КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403035 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171518
Пользователей - 91556
Загрузка...

Впечатления

desertrat про Шапочкин: Велит (ЛитРПГ)

Читать можно. Но столько глупостей, что никакая снисходительность не выдерживает. С перелистыванием бросил на первой трети.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Шляпсен про Шаханов: Привилегия выживания. Часть 1 (СИ) (Боевая фантастика)

С удовольствием жду продолжения.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Зверев: Хаос (СИ) (Фэнтези)

думал крайняя книга, но похоже будет еще и не одна

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
RATIBOR про Красницкий: Сборник "Сотник" [4 книги] (Боевая фантастика)

Продолжение серии "Отрок"...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Ван хее: Стихи (Поэзия)

Жаль, что перевод дословный, без попытки создать рифму.
Нельзя так стихи переводить. Нельзя!
Вот так надо стихи переводить:
Олесь Бердник
МОЛИТВА ТАЙНОМУ ДУХУ ПРАОТЦА

Понад світами погляду і слуху,
Над царствами і світла, й темноти —
Прийди до нас, преславний Отче Духу,
Прийди до нас і серце освяти.

Під громи зла, в годину надзвичайну,
Коли душа не зна, куди іти,
Зійди до нас, преславний Отче Тайни,
Зійди до нас, і думу освяти.

Відкрий нам Браму, де злагода дише,
Дозволь ступить на райдужні мости!
Прийди до нас, преславний Отче Тиші,
Прийди до нас, і Дух наш освяти.

Мой перевод:

Над миром взгляда и над миром слуха,
Над царством света, царством темноты —
Приди к нам, о преславный Отче Духа,
Приди к нам и сердца нам освяти.

Под громы зла, в тот час необычайный,
Когда душа не ведает пути,
Сойди к нам, о преславный Отче Тайны,
Сойди к нам, наши мысли освяти.

Открой Врата нам, где согласье дышит,
Позволь ступить на яркие мосты!
Приди к нам, о преславный Отче Тиши,
Приди к нам, наши Души освяти.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Stribog73 про Бабин: Распад (Современная проза)

Саша Бабин молодой еще человек, но рассказ очень мне понравился. Жаль, что нашел пока только один его рассказ.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Балтер: До свидания, мальчики! (Советская классическая проза)

Почитайте, ребята. Очень хорошая и грустная история!

P.S. Грустная для тех, кому уже за сорок.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
загрузка...

Серенада инквизитора (СИ) (fb2)

- Серенада инквизитора (СИ) 231 Кб, 23с. (скачать fb2) - Марко Гальярди

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== Весна в Агде ==========

Весна в тот год наступила внезапно, будто Господь излил на нас свою благодать за деяния наши, вняв молитвам братии. После лютых холодов, когда даже море покрылось коркой льда у берега, а город, никогда не видевший снег, оказался в его плену так, что замер в страхе, не решаясь отворять двери и ставни, внезапно выглянуло солнце, и мрачные свинцовые тучи отступили.

Снег не был для меня диковиной, скорее, напоминанием о детстве, оставленном в далеком прошлом, ибо родился я в стране англов, изучал науку богословия в парижском университете, потом в Тулузе, преподавал юриспруденцию в Авиньоне, и наконец, нашел свой приют в доминиканском монастыре святого Петра в Сете, хотя постоянно мне приходилось совершать путешествия в Агд, куда я был назначен исполнять обязанности инквизитора в диоцезе.

Поездка на лошади вдоль берега моря доставляла мне удовольствие, сравнимое с молитвой, поэтому я настойчиво отвергал предложения цистерианцев разделить с ними хлеб и кров, а к братьям-францисканцам у меня были свои счеты: большую половину из них стоило обвинить в ереси, но каждый раз тот или иной понтифик избегал напрямую столкнуться с магистрами ордена.

Поэтому у меня и сейчас был «соперник», достаточно молодой, но уже бривший бороду, брат Франциск, тоже назначенный инквизитором в Агд, с которым я был вынужден вести беседы, хотя брат был достаточно невежественен, страдал желудком, и большей частью предпочитал где-нибудь заснуть, между справлением ежедневных молитв. Он мог бы быть моим сыном, если бы школяром я где-то нагрешил, хотя сильно сомневаюсь, что способен породить столь нелепейшее и глупое существо на белый свет, даже во грехе.

— Я вчера получил письмо, брат Доминик, — громко и взволнованно начал брат, едва поздоровавшись. Он встречал меня уже на входе в дом городского совета, скрываясь от солнца под портиком.

— Я тоже, брат! — я с усмешкой на него посмотрел и опять утвердился в том, что не вижу в брате своем ни особой красоты, ни особой значимости: — Ты будешь меня сопровождать или останешься здесь?

Брат Франциск побледнел, сама мысль трястись по жаре на лошади на границу диоцеза вызывала у него недомогание и рвотные позывы. Благородная кровь брата не была даже приспособлена к длительным переездам, а тяжелее распятия он в своей жизни ничего в руках не держал, я не понимал, почему нежный и впечатлительный мальчик избрал именно францисканский орден с его суровой дисциплиной. Я же был крепче и, в отличие от брата Франциска, умел обращаться с оружием, мои предки постоянно с кем-то воевали, поэтому нужное воспитание в семье давалось всем мальчикам.

У городских ворот меня уже ждали шесть конных стражников с пятью мешками, в которых, при каждом шаге коня, позвякивали оковы для наших будущих пленников. Презабавное зрелище мы представляли для жителей деревень, которые, заслышав издаваемый нами шум стремились разбежаться в стороны и прятаться в домах. Но это только потому, что они уже все забыли, рассуждал я. Когда-то давно, когда Монпелье и Безье лежали в руинах, тюрьма Агда могла принять до пятидесяти заключенных еретиков, а теперь — они до нас просто не добегают, перехватываемые соседями. Это обстоятельство сильно печалило нашего епископа, он жаловался и постоянно писал письма, заверяя в своей готовности служить Святому престолу и его решениям. Мы с братом-миноритом пытались его утешить, как могли, уверяя, что совсем скоро найдем и своих еретиков, доморощенных, но не особо усердствовали. Я обучал свою новую лошадь прыжкам через препятствия, читал книги и писал собственное сочинение, полемизируя с Фомой из Аквины, а брат Франциск, по всей видимости, рукоблудствовал, за что порол сам себя нещадно перед распятием. Однако, сейчас над нами сжалился уже архиепископ — потому что Агд, как часть Галлии, не должен был нести в себе и тени подозрения, что в наших землях можно укрыться от преследований в ереси.

Мы двинулись по основной дороге в Безье, где у моста на границе диоцеза нас уже должны были ждать городские стражники «соседей». Оковы мы взяли с собой, поскольку наши будущие пленники теперь будут совсем наши, а значит, и в цепях мы должны их вести «своих», а значит, еще нужно будет заплатить кузнецу, чтобы расклепал одни и поставил другие. Вот такого рода мысли меня волновали по дороге.

Моим вниманием сразу же завладел посланник от инквизитора из Безье, передав плотно перевязанный пакет толщиной с книгу, но имел милосердие ко мне быстро разъяснить все на словах. Беглые еретики были пойманы на границе нашего диоцеза, поэтому архиепископ распорядился отдать их Агду, но с условием, что мы успеем подготовить признания и заключения к началу, ну, хотя бы к середине, срока разбирательства в Сансе по обвинению братьев-тамплиеров в ереси. Что спрашивать, и что именно писать уже давно определено и содержится в пакете, главное, чтобы дознание проводилось законно и не вызвало сомнений у судей в Сансе [1]. Разрешалось применить пытку. В добавлении к конверту нам передавали троих рыцарей Храма — двух франков и одного италика, пытавшихся сбежать от правосудия, женщину, в доме которой они были пойманы, и мужчину-торговца, который помогал беглым преступникам, и мешок с их общим скарбом.

— Пошли смотреть! — стража, видя наше приближение, приказала всем пленникам подняться с земли, и тогда я увидел его — моего пленника.

Насколько совершенны были древние статуи, виденные мной в Риме, настолько прекрасен был юноша. Широкие плечи, развитые мышцы, узкие бедра и сильные ноги — идеальное тело, которое хотелось ласкать. Длинные золотистые волосы, вьющиеся крупными кольцами до плеч, выраженные скулы и редкого цвета глаза — синие, как небо.

Комментарий к Весна в Агде

Описываемое время - весна 1310 года, конец марта. Место - город Агд (Agde), один из древнейших городов юга Франции, у места впадения реки Эро в Средиземное море.

[1] имеется в виду церковное деление: архиепископство Санс, куда территориально входил Париж. Папская комиссия собиралась в Париже с февраля по конец мая 1310г. Архиепископом Санса был Филипп де Мариньи, брат Ангеррана де Мариньи - советника короля Филиппа Красивого.

========== Грезы ==========

«Аларассис Буассе из Совьян, диоцез Безье, укрывала в своем доме трех братьев, рыцарей-тамплиеров, имена которых назвала.

Они в первый раз были в ее доме в мирском платье, но среди вещей имели оружие и белые плащи с крестом.

Эти братья рассказали ей, что они путешествуют в мирской одежде, потому что не хотят заходить в монастыри, где их отошлют к епископам, ибо все получили приказы заключить их в тюрьму по прибытии. Братья сказали, что шестеро из них вместе останавливались в гостинице в Тулузе, еще не были опознаны.

Снова она сказала, что эти три брата оставались в ее доме, одетыми в светскую одежду с Рождества. Она и ее мать снабжали их всем необходимым. Она добавила, что двое братьев из францисканского ордена, которых она назвала, приходили в ее дом в мирском платье и встречались с первыми тремя. Они остались на некоторое время в ее доме, так же облаченные в светское, поверх францисканских ряс. Она дала одному из них четыре куска полотна, из которого он сделал себе светскую рубаху (тунику). Позднее они вернулись в Тулузу, где, как уже говорилось, еще трое братьев-тамплиеров оставались, переодетые в мирян.

Потом она опять принимала в своем доме и давала пить двум мужчинам, которые сказали, что приехали с Майорки в поисках вышеупомянутых братьев-тамплиеров, которые не осмеливаются показаться на публике. Их целью было доставить этих братьев на Майорку. Чтобы распознать, что она может верить этим двум мужчинам и раскрыть местопребывание упомянутых братьев, которые прятались, она отправилась в Тулузу, чтобы посоветоваться с Жаком Тренкавелем. Тот ответил, что она может доверять этим людям, и что спрятанные братья могут спокойно пересечь с ними море. Когда она это услышала, то вернулась в Совьян и пересказала все, что она узнала от Жака Тренкавеля беглецам.

Спустя семь дней двое мужчин вернулись с лодкой и пришли в ее дом. Но трое братьев из Тулузы так и не появились в условленное время. Через два дня в ее доме появился Жак Тренкавель и сказал, что трое братьев-тамплиеров схвачены в Тулузе. Мужчины, которые привели лодку, сказали, чтобы рано утром следующего дня все готовились к отплытию и ушли в сторону моря».

Однако братья-тамплиеры не успели собраться в дорогу и были схвачены стражей, присланной из Безье. Женщина раскаивалась в своих поступках и уверяла, что помогала беглецам из-за денег, которые ей обещал заплатить Жак Тренкавель.

Жак Тренкавель, торговец шерстью из Тулузы, подтвердил рассказ Аларассис Буассе, заявив, что помогал братьям-тамплиерам исключительно ради денег, которые он так и не получил. Однако при задержании было обнаружено, что под камизой он опоясан пеньковой веревкой, что указывало на его сочувствие альбигойцам. Однако хитрый торговец и тут нашелся, что сказать: что от страха быть разоблаченным, напился вечером вина и лежал мертвецки пьяным до прихода стражи. Откуда взялась веревка — не знает. Но может дать любую клятву, что показания его истинны.

На этих двоих мы потратили весь оставшийся день и полночи, пока записывали их показания. Палач и его помощник остались без дела. Брат Франциск мирно заснул на скамье в комнате дознаний, она же пыточная, а я решил проверить, как наши пленники, с которыми завтра предстоит нелегкая работа. Но, признаюсь, большей частью меня волновал только один из них — молодой италик, что так сильно распалил мое воображение, пока мы вели их в Агд. С собой я прихватил палача с помощником.

Мы будили пленников попеременно: сначала более старшего — из Совиньи. Я приказал палачу поднять его с земли, и сразу понял, что с этим крепким мужчиной нам придется долго повозиться: он был покрыт шрамами, а значит воевал в Святой земле, и простая дыба покажется ему легкой прогулкой. — Железо? — я кивнул в ответ.

Второй франк выглядел более изможденным и слабым. Я решил, что мы завтра начнем с более крепкого, а после его признаний, уже будет легче с остальными, поскольку воин будет всё отрицать из собственной стойкости, а юноша из собственных убеждений сердца.

Италик уже не спал, будучи разбуженным нашей возней с другими пленниками. Он сам поднялся и ждал нас, прислонившись к дальней стене. Я повесил свой светильник на крюк, вмурованный в потолок и любовался как на светлой коже юноши играют тени. Он нас боялся, дрожал, закрылся, обхватив себя за плечи, казалось — сломлен, но только на миг. Палач поднял его лицо за подбородок вверх, заставив смотреть прямо на меня.

Такого потока жгучей ярости и ненависти, что излился из его ясных глаз, я еще на себе не испытывал. Но светлым был только один глаз, освещенный светильником, хрустально голубой. Второй же был черен и только блестел, скрытый тенью. Меня же эти эмоции захлестнули с головой, и я опять почувствовал вожделение, горячей волной окатившее мой пах. «Не сейчас, точнее — сейчас не мой черед тебя касаться!» — Мысленно я ответил своему пленнику и приказал палачу снять с него всю одежду, чтобы я смог убедиться, что на нем нет никаких колдовских меток. Палач делал все медленно, продлевая мою пытку, ибо созерцание совершенства этого тела — широких плеч, пропорциональных рук, напряженного рельефа мышц живота и даже расслабленного члена в обрамлении вьющихся рыжих волос, рождало во мне во истину греховные фантазии. А когда это все двигалось, переливалось и дрожало в неясном освещении лампады…

— Трахни меня прямо здесь, святой отец! — этот юный негодник завлек меня в середину церковного двора. Было темно, но кругом горели факелы. Он как будто танцевал, извиваясь по темному стволу яблони, растущей в самом центре. Я резко развернул его к себе спиной, заставив обхватить ствол руками, огладил бедра и с силой ударил по ягодице. Италик деланно застонал, откинул голову назад так, что я лицом уткнулся в густую гриву его светлых волос, что крупными тугими кольцами ниспадали ниже шеи, и вдохнул запах ночных фиалок, а может быть… и моря. Я опять ударил его по ягодице, наказывая за неспешность, поскольку мой член уже давно стоял готовый к действию, но надежно спрятанный под длинной рясой. — «Ты ведь хочешь, чтобы я вошел в тебя так? Ты любишь боль?» В ответ он только прогнулся в спине, подставляясь мне. Я ввел внутрь него палец, второй, третий, он был весь раскрытый, покорный и весь мой.

— Святой отец! — было ясно, что палач уже не первый раз окликает меня. Я будто очнулся от сладостных грез. — Мне повернуть его к вам задом?

— О, нет! — слишком поспешно ответил я и схватился за свой крест, висевший на шее, как за спасительный якорь. — Я не удивлюсь и не буду сомневаться, что завтра или позднее, мы все-таки обнаружим явные свидетельства, что этот человек занимался содомским грехом! — Я выразительно посмотрел на палача и его помощника, — а сейчас, я хотел бы вас покинуть, нужно немного помолиться и поспать.

Конечно я далеко не ушел, тело мое требовало разрядки. Я прислонился одной щекой к холодному камню стены, он был влажным. Я целовал его губами, лизал, не сдерживая стоны, а крики, что я слышал за своей спиной, сначала взывали ко мне о помощи и милосердии, а потом перешли в глухое рыдание и стоны, но не этими дарами я хотел бы поделиться: — Трахни меня прямо здесь, святой отец! — Вот что истинно заставляло меня желать, дрожать от страсти и изливаться семенем.

— Так ты собираешься меня взять по-жесткому, святой отец, как ты любишь? — мой пленник лежал ничком распростертым на большом сером камне. Мы почему-то оказались у меня на родине, морской берег показался мне знакомым: да, там как раз была такая груда исполинских камней. Он пошевелил руками, прикованными толстыми цепями к камню, и раздвинул ноги, раскрываясь передо мной. — Или мне еще полежать так?

Я быстрыми рывками стянул с себя рясу, но сразу приступать не спешил. Я взял его за волосы и поднял голову, вглядываясь в светлые глаза, сравнивая с цветом неба. Они были идентичны и прекрасны. Я целовал своего пленника в губы, а он не сопротивлялся, отвечая со всей страстью, на которую я хотел бы рассчитывать. Потом италик дрожал от моих прикосновений и поцелуев всем телом, а я, словно скульптор, хотел ощутить каждое движение его мышц под моими сминающими пальцами. Наконец, в своих странствиях я дошел до той вожделенной дырочки, которая сводила меня с ума — расслабляясь и сжимаясь в ответ на мои ласки. Я ввел в нее мой член, сначала не весь, не полностью, медленно проталкивая головку вперед и намечая путь. Потом дыхание мое начало ускоряться, давая темп движениям вперед и назад. Я чувствовал все настолько реально, что не сомневался в происходящем: как тугие мышцы входа каждый раз сжимают мое налитое силой орудие, как, достигнув кульминации, когда глаза застилает пульсирующая пелена, а сердце уже бьется в висках, я исторгаюсь вовне жизненными соками и опустошаю себя, оставляя внутри лишь разлитое по телу тепло.

Когда очнулся от грез, то не сразу понял, где именно нахожусь. Я сидел голым в углу купальни, моя рука еще сжимала обвисший член, а ноги и пол кругом были залиты спермой. Потом вспомнил, что, выбравшись из подвала, сразу поспешил сюда, чтобы очистить тело, но, видно, заснул от усталости. Сквозь закрытые ставни пробивается яркий свет дня, нужно спешить, пока меня не начали искать. Да, италика оставим на потом, а то, если так будет и дальше продолжаться, я из-за него еще не раз постираю рясу.

Меня давно уже ждали в зале дознания и даже принесли туда завтрак. Дамьен де Совиньи уже был вздернут на крюк, с заломленными назад руками, а палач с помощником ворошили горячие угли и раздували меха, чтобы они жарче горели.

Я поприветствовал брата Франциска и отметил, что у него сегодня довольно здоровый вид, о чем сказал. Брат обрадовался, услышав похвалу из моих уст, но опять поник, узнав, что сегодня у нас пытка железом, от созерцания которой он может вернуть свой завтрак обратно.

— И даже гостию? — с надеждой в голосе, что этого не произойдет, спросил он.

— И в особенности гостию, — назидательно произнес я, — поэтому, как проблеваться захочешь, пей воду. Ты что — в первый раз?

Он кивнул. Мне даже стало его жаль:

— Послушай, клещи тебе в руках держать не надо, для того, чтобы писать — есть нотарий, просто сиди за столом и задавай вопросы. Ответы на них у нас уже тоже все есть, главное, чтобы тебе на всё дали тот же ответ. Если я иду отлить, пытка не прерывается, если у тебя какая оказия случилась — то я продолжаю. Понял?

Моргнул, значит, все в порядке. Меня так же учили в застенках Тулузы, вот там это ремесло передавалось из поколения в поколение.

Комментарий к Грезы

За основу взяты реальные показания Аларассис перед инквизиционным трибуналом, но адаптированные под описываемое время

========== Мне решать, кто грешен ==========

«Брат принес мне крест и велел плюнуть на него и топтать его ногой, отрекаясь трижды от Иисуса. Я был этим совершенно потрясен и отказался. Тогда брат сказал мне, что так надо, что это правило ордена Храма: и, если я не подчинюсь, они хорошо знают, как они должны поступить… Тогда я отрекся от Иисуса трижды устами, но не сердцем и плюнул рядом на крест только один раз и не стал топтать его ногами».

«Братья поставили в центр стола каменную голову с четырьмя лицами, с пустыми красными глазницами, горевшими как солнце, и все ей поклонились».

«После возвращения из Палестины я получил разрешение от моего магистра жить в содомском грехе с тремя братьями».

Вот это все — мы вытягивали по словам из нашего пленника до ночи, пока он не превратился в живой мешок костей и горелого мяса. Не понимаю, зачем люди готовы претерпевать муки, когда все равно признаются в этом под пытками? Новичок — брат Франциск, оказался крепким малым: только пару раз выбегал из пыточной, а один раз надолго потерял сознание, и спал как младенец под крики испытуемого.

Дамьен де Совиньи был обвинен в богохульстве, идолопоклонстве и содомии, и настолько сломлен, что подтвердит все, что здесь записано, сотню раз. Архиепископ должен быть нами доволен.

Устало я потянулся, и почувствовал, что должен прямо сейчас посетить моего прекрасного юного пленника, чей образ бередил мне сердце весь день. Неужели и он позволит мне вот так терзать свое идеальное тело раскаленными щипцами? Будет кричать, извиваясь от боли, когда кнут будет жарко целовать полукружия его белоснежных ягодиц, оставляя кровавые следы, или когда острые зубцы тисков будут впиваться в его мошонку? Будет молить о милосердии и клясться в покорности, лишь бы остановить пытку? Пребывая в приподнятом настроении, пошатываясь будто пьяный, распаленный образами в своем сознании, я вошел в комнату и опять повесил светильник на крюк. Пленник проснулся, приподнялся на одном локте, а другой рукой попытался прикрыть свой пах. Цепь, сковывающая руки, натянулась. Я присел перед ним на корточки, внимательно рассматривая.

— Мы сегодня прибирались у него, так что — не извольте беспокоиться за чистоту вашей рясы, святой отец! — раздался позади меня голос палача. Пленник дернулся от страха и весь сжался.

— Иди пока. Отдохни, — ответил я палачу. — Он скован, меня не тронет.

— Если что — кричите, я рядом.

— Не бойся меня, — сказал я пленнику, — я хочу на тебя посмотреть. Хочешь почитать, что поведал нам сегодня твой друг, Дамьен де Совиньи? — я вынул пергамент.

— Я не умею читать, — я впервые услышал его голос, такой молодой, по-юношески нежный, спокойный, хрипловатый, и в тоже время — певучий. — Сам читай, если нужда есть.

Я поднял бровь, удивленный подобной бравадой. Я-то думал, что он сейчас будет меня умолять… Поднявшись, подошел ближе к светильнику и начал читать, после каждой фразы, обращая взор на моего пленника, пытаясь увидеть его отклик на услышанное. Он повернулся на спину, вонзил свой небесный взгляд в свод потолка, сложил руки в молитвенном жесте на груди и начал шевелить губами.

— Ты что делаешь?

— Молюсь за душу брата моего Дамьена… и за вашу, святой отец, и за душу того безымянного палача, что был сегодня с вами.

— Разве душа твоего нераскаявшегося брата достойна молитв?

— Да, святой отец. А ты как различаешь господни души на достойные и недостойные?

— Святая церковь вправе это делать.

— Решать за Господа? Только Господь Всемогущий по молитвам нашим спасает любую душу, которая пожелает спастись. А церковь…

— Еще слово, — прервал его я, — и ты пойдешь по обвинению в альбигойской ереси!

— Не все ли равно, святой отец, за что меня сожгут на костре? Есть ли разница в признаниях, что я сделаю или уже сделал брат Дамьен, или еще сделает брат Жан-Мари Кристоф? Скажи мне, святой отец, — он повернул ко мне голову, стараясь найти ответ.

— Ты даже не обучен грамоте, а имеешь наглость рассуждать о вещах божественных! — воскликнул я и почувствовал, как во мне закипает гнев. Скорее на себя самого, что я опустился до того, что разговариваю с безродным крестьянином, который мнит себя мне равным.

— Святая церковь тут — Вы, святой отец! И Вам решать, насколько грешен я в глазах святой церкви… и в ваших глазах.

Он смеялся надо мной, прекрасно осознавая, что буквально таю от созерцания его идеальной красоты, знал, что никогда не смогу отдать приказ палачу, чтобы ее испортить. И гореть на костре он будет во всем своем великолепии, пленяя похотливые взгляды зрителей. Будто откликаясь на мой немой зов, он заложил скованные руки за голову, бесстыдно выгнувшись. Я стоял, словно пьяный, хватая губами воздух, но последнее слово было за мной:

— Вот так, именно так — ты будешь красиво смотреться на дыбе.

В коридоре меня ждал палач, я слегка кивнул, провожая долгим взглядом его спину, прислушиваясь, что он зовет помощника и отпирает дверь. Я опять позабыл свой светильник в той комнате, но в кромешной темноте стал смелее, быстро задрал подол рясы, не опасаясь быть застигнутым за постыдным делом врасплох.

И опять как в горячечном и бредовом сне, я слушал его стоны и крики, представляя, как мой пленник выгибается с задранными над головой ногами, удерживаемый палачом. Как сильные грубые пальцы помощника палача сначала ощупывают его бархатистые ягодицы, пока примериваясь. Потом в ход идет слюна, её обильно много у этого коренастого парня, потому что он и в обычной жизни то под ноги сплюнет, то себе на руки, когда берется за работу. Он вминает пальцы с силой, пока у него самого не встанет его член, который он потом одним сильным толчком загоняет внутрь. Громкий вскрик его еще больше распаляет, он начинает так шумно дышать, что я слышу его выдох, один за другим и начинаю дышать с ним в унисон. И представляю себя на его месте, будто это я загоняю в пленника свой член, а он подо мной дрожит от боли, кричит, потом его голос не выдерживает, и он только стонет, смиряется, опускает веки, и слезы катятся по щекам. Я выплескиваюсь раньше, чем помощник палача, ну, да — возраст уже не тот! В бессилии опускаюсь на колени, прислушиваясь и считая удары собственного сердца. Наконец, через сто ударов, я слышу вскрик — и этот юноша, наконец, излился. Слышится короткий, но хлесткий шлепок по ягодице и шум, видно, пленника моего отпустили, но нет…

Я тихо подхожу туда, где выбивается свет из-под дверной щели. — Святой отец такооо-го, конечно, не одобрил бы, но попробовать стоит! — Слышу голос палача и вжимаюсь в стену напротив приоткрытой двери, пальца на три, но мне видно все. И я опять пьянею от желания…

Помощник палача полулежал на полу, а сверху на нем сидел обессилевший пленник, покорный, словно соломенное чучело. Я сначала не понял, что именно они хотели с ним сотворить, но потом подошел палач, поглаживая свой напряженный член, наклонил италика, почти совсем положив ниц, долго примеривался к чему-то, ведь я наблюдал за ними сбоку и сзади. И, судя потому, как мой пленник затрепыхался, ему было очень больно, или стыдно, да так, что он громко принялся взывать к Господу, к его милосердию, что звучало в его устах как богохульство. Я же поспешил убежать подальше от этих стонов, ибо воистину супротив веры моей было слышать взывания к Господу нашему в таком деянии.

Ночью я опять грезил о моем прекрасном пленнике. Как лежит он нагим передо мной с руками, заведенными за голову, разбросав золотые кудри свои по плечам. И смотрит на меня своими бездонными как небосвод глазами. Я накрываю его рот своими жаркими губами и стенаю от страсти и желания обладать его телом без остатка, я готов покрыть поцелуями каждый маленький кусочек его тела, а он — смеется, так радостно, будто давно ждал нашей встречи. Он бесстыдно обхватывает меня за бедра ногами и притягивает к себе, раскрытый и расслабленный от моих ласк. Я легко двигаюсь в нем, ускоряя дыхание, а он выгибается мне навстречу и стонет так сладостно, принимая меня, будто пьет сладкое вино, нектар. Его щеки розовеют, дыхание сбивается, он закусывает губу, готовый сам излиться соками прямо на мой обнаженный живот. Я кричу, я рычу от страсти…

========== Миндаль расцвел ==========

— Брат Доминик, что-то ты сегодня неважно выглядишь, будто всю ночь не спал, а провел в молитвах. Что с тобой? — брат-минорит постарался выразить обо мне заботу. Ненавижу! Опять я изгадил все простыни, теперь прачки точно будут судачить о ночных излияниях святого отца. Я же постарался изобразить подобие улыбки сочувствующему брату, обмакнул кусок хлеба в душистый мед и долго слизывал эту сладость с пальцев, наблюдая как еще одного брата-тамплиера, Жана-Мари Кристофа, подвешивают к потолку.

С ним было скучно. Видно, наслушавшись стонов Дамьена де Совиньи за одной стеной и насилуемого италика — с другой, Жан-Мари готов был признать все и даже больше — сознавшись и в альбигойской и в вальденской ереси и даже упомянул дольчинитов, поскольку был не раз проездом в Ломбардии.

— Неужели он еще и из этих — лже-апостолов? — брат-минорит со страхом посмотрел на меня, не зная, чему еще верить.

— Ага, — ответил я, — еще спроси, съел ли он твою бабушку и где закопал твоего дедушку. Он — точно ответит. Тут, брат, придется отделять зерна от плевел, поскольку самооговор — это уже грех. Особенно, перед лицом инквизиции.

— А что делать?

— Пытать, — я развел руками. — Как еще можно узнать, где правда, а где — вымысел?

— Он нам столько наговорил… — с сомнением покачал головой брат Франциск.

— Тогда попробуй понять, что тебе важнее — разбираться в его религиозных взглядах или выполнить просьбу архиепископа — отправить признания брата-тамплиера в Санс, на что времени у нас — еще три дня.

— А если он — еретик?

— Тебе, брат, обвинений в богохульстве недостаточно? Да пойми же, орден Храма только под подозрением, а понтифик пока еще его покровитель. С твоими обвинениями в ереси, это как в твоем ордене — отделить спиритуалов от конвентуалов, обвинить в ереси и отправить на костер.

В итоге брат минорит согласился с моими доводами, Жана-Мари Кристофа потрепали только для вида: высекли кнутом и сломали один палец в тисках. Зато у нас уже имелось второе признание.

«Братья кружили меня и велели отречься от Иисуса Христа, трижды плюнув на крест. Когда я трижды отрекся по их повелению, плюнул на крест, но не попал, тогда они сказали топтать его ногами. Я подчинился».

«Братья часто возили головы каменных идолов с собой. У меня тоже была такая голова. Я ее должен был „кормить“ ежедневно каплей крови из пальца или иной части тела. Я ежедневно совершал перед нею молитву: говорил „Славься!“, трижды».

«После возвращения из Палестины, я получил разрешение от моего магистра жить в содомском грехе с тремя братьями на выбор, но я почти никогда не пользовался этим благоволением».

Жан-Мари Кристоф был обвинен в богохульстве, идолопоклонстве и содомии, и настолько боялся продолжения пытки, что поклялся на распятии подтвердить все, что он сказал, перед любым Высоким судом. Архиепископ должен быть нами доволен вдвойне.

Я вышел прогуляться по городу, чтобы размять ноги и вкусить весеннего аромата уже пробудившейся природы. Вышел за городские ворота и отправился в сторону моря. Занимаясь своими обязанностями в пыточной, я даже не обратил внимания, что зацвел миндаль, и теперь по обе стороны дороги цветы на изломанных черных ветках распустились, полностью укрыв деревья бело-розовым убранством, источая сладковатый аромат, который в предвечернем воздухе разносился на многие мили. Мне нравилось цветение миндаля, уже третий год, как я здесь, и всегда с нетерпением жду этих волшебных дней. Вернулся я посвежевшим и в прекрасном настроении.

— Миндаль расцвел… — я снова был с моим пленником, положил ветку с цветами рядом с его щекой, чтобы он почувствовал аромат. Он повернул голову и прикрыл глаза, улыбнулся, хотя из уголков глаз скользнули две слезинки.

— Спасибо…

— Мне кажется, ты должен умолять меня, чтобы сегодня ночью не приходил палач, — мне очень хотелось увидеть, как он будет это делать, прекрасное распростертое тело у моих ног. Что может быть слаще?

Он слегка улыбнулся:

— Он всё равно придет, не будете же вы, святой отец, нести стражу всю ночь у моей двери.

Я вышел. Палач ждал меня в коридоре:

— Он у меня завтра должен танцевать на дыбе, а сейчас выглядит как мешок с дерьмом. Мне это не нравится. Накорми его, но не трогай, еще будет время навеселиться.

Мой прекрасный пленник искренне не понимал, кто здесь стремится выслужиться перед архиепископом и расставляет фигуры.

========== Танец на дыбе ==========

Видно, прогулка к морскому берегу благотворно сказалась на моем здоровье, потому что спал я без грез, и на следующий день чувствовал бодрость во всех членах тела.

— О, брат мой, — францисканец приветствовал меня, вставая с места, — ты сегодня чувствуешь себя намного лучше. Рад видеть тебя в добром здравии.

— И тебе того же, — я сдвинул в сторону письма-наставления архиепископа, чтобы дать возможность слуге поставить поднос с завтраком. — А это что?

Я заметил, что на углу стола лежат аккуратно сложенные плащи рыцарей Храма.

— Сегодня утром убирались в комнате дознаний, видно, решили, что валяются в углу без дела, — ответствовал мне брат Франциск, отламывая кусочек пресного хлеба. — Нам сегодня с утра доставили свежий мед, я попросил приготовить горшочек для тебя. Говорят, мед очень полезен для живота.

— Спасибо за заботу, брат мой, — я хотел еще что-то добавить, но палач ввел в пыточную моего прекрасного италийского пленника, ввергнув меня опять в мир грез, ибо я снова увидел его в свете солнца, льющегося из ряда длинных окон, расположенных под потолком. Пока он снимал с него цепи и укладывал его на дыбу, я неотрывно следил за каждым движением юноши, но не уловил в нем страха или сомнения. Брат Франциск, по-видимому, тоже впечатлился этим зрелищем, поскольку заскрипел табуретом и постарался занять рот завтраком. Палач привязал только руки, заведя их за голову, и зафиксировал тело ремнями за талию, ноги при этом почему-то оставил свободными, но я быстро понял его мысль.

— Приступим? — я терпеливо дождался, когда брат-минорит насытится своим постным хлебом и запьет его водой. — На сегодня у нас тяжкое обвинение в содомии, а потом уже в идолопоклонстве и богохульстве.

— Содомию как можно доказать? Если в мыслях? — наивно спросил меня брат, но по лицу его было видно, что он не один день провел в подобных размышлениях.

— В мыслях — только пыткой, — уверенно ответил я, — а распознать содомита можно, но только того, кто это делает пассивно, то есть — принимает в себя, а это, брат-минорит, сразу видно. Покажи, — я обратился к палачу. Тот согнул ноги обвиняемого в коленях и попытался развести в стороны ягодицы, но италик начал брыкаться как норовистый конь, не обращая внимание, что тем самым причиняет себе боль в руках.

— Тише, тише, еще натанцуешься, — успокаивал его палач, накидывая веревочные петли на лодыжки обоих ног, надежно фиксируя обвиняемого с задранными вверх ногами, его помощник при этом раздвигал все еще сопротивляющемуся юноше ягодицы. — Вот! Видите, какое тут отверстие — два пальца можно засунуть сразу. А должна быть такая маленькая дырка, что и мизинец не всунешь.

Брат-минорит, преследуемый соблазном, даже вышел из-за стола, чтобы обозреть «правильную» дырку. «Ох, будет теперь работы для плетки по плечам брата!» — подумал я, внутренне усмехаясь, радуясь собственной гениальной идее с этой дыркой.

— На кого запишем? На Дамьена из Совиньи или Жана-Мари Кристофа?

— На палача своего записывайте и этого коренастого, его помощника, — подал голос испытуемый юноша со своего «ложа».

— Или на Тренкавеля? — я огляделся, а потом сурово произнес: — А палача упоминать даже не смей, он тебя еще пытать будет, а ты его уже обвиняешь. Или хочешь тем самым пытки избежать? Брат Франциск, а ты что стоишь? И вы — Орбетан Николя, авторизованный нотарий святой Римской церкви, записывайте! — я обратился уже к маленькому неприметному человечку, который уже третий день аккуратно записывал то, что ему диктовали. — Мы удостоверили, что обвиняемый занимался содомским грехом в позиции снизу с… я лично за Дамьена, а что скажет обвиняемый?

Я обратил на него взгляд и понял, что и он все понял, зачем его уже третий день подряд насилуют в каменном мешке. «Обиделся, губы поджал. Велика честь, чтобы наш палач ночей не спал — весь день приятелей твоих пытал, а по ночам — с тобой развлекался».

Палач перехватил мой взгляд. — «Ну, кто тут хотел, чтобы он танцевал?» — «А кто обещал заставить его танцевать?». Палач был моим давним партнером по игре в кости, поэтому мысли друг друга мы просто читали.

Он опустил ноги юноши на ложе дыбы, но веревок не снял. Наоборот, одну из них дал своему помощнику, тот отвел левую ногу обвиняемого в сторону, сам встал телом между дыбой и ногой, теперь юноша не смог бы свести ноги вместе. Правую же ногу, согнутую в колене, палач закинул себе на левое плечо, тем самым, полностью раскрыв. В правой его руке была толстая палка, один конец которой был гладко отшлифован, напоминал головку мужского члена и обильно смазан маслом. Он начал медленно вводить ее внутрь тела.

Его помощник тоже не стоял без дела: он прихватывал пальцами темные бусины сосков, сжимал, мял, скручивал, тянул и отпускал.

Это действительно напоминало танец. Мой пленник сопротивлялся, выгибался, напрягая заломленные дыбой руки, кричал, срывая голос, рычал, стараясь порвать веревки, и для него это была пытка, утонченная, не особо калечащая, но вызывающая сильную боль.

Брат Франциск внезапно шумно засопел, видно, это зрелище настолько его волновало, что он бы залил своими соками весь пол в пыточной, если бы не находился под должным присмотром. Признаюсь, что и мне было сладко, ибо излились мы с братом-миноритом примерно одновременно. Палач же прекрасно понимал, чего добивается, поэтому тут же прекратил пытку, чтобы дать нам, святым отцам, передохнуть. Воспользовавшись временным перерывом, брат Франциск предпочел стремительное бегство, я же — будучи наслышанным, что и не такое бывает с не слишком стойкими присутствующими во время применения пыток, предпочел остаться и подошел к дыбе.

Обвиняемый тяжело дышал, громко стонал при каждом вздохе, из-под его ресниц текли слезы, но он продолжал оставаться таким совершенным в своей красоте, что был достоин проявления милосердия, но не жалости.

— Дай ему воды, пусть так полежит, а потом опять продолжим. Веревки нужно подтянуть, а то — разболтались.

Палач немного крутанул ворот, увеличивая напряжение в руках.

Тут меня позвали: приехал монах из Сета — там сильно меня уже заждались: прибыли заказанные мной книги, нужно было кое-что подписать, и я, оставив распоряжение дождаться меня, а испытуемого пока не отвязывать, отправился в Сет.

Через два часа меня нагнала непогода, и я решил провести ночь в монастыре, а наутро вернуться в Агд.

Всю ночь ветер тревожил мой сон, стегая ветками по закрытым ставням. Ночью прогремела первая гроза, такая ранняя. Я ворочался в постели, пытаясь представить моего пленника так ясно, как представлял его раньше, чтобы забыться в прекрасной грезе, но проклятый ветер мне мешал, постоянно возвращал обратно из небытия.

========== И смерть - твоей не тронет красоты ==========

Прибыв утром в Агд, кутаясь в теплый, но мокрый плащ, ибо погода испортилась, я первым делом натолкнулся на Орбетана Николя, который собирался навестить свою тетку, живущую за городом. — Отослали, нечего там мне делать! — проворчал он, с трудом взбираясь на лошадь по причине своего маленького роста.

Полный нехороших предчувствий, я стремительно вошел в пыточную, и моим глазам открылась потрясающая картина: брат Франциск, скорчившись, сидел, прислонившись к дыбе и тихо рыдал. Весь подол его коричневой рясы был заляпан спермой. Грязны были его руки, лицо и даже тонзура. Палач с помощником отдыхали в своем углу, что-то жевали, и смолкли, прервав свой тихий разговор. Тело, столь совершенное, волнующее мою душу было неестественно вывернуто и залито уже побуревшей кровью. Я осторожно подошел ближе и всё понял…

— Ты что сотворил? — я с силой пнул брата Франциска, — ты его запытал до смерти!

Францисканец еще больше сжался, ощутив мой болезненный удар по своим ребрам: — Так и не сознался! — он не застонал, он тихо скулил.

— Дурак! — я еле сдерживал себя, испытывая страстное желание немедленно растянуть на дыбе и брата, и палача с его помощником. — Вон пошли! — они не заставили себя долго упрашивать. Дверь захлопнулась. — А ты — встань!

— Он так и не раскаялся! — продолжил скулить брат Франциск. Я залепил ему такую сильную оплеуху, что брат громко взвизгнул и растянулся на полу.

— Встань! А что ты сделал, чтобы душа создания Божьего раскаялась и пришла к Творцу? Только себя погубил! — я схватил его за ворот рясы и хорошенько встряхнул, заставляя подняться на ноги. — Теперь садись и пиши.

Продолжая всхлипывать и тяжело сопеть, брат взялся за перо и вопросительно посмотрел на меня.

— In nomine Domini, amen. Мы, брат Доминик из Йорка ордена братьев проповедников и брат Франциск из Кахора ордена братьев миноритов, инквизиторы heretice pravitatis в городе Агд и диоцезе Агд, заверяем достоверность признания, полученного в процедуре дознания от Джованни Мональдески, гражданина Урбеветери, что он пребывает в стойкой ошибочной и еретической вере…

Диктуя слова признания, я привстал на лавку и распахнул ставни на узких окнах, впуская солнце, так, что распростертое на дыбе тело показалось мне залитым белым слепящим светом.

— … при вступлении в орден Тамплиеров отрицал Господа нашего Иисуса Христа и плевал на распятие, поклонялся идолу в виде головы…

Его глаза продолжали отражать небесную синеву. Я с нежностью убрал залипшие пряди с его лба. Стер капли крови в уголках рта. Закрыл веки, иссушая невидимые слезы. «И смерть — твоей не тронет красоты…»

— … целовал всех, кто присутствовал при посвящении, в губы, плечо и зад…

Освободил изломанные руки от веревок и положил их вдоль тела. Кожа плеч под моими пальцами отдавала холодом и будто светилась изнутри своей чистой белизной.

— … вставал на четвереньки и подставлял всем, кто присутствовал при посвящении, свой зад для совершения содомского греха, а во время сношения должен был выражать радость и похоть громкими стонами…

На моем столе все еще лежал сложенный белый плащ с большим красным крестом, я развернул его, и, крестом вниз, накрыл тело, завернув, словно в саван. Прекрасный юноша лежал, будто спал, укрывшись цветом чистоты и непорочности, словно ангел, более близкий к Господу нашему, чем мы — земные грешники, не покаявшиеся и не получившие прощения.

В этом и состоял мой спор с Фомой о доказательствах существования Бога: он говорил, что в вещах обнаруживается совершенство, среди них есть более или менее благие, истинные, благородные, следовательно, существует «нечто наиболее истинное, наилучшее и благороднейшее и, следовательно, в высшей степени сущее. И существует нечто, являющееся причиной бытия всех сущих, а также их благости и всяческого совершенства. И таковое мы называем Богом». А я обращаю внимание на то, что люди оценивают сами, что благородно и истинно, красиво и совершенно. Более того — сами могут сотворить красоту, достойную восхищения. А это — прямой путь к ереси, если мы можем творить совершенство сами, вместо Бога, то не создаем ли при этом мы себе Творца?

— Написал? Теперь подписывай и бери еще лист. Мы, брат Доминик… инквизиторы… подтверждаем, что Джованни Мональдески… будучи слаб здоровьем, не перенес тягот заключения и скончался ближе к заутренней… от болезни, называемой fuoco volatio.

На следующее утро епископ прислал более толкового брата-минорита, с которым мы быстро довели наше дознание и разбирательство до конца. Женщина была признана «сочувствующей» и заключена в тюрьму с возможностью смягчения наказания, торговец должен был выплатить большой штраф и носить кресты на одежде, а двух мужчин-тамплиеров потом, когда пришло разрешение из Санса, сожгли по обвинению в ереси, богохульстве и содомском грехе. Я покинул Сет, вернувшись в Авиньон, но мне продолжает сниться…

И так каждый раз.

Его совершенное, мертвое, но не тронутое тленом тело, завернутое в пурпур, белое на винно-красном, омытое кровью и восставшее из небытия… Опускается в море, утопает, принятое его прозрачными водами, и словно исчезает в материнской утробе… Птицы громко и пронзительно кричат у меня над головой, выражая мою скорбь, ибо я молчу, не в силах излить свою боль. Слышу лишь резкий запах миндаля, похожий на сильнейший яд, что уничтожает мою душу. И опять я вижу небесную синеву в Его глазах…