представляя, какие иные пытки он мог еще мне приготовить. От неожиданного удара сзади я повалился на колени, еще один сильный удар в спину, и я так сильно ударился лбом о плиты пола, что в голове все загудело, а перед глазами побежали яркие вспышки. Я попытался подняться, но он наступил ногой на мою шею и прижал лицом вниз к земле.

— Не думал я, — заявил мой мучитель, — что вам будет интересна эта эллинская продажная девка, я бы представил товар в более чистом виде.

— Нам бы его расспросить, а дальше бери его обратно себе, — сказал один из персидских военачальников.

— Девка? А сосать-то она умеет? — поинтересовался другой.

— Хотите, чтобы я заставил? — спросил в ответ мой мучитель.

— Хочу увидеть македонца, который сосёт мое копье!

Меня снова схватили за волосы и подтащили к ногам того перса, что сидел слева. Меня не нужно было дважды заставлять взять в рот поникший фаллос начать покорно исполнять волю его обладателя, который запустил свои пальцы в мои волосы, руководя ритмом. В голове набатом стучала кровь, все-таки я сильно ударился, но меня не мучали, и я молился, чтобы эти мгновения продолжались как можно дольше.

— Эй, купец, ты разобрал, о чем там написано, — раздался позади меня приглушенный голос третьего перса, сидящего у меня за спиной, которого я не увидел в начале, поскольку он был скрыт колонной, и который сейчас обращался к незримому четвертому.

— Конечно, мой господин, я готов прочесть, — ответил ему этот четвертый, по-видимому, сидящий на коврике, расстеленном у входа в аркаду, человек в одеждах, покроенных на эллинский манер. И он начал читать все то, что я написал Птолемею о наших последних днях похода.

— Ну, вот! — через какое-то время перс, чей фаллос уже был богато смазан моей слюной, перебил чтеца, — я же говорил, что нужно послать часть войска навстречу и зажать македонцев между двумя армиями! Но победа все равно будет нашей, не вижу смысла слушать дальше, и вообще — эта девка плохо сосет, мой раб это делает лучше… — подвигаешь тут головой, когда так болит лоб, что уши заложило! Я испугался и начал работать губами еще интенсивнее. — Что? — что-то происходило за моей спиной, чего я не видел, но оно имело отношение ко мне. — А ну, засади этому эллину свой кинжал в зад, пусть повертится, — я подпрыгнул на месте, стремясь избежать того, что причинит мне новую боль, но перс крепко держал меня за голову, не позволяя вынуть свой фаллос из рта. Я продолжил свое движение, чтобы так вывернуться, чтобы мой несчастный задний проход оказался как можно дальше от моего мучителя. — Ты был прав! — продолжил перс, не изменяя тембра голоса. — Он прекрасно знает наш язык, но своим работает плохо. Я так до вечера не кончу. Эй, позови моего слугу!

— Юноша обучен наукам, знает эллинский и наш язык, а еще и с македонцами знает, как говорить, — вмешался третий. — Мне нужен такой раб! Ты подумай, — он обратился к моему мучителю, — всех македонцев завтра казнят, а я дал бы хорошую цену.

— Подумаю! — буркнул мой мучитель, — вот только попользуюсь всласть. Или тебе его дырка в сохранности нужна?

— Расходы на лечение — цена вдвое меньше. Подумай, — и третий, проявивший ко мне такой интерес, пересек аркаду и скрылся где-то во внутренних покоях крепости. «Нас всех казнят!» Слезы потоком потекли сквозь сомкнутые веки глаз.

— Ну хватит! — решительно произнес перс, поднимая мою голову и освобождая свой восставший фаллос. — Я так до темноты не получу удовольствия. Забирай свою эллинскую девку обратно. Мне такая не нужна.

Мой мучитель пинками заставил ползти меня к выходу из аркады, потом поднял с земли и потащил обратно на рыночную площадь.

Персидских воинов и простого люда прибавилось — принесли обед, поэтому персы расселись в тени портиков домов, вкушая свежий сыр и лепешки, чередуя эту пищу с кусками жаренного и вяленного мяса, которое тут же нарезали кусками и раздавали всем желающим. Но они были явно расстроены, что добычи в городе им досталось слишком мало.

Мой мучитель взял плошку, и мальчишка-водонос наполнил ее свежей водой, которую он выпил без остатка. Меня тоже мучала сильная жажда, язык казалось застыл во рту, горячий воздух наполнял ноздри и иссушал мое бедное тело изнутри.

— Ты хуже эллина! — у меня внезапно прорезался голос, я заговорил по-персидски, потому что терять мне было уже нечего, мгновения жизни были отмерены до завтрашнего дня. — Когда мой хозяин-македонец взял меня в плен и сделал своим рабом, он дал мне напиться.

Перс нахмурился, поднял было свою плеть, но воды дал.

— Спасибо, — я с благодарностью склонил голову и получил удары плетью по количеству глотков, что я сделал. Мой мучитель жестом приказал мне присоединиться к пленникам, которые без движения лежали вповалку, но уже и со связанными ногами, под одним из торговых столов.

— Что с нами будет? — тихо спросил я того, что был ближе всех. Он был старше и казался опытнее, лежал и шевелил губами, моля богов о заступничестве.

— Если кто доживет до утра — он позавидует тем, кто умер ночью, — и заплакал. — Достойнее смерть в бою, чем так…

***

В диких зверей персидские воины превратились, как только солнце тронуло верхушки гор, готовясь вовремя скрыть свой золотистый лик, чтобы не видеть того, что происходит на земле, а Селена проявила только свой узкий серп и, стыдясь, закрыла его облаками. Воины расположились на торговой площади на длинных скамьях, где их щедро угощали и разливали вино местные жители; развели костер, чтобы согреться ночью, позвали диктерий. Македонских воинов вытаскивали по одному: сначала самого молодого резко выдернули за ноги и, протащив по камням до соседнего торгового стола, положили на спину, крепко привязали щиколотки к бедрам, полностью раскрыв — так, что не вызывало сомнений, его приготовили для насилия. Второму придумали пытку поинтереснее — заставили связанного плясать на раскаленных углях. Бедняга так сильно кричал, что сорвал голос, а потом и вовсе затих, потеряв сознание. Его тоже привязали к столу, но ягодицами вверх, засунув в задний проход палку, пока тело было обмякшим. Третьему стянули ремнем мошонку так, что он катался, вопя от боли по площади, а персы отпихивали его от себя ударами сапог. Вдоволь так натешившись, оставили, дрожащего человека лежать на земле и взялись за четвертого. Что с ним делали и с остальными, я уже не наблюдал. Мой мучитель выволок меня наружу и пристроил вылизывать зад того, кого связали первым.

— Приготовишь его к случке! — кратко бросил он, но для начала заставил встать на четвереньки и засунул мне между ягодиц свою плеть. Тело опять отозвалось резкой болью, и я по достоинству оценил пытливый ум своего мучителя, ведь, уставая стоять на коленях, я опускался ниже и насаживал себя на рукоять. Позади меня раздавались душераздирающие вопли и громкий хохот. Я вздрагивал каждый раз, пряча голову в плечи, и молил богов о ниспослании скорой смерти, но без мучений, впадая в полусонное равнодушное состояние.

Опять меня вернула обратно сильная боль — это вернулся мой мучитель, поднял за волосы и выдернул свою плеть, которой теперь, попеременно работая вместе с тычком своего сапога, заставлял меня передвигать ноги и идти вниз по улице. Мы удалились от площади недалеко — крики несчастных пытаемых македонцев звенели у меня в ушах. Он завел меня в какой-то дом, в котором горели несколько светильников, на скамьях лежали дорожные мешки с вещами, на стол небрежно было свалено оружие. Оглядевшись, я понял, что персидские воины устроили здесь временный ночлег, заняв покинутый жителями дом. Их было трое, включая моего мучителя. Меня, конечно, не насиловали всю ночь — ведь когда-то же нужно спать, восстанавливая силы для битвы, о которой они все твердили, но я потерял счет тому, сколько раз они побывали во мне, и сохранил целыми зубы, покорно открывая рот по первому требованию. Они просто удовлетворяли свое желание, но не пытали или мучили, а потом вообще потеряли интерес, когда я утратил способность двигаться.

Утром меня, пребывающего в полубреду, заставили встать и повели на торговую площадь. Там уже происходила казнь: взмах острого клинка, и человек лишается кисти руки, кровь бьет из перерезанных сосудов, но наготове стоит палач с раскаленным докрасна прутом, прижигающий рану. Шшшш… Потом принимались за вторую руку. Увидев это, от ужаса я забился в руках моего мучителя в зверином крике. Шшшш… Падает отрубленная кисть руки… Кто-то схватил меня за волосы, я уж почти терял сознание, но меня поволокли в другую сторону. Сознание выхватило лишь знакомое лицо — Мидас. И это было выше моих сил.

***

Визуально ножны выглядели так: http://s019.radikal.ru/i628/1703/b2/818fc2055717.jpg

Карта Тарс-Исс: http://s020.radikal.ru/i703/1703/91/a589c41eb8a2.jpg

========== Иония, глава 5. Друзья из прошлого ==========

Очнулся я уже в кромешной тьме. Руки стянуты веревкой за спиной и неощутимы. Но они были целы! Я чувствовал боль во всем теле, и я не мог понять, могу ли я открыть глаза, потому что вокруг была тишина и чернота. И холод, пробиравший до костей. В полусне, сквозь боль и гул, наполнявшие мою голову, я все-таки попытался вспомнить последние мгновения. Лицо Мидаса стояло передо мной, как неясный луч надежды на спасение. По-моему, я опять тогда потерял сознание. Меня вернули к жизни шум шагов и свет лампады, показавшейся мне такой яркой! Наконец, я понял, что могу видеть одним глазом. Мидас, в богатых одеждах, склонился надо мной, в молчании рассматривая меня. Потом он приподнял мне голову и поднес к губам чашу с водой, дал напиться, что вселило немного жизненной силы в мое тело.

— Развяжи меня, — я еле прошептал непослушными губами, не надеясь, что он поймет меня.

Мидас разрезал кинжалом путы на моих руках и принялся заботливо их растирать.

— Холодно? — это было первым, о чем он меня спросил. Не дожидаясь моего ответа, он укрыл меня теплым плащом. Я посмотрел на него — Мидас ничуть не изменился за последние два года, что мы не виделись, но сохранились ли его дружеские чувства?

— Я прочитал твое письмо царице, — я вздрогнул. — Давно ты вхож в ее покои?

— Это случилось сразу, как ты уехал. И не по моей воле.

— Кому ты сейчас служишь, Эней? С кем ты сейчас?

Я молчал, не зная, что ответить. Рука Мидаса опустилась на мой молчащий истерзанный фаллос, меня пронзила острая боль, слезы брызнули из глаз, я застонал и пошевелился, пытаясь уползти от его рук:

— Ты не забыл, как нам было хорошо вместе?

— Я помню все, — с трудом ответил я, все мои попытки устраниться вызывали новые волны жгучей боли. — Даже твой внезапный отъезд. Ты не предупредил меня, а я в тебе так нуждался!

— Нет. Не поверю, что за это время ты ни с кем не встречался, ни с одним покровителем. Тебе же нравится получать удовольствие, — он опять сжал мой фаллос, — кто был твоим любовником после меня? Тот, которому ты сейчас служишь?

— Он не… — я запнулся.

— Не — что? Не интересуется молодыми юношами? Но ему понадобился ты и твои знания. Дай, я угадаю! Под чьим покровительством ты можешь не быть в действующей армии, а ожидать писем в Тарсе.

— Ты слишком умен, Мидас! — простонал я.

— Да? — он откинул плащ, обнажив мои гениталии. Я взвыл от боли и понял, что Мидас запустил свои пальцы в мой задний проход — Так кто же дает тебе наслаждений больше, искуснее, нежнее, чем я?

— Не надо, прошу тебя! Мне больно, — я попытался оттолкнуть его руку.

— Что за секрет? Он стоит боли и мучений? А я могу спасти тебя! Помочь тебе бежать. А ты не хочешь быть со мною откровенным. Я же не спрашиваю о планах македонского царя, всего лишь — кто твой любовник, мне всегда хотелось об этом знать, даже в Пелле.

«Ну, что из того, если я назову имя? Думаю, что это уже давно не тайна. Пусть Мидас узнает, мне слишком больно, и я хочу жить».

— Калас, фессалиец, сатрап Геллеспонтской Фригии.

Мидас сделал вид, что не поражен услышанным, но замолчал на время, наверно, сопоставлял все известные ему сведения:

— Твой отец?

— Он не мой отец, но назвал меня сыном. И дал все права на имя.

Мидас нахмурился:

— А сам-то ты откуда?

— Из Фив, я остался в живых после того, как царь Александр разрушил город.

На устах перса заиграла улыбка:

— Так зачем ты служишь тому, кто лишил тебя родины?

— Я предан не ему, а Элладе.

— В войске царя Дария есть наемники — эллины, ты можешь стать одним из них.

— Я не служу двум повелителям.

— Очень жаль, что ты не хочешь перейти на сторону моего царя, — Мидас раздумывал, — я передам тебя наемникам. Не знаю, что они с тобой сделают, как с пленным, но у тебя всегда есть возможность выбрать другого царя. Пока ты — сын Каласа-фессалийца, за которого можно получить немалый выкуп. Но если мы вступим в бой — ты теряешь свою ценность, я не могу возить тебя за собой, поэтому принял такое решение, — Мидас участливо склонился надо мной и поцеловал над переносицей. — Пойми, я даю тебе жизнь. Пусть так, но — ты еще живешь.

Мне слишком хотелось жить. А еще я представил, что могут сделать со мной эллины-наемники, у которых нет сострадания:

— Я боюсь, Мидас. Лучше с тобой! — я схватил его за одежду. — Я сделаю для тебя все, что пожелаешь только — не наемники!

Он обхватил руками мои плечи, в его темных глазах отсвечивали отблески скудного пламени:

— Чего ты хочешь еще? Все пленные македонцы казнены. Стоит тебе выйти за пределы этого дома, и ты тоже будешь убит.

— Оставь меня здесь!

— Эней, ты забыл, кто я? И кто мой отец? Я служу моему царю, у нас — сильное войско и мы победим. Царь Александр и его воины погибнут в сражении, а мы пойдем дальше, подчиняя себе все, что он уже успел завоевать. Если ты в это время окажешься среди своих соплеменников, то тебя не тронут.

— Но, Мидас, мои соплеменники могут оказаться намного хуже, чем смерть! Разве эти страдания стоят того, чтобы продолжать жить?

— А мне казалось, что ты не столь страшишься чужого проникновения в свое тело — это же часть вашей, эллинской, культуры, и путь наверх, ты прокладывал, занимаясь именно этим ремеслом.

Я закрыл глаза, я стыдился самого себя. В своих мечтах я был иным, мужественным и благородным героем, я вот, в жизни — трусливым и изворотливым. Но они все не понимают: их никогда не вырывали из спокойной жизни, не отнимали свободу, не подвергали постоянному страху потери всего, того малого, что удалось завоевать своими трудами и слезами. Я не отношу к ним Каласа — он другой, но все остальные — это те, с кем я пил вино из одного сосуда, кому оказывал почести.

Мидас вывез меня ночью из Тарса, весь день прятал в собственном шатре и лечил. Из разговоров, едва слышимых за стенами, я узнал, что близится решающее сражение, к нам движется войско царя Александра. Но у нас было время, чтобы поговорить.

— В Македонии многие люди считают моего отца предателем, — начал Мидас, — но что он сделал? Получил прощение у нового царя царей, смог уехать на родину? Мемнон — вот, кто был вашим врагом, а благодаря отцу, я научился любить Элладу, испытывать благодарность, хотя бы за то, что в трудные времена нашей семье дали убежище и достойную жизнь.

— Поэтому ты и жил в Пелле до начала войны? Но из-за настроений эллинов, ты слишком часто мог испытывать ненависть и призрение. Почему ты сразу не уехал в Персию?

Мой вопрос смутил Мидаса:

— Мне сложно ответить на твой вопрос.

— Почему? Твой отъезд многие считали свидетельством того, что ты был сикофантом [1].

— Я и остаюсь лазутчиком, но предателем… Ты должен понимать, кому ты служишь, не только на словах, но и сердцем. Ты предан царю Александру? Ты можешь ответить на мой вопрос искренне? Или ты просто пытаешься выжить? Я слышал, что многие фиванцы были проданы в рабство. Именно так ты попал к Каласу — в качестве военной добычи. И он пользовался тобой, чтобы утолить собственную страсть. Первый раз он взял тебя силой, да? Но ты сумел понравиться ему настолько, что он дал тебе свое имя, чтобы еще крепче привязать…

— Нет, нет! — отчаянно запротестовал я.

— В чем я неправ? Ты согласился по доброй воле? — он все переворачивал с ног на голову, хладнокровно, не обращаясь к чувствам.

— Мидас, я тоже так думал, в начале. Но оказалось, что Калас любит меня совершенно искренне!

— Хорошо. А ты?

Я почувствовал для себя угрозу в его невинном вопросе, я не хотел отвечать, поэтому задал встречный:

— А ты — какому царю служишь?

Мы лежали на мягких подушках друг напротив друга в ожидании важных для себя ответов. И никто из нас не решался на правдивое признание. Истины уже сложились у нас в головах, те ответы, что мы ожидали услышать, но правильно ли мы их угадали, читая их в наших глазах и душах?

— Хорошо, — после прервал затянувшееся молчание Мидас. — Я не знаю, что связывает нас, чтобы мы раскрыли наши тайны. Но я не отомкну уста.

— Тогда — это сделаю я, — мне казалось, что именно сейчас пришло то время, чтобы связать наши души навечно. — Ты тайно помогаешь царю Александру, скорее всего — твой отец тоже, я всегда чувствовал дружественную руку, еще с начала похода…

— Молчи, — Мидас прикрыл мне рот рукой и оглянулся в страхе, что кто-то посторонний может услышать наш разговор. Я закивал, и Мидас, с трудом успокоившись, опять опустился на подушки:

— Теперь мой ответ. Калас готов сделать для тебя все — знаешь ли ты, что он отказался от сатрапии? Все — ради тебя! Но ты можешь быть только благодарным.

— Не угадал, — я покачал головой, хотя знал, что лукавлю. — Я его люблю.

— Ты ошибаешься! Останемся тогда каждый при своем мнении.

Вечером слуги Мидаса связали мои руки, завернули в плащ, посадили на лошадь. Перс, правда, предлагал отказаться от пут, сказать, что тоже на службе у царя Дария, но я не захотел. У меня было время, чтобы все обдумать, переосмыслить собственную жизнь. Я преодолел страх и ощутил себя тем, кем хотел бы стать — мужчиной, героем, таким, которого вижу во снах. Меня просто ссадили с лошади посредине эллинского лагеря. Я оказался окруженным толпой воинов, и на меня сразу же обрушился поток вопросов, о том, кто я и что я делаю в лагере эллинов со связанными руками и следами побоев на лице и теле. Я не стал скрывать, что я — персидский пленник из войска Александра Македонского и здесь, потому что мне даровали жизнь. Конечно, мое появление было расценено, как развлечение для усталых воинов накануне решающего сражения. Они были эллинами, но объявленными вне закона. Да, иногда царь Александр дарует им свободу и берет на службу, как сделал в Галикарнасе, но и так же — пленяет в рабство, как после битвы при Гранике. Им, вдруг стало интересно, каков же может быть македонский солдат в бою. Они образовали круг, принесли факелы, чтобы было побольше света. Подбадривая друг друга криками, они предвкушали занятное зрелище — кто же выйдет против юного воина, каждый из них силен, и сражаться со мной не очень-то кому хотелось — особую доблесть не покажешь. Тогда решили, кто первым меня победит — повалит на землю, выбив из рук оружие, тот сможет и первым со мной поразвлечься. Часть эллинов, правда, была не согласна с подобными условиями и думали, что меня следует оставить в покое, но им возражали другие, считавшие, что я — их враг, с которым не стоит считаться.

Мне развязали руки, вручили щит и меч. Кто же будет моим противником? У меня не было страха, просто я сосредоточился, собрав все силы, вспомнил, чему меня учили Левсипп и Калас. Наёмник был одного со мной роста, носил бороду на персидский манер, шрамы белели на его предплечьях, но я заметил, что глаза его необычно блестят, видно, он перебрал вина, хотя еще твердо держался на ногах. Сначала мы кружили друг против друга, примериваясь к слабым местам. Наша схватка показалась мне короткой, противник распластался на земле, из его рассеченной щеки хлестала кровь. Он зажимал порез ладонью, страшно ругался на самого себя и на своих товарищей, которые предложили ему вообще ввязаться в бой. Я бросил щит на землю и подобрал его меч, готовясь встретить нового противника. За спиной я слышал выкрики: зачем ты бросил щит? Следующий воин был уже более опытным и сильным, он сразу же вступил в схватку, нанося быстрые и точные удары. Ему удалось заставить меня потерять равновесие, я упал, уворачиваясь от острия его меча. Но наш бой был остановлен повелительными окриками.

Рядом с нами, в круге, стоял воин, горделивой осанкой отличавшийся от других наемников. У него была светлая борода, яркие голубые глаза. Лоб его был пересечен несколькими морщинами, что указывало на то, что ему немало лет. Он положил сильную руку на мое плечо, словно вдавил в землю, но кровь во мне еще кипела, каждая частица тела еще испытывала на себе ярость схватки. Я попытался сбросить его руку с моего плеча, но незнакомец до боли сжал свою ладонь и заставил меня следовать за ним.

Мы вошли в богато убранную палатку. На земле лежал ковер с замысловатым чужеземным узором, подушки, подстать тем, что я видел у Мидаса. На низком столике, украшенном резной чеканкой, стояли медные сосуды с вином и благовониями, кубки с недопитым вином. Развешанные по углам светильники, давали много света и почти не коптили. Видно, хозяин в спешке прервал свой отдых, чтобы вмешаться в происходящие события — меч, короткий нож и доспех были сброшены на пол, на ножны и драгоценный ковер даже пролилось немного вина из опрокинутого кубка. Незнакомец жестом приказал мне присесть, сам же в волнении схватил кубок, выплеснул из него все содержимое за порог. Затем он наполнил его из большого глиняного кувшина водой и протянул мне. Пока я утолял жажду, захлебываясь и проливая часть на себя, он сел напротив, в нетерпении, когда я, наконец, буду в состоянии с ним заговорить. Я протянул ему кубок обратно и выдавил из себя тихое «спасибо». Этот жест послужил началом нашего удивительного разговора.

— Скажи мне, где ты научился владеть двумя мечами? У кого? Расскажи мне, ничего не утаивая!

Его вопросы стали для меня полной неожиданностью, но в моей ситуации лучше было говорить правду и вообще поддерживать мирный настрой:

— У моего отца. У Каласа из Фессалии.

Незнакомец внезапно вскочил в возбуждении и принялся кружить по палатке, чуть ли не приплясывая:

— Он еще жив? — я утвердительно кивнул в ответ. — Здесь? Рядом? — он показал рукой в сторону предполагаемого местонахождения македонского войска. Еще один кивок. — Жив! — взревел незнакомец. — А я-то давно потерял его из вида и думал, что убили его. А он, оказывается, с македонцами! Ну и как он? Чем сейчас занимается?

— Командует фессалийской конницей у царя Александра. Он был сатрапом Геллеспонтской Фригии, а теперь, говорят, опять вернулся.

— Сатрапом? Да, не может Калас сидеть на одном месте! А до этого? До похода?

— Всегда с фессалийцами и царем.

— Хорошо устроился! А братья-сестры у тебя есть? Ты же точно не от Алкмены! Тебя-то он, скорее всего, еще в ранней молодости прижил, только он всегда такой скрытный!

— Да, у Каласа еще есть две дочери и сын от Алкмены и еще двое сыновей от второй жены.

— Ух-ты! Про детей от Алкмены я знаю, а вот, что он второй раз женился — нет! Алкмена умерла? Красивая была женщина.

— Нет, нет! Калас просто взял вторую жену, македонку.

— Надеюсь, из знатного рода? Значит, теперь у Каласа и земли в Македонии, и высокие покровители?

Я кивнул, не желая распространяться дальше. Незнакомец продолжал обмеривать шагами палатку, он раскраснелся от возбуждения, качал головой, будто разговаривал сам с собой.

— А обо мне он тебе ничего не рассказывал? Я — Филократ? Нет? — его взгляд потух.

— Нет, он никому и никогда не рассказывает о своем прошлом, — в глубине души я разделил его разочарование, и мне стало жалко Филократа. — Но, может быть, ты напомнишь?

— Конечно! Сын должен знать, о доблести и талантах собственного отца, даже, если он слишком скромен! Понимаешь, мы достаточно долго сражались с ним бок о бок. Нам было лет по двадцать, когда мы встретились на мысе Тенар, может и того меньше. Ты же знаешь, что, только там можно хорошо научиться владеть мечом и разбогатеть, нанимаясь к тем или иным хозяевам. Так вот, у нас подобрался неплохой отряд, Левсипп был старше всех и умел хорошо договариваться…

— Левсипп? Это человек с синими рисунками?

— Ты знаешь его?

— Он был моим учителем в палестре, в Пелле!

Филократ расхохотался:

— И этот пройдоха еще жив и пристроился в теплом и спокойном месте! Нет, это только у меня такая доля — постоянно рисковать жизнью! Отвлекся, продолжаю. Просто, так радостно, вспомнить о старых товарищах!

— Я понимаю… — скромно ответил я, хотя сердце мое билось от предвкушения раскрытия тайны, наконец-то я хоть немного узнаю о прошлом Каласа!

— Так вот, тот самый Левсипп привел к нам однажды человека в персидских одеждах, но незнакомец не был персом. Его кожа была очень темная, сквозь нее просвечивала желтизна, высокие скулы, маленький рот, глаза — черные, совсем, и узкие. Говорил этот варвар на эллинском, но плохо и просто. Откликался на имя — Атон, хотя, какой из него египтянин? Тех, кто согласился отдать все свои сбережения за науку, было немного, всего восемь эллинов из разных земель. Атон еще радовался счастливому числу, чертил знаки на ночных небесах, приносил жертвы странным богам, почитал огонь. Долго учил, но выучил владению двумя мечами. Говорил, что мы первые. Потом подался в Афины, хотел там школу открыть, но я слышал, что у него там не заладилось — убить оружием не могли, так отравили в объятиях какой-то диктерии. Вот и остались мы — восемь, но потом разошлись, кто куда. Только плохие вести и доносились иногда — кто погиб, а кто и сам умер. А сегодня — такая радость!

Я тоже был ошеломлен тем, что услышал от Филократа. То, что Калас начинал наемником — об этом я знал, но о подробностях его жизни мог только догадываться. Воспоминания Филократа были очень живы и интересны, разбавлены шутками и отборными ругательствами. Может быть, в этот момент передо мной вставал образ совершенно иного Каласа, которого я не знал, видел мельком, когда с моего эраста слетала суровость и сдержанность. Иногда мне казалось, что я почти его не знаю. Я долго слушал рассказы Филократа, пока глаза мои не начали слипаться, и я не заметил, как уснул.

***

[1] Сикофант — доносчик, лазутчик.

========== Иония, глава 6. Жемчужина царя ==========

Следование лишь своему собственному разумению, не прислушиваясь к чужим советам, особенно, когда они звучат из уст опытного в таких вещах человека, может сыграть злую и жестокую шутку. Я рассуждал так — если меня, связанного как пленника, найдут в обозе победившие македонцы, то это поможет избежать позора, что я сдался в руки врага и наветов в возможном предательстве. Филократ же с жаром рассказывал мне о страшных и жестоких вещах, которые делает армия, победившая в сражении:

— Пусть лучше тебя найдут свободным и без оружия, чем не имеющим возможности постоять за себя!

— Защищаться? От кого? — доказывал свою правоту я. — Я уже почти два года живу бок о бок с этими людьми, многие знают меня в лицо!

— Многие, но не все! Никто не спросит даже твоего имени!

— В армии царя Александра больше порядка и, наконец, мы все — эллины!

— Мы все эллины, когда взываем о своих правах на агоре собственного города или собираемся в Олимпии, но не когда захватываем города. Ты забыл, как Македонец поступил с Фивами? — на мои глаза навернулись слезы от нахлынувших воспоминаний, но Филократ продолжал говорить. — Фиванцы тоже были эллинами, но их это не спасло от уничтожения. Армия — это сила, которую трудно удержать после победы.

— Ты веришь, что царь Александр победит? — с надеждой спросил я, но Филократ только махнул рукой, не желая продолжать разговор. Сказал, что, видно, рано еще меня отняли от материнской груди.

Уступив моим просьбам, Филократ крепко стянул мои руки веревкой и посадил в повозку, оставшуюся позади всего войска. Лагерь царя Дария занимал большую площадь, раскинувшись на холмах и в низинах, запертый слева высокими изрезанными ветрами горами, а справа — морем. Однако, если привстать, то с повозки было видно македонское войско, на самом горизонте, выступившее ночью, и приближающееся к нам в клубах пыли. На правом крыле войска царя Александра расположились пешие войны и щитоносцы, впереди, стройными рядами стояли фаланги, а на левом крыле, до самой кромки моря — всадники. У меня в волнении часто забилось сердце, я старался удержаться на ногах и в то же время высмотреть, может быть там, где-то среди массы воинов, мелькнет алое перо на шлеме Каласа? Командиры стояли позади, поэтому, как я ни напрягал зрение, я не мог ничего увидеть, яркое солнце слепило глаза, горизонт начал в них сливаться в огромное белое светящееся пятно. Тем временем, царь Дарий переправлял свое войско через реку, разворачивая его широким фронтом, намереваясь окружить меньшие силы македонцев. Его конница встала напротив конницы царя Александра, впереди войска, против гоплитов [1] — наемники из Эллады, зажатые с обеих сторон варварами. Там же оказался и Филократ. Остальное войско стояло позади, а сам царь Дарий, в золоченой колеснице, запряженной белоснежными лошадьми, оказался у всех на виду, в самой средине собственного войска. Я заметил, что, как и в персидском войске, так и в македонском, происходят постоянные перемещения, цари примеривались к силам друг друга и укрепляли бреши в обороне, но никто пока не решался первым начать атаку. В то же время, македонцы медленно продвигались вперед, а войска персов незыблемо держали занятые ранее позиции.

Так я простоял на повозке достаточно долго, иногда садился, чтобы унять дрожь в коленях и растереть занемевшие ноги. Примерно в средине дня, я увидел всадника на черном коне, его ни с кем невозможно было спутать, он проехал вдоль линии наступавшего войска. С остановками, по всей видимости, царь Александр, пламенными речами, вдохновлял воинов перед решающей битвой. В ответ ему неслись крики и, наконец, воины бросились вперед навстречу неприятелю.

Темные облака стрел вздымались ввысь и опускались в самой гуще рукопашной схватки, потом в левом крыле войска царя Дария произошло замешательство, и я увидел, что поверженные персы бегут. Я кричал, радостно, принося хвалу Афине — защитнице! Но, торжество мое было недолгим — наемники Дария прорвали оборону центра македонцев и начали сметать все на своем пути, рассеивая фаланги. Я в растерянности обратил свой взор к морю, там дела обстояли не лучше — фессалийская конница сражалась отчаянно, но ряды всадников таяли на глазах. Яростные победные крики огласили поле битвы — лавинообразное бегство левого фланга персидского войска позволило македонцам обрушиться на силы наемников, но в это же время я увидел, что царь Дарий разворачивает свою колесницу, устремляясь прочь. Это оказалось нелёгким делом: посреди воинов, и он увлек их за собой, наверно, передавив многих несчастных. Персы дрогнули, и их поражение стало неминуемым. На меня бежали воины, еще сжимающие оружие, за ними — всадники, не разбирающие ничего на своем пути, их преследовали победившие македонцы. Лошадь, запряженная в повозку, вдруг захрипела, забилась в судорогах и пала, пронзенная стрелами. Я скатился на землю и пополз, стремясь спрятаться под днищем повозки, прижался к еще теплому боку погибшего животного. Меньше всего мне хотелось оказаться в этот момент пораженным стрелой или мечом бегущего воина.

Я говорю и вспоминаю об этой великой битве, как об одном мгновении, однако длилась она до самого вечера, пока македонцы не убили, оставшихся воинов. Потом, я увидел и ощутил на себе все то, чем пугал меня утром Филократ. Сумерки наполнились криками плененных персидских женщин и слуг, оставшихся в брошенном обозе, все пространство вокруг меня было завалено трупами воинов — и эллинов и варваров, убитых и покалеченных лошадей, которым тут же перерезали горло. Кровь, смешанная с горячим песком, издавала дурной запах, от которого мутился рассудок. Победители же, как стая хищных птиц кружила над этой землей, не щадя никого. Они без разбора срывали с убитых дорогую одежду, амулеты, золотые фибулы [2], обшаривали трупы в поисках монет, насиловали плененных, с особой жестокостью расправляясь с ранеными. Я затаился в своем убежище, молясь всем небожителям поименно, только бы меня не обнаружили.

Их опять было трое, опьяненных насилием воинов в обагренных кровью доспехах, они склонились над повозкой, в надежде найти что-либо ценное. Их руки шарили в темноте наугад, а наткнулись на мое теплое и живое тело. Меня вытащили наружу за ноги, я попытался заговорить с воинами, объяснить, кто я, но, казалось, они меня не слышали. Мои руки были связаны, пусть не больно, но крепко. Я пытался изворачиваться, драться ногами, но они повалили меня на землю, со знанием дела, будто не в первый раз насилуют сопротивляющуюся жертву. Они били меня ногами, их ногти впивались, сдирая кожу, причиняя еще более сильную боль, пока я не оставил попыток вырваться из их рук.

— Калас, Калас! — закричал я в надежде, что может быть, он услышит меня, он же где-то рядом, там, за рекой! До хрипоты я продолжал выкрикивать имя Каласа в отчаянии, в бесконечном разочаровании в людях, которых до этого называл своими соплеменниками. Они приносили только боль, наслаждаясь полной беспомощностью своей жертвы.

Внезапно будто сильнейший вихрь разметал моих мучителей в разные стороны. Калас и Филократ стояли с обнаженными мечами против троих зверей уже давно утративших свой человеческий облик. Те, смеясь, предложили разделить добычу и тоже попробовать ее на вкус. Я помню, как Калас оглянулся, примечая темноту ночи и нашу удаленность от огней и людей, продолжавших грабить обозы. Филократ кивнул и встал ближе. Никто не успел издать даже предсмертного хрипа — так быстро скользнули две темные тени навстречу моим обидчикам. Самостоятельно двигаться я не мог, как ни пытался собрать силы, чтобы показать собственную мужественность. Калас и Филократ попытались взвалить меня на коня, что вызвало еще большие страдания. Тогда они подхватили меня за руки и потащили в сторону моря, чтобы омыть водой. Река была отравлена и запружена мертвыми телами, но берега моря могли оставаться еще чистыми. Бесчисленное множество раз спотыкаясь о тела убитых воинов и лошадей, мы побрели в сторону от поля битвы. Лишь звезды освещали наш путь, но решимость Каласа и Филократа помогла не ошибиться в выборе кратчайшего пути, хотя и он показался мне нескончаемой пыткой.

Прохладная вода вернула меня к жизни, они удерживали меня в ней, пока я перестал ощущать собственное тело и изрядно замерз. Несмотря на то, что я оказался в заботливых руках, я не утрачивал ощущение реальности, стараясь всячески помочь моим товарищам привести меня обратно в македонский лагерь и позаботиться о ранах. Калас хлопотал надо мной как заботливая мать, причитая, что на мне не осталось ни одного живого места. Я старался убедить его в обратном, но он меня не слушал. Наверно мы оба сходили с ума, по крайней мере, Филократ нам несколько раз сказал, что боги лишили нас разума. Его чудесное появление рядом с Каласом объяснялось просто — часть наемников все же уцелела и сдалась в плен, как только перевес сражения стал в пользу македонцев. Филократа подвели к Каласу, занятому неутешительными подсчетами павших в бою фессалийцев, тогда он рассказал ему обо мне, и они сразу же бросились на поиски. Мои призывы привлекли их внимание, хотя им не сразу удалось меня обнаружить, да еще в таком плачевном состоянии.

Уже много дней лица, знакомые и незнакомые, наплывали в серебристом тумане, сожалели и переругивались гулкими голосами. Сильные руки трясли меня за плечи, но я не хотел покидать теплоту сладостной дремы.

— Привези мне ее! — коротко сказал Птолемей, грубо проникший в мое сознание, возвращая меня с небес на землю. «Птолемей вернулся, значит, Галикарнас, наконец-то, взят!» Я знал, о ком он говорит. Она — неведомая мне женщина, по имени Барсина, волею судеб принадлежавшая уже двум талантливым полководцам, к которой испытывал тайные, тревожащие сердце — третий, величайший! Я мысленно представил разлетающиеся черные брови, нежное лицо, в котором проглядывали черты Мидаса, тонкий стан, шатер струящихся по плечам волос, густых и тяжелых, тончайшей работы золотые браслеты, обвивающие руки и полупрозрачные ткани, едва скрывающие фигуру прелестной персиянки. Только бы успеть завладеть ею до того, как грубые руки македонских воинов коснуться этого сокровища.

Для захвата казны царя Дария в Дамаск был послан Парменион с частью конницы. Царь Александр не мог найти более надежного и честного человека, чтобы доверить целостность и сохранность богатств персидского владыки. Я ехал на коне, рядом с Каласом, который не хотел отпустить меня больше ни на мгновение. Такой способ передвижения отзывался болью в моем теле при каждом шаге коня, поскольку я еще не был здоров, но лишняя повозка могла замедлить наше стремительное продвижение. В моих дорожных сумах скрывалась грамота с печатями самого царя, наделяющая меня полномочиями главного посланника, такими, как и у Эвмена, секретаря царя. Он ехал вместе со своим помощником в самом конце, не слишком довольный той огромной работой, что предстояло проделать — описать имущество и не дать его разграбить до того, как им завладеет царь Александр. В Дамаск, накануне битвы, царь Дарий отправил основную часть своих богатств, привезенных царским обозом. Туда же персидские военачальники перевезли и свои сокровища, жен и наложниц, что скрашивали им тяготы пути в Исс.

Мне никогда не доводилось бывать в женской половине персидского дома, куда я, с несколькими стражниками, поспешил, оставив Эвмена посредине двора, заваленного золотыми сосудами, тканями и сундуками, полными драгоценностей. В этот двор складывалось все, что единовременно снималось с пленников или увозилось из богатых домов. Охрана женской половины приняла нас без оружия, коленопреклоненная или павшая ниц, как было принято в персидских землях. На миг мы почувствовали себя верховными божествами. Там я увидел и мужчин, лишенных своего мужского естества, их специально держали при гаремах для обслуживания жен. Я слышал, быть может, еще от Мидаса, что их судьбу решают еще в малолетстве. Вырастая, они набирают вес, но не лишаются телесной силы, хотя не могут овладеть женщиной, как обыкновенные мужчины.

В прекрасном перистиле, где мозаичный пол был устлан циновками, покрыт расшитыми подушками, на которых полулежали женщины разных возрастов, я остановился в смущении перед красотой, прикрытой струящимися цветными тканями. Множество взглядов, совсем черных, карих и голубых глаз, осматривали меня, волновали своим любопытством, притягивали соблазном, недоверчиво скользили по одежде, прикасались и водили невидимыми волнами по обнаженным частям тела. Я зарделся, не в силах вымолвить ни слова, шевельнуть пальцем, сделать, хотя бы, приветственный жест рукой. Некоторые из женщин поднялись со своих мест, чтобы подойти ближе. Меня вернул в сознание воин Эвмена, пришедший со мной, дружественно похлопав по плечу:

— Представил, что это все твое? — он подмигнул, проходя дальше, в глубь перистиля. — Как им сказать, чтобы они собрались все тут?

Воины принялись шарить по комнатам, вытаскивая новых и новых, подчас обнаженных, женщин, скорее всего — рабынь и служанок, внутрь двора. Они особо не церемонились, гладя их полные груди, срывая, звенящие от драгоценностей пояса.

— Пусть, каждая назовет имя мужа, свое имя и род! — обратился я к женщинам. Рядом со мной встал писец с дощечкой и принялся выводить все, что я ему переводил. Наконец, я узнал темные глаза Мидаса в облике одной из женщин, стоящих передо мной.

— Барсина, вдова Мемнона, — ответил я за нее, она лишь кивнула в ответ. — После того как мы перепишем ваши имена, соберешь драгоценности и одежду. Поедешь со мной.

Мы продолжили нашу миссию. Стражники отделили знатных женщин от рабынь, первые, нетронутые, должны будут влиться в царский обоз, а остальные — разделить постель с победителями.

Я взял Барсину за руку, другой — она прижимала к себе достаточно увесистый сверток со своими нарядами.

— Не бойся, царь подарит тебе новые! — постарался я ее утешить, завидев, что глаза ее полны слез, готовых вот-вот обрушиться потоком на циновки пола.

— Моя дочь… — еле слышно прошептала она.

— Пока останется здесь, но будет сопровождать тебя. Не бойся, с ней будут обходиться, как подобает, как с царевной.

Я закрыл лицо Барсины покрывалом, укутал в плотный плащ, чтобы никто не мог увидеть ее красоту. «Жемчужина царя», — повторял я про себя каждый раз, когда мой взгляд падал на закрытую повозку, в которой я вез эту женщину обратно в стан нашего войска. «Никто не должен знать», — помнил я слова Птолемея. «Только мы сделаем этот подарок Александру». Я был один с несколькими воинами. Калас где-то потерялся, в паутине узких улочек города, я так и не смог его найти, а поручение Птолемея торопило время, отпущенное на осуществление этого замысла. С тоской в сердце и страхом, что мы можем расстаться вновь, я выехал из Дамаска. Навстречу мне ехали пустые возы, которые тоже вернутся, но полные сокровищ, с ними вместе подходили отряды воинов в тайной надежде чем-то поживиться. Все справляли общую победу, ощущение полноты торжества витало в воздухе, смешиваясь с желтой пылью дорог. Только мои сумки были почти пусты, но я не чувствовал сожаления. После того, что я испытал, меня охватывало чувство безразличия к тому, что происходит, в нем не было ни жалости, ни радости. Мне хотелось скрыться, исчезнуть, может быть просто — ощутить себя в объятия Каласа, но вне существующего, чуждого мне, мира. В чертогах богов? В Элизиуме? Быть может, но открыт ли нам туда путь? Если нет, то я не хочу блуждать в темноте Аида, встречая тех, кто мне ненавистен здесь.

Я передал Барсину Птолемею, заметив, с какой злобой и подозрением, смотрит на меня Кратер. Арридей, посланный им, пользуясь нашим более близким знакомством, не преминул прозмеиться в мою палатку, чтобы узнать, что за женщину я привез Птолемею. Я ответил нечто невразумительное «Красивая наложница, захватил в Дамаске», запустил в него сандалией. Не попал. Мне очень хотелось просто растянуться на ложе и замереть, потому что все тело отзывалось нестерпимой болью, я слишком много времени провел в дороге, на коне, не оправившись от предыдущих ран. Прекрасен же я был перед этими женщинами: весь в синяках! Мне снился сказочный дворец, полный красивых комнат и обнаженных нимф, что завораживали меня своими танцами и песнями, сладкоголосыми лютнями и дудками, игрой золотых монет на широких поясах, шелестом прозрачных покрывал, запахами драгоценных масел, блестящих бусинками на смуглой коже, гладкой, матовой, подсвеченной изнутри.

***

[1] гоплит — тяжеловооруженный пехотинец; в панцире, шлеме и набедренниках, с овальным щитом, копьем и мечом.

[2] фибулы — разнообразные по форме застежки для скрепления одежды и украшения.

========== Иония, глава 7. Я уже не тот, кого ты спас ==========

Перстни тихо позвякивали, а камни искрились у меня перед глазами: красные, зеленые, почти прозрачные. Колец было столько, что я мог бы унизать свои пальцы, и не по одному, а по несколько, на каждом. Массивные золотые украшения переломили бы мне шею. Тонкие браслеты, покрыли бы мои руки до плеч, а фибулами, усыпанными мелкими драгоценными кристаллами, можно было скрепить не одну дюжину плащей. Это была моя доля и за Исс, и за Барсину, и за службу царю. Птолемей, рядом со мной, как ребенок, кутался в драгоценные шелка, испрашивая меня, что ценнее, пересыпал золотые монеты, словно песок, из одной ладони в другую, подносил шкатулки к лучам солнца и застывал в восхищении. Он толкал меня в бок, заставляя делить эту радость или хотя бы выражением лица показывать, как я счастлив щедрости царя. Птолемей всегда смотрел далеко вперед, хотя иноземные корабли еще беспрепятственно бороздили наше море, а на некоторых островах правили персы, хотя царь Дарий был еще жив и удачно скрылся от погони, он не переставал верить в покровительство богов. Да, теперь наш путь становился легок, а ученые мужи уже изучали карты далекого Египта, но перед нами лежала Финикия, еще враждебная, с разнородными племенами, непокоренная.

Каласа не было уже пять дней, пока я не узнал, что воины Пармениона еще охраняют сокровищницу Дария, а царь Александр, едва оправившись от раны, уже отдал приказ войску двигаться дальше. Мы надолго задержались в Марафе, подчиняя соседние прибрежные города. Письма Олимпиады были скупы и уже менее эмоциональны, наполнены сухой горечью, рассказами о придворных интригах и жалобами. Я мало, что смыслил, кто те люди, которых она упоминала, Птолемей же презрительно кривил губы, возможно, жалел ее, в тайне души, но отвечал на них сдержанно. Обстоятельства изменились, и пусть царь Александр еще с трепетом относился к имени своей матери, но многие другие дела занимали его в тот момент.

Из Дамаска к царю прислали захваченных эллинских послов, когда-то прибывших к Дарию, но потом скитавшихся вместе с его огромным обозом. Александр принял послов в своем шатре. К Эфиклу, спартанцу, сразу приставил стражу, потому как его царь Агис в то время начал военные действия против Македонии. Афинянина Ификрата приказал держать в почете, но при себе. Этот человек уже тогда был болен, а спустя некоторое время скончался. Царь сразу же отпустил на родину Фессалиска и Дионисидора, фиванцев, показав тем делом, что очень стыдится своего прошлого поступка. Меня этот жест доброй воли и расположения не обманул — я слишком хорошо запомнил цифру, найденную в бумагах Птолемея — сколько талантов царь получил от продажи моих сородичей в рабство. С Фессалиском я встретился тайно, накануне его отбытия в Элладу, он хорошо знал моего отца, бывал в нашем доме. Я попросил разыскать моих братьев, отправить им весточку, что я жив и прошу их не гневаться за то, что служу Македонцу.

Почти каждый вечер войско, устраиваясь на ночлег, пировало, а уж, если удавалось дойти до какого-нибудь города, то его улицы превращались в нескончаемую реку праздных людей — воинов, местных жителей, торговцев, что всегда следовали за обозом, в поисках наживы. Прекраснейшие обнаженные женщины танцевали завлекающие танцы, позвякивая огромными серьгами и множеством браслетов на руках, музыканты подыгрывали им на инструментах, доселе невиданных мной, актеры развлекали толпу на перекрестках узких улиц, множество огней от светильников и факелов бросали причудливые тени, приглашая присоединиться к общему безумству. Именно тогда я почувствовал свою силу и принял решение, касающееся наших отношений с моим эрастом. Я сидел с кубком вина, в котором плясало пламя костров, слова перекатывались, словно виноградины на моем языке, я прочувствовал вкус каждого из них. Перед нами танцевала пленная персиянка, тонкая и гибкая, словно тростинка на ветру. Длинные черные и рыжие подкрашенные пряди волос, с вплетенными в них монетами разлетались и сплетались в продолжение каждого ее движения, темные глаза горели волнением жриц самых потаенных мистерий, оливковое тело изгибалось и рассыпалось волнами, подобно течению быстрой и горячей реки. Я, как завороженный, следил за танцем, плоть моя восставала и желала овладеть этой женщиной прямо здесь, на этих пыльных узорчатых коврах, пусть даже на глазах у всего войска.

Я вышел из возраста эфебства [1], что заставляло переосмысливать мою жизнь и собственные желания, плен и угроза смерти закалили мой характер, страшнее уже ничего не может быть. Да, Калас многое мне дал, благодаря чему я возвысился, став доверенным лицом Птолемея, близкого друга царя, выхаживал меня после Исса, но предательская память цеплялась и за самые трагические и ранящие душу детали прошлого. Нежность Каласа могла смениться неудержимой страстью, в такие моменты его не останавливало мое — «Нет. Не хочу!». Запах конского пота постоянно возвращает меня к воспоминаниям о Гордии, как я лежал, уткнувшись лицом, в груду чепраков, сваленных в конюшне, мне не хватало воздуха, я почти задыхался, но Калас, заламывая мне руку, утолял свою страсть, называя многими хулительными именами. После такого, он долго извинялся, клялся, что такого больше не случится, но его мольбы все больше отдаляли меня. Я не мог простить насилия со стороны человека, заклинавшего меня в своей безграничной любви. И если бы это случилось только раз!

Вернувшийся из Дамаска Калас, смог разыскать меня и заключить в объятия после длительной разлуки. А не виделись мы с ним, так, чтобы остаться наедине, по-настоящему вспомнить друг друга, слишком давно. Около года прошло с тех пор, как мы расстались, пока он не спас меня после сражения при Иссе, не выходил, чтобы опять воля богов развела нас еще на месяц. А теперь, мы стояли друг против друга, не зная с чего начать, замечали следы времени и тягот пути на лицах, гадали о том, что творилось в наших душах, как тогда, в Гордии. Я смотрел на Каласа и не узнавал, ловил признаки отчуждения в собственных мыслях, будто стоял передо мной не тот возлюбленный, с кем делил я когда-то ложе, а незнакомый воин, взрослый и сильный, но не родной и близкий. Калас протянул руку и легко коснулся моего плеча. Я вздрогнул. В этот миг, он прочитал все тайные письмена, начертанные в моей душе. Сердечная боль и обида согнули его, будто ударили в грудь отравленной стрелой. Плечи его поникли, колени подогнулись, руки закрыли глаза полные слез и черной тоски, будто не Калас-фессалиец стоял сейчас передо мной, а сломленный жестокой судьбой старик. Я поспешил обнять его, как делал это прежде, но несмело, не крепко, отстраненно, почувствовав вину за то, что душа моя молчит и не идет навстречу собственной судьбе. Но я принял решение — не подчинюсь больше воле Каласа, я больше не его «нежный мальчик», как он ко мне постоянно обращается. И готов был следовать своему пути до конца.

— Был ли ты искренен, Эней, когда звал меня? Был ли ты правдив, к каждой строке письма, что посылал мне? Я храню их всегда при себе, — он приложил руку к груди, — ты околдовал меня любовью, ты сплел сети, из которых мне не вырваться, ты ранишь всякий раз, когда я представляю тебя в своих объятиях. Чем я заслужил подобной холодности, такого обмана моих чувств? Я рвался к тебе все это время, лишь бы тебя увидеть, посылал на неминуемую гибель невиновных людей [2], чтобы быть с тобой, — он замолчал, освободился от объятий моих рук, присел на дифрос [3]. — Ты не хочешь больше делить со мной ложе?

Я не знал, какой дать ответ. Калас молчал, смотрел на меня, исполненным болью взглядом. Я присел на корточки перед ним, схватил поникшую руку, прижал ее к себе:

— Калас, — он вздрогнул при звуках моего голоса, — нет, я не забыл тебя, поверь, но прошло слишком много времени, я уже не тот юноша, которого ты спас в Фивах, не тот, кто начал поход с царем для завоевания Персии. Я изменился…

— Что изменилось? Чувства?

— Не только. Я сам. Я познал, кто я есть и кем хочу быть, собственные силы и слабости. Я хочу быть равным тебе. Я люблю тебя, но хочу познать силу любви, ту, которая рождается из единения, а не из подчинения. Быть страстным, когда мне того хочется, дарить наслаждение тогда, когда сам того пожелаю.

— Но ты не хочешь…

— Хочу, хочу любить тебя, Калас, страдать от чувств, томиться ожиданием близости, но так, чтобы и во мне горело это пламя, нет — полыхало, пожирало меня изнутри. Понимаешь? — я почти кричал на него, стремясь донести свою простую истину.

— Эней, но я думал, что нам с тобой хорошо… — ошеломленно начал Калас.

— Нам и было хорошо любить друг друга тогда, в прошлом, но уже не сейчас!

— Я не понимаю тогда, что изменилось?

Я дал Каласу затрещину, изо всех сил, так, что он свалился со стула и отлетел к стене:

— Вот, что!

— Хочешь драки? — Калас криво усмехнулся, проводя ладонью по больной щеке. Он мгновенно поднялся и следующим отлетел уже я. Мы сцепились и катались по полу, не желая уступать друг другу в силе, выкручивая друг другу руки и наставляя синяки. Калас рычал, как загнанный лев, я же, напротив, кипел молчаливой яростью. Наконец мы оба утомились в нашем желании побороть друг друга. Нас заставил расцепиться Филократ, привлеченный страшным шумом. Он обхватил Каласа сзади за плечи, пока тот не успокоился в его руках, еле переводя дыхание, вытирая кровь, смешанную с пенной слюной, капавшую с разбитых губ. Так мы расстались. Было ли мне тяжело? Нисколько. Казалось, что я скинул с плеч тяжелую ношу, которую давно уже не хотел нести, но все никак не решался оставить. Зачем мне его богатства, его покровительство, за которые приходится платить собственной свободой?

Земли Финикии почти на год задержали наше победное шествие в Египет. Все полагали, что после победы над войском царя Дария при Иссе, многие племена, нет, целые народы будут восторженно принимать нас, победителей и их освободителей от гнета персидских сатрапов, но не здесь. Персидское царство было настолько раздробленным и, в то же время, единым в своей преданности царю царей, что, если некоторые страдали от непомерных налогов и презрительного отношения к своим священным обычаям, то другие — предпочитали договариваться, выторговывая себе часть свобод. Так произошло и с Финикией, разобщенной на несколько сильных городов-полисов, охваченных ненавистью и завистью друг к другу. Жители Сидона, Арада и Библа предпочли заключить договор с царем Александром, но не тирийцы…

Может быть, настроения в самом городе были неоднозначны, и то одна, то другая партия брали вверх. Сначала город решил принять эллинов, потом заявил, что не делает никакой разницы между нами и персами, а потом и вовсе — закрыл ворота, приготовившись к длительной осаде. Для нашего царя, взятие Тира стало наиважнейшим шагом, без которого он не смог бы удержать власть над другими народами и над настроениями в Элладе — Спарта пыталась восстать, да и в Афинах, ораторы сбивали с толку простых людей. Я тоже не ожидал, что Тир станет «вторыми Фивами», и я сам стану свидетелем того, что произошло в моем родном городе, пока прятался в погребе. Семь месяцев эллины под командованием царя пытались штурмовать город — с помощью постройки плотин, стенобитных орудий и прочих машин, кораблей, заново созданного флота, привлекая войска союзников. Время шло, унося все больше жизней воинов, царь был недоволен, хотя совершил ряд походов, подчиняя окружающие племена, Барсина, под влиянием Птолемея, пыталась скрасить долгие и бесцельные дни Александра, но победа так и не была достигнута. Мой хозяин становился все беспокойнее, он уже мнил себя в Египте, старался больше узнать об этой стране, которая его чем-то сильно привлекла. Он призывал к себе любого, кто мог что-либо рассказать об обычаях, религии, культуре, заставлял и меня разучивать незнакомый и сложный язык, который звучал по-разному в устах людей, населявших одну область. Остальную часть времени Птолемей забывался в объятиях женщин, и я, вкусивший сладкого плода, присоединялся к нему. Между нами не могло быть любовных отношений, Птолемей держал слово, подкрепленное когда-то красноречивым жестом еще в Пелле. Но всякий раз, когда мое сознание просыпалось после ночи, приправленной ласками и вином, я вспоминал слова Каласа, о том, что нет радости и спокойствия для души, если нет единения, что можно получить все чувственные удовольствия, пресытившись ими, но сердце внутри тебя будет требовать того, что будет родным и близким — любви. Порой я испытывал чувство глубочайшего раскаяния, что оттолкнул Каласа от себя, может быть, не стоило все так резко менять, попытаться договориться? Ведь, если вспоминаешь и ощущаешь моменты близости, когда Гипнос посылает тебе его образ во снах, а когда приносишь жертвы Зевсу, внутри себя произносишь другое имя — не признаки ли это любви возвышенной, о которой толкуют философы и учителя, даже почитаемый царем, Аристотель? Я ничего не знал о Каласе, оставшемся в Киликии, не писал ему, не получал известий от него. Мне перестали сниться сны о необычном воине и женщине, о странных землях и странах, каждый раз, закутываясь плотнее в плащ, я проваливался в черную бездну, тяжелую и рваную. Редко живые лица являлись мне, чтобы нарушить душевный покой, утомляя днем — непонятным и беспричинным волнением.

Кратер пребывал, в основном, на триерах, Арридей, подобно сторожевому псу, следил за палаткой своего повелителя, всячески тому угождая. Казалось, что Кратер перестал испытывать ко мне интерес, успокоившись в своих желаниях.

Наконец, город был взят в тиски кораблями с гипаспистами [4], с обеих сторон, где располагались гавани, а машины методично принялись пробивать бреши в стенах, куда сразу же устремлялись фалангиты стратега Кена [5]. Узкие улицы были заполнены телами убитых защитников, длинные караваны уцелевших жителей, проданных в рабство, потянулись на север. Часть обращенных в рабство победители погрузили на корабли. Царь Александр организовал богатые пиры и шествия, принес огромные жертвы в храме Геракла, куда его сначала не пустили тирийцы. Вслед за Тиром такому же жестокому обращению подверглась отказавшаяся покориться Газа. Победное продвижение царя Александра продолжилось.

***

[1] эфебы — юноши 18-20 лет, с этого возраста призывались на военную службу.

[2] речь идет об Александре Линкестиде.

[3] дифрос — табурет.

[4] гипасписты — пешие воины, вооруженные мечами.

[5] Кен — зять Пармениона.

========== Египет, глава 1. Кадильниц ядовитый дым ==========

После разрушения Газы, царь Александр двинул свое весьма поредевшее войско на Египет, который казался мне дальней и загадочной страной. Еще, будучи ребенком в родных Фивах, я слышал дивные рассказы о дальних землях, где побывали не только торговцы, но и многие ученые мужи Эллады. Жители там были темны лицами, поклонялись неведомым богам и устанавливали каменные изваяния до самых небес. Широкие реки там изливались в огромные моря, напитывая почву влагой, а зерна, брошенные в землю, давали неисчислимый урожай. Египетские торговцы везли в Элладу крупнозерную пшеницу, драгоценные каменья и пестрые ткани, которыми и торговала моя семья. В последние годы отношения с Египтом оказывались трудны и даже опасны, отец мой говорил, что во всем виновны завоеватели-персы, отбиравшие тяжкую дань у египтян, и финикийские торговцы, непомерно завышающие цены.

Может быть, такое положение дел и стало одной из причин войны Эллады с Персидским царством, но ясно одно — после разгрома мощного флота варваров, подчинения финикийских городов и одержанной победой над царем Дарием, богатейшая земля Египта была готова вновь заключить с нами мир и пустить купцов-эллинов на свои рынки. Страна была освобождена бескровно — сами же египтяне договорились с царем Александром. Еще во время осады Тира, были начаты тайные переговоры с правителями некоторых областей [1], которые настолько ненавидели персов, что согласились принять власть царя эллинов, но с условием того, что македонское войско не учинит населению насилия и не устроит грабежей и прочих бесчинств. Мой хозяин принял немало усилий, чтобы этот тайный мир был заключен.

Неприступный Пелузий, прекраснейший Иуну-Гелиополь и, наконец, Мемфис — столица Египта. Жители встречали нас с радостью, поминая, как персидский царь Камбиз заколол священного быка Аписа [2], отвратив от себя этим поступком всех почитателей древних культов. Мы с Птолемеем расположились в одном из дворцов в Мемфисе, и он сразу же бросился в устройство всевозможных планов и замыслов, связанных с дальнейшим походом царя. Еще в то время, как в Гелиополе царь Александр приносит жертвы богу Солнца, а в столице — богу Пта, Птолемей уже разговаривает со жрецами, стремясь укрепить власть македонского царя. Архитектор Динократ чертит мелом план будущей Александрии — Птолемей собирает каменщиков. Казалось, что всеми своими поступками, он тоже пытается завоевать внимание и почтение египтян. Царь Александр сам начертал план будущего процветающего города, больше он заботился о расположении святилищ, ибо в последнее время стал слишком религиозен, но Птолемей с Динократом все сделали по-своему, первоначальные чертежи были утрачены, а новые постоянно видоизменялись. Я еле успевал бегать по городу от восхода до заката солнца, выполняя различные поручения, попутно осваивая язык, наблюдая за людьми и приобщаясь к местным обычаям.

«Чтобы быть правителем Египта, — говорил мне Птолемей, когда я начинал жаловаться на бессмысленность своих трудов, поскольку не все богатые торговцы понимали важность новой столицы, крайне неохотно расставались со своими деньгами даже под обещания высоких процентов и небывалой прибыли в будущем, — мало быть царем, нужно стать богом». Однажды, в поздний час, когда я уже готовился отдать себя во власть Гипноса, Птолемей позвал меня. Я вошел в зал — пристанище Птолемея, где он последнее время проводил долгие дни в размышлениях и молитвах, о чем я сообщал всегда каждому вопрошающему, но охотно сопровождал туда жаждущих внести скромное пожертвование и поговорить с моим хозяином «с глазу на глаз». Там тонкими струями поднимался вверх серый дым благовоний, на полу был разбросан ворох расшитых подушек вперемежку с чертежами будущей Александрии, статуэтками богов, усыпанных драгоценными камнями, золотыми монетами разных царей, свернутыми в трубочки листами тончайшего папируса, источающими сладковатый запах лотоса и мирры. Посредине зала, рядом с очагом, стоял Птолемей и еще двое незнакомых мне людей.

Он представил меня длиннобородому жрецу-египтянину. Светлокожий юноша-раб, стоявший поодаль с табличками в руках, оказался переводчиком. Египтянин плохо говорил на эллинском, коверкая слова, поэтому часто обращался к своему спутнику за помощью. Я понимал местное наречие не лучше жреца, пытавшегося выразить собственные мысли на языке Эллады.

Великому царю, освободившему Египет, необходимо обрести откровения в храме бога Амона в Сиве [3], что укрепит его дух и власть. Потом, вдохновленный Александр может идти дальше, к новым завоеваниям. Верховный жрец, со смешным именем Птах, по крайней мере — именно так я его могу воспроизвести, кланяясь, обещал Птолемею, что оракул Амона скажет именно такие слова: «Ты сын Солнца, царь всех царей, я вручаю тебе ключи от неба и ключи от земель, на которые пока не вступала твоя нога. Иди, и народы склоняться перед тобой». Заготовленная речь включала в себя много хвалебных слов, Птолемей заставил Птаха повторить ее при мне, сверяясь с листом папируса. Еще раз предупредил о жестоких карах, которые обрушатся на Египет, если жрец что-либо напутает. Слова «сын Зевса» были тщательно повторены помногу раз. Потом жрецы покинули нас, в полутемном зале повисло молчание. Я вопросительно смотрел на моего хозяина, понимая суть его действий, но не ход его мыслей.

— Ты отправляешься со жрецами к оракулу, вы сможете на один день опередить царя Александра, если покинете город уже сегодня ночью.

— Я исполню твой приказ, Птолемей. Что мне делать в храме Амона?

— Если оракул не повторит то, что только что прочел жрец, ты убьешь оракула. Я знаю, что ты в точности сможешь исполнить мои пожелания. Больше я не доверяю никому.

— Ты посылаешь меня на смерть, потому что больше никому не доверяешь? — Изумился я, не веря тому, что услышал, но Птолемей сам был не рад, такому щекотливому делу, хмурился, сжимая в руках стило:

— Нет, я вынужден ставить государственные интересы превыше личных. Если царь узнает о нашем сговоре со жрецами, весь его гнев обрушится на меня. Езжай, не медли! — он обнял меня как близкого друга, который очень дорог ему. Ах, если бы это придало мне хоть каплю смелости!

Переступив порог комнаты, я слышал, как стило, брошенное сильной рукой Птолемея, ударилось о стену и раскололось. Наконец, я понял — чтобы стать царем Египта, нужно быть богорождённым, и к этому стремиться царь Александр, и высший судия — оракул должен объявить волю богов.

Но это были не все тайные гости, что посетили Птолемея в ту ночь. Я замешкался, собирая вещи, прикидывая, что же взять в опасное путешествие? Птолемей, скорее всего, рассчитывал на то, что я буду более расторопным, поэтому условился о другой встрече в этот час. Тихий разговор, два мужских голоса, я почти ничего не мог расслышать сквозь перегородки. Осторожно, стараясь не шуметь, я взял свой дорожный мешок и спустился вниз, затаившись в густых кустах в саду. Я был уверен, что таинственный посетитель должен будет пройти мимо и, быть может, я смогу разглядеть его. Ночь была темная, надо мной висел узкий серп Гекаты и огромные звезды, но я надеялся, что в руках у незнакомца будет светильник. Вскоре по лестнице спустились двое — мужчина и женщина, завернутая в покрывало, она и несла лампаду. Мужчина уверенным шагом прошел вперед, скрываясь в темноте и совершенно не заботясь о своей спутнице, которая задержалась на ступенях, поправляя гиматий на голове. Я узнал ее — гетера, подобранная в Дамаске, Антигона, наложница Филоты, сына Пармениона. Однако неизвестный мужчина был выше и шире в плечах, чем Филота. «Странно, — пронеслось в моих мыслях, — что Птолемей, который всегда мне доверял, на этот раз решил что-то скрыть. Может быть, я слишком хорошо знаю мужчину, чтобы сделать определенные выводы? Или их общая тайна настолько ужасна, что мой хозяин, наоборот, не хочет подвергать меня опасности? Но что может быть страшнее быть убитым на месте, в далеком храме, на глазах у царя Александра, который не дождался приятных ему откровений?» Я терялся в догадках, намереваясь по возвращении разобраться во всем, да дарует мне Зевс еще немного жизни!

***

Мы ехали на верблюдах по пустыне. Для меня наш путь был и интересен, и труден одновременно. Я никогда не ездил на этих животных, и мне было чуждо море раскаленного песка, растекавшееся до горизонта, в каменных чашах невысоких гор.

Воистину загадочная страна Египет! Я думал, что мы, эллины, можем гордиться своей историей, но эти земли — намного древнее, чем мы можем представить. А еще большие сокровища скрывают пески. В самом начале пути мы продвигались на север, вдоль полноводного Нила, следуя шумным караванным путям, пока не вступили на равнину, ведущую на запад. Затем нам повстречались гигантские каменные сооружения — пирамиды — гробницы великих царей, как объяснил мне жрец. Но грозный лик древних правителей был воистину ужасен, если передали они его гигантскому зверю с телом льва, лежащему на страже покоя фараонов.

Самые жаркие часы мы пережидали, лежа в тени, но и там воздух нагревался так, что иногда становилось трудно дышать. Я старался понять местный язык, обычаи и религию. Однако верховный жрец был немногословен, а его молодой спутник, не слишком охотно отвечал на мои многочисленные вопросы. У нас только успешно получалось взаимообогащение новыми словами, правильное звучание которых, мы старались сразу же сохранить в памяти. Нас сопровождало несколько воинов, кожа некоторых из них была чернее ночи, но они общались между собой на каком-то другом языке. Этим людям были не страшны опасности — песчаные бури, ночной холод и жажда.

Наконец мы увидели землю, на которой росли деревья. В маленькой долине среди песчаных холмов располагалось святилище, окруженное рощами пальм, где усталые путники могли найти приют. Само святилище было сложено из гигантских валунов, его вход венчали два огромных обтёсанных камня, поставленные углом друг к другу, опирающиеся на столбы. Меня даже провели внутрь, но, как объяснили жрецы — пророчества здесь творятся только во время особых богослужений. Своего бога они представляли в образе человека с головой тельца, на стенах святилища я заметил искусно высеченные барельефы, раскрашенные яркими красками. Посредине храма, на возвышении стояла статуя их бога, у ног ее лежал округлый большой полупрозрачный камень. С этого места и готовился предсказывать будущее оракул. Я запомнил, отметил в памяти все укромные уголки храма, в которых можно укрыться и остаться незамеченным. Царь Александр прибывал завтра ранним утром, и, как я полагал, он не собирался задерживаться надолго. Значит, в святилище мне придется проникнуть на рассвете.

Я ждал, скрывшись за грудой камней у входа, пока жрецы, готовящие храм к служению, не покинули его, удостоверившись, что все приготовления сделаны и священные предметы расставлены по своим местам. В храме горели светильники, отбрасывая длинные изогнутые тени. Холодок страха пробежал у меня по спине — древние инстинкты шептали, что я совершаю нечто опасное, рискую собственной жизнью, но я еще крепче сжал рукоять меча, прикоснулся к амулету на шее и заставил себя войти. В боковых стенах напротив алтаря были узкие темные ниши, именно в одной из них я и спрятался. Прямо передо мной лежал священный камень, возле которого и будет стоять оракул. Наверно утренние сумерки и бессонная ночь так утомили меня долгим ожиданием, что я заснул.

Меня разбудил шум, он доносился извне. Царь приехал! Внезапно я увидел, как в стене напротив открывается проход, и бог Амон… нет, человек в одеждах их бога входит в святилище. Он расправил длинный темный плащ, закрывающий его торс и начал обходить храм по кругу, подбрасывая в светильники какую-то траву или коренья. Зал сразу же наполнился ароматным белым дымом, который проникал повсюду, щипал глаза, но не препятствовал свободному дыханию.

Мои глаза наполнились слезами, я позволял им катиться по щекам, это приносило облегчение. Затуманенным взором я увидел, что жрец стоит на возвышении, а напротив него — царь Александр, в алом плаще, снимающий с головы шлем. В этот момент дым вызвал у меня новую порцию слез, я принялся вытирать их руками, и понял, что практически ничего не вижу — все расплывалось, голос царя гулким эхом доносился откуда-то сверху, но я не мог разобрать его слов. Тело ослабло, мне стало трудно пошевелить даже пальцами, которые удлинялись и закручивались в виде спирали, вокруг плавали прозрачные шары, наполненные голубоватым ярким светом, они лопались, и свет стекал по моему телу, внутри меня будто глухо звучали барабаны, отбивая причудливый ритм.

***

Я проваливался в черную бездну, глубочайшие чертоги Аида. И вдруг — я застыл в вспышке белого света. Смертельный холод сковал мое тело, тысячи ледяных кристаллов, вонзились в него, раздирая на части. Я попытался крикнуть, но все вокруг светилось безмолвием. Легкий толчок, и глаза стали видеть четче. Я лежал засыпанный снегом, а на моем плече покоилась голова Той, что мне была дороже всего. Я попытался вспомнить имя, но от моих усилий только свет вокруг начал мерцать. Нас окружили безмолвные тени: почему они оплакивают Ее, а не меня?

Нет! Не забирайте у меня мою любовь! Я попытался пошевелиться, но мое тело не слушалось. На моем плече остался лишь серебряный след части моей души. Потом и меня подняли и понесли. Черные тени скользили вокруг, прикасаясь и исчезая. Я увидел вращающийся золотой диск перед моими глазами. Я содрогнулся, будто меня пронзили тысячей молний, из тела вырвался сноп ослепительного света, увлекая меня за собой. И я умчался, влекомый этим светом, в бесконечность.

***

Слабый свет лампады выхватывал из темноты цветные образы неведомых существ. Вокруг меня, в тягучем зыбком воздухе еще продолжали плавать серые шары. Темнокожий жрец в красных одеждах склонялся надо мной, юноша в углу комнаты монотонно переводил его слова на знакомый мне язык Эллады. Мне подносили к губам воду, заставляли сделать глоток. Я отказывался. Тогда вливали сквозь сжатые зубы. Мое тело обтирали влажными тряпицами, чтобы успокоить нестерпимый жар, прогнать прочь леденящий холод, растирали сведенные судорогами мышцы душистыми маслами. Память сохранила лишь обрывки воспоминаний, я не помнил, сколько времени продолжалась моя болезнь, пока комната и ее диковинные росписи не остановились в своем круговороте, и я не смог вздохнуть с облегчением.

Жрец медленно переворачивал листы пергамента и говорил о том, что для кого-то один день может быть сотней лет, что наши души так стары, что мы не помним своих корней. Утоляя жажду водой Леты [4], мы забываем, кто мы на самом деле, рождаясь вновь и вновь в разных мирах, чтобы, наконец, вернуться туда, откуда пришли. Я совершил смертельную ошибку, оставшись в святилище их бога Амона. Я мог умереть и уйти из этой жизни. Куда? В Аид? Они не знали. Темных чертогов не существует, ничего вообще не существует. Весь пантеон моих богов рухнул в одночасье, чтобы я познал суть самого себя. Меня расспрашивали, что я помню, мои сны. Жрец слушал внимательно, иногда обращая свой взор к потолку, будто там были начертаны ответы. Рядом еще один юноша записывал каждое мое произнесенное слово. Я не Эней, так назвали меня люди, родившие мое тело в Элладе, потому что я ничего не помнил и не мог назвать своего настоящего имени. У меня было несколько других имен, которыми меня называли в других жизнях, которые я вспомнил.

— Теперь ты знаешь истоки, откуда началась твоя жизнь, — сказал жрец. — Загляни в прошлое, может быть, ты узнаешь тех, кто окружает тебя в настоящем?

Мидас, Кратер, Сурья, Тиро, Калас… Я громко застонал, схватившись за голову. Как же я был слеп! Все эти люди были со мной раньше. Они совершали поступки, говорили, любили, не осознавая первопричин своих желаний. Они все время шли рядом со мной, меняя имена, лица, пол. Их тянула ко мне слепая жажда решить незаконченные дела, их отношение и в ненависти, и в любви сформировалось задолго, чем произошли наши встречи. А Калас, о, боги, всемогущие силы, я не могу выразить словами — кто он. Точнее — Она. Моя половина, священная половина. Мы живем друг в друге, мы насыщаем друг друга, только так мы можем существовать. Между нами — огромные пропасти, но мы готовы, не оглядываясь назад, лететь в эту бездну навстречу друг другу. К Той, которую я всегда жду, ищу, каждый миг надеясь на встречу.

Вот и объяснение Ее страсти ко мне, проявленное через мужское тело. И объяснение моего сопротивления нашим отношениям — я внутренне постоянно отвергал их, не пытаясь заглянуть внутрь себя, не зная самой сути. Осознавая это, я опять терял сознание, и душа моя скрывалась в небытие.

***

Обрести знание — это не значит принять его в себя, прочувствовать, попробовать на вкус. Воспоминания, всплывающие в моей воспаленной горячечной голове, были сродни жесточайшей пытке. В первое время, когда я очнулся и заново увидел мир вокруг себя, новые знания были пугающе интересны, потом же — сомнения и испытания верой ввергли мысли мои в хаос. Я не хотел засыпать, молил жрецов о снадобье или яде, что дали бы мне покой в беспамятстве, но они не хотели или делали вид, что не понимают моей сбивчивой речи. Юноша, владеющий эллинским, и жрец, словно не ведающие усталости, неотрывно находились подле моего ложа.

Я потерял ощущение времени, испытывая страшную слабость во всем теле, я редко вставал и прохаживался по темной зале, среди огоньков масляных светильников. Их чадящий дым, скручиваясь в причудливые кольца, поднимаясь к темному своду, исчезал, благодаря каким-то скрытым отверстиям, но обратно через них не проникало ни лучика света. Выпускать меня не хотели. Несколько низких проходов вели из зала в темный лабиринт узких коридоров. Мне не отдали одежду, но я был готов обнаженным покинуть эти странные чертоги, но каждый раз, юноша и жрец брали меня под руки и возвращали обратно на ложе. А я был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Любимая моя, я пытался стать ближе к тебе хотя бы на маленький шаг. Калас, возлюбленный мой, прости меня, но я не мог знать… не мог понять твоих чувств!

Иногда из темного прохода появлялся еще один жрец, возможно, самый главный. Он внимательно читал записи на папирусах, говорил с моими тюремщиками на неизвестном языке, брал меня за подбородок, всматривался в глаза, поворачивая мою голову в разные стороны, ощупывал своими цепкими пальцами мускулатуру. Иногда качал головой, сохраняя непроницаемую маску на лице, а потом говорил лишь одну фразу, уже доступную моему пониманию — «нездоров».

Я пал духом и перестал разговаривать, истощая себя бессонницей. Внутри меня будто боролись разные незнакомые люди, говорили разными голосами, смотрели разными глазами. Я старался убедить себя, что, если существует мое тело, значит, я живу и я — Эней, беотиец родом из Фив. Но внутри меня существовал другой человек, который, будто очнувшись от долгого сна, заново знакомился с этим миром.

Вскоре вынужденное заточение пошло мне на пользу — я научился держать в узде мысли о том, кто же я, избавляться от страха, что рассудок мой помутился, и все, что со мной происходит лишь сон или пребывание в смертном Тартаре. Наконец, верховный жрец счел меня здоровым, и я увидел мягкий солнечный свет, пробивающийся сквозь сочную густую листву деревьев, когда меня вывели из подземного святилища.

Шли дни, длинные и полные ожидания, я вспомнил все уроки палестры, восстанавливая прежнюю силу мышц рук и ног, ведь путь предстоял неблизкий — вновь через пустыню. Продолжу я его в одиночестве, если не считать верблюда, обещанного жрецами. Но «зановорожденному», как они меня теперь называли, следовало вновь обрести собственную дорогу в жизни. За день, как началось мое странствие, египтяне провели надо мной какой-то священный обряд. Он закончился тем, что на моем плече навечно начертали странные письмена-рисунки, так и не объяснив их значение.

Силы, так трепетно накопленные в храме Амона, были потрачены на то, чтобы добрести до первого селения на пути в Мемфис. Жажда и голод добавляли страданий, но жители приветливо встретили меня и накормили, хотя мне и нечем было заплатить — единственной ценностью оставался худой верблюд, на котором я продолжал свой путь. Потом мне пришлось его продать, встреченным по пути торговцам и дальше я уже двигался вперед пешком с пустой сумой, насыщая себя лишь подаянием добрых людей.

Будущее не было настолько безоблачным — стражники не дали мне приблизиться к царскому дворцу, прогнали, приняв за нищего. Тогда опять вспомнились слова Филократа, что слишком мало людей знает меня в лицо и отличает только по одежде и грамотам с царской печатью. А я даже не знал, как теперь выгляжу. Длинная рубаха из грубой ткани и витая веревка вместо пояса, конечно, не расшитая узором тонкая туника и не плащ с золотой фибулой. Еще больше смутило собственное отражение в зеркале, взятом с лотка рыночного торговца: лицо было чужим и незнакомым. Колючие ветры, жесткий песок и изматывающий жар пустыни — сделали свое дело — обтянули кожей скулы, прочертили темные круги вокруг глаз, состарили. Щеки и подбородок заросли курчавой бородой, а волосы сильно отросли, свалялись и топорщились теперь в разные стороны. Я стал чужим не только самому себе, но и окружающим.

Луч яркого света резанул по глазам, ослепленный, я замотал головой в поисках того, кто мог сыграть такую дурную шутку. Меня окружала толпа людей из разных земель, но меня бросило в жар, показалось мне и исчезло — улыбка Мидаса и взгляд его черных глаз. Я крутился на месте — почудилось ли мне?

— Хочешь купить? Нет? Тогда убирайся отсюда! — прикрикнул торговец, выхватывая зеркало из моих рук.

Я быстрым шагом направился прочь с рыночной площади, стараясь затеряться в узких улочках города. Присев на пороге чьего-то дома, я постарался сосредоточиться и обдумать сложившееся положение. Что сделал бы Эней? Как поступил бы тот, кем я был на самом деле? У меня не было желания взывать к мифическим богам, знал, что они мне не помогут. Кого я знаю в Мемфисе? Я постарался вспомнить, с кем мне пришлось общаться, когда служил Птолемею, но все эти люди были совсем мне незнакомы. Запомнили ли они меня, смогли бы узнать сейчас? Но я хорошо знал лишь одного человека, который точно смог бы мне помочь вернуться обратно на царскую службу.

Самый большой и величественный храм было нетрудно разыскать. Я вступил под своды святилища, в окружение светильников и зыбких теней древних божеств, то, что я успел возненавидеть. Воспоминания о днях, проведенных в храме Амона, нахлынули вновь, но я справился с волнением, продвигаясь дальше, к самому алтарю. Меня отвели к Птаху, который ожидал в одной из боковых галерей. Поначалу он тоже меня не узнал, но потом выразил огромное удивление, увидев меня живым. В подтверждении собственных слов, чтобы еще больше убедить жреца, я обнажил свое левое плечо с рисунками. Пока я путешествовал по пустыне, они воспалились, я смазывал их целебным бальзамом, а сейчас — краска стала намного ярче. Птах замахал руками, шепча благодарственные молитвы, осторожно коснулся моего плеча, будто читал священный текст. Потом отдал меня в заботливые руки слуг, которые накормили и повели в купальню, где мое тело очистилось от пыли дорог, было омыто душистой водой и натерто бальзамами. Они обрили мою бороду, частично обрезали и расчесали волосы, умастив какими-то маслами.

Утром Птах рассказал мне, что царь Александр вместе с войском покинул Египет, оставив гарнизоны в Пелузии и Мемфисе и наместников-эллинов Певкита и Валакра. Птолемей тоже был вынужден следовать за царем обратно в Финикию. Следующая новость заставила меня поторопиться с возвращением в стан войска — к царю Александру прибыло огромное подкрепление из Эллады, поэтому готовиться поход вглубь Персидского царства. Зная поспешность, с которой царь Александр принимал решения и стремительность продвижения войска под его командованием, я испугался не успеть вовремя. Днем того же дня Птах привел меня во дворец к Валакру, заручившись поддержкой которого, я распрощался со жрецами, и в сопровождении маленького отряда отправился вдоль морского побережья. Птолемея я нашел в Тире, где царь Александр устроил роскошные пиры и празднества перед началом нового похода.

***

Он хотел знать все, но я не мог раскрыть свою тайну. Конечно, Птолемей сохранил мои вещи и все драгоценности, коими одарил нас царь и не только он. Поначалу мой хозяин думал, что я просто задержался в Сиве, не найдя проводника, но вернулся Птах с дурными вестями, что я, вдохнув ядовитого дыма курильниц в храме, нахожусь при смерти без какой-либо надежды на выздоровление. Однако оракул из святилища Птаха, к которому обратился в Мемфисе Птолемей, изрек пространное пророчество, что Эней умер, но Птолемей вновь обретет верного друга.

— Значит, мы теперь вместе. И я хочу верить в пророчество, что могу тебе полностью доверять, — закончил мой господин.

— Конечно, Птолемей, как и раньше, — я смотрел на него, полными наивного простодушия глазами. «Интересно, он мне расскажет, с кем встречался в ту ночь, когда я отправился к египетскому оракулу или нет?». Но он не отомкнул уста, рассказывая о том, что произошло в последние три месяца, пока я отсутствовал, и о планах на будущее.

***

От автора: все, описанные Энеем видения, не какая-то «левая» история. Они — производное психики одного человека. После «клинической смерти» внутри произошло слияние верований, которые были известны и обсуждаемы на тот момент времени: учение о том, что первоначально люди были гермафродитами и были разделены богами на две половины, учение о перерождении душ и учение, что внутри человека имеются два начала — мужское и женское: Анимус и Анима. Воин в доспехах в предыдущих снах был проявлением Анимуса, призрачная женщина — Анимы. Поскольку Эней не мог примирить в своём сознании чувство любви, то его психика постаралась выстроить стройную цепочку выводов, иначе герой продолжил бы пребывать в умственном расстройстве от всяких видений и не смог бы вернуться в реальный мир.

***

[1] Сетроитский ном, в состав которого входил Пелузий (укрепленный форт на востоке дельты Нила), Бубаститский ном и Аравийский ном.

[2] Камбиз — сын Кира II, царя Персии (царь 538-37 г.г., с 530 г. царь Персии). Завоеватель Египта и правитель огромной Персидской державы отметил свое правление жестокостью, отсутствием почтения к древнеегипетским культам и разрушением храмов. Он принес в жертву персидским богам священного быка египтян Аписа, вскрывал и грабил могилы. В период правления его, а также его наследников, в Египте неоднократно поднимались восстания против завоевателей, и даже на короткое время приходили к власти египетские династии (XXIX и XXX (398-343 г.г. до н.э.), но окончательно сбросить персидское иго не удавалось вплоть до прихода легионов Александра Македонского в 332 г.

[3] Храм Амона воздвигнут в период XXVI-й династии, которая правила Египтом с 663 г. до 525 г. до н. э. Жрецы его очень скоро прославились своими прорицаниями, и уже в VI веке до н.э. оракул Сивы считался одним из семи знаменитых оракулов античного мира.

[4] Лета — река «забвения» в царстве мертвых.

========== Египет, глава 2. Мне предлагают дружбу ==========

Калас

»… Не все было спокойно в Македонии и родной Фессалии. Наконец-то пришли письма, как старые, так и новые. Победа при Иссе не успокоила ни Элладу, ни народы завоеванных земель. Деметрий, принявший власть, после моего отказа от должности сатрапа Гелеспонтской Фригии, погиб. Антигон теперь владел всей Фригией и старался успокоить возникающие то там, то здесь, мелкие стихийные восстания варварских племен. Антипатр в Македонии собирал силы против спартанского царя Агиса. Оратор Демосфен в Афинах раздувал тлеющее недовольство полисов по всей Элладе. В море шли бои между македонцами и персами за владычество над островами.

Из дома приходили и радостные и тревожные вести. Клеопу я выдал замуж еще год назад, скоро она обещала одарить меня внуком или внучкой, Тиро, поддерживаемая Алкменой, наоборот, слезно умоляла меня не искать ей мужа так рано. Клейте источала язвительную желчь, что я бросил свою семью на произвол судьбы, отказавшись от сатрапии. Теперь, говорила она, нас никто не станет уважать, потому что в Македонии правит Антипатр, а ты — «вместо того, чтобы приобретать влиятельных друзей и быть ближе к дому, хочешь закончить свою жизнь в гнилостной яме!».

Из Фессалии от Пелия тоже пришло письмо, привезенное Эсоном, сыном Кассандра. Этот юноша решил снискать воинской славы, поэтому приехал в составе нового пополнения, рассчитывая, безусловно, и на мою помощь. Из его длинного рассказа и письма я узнал, что Кассандр погиб — в опьянении упал с лошади и сломал себе шею, хотя многие подозревают, что его убили, уж слишком много недругов желали ему смерти. Все дела и заботу о доме Пелий передал старшему — Полидевку, а Эсону ничего не оставалось иного, как искать собственный путь. Двум братьям, таким разным, стало слишком тесно в одном перистиле. Однако появление родственника не принесло мне радости — я не слишком-то был к нему привязан, ограничился общими наставлениями, но его интересовало совсем иное:

— Скажи мне, Калас, как можно стать ближе к царю и получать блага иные, чем простой воин?

Я замолчал, задумался, как объяснить ему, уже взрослому мужчине, что добивался всего сам, тяжелыми трудами? Но у него есть право не внимать моим речам, а искать свои иные пути:

— Если не хочешь показать доблесть в бою, найди себе эраста, окажись ему нужным, полезным и перед тобой откроются двери. Ты знатен, но не македонец или, на худой конец — элимиот. Я же, как твой брат, могу за тебя замолвить слово, но не так высоко, куда ты метишь. И возраст твой — ты не мальчик, способный продать юное тело за деньги.

— А что мне делать? — Эсон был явно разочарован таким поворотом дел.

— Побудь пока с фессалийцами, осмотрись, найди себе новых товарищей, потом решишь.

— А как тот раб, что ты привозил в наш дом? Где он?

Резануло, сильно. Думал, что уже пережил. Не искал встреч, не хотел знать… И вот, опять вернулось. Пересиливая вновь возникшую горечь расставания, постарался ответить спокойно.

— Не знаю, последний раз виделись после сражения у Исса. Он сейчас служит Птолемею, а может, уже и не служит или не ему.

— Ты так просто отпустил своего раба? — густые брови Эсона удивленно взлетели вверх.

— Ну вот, сейчас скажешь, что твой брат полный глупец! Молчи, сам знаю.

— Хорошо, — миролюбиво откликнулся Эсон, — больше не буду о нем говорить.

Я не сделал ничего, даже пальцем не пошевелил, чтобы устроить свои дела иным образом. Наверно, еще надеялся, что Эней одумается, вернется, нет — приползет просить прощения. Но время шло, медленно, бесконечно. В праздничном вине, в липких объятиях диктерий, в душной пыли из-под копыт лошадей, в полуденном жаре и ночной прохладе — можно было забыться. Так проходили месяцы. Филократ согласился следовать с войском македонского царя, но как наемник — оказался в действующей армии. Нас же все время отстраняли от авангарда войска, объясняя тем, что конница еще не восстановилась после Исса, а новое пополнение необходимо тщательно тренировать. Без нас Македонец завоевал Финикию и Египет. Теперь же — вновь собирал все свое войско в поход в глубь варварского царства. Завтра к вечеру мы прибудем в лагерь подле Тира…»

***

В ночь после своего возвращения я не мог сомкнуть глаз. Воспоминания о Каласе, о наших размолвках и обидах наползали одно на другое, сливаясь в кошмарный сон. Память являла и давно забытые сцены наших ссор, стыда и горьких потерь, что испытывал я когда-то, еще не будучи Энеем. Тот человек замыкался в себе, внезапно замолкая или, наоборот, набрасывался со всей своей пылкостью, отстаивая собственные чувства. Но, что делать сейчас? Былое — прошло, но настоящее было еще болезненно живо. Как обрести новый путь и восстановить то малое, что мы не смогли сохранить в силу разных причин? Мне обязательно нужно было повидать Каласа, хотя бы понаблюдать за ним со стороны. Какие чувства явит он сейчас, увидев меня? Прошло немало времени, как мы расстались. А вдруг он нашел собственную смерть, и я опоздал? Или уехал в Македонию к семье, отказавшись сопровождать царя Александра дальше? Нашел иного возлюбленного? Нет, никогда! Я похолодел — так немыслимо страшна была для меня подобная мысль.

— Птолемей, где сейчас Парменион? — я стоял на пороге шатра, взволнованный и испуганный, ноги запутались в ремешках наспех одетых сандалий.

Мой господин вздохнул и потянулся, убрав руку спящей подле гетеры с груди. Протер глаза, вглядываясь в темноту сквозь зыбкий свет лампады:

— Ты хочешь узнать, где Парменион или где Калас?

Я переминался с ноги на ногу, потирая охваченные ночной прохладой плечи:

— Да.

— Эней, они в двух переходах. Если тебе не терпится — возьми женщину для утех, выпей вина. Да, что с тобой? Вдруг, вспомнил?

— Мне не нужна женщина…

— Я пришлю красивого юношу, мне ничего для тебя не жаль!

— Ты не понимаешь…

— Я прекрасно знаю, что испытывает мужчина, давно не знавший любви. Ты чувствуешь тоску, тело твое стонет о ласке. Доверься моему опыту, не противься.

— Спасибо, Птолемей, за заботу, — пробормотал я, пятясь к выходу, — прости меня, что потревожил твой сон.

Я вновь вернулся на собственное ложе, зарылся с головой в одеяла. «Почему Птолемей так странно себя ведет? Почему не желает мне доброй встречи с Каласом?» Я уловил легкий шорох позади себя. На пороге стоял юный раб, темноволосый, ясноглазый, с темно-оливковой кожей, финикиец или египтянин. Птолемей все-таки слишком навязчив в своей заботе! И хорошо изучил предпочтения своего помощника — Энея. Я сделал жест, прогоняющий раба с глаз долой, но тот, наоборот, приблизился — в руках его была корзина.

— Твой господин… — юноша заговорил по-эллински, подбирая правильные слова, — послал тебе подарок.

Я присел на постели, стараясь уловить его взгляд, но раб не высказывал смущения, не отводил глаз, только извлек из корзины кувшин с вином и килик:

— Хорошее вино, самое лучшее. Не обижайте, господин, — темно-красная густая струя коснулась гладкой поверхности расписной чаши, заполняя ее до краев.

Я взял из рук раба килик, терпкое на вкус, приятное тепло разливалось внутри, туманя взор, отгоняя печаль и тревогу прочь. Тем временем, юноша извлек из корзины свежие, еще теплые лепешки, печеное мясо, оливы и сладкие плоды, которые он разрезал маленьким ножом и подносил к моему рту. Улучив момент, когда рот мой освободился, увернувшись от очередного протянутого кусочка лепешки, я отвел руку раба:

— Тебя послал Птолемей, чтобы напоить меня?

Тот кивнул головой:

— Он приказал развеселить тебя. Меня учили.

Я положил руку ему на плечо, стремясь закончить нашу встречу — все-таки вино было сильно пьянящим:

— Передай Птолемею, что я доволен вином, насытился. Теперь ты можешь покинуть мою палатку, — я обнадеживающе улыбнулся ему в ответ.

— Мой господин позволит мне уложить его спать? — юноша потерся щекой о мою руку и улыбнулся. Не дождавшись моего ответа, он принялся распутывать ремешки сандалий, потом его пальцы заскользили по моим ступням, разминая их, совсем так, как это делал когда-то Мидас. Знакомая дрожь пронзила меня изнутри, тело невольно откликнулось на ласку, я закусил губу, чтобы сдержать стон. Я позволил снять с себя одежду, но продолжал напряженно следить за действиями раба — не хотел позволить большего, ни себе, ни ему. Он живо забрался мне за спину, принялся распутывать мои волосы, расчесывать непонятно откуда взявшимся гребнем. Каждый его взмах приносил удовольствие и расслабление. Потом умелые пальцы огладили мои обнаженные плечи и спину, внезапно раб прижался ко мне всем телом, обхватил губами мочку уха, заскользил языком, очерчивая и лаская шею. Я застонал и прикрыл глаза, мой фаллос наливался мощью, горячее тепло разливалось по животу, и я вспомнил, какие наслаждения мне сулит подобная искусность в любовных играх.

В моем приобретенном знании о самом себе не было никаких запретов на проявление любовных порывов, как к мужчинам, так и к женщинам. Яркое солнце разбудило меня. Полог палатки был откинут, у ложа стоял Птолемей с таинственной ухмылкой на устах:

— Радостно видеть тебя в добром здравии и прежних предпочтениях, — произнес он, заметив, что взгляд мой сосредоточился на нем. — Тебе понравилось обладать и повелевать? — он шлепнул спящего рядом со мной раба по обнаженной ягодице, тот вскочил, в ужасе и благоговении часто захлопал глазами, скатился с моего ложа, стремясь убежать, но Птолемей удержал его за руку:

— Постой! Ты плохо прислуживаешь моему другу, если стремишься оставить его без утренних ласк, — тот замер в испуге, а мой хозяин легко кинул его обратно на ложе, где юноша сразу же прижался ко мне. — Эней, видишь, как я забочусь о тебе! Теперь это — твой раб, я его специально выбрал, чтобы скрасить твои дни и разогнать тоску.

— Благодарю тебя, Птолемей, ты угадываешь мои желания! — я приложил руку к груди. — Твой подарок истинно бесценен и восхитительно хорош.

Он удовлетворенно потер ладони:

— Захочешь гетеру — только скажи! Даю тебе время на ласки и омовения и жду у себя — сегодня прибывает «Паралия», начнутся новые театральные представления. Я хочу, чтобы ты меня сопровождал.

Он вышел, не удосужившись опустить полог, я глядел ему вслед, пока не заметил, что ткань с одной стороны слегка задирается и видна чья-то вихрастая голова и один любопытный глаз.

— Арридей! — воскликнул я, исполнившись гнева.

Голова исчезла, но через мгновение этот самодовольный глупец появился на пороге:

— Эней, я всего лишь хотел выразить свою радость по случаю твоего счастливого возвращения. Говорят, египтяне пометили тебя рисунками.

Я повернулся к нему плечом, чтобы он все увидел собственными глазами и ничего больше не придумывал. Мне действительно не хотелось потом узнать, что изображение быка-Аписа или головы Анубиса можно увидеть на моем теле в натуральную величину. Арридей ходил кругами, восхищаясь моей храбростью и явно пытаясь разговорить. Я лишь посмеивался. Потом он начал спрашивать о новом рабе, о его достоинствах. У меня тоже не было случая его внимательнее рассмотреть при дневном свете. Я еще раз подивился проницательности и наблюдательности Птолемея, который замечал мои взгляды, надолго задерживающиеся на лицах и телах темнокожих гетер. Сурья оказала на меня, на личность Энея, сильное впечатление и стала опытной наставницей, и, с тех пор, в теле моем разгорается огонь, как только перед взором встает красивое смуглое лицо со светлыми — голубыми или синими глазами, с пухлыми спелыми губами, обрамленное копною черных волос. Таков был и этот юноша. Где же Птолемей отыскал его? Когда успел?

— Как твое имя?

— Такое, что пожелает господин, — тихо ответил раб, опустив глаза, обрамленные черными пушистыми ресницами.

— Когда тебя купил Птолемей?

— Вчера. Мой прежний господин, привез меня вчера. Твой господин купил меня, — глаза опущены, руки скрещены на груди, полное спокойствие и покорность.

Вчерашний Эней поверил бы этому объяснению, но не я. Не стал ли я слишком подозрительным, не перестал ли совсем доверять людям? Сомнения в правдивости можно объяснить холодком, который внезапно появляется внутри тебя и исчезает так же быстро, когда ты выбираешь из множества то объяснение, что кажется наиболее удобным и простым. Я не стал принимать никакого суждения, ошибки совершаются не сразу, нужно ждать, когда твой противник сделает следующий шаг. Птолемей всегда преследует собственные цели, даже творя благо для других, осыпая их подарками. И этот шаг — тщательный выбор раба для подарка сделан с определенной целью, но какой именно?

— Что ты можешь делать?

— Все, что пожелаешь, господин. И день, и ночь, я могу развлекать тебя, не зная усталости.

Арридей расхохотался, услышав такие слова, и захлопал в ладони:

— Эней, я завидую тебе. Птолемей дарит такие замечательные подарки! Видно, я выбрал не того хозяина. Послушай, — он схватил меня за руку, — если тебе будет не жалко, ну, все-таки какая-то дружба между нами есть, если захочешь — одолжишь мне его? Я могу и заплатить!

Я освободил руку от его навязчивых прикосновений:

— Раньше, ты предлагал своему хозяину меня, потом ты предлагал мне себя, теперь ты хочешь моего раба — тебе не кажется это странным? И каждый раз при отказе еще обещаешь деньги и вспоминаешь былую дружбу! Какую, Арридей? Я никогда не забуду, как ты стал причиной ссоры между мной и Каласом и моих страданий. Помнишь Пеллу?

— Послушай, ну, что ты вспоминаешь то, что было давным-давно! Я был юным и глупым, старался понравиться, пробиться наверх. Прошу, не осуждай меня! Не поминай обид. Я, наоборот, стремлюсь к дружбе с тобой. И не потому, что ты — ведаешь делами Птолемея и вхож в шатер к царю, я имею те же милости от Кратера. Но мы с тобой — помощники двух друзей царя Александра.

— Твой хозяин уже простил моему Барсину? — мрачно спросил я.

Арридей махнул рукой и улыбнулся:

— Былое. Она скоро родит, ты знаешь? Поэтому царь и не хочет тащить за собой женщину на сносях и медлит с началом похода.

— Ты все выдумываешь! Царь собирает силы.

— Ага, персидский царь тоже! Теперь, наверно, стоит со всем войском и ждет, когда же наш царь Александр покончит со всеми своими делами и обратит на него свой взор.

— Не веди таких речей в моем присутствии! — я кивнул на раба.

— Я все понял, уже ухожу, — Арридей, продолжая улыбаться, пошел к выходу. Он опять остановился: — Так, мы друзья?

И этот предлагает мне свою дружбу. Что за день?

— Посмотрим, — миролюбиво процедил я сквозь зубы, и откинулся на спину. Чудесное утро было растревожено странными поступками людей, окружавших меня в этой жизни, сладкие мгновения пробуждения были разрушены. Раб же истолковал мое поведение иначе — в своих обычаях:

— Господин желает ласк и расслабления?

Я вспомнил, как ночью утолил жажду собственного тела без остатка, словно безумный:

— Тебе не больно?

— Нет, господин. Все хорошо, — он повернулся ко мне спиной, завладел пальцами моей руки и заставил проверить, что нет ни крови, ни боли. — Господин — ты знаешь, как правильно все сделать.

— Да, — я криво усмехнулся. — Я-то знаю. Опусти полог над входом, — раб тотчас же исполнил мой приказ, стало темно. Он приблизился к ложу, видно, приготовился в мыслях, к тому, чтобы вновь начать любовные ласки, возбуждая во мне страсть, но я отдал следующий приказ: — Теперь принеси мне воды, я хочу омыть тело. А пока ты будешь искать воду — придумаю тебе имя.

Если раб вернется быстро, значит, лжет — он появился здесь не вчера.

========== Египет, глава 3. Восемь лекифов ==========

Жаркое пламя костра развевало ночную прохладу, но скоро нам уже не захочется тесниться ближе, заворачиваясь в плащи — сама земля, нагретая за день раскаленным до бела солнцем, будет давать изматывающее и ненавистное тепло. Но сейчас, в продолжение празднеств, близкие друзья царя Александра укрылись в его шатре, отослав своих слуг, среди которых — немало юных мальчиков из знатных македонских семей, ожидать окончание пира поодаль. У нас было достаточно угощений, вина и удивительных сказаний о героях и богах, чтобы развлечь друг друга.

— В давние времена, — начал и я свой рассказ, — в этом самом городе, в финикийском Тире, что лежит сейчас руинах подле нас, родился Кадм. Великий Зевс, приняв образ быка, похитил его прекрасную сестру — Европу, и Кадм отправился на ее поиски в Элладу, через огромное синее море… Там, где легла на траву божественная белая корова, он основал город Фивы, убив змея бога Ареса. В жены взял он Гармонию, дочь могучего Ареса и прекрасной Афродиты, и все боги пировали в тот день, освящая их союз… Дочь Кадма, Семела, понесла от Зевса — прекрасного бога Диониса, — я вгляделся в окружающие меня юные лица, восторженно внимающие древним легендам, и продолжил свой рассказ про царей Эдипа и Лая, Геракла, рожденного фиванской царицей Алкменой, царя Ясона и его товарищей-аргонавтов. Часть мифов они уже знали, им поведали о них отцы и учителя. — Наш царь воистину велик, — промолвил я, завершая свой рассказ, — он проделал то, что еще никому не удавалось — подчинил себе время и историю, разрушил не только дело рук основателя-полубога, но и его родину…

Никто не заметил или осознал иронии в моих словах, лишь удивленно спрашивали, откуда я знаю столько легенд. Потом несдержанный на язык Арридей перевел разговор на мое сказочное путешествие по Египту, но я предпочел ответить, что собирал по поручению Птолемея древние книги и учил язык, поэтому так сильно задержался.

— Было страшно? А больно? — сыпались со всех сторон вопросы о рисунках, происхождение которых, я объяснил обрядом посвящения в египетские мистерии.

Уже давно как последние лучи солнца скрылись в морской пучине, мы услыхали приветственные крики и увидели длинную змею из горящих факелов, тянущуюся вдоль холмов, окутанных синим туманом. Прибыл Парменион с войском, а значит и Калас. Волнение охватило меня, я сделал большой глоток вина, чтобы унять дрожь. В лагере началась суматоха, все вскочили с мест, намереваясь броситься на встречу, но Арридей удержал меня:

— А вдруг мы сейчас срочно понадобимся Птолемею или Кратеру?

Я удивленно воззрился на него:

— Шутишь? Я не видел собственного отца столько времени!

Арридей выпустил край моего плаща:

— Эней, подожди, давай поговорим. Я друг тебе. Пока тебя не было, здесь слишком многое изменилось, понимаешь, о чем я?

— Ничего не понимаю, и раз так — ты мне сейчас все подробно расскажешь.

— Хорошо, но не здесь, согласен? — он наклонился к моему уху и доверительно прошептал: — Тут нас могут подслушать, пошли к тебе!

— Только что ты говорил, что мы можем понадобиться нашим хозяевам! — со смехом ответил я. — Чему верить?

Но Арридей, опять схватив меня за плащ, увлекал в сторону, подальше от радостных криков и объятий, от шума и музыки с новой силой начавшихся торжеств, от такого долгожданного Каласа.

Красивый раб, так и не получивший имени из-за поспешности своего возвращения, терпеливо сидел подле ложа в ожидании. Одеяла были аккуратно расправлены, светильники наполнены маслом, грязный хитон, сброшенный мною вчера на землю, теперь чистый, сушился у входа. Арридей сказал рабу, чтобы тот покинул нас. Я ждал объяснений, и у меня было мало времени — войска станут лагерем и вольются в ряды пирующих, разбредутся в поисках увеселений комедиантов и общества гетер.

— Эней, — Арридей перешел на шепот, — может быть, ты не знаешь, но наш царь получил откровения оракула в Сиве, — я кивнул, он продолжал. — Его объявили сыном Зевса, и не только в Египте, но и другие прорицатели подтвердили слова бога. Царь Александр изменил свою политику — теперь ему необходимо абсолютное доверие и почитание, верность без тени сомнения.

— Зачем ты говоришь мне это? — я нахмурился. — Разве я даю повод сомневаться в моей верности?

— Дослушай меня, — нетерпеливо оборвал меня Арридей, — речь идет не о преданности нашей и наших хозяев, а о войске, едином войске. До сих пор как было — все решает царь, но слово любого командира имеет вес. Я говорю о Парменионе! Не хочу говорить о нем ничего плохого, но те, кого он поддерживает, не всегда покорны царю Александру…

— Клан Пармениона… — промолвил я, моего опыта в политических делах хватило, чтобы сразу же понять ситуацию и пути ее развития. — Птолемей не хочет, чтобы мое имя было связано каким-либо образом с семьей Пармениона, а я с ней связан через Каласа.

— Правильно! Поэтому, не стоит искать с ним встречи.

— Но тебе, откуда это известно, Арридей? — я угрожающе схватил его за горло, знал, что только так можно выбить из него правду. — Заговор? — он кивнул. — И я либо со всеми вами, близкими царю, либо против? — Арридей отчаянно замотал головой, пытаясь ослабить мою хватку.

Я отпустил его и задумался, он сидел на земле, потирая шею, в ожидании моего ответа. Я уже его знал:

— Передай своему хозяину, Кратеру, что меня не интересуют ваши игры, я остаюсь с Птолемеем и царем Александром. Но мои отношения с Каласом — личные и вне политики. Если я захочу его любви, а он моей — то вас это никак не касается. Меня не интересует Парменион и его ставленники, но Каласа я буду защищать до конца. И если с ним что-либо случится, моя месть коснется его недругов. Ты хорошо запомнил мои слова? — я навис над ним, светильники сотворили тень мою огромной и страшной. — А теперь уходи.

Я устало опустился на ложе, не желая больше ничего говорить. К горлу подкатывала тошнота, как знакомо было это чувство, когда на весах лежала с одной стороны — любовь, с другой — служение обетам. Мне предлагался выбор, но в этом случае — ни царю Александру, ни Птолемею, я не приносил клятв верности.

Раб, подаренный Птолемеем, вернулся обратно и присел у моих ног, склонив голову, исполненный покорности и готовый к услужению. Не услышав от меня никаких указаний, он взялся за ремешки моих сандалий, но я сделал останавливающий жест:

— Я пока не хочу, чтобы ты снимал с меня одежду.

— Что желает мой господин? — никогда бы свободный эллин, ставший рабом, не смог с такой кротостью и смирением задать столь невинный вопрос.

— Ты будешь следовать за мной, куда бы я не пошел, но горе тебе, если ты отстанешь или потеряешься. Ты понял мои слова?

— Да, мой господин.

Я вышел наружу, завернувшись в теплый плащ, раб выскочил вслед за мной, поеживаясь и потирая плечи. Я с иронией взглянул на него:

— Сегодня ночью я тебя буду согревать? — и послал обратно за своим старым плащом.

Направившись в сторону шума веселой толпы, поющей, танцующей, музыки разноголосых дудок и ярких огней, я пытался понять, что будет делать Калас по возвращении — прикажет поставить палатку и захочет отдохнуть или решит влиться в ряды бодрствующих. Глаза моего раба, крепко вцепившегося в мой плащ, конечно, горели желанием развлечься, но я опять отступил в темноту, вглядываясь в тускло освещенные лампадами палатки и в лица воинов, готовящих пищу возле редких костров. Так я бродил довольно долго, кружил, не имея четкого плана действий. «Чего я хочу? Увидеть, поговорить? Обнять? А как вернуть обратно доверие и чувства? Как соединить в себе старые воспоминания о сущности Каласа и то, кем он является сейчас, осознавая себя фессалийцем, гиппархом, отцом большого семейства? И, наконец, мужчиной?» Меня привлек давно забытый звук — острое лезвие маленького ножа с разбитой, обвязанной тонкими ремнями рукояткой, легко и точно снимало стружку, грубые мозолистые руки до блеска отполировывали поверхность, являя на свет диковинную птицу с большим клювом или зверя длиннорогого и тонкорунного, пышногривого льва или тучного быка с звездами во лбу. Я замер, спрятавшись в тени, затаил дыхание, опасаясь, что Гелипонт услышит меня и обнаружит. Но он не прервал своего занятия, пару раз покряхтел, поправил светильник, где курились травы, отгоняющие ночную мошкару. Потом отложил свою работу в сторону, взялся за другой кусочек дерева, внимательно его осматривая.

— Не прячься, сынок, — услышал я тихий голос Гелипонта, — неужто, хочешь обмануть старого вояку, особенно, когда еще кого-то с собой притащил. Шмыгающего носом.

Я вышел из темноты и встал перед ним. Он тронул меня руками за плечи:

— Дай-ка поглядеть на тебя, Эней. Подрос, возмужал. А этот, — он кивнул на раба, — сын твой или внук?

Я рассмеялся:

— Нет, этого раба мне Птолемей вчера подарил. Приказал, чтобы хорошо за мной присматривал, — тот вздрогнул, понял смысл моих слов, но постарался не подать и виду, что взволнован.

— Возьми, — Гелипонт протянул ему резную фигурку, — пойди вон туда, поближе к огню и поиграй. Никуда твой хозяин отсюда не денется.

Раб послушно исполнил его указание. Я присел рядом с Гелипонтом на толстое одеяло, расстеленное на земле.

— Опять вернулся тревожить Каласа? Никак не можешь забыть к нему дорогу? Уж сколько сделал он для тебя и ради тебя, а ты…

— А я, — прервал его я, — неблагодарный мальчишка, что не чтит авторитет отцов! Гелипонт, я это все уже слышал, но все это — домыслы, а не правда. Мы просто не сумели понять друг друга, решить, возникшие вопросы мирным путем, договориться, в чем-то научиться прощать.

— А сейчас? — покачал головой Гелипонт, — Ты пришел, чтобы продолжить наносить ему обиды, испытывать чувства на прочность. Что изменилось в тебе, Эней?

— Многое, слишком многое, — я закусил губу, иначе не смог бы сдержаться, и полились бы на Гелипонта все откровения оракула Амона. — Хочу попробовать еще раз. Я изменил свое отношение к Каласу, теперь сам хочу его любви и близости. И готов, если придется, сражаться не только за его чувства, но и за душу.

— Зачем тебе его чувства? У тебя, вон, есть красивый раб, а за богатства свои можешь нанять любого мужчину, если предпочитаешь, чтобы кто-то находился позади.

Обида ударила мне в лицо, но я сдержался:

— Ты испытываешь меня Гелипонт! Да, у меня были женщины, а раб этой ночью одаривал меня ласками, но и Калас тоже никогда не сдерживал своих желаний. Я говорю об ином. Я и Калас — две половины одного целого, едины в чувствах, что нам до утех плоти, когда ты получаешь удовольствие не телом, а душой! Гелипонт, ведь и ты когда-то любил! Так же и я люблю Каласа и очень хочу вновь с ним воссоединиться!

— Ты просишь помощи, сочувствия?

Я махнул рукой, вставая с места. Вгляделся в ночную темноту, глубоко вдохнул прохладный воздух, в горле стоял горький комок обиды, но я постарался с ним справиться, несколько раз сглотнув. Понял, что мне больше нечего сказать Гелипонту, ведь не просить я его пришел — просто поговорить по-дружески, по старой памяти.

— Я пойду, — голос мой был глух, — ты устал, а я тут тебе надоедаю своей пустой болтовней.

— Иди, — Гелипонт взял кусочек древесины и принялся его обстругивать, как будто и не было ни разговора, ни меня. Я кликнул раба, и мы отправились в путь. Я видел, как он попытался вернуть Гелипонту фигурку, но тот отвел его руку, пробормотав что-то про подарок.

Комедиант, обращаясь к зрителям, строил гримасы, заразительно смеялся, отпускал грубые шутки, указывая на тех, к кому были обращены его реплики. Сладкоголосый хор подпевал ему каждый раз, как только он поднимал руку вверх, обозначая кульминацию. Хору вторили дудки и барабаны, заглушая выкрики и хохот зрителей. Калас улыбался, смеялся вместе со всеми, но я видел, как пусты были его безжизненные глаза. Рядом с ним, по правую руку сидел Эсон. Я поежился от собственных воспоминаний о том, что претерпел от родственников Каласа. Прибыл с новым ополчением? Возможно, но эта новость и близость ненавистного мне человека к моему возлюбленному взволновали, я почувствовал укол ревности.

— Что с тобой, мой господин? — раб осторожно принялся дергать меня за плащ — увидел, как изменился я в лице. — Пойдемте отсюда, быть может, ты устал, мой господин?

Но я продолжал стоять и смотреть на Каласа. И не видел уже ночи, и огней, и лиц толпы, лишь любимый профиль, освещенный розоватыми закатными лучами, легкий силуэт, струящиеся волосы — игрушка нежного морского ветерка, белую пену зеленоватого бескрайнего моря, ласкающую ступни наших ног. И тут Калас внезапно повернул голову, будто услышав мой немой зов, встретился со мной взглядом, в котором хрупким огоньком зажглось незримое, волшебное пламя. И время, будто остановилось.

Представление окончилось, гомон толпы ураганным ветром ворвался в мое сознание. Волшебство исчезло. Вскочившие с мест зрители закрыли от меня Каласа, а раб уже повис на мне, тихо постанывая и моля уйти. Я легко стряхнул его, заметался в поисках любимых глаз, но Калас исчез, растворился среди воинов, среди ночного мрака, где-то на краю земли.

***

У тебя есть план? Да, у каждого человек, который хочет достигнуть своей цели, он есть. Как еще можно вновь добиться доверия и внимания, возжечь в сердце чувственную любовь и безграничную нежность, если не использовать некий хитроумный план? Я знал, что, постоянно попадаясь Каласу на глаза, конечно, вызову в нем чувства — от любви до ненависти, воспоминания о нашей близости вновь вернутся, но что делать дальше, как пробудить в нем ощущение истинного родства наших душ?

— Кадм, — обратился я к своему рабу, — теперь это будет твоим именем, оно каждый раз будет напоминать мне о родине. Найди торговца амфорами и спроси его, сможет ли он начертать то, что я пожелаю.

Лучшим подарком на свадьбу или похороны, с пожеланием процветания дома или спокойного упокоения в Элизиуме считался расписной сосуд, разный по назначению и размеру. Изображение выдерживалось в определенных канонах — образцы такой росписи всегда были у торговцев, но можно было сделать на заказ, что потребовало бы более длительного времени, однако подарок приобретал особый смысл в руках дарителя. Более всего я боялся, что местный художник неспособен нарисовать прекраснее, чем орнамент из кругов и треугольников, но Кадм, вот смышленый малый, выпросил у горшечника черепки, чтобы показать мне «товар лицом». И он мне решительно не понравился. Только потом я понял, что этот чернобородый финикиец с серыми от вечной работы с глиной руками, языка которого я не понимал, единственный, кто вообще сможет расписать сосуд — у остальных купцов товар был только привозной. Общались мы жестами или через Кадма. Я показал горшечнику рисунки на плече и просил в точности их повторить, потом я сам нарисовал на земле подобие цветка родона [1].

— Астарот, астарот, — произнес горшечник, с интересом разглядывая изображение.

— Что? — обратился я к Кадму, — Он не понимает?

— Все хорошо, мой господин, — откликнулся раб, — это знак любви, важный знак.

— Ну, да, так он сможет нарисовать цветок? — продолжал недоумевать я. Кадм и горшечник одновременно закивали.

— Только, вот, мне нужно столько, — я показал, раскрытую ладонь, — нет, лучше столько, — я прибавил еще три пальца другой руки, памятуя взрывной характер Каласа.

— Столько цветов? — изумился горшечник.

— Нет, столько лекифов [2] с одинаковым рисунком. «Я принесу богатую жертву Зевсу, если Калас не разобьет последний о мою голову!» — мрачно пошутил я про себя. «А если македонский царь завтра выступит в поход, то горшков до Ефрата хватит».

С чувством глубочайшего удовлетворения я весь вечер того же дня перебирал изготовленные сосуды — вертел в ладонях, ощущая кончиками пальцев пористую поверхность обожженной глины, внимательно разглядывал и сравнивал рисунки, смакуя, выбирал первую жертву. На самом деле, все эти лекифы, родоны и письмена не несли в себе никакого смысла, но я, нагромождая одну бессмыслицу на другую, должен был убедить Каласа, что все это имеет некое значение, непонятное и загадочное. Я должен был побудить его проявить интерес, попытаться понять — зачем? И он сам найдет свой собственный смысл, сам объяснит значение, посылаемых мною знаков. Я ничуть не сомневался, что Калас в конце концов начнет искать со мною встречи, и она непременно состоится, вот тут бы мне не оплошать! Чем сложнее задание, чем больше вокруг суеты — тем интереснее становится игрокам: Кадм должен был положить кувшин в мешок, отнести его Каласу, отдав именно в мешке. Потом обязательно подождать, пока Калас не возьмет лекиф в руки, тщательно собрать все черепки разбитого сосуда, вновь сложить их в мешок и принести обратно мне. Первую жертву я похоронил в земле еще подле Тира.

Наше огромное войско тронулось в путь на север, по мере продвижения, к нему присоединялись все новые и новые отряды. Спустя несколько дней я вновь послал Кадма к Каласу. Но первым не выдержал Птолемей — он «сломался» на четвертом кувшине:

— Эней, хотя мы с тобой друзья, ты прекрасно понимаешь, что я всегда должен знать, что происходит за моей спиной. И Кадм не мог не рассказать, когда я его спросил… Зачем?

— Птолемей, ты научил меня многому, — ответил я с улыбкой, — и я совершенствуюсь. Сможешь ли ты поверить, что, посылая простые вещи другому человеку, я тем самым стараюсь привлечь его внимание? Я знаю, что мои богатые дары он отошлет обратно, мои письма уничтожит не читая, меня не пустит на порог своего дома, ибо обижен и ненависть точит его изнутри, но где-то в глубине сердца в нем живет надежда на воссоединение. Что сделал бы ты?

— Оставил бы его в спокойствии, подождал. Принес бы жертву, надеялся бы на покровительство богов, — Птолемей задумался.

— А сколько ждать? Мы не знаем, сколько нам отмерено, тем более, впереди столько битв!

— На все воля богов! — убежденно воскликнул мой хозяин.

— Но наши мечты, надежды и желания принадлежат только нам! — с жаром возразил я, сжимая руку в кулак и ударяя им себе в грудь. — Боги воздают слабым за их молитвы, но покровительствуют сильным, и я хочу быть их любимцем. Калас сейчас изольет всю свою ненависть в пустое, разобьет, разотрет в пыль, уничтожит ее внутри себя, и тогда он будет готов наполниться иными чувствами.

— Эней, я начинаю тебя опасаться, — с подозрением взглянул на меня Птолемей, понявший суть, — после того, как я отослал тебя к Амону, ты изменился. Ты не обо всем поведал мне, но спрашивать не буду. Тебе не нужна власть, но зачем-то нужен Калас. Я хочу быть тебе другом, а не врагом.

— Я знаю, Птолемей, и ты всегда был мне другом, и останешься им! Ты помогал мне, и я могу быть благодарным и верно тебе служить. Не бойся меня нынешнего, — я обнял его в знак дружбы, Птолемей не отстранился, лишь промолвил: «Как же много в тебе силы!»

В тот же день Кадму здорово досталось за его двурушничество — мне не нужен был продажный раб — если он все рассказывает Птолемею, то так же может послужить и третьему и четвертому господину. Я долго размышлял, как поступить — проявить жестокость — значит внушить рабу ненависть к себе и страх.

— Кадм, подойди ко мне, — он послушно встал передо мной на колени, долго я смотрел сверху вниз и не знал, что предпринять. — Тайна перестает быть тайной, если о ней знают больше, чем два человека. Всегда существует опасность, что третий выйдет на агору и во всеуслышание поведает о ней народу. Что должны сделать остальные двое? Убить тебя или убить себя?

— Мой господин, — Кадм со стонами повалился мне в ноги и заплакал.

— Мне не нужны твои слезы! — я с силой поднял его с земли и хорошенько встряхнул. — Если ты не станешь меня слушать — я причиню тебе боль.

Кадм замотал головой, постарался сдержать рыдания. Я продолжил:

— Я с тобой хорошо обращаюсь — ты сыт и одет, свободен в передвижениях. Твоя единственная обязанность служить мне. Другим же не так сладко живется, как тебе! — я рассказал ему и про золотые рудники, и про торговцев рабами на рынке, и про того мальчика, которого насиловали в Пелле на моих глазах. О Кассандре, как ни тяжело было про него вспоминать, про оставленные им шрамы в моей душе и на моем теле. — Я мог бы проделать с тобой то же самое, и никто не заступился бы за тебя. Но я не пожелаю никому испытать, то, чему я был свидетелем. А ты? Хочешь пройти мой путь?

— Нет, господин, нет! — Кадм опять упал на землю и принялся целовать мои ноги, орошая их слезами.

— Тогда поклянись мне, тем, что свято для тебя, что никогда, даже если тебя подвергнут жесточайшим пыткам, ты не предашь меня.

Кадм что-то самозабвенно зашептал на своем языке, выбежал из палатки, я не успел его удержать, но он тотчас вернулся, посеревший от боли, сжимая в ладони раскаленные угли костра. Тут мне самому стало жутко от потребованных клятв.

Кадм стал для меня еще одним испытанием на пути примирения с Каласом. Его пухлые губы опытной диктерии, готовые трудится всю ночь без устали, и узкие бедра — сильные и покорные, приводили меня к ослепительным вершинам экстаза. Я понимал, что с Каласом может быть все иначе, пытался смирить гордость, взрастить в себе желание — не только обладать, но и быть обладаемым. Но не получалось, и я с отчаянием размышлял, стоит ли мое желание вернуть дружбу с моим эрастом всех тех последствий, которые скуют мою свободу крепкими цепями.

***

Рассматривая черепки шестого кувшина, я обнаружил, что не хватает тех, где был нанесен рисунок. Кадм объяснил мне, что на этот раз, Калас не стал разбивать лекиф о землю, а достал свой меч и обтесал, оставив часть себе. Я понял, что наша встреча близка, тем более — искать другого горшечника там, где пролегал наш путь, было бессмысленно — редкие деревушки, горы и выжженные солнцем равнины, где-то впереди должен был шуметь, преграждая нам путь быстрый Ефрат. Седьмой лекиф избежал участи быть разбитым, меня разыскал Гелипонт:

— Эней, что все это значит? — спросил он, протягивая черепок с рисунком.

— Я не скажу тебе — только Каласу, — скрестив руки на груди, спокойно ответствовал я.

— Калас не хочет от тебя ничего! — торжественно провозгласил Гелипонт.

— Тогда отдай мои черепки!

— Не могу.

Я продолжал протягивать к нему руку. Гелипонт плюнул мне под ноги:

— Я больше не приду, разбирайтесь между собой сами! Да вернут вам боги разум!

— Седьмой сосуд нести? — вопрошающе шепнул мне Кадм, глядя вслед уходящему Гелипонту. После того разговора, когда Кадм прожег себе руку, он уже не отходил от меня ни на шаг, готовый исполнить любое желание.

— Калас хочет, чтобы я сам сделал первый шаг к нему навстречу. Пусть будет так.

***

[1] Rhodon– роза (греч.)

[2] Лекиф — сосуд для масла, одноручный кувшин с узкой шейкой и большим вместилищем на низкой ножке.

========== Сожженный дворец, глава 1. Примирение ==========

Границы наших представлений о землях восточных расширялись — мы видели сказочные, переливающиеся на солнце пики высоких гор, равнины, полные быстрых и часто пересыхающих речушек, выжженные солнцем поля, дороги, проложенные за много лет до того, как родились наши предки. Тяжкие сомнения терзали многих, пока мы шли вперед, продвигаясь все дальше от берега понта [1] вглубь неведомых земель. Конечно, жрецы, как могли, поддерживали дух воинов обещаниями скорых побед. Каждый вечер сказители и актеры, переходя от одного костра к другому, воспевали славные подвиги Диониса. Принимались любые шутки о глупости варваров, а купцы из нашего обоза, потирая руки, будто уже держали в ладонях горсти золотых драхм, говорили о мифических богатствах Вавилона — город настолько огромен, что нескольких дней не хватит, чтобы обойти стены его кругом. Воины терпеливо слушали и сердца их наполнялись храбростью, вливавшей жизненные силы в измотанные долгими переходами тела.

Царь вел нас дорогой на север, чтобы избежать выжженных и пустынных земель на юге [2]. У нас вдоволь хватало пищи — и людям, и лошадям, и быкам, тянувшим длинный войсковой обоз. Мы прошли древними путями, по которым торговцы водили свои караваны. По пути нам встретился мирный город на высоком холме, окруженный рощами высоких пальм. Имя ему было Садмор [3]. От него мы пошли северной дорогой к переправе, часть войска была послана вперед, чтобы навести мосты через быстрый Евфрат. Когда мы подошли к Фапсаку [4], то увидели, что противоположный берег и каменную крепость на нем занимают войска персов, которые собираются противодействовать дальнейшему продвижению царя Александра.

На том берегу наше войско поджидал знатный персидский военачальник Арсам [5] с несколькими тысячами всадников. Неведомо мне, когда он решился предать своего царя, но действовал этот хитрый сатрап крайне осторожно. Если верить слухам, то Арсам получил особые милости от царя Дария — богатые сатрапии от Ионии до Вавилона [6] и обещание руки дочери. Арсам приобрел значительное влияние, но сейчас утратил практически все, кроме, пожалуй, Вавилона. Скорее всего, царь Дарий как-то неосторожно обмолвился, что готов уступить македонскому царю все завоеванные земли, а также предложить руку той самой Статиры, что была обещана Арсаму, что весьма не понравилось вельможе, потерявшему все свое богатство и влияние из-за похода эллинов. Наш царь искал союзника и нашел его именно в обиженном Арсаме, которому вернул потом, после своих побед, все, чем этот перс владел, хотя и ненадолго [7].

Переговоры проходили в тайне, и мне неведомы их подробности, но точно знаю, что царь Александр, получил возможность пересечь вместе с войском реку Евфрат, хотя путь на Вавилон был ему закрыт. Вся Месопотамия была выжжена летним солнцем и путь вдоль Евфрата, как описывал его Ксенофонт [8], был подобен дороге в Аид. Войско повернуло к северо-востоку, стремясь как можно скорее пересечь равнину, ближе к предгорьям, переправиться через реку Тигр и достичь прямой дороги через богатые персидские города на Вавилон. Этот путь стал очередным испытанием — мы были вынуждены передвигаться как можно быстрее, чтобы основное войско царя Дария, выдвинувшееся из Вавилона, вдоль Тигра, не успело помешать нашим планам.

Я знал от Птолемея, что персидский царь собрал огромное войско. В письме от одного купца, который прислал его со своим рабом царю Александру, говорилось, что на равнине Вавилона собрались многие народы — бактры [9], согдианцы [10] и индийцы Кавказа во главе с Бессом, саки [11] и дахи [12], народы Арахозии [13] и Дрангианы [14] с сатрапом Барзаентом, арейи [15] с Сатибарзаном, гирканские [16] и тапурийские [17] всадники с Фратаферном, мидяне [18] с Атропатом, народы Гедросии [19] и Кармании [20] с Окоптобатом и Ариобарзаном, сыном Артабаза, сузианцы и уксии [21] с Осафром, армяне с Ервандом [22], каппадокийцы [23] с Ариарафом. Были с ними и наемники-эллины. Все воины — хорошо вооружены и только ждут приказа перейти в наступление. Я так подробно перечисляю все народы, что встали у нас на пути, чтобы знание о великой битве и величайшей победе внушало эллинам гордость за их стойкость перед лицом врагов-варваров.

Мы почти достигли Тигра, когда узнали, что царь Дарий с войском приближается с того берега реки, и нам не удастся перебросить мост [24]. И войско направилось еще дальше, вдоль Тигра, хотя, берега его становились еще более отвесными, а дно еще глубже. Царь Александр понял, что нужно осуществлять переправу как можно скорее. Вперед были посланы люди, чтобы разведать путь, но глубина воды в реке сначала достигала груди лошади, а на середине русла — шеи. Воины были испуганы, подняв оружие над головой, они осторожно входили в воду, но все же нельзя было идти твердым шагом, камни выскальзывали из-под ног, и людей подхватывало сильное течение. Особенно тяжелым оказалось переносить грузы, перемещая войсковой обоз на другой берег. Многое было потеряно, а все — охвачены страхом, крики плывущих воинов заглушали приказы их командиров. Эта переправа надолго запомнилась нам и была похожа на паническое бегство, на беспорядочное спасение с тонущего корабля. Некоторые воины получили увечья. Калас, каким-то образом, повредил бедро, да так, что с трудом мог держаться на лошади. Птолемей приказал мне разложить весь наш скарб по мешкам и осторожно, держась за гриву плывущей лошади, в несколько приемов перевезти его на другую сторону.

Только когда всё войско оказалось на противоположном берегу, тогда царь Александр разрешил отдохнуть своим людям. Лагерь решено было не разбивать, большая часть припасов размокла или пропала, ведь каждый берег свои личные вещи. Вечером глашатай царя объявил, что всех нас впереди ждет большая награда — великий Вавилон. Думаю, что каждый первый воин был готов плюнуть вестнику в лицо и объявить его лживым псом. Когда стемнело, страх опять вернулся в наши сердца — черная тень закрыла Селену [25], и, если бы не жрецы, поспешившие объявить о счастливом знамении, не знаю, что произошло бы с храбрыми людьми, но они готовы были в панике бежать, а кое-кто, припав к земле, усиленно молился богам. На утро мы опять двинулись в путь, хотя, ручаюсь, даже сам царь Александр, не знал, где мы теперь находимся: слева были Гордиевы горы [26], справа Тигр, и ни каких признаков близких селений, а те, что мы находили в последующие четыре дня, были сожжены дотла, а колодцы в них засыпаны.

Потом царю Александру доложили о персидских всадниках, показавшихся впереди. Чтобы не допустить обнаружение нашего войска врагом, он приказал начать преследование. Произошло конное сражение. От пленных мы узнали, что царь Дарий с многочисленным войском находится неподалеку — за ближайшими холмами [27], и готовится к битве. Потом мы еще четыре дня оставались на месте, разбив лагерь и укрепив его палисадом. Перс Арсам вначале преграждал нам путь, расположив свои отряды в холмах, но, видно, призванный своим царем, оставил их, поэтому дал нашему войску хорошую возможность рассмотреть долину, где произошла великая битва, решившая исход похода в восточные земли.

Оба войска провели ночь в ожидании. На долину впереди нас, с влажных гор опустился сильный туман, поэтому невозможно было узнать, как построятся войска. С персидской стороны до самого утра слышался неясный гул, который вселял страх в неокрепшие в битвах сердца эллинов. Наступал двенадцатый день после того, как Селена полностью скрыла свой лик [28].

Будучи воином, я прекрасно осознавал, что завтрашний день может стать последним для меня или для Каласа, или для нас обоих, поэтому мое решение о примирении уже требовало безотлагательных действий, и я направился в сторону палаток, в которых разместились фессалийские всадники. Сама Судьба в ту ночь была на моей стороне — мне не пришлось пререкаться с Гелипонтом, которого в тот час не было рядом, и я скрытый мраком тихо вошел внутрь. В моей руке был лишь маленький масляный светильник, поэтому глаза, из-за скудости света, долго не могли привыкнуть к темноте. И мне оставалось лишь подивиться проворности моего эраста, ибо острие его меча сразу нацелилось прямо мне в горло.

— Пришел посмеяться надо мной или посочувствовать, — рот Каласа был искривлён в зловещей ухмылке.

— Ни то, ни другое, — я постарался ответить без дрожи в голосе. — Нужно поговорить.

— Так говори, не стесняйся, — спокойно ответствовал он.

— Мирно…

— Тогда опустись на колени и возьми в рот мой фаллос, чтобы я захотел с тобой разговаривать!

— Если видишь во мне очередную диктерию, то я это сделаю, но, если завтра боги даруют мне жизнь, клянусь — мы больше никогда не встретимся.

Моя отповедь несколько смягчила настрой Каласа — он убрал меч и боком, неловко опустился на ложе:

— Ты — шлюха, Эней, повзрослевшая, знающая себе цену диктерия!

— Тогда ты — насильник! Если повзрослевшая шлюха не хотела раздвигать перед тобой ноги, то ты выламывал ей руки и вбивал свой фаллос, с упоением распаляясь от ее мольбы остановиться.

— Я был не в себе, обижен на всех за то, что меня оставили в самом начале пути.

— И мстил мне за то, что я его продолжил? И почему я при этом шлюха, а ты — благонравный эллин? Ты вымещал свою злобу на мне и, разве я — покорно не перенес все твои обиды? Но стоило мне сказать, что больше не стану покорным твоим прихотям, то сразу превратился в диктерию, знающую себе цену, — рука Каласа все еще сжимала опущенный меч, но я смело склонился над моим эрастом. — Пойми же — ты! Насилием ты убиваешь любовь к себе, а любовь и страсть не выражаются насилием и жестокостью. То, что надо мной творили в Тарсе — разве это любовь? Почему ты уподобляешь себя этим персидским зверям? Куда исчезла вся твоя нежность?

Калас хотел что-то возразить, но я быстро протянул к нему руку, прикрыв пальцами губы:

— Не говори ничего! Слова о любви или ненависти — это пыль. Если ты сильно ненавидишь меня, то убей, а если любишь — прими таким как есть, не пытаясь исправить. Я слишком люблю тебя и готов услышать любое твое решение.

Я приблизил светильник к нашим лицам, мы долго глядели друг другу в глаза. По лицу Каласа пробегали отражения разных эмоций: то появлялись складки на лбу и сдвигались брови, смеживались и расслаблялись веки, подергивалась щека, он закусывал губу, рот его кривился презрением или уголки губ летели вверх, пытаясь изобразить улыбку. Я же терпеливо ждал, сохраняя спокойствие, но с радостью замечая, как мой эраст становится все более растерянным, каким-то по-детски беспомощным. Звук удара железа о камни земли разрешил наши споры — Калас отшвырнул от себя меч и подался вперед, я обхватил рукой его затылок и ответил поцелуем. И как же сладок был его вкус! Будто я нашел то, что всю жизнь искал, о чем мечтал, и не мог выразить скопившуюся страсть и нежность, потому что Калас был в моих грезах наивысшим воплощением чувств, сродни богам, в которых я больше не верил. И этот поцелуй заставил меня стонать от сладости огня, вспыхнувшего и поглощающего изнутри, наливал силой и горячим теплом фаллос, кружил голову восхитительной дрожью, поднимающейся от кончиков пальцев ног по бедрам, вдоль спины и ответным сжатием и расслаблением мышц, заставляя тело выгибаться. Рука Каласа скользнула мне под одежду и обхватила ствол моего фаллоса, чья твердость возбудила моего эраста еще больше. Он притянул меня к себе стараясь захватить оба наших фаллоса и прижать их друг к другу, дабы показать и свой отклик на наш поцелуй. Я прервался и вывернулся, чтобы отставить светильник, который все еще держал в руке. Калас откинулся на спину и хлопнул себе по правому бедру:

— Я не смогу взять тебя как раньше, Эней, прости. Проклятые мойры поймали меня в свои сети, меня — познавшего лошадь, раньше, чем научился ходить, сбросил конь! Теперь хожу, держась за зад, как Геллеспонт за свою спину, которая от сырости начинает болеть.

— И не нужно, Калас, — я улыбнулся, услышав жалобу из уст моего сурового эраста, и склонился над ним, — просто быть рядом с тобой — вот, что для меня величайшее сокровище! Выздоровеешь, еще нажаришь мне зад, поработаешь своим молотом получше Гефеста! — я попытался его развеселить, но не получилось.

— Почему ты тогда ушел? — к Каласу вернулось былое недоверие.

— Глупец, — ответил я просто, — гордый был…

— А сейчас?

— Поумнел. Не принял меня Харон на свою лодку. Мне египетские боги все очень доходчиво объяснили.

***

[1] моря.

[2] На юге располагалась Сирийская пустыня.

[3] Тадмор — Фадамера. Этот город Эней мог называть Садмор, потому что иногда изменяет в своей речи звук th [т][ф] на [с], так же, как в имени Каласа — Kala[th]. Современная Пальмира.

[4] Фапсак — (Тифсах, Типсах — евр), современная крепость Ана (Anah, Ирак). Войско Кира переправлялось через Ефрат — по грудь, но жители обычно использовали лодки. На этом месте существовала крепость, город и важная торговая переправа через Евфрат.

[5] Арсам (Arsames, Arshama). По версии автора, позже источники начали называть этого человека — Мазда (Маздай), так по-арамейски звучит имя, известного русскоязычному читателю Мазея.

[6] Киликия (Тарс, Исс), Сирия, Ливан, Финикия и все Междуречье.

[7] Мазда умер в 328 г до н.э. правителем Вавилона.

[8] Ксенофонт «Анабазис».

[9] Бактрия, Бактриана, историческая область в Средней Азии, по среднему и верхнему течению Амударьи (ныне территория Афганистана и частично Узбекистана, Таджикистана и Туркменистана).

[10] Согд, Согдиана — область в бассейне рр. Зеравшан и Кашкадарья (ныне на территории Узбекистана и Таджикистана). На территории находились города Мараканда (Самарканд), Кирополь и др.

[11] Саки (Sacae), многочисленное племя скифов в нынешних киргизских степях.

[12] Дахи — кочевое племя на территории Туркменистана.

[13] Арахозия — древняя провинция персидского царства; ныне область Кандагара в Афганистане.

[14] Дрангиана — область в бассейне озера Хамун (Зарех) и низовьях Гильменда (в соседних районах современного Ирана и Афганистана).

[15] Арейя — область на северо-западе Афганистана, рядом с оазисом у р. Герируд.

[16] Гиркания — область на южном берегу Каспийского моря.

[17] персидская провинция Хорассан, на р. Теджене, северо-восточная Персия; главный город — Мешхед.

[18] в этом случае — народы малой Мидии — Атропатены (греч, Atropatene) области Южного Азербайджана, охватывавшей зону Талышских гор, р. Аракc и оз. Урмия.

[19] Гедросия — древнее название современного Белуджистана, юго-восточная часть Ирана. Пустынное плато внутри области расположено на высоте 1 000 м над уровнем моря.

[20] Кармания — прибрежная страна, вдоль Персидского залива, к северу до степного оазиса Исатиды, к югу до торгового порта Гармосы; главный город Кармана (ныне — Керман).

[21] Сузиана — область древней Персии (соответствует ныне Хузистану), занимала вместе с Вавилонией большую равнину, отделенную от смежных областей высокими горами.

[22] Ерванд (Оронт) — царь Малой Армении.

[23] Каппадокия (греч., Kappadokia), древнее название местности Малой Азии, между Тавром и Черным морем.

[24] Первоначально планировалось перевести македонское войско в районе современного Мосула (в древности — Ниневии).

[25] полное лунное затмение, датируемое 20 сентября 331 г. до н. э.

[26] Курдский хребет.

[27] До места решающей битвы оставалось примерно 27 километров, от начала холмов до равнины, где стояло войско Дария, около 11 километров.

[28] 1 октября — «по-нашему».

========== Сожженный дворец, глава 2. Смерть может быть очень близка ==========

Мои пальцы с нежностью вели широкую дорогу по его груди, обводя соски, поднимались к ключицам, потом, найдя центр, спускались вниз по грудине, к плоскому животу, поглаживали рельеф выпирающих мышц и снова скользили вверх. Я знал, что в прошлом ему это нравилось. Поудобнее устроив голову на плече Каласа, я спросил:

— Ты умеешь охранять обоз? — чувствительный шлепок по обнаженной ягодице был мне ответом. — Ты что?

— А ты? — Калас сдвинул брови, но было заметно, что мой вопрос его развеселил: — Ах ты, изворотливый и хитрый мальчишка, ты со мной помирился, потому что не знаешь, как его охранять?

— Ну, Калас, — я деланно надул губы, будто обиделся, — я просто спросил: у меня сейчас под командованием отряд фракийцев и все остальные, кто остается. Кстати, ты тоже! А я в первый раз… — конечно, душой я тут кривил, я прекрасно знал, как охранять обоз, но у меня сейчас была другая цель: заставить Каласа почувствовать себя значимым и забыть на время про свою болезнь и хандру, проявленные по причине того, что он не вступит в битву вместе с фессалийцами.

— Мой эромен теперь будет отдавать мне приказы! — воскликнул Калас.

— А ты не будешь забывать, кто подставляет тебе свой зад! Ой! — весело ответил я, ощутив очередной шлепок. Эта игра возбуждала, но была внезапно прервана звуками труб — всем был дан приказ приготовиться к бою и занять позиции.

Я проворно вывернулся из рук Каласа, чмокнул в щеку и поспешил в свою палатку, чтобы надеть доспех и взять в руки оружие. Со стороны лагеря мне было не видно: за спинами уходящих и спускавшихся вниз с холма воинов, как именно они располагались на своих позициях, но вскоре я услышал голос царя, который поднимался снизу, чтобы достигнуть и наших ушей. Царь Александр, произнося перед воинами речь, был достаточно краток, хотя и вселил надежду на победу в их сердца. Персидское войско было последним препятствием к нескончаемой славе, ведь столько тягот пройденного пути осталось позади: Граник, Киликийское ущелье, захват Сирии и Египта. Македонцы своим мужеством достигли того, что нет на земле места, где бы о них не знали.

Ко мне подошел Клеандр, командир фракийцев и сообщил, что послал людей по обе стороны — следить за происходящим на равнине и сразу сообщать, если персидское войско будет приближаться. В обозе остались только раненые и больные воины, да и тех немного, потому что, выйдя из Тира, мы практически не вступали ни с кем в прямое столкновение, но там были слуги, женщины, рабы, личное имущество воинов и царя, лишнее вооружение, архив — и все это необходимо было беречь не только от наших врагов-персов, но и от людей с недобрыми помыслами, которые не участвовали в предстоящей битве, но не преминули бы поживиться, пока никто не видит. Фракийцы осматривали развернутые палатки, собрав всех женщин отдельно в одну большую, а мужчин — отдельно на огороженную сомкнутыми возами площадку. Были еще и пленные, которых держали в наспех сооруженном загоне. Так за всеми людьми было легче приглядывать.

Где-то невдалеке от нас шло сражение, слышались крики, звенели мечи, пели лагерные трубы, сыпались стрелы и камни, выпущенные из пращи, но мы должны были сохранять спокойствие и заставлять тех, кто остался под нашим присмотром, следовать нашему примеру. В какой-то момент Клеандр взволнованно сообщил, что оба фланга персидского войска прорвались вперед и далеко выдвинулись, огибая холм, на котором стоял лагерь македонцев.

— Не стоит беспокоиться, — я вздрогнул от неожиданности и резко обернулся: Калас стоял позади меня и слышал слова Клеандра, — у них не хватило места, чтобы захватить нас в клещи, если они сейчас не смогут остановить лошадей, то их ударная конница растянется по флангам и придет в смятение, — он немного подумал и добавил, — а они не смогут остановить лошадей, их слишком много и задние напирают, первым придется скакать вперед.

Все произошло так, как и предсказывал Калас: всадники Бесса и Арсама обогнули холм с двух сторон, уведя за собой воинов и ослабив оборону, куда и ударил своей конницей царь Александр. Левое крыло персидского войска было смято и уничтожено, как и центр. Но тут произошло непредвиденное: между фалангами Кратера и Симмии образовался промежуток и в него хлынули всадники неприятеля, стремительно пройдя сквозь тыловую фалангу, оказались у ворот македонского лагеря. Наш немногочисленный отряд сражался с отчаянием: против нас, пеших, были не только всадники, но и со спины последовал еще один удар — пленники, которых вели в обозе, вырвались и напали сзади.

Полностью обессиленные, покрытые текущей кровью из ран, мы с Каласом прижались друг к другу спинами, ожидая неминуемого конца. Нас окружили чужие воины и, видно, решали — добить окончательно или бежать грабить обоз и не возиться с нами. По моему лицу текли слезы от горечи осознания того, что мы опять расстанемся, и можем уже не вспомнить, кто мы есть на самом деле. Горло сжималось, я тяжело дышал, и смерть смотрела мне в лицо.

— Я люблю тебя, Калас! — крикнул я. — Обними меня! Я хочу умереть в твоих объятиях!

Мы одновременно бросили на землю оружие, повернулись друг к другу и, сплетя в крепком объятии наши тела, соединили наши души в прощальном поцелуе. В этот миг показалось, что мир вокруг перестал существовать для нас, ставших единым целым. Вокруг все замерло, почти пропал звук битвы, топота копыт, криков, стонов, труб — все слилось в еле слышимый гул, будто я ослеп и оглох. Я чувствовал только удары собственного сердца, перекликающегося с ударами другого сердца. Эти удары как путеводная нить, давали надежду, что мы еще живы, что мы еще дышим. И я слушал только этот размеренный перестук, со страхом, что могу больше не услышать следующий удар любимого сердца.

О том, что произошло дальше, стало известно намного позднее. Копьеносцы Ситалка и Керана из тыловой линии, когда увидели, что позади в лагере орудуют персидские воины, добивая последних защитников, поспешили на выручку. Нас так и нашли, лежащих среди убитых воинов, но не расцепивших объятия. Раненых и убитых было очень много, но македонцы победили. Однако царю Александру так и не удалось пленить царя Дария: последовав за беспорядочно бегущим неприятелем, переправившись через реку Лик, в глубокой ночи он достиг города Арбелы, но нашел там только сокровища царя и его вельмож. Персидский царь со своими приближенными и частью войска ушел на север, в Экбатаны, полностью открыв путь к сердцу Персидского царства — Вавилону.

Вавилон — это чужое слово отзывалось в моем сердце ощущением какой-то сказки, древней, как сами эти земли. О нем рассказывали много чудесных легенд, а те, кто побывал в нем, клялись, что красивее Вавилона нет ничего на свете. Стены города, окруженного глубоким рвом, очень высокие, улицы прямые, что же касается дворцов и храмов, то сделаны они будто из чистого золота.

После того, как наши окаменевшие объятия удалось разжать, мы с Каласом оказались разделены: за Каласом ухаживали Гелипонт и Филократ, а за мной — Кадм, Птолемей и его две гетеры, которые теперь неразлучно следовали с нами. Лишь мне удалось прийти в сознание, я сразу же послал Кадма проведать Каласа, тот вернулся новостями, сильно меня опечалившими: мой эраст жив, но на теле его несколько ран, что причиняют множество страданий, но больше всего его беспокоит бедро, которое он повредил еще при переправе через реку Тигр. Поэтому, «если господин только пожелает», то крепкий зад и умелый рот Кадма всегда будут в его распоряжении. «– А если я хочу, чувствовать налитой фаллос в своем заду? И так, чтобы дух из меня вышибал?» — продолжил допытываться я. Кадм задумался, потом ответил, что приятные ощущения он обеспечить сможет, а на «дух» сил не хватит.

Моё настроение окончательно испортилось, когда войско царя остановилось в одном дне пути от Вавилона, а Птолемей послал за мной в обоз, заставив сесть на лошадь и примчаться к нему, несмотря на то, что раны мои еще не затянулись. Поскольку я знал персидский язык, то должен был отвезти прямо в Вавилон послание персу Арсаму с вопросом: как именно будет принято войско македонского царя — с оружием в руках или цветами?

— Ты хочешь устроить мне вторую Сиву? — проворчал я в ответ, прекрасно понимая, что такие указания идут не из головы Птолемея, а от желания царя. Но мой хозяин только пожал плечами:

— Не знаю, но предполагаю, что это будет что-то… — он обратил глаза вверх, подбирая слова, — более… значимое. Если нужно было бы просто доставить письмо, то отправили бы обычного гонца, а ты туда едешь, чтобы понять настроения, с кем мы имеем дело — друзьями или врагами? Если друзьями, то подробно расскажешь, как нужно провести встречу жителей города и его правителей с царем Александром, так, чтобы ему понравилось. Если же они запрут ворота, как было в Галикарнасе или в Тире, то ты станешь заложником. Один плен ты уже пережил, и второй — переживешь.

— А если меня сразу обезглавят? Не спрашивая? — продолжал настаивать я.

— Не думаю. Что-то мне подсказывает — с царем Александром все эти персидские вельможи смогут сохранить и власть, и богатства, так им и передай! Один царь ушел, а следующий царь царей уже стоит под стенами. Можешь рассказать истории о всех прорицателях и знаках, которые тебе известны. В общем, тебе должны довериться, — он намеренно сделал ударение на последнем слове.

«Ну, уже не верблюд, а лошадь, — думал я, покинув Птолемея, — и опять за моим плечом сума с важным письмом, и опять меня посылают в полную неизвестность. И опять я еду не один — со мной два персидских заложника, которые если не прирежут меня по дороге, то благополучно отдадут в руки палачей».

— Если ты, эллин, готов, то отправляемся! — они оба подъехали ко мне, вальяжно, наслаждаясь полученной свободой.

— Меня зовут Эней, — я заговорил с ними на их языке, — я дрался с вами в недавней битве, и сильно страдаю от ран, но царь Александр посылает именно меня. Значит, я очень важный человек. «Короче, ехать будем медленно, чтобы я не истек кровью по дороге!» — так и вертелось у меня на языке.

Пока мы тряслись на лошадях по совершенно плоской равнине, обрамленной двумя могучими реками, я пытался рассуждать о неведомом мне будущем и ответить на главный вопрос — почему я? Ясно, что у царя Александра было много помощников и друзей, готовых исполнить его волю, но в последнем сражении часть из них получила ранения, и теперь пребывала в опытных руках лекарей. Не сомневаюсь, что царственный взор обратился тогда на Птолемея, как на опытного переговорщика, а тот, осторожный во всем, что касается его драгоценной жизни, отправил меня. Меня — не жалко! Я ругал себя за то, что смалодушничал и сразу согласился. Ведь только несколько дней назад моя жизнь висела на волоске, который был готов оборваться от всего лишь точного удара меча. Получается, что я так цепляюсь за жизнь Каласа и совсем не ценю собственную, будто играю с собственной судьбой, полагаюсь на волю богов, как сказал бы Эней, живший в части моей личности.

Доспех, который был на мне во время сражения, уберег от многих ран, но глубокий порез, протянувшийся от плеча к груди, шириной в ладонь, доставлял беспокойство. Кадм помог наложить бинты — неправильно, но намеренно, крепко притянув плечо к торсу, так, что я мог двигать своей правой рукой, начиная от локтя, и управлению лошадью это не мешало. Но, когда она шла рысью, то тело мое сотрясалось, понемногу сбивая с места повязку и причиняя сильную боль. Мои спутники пытались разговорить меня на протяжении всего пути, но им это удалось только тогда, когда вдалеке мы увидели стены города. Я был поражен: еще нигде за время нашего пути я не видел таких протяженных и высоких крепостных стен. За ними возвышались еще стены и еще, а потом высокие ступенчатые башни храмов… Мне стало грустно — осаждать этот город будет очень тяжело, и вся теперь надежда на мое красноречие и жадность бывших слуг персидского царя.

Мои спутники оказались братьями и сыновьями наместника Абулита, сатрапа Сузианы. Им хорошо был известен Вавилон, они восхищались этим городом, хотя постоянно жили в городе Сузы, который, по их хвастливым словам, был еще богаче Вавилона, поскольку этот город, лежащий перед нами, неоднократно подвергался разграблению в прошлом, но еще имел крепкие стены.

Мы подъехали почти вплотную к реке Ефрат и въезжали в город по дороге Процессий — прямой улице, огражденной высокими стенами, сложенными из кирпича. С обеих сторон нас встречали изображенные на стенах быки, львы и существа со змеиными шеями, рогами и когтями.

— Мушруш, — сказал один из персов, заметив мой интерес, — мушруш, — повторил он, показывая пальцем на неизвестное существо. Я подъехал ближе и прикоснулся к стене: сине-черный цвет кирпичам придавала гладкая и скользкая на ощупь заливная облицовка, скрывая под собой все неровности. По этой причине стены казались монолитными и сияли в лучах яркого солнца.

Внутрь первого круга обороны нас впустили беспрепятственно, хотя ворота внешней стены хорошо охранялись, поэтому торговцы и путники, прибывшие ранее, поворачивали свои караваны, обходя город вокруг, в надежде, что их впустят с южной стороны или уходили прочь, поскольку судьба этого места была известна только их богам. По дороге Процессий мы проследовали в полном одиночестве, и имена моих спутников опять оказались ключом к следующим воротам в город. Миновав их, мы сразу повернули направо, где располагались кирпичные строения, похожие на огромный дворец или мощную крепость. Там уже собрались вооруженные люди, которые были предупреждены о нашем приезде. Когда я ступил на твердую землю, то страх вновь захватил мое сердце: ко входу в дворец вел узкий проход, образованный вооруженными воинами, вставшими в две шеренги. Ручаюсь, они были немало удивлены, увидев перед собой только одного молодого и безоружного юношу, а не толпу седых македонских царедворцев, прибывших просить о мире. Столь сильная охрана казалась неуместной, а я почувствовал себя осужденным на казнь и сделал шаг.

Мои спутники опередили меня под сводами дворца и провели вперед, через прямой коридор, большой мощеный двор, ворота, опять коридор, пока мы не оказались в зале, где на возвышении стояло большое и пустое кресло, украшенное резьбой и золотыми вставками, являющее взору распахнутые крылья персидского орла. Никто из присутствующих здесь в зале не решился в него сесть — они толпились рядом, сидели на маленьких табуретах и смотрели на меня, — все те военачальники, которые повернули в сторону Вавилона, спасаясь бегством, а не остались в свите своего царя. В комнате было достаточно светло: солнечные лучи проходили через узкие щели в крыше, на стенах висели лампады. Под моими ногами деревянный пол устилали толстые яркие узорчатые ковры. Я остановился при входе, осторожно вынул свиток с письмом моего царя и передал его человеку, который подошел ко мне. Он был эллином и заговорил на родном мне языке. Пока он читал послание, переводя его на персидский, я внимательно осматривал лица воинов передо мной и узнал в одном из них, сидящих в центре, того самого человека, который распоряжался всем в Тарсе и с чувством превосходства рассуждал, что победа царя Дария — близка. Он жестом подозвал к себе эллина-переводчика и что-то ему сказал, но я не расслышал — на меня нахлынули яркие воспоминания о том, как плеть гуляла по моим плечам, о той боли, что пронзала меня каждый раз, когда я передвигал ноги, и о тех страшных воплях пытаемых воинов за моей спиной.

— Мой господин просит склониться в приветствии, — услышал я на языке Эллады.

Я только внутренне усмехнулся: никогда свободный эллин этого сам не сделает, нужно только подождать, когда тебе поможет незримая стража, стоящая сзади. Меня действительно сильно подтолкнули под колени, а потом, упирая в спину, прижали лбом к полу. Правое плечо пронзила острая боль, кажется, открылась моя рана.

— Мой господин говорит, что ты слишком молод, не похож на посланника македонского царя.

— Да, — согласился я на языке варваров, и мне позволили немного подняться, — в такой позе я больше похож на продажную эллинскую девку, которая плохо сосет.

Я поглядел прямо на того знатного перса, который вынес нам приговор в Тарсе. В его лице что-то дрогнуло, будто он меня вспомнил. Перс вытянул вперед свой указательный палец с массивным золотым кольцом:

— Ты тот посланник, у которого нашли письма!

— А потом насиловали всю ночь. Раб царя Александра достаточно унизился перед рабом царя Дария, чтобы быть выслушанным?

Высочайшим кивком головы мне было позволено говорить. Я опустил голову, собираясь с мыслями и с ужасом увидел красное пятно крови, расплывающееся на моем хитоне. Я зажал рану рукой, боль отрезвляла, пока я расписывал все преимущества, которые получат персидские военачальники, если примут македонца своим царем.

— … один царь царей бросил все, проиграв битвы, а новый царь царей, явивший свою силу и покровительство богов, стоит перед вашим порогом, и если вы признаете его власть, то все ваши земли и титулы останутся при вас. Александр хочет дойти до края света, его гетайры последуют за ним, кого он оставит позади себя? Только тех, кто явил ему свою верность! Никто не причинит вам обид, если вы выйдете навстречу в праздничных одеждах, осыплете его лепестками цветов, дадите его воинам отдохнуть и залечить раны в довольстве. Потом все они уйдут…

В голове шумело, сознание уплывало в неведомые дали, а я продолжал говорить, пока не услышал:

— Позовите лекарей, позаботьтесь о посланнике царя Александра!

Меня, почти теряющего сознание, подхватили под руки и повели куда-то в глубины дворца. Глаза мои были закрыты, я только чувствовал, как с меня быстро сняли одежду, уложили на скамью, разрезали набухшую от крови ткань бинтов и осмотрели, зажимая пальцами рану. Кто-то сказал о совершенно варварских способах лечения «у этих эллинов», рану промыли, и, судя по ударившему мне в нос резкому запаху — коровьей мочой. Всем понравились мои рисунки на плече. Потом наложили мазь и повязку, предложили перенести на постель и долго решали на чью, потому что свободные комнаты дворца были заняты воинами, пустовала только женская половина. Чей-то низкий голос сказал, чтобы несли на женскую, о больном там есть кому хорошо заботиться. Вспомнив богато украшенные покои для женщин, увиденные в Дамаске, я мысленно согласился с этим голосом. Под меня подложили простынь и бережно понесли, опустили на мягкое ложе, со всех сторон подоткнув подушки, укрыли легким покрывалом. Я невольно погладил пальцами вышивку, было приятно осознавать, что моя речь достигла цели, раз я сейчас не лежу на соломе в каком-нибудь мрачном узилище. Потом меня напоили горьким отваром, ввергнувшим меня в глубокий сон без сновидений.

Я проснулся только на следующее утро, разбуженный криками ликующей толпы и представил, как ворота неприступного города раскрываются, и мой царь въезжает в них, следуя дорогой Процессий, приветствуемый венками из цветов и богатыми дарами, как величественно за ним, в боевом порядке, шагают эллины, изумленные красотой внутреннего убранства города и грандиозностью храмовых построек. Рядом со мной сидел раб женской половины — толстый, в одной расшитой золотой каймой набедренной повязке, и с массивными кольцами в обоих ушах. Он о чем-то молил своих богов, но сразу поднял голову, услышав, что я шевельнулся. Спросил, как я себя чувствую и ненадолго исчез, приведя с собой длиннобородого лекаря, который опять раскрыл и ощупал мою рану, причиняя боль и выдавливая пальцами сукровицу. Потом опять чем-то ее обмазал и наложил повязку.

— Мне нужно идти! — сказал я, но лекарь отрицательно покачал головой.

— Тебя приказали отнести в другой дом, — вмешался раб и щелкнул пальцами. В комнату вошли еще двое слуг, таких же, как и служитель женской половины: они несли носилки, устланные мягкими тканями. Сверху над этим ложем возвышался полукруглый каркас из прутьев, который потом закрывался плотной тканью, так, что человека можно было запросто куда-нибудь унести, и никто бы об этом не проведал. Я решил не сопротивляться, предположив, что, раз войско уже вошло в город, то Птолемей узнал, где я, и приказал доставить к нему.

В носилках трясло не хуже, чем на лошади, хотя уверен, что со мной старались обращаться бережно. Я потерял счет времени и опять закрыл глаза, стараясь добрать остатки сна. Когда, наконец, мы прибыли, и ткань, скрывавшая меня, была откинута, то мои мысли опять пришли в смятение. Мягкая кушетка, задернутая полупрозрачным пологом, и никого рядом: носильщики исчезли сразу, как положили меня на ложе. Однако я не долго пребывал в одиночестве — мягкие шаги, кто-то подошел сзади и откинул полог.

— Мидас! — он улыбался, и я улыбнулся ему в ответ. — Как ты меня нашел?

Перс уселся мне в ноги, халат, одетый на голое тело и поддерживаемый широким поясом, распахнулся, открывая широкую, покрытую жесткими черными волосами грудь. Потом Мидас навис надо мной, одаряя долгим и сладким поцелуем в губы.

Я, наконец, понял, что для меня значит Мидас. Наученный искусству любви с детства, евнухами и опытными мальчиками-рабами, как мой раб — Кадм, он знал, на какие точки следует надавить, где остановиться, а где действовать более жестко и напористо. Поэтому я, побывав в его искушенных руках, настолько отвергал простые ласки Каласа, не понимая, что тот не знает и не может проявлять свои чувства по-иному.

Язык Мидаса скользил по моему животу, вылизывая и приятно щекоча чувствительную кожу, от этого я медленно, по капле, возбуждался. Мне нравилось, как он губами ласкает мой фаллос, проводит языком вдоль головки, потом обхватывает и сжимает губами, отпускает на миг и опять направляет себе в рот. Ловит мой взгляд, видит, как я прикусываю губу, потом приоткрываю рот, зову к поцелую, тихо постанываю от наслаждения — знаю, что его это возбуждает. За подобное наслаждение я готов многое ему позволить проделать с собой.

— Что же ты творишь! — простонал я. — У меня сейчас рана откроется!

— Я осторожно, — Мидас оторвался от своего занятия. — Я же не собираюсь заняться сейчас с тобой любовью. Просто ты мне нравишься, и я дарю тебе свою ласку. Или ты хочешь сбежать из моего дома сразу, как почувствуешь выздоровление?

— Я? — я задумался. Сейчас меня будет искать только Кадм, оставленный в обозе. Калас еще долго будет оправляться от ран, а Птолемей забудет о моем существовании до следующего сложного задания, полученного от царя. Губы Мидаса на моем твердом копье быстро вышибли все эти мысли из головы: я вспомнил Пеллу, когда я впервые вступил в мир этих чувственных наслаждений, ведомый персом, как слепой котенок. С тех пор я тосковал по этим временам, потому что покорный и послушный Кадм не мог мне заменить страстного и уверенного в своих действиях Мидаса. «Чтобы дух вышибало», — вспомнил я свое высказанное в слух желание. Мидас мог заставить меня содрогаться от наслаждения с помощью ласк, не прибегая к насилию и помощи рук. «Не будь я столь помешан на Каласе и моих видениях в Сиве, то отдал бы мою жизнь в руки Мидаса. Верным другом или рабом, целующим пыль у ног своего хозяина за полученное наслаждение, но я никогда его бы не покинул».

— Мидас!

— Ммм?

— Я твой. Весь, без остатка. Зачем мне от тебя бежать, когда я готов добровольно стать твоим рабом?

========== Сожженный дворец, глава 3. Кто — ключ, а кто — замок? ==========

— Свободный эллин — моим рабом? — Мидас громко рассмеялся: — Учитывая сегодняшний день, это я должен стать твоим рабом! Это мне нужно смиренно встать перед тобой на колени и молить о защите. Эней, ты, видно, не понимаешь, что из постельного мальчика ты превратился в личного посланника нового царя царей и открыл перед ним ворота Вавилона, нет… ворота, ведущие к древнему сердцу наших земель.

— Личный посланник — это Птолемей, — заворчал я, — а меня было не жалко отправить в пасть ко льву, все равно мог умереть от ран где-нибудь по дороге.

— Но не он стоял у ворот города, — спокойно отвечал Мидас. — Твой царь об этом узнает и наградит тебя.

— Да, за твою сестру мы награду получили. Сполна! У меня зад разорван в клочья, а я еду в Дамаск, потом обратно — лишь бы всех опередить и доставить «жемчужину царя» прямо к порогу его шатра.

— Барсину? Вот это интересно! — Мидас выпрямился и сел на колени, теперь только его пальцы, сомкнутые на фаллосе, руководили моим возбуждением, — когда я увидел тебя вчера в тронном зале, то не мог поверить, что ты жив. Рассказывай! А я пока прикажу принести нам кушанья — такие ты еще не пробовал, — он два раза хлопнул в ладони.

Нам было, что поведать друг другу. Вскорости нас прервал домашний раб Мидаса, сказав, что какие-то македонские воины стучат в дверь и требуют их впустить.

— Гони их прочь! — я опередил Мидаса, не успевшего ответить, — скажи, что этот дом уже занят гетайром царя Птолемеем, пусть ищут себе другой. Слуга исчез. — Ты не будешь возражать, если что — принять Птолемея с его двумя диктериями?

— Не буду, — взгляд Мидаса как-то потух, но я не понимал, что за тягостные мысли его тревожат, поэтому спросил:

— Тебе мой вопрос неприятен? Твой дом большой, нам никто не будет мешать.

— Я не об этом, — Мидас протянул мне маленькое блюдо со сладостями. — Представь, что ты в своем доме, в Фивах. Когда пришли македонцы, то им свободно открыли ворота города. Что делают воины, которым запретили убивать мирных жителей? Что делали наши, персидские воины, когда зашли в Тарс?

— Грабили, — уверенно ответил я, — насиловали других женщин, если не было диктерий.

— Правильно. Вот и я себя чувствую также как любой житель города, в который вошла армия. И имя моего отца уже ничего не значит! Он с братьями остался с царем Дарием, он — предатель в глазах твоего царя. А я здесь, потому что в женской половине этого дома находится одна пожилая женщина, четыре молодых и три девочки разных возрастов, а еще четыре мальчика, старшему из которых нет еще двенадцати. Как мне их защитить? У меня единственные надежды — это на мольбы своей сестры и на твою ответную благодарность за спасение от казни в Тарсе.

Его слова вернули меня к давно забытым воспоминаниям о своей собственной семье. Я очень ярко увидел то, как македонские воины забирают моих сестер и тащат за волосы рыдающую мать, цепляющуюся за их одежду.

— Я так потерял собственную семью, — горло мое сжалось от испытываемых мук. — Я не допущу, чтобы и с твоей семьей поступили так же, Мидас! И это в моей власти! Ты можешь послать слугу к Птолемею и передать, что я жив и пусть разыщет в обозе моего раба Кадма и приведет его сюда с вещами, — перс вызвал своего слугу и передал ему мои указания.

–Тебе провизии хватит, чтобы всех накормить? — я повернулся к рабу, увидев раздумья Мидаса, — и передай Кадму, чтобы взял с собой как можно больше зерна. Пусть купит, пока оно еще не столь дорогое, поможешь ему: в нашей собственности есть повозка, на ней все и привезете. Со мной была дорожная сума, где она? — раб проворно выбежал из комнаты и вернулся с моими вещами. Я достал из сумы стило, которым постоянно пользовался, и протянул рабу. — Так он узнает, что тебя послал именно я. И скажи другим рабам: пусть никому не открывают двери, даже если будут приказывать именем царя Александра, пока Птолемей сам не появится на пороге этого дома.

Именем царя Александра кляли двери дома Артабаза еще пару раз, пока не появился Птолемей со всем своим скарбом и женщинами. Пока он следил за тем, как многочисленные сундуки вносят и расставляют у стен внутреннего двора, Мидас подложил мне под голову еще пару расшитых подушек, укрыл покрывалом, а сам переоделся в длинную тунику с широким поясом, сменил халат на более плотный и простой, темного цвета, с узкими полосками вышивки на рукавах и по нижнему краю полы.

Мой хозяин рассматривал цвет моего лица недолго, потом вынул руку из-за спины и положил мне на грудь, поверх покрывала, массивную золотую цепь и еще прибавил кольцо с крупным зеленым камнем. Благодарность царя была тяжелой и сразу сдавила мою повязку, скрытую покрывалом.

— Ну зачем же прям на рану, Птолемей? — я издал стон и заворочался в постели, поднимая здоровой рукой цепь и рассматривая ее кольца.

— Прости, забыл! — ответил он. — Зачем позвал именно в этот дом?

Я посмотрел на Мидаса, стоявшего, сложив на груди руки, чуть поодаль, но мой хозяин будто его не замечал:

— Это дом отца Барсины, Птолемей. Она будет молить за его сохранность царя Александра. А мы будем охранять царских заложников.

— Их тут много?

— Целая женская половина!

— А это кто? — Птолемей кивнул в сторону Мидаса.

— Это Мидас, сын Артабаза, брат Барсины, и он спас меня от смерти.

— Тот, что тебя из Тарса вытащил? — Полемей снисходительно покачал головой. — Ну и вертлявая же у тебя, Эней, задница! И где же ты ей успел так навертеть? В Пелле еще? — я кивнул. — А Калас?

— Не знает. У меня с Каласом другое…

— Ладно, — Птолемей еще раз обернулся и посмотрел на Мидаса. Потом задумался: — вот мне интересно, кто из вас кого пользует? Ты его или он тебя?

Вопрос был задан провокационный, Птолемей что-то решал в своей голове, и пока не пришел к окончательному выводу. Поэтому пришлось его немного к нему подтолкнуть.

— Спрашиваешь, у кого ключ, а у кого замок? Сейчас ключ от Вавилона в моих руках, вот только бы рана зажила поскорее!

— Не врешь? — он поднял бровь.

— Гетеру свою рядом посади, пусть проверит, — я улыбнулся.

— А я вам сразу двоих пришлю! — Птолемея наш разговор начал веселить.

— Нет… — с деланным недовольством потянул я, — лучше сразу троих. И у нас еще Кадм есть, а из него только замок и получается: ключом быть — сил не хватает.

— Устроишь оргию в честь победы? — по-видимому, подробности этой встречи уже начали проноситься перед его взором и распалять воображение.

— Птолемей, тут сейчас в каждом доме будет такая оргия, и продолжится, пока войско не уйдет дальше, вглубь страны. Поэтому диктерий надо бы подобрать заранее, иначе потом не найдем даже за большие деньги.

— Да, — согласился со мной мой хозяин, обдумывая, как бы ему быстро решить вопрос с количеством шлюх на ближайший месяц и подешевле. — У тебя есть ответ? По глазам вижу, иначе бы ты этот разговор не затеял!

— Давай так, — начал рассуждать я, — у меня два замка есть, поэтому я сильно не нуждаюсь, но сколько нужно тебе? Еще двое? Трое? На выбор? Через неделю или две в городе будет уже нечего есть. Нет, войско голодать не будет, но простые горожане будут нуждаться: и не золотом с ними нужно расплачиваться, — я позвенел перед его глазами цепью, — а хлебом. Поэтому, сколько ты сейчас зерна в этот дом соберешь, столько ты себе женщин и сможешь выбрать. За еду. А Мидас укажет на те семьи, которые смогут отдать свою дочь или чистую рабыню, и все они будут под твоим покровительством. Понимаешь?

Птолемей кивнул:

— Правильно мыслишь, — и сразу начал раздавать свои приказы. — Ты, Мидас, собери слуг, пусть они подготовят для меня комнаты и принесут туда мои вещи. Мне нужны два человека, которые знают тут торговцев и смогут с ними разговаривать. Деньги я им выделю. Пусть несут мешки с зерном сюда, всё, что найдут. А ты, — он обратился ко мне, –поправляйся поскорее, скучно мне будет без тебя по царским пирам ходить. Чтобы к вечеру уже мог встать, лекарей позови, сделай что-нибудь, царь Александр обязательно захочет тебя увидеть.

Они вдвоем ушли, хотя Мидас был явно недоволен нашим разговором. «Ну и пусть! Потом поймет, скольких я сейчас людей облагодетельствовал, его же соседей, играя на желании Птолемея иметь как можно больше женщин вокруг себя. Скоро он поймет, что его обученные шлюхи, гораздо приятнее, чем испуганные голодные девчонки из завоеванного города. Зато у нас у всех будет хлеб». Я закрыл глаза, положил руку на увядший фаллос, и понял, что во мне сейчас нет никакого желания кем-то обладать, а есть сильная усталость, будто я сегодня не головой своей работал, а таскал эти самые мешки с зерном.

Приходил лекарь, но я помнил его прикосновения только сквозь сон: опять давил, мазал, вливал в рот горький травяной отвар. Сказал кому-то, что у меня жар. «Какой жар? Мне так холодно, будто нагишом в снег зарыли!». Я застонал, силясь открыть глаза, попытался натянуть на себя покрывало, которого на мне не было. Почувствовал, что тело мое растирают чем-то с резким запахом уксуса, и опять впал в небытие. Проснулся только ночью от дрожи во всем теле, пот катился с меня полноводной рекой, рана не болела, я открыл глаза и уставился на тусклый свет маленького светильника, стоящего в нише стены напротив меня, пару мгновений соображая, где вообще нахожусь. Рядом на подушках ничком спал Мидас, приобнимая меня рукой. Его черные волосы были распущены и разметались кольцами по спине, ресницы подрагивали над веками, он видел сон. Мы никогда не спали с ним вместе — вот так, в одной постели. В конце каждой нашей встречи в Пелле, удовлетворенные друг другом, мы снова одевали наши одежды и расходились в разные стороны: он в купальню, а я домой.

Дрожь в теле постепенно успокаивалась, но простыни подо мной были мокрыми, я пошевелился, поняв, что не смогу так заснуть. Хотелось облегчиться куда-нибудь, но не в кровать же, поэтому разбудил Мидаса. Он помог мне встать, подвел к узкой нише в стене, откинул полог, показав кувшин, и тщательно закрыл полог за мной. Начал бормотать какие-то слова благодарности за помощь, говорил, что душа моя уж точно очистится благими деяниями и легко уйдет в свет к Ормазду [1]. Но покидать этот мир не входило в мои планы.

— Не торопись, — я откинул полог и оперся рукой о стену, преодолевая головокружение. — я еще никуда не собираюсь, у нас, эллинов — Гадес, совсем мрачное местечко, в Элизиум меня не примут. Лучше к Мазде?

— Странный ты… — Мидас, кликнул раба — тот стянул мокрую простынь с ложа и постелил новую, — будто не веришь, что своими добрыми делами в жизни, ты облегчаешь своей душе дорогу к свету.

— Я просто не верю, что мы рождаемся один раз.

Мидас покачал головой:

— В такие сказки люди верят только в варварских землях за Индом, но не персы, эллины, египтяне и другие народы всего нашего мира! В Пелле ты доказывал, что боги эллинов — справедливее всех. Что произошло?

Он снова уложил меня на кровать, прикрыл покрывалом, сам тоже прилег рядом, оперши голову на согнутую в локте руку, приготовился слушать. И я рассказал ему о Сиве. Конечно, не всё — умолчал о главном задании: убить оракула, если что-то пойдет не так. Мидас внимательно слушал, хмурил брови, соотнося мои откровения с тем, что знал сам, но потом вынес свой вердикт:

— Есть у нас такие травы, которые можно воскурить, и разум твой затуманивается. Ты начинаешь видеть странные вещи, далекие от понимания. Но все это игра тёмных сил, дэвов, рабов злого бога Аримана, с которым каждый человек должен постоянно сражаться. Не верь!

— Но жрецы-то мне поверили, даже рисунки нанесли. Назвали «зановорожденным»! — я ни с кем не говорил о своих видениях, и Мидас, единственный, кому я открылся, мне не поверил. — Я все помню: как умирал, как рождался, жил и опять умирал. Что я могу поделать, если все эти знания — внутри меня? Что-то я помню ярко, что-то уже совсем стерлось из памяти. Даже если это воздействие злых сил, то зачем? Я не перестал отличать добро от зла, даже больше — я стал опытнее, увереннее в себе, изменился так, что ты уже не узнаешь во мне прежнего Энея.

— По мыслям и делам — не узнаю. А вот тут, — его рука заскользила по моему бедру и обхватила фаллос. Я повернул к нему голову, полюбовался совершенным изгибом губ, и не желал отрывать своего взгляда от взгляда его блестящих в темноте глаз, — ты прежний, откликаешься на мою ласку, значит — все еще тот Эней, который хочет отдаться мне в рабство за сладчайшие переживания и стоны наслаждения, которому нравлюсь я, и которым я хочу овладевать с той же страстью, которую дарит мне он, когда владеет мной. Я буду молить своего бога о твоем скорейшем выздоровлении и пусть он даст мне смирения его дождаться.

Спящий рядом Мидас, вызывал умиление, но и, в тоже время, такая близость меня беспокоила: я не привык к тому, чтобы рядом со мной, вот так, уткнувшись щекой в подушку, лежал не совсем знакомый мне, обнаженный по пояс, мужчина, воин, вид которого заставлял закипать мою кровь и смущать мыслями о том, как в моих руках будет трепетать и выгибаться это тело, если я покрою его поцелуями или своим языком обласкаю в самых чувствительных местах. Ну, ладно Калас, и то — тогда перед битвой мы помирились и просто заснули вместе, а до этого просыпались вместе, наверно, еще в Пелле, к тому же для фессалийца, я — эромен, и вынужден ждать, когда его фаллос настолько затвердеет, чтобы быть готовым войти внутрь меня. Мой раб Кадм делил со мной ложе, если было холодно, и нам приходилось согревать друг друга, но он не заставлял мое сердце так часто биться от желания проявить ласку. Наверно, ключевым тут было слово «проявить». Я умирал от желания обладать Мидасом. Он был таким красивым! Спокойным, расслабленным, доверившим мне свою жизнь. Сердце в моей груди замерло от легкого укола сомнения, и я отвернул голову, отвлекшись от созерцания перса и устремил свой взор на прозрачные занавеси, покачивающиеся от легкого дуновения ветра. «А истинно ли это чувство?», — размышлял я, — «ведь, в те минуты, когда мне грозила опасность, я уже не думал о том, что мне нравится, а что — нет, я подстраивался под обстоятельства и душой своей и телом, принимая чужие ласки, отдавал себя в пользование, не ради удовольствия, а лишь бы добиться благосклонности Судьбы. Вот, и Мидас — увидев во мне единственный шанс на спасение своей семьи, готов признать мою власть и позволить делать с ним все, что мне будет угодно, не испытывая при этом никаких нежных чувств». Я нахмурился, вновь повернул голову к персу.

Казалось, он почувствовал мой взгляд на себе: просыпаясь, поводил ладонью по моему животу, как бы проверяя — здесь ли я, потом подернул плечом, все больше переворачиваясь на бок, глубоко вздохнул и открыл глаза. Мы скрестили наши взгляды, пытаясь прочитать мысли друг друга. Мидас заговорил первым:

— Почему ты так смотришь на меня, Эней? Напряженно, не доверяя… без страсти…

— Скажи… — я решился на откровенный разговор. Зачем прятаться за тенями уловок, недомолвок и взглядов, если можно обсудить те отношения, в которых завязли мы оба, изначально, не таясь. — Почему ты спас меня в Тарсе? Я был уже почти мертв, когда лежал со связанными руками в темном погребе, но ты намеренно причинял мне боль? Зачем потом лечил, давая надежду? И почему не оставил при себе, отвез туда, где мне опять могла грозить мучительная смерть?

Мидас пошевелил губами, обдумывая свой ответ. Протянул руку, пытаясь пальцами разгладить невидимые морщины на моем лбу. Его пальцы были теплыми, гладкими, нежными. Потом он погладил ими меня по щеке и коснулся губ:

— Не держи зла в своем сердце! Я делал то, что чувствовала на тот момент моя душа, полагая, что совершает добрые дела: подарил тебе жизнь, дал тебе боль — и ты нашел в себе силы не дать своему рассудку омрачиться, втирал лечебную мазь, чтобы здоровье вернулось в твое тело, и оставил там, где только воля моего бога и сила твоих богов могла решить твою судьбу. И когда я делал это — будущее было сокрыто для меня. Тебя же это тревожит?

Казалось, что он читал мое сердце, словно большую табличку, на которой четко были выведены те самые мысли, что точили меня изнутри, вызывая недоверие ко всему, что давно зародилось между нами.

— Ты не знаешь меня теперешнего, Мидас! — слова давались мне с трудом.

— Как и ты меня, — спокойно ответил он. — Но мой внешний облик рождает в тебе страсть, в той же степени, что и твой во мне.

Я поймал его ладонь и прижал к своей груди, прямо рядом с раной, покрытой повязкой:

— Только страсть? Почему же ты провел ночь рядом со мной? Мог бы оставить раба, — продолжил свои расспросы я, пытаясь развеять свои сомнения.

Мидас весело улыбнулся и привстал, опираясь на локоть:

— Это моя постель, поэтому еще неизвестно, кто и с кем провел ночь! Ты уверен, что нам, чтобы проявить свои чувства, нужна шлюха или твой раб?

— Ты про то, что мы, эллины, называем — оргия [2]? — я тихо рассмеялся, насколько позволяла рана на груди. — Вот в этом как раз и есть одна лишь страсть. Возбуждение и удовлетворение. Но я не хочу, чтобы именно так было между нами.

— Кажется, я начинаю тебя понимать, — он потянулся ко мне и поцеловал в губы. — Тебе важно, чтобы я хотел сам делать это вновь и вновь. Так, вот, Эней, — его ладонь поднялась вверх, прошлась по шее и легла на мой затылок, Мидас, приподнялся, наклоняясь надо мной, — я хочу!

С этой короткой фразе было заложено всё: и чувства, и желания, и страсть, заставившая напряжение в моем теле исчезнуть и раскрыть губы, впуская язык эромена в свой рот, переплетаясь с ним своим языком в поцелуе, так, что перехватило дыхание, а в паху мгновенно разгорелся жаркий огонь. И сразу рана отозвалась болью. Мидас прервал поцелуй:

— Знаю, пока нельзя, — шепнул он, запуская кончик языка гулять по моей ушной раковине, вызывая во мне такой щекоткой еще больший ответ на прикосновения. Мне пришлось положить ладонь на свой фаллос, который наливался силой, не смотря ни на какие мои внутренние призывы к спокойствию. Прядь волос перса упала мне на плечо, и я уже громко застонал, когда его напряженный фаллос толкнулся мне в бедро.

— Не могу остановиться, прости! — вид у Мидаса был виноватым. Он осторожно погладил повязку на моей груди и выпрямился, присев на коленях. — Я сейчас прикажу позвать лекаря.

— Постой, — я поймал его руку, — что произошло вчера? Я долго был в беспамятстве?

— Раб твой приехал, привез зерно. Этот наглый финикиец решил, что он — твоя нянька, ревнует ко всем.

Я улыбнулся, вспомнив обычное выражение лица Кадма, когда он бывал озабочен тем, чтобы нам досталось место для повозки или палатки получше, и «распускал перья», петушился, перед другими юношами, не обращая внимания, кто из них эллин из знатной семьи, а кто простой раб:

— Ты его за злой язык из дома не выгнал?

— Сказал, что пожалуюсь тебе и попрошу наказать.

— Этим его не напугаешь! — хмыкнул я, внутренне испытывая гордость за выучку и находчивость своего раба.

— Ты прав. Пришлось запереть, — Мидас вопросительно взглянул на меня, — или приказать выпустить?

— Пусть еще посидит. Ты сможешь еще раз отвести меня в комнату за занавеской?

Узнав, что болезнь моя отступила, в то утро меня посетил не только лекарь, но и Птолемей, которого ничуть не смутило присутствие рядом со мной Мидаса, который старался не выпускать мою ладонь из своей. Впрочем, перс предпочел быстро покинуть нас, сославшись на дела по дому.

— Что сказал лекарь? Когда сможешь встать? — Птолемея почему-то сильно интересовало мое здоровье, но он сразу же перешел к объяснениям. — Царь Александр не любит ждать, поэтому, если ты сегодня сам не встанешь, то придется принести тебя во дворец на руках.

— Он все еще желает меня видеть? — я почему-то чувствовал себя неуверенно, раздумывая над возможностью встретиться с Македонцем лицом к лицу.

— Ты слишком много себе вообразил, — заметил Птолемей. — Необходимо только твое присутствие рядом со мной. А захочет ли говорить с тобой Александр или ему скажут, что ты пришел его поприветствовать, это следующий вопрос. Если не хочешь получить приказ поехать с сыновьями Абулита в Сузу, то тебе нужно показать, что ты серьезно ранен.

— А почему он не захочет послать тебя? — я не совсем понимал, чего замыслил мой хозяин.

— Ты успешно провел переговоры в Вавилоне, почему бы тебе не съездить в Сузу? А Птолемей пока продолжит свое дело здесь — нужно восстановить храм… как его… Мардука, узнать подробнее, как здесь передается царская власть, — Птолемей будто повторял те слова, которые мог бы сказать македонский царь. — Или ты, все-таки слаб здоровьем и останешься в Вавилоне с Птолемеем и поможешь ему?

— Я понял, — ответил я и нахмурился, — нужно выспросить у Мидаса, все, что он знает: как получить власть царя царей и поддержку персидской знати, не будучи самому персом, а лишь завоевателем.

— Да, Вавилон — захваченный когда-то персами город, тут можно смело говорить, что Александр пришел и освободил его от гнета, но впереди нас лежит Персида с ее несметными богатствами, как установить над нею власть? И еще — как добраться до этого самого Персеполя — столицы персов?

— То есть — как? — я опять перестал понимать замыслы Птолемея.

— За Сузой тоже самое, что Киликийские ворота, вспомни, как долго мы шли по этим горам, этой узкой расщелине, опасаясь, что сверху на нас полетят камни и стрелы? А свою землю они будут оборонять до последнего воина.

Захваченный собственными чувствами, я и не заметил тогда, как тонко Птолемей влил яд в мою душу.

***

Когда солнце встало в зените, в комнате появился Кадм, принесший свежие лепешки и жидкую похлебку, он был так счастлив увидеть меня вновь, что сразу пожаловался на то, что с ним плохо обошлись, заставив ночевать со слугами, а не у ног хозяина.

— Кадм, — я решил сразу разъяснить ему новые правила поведения, — мы в гостях, хозяин дома Мидас, сын Артабаза, поэтому ты будешь слушаться его, как и меня. Да, ты мой раб, но Мидас… мой близкий друг, с которым я намерен делить постель, так же как я это делаю и с тобой, — глаза моего раба расширились от удивления, но он молчал, внимая моим словам, а я не сомневался в своем решении. — Так же, как и с Каласом. Ты меня понял? — он кивнул. — Поэтому вести себя ты должен почтительно. Хочешь что-то спросить?

— Да, — ответил Кадм, немного поразмыслив. — Мне служить вам двоим сегодня ночью?

— Нет, пока… Мидас против, ты его сильно разозлил своей непочтительностью, он даже предложил тебя наказать. Я этого делать не буду, но расположение Мидаса придется заслужить, если не хочешь спать вместе с остальными рабами. А пока — приготовь мне красивую одежду, сегодня мы пойдем на царский пир. И помоги мне встать.

Когда я насытился и облачился в тунику, с помощью Кадма, то нашел в себе достаточно сил, чтобы отправиться знакомиться с приютившим всех нас домом.

Мидас сидел напротив Птолемея, выпрямив по царственному спину и поджав ноги под себя, в руке у него была пиала, раскрашенная синими и зелеными треугольниками, сплетенными в узор. Я невольно залюбовался его точеным силуэтом на фоне окна, из которого в комнату врывался яркий свет. Мидас был похож на изящную глиняную статуэтку, будто ожившее изображение на барельефе дворца, сошедшее со стены в людской мир. И в тоже время, от моего взора не ускользнули глубокие тени, что пролегли под его глазами, я вспомнил, что Мидас мне признался, что практически ничего не ест с тех пор, как войско царя Дария было разбито под Арбелой. Не смотря на мои уверения в том, что его семья находится под защитой, перс все еще не мог в это поверить и страшился неизвестности. Он заметил, что я стою у входа, и лицо его озарила улыбка, он как бы воспрянул, расточая сияние, отвлекаясь от разговора, что неспешно вел с Птолемеем на македонском языке.

Я присоединился к ним, опустившись рядом на подушки. Речь шла о верованиях персидского народа, об огне, что пылает в храмах с незапамятных времен, о жрецах-магах, что поддерживают его и питают, проводя обряды с медом и молоком, о боге Ахуре Мазде и семи управителях, о дэвах, что мешают приумножать деяния света, о пророке Заратуштре и священных песнопениях. Тогда мы не услышали от него песен, но Мидас потом пел их только мне, говоря, что они никогда не были записаны, а передавались из уст в уста. А у меня перед глазами проносились видения, как их маги, вглядываясь в огонь, поют, раскачиваясь в такт, окутанные паром от молока, льющегося на раскаленные камни. Это завораживало и притягивало загадочной тайной того, что нельзя было увидеть простым смертным.

На царский пир оказался приглашенным не только я, но и Мидас.

***

[1] Ахура Мазда — светлый бог в зороастризме.

[2] групповой секс, был частью религиозных мистерий.

========== Сожженный дворец, глава 4. Не всегда ошибается молва ==========

Из двух своих гетер Птолемей не взял ни одной, вечных его спутниц заменили мы с Мидасом, что заставило меня задуматься о каких-то неведомых и далеко идущих планах моего хозяина, но ни к какому окончательному выводу прийти так и не удалось. Потом я быстро выкинул эти мысли из головы, когда Мидас стал моим поводырем: положил одну ладонь на бедро, другую на живот и так вел, придерживая до самого царского дворца. Мы не спешили, часто останавливались, разглядывая городские здания, барельефы и статуи, а перс рассказывал нам с Птолемеем об их предназначении. И далее всего в вершины неба простиралась огромная, но кое-где разрушенная, башня местного бога Мардука, квадратная в своем основании и сложенная из длинных террас-ступеней, называемых «зиккуратом». Сам же Мардук жил в этом городе с незапамятных времен и воплощался во многих других божествах, которых разные народы называют своими именами. Последний вавилонский царь по имени Набонид пытался восстановить все храмы священных божеств, но по решению богов, которые были сильнее, уступил свою власть персидскому царю Киру, который после основал великое царство, включив в него все завоеванные земли. И власть над Вавилоном, которому он не чинил обид, а всячески покровительствовал, получил «из рук бога Мардука», и принял титул царя Вавилона, царя стран.

Тут Птолемей тронул меня за локоть, и я, повинуясь его мысленному приказу, принялся выспрашивать у Мидаса, как можно встретиться со жрецами Мардука, поскольку мне очень хотелось бы забраться на вершину такой высокой башни, чтобы получше разглядеть звезды, смотрящие на нас с небес. Мидас пообещал помочь, как только ко мне вернутся силы. Тогда Птолемей тоже задал свой вопрос: знает ли перс, почему вавилоняне, как и другие народы, приняли царем именно Кира? Мидас слегка улыбнулся, поскольку сразу разгадал его замысел:

— Народы долго терпят, а потом устают от несправедливости своих властителей, преумножающих злые дела и обиды. Они ждут спасителя, исцелителя, и того, кто вернет миру привычный порядок. Возвратит статуи богов в их храмы, отпустит людей в их родные земли.

— Хорошо, допустим, — Птолемей прищурил один глаз, — македонский царь установит порядок и законы, такие, чтобы все жители этих земель стали равны эллинам, а бог Мардук одобрит это, то, что случится тогда?

— Царь Александр станет царем Вавилона и земель, где уже установил свою власть.

— И Персии? — продолжил спрашивать Птолемей.

— Нет, — Мидас покачал головой. — Чтобы быть великим царем Персии, нужно нести в себе семя рода Теиспа, сына Ахемена [1].

— А если не останется этого самого семени? Ведь, у царя Дария нет детей мужского пола! Династии уже нет!

— Тогда не будет и Персии, — голос Мидаса дрогнул. — Начнется новая династия, македонская. Поэтому я и поддерживаю твоего царя: один наследник уже есть, и он — от моего рода по сестре [2]. Если он объявит ее своей женой, то получит власть…

— Одного из персидских родов, — продолжил Птолемей, — чем вызовет распрю. Так что, пока твой отец Артабаз не приобрел сильного влияния, не доказал своей преданности моему царю, никакой свадьбы не будет. Есть еще и Статира, дочь Дария…

— Не надо так! — персу совсем не нравился наш разговор, я телом чувствовал, как он напряжен, как кулаки его сжимаются, под хлестким напором слов человека, которому я служу. — Мы всегда старались помогать, и будем в дальнейшем заверять Александра в своей преданности. А пока иного ребенка нет, мы остаемся единственными родственниками.

Последние лучи заходящего солнца скрылись за зубцами стен города, и с той стороны, где лежала пока не тронутая Персида, подступала тьма. Мы продолжили свое движение, поддерживая вежливый разговор уже совсем на иные темы, пока не оказались перед воротами дворца, в котором всего два дня назад решилась дальнейшая судьба целого царства.

Строение было наполнено людьми как тогда, но сейчас в нем пировала уже другая армия. И в огромном зале в резном кресле на возвышении уже сидел иной царь, принимавший почести. Рядом с ним расположились его гетайры, кто, полулежа на низких кушетках, кто на принесенных скамьях или табуретах, а кто — просто стоя. По центру место оставалось свободным для различных актеров и музыкантов, призванных веселить участников праздника. Я заметил, что некоторые персы тоже сидят близко от царя, но группой, однако большая часть персов или вавилонян была оттеснена ближе к выходам из зала или толпилась под колоннадой перистиля. В самом же дворе в больших кратерах готовили вино, блюда с печеным мясом, свежими лепешками, фруктами и сладостями.

Я и Мидас, который продолжал меня поддерживать, медленно двигались вслед за Птолемеем сквозь толпу, приближаясь к большому залу, поскольку законное место моего хозяина было там, рядом с царем. Пока мы шли, меня несколько раз приветствовали знакомые мне люди из той обслуги, которая постоянно была при командирах ил и фаланг, поэтому мы часто общались. Они улыбались при виде меня, а я смущенно краснел, представляя, что они чествуют меня как героя, искусного переговорщика и доверенное лицо самого царя.

Пока Птолемей стремительно перемещался по залу, влекомый только своими целями, здороваясь то с одним, то с другим, Мидас усадил меня на низкий топчан, специально приготовленный для моего хозяина, подложил подушки под спину, а сам встал позади, скрестив руки на груди. Наше появление вместе оказалось весьма заметным, я постоянно ловил на себе взгляды и незнакомых мне людей, но сам старался смотреть в одну точку, и очень страшился повернуть голову в сторону македонского царя.

Наконец, вернулся Птолемей, ведя за руку очередную диктерию. Он сел рядом со мной усадив девицу себе на колени, но казался слишком сосредоточенным для того, чтобы занять себя любовными утехами.

— Эней… — он повернул ко мне голову, укладывая диктерию спиной на мои колени. — Можешь пока подержать ее за грудь, — повинуясь, я положил на нее ладонь сверху, захватывая упругое полукружие, вместе с тканью хитона. — Пока все идет как мы договаривались, кроме одного… — и когда он мне сказал, первым моим порывом было — резко вскочить с места, но этого мне не дало сделать тело диктерии, которое Птолемей положил специально. Я сжал зубы, надул щеки и громко выдохнул, стараясь успокоиться. Девица ойкнула и легко ударила меня по щеке, все-таки я сильно, сам того не желая, стиснул ей грудь.

— Смердящие псы… — только и удалось мне из себя выдавить.

— Мне тоже не в радость, — откликнулся Птолемей, задирая подол хитона диктерии и запуская туда руку, — но не стоит откликаться на то, что слышишь, а смотреть по делам: подарок тебе был очень ценным. А люди всегда будут болтать пустое и про тебя, и про меня, и даже Александра. Такое понятие как «нравственность» осталось далеко позади, а окружающие люди станут еще злее.

— Я все понимаю, но пока никак не могу смириться. Хотя, — я сделал паузу и задумался. В горле стоял горький комок, — если вспомнить, сколько во мне перебывало, с каким унижением пришлось столкнуться, в какой грязи изваляться… Мне нужно перестать себя жалеть, и признать, что я…

— Ты служишь своему царю, — назидательно прервал меня мой хозяин, четко вбивая в разум правильные мысли, — и очень хорошо служишь. А как ты это делаешь — ни царя, ни меня — не волнует. Ты ничем не уронил себя в наших глазах. Если понял, то можешь идти, — он рывком потянул на себя диктерию, и повернулся назад. — Мидас, помоги Энею подняться. Дальше он сам справится.

Задача передо мной стояла не из легких, и была даже весьма болезненной. Я медленно приблизился к группе юношей, которые были моими вечными спутниками на лагерных привалах. Они все разом обернулись в мою сторону, когда я оказался рядом.

— Ну, и кто из вас, доблестных воинов, еще не знает, что я отсосал у нынешнего сатрапа Вавилона, чтобы он открыл ворота города?

— Эней, не кидай молнии, подобно Зевсу! — Арридей встал со своего места, и подошел ко мне. Наверно, он решил, что я сейчас начну использовать кулаки на первом попавшемся мне мальчишке. — Просто у тебя слишком много завистников!

— Не сомневаюсь, что так оно и есть… — процедил я сквозь зубы, и сел на свободный табурет, придерживая здоровой рукой повязку на груди, полный решимости оставаться на месте, поскольку, если я сейчас сбегу, то насмешек мне уже не избежать.

— Шлюха, — четко проговорили за спиной, я повернул голову и увидел рядом Эсона, чьи глаза пылали ко мне такой ненавистью, что могли бы камни расплавить и превратить в воду. Я постарался сохранить спокойствие, прекрасно понимая, что меня провоцируют на драку, — спасибо, э… дядя. Рад тебя видеть в добром здравии!

— Ты позоришь нашу семью, — не унимался Эсон, хотя я про себя отметил, что он назвал меня не рабом, не ублюдком, а «нашей семьей», значит, что-то сдвинулось на небесах, раз Эсон проявляет такую почтительность.

— Неправда, — сказал я, но мой ответ прозвучал как издевка. — Я приумножаю ее славу.

К нам подошел раб и начал раздавать киафы [3], что означало одно — вино в больших кратерах уже приготовлено, и теперь его будут разносить по всему дворцу, чтобы каждый мог зачерпнуть и насладиться его вкусом. Эсон исчез также внезапно, как и появился. Я огляделся, пытаясь понять, кто еще из знакомых мне людей находится рядом.

Персы стояли и сидели поодаль, одной единой группой, молча наблюдая за нами, как за диковинными зверями. Не знаю, как проходили праздники у них, но на симпосиях [2] Эллады можно было многое усмотреть, что шло бы в разрез с их представлениями о морали. За нашим обозом постоянно шла разноцветная толпа разновозрастных диктерий, способных сыграть на кефаре и на флейте, танцевать и петь, а здесь к ней присоединились и местные жонглеры, акробаты, повелители огня, заклинатели змей, глотатели мечей и прочие — гадатели, предсказатели, целители. Все они теперь, сменяя друг друга в центре зала, старались ублажить взоры и тела победителей.

— Говорят, ты был сильно ранен, — Арридей опять завладел моим вниманием. Ему все не терпелось вызнать обо мне побольше.

— Да, — я наполнил свой киаф вином, и продолжил жалобным голосом, — я до сих пор сильно болею. Меня сюда принесли, трудно сидеть, наверно, придется покинуть праздник раньше, — я тяжело вздохнул и вырвал этим у Арридея сочувственный взгляд. — Но это уже как Птолемей решит! А лекарь говорит: лежать нужно, и до следующей Селены никаких физических напряжений, иначе рана вскроется, — я так проникся к самому себе жалостью, что чуть не заплакал. Очень уж мне не хотелось ехать в Сузу! Теперь если мое имя упомянут на военном совете, то сразу вспомнят о том, что я был ранен. На этом миссия моя была завершена. Неспешно рассказав Арридею, как персидские воины ворвались в македонский лагерь, и что там происходило, я переместился к воротам Вавилона, коротко заметив, что все происходящее за ними и каждое мое слово или действие, во время переговоров является тайной, недостойной быть раскрытой на пиру за киликом терпкого вина.

— Так было или не было? — Арридей зашептал мне в ухо, обдав жаром своего разгоряченного тела.

— Откуда мне знать? — я с осуждением взглянул в его светлые, наполненные любопытством глаза. — Кто это видел, пусть и отвечает! Я помню только, что из меня кровь лилась и перед глазами все плыло, пока я говорил. А потом сознание потерял, очнулся на следующий день. И мне тоже интересно, кто в этот момент мог мне свой фаллос в рот пихать, а потом всем об этом рассказать. Так что, идея была яркой, но тот, кто придумывал не знал, насколько тяжело я был ранен.

Я медленно поднялся, оставив Арридею, свой киаф. Пир становился все более шумным, вина было выпито уже достаточно, да и флейтистки отложили свои музыкальные инструменты в сторону, чтобы сомкнуть губы на чем-то потолще их флейт. Диктерия сидела верхом на Птолемее, поила из килика, и бедра ее, скрываемые висящим на талии хитоном, равномерно двигались. Я подошел к Мидасу, обняв здоровой рукой за шею, повисая, совершенно обессилевший, уткнулся лицом в плечо, шепча в полубреду:

— Забери меня отсюда, умоляю!

***

[1] Ахемен — легендарный основатель династии Ахеменидов, правившей Персидским царством.

[2] имеется в виду сын Барсины Геракл, хотя Барсина не была законной женой.

[3] Киаф — древнегреческий сосуд с одной ручкой, напоминающий по форме современную чашку. Ручка у киафа больше и возвышается над кромкой сосуда, поскольку киафы использовались на симпосиях также для зачерпывания вина.

========== Сожженный дворец, глава 5. Силы зла против сил добра ==========

Царский пир основательно подточил мое здоровье. Я спал, ел, и опять проваливался в глубокий сон. Лекарь часто приходил, будил, проверял повязку, поил отварами, обтирал горячее тело пахучими настоями, которые охлаждали и возвращали из забытья. Ночью Мидас обнимал и целовал мое тело, возбуждая меня своими ласками, но с осторожностью, и возбуждаясь сам, потом засыпал рядом, не желая сильно тревожить во время болезни. Иногда я слышал, как он шепотом молит своих богов о милости и ниспослании мне скорейшего выздоровления. Днем его сменял Кадм, который кормил меня с ложки, помогал подняться, чтобы справить нужду. Так продолжалось дней пять, пока лекарь не объявил, что болезнь отступила, место ранения расчертил сине-багровый шрам, а левая рука, не обремененная сильной болью, опять обрела подвижность.

Когда я смог подняться с постели, Мидас долго водил меня по своему огромному дому и саду, рассказывал об обычаях и жизни обычных персов и знати, делился своими наблюдениями о тех, кого хорошо знал, о подробностях их веры в пророчества Заратуштры, и даже пел священные песни.

Мы сидели в перистиле, на широкой каменной скамье, покрытой мягкими подушками, окруженные диковинным садом с вечнозелеными пальмами, увитыми плющом, и остролистными фикусами с ярко-золотистой каймой. Я удивлялся, почему Мидасу так важно, все мне передать, будто, обладая какими-то величайшими знаниями, подобными огромному горному озеру, он спешил напоить меня его чистыми водами, чтобы я сам стал этим озером.

Утром солнце еще было подернуто молочной дымкой, но к середине дня собрались серые тучи, нависающие над городом рваной бахромой. Стало прохладно, и Мидас оставил меня ненадолго, сходив за теплым гиматием. Кутаясь, я вдохнул запах, ароматных масел и жасмина, мысленно возвращаясь в Пеллу, и невольно, движимый неутоленным желанием, потянулся губами к Мидасу, уткнулся легким поцелуем в его шею, зарылся носом в густые волосы, наслаждаясь все тем же запахом. Мидас, обхватил меня за пояс, притягивая ближе, перемещая на колени, усаживая лицом к себе. Наш поцелуй был долгим, неторопливым, дарящим наслаждение с каждым соприкосновением губ, перехватывающим дыхание с каждым движением языка, медленно разгоняющим ритм сердца, вырывающим из груди невольный стон, наполняющим жарким огнем прижатые друг к другу тела. Казалось, что мы слышим мысли друг друга, поскольку слова уже были не важны.

«Я так долго ждал этого, Эней. Ты уверен в собственных силах?»

«Да, Мидас, не останавливайся!»

И все же незримые рабы добротно несли свою службу: на краю скамьи появился серебряный поднос с расписным сосудом с широкой горловиной. Мы оба повернулись, услышав легкий звук соприкосновения металла с камнем, но не обнаружили ни одной живой души, что потревожила бы наше уединение. Я приподнялся на коленях давая возможность Мидасу поднять вверх подол своего плотного халата, под которым уже на голое тело была надета длинная туника, и высвободить свой налитой фаллос из-под набедренной повязки, из такой тонкой и гладкой ткани, что легко скользила по коже бедер. На мне же был только подпоясанный хитон, закрепленный на плечах фибулами. Мидас обмакнул пальцы в масло. Я нетерпеливо потерся своим фаллосом о его живот, насаживаясь на умащивающие мою промежность пальцы. Застонал в предвкушении сладостной боли, когда смогу вобрать в себя фаллос Мидаса целиком, ритмично двигая бедрами, подстраиваясь под движения моего возлюбленного. Тот, решив, что достаточно подготовил для проникновения, медленно опустил меня к себе на колени, обхватив с двух сторон за ягодицы. И тогда, как и всегда, во время наших встреч в Пелле, мы не ставили перед собой цели быстро достигнуть высшего пика блаженства и излить семя, мы наслаждались друг другом: проникновением, поцелуями, лаской, состоянием, когда разум от получаемого удовольствия мутнеет настолько, что теряешь сознание, не понимая, где ты находишься, что с тобой происходит.

Те дни, что провели мы вместе с Мидасом в Вавилоне, всплывают в моей памяти единой теплой морской волной, в которой останавливается время, и только тело откликается на этот призыв учащенным биением сердца, мышцы сжимаются, а потом внезапно расслабляются в приятной истоме. Я вспоминаю огромные звезды, висящие над нами в черном небе, которые мы наблюдали, сидя обнявшись, на вершине зиккурата. И слова Мидаса, произнесенные с грустью, но и каким-то внутренним спокойствием, что местные гадатели по звездам предсказали ему недолгую жизнь: «Я не увижу следующей весны». Но тогда я не хотел верить пророчествам.

Мидас оказал влияние и на судьбу моего раба Кадма. Я как-то увидел, что тот забрался ему на спину, крепко усевшись сверху, и принялся водить руками, разминая плечи. Мидас млел от удовольствия, а я расположился рядом, удивленный тем, что происходит. Перс повернул ко мне голову, наблюдая, а потом спросил:

— Тебе не приходило в голову, что, помимо дырки в заду, у раба имеются еще и скрытые таланты, а? Почему бы тебе не обучить его чтению и письму?

В тоже время моя служба Птолемею не прерывалась. Он прекрасно понимал, что все его задания выполняю теперь не я один, но и Мидас, с которым мы не расставались ни на миг. Царя Александра высочайшей волей Мардука объявили царем Вавилона, он же, получив сокровищницу из сдавшейся на милость победителя Сузы, продолжал играть роль спасителя и готовил вторжение в Персиду. Эти планы, действительно, осложнялись тем, что от долины Сузианы до царских городов шел очень тяжелый путь. В горах лег снег, местные племена уксиев были настроены враждебно, да и с севера угрожали войска, верные царю Дарию. А македонскому царю очень нужно было установить свою власть повсеместно, и только с захватом главных городов персидских царей, как он полагал, символически падет держава Ахеменидов, и все народы признают новую власть. Время шло, уже прибыло подкрепление из Македонии, Фракии и Пелопонеса, но в длительных боях посреди гор можно было все потерять. Если бы…

***

Мидас развернул передо мной широкий лист папируса. Это была карта. Та самая, в которой так нуждался македонский царь.

— Откуда? — воскликнул я, не в силах сдержать, переполнившие меня чувства.

— Отец приказал сделать. Уже давно, — сдержанно ответил Мидас. — Я всю весну пас овец на склонах этих гор. А потом еще жил в селениях уксиев. Готовил свадьбу их царя с родственницей царя Дария, — он опять смолк, что-то решая, внутри себя. — Я отправлюсь вместе с тобой, Эней, дальше.

***

Дальнейший наш путь пролегал через город Сузу, следовал по равнине между двух рек, а потом через узкий проход, ведущий в горы, и далее — по лабиринту горных цепей, маленьких равнин и проходов, встречая на своем пути быстрые речушки и маленькие деревни. Холодные ночи, снег, отсутствие прямых дорог сильно затрудняли наше, и без того, медленное продвижение. Горные народы прислали своих послов, угрожая не пустить македонское войско, требуя себе богатых даров, но у стратегов царя теперь были подробные карты тайных троп, а яркая Селена благоприятствовала ночному движению армии. Поэтому оказалось достаточно легко пешей агеме гипаспистов [1] и присоединившимся к ней легковооружённым воинам обогнуть уксиев, удерживающих проходы и зайти с тыла, сжигая на своем пути их деревни, вырезая оставленных женщин и детей. Уксии-мужчины были сломлены не только этой жестокостью, но и зажаты между наступающим войском Александра и отрядами Кратера, посланными им в тыл, чтобы занять горные высоты над тропой.

После победы над уксиями путь по царской дороге был открыт и по нему двинулась основная часть войска, возглавляемая Парменионом: тяжеловооруженная пехота, фессалийские всадники и обоз. А другая часть войска, куда входили гетайры царя, и, соответственно, мы с Мидасом, забрав только те вещи, что могли нести на себе, отправилась более трудным путем через горы, чтобы достичь главного города Персидского царства по другой дороге. На пятый день наш путь преградила укрепленная стена, закрывающая проход, и с нее на наши головы полетели камни и стрелы. То были люди сатрапа Ариобарзана, защищавшие дорогу в свой город, и выбравшие идеальное место — по крутым склонам гор невозможно было забраться вверх. И опять перед нашим царем встала трудная задача: обойти скалистые горы, густо покрытые лесом и снегом. В лагере остались фаланги Кратера и Мелеагра, стрелки, часть конницы, и им была поставлена задача — зажечь как можно больше огней, чтобы персы посчитали, что все войско македонского царя находится перед ними в узкой равнине. Сам же Александр с гетайрами Аминтой, Пердиккой, Кеном, Филотой, Птолемеем и другими отправился через горные вершины, и к утру был уже на другой стороне, которая открывалась долиной, ведущей к реке Аракс, за которой простирался город Персеполис. Справа шла горная цепь, отделяющая теперь наш отряд и персидское войско друг от друга. Но у нас было преимущество — гряда заканчивалась выше расположения лагеря неприятеля, поэтому путь его к отступлению в город Персеполис был отрезан. Здесь македонское войско опять было разделено: часть отправилась к Араксу, чтобы строить мост и перекрыть дорогу, Александр с Пердиккой, стрелками и конницей отправился вперед, чтобы ударить в тыл персам, а Птолемей еще с одним пешим отрядом был отправлен по тропе через эту горную цепь, чтобы произвести нападение сбоку.

Казалось, что персидские боги гневаются: ближе к вечеру пошел густой снег, а черной ночью разразилась настоящая буря. Мы успели растянуть навесы, которые сразу были смяты большим количеством навалившего снега, поэтому всем пришлось сидеть сильно прижавшись друг к другу, согреваясь только теплом тел. Эта ночь была последней для нас с Мидасом, когда перед лицом грозящей нам опасности, мы были единым целым, обладая единым чувством, дыханием и теплом только для нас двоих.

Утром царь ударил в тыл персидским защитникам города, запели трубы, основная часть войска пошла в наступление на стену, а наш отряд добивал только тех, кто метался между стеной и дорогой к отступлению. И это стало первым тяжелым ударом для Мидаса, поскольку умирающие воины были не чуждыми уксиями, а его соплеменниками. А следующим утром конные македонцы ворвались в Персеполис, охваченный паническим бегством [2]. Мы не видели этого — пехота была брошена позади, и когда наш отряд перешел реку, то город погибал, преданный постыдному разграблению, а царь Александр сидел на троне самого Ксеркса, по чьему приказу были разрушены Афины и сожжен акрополь. По-видимому, быстро поняв, что ему никогда не стать воплощением верховного персидского бога Ахура Мазды, Александр в тот же день произнес пламенную речь о возмездии персам за все преступления, учиненные против эллинов, и провозгласил Персеполис «самым ненавистным городом Азии». Что по мне, видевшему многое — этот город постигала та же участь, что и Фивы, Тир, Газу. К вечеру подошла остальная часть войска, посланная по основной дороге.

Я полностью уверен, что царь Александр никогда не совершал значительных поступков, не будучи движимым своим глубоким чувством принадлежности к богам, и доля символизма, скрытого от посторонних глаз, но понимаемая теми, кому она была предназначена, всегда распознавалась. Та сказка, что одна из шлюх Птолемея, что он возил за собой в обозе, подговорила Македонца сжечь царский дворец, принадлежит самому Птолемею. Но никто не знает, то, что уничтожило душу Мидаса, что мгновенно лишило его идеальной веры не только в добрые дела македонского царя, но и надежды на то, что душа самого Мидаса обратится к свету бога.

Для перса — центром мироздания и власти его народа был дворец, а священным символом очищения был благословенный и священный огонь, что горел в башне многие сотни лет, поддерживаемый поколениями жрецов. Главный огонь его веры. То, ради чего каждый мыслящий человек ежедневно, соприкасаясь с миром, совершает деяния на преумножение божественного света в этом мире. И вот эти два символа Александр соединил вместе, заставив одного пожрать другой и умереть навсегда, рассеявшись пеплом.

Мидас молчал весь день, находясь подле меня и наблюдая за тем, что происходит вокруг, потом мы встретили Кадма с возком, разложили навес палатки, перенесли под него наши вещи. Солнце почти скрылось за высокими горами. И тут я увидел, как перс неожиданно выпрямился, обратив свой взор на верх высокой башни, возвышавшейся над городом:

— Нет огня… — растерянно пробормотал он. — Нет огня!

— Какого огня, Мидас? — я сначала не понял смысл его слов. — Тут полно костров, какой еще огонь тебе нужен?

— Там, — он махнул рукой в сторону городских стен. Помрачнел, и начал перебирать свои халаты, бессмысленно перекладывая с места на место.

Царский дворец был недалеко от нас, и виден как на ладони. И я был в числе первых, кто заметил пламя, появившееся на его крыше. Быть может, мне стоило тогда увлечь Мидаса на ложе и не выпускать до следующего утра, но я был слишком поражен зрелищем, чтобы до конца понять, что происходит.

— Я очень люблю тебя, Эней, — прошептал Мидас, обнял меня за шею и поцеловал в лоб.

— Я тоже тебя люблю! — расслабленно отозвался я, не сводя глаз с горящего дворца.

— Но ты воспользовался мной, моими чувствами, а я верил тебе — думал, что твой царь несет в себе свет, а он посмеялся, осквернил все то, чем я и мой народ дорожили.

Я вздрогнул, замотал головой, не в силах промолвить, что это — неправда! Попытался обнять Мидаса, схватить за одежду, но он оттолкнул меня:

— И я скажу это твоему царю! Я должен очистить себя от тех злых деяний, что совершил! Все ложно! И все мои чувства… вся моя любовь к тебе — это обман сил зла!

Его глаза горели такой ненавистью, что я не мог поверить в происходящее, найти в себе сил ответить, объяснить, но понял, что все кончено. Мне не докричаться до Мидаса:

— Мидас! Заклинаю тебя всеми богами — своими и твоими, не смей этого делать! — я сложил руки в молитвенном жесте, уповая на то, что этот упрямый перс все-таки всегда проявлял свой разум, прежде чем начинал действовать. На том мы и расстались, о чем жалею до сих пор. А следующим ранним утром я рыдал под его истерзанным распятым телом, не обращая внимания на удивленные оклики проходящих мимо воинов. Только пара оплеух от рассерженного Птолемея привели меня в чувство — я уже лежал на полу его палатки, куда меня затащили по его приказу.

— Да поразит тебя молнией великий Громовержец, если ты мне немедленно не расскажешь, что случилось?

— Этот человек… — я вытер слезы, почувствовав, что больше не в силах выразить свое горе, голова моя стала пустой, как глиняный горшок, я перед глазами расстилалось молочное марево. Перехватило дыхание, я застыл, не в силах вымолвить и слова. Птолемей протянул мне килик с вином, и я выпил его залпом. Стало легче, я откашлялся.

— Этот глупец вчера сказал лишнего про дворец и про царя, — голос Птолемея был спокойным, как всегда, — Александр был пьян. Вот и приказал привязать перса к лошади и возить вокруг горящего дворца, а потом распять у всех на виду.

— Но он же знатный человек! Почти родственник!

Птолемей усмехнулся:

— Теперь у нас так, времена меняются. Раньше ты не смел перечить македонскому царю, а царю царей и богу, тем более — не смей, — он участливо тронул меня за плечо, — ты действительно любил Мидаса?

У меня сил было только кивнуть.

— Эней, — я повернул голову и уставился на Птолемея невидящим взглядом, — почему именно его? Скажу прямо, но я всегда считал, что ты используешь свой зад только тогда, когда есть в этом выгода.

Я покачал головой:

— Знаешь, почему я так легко перенес плен? Да потому что это было не первое жестокое насилие, которому меня подвергли! И ни второе и ни третье… Я не ищу сочувствия, но только Мидас был со мной нежен и был на равных.

Мы оба надолго замолчали. Потом Птолемей подошел, поднял меня с колен, усадив на клине:

— Я даю тебе день, чтобы выплакать свое горе. Я поговорю с Каласом, объясню ему, что ты выполнял прямой приказ царя Александра, и у тебя не было иного выхода. И ты опять вернешься к нему. Он простит.

— Калас пока учится быть нежным… Ему будет трудно принять меня обратно, — из моих глаз опять потекли слезы.

Птолемей ухватил меня за подбородок и заставил посмотреть в глаза:

— А ты заставь его поверить, что он — единственный, кого ты любишь.

***

[1] Элитная часть армии, состоящая из копьеносцев (около 500 человек).

[2] 31 января 330 г. до н.э.

========== Заговор Филоты, глава 1. Слухи и обвинение ==========

Утро было хмурым и неприветливым, казалось, что в воздухе повисло тяжелое ожидание чего-то страшного и угрожающего. Необъяснимая тревога, вместе с каплями теплого моросящего дождя, впитывалась в ткань одежды, просачивалась сквозь неплотный покров палатки, проникала внутрь, заставляя беспричинно трепетать сердце. Мне не хотелось просыпаться и разжимать теплые объятия, развевая сладостную негу близости любимого человека.

Днем в лагере прошел странный слух о раскрытии заговора. Воины сбивались в группы, шептались украдкой о странном происшествии, будто один из новобранцев, присоединившихся к нам в Мидии, по имени Димн хотел убить царя Александра. Слухи громоздились один на другой и были столь невероятны, что я решил разыскать Арридея. Уж он-то точно знает, что произошло! Мне повезло только к средине дня заметить этого пройдоху внутри палатки Кратера. Он, любовно поглаживая, складывал отрезы драгоценных тканей в большой сундук. Я тихо свистнул, обращая его внимание, но Арридей вытаращил глаза и скорчил страшную гримасу, показывая, что его хозяин находится внутри, поэтому он не сможет пока выйти. Я прислушался, но голос Кратера, монотонно и отрывисто читавший какие-то наставления своему слуге, был слишком приглушенным. Я вернулся к записям, которые оставил мне Птолемей. Разыскивать моего хозяина, если он сам того не желал, грозило вызвать неудовольствие, чего мне совсем не хотелось. Спустя какое-то время, Арридей, страстно желавший поделиться распиравшими его новостями, осторожно заглянул ко мне.

Известие о заговоре пришло от Никомаха, смазливого мальчишки из знатной семьи. Репутация его была известна — он был ласков только с тем, кто предложит больше денег. Остальных же он смущал: то страстными взорами, то холодностью и небрежностью в общении. Я часто видел его на пирах в объятиях разных знатных людей. И вот, другой, уже не юноша, пожелавший Никомаха, поведал ему страшную тайну о том, что, царя Александра хотят убить, и в заговор вовлечены самые близкие царю люди. Неизвестно, назвал ли их имена? Мальчишка почему-то не решился сам рассказать о признании Димна, а послал своего брата за место себя. Брат же его трижды приходил к шатру царя, его не пускала охрана, но каждый день встречал Филоту, сына Пармениона, и просил его поведать царю Александру о грозящей опасности. Потом брату Никомаха все же удалось прорваться к царю. Димн был убит при сопротивлении стражникам, пришедшим за ним, а Александр простил Филоту за то, что он не донес о заговоре.

Выслушав взволнованную речь Арридея, я принял все происшедшее за горячечный бред, я думаю, что Филота был того же мнения. Ни имен, ни обстоятельств, только пылкие признания одного любовника ради благосклонности другого.

— И ты этому веришь? — воскликнул я, когда Арридей замолк, хитро поглядывая на меня.

— Тебе тоже стоит в это поверить, — последовал ответ.

Я удивленно поднял бровь, а Арридей подмигнул и приложил руку, прикрывая рот. Я кивнул, что послужило ему явным знаком покинуть палатку в полной уверенности, что «я все знаю». На самом деле, смысл всего происходящего ускользал от меня, а Птолемей, если и знал больше — мне пока ничего не сказал. Меня вовлекли в какой-то новый заговор или эти обстоятельства проистекают из той ситуации, что уже давно сложилась, еще в Египте? Мысли и планы Птолемея всегда оставались для меня загадкой.

Я успел разобрать бумаги, потренироваться с мечами, понаблюдать со стороны за Каласом, следившим за обучением новичков, и даже поспать. Я никак не решался продвинуться дальше в отношениях с Каласом, внушить ему, что восприятие окружающего мира может быть совершенно другим, воззвать к его памяти или сделать признания, поделиться откровениями, полученными в Сиве. Мне кажется, что в то время — Калас был счастлив, его лицо иногда озарялось светом, когда он вдруг вспоминал обо мне, посреди дня, или, когда мы случайно встречались днем в лагере. Я даже почувствовал укол ревности и закусил губу, когда увидел, как Калас проявляет большую заботу и внимание о внешнем виде лошадей, подготовке всадников, их мастерству. Ведь сколько времени мы уделяем своим непосредственным обязанностям, что берем на себя, сообразно образу нашей жизни, пропуская нечто важное, чувственное, связанное с порывами души, а не разума. Мы осознаем себя через наши воспоминания о детстве, юности, зрелости, когда мы можем сказать о нас как о личностях, неотделимых от тела и понятия — «я». Отними у человека его воспоминания, и он станет чистым листом, а не свитком с начертанными словами мудрости.

Вернувшийся Птолемей выглядел уставшим и озабоченным. Я сказал, что знаю о событиях, происшедших с Димном.

— И что ты думаешь, что происходит? — отрывисто спросил Птолемей, как не говорил никогда, голос его всегда был спокойным и мягким, а сейчас он был сам не свой.

— Арридей, слуга полководца Кратера, был здесь. Рассказал только то, что знают все. Ничего более. Мне следует знать что-то еще? — я вопросительно глянул на Птолемея.

— Не сейчас, еще рано. Но будь осторожен. Сегодня царь устраивает пышный пир для своих друзей, но завтра все может перемениться, — я похолодел, не зная, что ответить, но мой хозяин продолжил: — Нет, Александру ничего не угрожает, однако вчерашние друзья могут стать врагами. Нас это не коснется, не бойся.

— А за кого же мне следует беспокоиться?

— За того, кто дорог тебе. Постарайся быть с ним рядом, сдерживать его порывы.

— Я знаю, ты о Каласе, — я недоверчиво взглянул на Птолемея, пытаясь взять в толк, на что он намекает. — Каласу грозит опасность? Смертельная? Скажи, что мне сделать, и я исполню все в точности!

— Еще рано, что-либо предпринимать, — Птолемей ласково коснулся моей щеки. — Но ты лучше не выпускай его из своей постели! — он усмехнулся, к его откровениям стоило прислушиваться, к каждому слову и взгляду. Мой хозяин никогда не говорил пустого.

Вечером царь Александр устроил праздничный пир, на который были приглашены многие командиры, не только особо приближенные друзья царя. Казалось, что утреннее происшествие, угрожавшее жизни нашего предводителя, было забыто. Александр улыбался и обращался с приветственными словами к каждому пришедшему. Калас тоже удостоился подобной чести и привел в качестве спутника Эсона, который все еще пытался найти себе покровителя, примериваясь то к одному, то к другому гетайру. Я сопровождал Птолемея, наблюдая за каждым, кто пришел к царю. Филота сидел, обнимая свою гетеру, окруженный друзьями — верным Аминтой и его братьями, пил вино, поднимая кубок каждый раз — то за здравие царя, то за процветание огромного царства Македонии и будущие воинские успехи. Веселье продолжалось долго, пока царь не сделал особый жест, показывая, что желает закончить праздник. Калас оглянулся, бросив на меня вопрошающий взгляд, я кивнул и начал пробираться к нему, намереваясь переброситься парой фраз. Я спокойно выдержал полный ярости взгляд Эсона и обратился к Каласу:

— Сегодня у меня.

— Ты уверен? А твой раб не помешает? — Кадм всё никак не мог смириться, что оказался немного позабытым, поэтому каждый раз попадался на глаза, а Калас в очередной раз не забывал мне об этом напомнить.

— Нет, доверься мне.

— Брат мой, но ты сказал, что устал… — встрял в наш разговор Эсон.

— Помолчи, — Калас резко повернулся к нему. — Ты что — страж мне?

Я заметил, даже при свете факела, как побледнело и исказилось злобой лицо Эсона. «Странно, — подумал я, — я думал, что Эсон давно оставил идею вмешиваться в наши отношения с Каласом». Воздух вокруг меня вдруг наполнился необъяснимой тревогой и ледяным дыханием какой-то опасности, скрытой и непредсказуемой. Быть может, мой возлюбленный тоже почувствовал нечто необычное — мы застыли на месте, а праздные люди проходили мимо нас, толкаясь и исчезая в темноте.

— Когда ты придешь? — нарушил затянувшееся молчание Калас.

— Скоро, сейчас спрошу Птолемея, нужен ли я ему. Жди меня.

— Я буду ждать, — Калас быстро обнял меня и направился в сторону лагеря.

Я еще некоторое время наблюдал, как расходятся приглашенные гости, кто в город — в самовольно занятые дома богатых персов, превращенные во временные пристанища, а другие — в лагерь, кто не хотел отделять себя от собственных солдат. От моего настороженного взора не укрылось, что царь отпустил своих телохранителей, но в то же время — Кен, пропавший до этого в ночи, опять вернулся, а также — Пердикка. Будто сегодняшний праздник должен был еще продолжиться, но в более узком кругу. У входа в шатер встали стражи, провожая последних гостей. Меня не захотели впускать обратно, несмотря на то, что я был им знаком и мой хозяин оставался еще внутри. Вскоре Птолемей вышел, но только чтобы кивнуть мне, отпуская на ночлег.

— Ты все сделал, как я тебе сказал? — спросил он вдогонку.

— В точности.

— Тогда отдыхай, пока я не приду.

Я шел по направлению к лагерю, пытаясь понять тайное, что пока скрыто от меня. Нелепый заговор, потом снятие обвинений с Филоты, щедрый и хмельной праздник, и, наконец, тайный совет у царя Александра. Почему Птолемей хочет, чтобы Калас был этой ночью со мной? Если им нужна поддержка фессалийцев в том, что они задумали, хотя пока не знаю — что, тогда они должны договариваться с Каласом, а в этом случае — наоборот, они не хотят, чтобы всадники поднялись раньше, чем потребуется. Мысли роились в голове, но я так и не смог понять. Сквозь сон мне слышался лязг оружия и топот многочисленных ног, но я не хотел просыпаться, еще крепче сжимал в объятиях Каласа, охраняя его покой, и размышлял — когда же, наконец, я наберусь смелости рассказать правду об откровениях, полученных в храме Амона?

***

После того как войско покинуло Персеполис и двинулось на Пасаграды, Калас принял меня обратно. Нужно отдать должное таланту Птолемея — просить и уговаривать. Хотя мой эраст поначалу мстил, намеренно причиняя боль, и вслух убеждая себя и меня, что я всего лишь диктерия, загоняя меня все глубже в молчаливое равнодушие, поскольку отказаться я уже не мог: «возвращайся к Каласу» в устах Птолемея было не дружеской просьбой, а приказом, имеющим дальние цели.

Первое мое появление вызвало у Каласа такую вспышку ярости, что моему хозяину пришлось еще раз его настойчиво убеждать, что бить и калечить слугу, исполнявшего царскую волю, из-за ревности — не стоит. И только через одну Селену наших почти ежедневных встреч, моему эрасту внезапно пришло озарение, что я не получаю от них никакого удовольствия. Тогда нрав его переменился, и мы смогли говорить, глядя друг другу в лицо.

Меня спасало преданное отношение Кадма: лишь он видел мои слезы, выслушивал мои жалобы на несправедливость, нежно смазывал лекарствами мой зад, целовал, обнимал и гладил. А я в благодарность, памятуя слова Мидаса, учил его всему, что знал сам. Со временем наши отношения с Каласом наладились: я вспомнил о пророчествах в Сиве, предпочитая жить этими грезами, а мой эраст, выплеснув, наконец, свои обиды до конца, начал наполнять свое сердце иными чувствами, на которые получал от меня отклик. Так прошел год.

***

Громкие звуки труб вырвали нас из объятий Гипноса, такие песни могли возвещать только об общем собрании всего войска. Вместе с этими грозными вестниками беды в палатку вошел Птолемей — уставший после бессонной ночи, постаревший на десяток лет. Он сделал вид, что смущен присутствием Каласа подле меня и вышел наружу. Я вскочил, спешно накидывая на себя одежду.

— Сегодня ночью царь Александр приказал схватить Филоту, его друзей, и других, кто по нашему мнению, участвовал в заговоре. Ты понимаешь, чем это грозит?

— Филота — сын Пармениона, войско не поверит! — возмущенно воскликнул я.

— А если поверит? Я знаю, что тебе стали чужды всеобщие идеи после возвращения из Египта. Не знаю, что тебе сказали жрецы, но ты стал жить только для самого себя и, возможно, Каласа. Мне это нравится, особенно, когда твои и мои интересы совпадают, и ты меня поддерживаешь во всем. Но сейчас…

— Птолемей, ты знаешь, что Калас для меня — дороже жизни! Подскажи, что нам делать?

— Если заговор настолько велик, что коснется Пармениона, и он будет обвинен, то за предательство одного человека в ответе весь его род [1].

— А мы, пусть и не в близком, но в родстве, — я задумался, взглянул на Птолемея, с мольбой во взоре пытаясь услышать от него совет.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал, а ты хочешь защитить Каласа. Вот так сложны наши желания, так играют с нами боги! Я стараюсь поддержать тебя, ты — Каласа, хотя, пойми, Эней, у меня нет никаких причин спасать еще кого-то.

— Я знаю, — тихо промолвил я.

— И Калас уже не имеет влияния. Он был сатрапом Геллеспонской Фригии, блестящим военачальником, командиром фессалийской конницы. За эти годы — он потерял всё — милости, что были ему дарованы. Зачем он продолжает свой путь? Только ли ради тебя?

Я утвердительно кивнул:

— Довольно слов, Птолемей, сейчас ты видишь дальше, чем я — так помоги!

— Дослушай меня до конца. Калас потерял милости царя, но не свое влияние на воинов. Фессалийская конница достаточно сильна, чтобы выступить единым фронтом в поддержку Пармениона, она независима и может не подчиниться воле царя.

— Я сумею убедить Каласа…. — начал я, и язык мой присох гортани. «Предать друзей, идеалы, смысл собственной жизни», — сознание продолжило мысль и ужаснулось тому, как легко я все хочу решить за Каласа, подавить его волю пылкими обещаниями, тонкой игрой на глубоких и ранимых чувствах.

— Ты слышишь зов этих труб? — Птолемей указал рукой в сторону города, куда устремлялись воины, на ходу запахивая плащи, пристегивая оружие к поясам из жесткой воловьей кожи. Их слуги, едва сдерживая любопытство, толпились у палаток в смущении, не зная — имеют ли они право присоединиться к хозяевам, потому что большинство из них уже не было эллинами, а рабами из завоеванных земель. Меж ними бродили редкие глашатаи царя, воодушевленно и нараспев читавшие указ о всеобщем войсковом сборе. Они звали всех. Калас, уже в облачении, показался на пороге шатра, вопрошающе взглянув на Птолемея.

— Их бог Зурван [2] не слишком благосклонен сегодня к тебе, — промолвил мой хозяин, обращаясь ко мне, и направился в сторону города, даже не взглянув на Каласа.

Калас приобнял меня за плечи, потом прижал к себе, запуская пальцы в мои волосы, погладил затылок:

— Он строг с тобой? — я отрицательно покачал головой, прижимаясь щекой к его щеке. — А что случилось? — его голос звучал нежно и ласково, немного неуверенно и тревожно.

Сердце часто забилось в моей груди. Мне вдруг захотелось, схватив моего возлюбленного за руку, потащить его прочь, подальше от лагеря, выбрать пару свежих коней и умчаться по горным тропам прочь, до Вавилона, до Фригии, до Македонии, до другого конца света, лишь бы вырваться из когтистых лап страшного чудовища, чье тлетворное дыхание вот-вот готово отравить мою душу:

— Я люблю тебя, — удалось прошептать мне, сквозь горечь, душившую меня, — я боюсь тебя потерять!

— Ну, что ты! — со смехом отозвался Калас, — Глупый! Повсюду видишь признаки разлуки, оракулы не могут лгать — мы всегда будем вместе. Нужно верить словам богов!

— Ты не понимаешь! — я заглянул в его глаза. — Они предсказали, что мы погибнем одновременно — вот, что значит — вместе! Скажи мне, что тебе сейчас ценнее — быть со мной или служить идее, Элладе, Фессалии, роду Пармениона, царю? Что?

В его глазах блистали золотые искорки, Калас не сомневался, выбирая, но не задумывался в тот момент о тяжести собственного выбора:

— Конечно, ты! Каждый миг я проживаю для тебя и ради тебя!

— Тогда доверься мне, дай обещание, что сегодня не вымолвишь не слова, не сделаешь ни единого действия без моего на то согласия.

— Не знаю, что за хитрую игру ты затеял, — улыбнулся Калас, — но хорошо — даю тебе обещание.

Я крепко сжал его ладонь и не выпускал, даже когда нам пришлось протискиваться сквозь толпы праздного народа, окружившие всю рыночную площадь, где уже собралось многотысячное войско. Мы прибыли вовремя. Персидский бог Зурван только начал отсчет эпохи перемен.

***

Сначала на высокий помост в центре агоры принесли тело человека, объявив во всеуслышание, что это воин по имени Димн, но более не сказали ничего, поэтому по толпе прошел вопрошающий рокот, люди заволновались, предполагая, что их позвали на расследование свершившегося преступления, более всего всколыхнулся местный люд, опасаясь, что начнутся гонения, их станут обвинять в убийствах македонцев. Но тут воины расступились, пропуская вперед царя Александра, окруженного лишь четырьмя телохранителями [3]. Царь был печален, некоторое время стоял, опустив голову, ожидая пока утихнет голос толпы, и он сможет заговорить.

Он обратился к нам с проникновенной речью, и сердца многих вздрогнули — они не могли даже помыслить, что их царю, их величайшему божеству, сыну Зевса, угрожала смертельная опасность. Царь Александр рассказал о раскрытом заговоре, называя имена Димна, своего телохранителя Деметрия, Филоты, его друзей и, наконец, Пармениона, исполнителем воли которого должен был стать его сын, единственный из оставшихся в живых. Возможно, старик потерял разум, решив, что в гибели его детей виноват сам царь [4]? Царь Александр объяснил действия заговорщиков безумием и испорченностью пороками, вседозволенностью и бахвальством.

Со всех сторон раздались крики негодования, требования, чтобы Филоту отдали воинам, другие жаждали услышать подробности. Я посмотрел на Каласа, его переполняла ярость, которую ему хотелось сейчас же выплеснуть, но я еще крепче сжал его ладонь:

— Сейчас приведут заговорщиков, — шепнул ему я.

Никомах и брат его, мальчишка-оруженосец, что передал царю известие, рассказали все, что слышали и видели. Воины хранили молчание, пока царь Александр не продолжил свою речь, вопрошая: «Как мог Филота умолчать о таком заговоре, если ему дорога жизнь царя? Нет, он бы поведал, если бы сам не был заговорщиком!» Царь перечислил многое, чем владеет Филота и отец его, зачитал перехваченные письма, привел свидетельства его женщины — Антигоны о тех речах, что вел заговорщик наедине с ней, высмеивая царя.

«Антигона», — внутри меня все похолодело, я вспомнил ночь в Египте перед отъездом в Сиву, до сих пор нечеткая картина, начала складываться, становясь все более угрожающей, как только к ней прибавлялся новый раскрытый кусочек головоломки.

Потом царь перечислил все свои старые обиды на Пармениона, поминая о том, что тот выдал сестру свою замуж за кровного врага Александра — Аттала. С горечью продолжив, что осыпал семью Пармениона величайшими дарами и милостями, всегда старался простить неосторожные слова, проникнуться доверием, но эти люди предали его. И самое печальное это то, что царь Александр мог тысячу раз погибнуть в бою от варварской стрелы, но он никогда не ожидал, что его сородичи-македонцы могут нанести удар в спину. И под конец — удар ниже пояса: если войско желает гибели царя, то пусть так оно и случится, если же — нет, то каждый должен выступить в защиту деяний Александра.

Потом привели Филоту со связанными руками, вид его был жалок — разорванные богатые одежды, осунувшееся лицо сломленного невообразимым горем человека. Простые воины прониклись к нему сочувствием: вот человек, имевший вчера все, а сегодня — растоптанный в грязи, поверженный. Масла в огонь подлил один из стратегов — Аминта, выступивший с речью о том, что заговорщики предали македонцев варварам, и никто более не увидит своих родных, оставленных в Элладе. Пылкая его речь, однако, не очень понравилась царю Александру, по его лицу пробежала тень неудовольствия. Тогда в полемику вступил Кен, хотя и зять Пармениона, но люто ненавидевший Филоту. Уж, не знаю, что произошло между ними, но Кен принялся выкрикивать обвинения в предательстве, схватил камень с земли, бросился к Филоте, но его удержали стоявшие рядом воины.

С трудом успокоив крики толпы, царь Александр приказал Филоте говорить, но тот так сильно был подавлен изменившимся к нему отношением, обидой на людей, которых считал своими друзьями, что не мог говорить, только плакал. В тот момент я понимал его чувства, будучи отделенным от общего настроя толпы, я воспринимал переживания Филоты, истинные и искренние. Царь Александр же продолжал — судить предателя будут македонцы, будет ли он говорить с ними на родном языке? Обвиняемый попробовал возразить — тогда его не будут понимать все те, кто не родом из Македонии, как же сможет он защитить поруганную честь? Я тоже не знал в совершенстве македонский, да и зачем он был мне нужен? За годы похода, в войске смешались представители столько народов, что выработался иной, совсем отличный язык, который понимали все и разговаривали только на нем [5]. Но это нужно было царю, чтобы еще раз унизить Филоту перед войском, показать, что тот забыл свои родные корни.

Наконец крики утихли, дав возможность Филоте заговорить. Его речь, сбивчивая, но долгая, сводилась к тому, что никто из истинных заговорщиков не назвал имени Филоты. Больше всего он обращался к царю, с упреком за то, что, одарив милостями, простив, Александр все же осудил его, и, не имея доказательств, уже утвердился в его виновности. Я слышал в его словах отзвуки истинных событий, которые становились все более понятными мне. Каждый из обвинителей, да и сам «заговорщик», рассказывали полуправду, но из отдельных кусочков собиралось целое.

Филота участвовал в заговоре, поддерживал настроения против царя, но это не был заговор Димна! Инициированный Птолемеем, Кратером, Кеном и другими высшими командирами иной заговор был направлен против Пармениона и его ставленников, ставших неугодными царю. Филота попал меж двух огней, донести на Димна — раскрыть свои намерения, не донести — попасть под подозрение, но, видно, по недомыслию своему или уверенности в своем положении Филота решил потом отговориться, что не поверил какому-то рядовому воину, а уж если царь будет убит, то свершится высший замысел. Его противники оказались хитрее и влиятельнее, а главное — то было нужно самому царю Александру, чтобы одним махом расправиться с неугодными ему людьми.

Не смотря на все слова и клятвы в невиновности, войско, подстрекаемое людьми, поминавшими насмешки и высокомерность Филоты, одобрило применение пытки, чтобы добиться правдивых ответов. За все это время Калас не проронил ни слова, а когда Филоту увели и приказали всем разойтись по своим делам, он остался стоять как вкопанный, недвижимый, будто сраженный неожиданным известием о чьей-то гибели. Я потянул его за руку, стараясь не смотреть Каласу в лицо — мне было слишком тяжело видеть его боль.

— Что теперь, Эней? Что теперь будет? — повторял он весь путь назад, не пытаясь услышать от меня ответа. Я понимал, что теперь начнутся гонения на всех людей, связанных с Филотой и родом Пармениона. Уже сегодня ночью. И продолжаться, пока царь Александр не удовлетворит собственную жажду крови.

Я отвел Каласа к его палатке, передав в руки Гелепонта, которому вкратце пересказал сегодняшние события, попросив приглядывать за Каласом, пока я не вернусь. Внезапно к нам ворвался разъяренный Эсон, который принялся пенять своему брату за нерешительность и недальновидность, обзывать его бранными словами, сказал, что тот теперь во власти «продажной диктерии», имея в виду меня. Калас вскочил и влепил ему такую затрещину, что Эсон вылетел наружу, упав навзничь. Рука моего эраста всегда была тяжелой…

— Я не знал, что из-за наших отношений тебя так унижают! — он повернулся ко мне, сжимая яростно кулаки.

— Неправда! — воскликнул я. — Только Эсон считает так, памятуя о том, что когда-то я был твоим рабом, но для всех остальных я твой приемный сын!

— Сын, который проводит ночи со своим отцом? Эней, опомнись! Память людей длинная, не знаю, что Эсон кому-либо успел про тебя рассказать.

— Калас, — взмолился я, — мне это неважно! Ты дорог мне, как никто более. Я не хочу тебя потерять. Мы в опасности, пойми, и я сделаю все, что смогу, чтобы защитить нас.

— А как же Парменион, что был для нас великим полководцем, ведь мы и за него сражались все эти годы? Он — часть семьи, не только моей, но и тех, кто шел с ним, кто погибал с верой в него. Не Александр, а Парменион был основой нашей внутренней силы и отваги. Теперь мы все уходим, после всех побед, что принесли царю Александру неслыханную власть. Он отсылает старых воинов домой, избавляется от людей, которым был обязан своими победами. Нет, Эней, ты можешь продолжать свой путь дальше, если царь так дорог тебе, я не пойду. Как не горька будет разлука, но иначе я потеряю самого себя.

Я обнял Каласа и прошептал:

— Куда ты, туда и я. Только так.

— Спасибо, — Калас зарылся лицом в мои волосы, прижимая к себе и пряча скупые слезы.

***

[1] обычаи того времени — право кровной мести.

[2] Зурван — зороастрийский бог времени, появившийся в том же веке. До этого зороастрийцы разделяли только добро и зло, потом был придуман Зурван, стоящий над этим разделением.

[3] по сложившемуся обычаю, у Александра было шесть телохранителей — на тот момент: Леоннат, Гефестион, Лисимах, Аристон, Пердикка, и Деметрий.

[4] Парменион уже потерял двоих за время персидской кампании, Филота был последним.

[5] койне.

========== Заговор Филоты, глава 2. Зачем ты изменил мою судьбу? ==========

Но Калас не обладал бы таким авторитетом среди воинов, если бы оставался сидеть, сложа руки, и я об этом знал. Поэтому времени у меня оставалось мало — нужно было выяснить, как собирается защитить нас Птолемей и предотвратить бегство Каласа с частью войска, посчитавшей себя уязвленной поведением царя, навстречу неминуемой гибели. Я знал, что на всех дорогах будет выставлена охрана, которая только и ждет появления беглецов. А суд победителей будет короток.

Я отправил Кадма следить за Каласом, обнаружил Птолемея, недовольного, нервно роющегося в своих письмах. Мое появление вызвало не свойственный ему поток упреков в небрежности ведения дел. Потом он повел меня в город, показал на дверь дома, куда я должен привести Каласа на ночь.

Сгущались сумерки, в лагере повсюду разожгли костры и готовили похлебку. Сизый дым длинными реками опутывал низину, скрывая палатки, людей, дороги, поднимаясь к уступам холмов. Запыхавшийся Кадм бросился ко мне из темноты, и, схватившись за одежду, принялся шептать о том, что собирается сделать мой возлюбленный. Давно потеряв веру в богов, я, однако, в тот момент, готов был воззвать к Зевсу, быть мне судьею и помощником. Мне нужно было, во что ни стало, остановить Каласа. Другие — пусть бегут — они сами выбрали дорогу, но я должен был помешать моему возлюбленному. Да, возможно, я сделал свой выбор, а не «наш» выбор, помешал свободной воле другой души, но тогда я считал, что знаю лучший путь. Я вцепился в одежду Каласа, хоть конь уже тронулся и протащил меня по земле.

— Ты с нами? — изумленно и радостно воскликнул он. Мимо проносились всадники, а я пытался остановить его лошадь, умоляя и заклиная именами богов не совершать побег. «Я спасу нас, только не уходи, не покидай меня!»

Калас остановился, заворожено вглядываясь, как в темноте растворяются силуэты тех, кто несся навстречу погибели или новой жизни в бескрайних землях Эйкумены. Я крепко сжимал его руку, являя готовность поддержать, стать ему опорой. Потом я осторожно взял лошадь за уздечку и повел обратно в лагерь. Калас безмолвствовал весь обратный путь, сидел, опустив голову, плечи его поникли, он сам будто сжался, покорившись судьбе. Он ничего мне не сказал, когда мы прошли через городские ворота, прокрались по узким улочкам, минуя оживленную городскую площадь, где продолжалось веселье. У нужного дома нас уже поджидал Кадм, взявший на себя заботу о лошади Каласа, а мы вошли внутрь, поднялись в комнату на втором этаже. Я тщательно запер на засов массивную дверь и на всякий случай спрятал ключ. Пока я возился, Калас отпер ставни единственного окна, но оно выходило в темный двор, и только высоко задрав голову можно было разглядеть звезды. Тут его словно прорвало: я выслушал все обиды и упреки в себялюбии, подобно Нарциссу, в том, что нет у меня семьи, о которой нужно заботиться, нет чести, нет родины, нет веры в богов и их волю. Я жесток, мои мысли дурны, я никогда не остановлюсь и обязательно предам дружбу и лучшие чувства. Я уже был готов наброситься на него с кулаками, наговорить встречных обидных слов, но сдержался, ожидая, когда же Калас выговорится. Наконец, он со стоном опустился на ложе, и уже более спокойным тоном спросил:

— Что происходит, Эней, с тобой и со мной?

Я присел рядом, пытаясь разглядеть в темноте его лицо:

— Здесь слишком мало света, где-то был светильник… — я принялся нащупывать его на полу, потом еще долго не мог высечь искру. — Помнишь Пеллу? Тот дом, где я жил, тогда тоже горел маленький теплый огонек, и мы мечтали о том, что нас ждет впереди, о великом походе, славных подвигах. А что теперь? Рассказать тебе всю правду о заговоре — значит подвергнуть тебя, моего возлюбленного, смертельной опасности. Поведать то, что случилось со мной в Сиве? Удивлен? Да, я был в оазисе Сива вместе с царем — мои рисунки — не дело рук рыночного художника в Мемфисе. Смутить твой ум? Я не знаю, нужно ли мне быть настолько откровенным? Между нами не должно быть тайн — ты прав, но есть вещи, о которых лучше забыть, ибо они могут стать смертельно опасными.

— Эней, я не требую откровенности, — Калас приподнялся с ложа. — Мне не интересны тайные дела Птолемея и ответы на вопросы Александра. Зачем?

— Ты не понимаешь — все это связано с тобой и мной. Но ты — живешь в мире богов, почитаешь Зевса Олимпийского и приносишь жертвы Гестии, обращаешься к оракулам и в тайне испытываешь влечение к Гекате, которую считаешь богиней, что смущает твои мысли и чувства. Но не я… — мне показалось, что пришел тот момент, который случается меж жизнью и смертью, когда нужно сказать слова, что свяжут нас одним целым.

— Ты не веришь в могущество богов? — Калас был поражен.

— Нет, ни в эллинских, ни в персидских, ни во что близкое людям, живущим под светом Гелиоса! И все это из-за Сивы, где я, оставшись в храме Амона, умер и воскрес.

— Ты видел богов? — воскликнул он, пытаясь заглянуть в глаза — не лгу ли я, не сошел ли с ума.

— Нет, но познал многое, что заставило меня верить в другое — в то, что тела наши бренны, а души вечны.

— Эней, я слышал подобное от какого-то нищего философа, чужеземца, имени его я даже не запомнил! — Калас вновь опустился на ложе, считая речь мою пустой и бессмысленной. — Это все Геката!

Но я продолжал:

— От него или от кого-либо другого — не важно. Мне открылась тайна о нас с тобой. Почему тебя влечет ко мне, почему ты выбрал меня из тысячи других, выделил? У тебя жены, диктерии, тебе были неинтересны мальчики или мужчины. Вдруг ты увидел меня, не в лучшем виде, но ты воспылал страстью, неутолимой и бездонной. Ты пил ее без остатка, но тебе все равно не хватало! Ночи, напоенные ею, были не тем лекарством, что требовала твоя душа, ты хотел быть со мной, любить и быть любимым.

— Вот и объяснение — ты сводишь меня с ума, околдовал, потому что — особенный.

— А ты не задумывался — почему?

— Нет, — Калас удивился моему вопросу. — Я просто влюбился, и это чувство не отпускает меня и по сей день. Мы ссорились и мирились, мне причиняют сильные страдания твое отсутствие или невнимание. На то воля богов.

— Быть может, но мы с тобой связаны нитью. Наши души — две половины, стремящиеся навстречу друг другу, и так было всегда, какие бы тела мы не имели.

— Теперь я не понимаю тебя, Эней.

— Ну, хорошо, — я попытался все объяснить, — вот сейчас мы здесь — ты, Калас, мужчина, я — Эней, мужчина. Мы родились в Элладе, ты раньше, я позже. Ты прошел длительный путь воина, пока не оказался под стенами Фив, я же там родился и нигде не был. Но, вдруг ты проезжая мимо, каким-то образом увидел, как падает незнакомый юноша, почти враг, задыхаясь в петле. Что тогда произошло? Какое дело было тебе до умирающего раба? Таких много, как и крови на твоих руках. Но ты бросаешься спасать меня в тот момент, уже пораженный озарением, что я тот, кого ты всю жизнь искал. Я прав? — Калас кивнул, я продолжил. — Мы так неожиданно встретились, чтобы уже не разлучаться, какие бы препятствия не вставали на нашем пути. Я многие годы тебя не понимал — пока не получил откровения. Мы родились, чтобы встретиться, как это было не раз. В других телах, в других обличьях — мы были и мужчинами, и женщинами.

— Я был женщиной?

— Да.

— Ты болен, очень сильно, такого не может быть!

— Представь, что тело твое изменилось — красивое, тонкое, но сильное. Длинные волосы, грудь…

— Эней, хочешь женщину — пойдем к диктериям и хватит бредить, будто разум твой околдовали! — Калас попытался встать с ложа, но я обхватил его за плечи, заставил вернуться:

— Нет, не уходи, нельзя. Ну почему ты не хочешь мне поверить? Об этом говорил еще Сократ устами своего ученика Платона, что души наши бессмертны [1]!

— Опять ты о своих философах! — устало ответил Калас и прикрыл глаза. — Знаю, что мне придется слушать тебя до утра. Лучше расскажи о том, что происходит: нас тоже коснется гнев царя? Что задумал Птолемей?

Я замотал головой:

— Птолемей наш друг, он и запер нас здесь, чтобы спасти.

— Спасти от чего? Чтобы мы не сбежали из лагеря? Чтобы не навели смуту в войсках? Не попытались защитить Пармениона? Ответь мне, Эней, быть может, мчится к нему уже гонец царя с приказом убить?

— Я не знаю… — с мольбой в голосе ответил я, — никто не говорит, что происходит, я могу назвать только имена, но все они — приближенные царя. Если они наносят удар по Пармениону, то и по всем представителям его рода и его ставленникам.

— По мне, — уточнил Калас, — если я останусь жив, то у меня больше нет будущего, да и от славного прошлого ничего не остается. А ты — с ними, тебе ничего не грозит. Ты пытаешься спасти меня, отвлекаешь разговорами, а там за стенами — мои товарищи будут преданы. И я ничего не делаю, чтобы их спасти. Что скажешь, Эней, зачем мне нужны твои чудные откровения?

— Они важны для нас! Не все ли равно, что происходит в этом мире, когда мы должны жить друг для друга. Мы оставим службу у царя Александра, уедем в Элладу или еще куда-нибудь, будем жить в мире, где никто не будет нам угрожать. Только друг для друга. Потерпи немного, поверь, положись на меня, я все сделаю, чтобы сбылось все задуманное.

— И ты покинешь Птолемея? Оставишь желание увидеть иные земли?

— Да, и я уже принял такое решение.

Калас прижал меня к себе, поделился теплом своего тела. Вскоре мы заснули, и наступил новый день, полный тревог и надежд. Птолемей пришел за нами, когда все было закончено — Филота казнен. Все, кто был ему близок, схвачены и допрашивались царем. В то же время, войску было приказано собирать шатры — поход продолжался. Калас отправился назад в лагерь, к Гелепонту, а мы, с Птолемеем, продолжили путь по городу:

— Все кончено? — спросил я его. Птолемей только кивнул, но во взгляде его читалось сомнение. — Нет?

— Царь собирается казнить других изменников, если найдет, но пока их двое — Деметрий и Александр Линкестид. Еще — Аминта, сын Аррабея, его племянник. Остальные — покончили собой этой ночью или были убиты при попытке бегства. Но это — не конец…

— Или просто убиты, — продолжил я. — Что получаешь ты?

— Близость царя, я буду его телохранителем, вместо Деметрия.

— А я?

— Ты — со мной! Я позабочусь о воинском звании для тебя или можешь остаться, чтобы вести мои дела, но мы уже достаточно вознесли царя, чтобы ему понадобились услуги оракулов, прорицателей и толкователей снов. Если он захочет, мы можем помочь управлять завоеванными землями. Или… — Птолемей не договорил. К нам приближалось несколько воинов, и вид их был весьма грозен. Я видел, как побледнел от страха Птолемей, первый раз за все время, что я его знал. — Что происходит? По чьему приказу вы здесь? — обратился он к командиру, сдерживая дрожь в голосе.

— По поручению царя Александра, мы должны доставить — Энея, сына Каласа, в суд.

Мы с Птолемеем, с нескрываемым ужасом воззрились друг на друга. «Ты предал меня?», — вопрошали мои глаза. «Никогда!», — отвечал мой хозяин. Видно, что-то пошло не по плану.

— Я иду с вами. Если судят моего друга, я должен его защитить! — воскликнул Птолемей. Командир стражников лишь пожал плечами.

Они связали мои руки и повели через весь город, к царскому шатру. Я успокаивал себя, что, возможно, произошло нечто непредвиденное, какая-то ошибка. Уж, я-то точно не участвовал ни в одном заговоре. Если только Птолемей мог, что-то не учесть в своей хитроумно спланированной комбинации.

Мне было указано сесть рядом с шатром, пока царь не позовет нас. Птолемей остался стоять рядом. Из шатра вышел Кратер, которого он тотчас увлек в сторону. Они начали отчаянно шептаться, причем Кратер выглядел так же удрученным вестью о моем пленении. Мысли же мои были как раз далеко от выгод тех, кто устроил заговор, а с теми, кто будет казнен.

Аминта, сын Аррабея из Линкестиды. Единственный, кто остался свободным из этого знатного царского рода, кто мог бы претендовать на власть в Македонии. Один из верных людей Александра — он всегда был с ним, со смерти царя Филиппа. Ни смотря на что — на казнь своего отца и дяди, на то, что его второй дядя уж четвертый год, как в цепях сопровождает военный обоз, что брату его пришлось стать изгнанником. Этот храбрый воин с достойным упорством продолжал доказывать чистоту мыслей и свою преданность царю Александру. Он осудил и Филоту, и Пармениона, но это ему не помогло. Ни подвиги, ни храбрость, ни уважение не могли помешать воле царя.

Александр, сын Павсания из Линкестиды, который не успел покрыть себя славой, момент его триумфа был короток, благодаря желанию Каласа вернуться в войско и воле Пармениона, величайшего, в чем нет сомнений, полководца.

Филота, сын Пармениона, не он ли был всегда впереди? Всегда с царем Александром, с детства и юности, в трудных походах в самом начале царствования, когда Македония оказалась на волосок от гибели, каждую минуту в битвах на персидской земле.

Соматофилака Деметрия я знал плохо, помню только, что он все время был с царем Александром, с самой Пеллы.

Мне впервые довелось оказаться настолько близко к царю Александру. У него был усталый вид, да и персидские одежды не согревали его душу, полную желания мщения и расправы. Меня поставили посредине шатра, я старался смотреть прямо в лицо македонскому царю, но знал, что мы были не одни. Гефестион стоял рядом, облокотившись рукой на спинку кресла, Кратер и Кен находились поодаль. Остальные были вне поля моего зрения. Царь Александр долго рассматривал меня, наконец — заговорил:

— Нам стало известно, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты обманом завоевал доверие моих близких друзей и проник в царский дворец, чтобы иметь возможность передавать наши секреты врагам — персам. На протяжении нескольких лет ты поддерживал с ними связь. Теперь мы узнали об этом, что скажешь в свое оправдание? Назовешь ли сообщников?

Обвинения были одно нелепее другого, но мне следовало отвечать, иначе постигнет меня участь Филоты, который был не в силах вымолвить ни слова:

— Да, я раб из Фив, Калас выкупил меня у торговцев. То, что я был рабом — не помешало мне преданно служить тебе, мой царь.

— Говори!

— Я был рожден в семье знатного человека, меня учили грамоте и персидскому языку, чтобы я стал хорошим торговцем тканями. Фивы были разрушены, убита моя семья, а сам я продан в рабство. Калас спас меня от смерти, привез в Фессалию, а потом в Пеллу. Он сделал меня своим эроменом, дал возможность учиться в палестре, а в начале похода — освободил, назвав приемным сыном, со всеми имущественными правами. Мои способности заметил Птолемей Лагид, ведь ученики палестры всегда находились под особым вниманием, и предложил стать его помощником. Я могу поклясться перед богами, что никогда не передавал ничего персам. Да, я знаю их язык, как и египетский, и наречия Эллады только по собственным способностям, а не с тайной целью.

— Тогда почему этот фессалийский юноша, — царь Александр указал на кого-то за моей спиной, у меня уже не было сомнений о том, кто там стоит — утверждает, что ты — раб, который подчинил себе его брата искусностью в любовных утехах, и он видел тебя в объятиях перса, казненного за измену, а не Каласа.

»Он видел нас с Мидасом!», — мелькнуло у меня в голове, но я смело продолжил свою речь:

— Я действительно состоял в любовных отношениях с Мидасом, сыном Артабаза, но только с той целью, чтобы выполнить твой указ, мой царь, и достать карту проходов в Персиду. А Эсон таит в себе много злобы, я был бы «хорош», если бы мы остались наедине, но я предан своему эрасту.

— А мне? — царь Александр удивленно поднял бровь, цепляясь за мои слова.

— Есть люди более достойные, чем я, чтобы так любить тебя, мой царь, — промолвил я. Ответ понравился обоим — и Александру, и Гефестиону.

Меня освободили от оков, я был счастлив, что добился милости царя, отвел все опасности, грозящие мне и Каласу, но не знал, что лишь отсрочил неминуемую трагическую развязку. Парменион был убит, его голову привезли Александру, а все «заговорщики» были казнены. Нам же с Каласом царь не позволил покинуть войско. Меня уговаривал Птолемей, с одной стороны, Каласа — Гефестион, получивший под свое командование половину всей конницы, с другой.

***

Калас

— Скажи мне, Калас, что привлекает тебя в Энее?

— Его психея, Гефестион, — потом я замолчал, но взгляд возлюбленного царя требовал откровенности за откровенность, и я решился, — в минуты озарения, я чувствую в нем душу могучего воина, сильного, решительного, запертую в теле. Никто этого не знает, но только я — первый раз заглянув в его бездонные, серые глаза, еще тогда, в Фивах, понял, что люблю его, вечно и всепоглощающе…

— А ты — поэт, Калас, — с улыбкой промолвил Гефестион, — но, ведь, и ты иногда бываешь жесток с Энеем. В своей любви ты иногда хочешь причинить своему возлюбленному боль. Почему?

Я молчал. Гефестион расстроен тем, как изменился Александр, почувствовав вкус власти, поэтому и задает мне столь откровенные вопросы. Что я могу сказать тебе о любви и боли, мой друг? О высшем наслаждении и страдании? Они идут вместе, одной дорогой, как две стороны одной монеты, и я не могу понять сам, а уж объяснить истину тебе — подавно, почему Эней вызывает во мне такие противоречивые чувства. Иногда я кажусь самому себе слабым, особенно, когда он смотрит на меня так — с терпеливой мудростью и грустью, и это злит меня настолько, что я готов уничтожить его, лишь бы не признать в себе то, что он намного сильнее меня. Сколько раз я ловил на себе этот взгляд! Я вспоминаю прошлое, сколько раз я приходил в бешенство, нанося удар за ударом. А после насилия проклинал себя, сгорая от любви и нежности, требуя прощения. И Эней каждый раз прижимался ко мне, шептал ласковые слова, размазывая слезы по моей коже, соленые и горячие. Он всегда прощает, он любит меня, хотя не знаю — кого он видит во мне? Он пытался мне объяснить — что, но это было выше моего понимания.

***

Мы покинули Дрангиану, вступив в Арахозию. Наступала зима. Наше огромное войско, сопровождаемое не меньшим обозом торговцев, техников, поставщиков фуража, жрецов и мирян, а также женщин и народившихся детей, медленно продвигалось вперед к предгорьям Кавказа. Местные племена почти не оказывали сопротивления. На нашем пути, за столь короткое время была основана еще одна Александрия — Кандагарская, и крепость Герат. Чем дальше углублялся царь Александр в горы, тем неспокойнее становился пройденный нами путь. Восстала Арея, куда на усмирение были посланы войска под командованием Артабаза, отца Мидаса. Долины были покрыты глубоким снегом, приходилось добывать провиант у местных жителей, разоряя деревни. Переправившись через большую реку, мы остановились у подножия Гиндукуша, за которым лежала Бактрия, именно туда стремился царь Александр. Там мы остановились на зимовку, ожидая, когда очистятся от снега перевалы, но самый трудный из них — Хавакский был избран для продолжения пути. Нам было очень тяжело — холод и скудное пропитание ослабили воинов. Калас плохо переносил подобные лишения.

— Я ненавижу снег! Я все это — ненавижу! — кричал мне Калас сквозь метель.

— Потерпи, возлюбленный мой, потерпи! — шептали мои губы, я по щекам катились горячие слезы, я ничего не мог поделать.

— Зачем ты меня сюда привел? — смертельный упрек, сильнейшей болью пронизывал сердце.

Я изо всех сил старался согреть его, как мог. Воины слепли от яркого белого света, страдали от холода, было трудно дышать, у некоторых начались видения. Жгучие слезы катились из воспаленных глаз Каласа и стыли на тронутых морозом щеках:

— Зачем ты изменил мою судьбу? Зачем? Ты думал о себе… а обо мне?

Однажды, когда Калас обнаружил замершее в снегу тело воина, то издал звериный крик. Все переполошились, решили, что он сошел с ума. Я быстро соскочил с лошади, кинулся к Каласу, оттаскивая его от мертвого тела. Он бился в моих руках, а я кричал остальным, чтобы продолжали свой путь. Я понимал, что э