КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406342 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147214
Пользователей - 92469
Загрузка...

Впечатления

RATIBOR про Колесников: Каникулы (Альтернативная история)

Ознакомительный

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Хайнс: Последний бойскаут (Боевик)

Комментируемый рассказ-Последний бойскаут

Я бы наверное никогда не купил (специально) данную книгу, но совершенно она случайно досталась мне (довеском к собранию книг серии «БГ» купленных «буквально даром»). Данная книга (другого издательства — не того что представлена здесь) — почти клон «БГ» по сути, а на деле является (видимо) малоизвестной попыткой запечатлеть «восторги от экранизации» очередного супербоевика (что «так кружили голову» во времена «вечного счастья от видаков, кассет и БигМака»). Сейчас же, несмотря на то - что 90 % этих «рассказов» (по факту) являются «полной дичью» порой «ностальгические чуства» берут верх и хочется чего-нибудь «эдакого» в духе «раннего и нетленного»., хотя... по прошествии времени некоторые их этих «вечных нетленок» внезапно «рассыпаются прахом»)).

В данной книге описан «стандартный сюжет» об очередном (фактически) супергерое, который однажды взявшись за дело (ГГ по профессии детектив) не бросает его несмотря ни на что (гибель клиентки, угрозу смерти для себя лично и своей семьи, неоднократные «попытки зажмурить всех причастных» и заинтересованность в этом «неких верхов» (против которых обычно выступать «… что писать против ветра...»). Но наш герой «наплевал на это» и мчится... эээ... в общем мчится невзирая на «огонь преследователей», обвинение в убийстве (в котором наш ГГ разумеется не виновен, т.к его подставили) и визг полицейских сирен (копы то тоже «на хвосте»).

В общем... очень похоже на очередной супербестселлер того времени — «Последний киногерой». Все взрывается, стреляет, куда-то бежит... и... совсем непонятно как «это» вообще могло «вызывать восторг». Хотя... если смотреть — то вполне вероятно, но вот читать... Хм... как-то не очень)

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Артюшенко: Шутка с питоном. Рассказы (Природа и животные)

Книжка хорошая, но не стоит всему, что в ней написано верить на 100%.
Так, читаем у автора: "ЭФА — небольшая, очень ядовитая змейка...". Это справедливо по отношению к песчаной эфе, обитающей в Южной Азии и Северной Африке. Песчаная эфа же, обитающая в пустынях и полупустынях Средней Азии и Казахстана слабоядовита. Её яд слабее даже яда степной гадюки. И меня кусала, и приятеля моего кусала - и ничего. Но змея агрессивная и не боится человека, в отличии, например, от гюрзы. Если эфа куда-то ползет и вы оказались у нее на пути - она не свернет, а попрет прямо на вас. Такая ее наглость, видимо, связана с тем, что эфа - рекордсмен среди змей по скорости укуса - 1/18 секунды. Как скорость удара кулаком хорошего чернопоясного каратиста. По этой причине ловить ее голыми руками - нереально, если вы только не Брюс Ли.
Гюрза же, хоть и самая ядовитая из змей СССР, совсем не агрессивна. Случаев столкновения нос к носу с ней сотни (например, рыбаков на берегах небольших озер Казахстана). В таких ситуациях надо просто замереть и не двигаться пока гюрза не уползет.
Песчаных удавчиков в полупустынях и пустынях Казахстана полным-полно, но поймать крупный экземпляр (50 см. и больше) удается довольно редко.
Медянка встречается не только на Украине, на Кавказе и в Западном Казахстане, но их полно, например, и в Поволжье.
Тем, кто заночевал в степи, не стоит особо опасаться, что к вам в палатку заползет змея. Гораздо больше шансов, что в палатку заберется какое-нибудь опасное членистоногое - фаланга, паук-волк, скорпион или даже каракурт. Кстати, фаланга хоть и не ядовита, но не брезгует питаться падалью, так что ее укус может иногда привести к серьезным последствиям.

P.S. А вот водяных ужей по берегам водоемов Казахстана - полно. Иногда просто кишмя.

P.P.S. Кому интересны рептилии Казахстана, посмотрите сайт https://reptilia.club/. Там много что есть, правда пока далеко не всё. Например, нет песчаной эфы, нет четырехполосого полоза, нет еще двух видов агам.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
greysed про Вэй: По дорогам Империи (Боевая фантастика)

в полне читабельно,парень из мира S-T-I-K-S попал в будущие средневековье , и так бывает

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Беседин. Второй про Шапко: Синдром веселья Плуготаренко (Современная проза)

Сложный пронзительный роман с неожиданной трагической развязкой. Единственный недостаток - автор грешит порой натурализмом. Однако мы как-то подзабыли, через что пришлось пройти нашим ребятам в Афганистане. Ставлю пятерку.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Чеболь: Лана. Принцесса змеевасов (Любовная фантастика)

неплохо. продолжение будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Раззаков: Владимир Высоцкий - Суперагент КГБ (Биографии и Мемуары)

складно написано. возможно во многом правда.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Когда море сливается с небом (СИ) (fb2)

- Когда море сливается с небом (СИ) (а.с. Ученик палача-3) 1.38 Мб, 345с. (скачать fb2) - Марко Гальярди

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== ЧАСТЬ I. Глава 1. У холодных берегов Нормандии ==========

Ворон громко прокричал над ухом, заставив мужчину вздрогнуть и очнуться ото сна. Лошадь медленно брела по дороге, укачивая и не тревожа своего седока, который иногда впадал в состояние оцепенения, смеживая усталые веки, поддаваясь тяжести свинцового неба. Часто шел мелкий моросящий дождь, он начинался внезапно и так же быстро заканчивался. Промозглая сырость пропитывала окружающий воздух, клочьями серого тумана заполняя низины. Промокшая насквозь одежда прилипла к кричащему от уже привычной боли телу, а холодные капли свободно скатывались по онемевшему лбу.

Всадник ткнул пятками в бока животного, заставляя ускорить шаг, чтобы до темноты успеть достигнуть невысоких холмов, лежащих впереди него. А там их уже ожидает тёплый очаг, сытный ужин и долгожданный отдых. Уж в этом путник не сомневался, ласково пригибаясь к шее лошади и шепча слова ободрения, умоляя ещё потерпеть. Последние слова он, скорее, относил к себе самому: слишком давно он отправился в свой длинный путь, пересекая страну от моря до моря, от восхода до заката, а потом направился вправо от заката — в ту сторону, откуда дуют холодные зимние ветра. Пилигрим старался не останавливаться в маленьких деревнях, они пугали своей чуждостью: он уже переставал понимать язык жителей, да и крестьяне, заслышав его говор, не слишком часто одаривали дружелюбными взглядами. В городах было проще найти гостиницу и постой для лошади, а торговцы охотно объясняли особенности дальнейшего пути.

Хотя все эти новые города, пёстрая толпа людей и неизведанные дороги страшили не меньше неожиданной встречи с лихими людьми. Поэтому мужчина предпочитал больше отмалчиваться, а уж если и наседали на него особо ретивые хозяева таверн и гостиниц, то говорил, что едет наниматься на службу к богатому сеньору, называя себя странствующим рыцарем и для острастки показывая меч, с которым никогда не расставался.

И уже дважды хозяйки гостиниц потребовали иную плату за ночлег, что и произошло вечером накануне. Деньги приходилось беречь, поэтому щедро расплатившись этой ночью в городе Фалез, мужчина на следующий день почувствовал, что силы совсем покинули его, но отказался остаться еще на ночь, чтобы отоспаться днём.

Дорога медленно подобралась к нужным холмам, прошла мимо уже засыпавшей деревеньки и устремилась наверх, обводя круг вдоль поросшего деревьями склона к каменной скале, на которой возвышались стены и две круглые башни замка. Здесь дорога была вымощена гладкими камнями, поросшими мхом и скользкими из-за влаги. Зыбкий свет синих сумерек, пробиваясь через оголённые ветви подступающего леса, был еще достаточно ярок, чтобы разглядеть герб над воротами и убедиться, что путь действительно закончен.

Мужчина, не сдерживая стонов, спешился и постучал в ворота, долго ожидая, когда страж откроет узкое окошко бойницы в стене и задаст вопрос, получая ответ об имени гостя и имени хозяина замка, к которому тот прибыл. Чернота ночи подступала, а вместе с ней — холод. Пришлось дыханием согревать замерзшие пальцы рук, распухших и замотанных бинтами, пританцовывая у закрытых врат, пока те наконец не распахнулись, впуская внутрь, во двор, освещенный тусклым светом факелов. Слуги сеньора сразу же взяли лошадь под уздцы и увели в стойло, а мужчину пригласили в ближайшую комнату с очагом — в ожидании, когда спустится сам хозяин.

Нормандец, не утративший своей тайной любви к длинным стёганым халатам с замысловатым узором, хотя и предавший забвению всё то, что с ней связано, замер на пороге, решаясь довериться своим глазам. Прибывший мужчина, склонившийся над очагом, чтобы согреть руки и ощутить телом его пламенный жар, резко выпрямился и обернулся.

— Джованни! — Гийом вглядывался в заросшее бородой лицо, узнавая и глаза, и улыбку. — Наконец-то ты решился сюда приехать!

Гость сделал несколько шагов навстречу, и они крепко обнялись.

— Я уже не надеялся, что увижу тебя вновь, — продолжал нормандец. — У меня своя жизнь и обязанности, у тебя — своя. А теперь, с Божьей помощью, ты приехал, — он слегка отстранил Джованни от себя и опять вгляделся в лицо: — И узнаю, и не узнаю…

— Старше стал, — мужчина не прекращал счастливо улыбаться в ответ, — а ты кушаешь и пьёшь хорошо!

— Это так! А ты? Судя по тому, что ощущаю под руками — ничего не изменилось: та же знакомая гибкость, та же сила в мышцах… А сам-то ты как? Как Михаэлис?

Внезапно их прервал громкий женский голос, доносящийся со второго этажа открытой террасы.

— Жена моя… — пожал плечами Гийом, а потом, выпустив Джованни из рук, подошел к выходу и что-то ответил на неизвестном языке. Вернулся обратно, продолжив оглаживать бока своего гостя. — Нервная она у меня, когда дело касается моих друзей… — Он весело подмигнул. — В прошлом году ей хватило Готье, который приехал в гости… поохотиться. С тех пор мой замок полон ее служанок, а не моих слуг.

— Хорошая хозяйка… Расскажешь? — с интересом откликнулся Джованни, сцепляя руки в замок позади нормандца и не выпуская его из своих объятий.

— Завтра! — Глаза Гийома светились от счастья. — Тебя сейчас накормят, напоят, выкупают и даже в постели согреют. Мод всегда держит в запасе пару опытных девиц.

— А как же благочестие? — выгнул бровь Джованни.

— Вот, теперь она моё благочестие и оберегает! — рассмеялся Гийом и подался назад, заставляя гостя разомкнуть руки. — Тогда до завтра! Приятных грёз. Ты только не бойся: у нас тут по ночам и волки воют, и совы кричат.

Тёплая встреча с Гийомом де Шарне была очень значимой. «Значит, вспомнил! Значит, не забыл!» Как-то протяжно защемило в сердце, заставляя положить левую руку на грудь. Джованни в одиночку пересёк столько земель и рек, увидел множество городов королевства, в которых никогда бы и не побывал, не будь крайней нужды, заставившей его сорваться с места, оставить свои дела в Агде, купить лошадь и преодолеть страхи. Исчерпав все свои возможности, он вспомнил о том, что у него есть друг, который за эти годы прислал ему целых два письма, приглашая в гости и красочно расписывая, как они проведут время на охоте в густых лесах, полных дичи. «Если Михаэлис тебя не отпустит, то я пожалуюсь королю! Ибо ты не раб, а свободный человек», — шутливо приписывал Гийом в конце каждого своего письма. От свитков веяло теплом каждый раз, как Джованни перечитывал эти строки. Но чувствовал себя настолько счастливым, что не хотел ничего менять, чем, наверно, навлёк на себя Божий гнев. Ученик палача или молодой лекарь, так его теперь называли окружающие люди, написал ответное письмо только раз — слишком краткое — сообщил, что отправляется погостить через десять дней и, возможно, путь его займёт три седмицы, если он очень поспешит.

День святого Мартина [1] миновал в томительном ожидании, но ничего не произошло, и Джованни выехал в Брюсов день, когда начался пост [2]. Очень тяжко под наступающую зиму начинать такое путешествие, но если бы…

Как пророчески обещал Гийом, за Джованни спустились две служанки. Они что-то начали спрашивать на незнакомом языке, но мужчина прервал их, покачав головой, и виновато растянул губы в подобие улыбки: «Я не понимаю!».

— Жанни… — протянула одна, указывая на него пальцем.

— Джованни, можно — Жан.

— Жан, — заулыбались девушки, несколько раз повторив имя. Они были похожи друг на друга: светлоглазые, румяные, какие-то округлые, с гладкими льняными волосами, заплетёнными в длинные косы, и одинаковыми вышитыми платками на голове. Окружили. Зацокали языками, обнаружив, что гость отрастил себе волосы не короче, чем у них самих. Потом подхватили под руки, дав почувствовать гостю вернувшуюся из небытия боль: ежедневное насилие над непривыкшим к верховой езде телом вскрывало новые и новые раны, стирая кожу до крови, а целебные мази, наложенные с вечера, не успевали оказать благотворного действия за ночь.

Мужчину повели в глубины дома на большую кухню. Там обнаружились ещё две молодые служанки, готовящие лохань для купания в соседнем с кухней помещении. Джованни даже немного покраснел от такого слишком навязчивого внимания нескольких женщин к своей особе. Хотя не стоило так уж и переживать — его внешность, как роковой дар небес, объяснённый когда-то по-научному отцом Бернардом, вызывала жгучий интерес, с чем Джованни давно свыкся и начал воспринимать как должное. И чем старше он становился, тем сильнее ощущал волны именно женского внимания. Но «красоваться — еще не значит грешить», поэтому он безропотно позволил раздеть себя и усадить в горячую воду. Там же, в лохани, его накормили с ложки сытной мясной похлёбкой, приправленной травами, и следили, чтобы кубок с пряным вином не пустовал.

На следующий день Джованни проснулся в кромешной тьме, зажатый между двумя разгорячёнными телами. Женскими. По-видимому, благочестие таинственной госпожи Мод де Шарне простиралось только на то, чтобы не дать греховодить своему мужу с друзьями-мужчинами, поэтому гостю сразу было предложено подтвердить полное отсутствие намерений занять супружескую кровать. Мужчина со стоном высвободил руку, обнаружив свежие повязки на своих стертых поводьями ладонях, и отодвинул полог кровати, впуская зыбкий дневной свет всё еще покрытого дождливыми тучами неба. Внутрь проникла прохлада зимнего утра.

Ощутив ее, одна из девушек зашевелилась, сминая тонкую ткань камизы, в которую был целомудренно обряжен перед сном Джованни.

— Господин Жан, — пробормотала она, зевая, а потом толкнула в плечо свою подругу, заставив пробудиться ото сна. Теперь в лицо Джованни уставились две пары пытливых женских глаз. «Господи! — взмолился про себя мужчина, не зная, как отговориться от сладостной пытки, которой его сейчас подвергнут. — Может быть, я монах? Или девственник?». Когда его вообще касалась женщина? Эти случаи можно было пересчитать по пальцам. С опытными трактирщицами почти не пришлось ничего делать самому, кроме как крепко поставить свой член, а дальше — они им сами крутили, как хотели: только двигай активнее бедрами. Но в начале путешествия в Нормандию это произошло в Тулузе, в борделе Гумилиаты. Джованни не выдержал и завернул в знакомый закоулок. Мадам помнила его, знала о пристрастиях, поэтому расстаралась так, зажав его трепещущее от страсти тело между своим лоном и навалив сверху брутального помощника, что Джованни смог заставить себя сесть в седло только через день. Вспоминался тот случай с теплотой и каждый раз вызывал тянущее напряжение в паху.

Ох, и зачем он сейчас так некстати вспомнил этот предательский сладкий вкус губ стонущей под ним Гумилиаты и ее пощёчины, дающие еще больше наслаждения? Остальное тело страдало, мучимое усталостью, а вожделеющий страсти член, наоборот, наливался силой, приподнимаясь бугром под одеялом, призывая обнять ствол рукой. Джованни прикрыл глаза, стараясь размеренно дышать, но к чувствительной головке уже прикоснулись чужие пальцы, оттягивая кожицу вниз.

«Не надо! Я не хочу!» — его охватила паника, захотелось выпрыгнуть из кровати прямо в морозное утро, но тело одной из женщин уже полностью скрылось под одеялом, а губы второй накрыли поцелуем рот. «Вот проклятье, что они не понимают языка!» Всё, что сейчас происходило, казалось Джованни неправильным: ему хотелось просто спать дальше, а не трахать изголодавшихся хозяйских девиц, получивших указание от своей госпожи — ублажить гостя. Более того: он претерпел столько лишений, чтобы добраться именно до Гийома, довериться ему и получить от него утешение. Поэтому всё происходящее казалось… казалось изнасилованием, что было порочно и лживо.

Он отстранил от себя женщину, удерживая ее за плечи. Та принялась что-то лепетать на своём языке, гневно сверкая глазами, потом буквально содрала с себя ночную камизу, представив на обозрение упругие груди, и насильно приставила к ним руки гостя. Изгиб ее тонких белесых бровей будто обиженно кричал: «Что? Не нравлюсь?».

Джованни выругался вслух, понимая, что именно его поведение выглядит сейчас ненормальным: почётному гостю после долгой дороги предложили двух свежих здоровых девиц, а он еще раздумывает! Да они потом годами будут вспоминать о его визите, проживая свою молодость в этой глуши, пока не удостоятся милости быть выданными замуж за подходящего крестьянина. В их глазах он сейчас сказочный и знатный рыцарь, возникший ниоткуда, призванный сказаниями менестрелей.

— Хорошо, хорошо, — доверительным голосом начал успокаивать женщину Джованни, притягивая обратно к себе, заставляя отпустить его запястья. — Тогда сними с меня камизу, — он подергал ткань рубашки, показывая, что нужно делать.

Женщина кивнула, что-то сказала своей подруге и очень расторопно стянула с Джованни одежду. Горячую кожу сразу же обожгло прохладным воздухом, что больше остужало любовный пыл, нежели разжигало страсть — несмотря на то, что вторая женщина продолжала усердно трудиться над твёрдостью члена.

Положение, в которое Джованни попал, было сложным: он не хотел этих женщин, не хотел соития, вообще ничего уже не хотел. В порыве отчаяния он так крутанул себя за сосок, что взвыл от боли, но это сработало: тело сразу напряглось, вытянулось, он качнул бедрами вперед, всаживая член глубже в горло женщины. Затем, припомнив все свои былые навыки, перевернулся, быстро уложив ближайшую девицу на спину с раскинутыми в стороны ногами, приказал второй держаться рядом и ждать своей очереди.

Молодые женщины не были девственницами. Уж непонятно, где они растеряли свою честь, став малоопытными шлюхами, но Джованни даже стало их жаль. Наверно, они так же лежали и под Готье де Мезьером в прошлом году, а рыцарь вообще всегда заботился только о собственном удовлетворении, когда, придавливая свою жертву к ложу, почти придушив и обездвижив, вбивался в нее своим членом, глухой к крикам и стонам. Джованни старался действовать мягче, лаская руками, иногда нагибаясь, чтобы коснуться губ, чувствуя, как напряжение женского тела спадает, нутро увлажняется, движения бедер подаются навстречу, а спина прогибается. Женщина стонет, прикрыв глаза, что-то говорит на своём языке, поощряя уже порядком взмокшего Джованни продолжать двигаться. Доведя девицу до судорог, он и сам излился, в изнеможении откинувшись на спину рядом, улавливая при этом обиженный и растерянный взгляд ее подружки, оказавшейся не у дел.

Жестом подозвал ее переместиться ближе, укрыться одеялом и ждать, пока не вернутся силы, и губы ее подруги, получившей сладчайшее наслаждение, не вернут утраченную твердость.

Они так бы и провалялись втроём в постели до полудня, поскольку Джованни, удовлетворив всех, провалился в глубокий сон, а девицы не получали приказа от своей госпожи оставить мужчину в одиночестве. Однако обеспокоенные долгим отсутствием гостя супруги де Шарне прислали еще одну служанку, которая растолкала своих товарок громкими причитаниями, заставив их быстро обтереть тело гостя влажными тряпицами, одеть и выгнать прочь из спальни в большую залу, где уже давно сидели хозяева дома, приступившие к трапезе.

Комментарий к ЧАСТЬ I. Глава 1. У холодных берегов Нормандии

[1] 11 ноября

[2] 13 ноября

========== Глава 2. Отчаянная нужда ==========

Когда Джованни появился на пороге зала, две огромные диковинные собаки, лежащие у ног хозяина замка, подняли черные короткоухие морды, напряженно вглядываясь в гостя.

— Проходи, не бойся, — граф де Шарне сделал приглашающий жест застывшему каменным изваянием мужчине. Тот заставил себя поднять глаза:

— Простите, господин де Шарне, за дерзость, но мне требуется Ваша помощь: я не знаю этикета, как правильно себя вести, не оскорбив ни Вас, ни Вашу супругу.

Хозяева дома сидели на высоких резных стульях по разные стороны длинного стола, стоявшего в центре зала. На противоположной от входа стене находились четыре узких окна, закрытых витражами с простым цветочным рисунком, но дающих достаточно света, чтобы пока не зажигать свечи в огромных канделябрах, расставленных на столе и в углах зала.

Гийом что-то сказал своей супруге. Она кивнула.

— Я объяснил моей жене, что ты — рыцарь и являешься моим вассалом, но прибыл издалека, из Аквитании, где живёшь в своём маленьком поместье рядом с городом Агд. Мы познакомились на приёме у архиепископа, когда я гостил в Тулузе, — нормандец безбожно врал, но ни один мускул на его лице при этом не дрогнул. — Ты никогда не выезжал за пределы диоцеза, поэтому многого не знаешь и сродни деревенщине. Поэтому я буду говорить, а ты следи за своим лицом, когда отвечаешь. Моя госпожа ни слова не знает на провансальском. А теперь, — Гийом повернул голову и лучезарно улыбнулся своей второй половине, — медленно подойди и встань на колено, склонив голову… Представляю Матильду де Шарне, она была подданной короля Эдуарда Английского, но любезно согласилась стать… да не на оба колена, на одно… моей супругой.

Новоиспечённая графиня де Шарне из страны англов была под стать своим беловолосым служанкам. Искусно завитые золотистые пряди волос выбивались из сложной причёски, прикрытой подобием тюрбана, скользя по бледным щекам, тронутым розовым румянцем, высокий лоб расчерчивали темные брови, светло-голубые глаза смотрели с интересом, но острый носик немного морщился, и губы подрагивали, будто женщина что-то произносила, но про себя.

— Подними глаза, скажи о ее красоте пару слов… Что ты — в восхищении, а потом медленно иди спиной на мой голос: тут уже для тебя подготовили стул рядом со мной.

Джованни распахнул глаза, взметнув ресницами, намереваясь очаровать, и заметил, что Мод де Шарне вздрогнула, покраснела и инстинктивно опустила руку на свой округлившийся живот. Проговорив на своём родном певучем языке пару банальностей, он поднялся и сел на приготовленное место, позволявшее супруге Гийома следить за каждым движением и взглядом гостя.

Перед Джованни поставили блюдо с мясом цыплёнка, горячими колбасами и тыквенной кашей. Гийом что-то ещё говорил жене, и гость, скосив взгляд, заметил, что лицо графини де Шарне теплеет, становится мягче.

— Я сказал, что ты мне когда-то спас жизнь, поэтому я и принимаю тебя в своём доме как почетного гостя…

— Я очень ценю оказанную мне честь, господин де Шарне! — воодушевлённо ответил Джованни. — Можно поинтересоваться, на каком языке Вы разговариваете?

— Мод привезла с собой учёного клирика, поэтому я стараюсь говорить с ней на языке ее предков, а она постигает язык моих предков. И так уже четыре года…

В дверях послышался шум и детский плач. Джованни обернулся. Две няньки внесли в зал детей: мальчика в одной распашонке и девочку около трех лет в простом платьице.

— Это Гийом-младший, — хозяин дома поцеловал поднесённого малыша в лоб, а потом погладил по голове девочку, которая, вывернувшись из рук кормилицы, начала взбираться своему отцу на колени, — а это Маргарет, моя старшая дочь, — он нежно прижал к себе прильнувшего ребёнка и сейчас выглядел очень счастливым и довольным жизнью.

Чужое счастье резануло по сердцу, но Джованни заставил себя улыбнуться, испытать умиление, наблюдая за семейством де Шарне. Сейчас они ничем не отличались от других семей, которые ему доводилось встречать в Агде: семьи Стефануса, Арнальды. Но самому Джованни и в голову не приходило, что стоит создать нечто подобное, оттолкнув от себя своё прошлое, Михаэлиса… Разве возможно начать жизнь заново? Привести в дом женщину, которую не любишь, ублажать ее через силу, как он сегодня утром поступил со служанками? Ему стало страшно от того, что не сможет себя сдержать: ведь под хрупкой коркой деланных улыбок, утомительной усталости, недомолвок и волевых усилий в нём скрывалась огромная чёрная бездна отчаяния.

— Подлейте еще вина нашему гостю, — призвал Гийом, отдавая дочь няньке и провожая детей глазами до выхода. — Кушай, Джованни, набирайся сил. К полудню придёт цирюльник. Ты уверен, что борода тебе больше к лицу? Она же колется, особенно при поцелуях…

Джованни сжал ложку в руках и заставил себя поесть. Госпожа де Шарне вряд ли будет присутствовать при этом, и с Гийомом можно будет спокойно поговорить.

Но, отдавшись в руки брадобрея, граф де Шарне предпочёл молчать, и только когда тот занялся Джованни, встал позади, запустив пальцы в волосы мужчины, расплетая тугие пряди, гладил шею вдоль позвонков, заставляя того сдерживать стоны удовольствия. А судя по ощущениям спины, к которой Гийом тесно прижимался своим телом, ученик палача понял, что восторженная плоть его друга твердеет с каждым мгновением.

После того как кожа щек Джованни приобрела гладкость, а ногти на руках и ногах были укорочены, он быстро подхватил свой плащ и, увлекаемый графом де Шарне под предлогом того, что нужно осмотреть замок, поднялся по узкой лестнице на одну из башен. Хозяин предусмотрительно запер внешнюю дверь на внутренний засов, чтобы их никто не побеспокоил. С верхней площадки башни открывался увлекательный вид на зелёные холмы, густые черные леса, черепичные крыши ближней деревни, тонкую полоску реки, вьющейся по долине. Где-то далеко в тучах образовался просвет, давая золотистым солнечным лучам ласкать землю.

— Нравится? — Гийом обнял его со спины, прижимая к себе, зарываясь лицом в распущенные волосы. Из его рта шел легкий пар.

Джованни кивнул, наслаждаясь теплотой объятий, и прикрыл глаза.

— А теперь говори: что случилось? — нормандец резко заставил его развернуться лицом к себе, коротко поцеловал в губы. Отстранился, терзая взглядом. — Я же не слепой, вижу, что тебе плохо. Ты никогда бы не приехал сюда через столько земель, если бы не крайняя нужда… отчаянная нужда… — Защитный панцирь сломался, сердечная боль пронзала, не давая вздохнуть. Глаза Джованни наполнились слезами, рот скривился. Он изо всех сил закусил губу, стараясь оставаться в сознании. — С Михаэлисом поссорились? Разошлись?

Джованни замотал головой, сделал несколько судорожных вздохов, чтобы начать говорить:

— Нет, нет! Всё замечательно! Мы вообще никогда не ссоримся… было замечательно… не ссорились. Просто… он пропал.

— Как?

— Вот так. Вышел из дома и не вернулся.

— А вещи взял с собой?

— Нет, ни единой!

— Но…

— Ты скажешь сейчас — несчастный случай? Нет! Я осмотрел все трупы, выловленные или найденные, ездил и в Безье, и в Нарбонну, и в Монпелье. Нет! Я спрашивал людей… разных людей — может, кто видел?

— И что?

— На трех дорогах одновременно! Представляешь? Конечно, в Агде все переполошились: палач пропал. А потом меня начали изводить слухами, что кто-то еще его видел — то тут, то здесь. То он плыл в лодке с рыбаками, то остановился на ночлег, то разговорился в таверне, то стоял на церковной службе… Кто из них всех мне безбожно лжет? — Джованни почти кричал.

— Какое-то наваждение, колдовство!

— Гийом, я, наверно, обезумел: ездил, проверял, расспрашивал… но — нет! Кто-то играет со мной… А Михаэлиса всё нет! Я ждал его возвращения, представлял, что вот — на праздник урожая, на святого Мартина, но нет! — Он прижался к Гийому в поисках утешения. Тот гладил его по голове, целовал, успокаивал, потом заставил присесть на скамью, специально поставленную наверху башни, чтобы отдыхать и услаждать свой взор окрестными видами.

— И тогда ты решил приехать ко мне…

— Да! Я уже выплакал свои слёзы и выкричал свою боль, — Джованни поднял лицо. — Ты же умный, мой сеньор, опытнее меня, ты можешь подсказать, что мне делать. Куда двинуться дальше?

— У Михаэлиса были враги?

— А не знаю! — искренне признался Джованни. — Я ничего не знаю о его прошлом. Наш единственный общий враг — Жак Тренкавель, но он же казнён! Готье де Мезьер увёз его в Париж вместе с золотом, он же казнил его? Правда?

— Не знаю, — Гийом пожал плечами. — Конечно казнил!

— А сам Готье…– Джованни не решался высказать вслух такую крамольную мысль, — он способен на такую подлость?

Гийом осуждающе покачал головой:

— Ему-то зачем?

— Месть за то, что Михаэлис обставил его с золотом, например.

— Готье де Мезьер живёт в другом мире, — назидательно произнёс граф де Шарне, — и ему нет дела до того, кто его переиграл. Своей цели он добился, золото привёз, поэтому и не попал под осуждение вместе с Ангерраном де Мариньи, хотя и был его доверенным лицом. Потом пережил опалу при короле Людовике, гостил у меня долго в прошлом году, чтобы не попадаться на глаза тем, кто пожелал бы ему смерти. А сейчас…

— Ты скажешь: женился и делает детей где-нибудь на границе с Фландрией… — разочарованно продолжил Джованни.

— Вовсе нет! В Париже, советником у регента Филиппа де Пуатье, точнее, будущего короля нашего Филиппа.

— А разве королева Клеменция не на сносях? — изумился Джованни.

— Увы! — воскликнул Гийом. — Пока ты ехал ко мне, ребёнок успел родиться и умереть. Теперь после Рождества состоится торжественная коронация в Реймсе, и у Франции будет новый король. Ты понимаешь наконец, что Готье нет никакого дела до событий пятилетней давности, тем более — до палача из Агда или до тебя. Хотя… — глаза Гийома стали узкими щелочками, — до тебя — есть. Но не в плане мести, как ты мог подумать.

Скажи кто об этом Джованни в иной раз, то получил бы яростную отповедь, а сейчас так ненавидимый им Готье де Мезьер, такой всемогущий советник короля, мог бы оказаться единственной путеводной нитью к разгадке исчезновения Михаэлиса из Кордобы.

— Он продолжает хотеть меня как шлюху? — в голосе Джованни обрелась твёрдость. — Тогда он меня получит. Пусть поможет найти Михаэлиса, и я с ним расплачусь сполна.

— Ты? — Гийом рассмеялся, удивляясь наивности своего друга. — Это тебе придётся сначала заплатить, а потом Готье хоть что-то сделает.

— А он может «хоть что-то сделать»? — италик продолжал выпытывать нормандца.

— Да, — тот выдохнул свой ответ в губы Джованни. — А ты для меня?

— Всё, что пожелаешь! — сейчас он видел перед собой не графа де Шарне, а того молодого Гийома, с которым перетерпел столько приключений, того, кто заботился о нём, того, кто нежно ласкал его, того, кто ронял слова откровений на его плече. Он по-своему любил его за чувственность, спокойствие, доброе и отзывчивое сердце. — Мы тут себе яйца наверху башни не отморозим?

— Этажом ниже есть печь и подходящее ложе. Здесь моя обитель для отдыха души и моления.

Джованни усмехнулся, плавно забирая управление Гийомом в свои руки и почти укладывая того спиной на скамью:

— А я думал, эта урожденная страны англов полностью установила над тобой свою власть. Ошибся! На сегодня ты мой! — нормандец задрожал под ним от предвкушения, включаясь в игру, которую они же сами и придумали, оставшись одни в доме санта Камела в Тулузе. Прав был де Мезьер, подозревая их в греховодстве, вот только помыслить не мог, что Джованни занял место сверху, а не по привычке подставил свой зад, и что его рыцарь будет самозабвенно отдаваться какой-то нищей марсельской шлюхе.

Комната в башне была маленькой, но грела своим уютом: большую часть занимала кровать под балдахином с резными стойками. Напротив — небольшой очаг. Под окном — узкий письменный стол с наклонной крышкой и многочисленными ящичками. Пол был застлан коврами, на стенах висели толстые гобелены с изображением охоты. Гийом разжег приготовленные поленья в камине, и комнату залил тёплый манящий свет. Джованни снял плотную верхнюю тунику, камизу, стянул волосы в тугой узел, ожидая, пока Гийом закончит своё общение с очагом.

У них существовали свои пристрастия, которые долгие пять лет не смогли стереть из памяти: Гийому была нужна сминающая сила, Джованни — ласкающая мягкость. И сейчас они были способны получить друг от друга всё, что желали.

========== Глава 3. Седмица до Рождества ==========

— Как же у тебя тут хорошо! Благодатно… — Джованни потянулся вниз за кубком с вином, наполовину выпроставшись из-под тёплого одеяла, кинув мимолётный взгляд на запотевшее окно, за которым сгущались сумерки. В постели было жарко. Он скинул с себя одеяло, подставляя спину и закинутую на Гийома ногу прохладе, сквозняком тянувшейся из-под двери. Гийом тоже пошевелился, отталкивая наваленное на него одеяло еще дальше к ногам:

— Погостил бы у меня до конца зимы? А?

— Хочешь, чтобы твоя жена выкинула ребёнка от волнения? Как я понимаю, ей хватило Готье, — ответил Джованни с укоризной, выцеловывая солоноватую кожу ключицы Гийома.

— Готье, — нормандец поморщился, — уже не разбирал, где и с кем ему спать! Нет, в этой постели он ни разу не был. Его страсть ко мне закончилась с моей женитьбой. Он любит, когда ему подчиняются без остатка, а не размышляют, насколько это будет тайно и скрыто от законной жены. Это, как он верно выразился — грех, воровство. Поэтому мы в основном пили, охотились, а он перепортил всех молодых девиц в округе. Служанки Мод плакали, когда их посылали принести ему что-либо в комнату. Не всякий выдержит, когда на него навалится такая тяжесть! Ты же знаешь, он скуп на ласки…

— Ленив, я бы сказал… — задумчиво произнёс Джованни. — Зачем стараться для другого, если желаешь только собственного удовлетворения?

— Но это же прекрасно, когда удовольствие обоюдно! — Гийом счастливо улыбнулся ему в ответ. — Вот поэтому я часто вспоминаю и буду помнить наши с тобой встречи. У вас с Михаэлисом было так же?

Джованни кивнул, делая глоток терпкого вина и пряча за этим жестом кольнувшее в грудь чувство утраты.

— Расскажи подробнее, как ты прожил эти годы? — потребовал Гийом. — А еще меня постоянно терзает мысль, — он издал глухой смешок, — зачем твоему палачу понадобился член того бедняги и кисти рук?

— А еще печень и желудок второго… — ничуть не смущаясь, откровенно добавил Джованни. — Для изучения. Михаэлис — талантливый лекарь, один из лучших. А как понять, что лечить, если не знаешь, что у нас скрыто под мышцами и костями? Вот мы с тобой почему испытываем наслаждение во время соития? Почему поступательные движения под особым наклоном приносят нам большую радость? Я же могу удовлетворить тебя пальцами, скользя ими внутри тела по особому, скрытому от человеческих глаз месту. Вот это и требует изучения.

— И что же у нас там? — нормандец даже открыл рот от удивления.

— Что-то маленькое, похожее на грецкий орех — оно и есть причина нашего наслаждения. Вот и думай теперь: такой ли грех содомия, если Господь, создавая наше тело, предусмотрел такую занятную вещь? И следующий вопрос — а зачем тогда телу мужчины два способа получения удовольствия: внешний и внутренний? Если возбуждение излечивает, то не здесь ли скрыто особое целительное снадобье, пригодное для лекаря?

— От меланхолии уж точно! — Гийом потянулся к нему за поцелуем. — Так ты в Агде всё это время изучал искусство лекаря?

— Да, и не только в Агде, но и в Тулузе. Я убедил брата Беренгария рассказать о лекарственных свойствах растений, мы вместе усовершенствовали его дистиллят: теперь можем быстро справляться с ранами. Да и отец Бернард не оставляет меня своим вниманием: я для него переписываю его сочинения, делаю копии. А в Агде у нас полный почёт и уважение — Михаэлис лучше кости вправляет, а у меня получается хорошо принимать роды. Как понимаешь, я уже полы и горшки в тюрьме не мою, но слежу за тем, как это делают другие. Язык сарацинов выучил, теперь их письмена понимаю и книги могу читать. А ты? Почему решил жениться?

— У меня не всё так просто… — Гийом устремил мечтательный взгляд на балдахин, принявшись внимательно рассматривать его, осторожно подбирая слова, поскольку то, о чём он собирался поведать, касалось только узкого круга лиц. — Я был объявлен единственным наследником моего дяди и моего остального семейства, что спасло все владения и титул от забвения, поскольку король Филипп мог всё забрать себе в пользу короны, но он согласился на сделку. С другой стороны, Ангерран де Мариньи, оказывавший мне покровительство, считал, что мне необходим брак с француженкой, и подыскивал невесту. Он считал, что, выгодно женив детей, родившихся в нашем браке на своих родственниках, он закрепит за своей семьёй все владения в Нормандии, которые мне достались, и более того, были переданы мне лично им для сохранения. Он собирал земли здесь, покупая, отбирая, собирая выморочные владения, чтобы объединить под властью своей семьи.

Не знаю, известно ли тебе, что в тот год, как мы расстались в Лаграсе, король Эдуард Английский поссорился со своими вассалами. Наш король предпринимал все усилия, чтобы поддержать собственную дочь — королеву Изабеллу. Богатые и знатные семьи англов предпочитают женить своих детей между собой, но, видно, обширные владения на этом берегу показались привлекательными. Поэтому, когда королю Филиппу предложили какие-то выгоды, Мод из семьи Бошан была сразу приглашена в Париж. Мой покровитель рвал и метал, но решение короля не обсуждалось.

Потом оказалось, что наш брак с Мод стал благом — Ангерран де Мариньи был казнён, его собственность забрала королевская казна, а меня тронуть не посмели из-за английской родни.

— Значит, — Джованни приподнялся на локте, — эти годы были для тебя беспокойными?

— Два последних, когда король Филипп умер.

— И вы с Готье де Мезьером поддерживали друг друга, как могли?

— Всё верно, Джованни, но сейчас он снова у власти, и мне не нужно опасаться за собственную жизнь, — Гийом обнял его за шею, притягивая к себе, — особенно когда у меня есть такой замечательной вассал: и казнить может, и вылечить. Не хочу, чтобы ты уехал в Париж к Готье. Боюсь за тебя, — он принялся распутывать собранные пряди волос своего друга, пропуская между пальцами, любуясь ими, проверяя длину. — Ты почему так волосы отпустил? Будто по вере моих предков, что в них заключена сила…

— И свобода, и власть… — подхватил Джованни, — ты сам мне об этом рассказывал! И это так! Я свободный человек, получивший это право и от церковных, и от светских властей, а властвую я над жизнью и смертью, и Господь слышит мои молитвы. А ты свои обрезал!

— Ничего, — Гийом тронул свои короткие пряди и улыбнулся, — ещё отрастут. Мне приходится теперь следовать придворным порядкам, а не советам предков. Ну, что — силы ещё есть, или спустимся на ужин?

— Если спустимся, то тебя сразу утащит жена, а меня — ее служанки. Не хочу туда! — капризно протянул Джованни. — Лучше с голода помереть!

— Хм, — лукаво ухмыльнулся Гийом, — у меня всё отлажено. — Он освободился от объятий, подошел к столу и достал из ящика белую ленту. Потом приоткрыл окно и высунул ее наружу развеваться на ветру, зажав между рамами. — Одеться всё равно придётся, чтобы отпереть дверь внизу и забрать еду у слуг.

Джованни вылетел из постели, прижался к спине, обнимая:

— Тебе помочь, мой спаситель?

Всю последующую седмицу они будто жили отдельно от всех остальных обитателей замка. Днём седлали лошадей и уезжали гулять по окрестным холмам: погода, услышав их призыв, после одной ночи с сильным завывающим ветром явила яркое солнце и чистое небо. Хотя под утро подмораживало, и под копытами лошадей хрустела и ломалась тонкая корочка льда, устилавшая золотую, ещё не успевшую побуреть опавшую листву, днём солнце сильно пригревало, и в шапке становилось жарко. Еще большее удовольствие доставляло сесть где-нибудь на высоком открытом пригорке и подставить лицо ласкающим лучам, не переставая любоваться открывающимся видом на излучину реки, наблюдая за жизнью людей, что неспешно проходит вокруг. Жители деревень и обитатели замка готовились к большому празднику Рождества.

Джованни пообещал остаться на праздник, но потом сразу собирался отправиться в путь, поскольку коронация будущего короля была намечена через две седмицы после Рождества в Реймсе, и если не поспешить, то Готье де Мезьер мог покинуть Париж, и тогда будет неизвестно, когда он еще вернётся после всех увеселений, что пройдут по случаю праздника.

Дни, проведённые в гостях у Гийома де Шарне, оказали благотворное влияние на состояние мыслей и чувств Джованни, целебным бальзамом заливая душевные раны, нанесённые внезапным исчезновением Михаэлиса и его безуспешными поисками. До этого не проходило и ночи, чтобы он, терзаемый беспокойными грёзами, не видел в них своего возлюбленного. Сны были разными.

Он видел, как ласковые руки обнимают его, а жаркие поцелуи ласкают шею позади, заставляя выгибаться от удовольствия. И слух вбирает страстные слова признания в любви. «Amore mio, где ты?» — «Моё сокровище, я потерял тебя!». Джованни старается обернуться, но образ развевается внезапным ветром, оседая искрами, превращается в серый пепел. Он внезапно просыпается, чувствуя горячие слёзы на своих щеках.

Иногда это был город, похожий на Агд, испещренный сетью узких улиц, и Джованни казалось, что он знает, что Михаэлис где-то рядом. Он бродит по этим пустым улицам как по лабиринту, стучась в закрытые двери, вглядываясь в пустые окна, в надежде, что где-то мелькнёт знакомый силуэт. Но всё тщетно! Только иногда слышится голос, читающий молитвы, но невозможно разобрать слов. «Где ты?» Джованни громко кричит, вглядываясь в бескрайнее синее небо над головой, но не получает ответа. «Не забудь меня!», — шепчет ветер над головой, развевая темноту грез внезапным пробуждением. «Никогда не забуду, я люблю тебя, слышишь меня?»

В том, что Михаэлис попал в беду, но жив, Джованни не сомневался: иногда он даже в бодрствовании чувствовал, как соприкасается своей душой с незримым светом его души. В тот час разум его охватывало беспричинное беспокойство, как волнительное предчувствие, что сейчас произойдёт нечто важное — и оттого пугающее, тело напрягалось до судорог в членах, в груди расплывалась чернильная тоска и боль, а перед внутренним взором, словно подрагивающее отражение в воде, возникало любимое лицо. И темные глаза смотрели призывно, не отрываясь, а губы что-то беззвучно шептали. И когда внезапно прерывалось это созерцательное состояние, то не оставалось и сил устоять на месте: ноги подкашивались в коленях, тело теряло чувствительность, а мышцы скручивало от боли физической и душевной, от чего хотелось кричать громко и безумно.

Джованни лукавил перед Гийомом: он принял страшное для себя решение обратиться за помощью к Готье де Мезьеру и заплатить за неё столько, сколько тот потребует, не во время пребывания в Нормандии, а намного раньше — ещё в Агде. Вот только не знал, где теперь искать слугу короля и что с ним сейчас. Теперь они вместе с Гийомом написали длинное письмо от имени графа де Шарне, где подробно изложили обстоятельства пропажи Михаэлиса из Кордобы и какие были приняты шаги к его поискам. Также Гийом настоял об упоминании всех слухов о внезапных появлениях Михаэлиса на людях, поскольку считал их весьма странными и заслуживающими отдельного расследования.

На торжественную службу выехали все обитатели замка, точнее, верхом были только граф с супругой и слуги с детьми на руках, а остальные шли за ними пешком. До ближайшей церкви добирались около часа. Она была маленькой и каменной, стояла рядом с проездной дорогой из Фалеза — Джованни уже проезжал мимо неё, но тогда не обратил внимания, не остановился. Внутри собралось много людей, но для семьи графа де Шарне было выделено особое место, а супруге — подставлен табурет, чтобы она не утомилась. Мод де Шарне светилась от счастья: то ли по причине праздника, то ли от известия, что нежданный гость завтра покинет их дом.

В приходской церкви, как и в любом городском храме, было пусто и холодно в зимнее время. Места во время службы распределялись так: ближе к алтарю стояли самые знатные семейства, а дальше — люди попроще. Нищие и бродяги ютились в притворе. Только немощные, больные или беременные из знатных могли позволить себе присесть на специально принесённый с собой табурет. Если же храм был большой, то мужчины и женщины стояли раздельно.

Джованни вглядывался в потемневший лик распятого Спасителя и шептал иную молитву: после того, как он чудесным образом умер и воскрес, получив позволение от Бога лечить больных людей, то каждое совершенное им исцеление принимал за благодать, но сейчас тяжкие испытания вновь заставляли задать вопрос: «Ну почему же Ты опять оставил меня?». Он уже провел одно Рождество, дожидаясь возвращения своего возлюбленного наивной юности Франческо делла Торре, который так и не вернулся, сейчас же — в очередное Рождество — он с замиранием сердца ждал возвращения возлюбленного Михаэлиса из Кордобы, не желая, чтобы всё повторилось вновь — и боль, и разочарование.

Когда все вышли из церкви, было уже темно, в воздухе кружились первые снежинки, потрескивающие в пламени факелов. Люди засобирались поскорее добраться до своих домов, пока дороги не замело. Джованни счел снег добрым знаком, всю дорогу наслаждался ласковыми прикосновениями снежинок, тающих на разгоряченном лице и застревающих в волосах.

В ту ночь Джованни и Гийом прощались чувственно и нежно, не в силах насытиться друг другом, понимая, что с приходом рассвета каждого из них опять ждёт своя жизнь, в которой невозможно найти места для них двоих, а лишь уповать на новую случайную встречу и молиться, чтобы их уже свели не беды, а радости.

Наутро дороги припорошило и сковало льдом, поэтому лошадь легко понесла своего седока в Париж, навстречу новым испытаниям. На четвертый день показались городские стены королевского города, над которыми веял густой дым от многочисленных печей в домах и мастерских, снег же под ногами превратился в жидкую застывшую грязь. Джованни с замиранием сердца проехал городские ворота, с интересом глазея по сторонам на дома жителей, которые отличались по цвету камня от тех, что строили в Аквитании или Лангедоке, вслушиваясь в говор проходящих мимо немногочисленных горожан. Все же многие предпочитали в мороз отсиживаться дома. «Но как я теперь смогу с ними говорить? Как они смогут понять меня?»

========== Глава 4. Назовите свою цену, господин советник! ==========

Джованни помнил, что уже жил в этом городе, проведя примерно год в тюрьме Луврского замка и ещё около полугода ютясь в крохотной комнате, которая ему была предоставлена где-то посреди торгового квартала на противоположном берегу, пока его не отвезли в Шинон, а потом он прожил здесь еще около двух месяцев, чтобы предстать перед папской комиссией, а затем, получив необходимые указания, отбыл в Орлеан. Но эту часть своей жизни он помнил крайне смутно, да и не было особой нужды о ней тревожить свою память.

Сделав остановку перед цирюльней, он привел в порядок свой внешний вид, чтобы должным образом предстать перед Готье де Мезьером и возжечь в нём былую страсть.

Джованни спешился перед воротами советника будущего короля и, окинув дом внимательным взглядом, только подтвердил свои подозрения, что тяга господина де Мезьера превращать любое жилище в неприступную крепость никуда не исчезла. Окна первого этажа были слишком маленькими и узкими, будто их нарочно сделали таковыми: вмуровали в стену двойную решетку, а изнутри наглухо прикрыли толстыми ставнями. На окнах второго и третьего этажа, выходящих на улицу, тоже были решетки, и только срединные секции некоторых витражных окон, открывающиеся вовнутрь, оставались слегка приоткрытыми, чтобы впустить немного свежего морозного воздуха.

Мужчина ухватился за кольцо на входной двери, но тут же отдернул руку — даже через шерстяную ткань рукавицы оно показалось ледяным. Он заставил себя вновь коснуться кольца и постучать в дверь, ведь не для того он проделал свой нелёгкий путь, чтобы сейчас отступить. Дверь открыл хмурый привратник, попытался втолковать Джованни, который плохо понимал его речь, что все письма господину де Мезьеру передаёт только лично он, потом долго пытался запомнить имя просителя и, наконец, скрылся за дверью, заперев за собой засов и оставив в полном неведении: пошел ли он доложить советнику короля о прибытии гостя или попросту уселся на табурет под дверью.

Джованни немного подождал, прохаживаясь вдоль фасада, чтобы не замёрзнуть, и считая людей, проходивших мимо, потом опять постучал. Ему открыл уже другой человек, понимающий его речь на провансальском и, видно, получивший некоторые указания. Он отпер ворота, позволив Джованни ввести лошадь в маленький внутренний двор, потом жестом указал следовать за собой на второй этаж. По дому проносился манящий запах свежеиспеченных булок, так что разум, настроенный на серьезный разговор, сбивался, являя внутреннему взору образ этих самых булок: с тонкой хрустящей корочкой, обсыпанных сверху маковым семенем или на разломе чернеющих сочным изюмом. Джованни невольно сглотнул и положил руку на живот, туда, откуда его тело томящей тяжестью взывало к скорейшему насыщению.

Рабочий кабинет Готье де Мезьера был просторным и окнами выходил на внутренний двор. Все стены были заняты запирающимися шкафами или открытыми полками, на которых лежали большие книги, стопки перевязанных тесьмой документов и свитки. Посередине стоял широкий стол, также заваленный различными рукописями, а за ним в большом и крепком кресле сидел сам хозяин дома, возвышающийся могучей скалой посреди этого царства королевских дел. Годы изменили его, проложив более четкие складки на лбу, в уголках глаз и рта, а тело стало более грузным от длительной сидячей работы за столом. Видно, де Мезьер уже не так часто занимал себя верховой ездой, охотой или упражнениями с мечом. Не изменились только глаза: всё те же два бесцветных прожигающих светильника, вымораживающих изнутри душу любого, кто осмелится в них заглянуть.

— Джованни Мональдески, рад видеть! — на его лице отразилось подобие улыбки. — Неужели ты прибыл только для того, чтобы передать письмо от Гийома де Шарне, своего сеньора? Жоффруа, можешь оставить нас, — последняя фраза была обращена к мужчине, по всей видимости, помощнику или секретарю, который продолжал настороженно стоять за спиной Джованни.

— Нет, господин де Мезьер, у меня к вам дело. Подробнее всё изложено в письме моего сеньора, — его посетитель не улыбался, а лишь вглядывался в черты лица хозяина дома, пытаясь уловить его настроение.

Советник короля откинулся на спинку кресла, продолжая поедать гостя глазами:

— Ты стал еще более красивым и желанным, Джованни. — У ученика палача мгновенно по спине пробежался нехороший холодок, заставивший передернуть плечами. «Вот так и сразу?» — Встань боком. И волосы себе отрастил: длиннее, чем у Гийома в годы его службы. Во что же ты опять такое влип, что появился на моём пороге? И уже успел добраться до Гийома…

— Я хочу обратиться к вам за помощью в одном деле, — Джованни быстро пришел в себя после такого наглого и напористого обращения советника короля. Впрочем, на иное он и не рассчитывал.

— Моя помощь стоит дорого. Как будешь расплачиваться? — удар попал точно в цель, но Готье еще пытался избежать откровенного высказывания собственных пожеланий.

— Как обычно, — просто ответил Джованни и посмотрел на своего собеседника из-под полуопущенных ресниц, привораживая взглядом. Де Мезьер, не ожидавший столь лёгкого ответа, с интересом подался вперёд:

— Ты опять занялся прежним ремеслом? А как же твой палач из Агда? Помнится, мне доходчиво объяснили, что нельзя брать чужого — это воровство. Не стесняясь в выражениях. А теперь в моём доме появляется это самое «чужое» и предлагает себя. Значит, случилось нечто, ради чего ты готов пожертвовать собой. Беда с твоим палачом?

— Да, — Джованни сделал пару шагов вперёд и протянул советнику короля письмо. — Гийом всё изложил, выслушав меня. Мне слишком волнительно пересказывать вновь, тем более, что вы можете сразу отказать.

Готье де Мезьер долго вчитывался в строки, иногда приподнимая голову, чтобы скрестить свой взгляд с взглядом Джованни, стоявшим прямо перед ним. Их разделяло только пространство стола.

— И на какого рода помощь ты надеешься? — наконец произнёс он, закончив чтение.

— Мне нужно знать, казнён ли Жак Тренкавель. Он единственный, кто может желать отомстить.

— Да, — уверенно ответил де Мезьер. — Я сам не был на казни, но знаю, что приговор был вынесен. Я могу уточнить, но это — мелочь. А что ещё?

— Перед тем, как организовать моё похищение, вы должны были собрать сведения о Михаэлисе из Кордобы. Может быть, сделали это ещё раньше. Я хочу знать о его прошлом всё.

Де Мезьер уставился на Джованни немигающим взглядом, что было явным признаком крайнего изумления, испытываемого им. Наконец он как бы отмер, опять откидываясь на спинку кресла:

— Ты что… совсем блаженный? — в голосе Готье послышались нотки сочувствия.

— Видимо, да, — осторожно согласился Джованни и шумно вздохнул.

— Ты же пса к себе в дом не возьмёшь, не поинтересовавшись его родословной. Или чистопородного коня не купишь, не спросив о его родителях. В брак не вступишь, не узнав подробностей о семье жены. Как же ты мог прожить пять лет бок о бок с человеком и ничего о нём не узнать? — к сочувствию прибавилось еще назидательное обращение.

— Вот так, — пожал плечами Джованни. — Я тоже не всем рассказываю о своём прошлом. Вообще не рассказываю. Если честно — вы, господин де Мезьер, единственный человек, кому я всё доверил: и про Флоренцию, и про Франческо делла Торре, и про бордель в Марселе, а дальше знаете сами… Обо всём этом не знает даже мой исповедник! Поэтому… я и Михаэлиса не спрашивал ни о чём. Не хотел, чтобы прошлое поминалось в настоящем.

Готье де Мезьер сцепил руки на столе перед собой, погружаясь в раздумья. Потом опять пытливо посмотрел на стоящего перед ним Джованни, в просящем взгляде которого мимолётно засквозило отчаяние, но потом исчезло, подавленное волей:

— Ты понимаешь, что я потребую заплатить высокую цену, и ты не ограничишься тем, что один раз мне отсосёшь? — показалось, что губы хозяина дома сложились в хищном и торжествующем оскале.

— Что вы хотите взамен, господин советник? Назовите ваши условия! — внешне Джованни старался оставаться спокойным, но сердце его трепетало от страха перед неизвестностью. Готье де Мезьер мог проявить милость — и в равной степени потребовать вечного рабства.

— Полгода ты проведёшь со мной, как моя личная шлюха.

— Неделю, — отрезал Джованни, уже не сдерживая закипающую ярость от подобной наглости. — Этого достаточно, чтобы заглянуть в архивы. Они же все здесь, — он окинул глазами комнату, — нужно всего лишь открыть шкаф, — мужчина скрестил руки на груди, подтверждая решимость отстоять собственные интересы.

— Месяц, — холодно промолвил Готье, вступая в торг, — мне придется рассылать письма разным людям, чтобы быть точным. В полном подчинении.

Это предложение было уже сносным, решил Джованни, но необходимо было обговорить и иные условия, поскольку «полное подчинение», учитывая неуёмную, порой жестокую страсть де Мезьера к разнообразным опытам, могло быть истолковано по-разному:

— Я разговаривал с Гумилиатой и знаю, что вам позволено, а что — нет по отношению к ее шлюхам: нельзя унижать, бить и мучить. Эти же условия должны относиться и ко мне, — ученик палача продолжил хладнокровно диктовать свои правила.

— Значит, — равнодушно пожал плечами де Мезьер, — тебе не настолько важно найти Михаэлиса из Кордобы, что ты не можешь поступиться своими принципами.

— И окончательно растоптать свою гордость? Потерять душу? Извините, господин де Мезьер, что отнял у вас драгоценное время, — Джованни отрешенно поклонился и сделал шаг к двери.

— Ты блефуешь, притворяешься, обманываешь, лжешь… — Готье внезапно вскочил со своего кресла и довольно прытко перегородил путь.

— А вы, господин? — мужчина бесстрашно посмотрел на него снизу вверх. — Вы же желаете обладать моим телом, вам нужны мои умения… неужели вот так просто решите отказаться и выставить за дверь?

Де Мезьер смерил его долгим и оценивающим взглядом, а потом подошел к двери и задвинул внутренний засов:

— Значит, хочешь быть для меня шлюхой?

— Дорогой шлюхой, вы же так меня когда-то назвали, а не той дешевой девкой, которая отсасывает в переулке…

— Вот только дорогая шлюха всегда рада своему покровителю, она принимает его с восторгом, никогда не посмотрит на него как на врага, не капризна, не хмурится, старается ради его удовольствия… Ты сам знаешь эти правила. Ты готов быть таким со мной, Джованни Мональдески? — брови Готье сурово сдвинулись к переносице.

Произнося свою речь, медленно и доходчиво советник короля смущал и затрагивал внутри его души тайные струны, прочно закрепившиеся в прошлом и тянущиеся в настоящее: по сути, и с Михаэлисом никогда не возникало споров, потому что Джованни любил его и подлаживался под его вкусы, привычки, желания. Только вот Михаэлис его еще и любил, а не просто пользовал, оплачивая все жизненные потребности. И если цена за его возвращение и благополучие такова, то Джованни, самоотрекаясь, выплатит её: он поклялся в этом перед Господом, начиная свой путь.

— Да, — уверенно ответил Джованни, — если ваше вмешательство и покровительство приведёт к возвращению Михаэлиса, я буду таким, каким вы желаете меня видеть.

— Тогда, — Готье де Мезьер положил руки ему на плечи, прижимая к себе, — поцелуй меня, чтобы я был уверен в твоей честности.

«Господи, помоги мне!», — взмолился Джованни, притягивая де Мезьера, схватив за ворот, впиваясь в его губы своими, лаская их языком, заставляя раскрыться, вбирая в себя и посасывая его язык, чувствуя, как советник короля, до сего момента пребывающий в напряженном ожидании, расслабляется, отвечая, перехватывая у него желание продвигаться вперед, сам взрастает и укрепляется в своей неуёмной страсти. Подталкивает своим напором двигаться спиной назад, пока Джованни не оказывается подсаженным на ровную крышку стола, но де Мезьер удерживает его за шею, не давая отклоняться, жадно терзает, прикусывая, колет щетиной и трёт нещадно уже припухшие от таких поцелуев губы. Но в какой-то момент останавливается, видно, понимая, что слишком долго проявляет свою страсть, хотя в начале требовал иного.

— Теперь о моих правилах, — голос Готье звучал спокойно и буднично, хотя он сам еле переводил дыхание. — Ты мне подчиняешься и никуда не срываешься без моего согласия. Я предпринимаю некоторые шаги для поиска твоего палача, делюсь с тобой тем, что удалось узнать. Я не могу пренебрегать интересами королевства, поэтому большую часть своего времени буду им уделять, но и тебя обманывать не собираюсь, удерживая подле себя сверх меры. Гийом дал тебе денег? У тебя остались свои?

— Немного… — Джованни исследовал кончиком языка пострадавшие губы.

— Побереги их. В конце концов, это уже моя прихоть. Я сейчас дам указание секретарю, он отведёт тебя к портному. Тебе нужна другая одежда, не как у простолюдина. Старую чтобы больше не надевал. В цирюльню будешь ходить постоянно. Купальня есть в доме. Тебе выделят комнату. И ещё… — Готье ухватил его за подбородок, — как это у вас называется… приготовить себя? Я в этих делах не силён и если покалечу или порву что-нибудь, то сам будешь виноват.

— Еще указания будут, господин де Мезьер? — Джованни сдерживался, но его пробивал нервный смех: «готовят пирог» или «девицу для брачной ночи», а его-то зачем так охаживать, если собрался просто трахать как шлюху? Дорогая одежда в постели не нужна!

Советник окинул его подозрительным взглядом, будто читая мысли:

— Всё, что я сейчас говорю, исключительно ради моего удовольствия. Запомни! Удовлетворять ты должен меня, и мне плевать, встал у тебя член или не встал, хочешь ты излиться или нет — пока у меня есть силы и желание, ты делаешь свою работу. А сейчас, раз уж ты меня раздразнил, то поработай ртом и доверши начатое.

Он отстранился, давая Джованни больше пространства, чтобы опуститься на колени и поднять полу верхней туники, добираясь до завязок на гульфике.

В том, что требовал сейчас от него советник короля, не было ничего необычного, что не входило бы в обязанности обычной шлюхи. Он не заставлял силой вбирать плоть в свою глотку и сам не вбивался с остервенением, чтобы быстрее излиться, но государственные дела как бы остановились или исчезли вовсе, пока Готье де Мезьер смаковал получаемое удовольствие, слегка постанывая от восторга, будто до конца не веря, что сегодня ему в безграничное пользование досталось то сокровище, которым он так и не успел насладиться пять лет назад.

— Вот, вытри лицо, — де Мезьер протянул чистое полотенце. Затем пошел к двери, отпер засов и вышел в коридор, призывая своего секретаря. И он не заметил, каким потемневшим от ненависти взглядом проводил Джованни его спину, вставая с колен.

========== Глава 5. Нежнее тончайшего шелка ==========

Пламя свечи то слегка подрагивало, то опять восставало длинной тонкой каплей, суживающимся концом превращаясь в едва различимые волны тепла, устремлённые ввысь. Воск плавился внутри чашеобразной каверны вокруг фитиля, и когда переполнял ее, то быстрыми каплями стекал по твёрдому стволу и застывал на потемневшем от времени серебряном подсвечнике. Советник короля был очень богатым и щедрым человеком, раз позволил выделить для удобства гостя настоящую свечу.

Джованни сидел на кровати, обняв согнутые ноги, и ждал, когда его позовут, скрашивая долгие часы наблюдением за тем, как горит эта свеча, раздумывал, какую жертву ему пришлось принести.

Комната, которую ему выделили для проживания, была большой и располагалась на последнем этаже, поэтому и потолок в ней шел косой линией от самой высокой точки под крышей, заканчиваясь на расстоянии двух локтей от противоположной стены. Там стояла простая лежанка, предназначенная для одного человека, с двумя мягкими подушками, чистыми простынями и большим теплым одеялом, в которое можно было завернуться несколько раз. Единственное окно почти примыкало к стене и выходило на реку. Под ним стоял стол для письма, а между ним и лежанкой умещался сундук для одежды, который сегодня наполнился пятью тонкими отбеленными камизами, пятью туниками от светло-серого до густого синего цвета с вышивками, двумя шерстяными туниками без рукавов, двумя плащами с фибулами, тремя поясами, шоссами, брэ… Остальное осталось у портного и было обещано к завтрашнему или послезавтрашнему дню. А ноги теперь приятно утопали в тонкой коже башмаков, искусно подогнанных сапожником под размер ноги заказчика. Жоффруа, доверенный слуга де Мезьера, не скупился, следуя указанию своего хозяина. Джованни краснел и бледнел, силясь вспомнить, когда ещё его ремесло шлюхи столь щедро оплачивалось.

Еду в доме готовила приходящая женщина, но стряпня ее была восхитительна: свежие булочки, которыми пахло утром, были только началом трапезы, а далее следовали супы, мясные рагу, вяленые колбасы, соленья — всё приправленное кислыми или сладкими, густыми или прозрачными соусами, что навевало мысли об изобилии королевского стола, которому повариха, несомненно, подражала. Изысканность подаваемых советнику короля блюд притягивала и соблазняла Джованни, который никогда в жизни такого даже не видел, не то чтобы пробовал.

Ещё больше поразила купальня — размерами лохани: как раз, чтобы советник короля мог с удобством разместиться, не сильно подтягивая ноги к подбородку. Вот только с чистой водой в этом городе была извечная морока: некуда было выливать нечистоты, кроме как на улицы или в реку, куда они тоже попадали, смываемые дождями. Поэтому свежую воду в дом привозили в бочках, на такую роскошь у советника короля тоже были средства.

Как объяснил Жоффруа, из которого невозможно было вытянуть ни одного лишнего слова — господин де Мезьер последние несколько месяцев занят своими бумагами так, что выходит из дома изредка, только по призыву короля-регента, но не пренебрегает ежедневными упражнениями с мечом, вызывая к себе мастера, который им хорошо владеет. Спит господин де Мезьер мало, заканчивая свои труды на благо королевства далеко за полночь и вставая с рассветом.

Джованни понимал, что и за такую жизнь, к которой ему позволили прикоснуться, придётся заплатить, поэтому, прогоняя сон, сидел в ожидании дальнейших указаний от Готье де Мезьера, облачившись в новую камизу и короткие штаны и мысленно готовя себя к «закланию».

Тяжелые шаги де Мезьера на лестнице вернули его из состояния оцепенения. Дверь приоткрылась, и на пороге возник сам хозяин со светильником в руке. Готье стоял на пороге, подмечая, как невольная дрожь пробежала по телу его гостя, как постарался он медленно повернуть голову, изобразив на лице довольную улыбку, как ладонь, лежавшая расслабленно на постели, сжалась в кулак, как дрогнули губы, скрывая быстрый вздох.

— Пошли со мной.

Джованни медленно спустил ноги на пол, разминая затёкшие ступни, обулся, взял приготовленный заранее маленький кувшинчик с маслом, задул свечу и последовал этажом ниже, где располагалась спальня — прямо под выделенной ему комнатой. Готье уже был переодет в длинную и плотную камизу для ночного сна, поэтому, остановившись в коридоре, казался огромной глыбой мрамора, которая ещё и двигалась. Он пропустил трясущегося от волнения Джованни вперед, запирая на засов дверь спальни. Тот сделал несколько глубоких вздохов, дабы унять дрожь, и внимательно огляделся. Если разум его увещевал, что расплата необходима, то тело предательски отказывалось ему верить, не предвкушая никакого удовольствия, а только боль от безжалостной пытки толстой палкой развороченного ануса.

Большая кровать, шире даже той, что была в Тулузе, была расправлена и приготовлена ко сну. Сбоку от нее теплился очаг, поэтому в комнате было даже немного душновато. С другой стороны кровати — маленький стол и мягкое кресло с подушками. Ближе ко входу — стойка с тазом для умывания и котелком с водой.

Джованни сделал несколько шагов вперёд, изучая комнату, поставил принесённый с собой сосуд с маслом на стол, рядом с графином для вина на серебряном подносе и светильником, потом повернулся к де Мезьеру лицом и медленно стянул с себя камизу, делая осторожные шаги навстречу:

— Я готов повиноваться вам, господин советник!

«Смирен, как невинный агнец, даже глаза опускает вниз, чтобы я не заметил, как ему страшно. Оглядел кровать, представил, что сейчас будет распластан по ней и вмят лицом в подушки, пока я не удовлетворю свою похоть. Нет уж! Постой, я еще не наигрался, чтобы первую нашу встречу довершить так скоро. Видно, дела твои настолько плохи, что ради своего палача ты готов расстараться и перетерпеть самые чудовищные пытки. Но ты не понимаешь, что мне не нужна твоя покорность. Меня пленяет твоя страстность. Ярость в глазах, негодование, что в это время переполняет тебя, мне нравится подводить тебя к черте и остужать, наблюдая, как чувства плещутся внутри, не в силах вырваться наружу. И тогда начинает говорить твоё тело… Каким же соблазнительным становишься ты, пребывая в гневе!»

Готье опустил светильник на пол и притянул к себе Джованни, вминая пальцы в ягодицы, еще прикрытые тонкой тканью штанов, упираясь своим набухающим членом ему в живот.

— Нежнее, господин советник, — укоризненно шепнул ученик палача, прижатый лицом к груди де Мезьера, по росту достигая макушкой уровня его ключиц, — представьте, что под вашими руками тончайший шелк, а не грубая власяница…

— Хорошо… Джованни… — Однако казалось, что советника больше интересует, насколько у Джованни разработан зад, куда он уже влез пальцами, приспустив штаны на бедра, чем какие-либо иные ласки. «Зачем снимать свою камизу, если можно всего лишь задрать подол?» — рассудил ученик палача, иногда не сдерживая всхлипы, когда пальцы позади уж сильно усердствовали.

Готье де Мезьер внезапно остановился, выпуская из своих зажимающих объятий:

— У меня такое ощущение, что я сейчас кусок льда начну трахать! Ты можешь себя возбудить?

Джованни с изумлением задрал голову вверх, встретившись с ним взглядом:

— А вы можете перестать оглаживать мои бока и положить руки мне на грудь… да, нет у меня сисек, но это не значит, что я ничего не чувствую! И моим рукам нужно больше свободы. И вообще — вам помочь… снять камизу?

Де Мезьер кивнул, наблюдая за тем, как Джованни, опустившись вниз, проводит руками по его бедрам, задирая тяжелую ткань вверх, как невольно встречается своим лицом с его вызывающе торчащим членом и уклоняется, сглатывая и поджимая губы, потом цепляется взглядом, освобождая голову из ворота, сжимается со страхом, понимая, что его раскрыли, но опять напускает на себя приветливый вид, прячась лицом в поросшей волосами груди, вылизывает сосок, еще больше возбуждая. Руками при этом ласкает член Готье, упирая себе в живот, наконец не выдерживает:

— Вы слишком противоречивы в своих пристрастиях: то говорите, что нет дела до того, испытываю ли я вожделение, то «возбуди себя». Что же мне делать? Следить за вашим удовольствием или за своим?

Советник короля опять грубо стиснул его за ягодицы, заставив отпустить руки вниз, водя своим зажатым между двух животов членом:

— Молчи… бревно!

— Это я — бревно? — взвился от возмущения Джованни и, ухватившись за его предплечья, попытался вывернуться. Но Готье, не выпуская, только развернул к себе спиной, удерживая поперек груди и целуя в открытую для ласк шею:

— А что? Сисек нет, попы нет, стройный — да, дупло узкое, да и сучок вон тоже имеется! — он прихватил свободной рукой его яички и сжал, заставив замереть на месте. — Да и застываешь, как дерево!

— Готье, пусти! — возмущенно выкрикнул Джованни, хватая его за руку.

— Я же не больно? Чего переполошился? А ты сразу — Готье… Руки на сучок свой положи…

— Простите…

— Вот так, — де Мезьер с удовлетворением наблюдал, как начинает расслабляться и таять от удовольствия тело Джованни в его объятиях, — где тебя еще приласкать? — советник начал поглаживать чувствительную грудь своего любовника, задевая пальцами и поигрывая с соском. Член де Мезьера уже нетерпеливо вдавливался в щель между ягодиц, потирая разработанное кольцо ануса.

Тело, привычно откликаясь на ласки напряжением в паху, участившимся сердцебиением, разгорающейся теплотой в мышцах, мелкими щекочущими волнами, пробегавшими по спине, выгнулось в пояснице, расправив грудь, сводя лопатки вместе [1]. Джованни рвано задышал, почувствовав, как разум его туманится, а значит, еще чуть-чуть — и он сам потянет за собой де Мезьера на кровать, лишь бы получить свою долю наслаждения. Он призывно застонал и глянул через плечо, показывая, что достиг достаточной степени возбуждения:

— Вы… — тут он поймал себя на мысли, что всё, что было естественно в их отношениях с Михаэлисом, может лежать за гранью осознания Готье де Мезьера. — Отпустите меня. Мы продолжим, но нужно… подготовиться.

Готье чувствовал, что с Джованни что-то происходит, но не мог понять, что именно от него требуется, поэтому здраво рассудил, что не следует спешить, тем более — в таких делах, опыта у него не было совсем. С Гийомом де Шарне всё было по-другому: тот сам себя возбуждал, затем требовал, чтобы Готье брал его силой, а потом долго жаловался на больной зад, заставляя испытывать чувство вины за содеянное. Советник короля с интересом наблюдал, как гибкая фигура Джованни скользит по полутёмной комнате: сначала к столу, где он, немного расставив ноги, смазал свою промежность принесенным маслом, потом обратно к нему, обильно умастив и его член, а после таких приготовлений возвращается к кровати, укладываясь на живот, подминая под него подушку, выставляет свой зад вверх, приглашая:

— Господин советник, — обращается к нему. — Только сверху не наваливайтесь! Садитесь за мной на колени, пропустите одну мою ногу между ваших, так… — он пододвигается ближе, раздвигая ягодицы, почти касается входом скользкой головки члена, — теперь медленно входите, до конца, — внимательно смотрит на него, извернувшись вполоборота. Советник короля замечает, что потрясающие ощущения от горячей и узкой дырки наполняют тело, ударяя в разум, породив желание схватить за бедра и двигаться, ускоряя темп. — Двигайтесь! — побуждает Джованни, пряча стоны в складках простыни.

— Хочу видеть твоё лицо! — требует Готье.

— Еще увидите… терпения, — шепчет Джованни, прерываясь на услаждающие слух стоны. Его плечи напряжены, руки сжимаются в кулаки и расслабляются, будто что-то царапают или раздирают. Он опять выгибает тело, будто пытается подстроиться под направление движений. Так необычно и столько удовольствия!

Джованни полагал, что всё будет намного хуже: де Мезьер не пожелает его слушать, а сделает так, как привык — воткнётся сверху и будет елозить всей своей тяжестью по спине, пока не достигнет возбуждения и не изольётся. Но советник короля внял его просьбам и сделал так, как требовалось: теперь же и сам получал удовольствие, и его любовнику тоже кое-что перепадало. Готье, по-видимому, был настроен на долгую ночь, но мог вскорости устать, тогда сила потребовалась бы уже от Джованни. «Если я хочу не страдать и не испытывать отвращения, то мне следует научить Готье тому, что знаю сам. Изменить его», — так он разумно рассудил еще на закате дня, когда обдумывал последствия связавшего его договора.

Советник короля пожалел, что столь малое время уделял поддержанию крепости собственного тела: вон, Джованни, молодой и горячий, уж верно привык, что его Михаэлис взнуздывает как породистого жеребца и гоняет каждодневно. Лежит себе, постанывает, только задницей подмахивает, насаживаясь сам, когда чувствует, что силы на исходе, а возбуждение еще только подбирается к вершине.

— Господин де Мезьер! — внезапно соскальзывает, выгибаясь вперед и опираясь на прямые руки. Всё-таки, он соблазнительно хорош только своим видом и спереди, и сзади. — Меняемся! — жестом показывает лечь на изголовье кровати, полулёжа, прислонив натруженную спину на подушку. Какое же благо для уставшего тела! Можно выдохнуть и унять сердцебиение, стереть с лица дорожки пота. Джованни и сам раскраснелся, губы призывно раскрыты, глаза шальные, волосы растрепались и выбились из сложного плетения, наклоняется. Он нависает, одаривая поцелуем. Устраивается на бёдрах, вбирая член советника короля в своё растраханное и разомлевшее тело до самых яичек. Вытягивает руки вперёд, опираясь ими о спинку кровати. Двигается как в танце, оставаясь в плечах неподвижным — только животом и тазом. «Видал я уже такое у одной красотки с Востока, что проездом была в Париже вместе с цирком уродов. Так же танцевала, ударяя в бубен и позвякивая поясом с нашитыми монетами. Я тогда не понял, что и к чему». Готье представил Джованни на месте этой девицы, обнаженным, едва прикрытым золоченым поясом и пускающим волну по телу одними лишь мышцами живота. Увидел, задрожал от восторга и излился.

Комментарий к Глава 5. Нежнее тончайшего шелка

[1] средневековому менталитету свойственно воспринимать “тело” как отдельный живой организм, не заостряя внимания на его частях. Тело может действовать отдельно от таких частей, как “разум”, “сердце”, “любовь”, “душа”.

========== Глава 6. Честно выполняя договор ==========

Готье де Мезьер быстро уснул, указав перед этим Джованни обтереть его тело влажной тряпицей, целомудренно облачить в ночную камизу и поцеловать, пожелав спокойных грёз. Примерно через десять вздохов дыхание его стало ровным, а вскоре он погрузился в сон, развалившись посередине кровати, немного подхрапывая.

Джованни тоже умылся, удаляя с тела масло и следы страсти советника короля, потом застыл посередине комнаты в нерешительности: заснуть в этой же спальне или подняться к себе наверх? Он осторожно отодвинул засов на двери и сделал шаг. Пронизывающий холод сразу подступил со всех сторон, забравшись под рубашку, вымораживая изнутри колючими иглами. «Так и заболеть недолго!», — подумал Джованни, прислушиваясь к темноте безмолвного дома. Он вернулся обратно и обнаружил ночной горшок, стоявший под кроватью. Облегчившись, решил больше не испытывать себя на стойкость перед зимней парижской погодой и прилёг на краю постели, забираясь ногами под одеяло, уже нагретое спящим де Мезьером. «Господи, всеблагий и всемилостивый, спаси душу мою… пошли рабу твоему Михаэлису скорейшего возвращения и спаси его от всех бед…». Подобным молитвенным обращением он заканчивал каждый свой день.

Утро же началось так же беспокойно, как и закончился предыдущий день. Сквозь сон Джованни почувствовал поцелуи на своей шее и спине, они были сладостными и приятными. Он вытянулся, нежась от удовольствия, прижимаясь губами к запястью руки, подложенной под щеку, но неожиданно был перевёрнут на спину.

— Когда ты такой сонный и расслабленный, то становишься еще более желанным, Джованни! — ласковый голос де Мезьера прозвучал совсем рядом и был подкреплён кратким поцелуем в губы.

— Дай поспать! — взмолился Джованни.

— Нет! — теперь Готье гладил ладонью его грудь, спускаясь ниже к животу. — Своим сном ты крадёшь моё время, а у меня его осталось меньше на один день. Я уже не так полон сил, чтобы утолять свою страсть слишком часто, поэтому посчитай сам, сколько у меня еще осталось. Это время для меня — как краткое лето, а когда оно закончится, то опять наступит зима… Слышал когда-нибудь о народах, что живут далеко у холодного моря? Лето с его зеленой листвой и яркими цветами радует их не больше тех четырёх седмиц, что отпущены мне. А потом листва желтеет и облетает, трава скрывается под снегом, и настаёт долгое и томительное время ожидания.

— Хочешь сказать… — Джованни слегка приоткрыл веки, мазнув по де Мезьеру затуманенным взором, — трахать меня — для тебя превеликое удовольствие, твоё лето?

Тот усмехнулся:

— Не только, — он осторожно перевалился через тело Джованни и потянулся к столу, прихватывая сосуд с маслом, — не только. Еще мне нравится наблюдать за тобой, твоими чувствами… разведи ноги… как они переполняют тебя, когда ты злишься или… — смазанные пальцы де Мезьера осторожно заскользили внутри его тела, легко раздвигая расслабленные мышцы стенок, — или радуешься…

— А вы говорили, что вам плевать на то, что я чувствую… — ученик палача застонал, снова прикрывая глаза и шаря рукой в поисках свободной подушки, в которую можно было бы впиться зубами и заглушить стоны. Де Мезьер вынул пальцы и поставил сосуд обратно на стол:

— Когда я это говорил, то не имел в виду эти чувства, — он приподнял ягодицы Джованни, пристраивая их под свои колени, упирая руки в разведенные в стороны бедра и примериваясь налитой головкой своего члена ко входу. — Я говорил о желании. Ведь сейчас, — он осторожно начал входить, — ты хочешь спать. И член твой не наполнен страстью. Однако…

Джованни часто задышал, приспосабливаясь к распирающей боли, обхватил свой молчащий член, чтобы разбавить ее наслаждением. Советник короля размеренно поступательно помахивал бедрами, никуда не торопясь, получая удовольствие по капле, с каждым толчком усиливая собственные ощущения, согреваясь изнутри и снаружи, прогоняя возбужденную кровь по телу, следя за равностью вздохов, будто разминался перед боем, улыбался, когда примечал, что стонущий под ним любовник жалит яростными и нетерпеливыми взглядами из-под вздрагивающих ресниц. Уж слишком упорно пытаясь показать, что нет ему дела до того, что сейчас происходит с его телом, что не испытывает он ни малейшего удовольствия, а только расчетливое принуждение. Наконец не выдерживает, молит:

— Быстрее! Резче! — приподнимает голову, распахивает глаза, встречается с торжествующим и беспощадным взглядом, понимает, что Готье нарочно придумал для него пытку, откидывается затылком назад на подушку, громко стонет, сдерживая ругательства на всех языках.

— Ори, сукин сын, не томи уже, — поощряет де Мезьер, которого заводит эта невысказанная злость, прорывая плотину своим приказом и получая требуемое, начинает толкаться, наказывая за содеянное.

— Твою мать, козел похотливый, ты еще тот извращенец! Покорность тебе нужна? Да ни хрена подобного! Как я мог забыть нашу первую встречу? — Джованни быстро улетал разумом за грань бытия, цепляясь за простыни под весом уже навалившегося советника, жестко фиксирующего его руками за плечи.

Короткий конец и сладостное послевкусие, крепкие объятия мокрых от пота тел, долгий поцелуй от Готье, растерзавший губы. Убийственная брошенная мимоходом фраза:

— Честно выполняешь договор, молодец!

— Ненавижу! — злобное шипение позади, с кровати. «Сколько было вложено огня!» — Готье улыбнулся, отпирая засов:

— Я же не прошу меня полюбить!

Он развернулся, встречаясь взглядом с Джованни, выгнувшим спину и приподнявшимся на вытянутых руках. Длинные пряди его волос теперь свободно и в беспорядке свисали, укутывая тело золотыми волнами — будто лев готовился к прыжку.

— Горячая вода для купания уже подготовлена. Но я первый. Жду тебя к завтраку внизу. Не сильно усердствуй с опозданием. Будем серьезно говорить о твоей просьбе, решать, что делать дальше.

Этой ночью опять выпал снег, заваливший мягким нетающим ковром внутренний двор, образованный стенами двух близко стоящих друг к другу строений, обращенных входами друг к другу. Кухня и купальня располагались в другом доме, а столовая, с двумя большими окнами, выходящими на реку — под спальней де Мезьера. В нее шёл дополнительный крытый проход через двор, образованный стеной, закрывающей пространство между домами, и надстроенной длинной и закрытой галереей, связывающей оба здания на уровне второго этажа.

Готье де Мезьер уже ждал, не начиная трапезы, и внимательно осмотрел вошедшего Джованни с ног до головы, отметив, что благодаря стараниям Жоффруа, одет он безупречно, и именно так должен одеваться человек, который хочет быть спутником советника короля при выходе в свет.

Готье жестом пригласил присесть к столу:

— Давно хотел тебя спросить, — де Мезьер, аккуратно орудуя маленькой ложкой, вынимал чуть сваренное яйцо из скорлупы: — Ты обучен владению мечом?

Джованни поднял на него кроткий взгляд. Он наконец окончательно успокоился, приняв горячую ванну и обработав ноющий зад лечебной мазью. И еще долго мыл и расчесывал свои волосы, раздумывая над тем, как же советник короля намеревается выполнять свою часть договора, ведь он всего лишь один раз прочитал письмо Гийома, а времени на розыск в архивах у него не было. Или королевские дела подождали?

— Да, мы с Михаэлисом постоянно тренировались. И еще ножом…

— Это хорошо! Значит, будем вместе с тобой возвращать мне былую силу. А то я слишком засиделся. Ровности дыхания не хватает, да и стал неповоротлив. Ты давай, кушай, на голодный желудок разговора не получится. Налить вина?

Ученик палача подставил кубок, а свободной рукой взялся за свежую булку.

— Ешь мясо, пост закончился, — продолжил де Мезьер, побуждая своего гостя быть смелее в выражении желаний. — Филиппа прекрасно фарширует его оливками, а потом запекает в печи, обваляв в муке… Так когда, ты говоришь, Михаэлис из Кордобы пропал?

И спросил как-то не к месту, прямо в тот момент, когда Джованни запихнул себе большой кусок мяса в рот и начал пережевывать.

— Еще виноград не начали собирать, — с трудом ответил ученик палача, пытаясь быстро справиться с едой.

— А к Гийому ты поехал на Брюсов день… Значит, сколько седмиц ты самостоятельно занимался поисками?

— Ровно тринадцать! Вот, и решил я к вам обратиться. Вы же меня похитили пять лет назад, сделали так, чтобы никто не узнал. Значит, помните и главное — знаете, как можно это сделать! — Джованни раскраснелся от волнения и пригубил вина, чтобы увлажнить пересохшее горло. — Что бы вы сделали, если бы не меня нужно было похитить, а Михаэлиса? Он же воин, оказал бы сопротивление.

— Постой… — де Мезьер сделал останавливающий жест рукой. — А как тогда узнали, что тебя похитил я?

— Арнальда, дочь цирюльника. Она всегда тайно выходила и вздыхала мне в спину. Уж больно я ей нравлюсь. Вот и приметила.

— Значит, в случае с Михаэлисом такой Арнальды не было? Или кто-то молчит?

Джованни сокрушенно покачал головой, опять положил в рот кусок мяса, в волнении кроша булку над своей тарелкой.

— Не хочу тебя разочаровывать или обманывать, но исчезновение Михаэлиса из Кордобы выглядит как несчастный случай… по крайней мере, это следует из письма Гийома, если бы… — Готье сделал многозначительную паузу, заметив отчаяние в глазах своего собеседника, — если бы не свидетельства, что его видели после исчезновения. Эти обстоятельства наводят на некоторые мысли…

— Это меня хотят этим задеть! — почти выкрикнул Джованни, его руки сжались в кулаки и ударили по столу. — Меня! Изводят, сволочи… Вот я и гадаю, кто хотел бы нам отомстить!

— С чего ты так решил? — удивленно прервал его де Мезьер. Протянул свою руку вперед и прижал нервно сжимающуюся ладонь ученика палача к столу, заставив немного остудить свой пыл. — Ты настолько слил свою жизнь с Михаэлисом, что перестаёшь отделять себя и видеть очевидное. Скажи мне, сколько людей знают, что вы с ним живёте вместе… как муж и жена? Не много, скорее всего, меньше, чем пальцев на одной руке. Для всех ты — его друг, ученик, подчинённый, и только!

Джованни кивнул, остужая пыл, усилием воли приводя мысли в порядок и соглашаясь с доводами де Мезьера.

— Исчезновение палача для города, — спокойно продолжил тот, — не столь значимо: всегда можно найти замену и не нужно устраивать долгих поисков. Но вот потеря хорошего лекаря — это уже представляется слишком важным. Поэтому и появляются такие слухи, что Михаэлис из Кордобы не пропал, а жив и здоров, только уехал в другой город. А значит, поиски можно прекратить. Как поступили бы городские власти в этом случае? Скажи мне!

— Успокоились бы сразу, — поддержал его Джованни и понял, что начал уже кое-что соображать, поскольку разум его, замутнённый горем, был ему до этого не лучшим помощником. — Лекарь — вольный человек, может уехать и вернуться, никто его не удерживает.

— А знакомые или друзья?

— Я не…

— Да не ты! — укоризненно посмотрел на него де Мезьер, гадая, доходит хоть малая доля его доводов до разума Джованни. — Представь, что нет тебя. Только окружающие люди, с которыми твой палач ежедневно общается.

Джованни задумался:

— Наверно, ходили бы к тюрьме или в городской совет, справлялись, не появился ли? Но никто, как я — его бы не искал! — он с надеждой посмотрел на советника короля. Мысли путались, казалось, что вот она — суть, но она была так призрачна, ускользала так быстро, что никак нельзя было ее поймать.

— Вот! — торжествующе воскликнул Готье де Мезьер. — Значит, достаточно пары слухов, что Михаэлиса видели, например, в Тулузе, чтобы все успокоились.

— Но их было больше! — возразил Джованни.

— Охотно верю, потому что никто же не предполагал, что у палача из Агда есть такой настырный ученик! — советник короля перевёл дыхание. — А теперь ты очень хорошо напряжёшься и вспомнишь о каждом таком слухе, кто поведал, где видели Михаэлиса, в какое время… подробно, — Готье сделал жест, как будто берёт двумя руками за бока невидимый ларец и ставит справа от себя. — Затем, в какое время и куда ты ездил, — второй такой ларец был поставлен слева. — Возьми перо и чернила, запиши на двух листах. Когда ты с этим справишься, мы сравним. Это как игра в шахматы. Знаешь такую? Ничего страшного, я научу. Ты делаешь ход, и твой противник делает свой ход, потом снова ты…

— Спасибо вам… — Джованни сглотнул колючий комок в горле, не зная, какими словами выразить свою благодарность.

— Но это ещё не всё, — Готье продолжил свою речь. — Ты вспоминаешь тот день, когда палач пропал: где был ты, где он, что делали… прямо с того момента, как глаза утром открыли. Мне кажется, что здесь мы тоже сможем отыскать какую-то тайну.

— Ну, и последнее, — он поднял глаза и кивнул: в дверях появился Жоффруа, готовый начать работу, — возьми четыре седмицы назад от дня исчезновения и вспомни: может быть, что-то показалось странным — свинья петухом запела, или человек какой незнакомый пришел, или страждущий исцеления новый появился, или нищий сел напротив двери. В общем, нужно найти того, кто изучал, куда выходит Михаэлис каждодневно и в какое время суток. Справишься?

========== Глава 7. Как игра в шахматы ==========

Deus in adiutorium meum intende. Domine ad adiuvandum me festina. Domine labia mea aperies. Et os meum annuntiabit laudem tuam. Domine labia mea aperies. Et os meum annuntiabit laudem tuam. Domine labia mea aperies. Et os meum annuntiabit laudem tuam. Kyrie eleyson. Christte eleyson. Kyrie eleyson. Pater noster qui es in coelis sanctificetur nomen tuum. Fiat voluntas tua, sicut in coelo, et interra. Panem nostrum quotidianum da nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas intentationem. Sed libera noa a malo. Amen. [1]

Молитву сию следует творить ежедневно во время утрени, повторяя по двадцать раз, а в праздничные дни по сорок раз, добавляя каждый раз Gloria Patri et Filio et Spiritui Santo… (из собрания обязанностей командоров, рыцарей и приоров ордена Калатрава).

***

— Он вернулся? «Сейчас опять начнется…»

— Да, вчера ночью. Так орал и топал ногами, называл нас безмозглыми ослами, что мы уже решили, что он прикажет нас всех вздёрнуть в петле!

— Значит, ни с чем… «Неужели у Джованни хватило ума, нет… внутреннего чутья, что нужно исчезнуть. Опять в Совьяне?»

— Сказал, что не отступится, всё равно узнает, где ты прячешь своего мальчишку. Сказал, что тогда ты будешь сговорчивее…

«Жив ли Стефанус?»

– …последний раз его видели в Тулузе…

«Неужели у инквизитора в доминиканском монастыре? Пожалуй, не совсем надёжное укрытие, но нет… Брат Беренгарий ничего не знает, бедный брат… тебе тоже досталось…»

— …в борделе…

— Где? — бескрайнее удивление отразилось на его лице.

— Как сказала мадам: он их любимый клиент, — пожал плечами его собеседник. «Кому сказала? Мне? Тулуза и бордель… Кажется, начинаю понимать, куда ты мог дальше отправиться… моё сокровище, крепкой ли будет эта защита?»

— Он завтра опять уезжает, спешит куда-то. «Всего лишь день и ночь!»

Один из мужчин встал с колен, подавая второму руку и помогая подняться:

— Помолились… пойдем обратно.

***

К вечеру Готье де Мезьер покончил со всеми своими «королевскими» делами. Жоффруа унёс с собой множество писем, свернутых в свитки и запертых в кожаные чехлы. Но в течение дня подобные письма поступали из разных мест: их собирал привратник, потом передавал секретарю.

Джованни весь день тоже провёл в беспокойстве: предстояло всё вспомнить до мельчайших подробностей, не забыть ни об одном случае. Сначала он писал на листе кратко, потом, спускаясь во двор размять ноги и подышать морозным воздухом, что-то вспоминал вновь, срываясь опять по лестнице вверх, чтобы удержать в памяти.

В «его» комнате было тепло от трубы очага, что растапливали на первом этаже, в столовой. Если высунуть из окна голову, то можно было увидеть, что вниз идёт каменная отвесная стена дома, упирающаяся в берег реки. Влево эта стена продолжалась дальше, являясь такой же стеной строениям, стоящим в ряд вдоль по улице, и заканчивалась там, где ей перпендикулярно начинался мост через реку, тоже застроенный зданиями. На противоположном берегу дома стояли уже не столь плотно, образовывая широкие пространства перед собой, занятые хозяйственными пристройками, рынком и маленькими пристанями, между которыми ходили лодки.

Начало темнеть, и Джованни спустился вниз, в столовую, где Филиппа уже зажгла светильники на стенах и стала накрывать на стол. Наконец перед входной дверью раздались голоса: де Мезьер прощался со своим секретарём до следующего дня, а потом запер засов. Готье молча сел на свое место — на крепкий стул в торце стола, и только следил взглядом за поварихой, которая наливала ему густую похлёбку в тарелку.

— Все разговоры после! — назидательно упредил советник короля Джованни, собравшегося было раскрыть рот. — Лучше налей нам вина.

Ужинали долго и спокойно, хоть порой Джованни и ощущал себя сидящим на раскалённой сковороде, когда мысли его отвлекались от очередного восхитительного куска вареного, отмоченного в каких-то душистых травах цыплёнка в густом молочном соусе. Искусству Филиппы нужно было отдать должное: каждый раз Джованни поражался, насколько вкусными она готовила блюда. Наконец де Мезьер отставил от себя тарелку, показывая, что его трапеза на сегодня закончена:

— Теперь я тебя внимательно слушаю.

На самом деле Джованни и сам смог сопоставить рождение слухов о неожиданных появлениях Михаэлиса, когда он в своих поисках начинал ездить в Нарбонн или еще дальше, в Руссильон, к границам королевства Арагон. Слухи же приходили с разницей в пять дней по его возвращении и приносились паломниками. Откуда прибыли сами паломники — невозможно было отследить, но Михаэлиса постоянно видели именно в другом направлении: Монпелье и даже Ниме.

— Нужно было по тюрьмам искать, — деловито подвёл черту под рассуждениями о слухах советник короля. — Самое верное дело — спрятать человека в тюрьме, и на крепкие стены тратиться не нужно. Судя по времени, похитители выжидали в Перпиньяне. Оттуда ведут две дороги через королевство Арагон: вдоль берега моря и через горы. Хорошо, теперь давай разберёмся с днём похищения, по доброй ли воле твой палач вышел за пределы городских стен?

Тот злосчастный день Джованни вспоминал множество раз. Он начался как обычно, со звоном церковного колокола. Михаэлис спал рядом, положив руку ему на плечо, как всегда недовольно заворочался, осознавая, что еще час проведёт в постели в одиночестве, сквозь сон ответил на поцелуй и зарылся головой в подушку. Джованни спустился вниз, отпер дверь двум новым работникам тюрьмы, которые теперь выполняли все обязанности, раньше достававшиеся только одному ученику палача. Затем приехал человек из деревни, что расположена по дороге в Безье, и попросил срочно отправиться вместе с ним, потому что его сестра рожает. Джованни предупредил еще не до конца проснувшегося Михаэлиса, что уезжает из Агда и будет к вечеру. Женщина действительно рожала и быстро родила, поэтому Джованни пробыл в сельском доме не так долго. Единственное, что его задержало на мосту — это повозка одного торговца пряностями, который был хорошо известен в городе. Ученик палача вызвался помочь починить колесо, поскольку сжалился, ибо торговец имел весьма жалкий вид, когда схватил его за руку, а проходящие мимо люди спешили на ярмарку.

— Судя по рассказам, — продолжил Джованни, — за Михаэлисом также кто-то пришел. Видели, как он спешно вышел из двери тюрьмы, потом прошел через весь город, пересёк реку по мосту, и если бы он направился в Безье, то мы бы встретились по дороге!

— Ты тогда колесо чинил! — буркнул недовольно Готье.

— Тогда он должен был меня увидеть на мосту! — взволнованно не согласился с ним Джованни.

— А он тебя там видел, — де Мезьер откинулся на спинку стула, — наверно, сразу понял, что его выманили из дома, только сделать ничего не мог…

— Но почему? — воскликнул ученик палача, недоумевая.

— Будь я на месте похитителей, то поставил бы человека за твоей спиной, с ножом или с верёвкой в руках, а сам бы сказал Михаэлису: один неверный шаг — и твой ученик умрёт, — он продолжил поцеживать вино из кубка, устремившись своими мыслями куда-то вдаль, не обращая внимания на притихшего Джованни, еще раз пересматривающего картинки в своей памяти.

— Знаешь, — де Мезьер внезапно решил начать разговор, — когда пять лет назад я получил письмо от Гийома, написанное тобой, о ваших приключениях в Тулузе, я сначала решил… что твой палач, который вас спас, но поглумился над трупами ваших врагов — жестокий и больной человек. Потом вспомнил то, что мне рассказывал этот мальчик об исчезновении двух разбойников в Совьяне, сложил это с тем, что Михаэлис из Кордобы спокойно может наказывать и пытать людей настолько изощрённо, что ему позавидовали бы и наши, парижские палачи. И понял, что для него эти деяния — нечто нормальное, обыденное, не причиняющее никаких моральных страданий… — Готье замолк, опять погружаясь в свои мысли, пожал плечами, — не понимаю, как ты с ним живёшь?

Джованни удивлённо воззрился на де Мезьера, пытаясь уловить, к чему тот клонит.

–… он же может спокойно убить человека или животное, разрубить его на куски, и при этом ни один мускул на лице его не дрогнет!

— И что? — с придыханием спросил ученик палача, продолжая сверлить советника короля непонимающим взглядом.

— Красиво? Притягательно? Разжигает страсть? — глаза де Мезьера изучающе сузились.

— Да, — честно, не задумываясь, ответил Джованни.

Готье чуть не подавился вином, закашлявшись. Ученик палача сорвался с места и принялся хлопать его по спине, начав виновато оправдываться:

— Ну правда, господин советник, как же может прийти лекарь к больному и пустить кровь, если рука его будет при этом дрожать? А если стрела застряла или щепка, да что я уж там — топор себе в ногу кто-то воткнул… я что, рассуждать буду, резать мне человека по живому или не резать? А роды принять, если младенец застрял? Прямо туда руки и запускаешь…

— Ты еще и этим занимаешься? — ошарашенно повернулся к нему де Мезьер, не веря словам, которые сейчас услышал.

— Да, — всхлипнул Джованни, да так жалобно, будто боялся, что теперь окончательно разонравился советнику короля. — Лекарь это делает. А я — хороший лекарь!

Готье усмехнулся, приводя свои чувства в порядок, зря затеяв этот длинный разговор, лучше бы сразу обо всём сказал:

— Ладно, сядь обратно. Я понял, что вы с Михаэлисом друг друга стоите. Но вот дружки его или враги — точно такие же беспредельщики. Ты прибыл как раз вовремя, я получил сегодня письма: одно из Тулузы, другое из Агда. И знаешь, я уже верю, что Господь тебя для чего-то хранит!

У Джованни всё захолодело изнутри, он непроизвольно сжал руки в кулаки:

— Что случилось?

— То, что из Агда, — спокойно продолжил де Мезьер, — написал известный тебе Арнальд, цирюльник, отец твоей тайной почитательницы. Да, не смотри на меня так! Он еще с момента моего первого появления в вашем городе вызвался обо всём рассказывать. А знаешь, сколько стоит вот так письмо отослать, если просто гонца нанять, а не ждать того, кто занимается почтой? Не меньше ста турских денье в день на всадника и фураж для лошади [2], вот и посчитай! Так вот, пишет он, что в Агде наступили тяжелые времена: сначала пропал Михаэлис из Кордобы, потом, с началом поста, его ученик Джованни Мональдески, но не успел тот уехать, как дней через пять в своем доме был убит Стефанус Виталис, которого перед смертью жестоко пытали. И этот Стефанус был… — на Джованни было страшно смотреть, он сидел неподвижно, будто замер, только раскрывал рот, как рыба, ловя им воздух. Потом всё-таки сделал вздох и задрожал всем телом, всхлипывая и утирая слёзы:

— Господи, за что? За что? — запричитал он, обратившись к Небесам.

— Так, — Готье привстал и насильно влил в его рот вино из кубка, — соберись, не время сейчас по усопшим страдать! Только что мне про бесчувственность у лекарей говорил. Или ты так по каждому умирающему стонешь? Успокоился?

Горячительное вино быстро заполнило внутренности теплом, заставляя сведенные горем мышцы тела расслабиться. Джованни схватил ладонь де Мезьера и сжал, взглядом ища поддержки в его лице, в его холодных глазах:

— Что это означает для меня?

Готье опять сел на свой стул, но не отдернул руку, а положил на стол, позволяя ученику палача продолжать за неё держаться:

— Многое. Сегодня утром мы говорили о том, что слишком мало людей знают о вашей с Михаэлисом глубокой привязанности друг к другу. Ты же своими неуёмными поисками навёл кого-то на правильные мысли, но исчез раньше, чем тебя посетили эти гости. Значит, Михаэлис жив, от него что-то хотят, думают получить это через тебя.

— А при чём здесь Стефанус? Его — за что?

— Чтобы ты поплакал и испугался, — Готье говорил об этом, как о вещах обыденных. — Не думаю, что Стефанус стал бы отпираться или что-то скрывать. У него же жена, дети… Он рассказал о вас с Михаэлисом всё, что мог знать…

— Но зачем пытать? — всхлипнул Джованни и прикусил губу.

— Ну, он же не знал, куда ты уехал! Ты никому не сказал. Единственное предположение было — Тулуза, раз там тоже решили тебя поискать.

— Тоже кого-то убили? — упавшим голосом спросил ученик палача. — Гумилиату?

— Ну уж нет! — усмехнулся Готье. — Эта маленькая шлюха любой член вывернет так, что никто ее и пальцем тронуть не посмеет! Письмо написала именно она, по старой дружбе. Новости две: во-первых, крутились вокруг доминиканского монастыря, брат Беренгарий был сильно избит, но выжил, а во-вторых, зашли и к Гумилиате. Но она сказала, что ты приходил как клиент, поскольку у нее особый мальчик на эти услуги имеется.

— Ничего себе мальчик, — хмыкнул Джованни и чуть повеселел, — за то, чтобы она про ваши правила рассказала, меня между собой и своим любовником разложила и трахала до полного удовлетворения!

— По крайней мере, мадам знает себе цену… Поэтому сразу и уведомила, и теперь у меня есть подробное описание тех, кто к ней приходил. Ты прав, нужно искать в прошлом Михаэлиса из Кордобы, а точнее — Мигеля Фернандеса Нуньеса из Кордобы, бывшего подданного королевства Кастилия, потому что приходили к ней рыцари, по говору — кастильцы, а по манерам — те, что всю жизнь сражались с маврами [3], то есть — грабили, убивали, насиловали. Таких там полно, только молиться не забывают по нескольку раз в день, а в остальном — у них нет сдерживающих их оков.

— Но Михаэлис, — Джованни нахмурил брови, — Ми…гель? У него родной язык — мавританский, он говорил, что родители христиане, но они жили среди мавров. Как он может быть с этими рыцарями?

— Я не знаю, какие он тебе там куртуазности пел про своё прошлое, но он из знатной семьи, а значит — рыцарь. Как он оказался палачом в Агде? Интересно! Но мы обсудим эти дела завтра.

Комментарий к Глава 7. Как игра в шахматы

[1] Господи, помоги мне. Господи, поспеши мне на помощь. Господи, мои уста открыты. И уста мои будут провозглашать тебе похвалу. Господи, мои уста открыты. И уста мои будут провозглашать тебе похвалу. Господи, мои уста открыты. И уста мои будут провозглашать тебе похвалу. Помилуй, нас, Господи! Христос помилуй! Помилуй, нас, Господи! Господи, сущий на небесах, да святится Имя Твое, да прибудет воля Твоя на земле и на небе. Хлеб наш насущный дай нам днесь, и прости нам долги наши, как и мы прощаем их должникам нашим. Не приведи нас во искушение, но избавь от лукавого. Аминь.

[2] в интернете можно встретить разные тексты о стоимости продуктов и услуг, но я опираюсь на документы. В отчёте Рено де Сен Бев, нормандского рыцаря, путешествующего из своего замка в Лион в составе 8 конных человек, средняя дневная трата на еду, постой и фураж равнялась 60 солидам парижским. Соответственно, на одного всадника приходилось в день 7,5 солидов парижских. Из расчета, что 1 парижский солид = 1,25 турских солидов = 15 турских денье, то один рыцарь тратил 112,5 турских денье в день, из которых треть уходила на еду.

[3] буду их все же называть «маврами», поскольку на латыни и на испанском «Moros»

========== Глава 8. Умеешь ли ты прощать? ==========

От автора: извините, но я влетаю в какое-то «порно», поскольку герои честно выполняют свой договор. И рука не поднимается написать: «а поутру они проснулись…», как будто ничего и не было.

***

— Coplas! [1] — Джованни яростно растирал собственное тело влажной тряпицей, совершая вечернее омовение. Злые слёзы текли по его лицу. «Готье, видно, решил смутить мой разум! Бедный Стефанус!». Он опустился на свою кровать и уткнулся носом в костяшки пальцев, всё ещё сжимающих тряпицу. Страшное известие о гибели друга было невероятным, неосознаваемым, пугающим. Немалую долю своей жизни Джованни наблюдал за ним: как они вместе работали в тюрьме Агда, как хорошо у него дома в праздники, как рождаются и растут его дети. Стефанус был первым человеком, которого увидел ученик палача, когда вернулся из небытия, и последним, с кем попрощался, уезжая из города.

— Coplas! — возмущенно повторил он еще раз и покачал головой в ответ своим мыслям. Неважно, что за имя носил Михаэлис до их встречи: ну не мог он солгать о своём родном языке — его слова шли от сердца, от его души! Наверно, в их дальнем королевстве вся жизнь устроена по-другому: эти сеньоры, хоть и сражаются с маврами, но прекрасно знают их язык. «Михаэлис!» — выдохнул Джованни, обращая затуманенный взор вверх, надеясь, что невидимые нити, связывающие их души, откликнутся как струны кифары, завибрируют, задрожат, рождая музыку, услаждающую истерзанное невзгодами сердце.

— Джованни! Спускайся! — раздался снизу голос де Мезьера, заставивший вздрогнуть и тяжело вздохнуть. Сегодня Готье уж слишком обленился: даже не стал за ним подниматься и к делам своим, королевским, притрагиваться не стал. Только и думает о своём коротком лете, хотя… Джованни упрекнул себя в несправедливости к советнику короля — он по-настоящему помогает, направляет, открывает глаза на те обстоятельства, что неизощрённый ум не в силах понять — потому он и стал советником короля, а не сидит в забвении в своём дальнем замке.

— Уже иду! — крикнул он в ответ и огляделся в поисках камизы, отмечая, что, поддавшись своему горю, даже не заметил, что начинает дрожать от холода. Омовение слишком затянулось, а обнаженная кожа начала покрываться пупырышками.

— Плакал? — де Мезьер держал в руках лампаду, встречая у двери своей спальни, и сразу заметил покрасневшие глаза Джованни. Хмыкнул и пожал плечами, отодвинулся, пропуская вперёд. — Сними с меня одежду.

Он поставил лампу на стол рядом с кроватью и сел, обратившись лицом к ученику палача. Из-за скудости света камиза Джованни казалась светлым облаком, нависшим над полом, и только блестели глаза, метавшие взоры по спальне, лишь бы не встречаться взглядом с советником короля.

— Подходи ближе, легче будет руками тянуться. Прояви обо мне заботу! А то привык, что только тебя и раздевают.

Джованни покорно склонился, потом присел напротив на колени, расстёгивая пояс на верхней тунике де Мезьера, взялся за завязки на шоссах. Советник короля сидел спокойно, позволяя себя раздевать, только смотрел жадно, ловя каждое движение рук, каждый взгляд, брошенный из-под полуопущенных ресниц, пару раз коснулся кончиками пальцев щеки, поощряя продолжать движение. Когда же остался полностью обнаженным, притянул к себе, взявшись за подбородок, целуя в губы, нежно прихватывая, сплетаясь языком, посасывая и долго смакуя вкус. Почувствовал, что Джованни полностью отдался в его власть, тронул за камизу, приподнимая край и обнажая упругий живот и торс, приятный на ощупь, покрытый мягкими волосками, как спина новорожденного ягнёнка. Левая рука Готье проскользнула на спину, сминая невольное сопротивление, притянула ещё ближе, усаживая Джованни верхом на колени, правая же продолжила оглаживать грудь, вызывая трепет в таком желанном теле. Руки ученика палача, до сего момента безвольно висевшие, проснулись в движении, обхватывая плечи де Мезьера, потом сошлись на затылке, ощутимо поглаживая и разминая позвонки шеи, забираясь за кромку коротко постриженных волос, отчего вызывали приятное чувство щекотки.

Наконец советник короля разорвал поцелуй, отстраняя от себя уже порядком возбужденного любовника:

— Открой глаза.

Джованни вздрогнул, возвращая себе чувство реальности происходящего. «Это ремесло шлюхи, ничего большего!» Он облизнул губы, расцепил руки и самостоятельно снял с себя камизу, де Мезьер не препятствовал. Потом подался назад, расслабляя завязки на штанах, позволив им свободно, скользнув по бёдрам, упасть на пол. Готье ничего не говорил, только рассматривал его, казавшегося под мягким светом лампады собранным из густого золотисто-коричневого мёда, а потом подтянулся на руках, забираясь с ногами на кровать, и улёгся спиной на подушки у изголовья в весьма расслабленной позе. Поймал вопросительный взгляд Джованни и красноречиво перевёл его на свой вставший член:

— Только спиной повернись ко мне так, чтобы я мог приласкать твой зад.

Через некоторое время советник короля, меланхолично поглядывая на активно трудящегося ртом Джованни, не прерывая своего занимательного дела: как учила когда-то Гумилиата, медленно вводя пальцы внутрь раскрытого перед ним любовника, каждый раз вызывая внутри него стон, произнёс:

— Послезавтра мы уезжаем в Реймс на коронацию. Портной обещал, что твоя одежда будет готова через два дня, значит завтра? — получив в ответ только движение бедрами, он продолжил: — Сходим к брадобрею, делать это в пути будет не слишком удобно. Едем втроём — я, ты и Жоффруа. Поэтому, к моему сожалению, на ближайшую неделю ты будешь избавлен от качественного выполнения нашего договора, если и удастся улучить момент, то сможешь приласкать меня только ртом. В Реймсе я буду представлять тебя как моего личного лекаря, поэтому держи себя скромно и постарайся ни с кем дружбу не заводить, там найдется достаточно желающих оказать тебе покровительство. Много гостей съедутся туда. Будут посланники и от Папы, и от разных королей. Надеюсь, никаких своих знакомцев из прошлого ты там не встретишь. Да… раз уж я сегодня выступаю печальным вестником, то в Милане теперь правит Висконти, и уже прошло четыре года, как никого из семьи делла Торре нет в живых, — Джованни застонал, поднимая голову. — Вот такие дела творят злые люди! Ну, что? Губ уже не чувствуешь? — де Мезьер потянул его к себе, переворачивая на спину и подминая.

Как же его неожиданный любовник был волнующе прекрасен! Готье не мог оторваться от его губ. Кожа шеи, обнаженной узлом из скрученных на затылке волос, была гладкой и уже чуть солоноватой на вкус, упругие мышцы, начинаясь с обеих сторон позади ушей, нежных и бархатистых на ощупь, если их ласкать кончиком языка, сходились книзу, являя глубокую ложбинку между ключицами, а те, в свою очередь, ложились над выступающими сильными грудными мышцами, только кажущимися похожими на крепкий щит, однако… Если прихватить губами сосок — такой маленький, как молочная горошина по размеру, но темный в контрасте с золотистой кожей — поиграть с ним языком, то это сильное тело откликалось, становилось податливее воска, теряя свою неприступную броню. А живот? Он начинал сжиматься и вибрировать, стоило коснуться его пальцами или прочертить ими линии от боков — вдоль рёбер, спускаясь по центру, обводя кругами выпуклые мышцы и не менее чувствительный пупок.

Готье продолжал целовать, не в силах полностью насладиться тем чудесным богатством, что ему досталось во временное пользование и по доброй воле. Он опять приподнял любовника, обратив к себе спиной, помогая присесть на бедрах:

— А теперь ты как ягнёнок на вертеле! — советник короля не нашел лучшего сравнения.

Джованни выгнулся назад, опираясь на вытянутые руки. Де Мезьер поцеловал его в спину, между лопатками, вызывая дрожь, потом перехватил одной рукой поперек живота, а второй взялся за молчащий член и начал медленно его возбуждать, не прекращая поступательных движений своими бедрами, насаживая на себя и так же с лёгкостью выходя до половины, радуясь исторгаемым полувздохам-полустонам.

— Не зажимайся, никаких обид не причиню, буду обращаться бережно, как со своим…

— Ты такой красивый, ты такой желанный… — Готье уже не сдерживал собственных эмоций. Тело под его ласками начинало распаляться жарким огнём, частило сердце, что особенно чувствовалось под пальцами, скользящими спереди по влажной от пота коже, Джованни выравнивал дыхание, приноравливаясь к каждому толчку, и запала бы его хватило надолго, но де Мезьер начал сдаваться первым: перевернулся вместе с ним на бок, закинул одну руку себе на шею, выворачивая верхнюю часть тела, крепко прижимая своей рукой, согнутой в локте, притягивая для поцелуев. Другой рукой убрал со лба любовника залипшие и выбившиеся из узла пряди волос и натолкнулся на взгляд, полный неприкрытой ярости.

— Скажи, что я похотливый козёл! — в предвкушении замурлыкал де Мезьер, ласково проводя большим пальцем по припухшим губам Джованни. — А ты — чудо расчудесное!

— Не смей… в меня… влюбляться! — четко проговорил, будто выплёвывая слова, ученик палача.

— Да как ты смеешь мне указывать? — взревел Готье, для которого эти слова послужили спусковым арбалетным крючком даже похлеще всех ругательств, которые он ожидал услышать. Злость заполнила его разум, он уже перестал замечать, что сильно сжимает в руках трепещущее тело, грубо обхватив ладонью ствол возбужденного члена любовника, вминаясь тыльной частью ладони в мошонку, как чужие пальцы рук впиваются ему в спину и в предплечье, что насилуемый им Джованни уже хрипит и молит о милосердии:

— Остановись, Готье, мне больно!

И, увлечённо двигаясь в запале, еле успел спасти свою губу: намертво прикушенной оказалась мясистая часть большого пальца, упиравшаяся в щеку, рядом со ртом. Боль разорвалась внутри головы, отрезвляя, заставив разжать удушающие объятья. Тело Джованни изогнулось в сладостной неге, сжимая изнутри член де Мезьера, заставляя излиться, а потом резко опало и расслабилось. Ученик палача не подавал признаков сознания, зубы выпустили руку Готье из плена.

— Вот дела, — рассеянно пробормотал советник короля и легонько стукнул Джованни по щеке, потом еще раз, на что ресницы уже дрогнули, и тот замотал головой, с трудом приходя в себя и фокусируя взгляд. — Это что? — де Мезьер поднёс свою кровоточащую ладонь к глазам любовника.

— Я кусаюсь! — с каким-то затаённым злорадством ответствовал он. — А вы уж слишком переусердствовали, господин советник!

— А зачем?

— Привычка… — если бы мог, Джованни пожал бы плечами, ибо сейчас произошло то, что было для него обыденным. — Михаэлису нравится, да и вам, вроде, понравилось… — он потрогал пальцами вход в свой истерзанный зад и принялся изучать вытекшую из него сперму де Мезьера на свет. Взгляд его посерьёзнел, он быстро поднялся, усаживаясь напротив де Мезьера: — То, что произошло — насилие. А мы договорились заранее, что вы так делать не будете, вам это не позволено! Но вы оказываетесь слепы и глухи к просьбам, когда похоть затмевает разум, — он обхватил руками колени, пряча в них раскрасневшееся лицо: — мне больно и обидно! Так не может дальше продолжаться…

Готье, было успокоившись болью в своей руке, опять почувствовал, как гнев переполняет его: он не любил признавать ошибки, ведь всё, что он делает — в наивысшей степени правильно и не требует рассуждений. И это его величайшая ошибка, что, поддавшись сердечным чувствам, он утратил холодность крови. Кто сейчас сидит перед ним? Всего лишь красивая шлюха, которая имеет наглость открыть рот и еще в чём-то упрекать! Насилие? Да, вся твоя жизнь сплошное насилие и разврат, которому ты предаёшься, раздвинув ноги или открыв свой манящий рот!

— А мне плевать на твои чувства! — холодно и вкрадчиво произнёс де Мезьер. — И на твой порванный зад тоже — плевать! Завтра утром ты отправишься обратно в свой Агд. А теперь убирайся из моей спальни, чтобы и духу твоего тут не было!

Джованни только смерил его презрительным взглядом, проглотив колючий комок — предвестник скорых слёз, подальше в горло. Осторожно поднялся, нагибаясь за камизой, и вышел решительно, не оглянувшись назад.

За дверью спальни де Мезьера было темно и холодно. Ученик палача на ощупь поднялся по лестнице в своё временное жилище. Приложил руку к стене, где проходил дымоход от очага, она была ещё теплой. Потом в темноте разыскал кресало и зажег лампу. Вода в котелке для умывания была обжигающе ледяной, но это и было как раз необходимо, чтобы остудить пыл разгоряченного тела, смыть с себя пот и слёзы, очистить изнутри и снаружи, а потом наложить целебную мазь. Плакать и стенать от горя уже расхотелось: если приступы отчаяния и захватывали сердце в тиски, то теперь разум воспринял всё, что произошло, как свершившееся.

— Если и есть на то воля Твоя, то так тому и быть! — прошептал Джованни небесам. — Вернусь в Агд, буду думать, что делать дальше. Может быть, это и к лучшему, что де Мезьер оказался таким сукиным сыном сейчас, а не позднее, и я не сильно увяз в этих отношениях. Конечно, без него будет очень сложно… но, пока я жив, я буду искать тебя, amore mio!

Он сдвинул с места сундук, открывая доступ к спасительной стене, стащил с постели холодное одеяло, укутался с ног до головы и забылся беспокойным сном, иногда распахивая глаза, поглядывал на окно — не забрезжил ли за ним рассвет нового дня?

***

— Прощайте, господин советник! — Джованни стоял на пороге столовой — в старой одежде, в которой и прибыл в Париж, поправляя свою суму, висящую на плече. Он не взял с собой ничего лишнего — с чем приехал, с тем и уезжал.

Де Мезьер, мрачно взиравший на приготовленные, но нетронутые блюда, поднял голову, устремляя на своего гостя немигающий холодный взгляд. Потом медленно поднялся из-за стола, проследовал, пропускаемый вперед Джованни, к входной двери, запертой изнутри на надёжные засовы, но неожиданно развернулся, схватил ученика палача за плечи и вдавил спиной в стену:

— Я не умею извиняться.

— Этому нужно учиться, господин королевский советник! — Джованни нахмурил брови.

— А ты умеешь прощать?

— Да, — ответил он, беспокойно подняв голову, встретившись глазами с Готье де Мезьером. Казалось, что по лицу того промелькнула слабая улыбка:

— Тогда смени платье и спускайся к завтраку.

Комментарий к Глава 8. Умеешь ли ты прощать?

[1] песенки, частушки, куртуазные стишки.

========== Глава 9. Дело Нельской башни ==========

От автора: многое из изложенного в этой главе — моё авторское видение, поэтому пишу дисклеймер специально для любителей Парижа начала XIV века и фанатов «Проклятых королей»: мнение автора может не совпадать с вашим, каждый видит по-своему.

***

Не успели хозяин дома и его гость в молчании закончить утреннюю трапезу, как от портного доставили одежду для Джованни, с любовью сложенную в большой сундук, и занесли его наверх, прямо в гостевую комнату. Де Мезьер не преминул выразить свой интерес и появился в дверях комнаты, где италиец, покусывая от волнения губы, рассматривал богатое облачение. Ему казалось постыдным принимать такие щедрые дары от своего временного покровителя, который в любой момент может поддаться настроению и прогнать надоевшую ему шлюху. Зачем же ввергать себя в соблазн?

— Я вижу, портной проникся твоей красотой, — Готье сделал шаг вперед и тоже склонился над сундуком, — поэтому постарался подобрать цвета тканей поярче. Смотри, какого глубокого синего цвета теплое верхнее платье, с кожаными вставками и мехом на воротнике. Оно очень подойдёт к твоим глазам. Надень его сегодня для прогулки по городу.

— Господин советник… — Джованни стушевался в смущении, — …Готье. Я слишком… отвык от этой роскоши. Не знаю, как принять подарки, что ты мне делаешь…

Де Мезьер выпрямился и сложил руки на груди:

— Ты надень, а я посмотрю! Прямо сейчас! — он кивком головы показал на одежду синего цвета, что так ему понравилась.

Джованни медленно просунул голову в ворот, выпуская в боковые прорези руки, сокрытые рукавами, крепящимися к верхней тунике. Развязал пояс и переместил его на верхнее платье.

— Теперь шапку, — де Мезьер вытянул из сундука берет из такой же бархатистой и синей ткани. — А сверху плащ, — он помог застегнуть золочёные застёжки. — Вот теперь ты одет! Только сменишь простую обувь на сапоги, — он положил обе руки на плечи Джованни и заставил обратить на себя взгляд. — Запомни! Я получаю удовольствие от созерцания прекрасного, поэтому, будь добр, не скрывай от меня своих завораживающих глаз. Скромность сегодня — не для тебя! Я тоже пойду оденусь, встретимся внизу.

Выйдя из ворот дома, они свернули налево и прошли почти до главной улицы, пересекающей город от моста Богоматери. Там, справа на углу, была цирюльня, в которой им начисто обрили щеки перед дальней поездкой. Затем де Мезьер потянул своего спутника дальше к центру города, и, свернув налево по улице, они достигли маленькой площади перед главным Собором. Там шла бойкая торговля, несмотря на близость ко входу в храм и мрачную значимость самого места. Здесь стоял позорный столб, перед которым зачитывали приговоры, зачастую к смерти, а уже потом осужденных вели на Гревскую площадь, где могли поставить к столбу и сжечь, как проделали с еретичкой Маргаритой Поретанской, или за город — к знаменитой висельнице Монфокон, как с Ангерраном де Мариньи.

— Ты скорбишь по нему? — спросил Джованни как будто между прочим, прерывая рассказ господина де Мезьера о городе.

— Да, — коротко ответил Готье. — Он был умён и талантлив. Прекрасно и изощрённо воплощал в жизнь замыслы нашего доброго короля Филиппа, но… у него было слишком много завистников. И как король не мог существовать без своего советника, так и Ангерран не смог существовать без своего короля.

— А ты? — они свернули на боковую улицу и пошли, огибая собор по направлению к реке.

— Что я? — де Мезьер будто очнулся от своих мрачных мыслей.

— Ты же смог остаться на службе и перейти от отца к его сыну!

— Смог, — согласился Готье, — когда король Людовик отдал Богу душу. Но неизвестно, что со мной будет, если умрёт и нынешний король-регент Филипп. Новый король может предпочесть окружить себя придворными льстецами, а мой король… — он сделал ударение на слове «мой», — привлекал и отбирал себе на службу людей талантливых и неглупых. Иначе не смог бы осуществить всех своих замыслов… Спускайся!

Они оказались на берегу реки у каменных ступеней, ведущих вниз к воде на маленькую пристань, возле которой стояло несколько лодок. К ним сразу подскочил один из лодочников, принявший советника короля как давнего знакомца, и жестом пригласил пройти в одну из лодок, предназначенную для прогулок по реке.

— Это Петр, — сказал Готье, присаживаясь на заднюю скамью. Лодка под ним ощутимо просела, но казалась крепкой. — Я часто беру его лодку, — он протянул руку Джованни, усаживая его рядом, и, полуобняв, крепко прижал к себе. — Он может быть слепым и глухим, но главная его ценность в том, что он немой! — Петр улыбнулся им щербатым ртом и взялся за весла.

Лодка заскользила против течения по направлению к мосту Богородицы, проплывая под его сводами, а потом направилась к мосту Менял.

— А вот мой дом, но со стороны реки, — Джованни узнал окно, из которого иногда выглядывал наружу. Готье взял его ладони в свои.

— Тебе не холодно? Разве? А пальцы холодные.

У Джованни порозовели щеки. Руки де Мезьера были такими согревающе-теплыми, что он поймал себя на мысли — как же хорошо, что они помирились с Готье! Вчера ночью оба были хороши: советник короля со своими страстями и представлениями об исключительной власти, да и Джованни тоже поддался эмоциям — сначала из-за вести о гибели Стефануса, потом о смерти Франческо делла Торре. Он испугался, что Господь разгневался и забирает теперь жизни тех, кто был ему дорог. Может, и Михаэлису предначертана та же участь? Поэтому и сорвался — мог же подыграть желаниям де Мезьера и не злить его лишний раз проявлением собственной непокорности, не играть его чувствами…

Джованни обратил лицо к де Мезьеру, выразив взглядом безмерную благодарность и удовлетворение. Солнечный луч, вырвавшись из-за темных рваных туч, позолотил прядь его волос, выскользнувшую из-под шапки. Де Мезьер с нежностью протянул руку и убрал ее, завернув за ухо.

Лодка уже миновала мост Мельников, выйдя на простор всей ширины реки, являя взгляду своих путников королевский дворец и сады, окруженные высокой стеной. Она сходилась под углом с такой же стеной, обрамляя остров, на котором расположился город. А перед стеной можно было увидеть два пустынных, образованных наносами реки островка. Лодка причалила к развалившимся сходням на одном из них, но де Мезьер не захотел выходить: лишь сидел и смотрел с этого места на раскинувшийся перед ним Париж. Посередине высились строения королевского дворца, за ним в отдалении можно было разглядеть башни собора Богородицы. По обоим берегам реки возвышались башни с крепкими стенами: слева Луврский замок, а справа — Нельская башня, так что вся столица великого королевства Франции представала как на ладони, заявляя о своём могуществе.

— Здесь их и сожгли, — Готье де Мезьер заговорил вновь. — Прямо на этом острове. Мы с Гийомом стояли вон там! — он указал рукой на островок рядом. — И смотрели, как двух магистров ордена Тамплиеров, скованных вместе, поставили к столбу, обложили дровами и хворостом и сожгли.

— Они что-нибудь говорили? — тихо спросил Джованни.

— Ты о тех пущенных в народ слухах о проклятии? — Готье презрительно скривил губы в усмешке. — Нет. Только молились. Да разве остаётся у человека способность говорить, когда горит хворост, которым он обложен [1]?

— И как Гийом де Шарне воспринял такую смерть собственного дяди? Он ничего мне не рассказывал! — ученик палача нахмурил лоб, ощущая сопереживание другу в своём сердце.

— Надеялся до последнего, но увы! — Готье тяжело вздохнул. — Участь их была предрешена заранее. Наверно, еще до того, как тебя приметили в Марселе. Но этим занимался Гийом де Ногаре. Это был целиком его план. Он, как и ты, оказался тогда отлучённым от церкви, но нашел в себе силы — с одобрения короля Филиппа — сдвинуть такую огромную гору: подчинив понтифика и весь святой престол королевской власти, а не наоборот… Да, ушли те времена, — добавил советник короля с грустью. — Для меня — король Филипп, прозванный в народе Красивым, является воплощением наивысшей власти, примером, какой она должна быть.

В год последнего понтификата Папы Климента [2] — в тот страшный для многих год — случилось слишком многое, что можно было назвать как Божьим промыслом, так и карой. Тот год был для короля Филиппа верхом его могущества и его бесстрашия, ведь именно тогда он довершил дело всех многих лет своей жизни: расправился с тамплиерами, полностью подчинил себе Святой престол и уже ничего не боялся.

Готье де Мезьер заставил Джованни обратить взор на другой берег реки.

— А это — знаменитая Нельская башня. До ваших краёв не могла не дойти весть о том, как жены принцев были уличены в измене и приговорены к заключению.

— О, да! — оживился Джованни. — Слухи дошли очень быстро, только и обсуждали, какой у принцессы Маргариты был любовник. А когда принц Людовик стал королём, его «рогоносцем» только и называли!

Готье погладил его по щеке, и тот невольно зарделся, бросив нервный взгляд в сторону лодочника, который нарочно сел к ним спиной.

— А этот рыцарь был не старше тебя, Джованни. Такой же красивый и ладный, весёлый и недалёкого ума, — продолжил де Мезьер и убрал руку от его лица. — Но разве такой король, как Филипп, стал бы выносить своё грязное бельё на потеху народу, если бы не преследовал какие-то цели? Ведь весь его путь состоял из расчетливого продумывания каждого шага и его последствий, длительной подготовки и точных ударов. Разве совершил бы король, пусть поддавшись слухам и гневу, такой шаг, что лишил сразу трех его сыновей законных жен? Да и кровь рожденных детей подставил под сомнение? Это позор его сыновьям-рогоносцам! Неужели наш добрый король стал бы так жесток к своим детям? Нет! Даже если бы эти бургундские принцессы и нагрешили с половиной двора, то знал бы об этом лишь узкий круг лиц. А тут — какое веселье для народа: дамы самой благородной крови, в простых рубахах, обритые налысо, едут в железных клетках по городу, а на Монфоконе висят обезображенные тела их полюбовников: оскоплённых, с содранной кожей, перебитыми на колесе костями.

Джованни вздрогнул, ярко представив сцену, описанную де Мезьером.

— …и заметь, — продолжил он, — прошло ровно четыре седмицы с того дня [3], как народ парижский жадно всматривался в горящие костры на этом острове [4] перед королевским дворцом, где сожгли тамплиеров: Жака де Моле и Жоффрея де Шарне.

— Что же тогда произошло? — с интересом спросил Джованни, вглядываясь в тёмные окна мрачной башни. Она стояла на другом берегу от Луврского замка, где он провёл в заключении около года. Страшного года, о котором уже совсем не хотелось вспоминать.

— Обратимся в прошлое, примерно на двенадцать Пасхалий назад. Ты жил тогда во Флоренции, но не мог не знать, что рядом с вами в Перудже проходит конклав кардиналов и выборы нового понтифика. Тогда под именем Папы Климента был избран Раймонд Бернард де Гот, архиепископ Бордо. Король Филипп поддерживал его, поскольку он был из французского королевства и состоял с ним в добрых отношениях, но выбирали кардиналы — в большинстве своём ставленники ненавистного Бонифация, которого следовало признать воплощением Антихриста. И вот, положение было сложное — если выигрывает наш король, то в лице Папы Климента находит себе друга, но если выбирают другого, ненавистного французской короне, мстительного до такой степени, что сразу наложил бы на всё королевство интердикт, а самого Филиппа отлучил от церкви, то все реформы и вся власть могли рухнуть в одночасье. Наш король очень нуждался в поддержке — земли, граничащие с нами, стали бы отдаляться, королевство бы рассыпалось в прах. Поэтому наиважнейшей оказалась Бургундия.

В то время, как и сейчас, Бургундия состояла из двух частей. В обеих правили вассалы Филиппа, связанные родством по женской линии. Все потомки Людовика Святого. И наследники мужского пола были в каждой из этих земель. Но и юные девочки тоже были: Маргарита и Жанна от Роберта, герцога Бургундского, а Жанна и Бланка от Отто, графа Бургундского. Поначалу наш король Филипп хотел женить своего первенца Людовика на Жанне, дочери Отто, но из-за того, что нужна была поддержка Бургундии в случае проигрыша, передумал и сосватал Людовику Маргариту, дочь Роберта, а ее сестру обручил с Филиппом Валуа, первенцем своего брата Карла Валуа. Сестрам от Отто остались младшие принцы — Филипп и Карл.

Папой был выбран ставленник короля Филиппа — архиепископ Бордо. Он сразу же заявил, что хочет быть провозглашен понтификом в Лионе, а потом и вовсе переселился из Рима в Авиньон, поближе к Французскому королевству. Кстати, в Лионе во время шествия произошел удивительный случай, сразу же избавивший нового Папу от непотизма [5]: неожиданно рухнула городская стена, погребя под собой некоторых рыцарей и брата Климента, а второй его брат на следующий день был найден зарезанным после пьяной драки… Но это я так, отвлекаюсь от сути.

Что делать! Увы, уговор есть уговор, и бургундские принцессы связали свою судьбу с французскими принцами, хоть и без толку — за все эти годы не народили ни одного наследника, кроме девчонок. Только Бланка родила мальчика за три месяца до осуждения по делу Нельской башни, но кому он был нужен? Слабый отпрыск самого младшего принца!

От принцесс было решено избавиться, тем более, что Папа Климент был уже сломлен болезнью и не смог бы осудить короля Филиппа за этот шаг.

— Но как же так? — не утерпел Джованни. — Ты говоришь, что измены не было, и в то же время принцесс и их любовников осудили. И все они, наверно, признались? Значит были виновны!

— Ах, наивный ты, Джованни… — де Мезьер снисходительно покачал головой и опять погладил по щеке, потом приобнял, прижимая к себе крепче. — Если бы я тебе, такому молодому и горячему, воспитанному на балладах и куртуазных рассказах о благородных рыцарях и дамах, сказал: посмотри, вот этой красивой принцессе взгрустнулось, не мог бы ты ее развлечь? Разве ты бы отказал своему синьору? Нет. А вот когда бы тебя потом на дыбе растянули и плоть твою раскалёнными щипцами терзали, то ты бы многое поведал — и не только про coplas, что пел даме, но и про другое, на что хватило бы воображения, лишь бы остановить мучения.

— Ты прав, — согласился Джованни, леденея от ужаса, представляя себя на месте этого бедного юноши, пылко увлеченного юной принцессой. — Пыткой можно добиться всего…

— Вот и Филипп д’Оне пострадал, потому что был слишком красив и глуп. А брат его Готье — тоже был осуждён, поскольку оказался рядом и был слишком с ним дружен. Любовника Жанне не нашли, да и наш теперешний король-регент Филипп был сильно против обвинения в измене, пошел наперекор отцу [6].

— А почему не тронули Жанну, сестру Маргариты?

— Она слаба здоровьем. Карл Валуа, сменивший уже трёх жен, всё надеется, что сама помрёт, у неё же прозвище «Хромоножка»! Хотя… такие обычно живут долго… — цинично добавил де Мезьер.

Комментарий к Глава 9. Дело Нельской башни

[1] Это факт! Приговорённый к костру сразу получает ожог верхних дыхательных путей, поэтому «вещать» на публику неспособен.

[2] 1314 г.

[3] 18 марта 1314 г. Братья д’Оне были казнены 19 апреля 1314 г.

[4] Еврейский остров, Île aux Juifs

[5] назначение ближайших родственников на высшие духовные должности

[6] существует красивая легенда про кошели и про королеву Изабеллу. Как она приезжает к отцу и разоблачает жен братьев. На самом деле: Изабелла приехала 16 апреля, а братьев д’Оне казнили уже 19 апреля. Времени на следствие и выяснения истины не было, кроме как пытать.

========== Глава 10. Cura te ipsum ==========

Лодка, подхваченная течением, легко заскользила дальше — в другой проток, огибающий остров. Нельская башня осталась позади. В душе же Джованни поселился страх перед безжалостностью людей, облечённых властью, которые не пожалели ни молодость, ни красоту. Он склонил голову на плечо де Мезьера, тот продолжал согревать его руки в своих.

— Не понимаю, разве королю Филиппу уже не нужна была поддержка Бургундии?

— Уже нет, Папа Климент давно болел, и весть о его кончине пришла через несколько дней после того, как состоялась казнь и прошел суд над принцессами. А значит, наш король возвратился к тому состоянию дел, что были перед избранием папы Климента: нужно было искать новые союзы, да и на Бургундию уже была управа — принцессы оказывались заложницами.

— А сейчас? — под сводами моста царил промозглый холод и гулял ветер, что невольно заставило Джованни ещё крепче прижаться к де Мезьеру.

— С середины лета у нас новый Папа Иоанн [1], он слишком стар и немощен, чтобы сыграть какую-то роль. А потом посмотрим…

Лодка легко обогнула остров, явив взору грандиозную часть собора Богородицы с мощными контрафорсами по бокам, и пристала к тому месту, откуда и начала свой путь. Джованни легко забрался на пристань, разминая ноги. Де Мезьер же выходил с осторожностью, опираясь на подставленную руку Петра.

— Ты не замёрз? — участливо спросил советник короля. — Я хочу еще погулять по городу. Угощу тебя отменным пивом!

***

Над замком, вросшим нерушимым бастионом в высокую скалу, окруженную не менее высокими горами, сгустились сумерки. И только в главной зале горел очаг, на длинном столе были расставлены уже тронутые постные блюда, и вино не раз наполнило до краёв серебряные кубки. Но трое собеседников, сидящих в креслах, занимали лишь одну часть стола: двое из них сидели за шахматной доской напротив друг друга, а один — чуть поодаль, с торца стола, но не вмешиваясь в разговор двух игроков. Он был одет в монашескую одежду ордена цистерианцев, но дорогие перстни, что украшали его пальцы, выдавали в нём не простого брата, а скорее аббата или магистра. Один из игроков был достаточно молодым рыцарем. Его светло-каштановые волосы были обрезаны, но не коротко, прикрывали уши и затылок. Руки — с широкими ладонями, мозолистые от частого упражнения с мечом и привычно натёртые поводьями. На нём — теплая верхняя туника темного цвета и искусно сшитая из дорогой материи, а на плечи накинут светлый плащ с вензелем ордена Калатрава. Его противник был одет в простую камизу с шнуровкой на груди, имел черные вьющиеся волосы ниже плеч, лицо, поросшее курчавой нестриженой бородой.

Их партия уже началась, сопровождаемая неспешной беседой:

— Если бы мог, ты бы нас уже всех отправил к праотцам, не так ли, Мигель? — рыцарь Калатравы, по выговору арагонец, начал передвигать свои фигуры.

Тот нехотя оторвал взгляд от предложенного кубка с вином и, шумно вздохнув, кивнул головой, соглашаясь со своим собеседником.

Люди поговаривали, что свою диковинную внешность он впитал с молоком кормилицы. Уж не очень-то он походил на своего младшего брата Альфонсо: волосы вьющиеся и черные, глаза тёмные — серо-синие, да и кожа смуглее, будто понесла донья Леонор Нуньес, в девичестве де Сааведра, не от мужа своего, благородного дона Фернандо, а от мавра. А как минуло Мигелю семь лет, так он еще сильнее стал похож на сына своей кормилицы и няньки Гилы, но донья Леонор не слушала сплетен, а сердцем знала, что это её ребенок, а когда через год голова дона Фернандо, вместе со знаменем города Кордоба, была доставлена в Севилью к королевскому двору, то такие разговоры внезапно стихли, поскольку Мигелю по старшинству доставалось управление домом Нуньес.

И только много лет спустя молочный брат Мигеля Нуньеса, тоже Мигель, самый близкий друг, почти как брат, поведал своему синьору то, что рассказала его мать на смертном одре о ночи их рождения. Беременность доньи Леонор проистекала очень тяжело, особенно подкосило ее здоровье накануне родов страшное известие о гибели двух старших сыновей — Муньо и Руя, их лодка перевернулась во время прогулки по реке, и они оба утонули. Донья Леонор рожала долго и мучительно. Ее повитуха, сестра Гилы, не находила себе места, мечась между двумя домами: Гила тоже решила родить именно в эту ночь. Так повитуха случайно столкнулась с доном Фернандо, обезумевшим от горя, который приставил меч к ее шее и поклялся всеми святыми, что «ежели она тотчас не займётся его женой и ее родами, то он вырежет весь их нечестивый квартал, и ему плевать, что они все христиане, поскольку вера их не столь крепка: это только при короле Фернандо, что завоевал этот город, они спешно покрестились, а так — совершали святотатство и поклонялись проклятым маврам». Донья Леонор пребывала в беспамятстве, и жизненный вопрос стоял уже о том: спасать мать или дитя. Тут повитухе и пришла мысль выдать сына своей сестры, которая только родила младенца, но продолжала тужиться дальше, за новорождённого ребенка Нуньесов. «А уж если обман вскроется — то столько времени пройдёт!» — решила она, чувствуя своё господне предназначение — спасти своих сородичей от гнева дона Фернандо. Решение принималось быстро: муж Гилы — Мануэль, тоже лекарь, уже вынимал из родовых путей их второго ребенка и, убедившись, что тот дышит, сразу передал его своей свояченице-повитухе и поспешил помочь в этом тайном деле, забрав для похорон тельце мертворожденного ребёнка Нуньесов.

Дон Фернандо был вне себя от счастья, щедро наградил повитуху и нанял ее сестру Гилу кормилицей. А в двух семьях города Кордобы начали расти два Мигеля, щедро питавшиеся молоком своей же матери. Тайну своего рождения Мигель Фернандес не открывал никому, и никто не мог указать на то, что он не сын дона Фернандо, поскольку отец его признал, и этого было достаточно. Неизвестно, как сложилась бы его судьба в дальнейшем, будь Фернандо Нуньес жив: добрые люди намекнули бы ему про обман, который с каждым годом становился столь очевиден — оба Мигеля были не идентичны, но очень похожи друг на друга. И единственным человеком, которому удалось заставить сердце Мигеля приоткрыться, был Джованни, «его Жан», только ему хотелось говорить слова любви именно на том языке, что впитал с молоком матери.

— Да тебя, малолетнего бастарда, надо бы высечь и выебать хорошенько, чтобы спесь твою согнать, — не повышая тона, ответил Мигель Нуньес своему собеседнику.

— Тебе мало? — арагонец смерил его презрительным взглядом, вопросительно приподнимая бровь.

— Этого? — Мигель оттянул воротник камизы, где багровел, налитый кровью, след от удара плетью. — Меня такое только согревает! Неужели ты решил, что я забыл, как холодно в казематах МОЕГО замка?

— Замок мой по праву!

— Твой отец им щедро расплатился со мной, иначе лишился бы головы и не успел заделать тебя!

Хуан Перез Понче из Леона был знаменитым воином из известной семьи: его брат Фернандо, тот самый, что когда-то доставил голову названного отца Мигеля Нуньеса в Севилью, руководил тогда обороной всей границы с Андалузией, будучи доверенным лицом короля Санчо, брат Педро был магистром ордена Сантьяго, а брат Руй — магистром ордена Калатрава. Вот ему как раз и отдали на воспитание юного Мигеля, точнее — решение еще не было принято ни семьёй, ни королём Кастилии, но Хуан Перез опередил всех и попросту похитил Нуньеса, когда тот прибыл в Севилью, и увёз в свой замок, который был дарован ему королём Арагона. Через три года разразился скандал, когда о местонахождении Мигеля Нуньеса стало известно. Неблаговидный поступок рыцаря из столь именитого семейства грозил опалой, но семейство Понче откупилось захваченными кордобскими землями и отдало во владение замок в Арагоне, будто не Нуньес содержался там пленником, а Хуан Перез Понче провел всё это время у него в гостях.

Мигель Фернандес вернулся в родной город, став ещё богаче, познав в совершенстве владением мечом, но с полностью выжженной изнутри душой. О том, что он подвергался насилию, узнал только отец Мигеля Мануэля, когда Мигель Фернандес обратился к нему, как к близкому другу, поведав, что больше не сможет стать мужем для женщины, но и под мужчину никогда не ляжет. Мануэль выслушал его внимательно и вынес вердикт: «врач да исцелит себя сам!». Мигель Мануэль уже два года как жил в Салерно, обучаясь искусству врачевания, но можно было уехать и в Монпелье, тем более, что преподаватель медицины там — Арнольд из Виллановы, уроженец Валенсии, мог помочь на первых порах с устройством и языком. Так, Мигель Фернандес Нуньес, оставив все владения на попечение своего брата Альфонсо, отправился в свой долгий путь.

— Играешь словами, — снисходительным тоном ответил его собеседник и покачал головой, передвинул фигуру вперёд, — а самому-то несладко узнать, что друг твой мёртв. Как он умолял меня сохранить ему жизнь за то, что он всё расскажет! — арагонец прикрыл глаза от удовольствия созерцания представшей его взору сцены. — А я медленно проткнул ему живот, а потом резал, рассекая до паха, наматывая кишки на остриё моего меча. А он только стонал и плакал, потому что я сначала отсёк ему язык, — он посмотрел на Мигеля затуманившимся от вожделения взором, но не увидел, чтобы на лице того дрогнул хоть один мускул. Его пленник только смотрел на него своими почерневшими от ярости глазами, а потом уверенно протянул руку вперед и сделал свой ход.

— Раз уж, — кастилец разомкнул побелевшие от напряжения губы, — ты не похвастался сразу, значит, до моего ученика тебе добраться не удалось.

— До твоего любовника? — арагонец криво усмехнулся, снимая с доски пешку противника и делая свой ход. — Это дело времени! Я-то гадал, почему же ты так долго молчал? Ты ждал условленного дня — у вас с этим Жаном или… Джованни, короче — Хуаном, так привычнее, всё заранее было определено: он исчез на следующий день, когда ты решился заговорить. Конечно, мы опоздали. Самое смешное, что разминулись по дороге, в Нарбонне. Я смотрю, у тебя даже нет предположения, куда он мог направиться…

— Что скрывать? В Тулузу! — Мигель опять поднял на него глаза и откинулся на спинку кресла. — Но и там ты его не нашел! Наверно, Хуан умнее тебя, раз сумел исчезнуть бесследно. Тебе шах.

Рыцарь Калатравы поспешно передвинул свою фигуру, уводя её с линии огня:

— Дело времени…

— У тебя его не так много, Французское королевство такое большое… а я умею ждать.

— Посмотрю я еще на тебя, что скажешь, когда я твоего Хуана в цепях приведу сюда! — зло бросил арагонец. — Он не знает обо мне ничего, а я знаю о нём всё, даже о его исключительной внешности, люди такую запоминают!

— Я хорошо его подготовил ко встрече с тобой, — Мигель сохранял спокойствие, но холодная угроза слышалась в его голосе. — И даже если я не доживу до момента вашей встречи, то уже предвкушаю, как сладка будет для него месть! Он по капле будет выпускать тебе кровь, внимая стонам от твоих мучений, с радостью следить, как жизнь вытекает из твоего тела и душа отправляется в Ад!

— Тебе, Мигель, песни нужно слагать, под стать твоим любимым прованским труверам, — заметил арагонец, легко передвигая фигуру, ожидая, что его противник сдастся.

— Тебе мат! — Мигель красноречивым жестом указал на доску.

***

Готье де Мезьер отвёл своего спутника в таверну на другом берегу Сены, где, по его словам, располагалось здание парижского Университета, часть лекций которого была открытой, и если Джованни захочет каким-либо образом занять себя богословием или правом, то сможет по возвращении из Реймса туда сходить, чтобы не сидеть без дела в четырёх стенах дома.

Хозяин таверны передал обе кружки, наполненные до краёв пивом, де Мезьеру, тот повернулся лицом к Джованни, но внезапно пальцы его на одной из кружек разжались, и она скользнула вниз. Ученик палача мягко поймал ее двумя руками, не дав пенной жидкости даже расплескаться, и в задумчивости поставил кружку на стол, опустил голову и покраснел, понимая, что выдал себя.

— Так я и знал! — спокойным тоном промолвил Готье. — Простачка из себя строишь. А у самого реакция как у опытного воина. Когда вернёмся, я хочу посмотреть на тебя в деле — попробуем потренироваться с мечами, — он жестом указал присесть за стол.

— Может, объяснишься? — после некоторого молчания Готье снова решился заговорить, поскольку Джованни так и продолжал сидеть, уперев глаза в пол, будто там были начертаны архиважные письмена: — это Михаэлис тебя учил?

— Да, — ученик палача отхлебнул пива и решился поднять взгляд на советника короля. — Только Вы больше никому не рассказывайте! Мне проще быть лекарем… или шлюхой… в чужих глазах, чем кто-то прознает о моих других талантах. Я не хочу расспросов, где и у кого я обучался. Более того — пусть те люди, что убили Стефануса, и теперь разыскивают меня, считают, что я не смогу оказать им сопротивления.

— Так, значит, — де Мезьер развеселился, — я приобрёл в пользование не только красивую шлюху и искусного лекаря, но и опытного телохранителя? Мне всё больше нравится наш договор! — он заговорщицки подмигнул: — Когда я в следующий раз вспылю и захочу отослать тебя обратно в Агд, напомни мне наш сегодняшний разговор.

— Будет лучше, если Вы его вспомните, когда вновь захотите в постели пропустить мои просьбы мимо ушей, — Джованни постарался ответить как можно мягче.

Комментарий к Глава 10. Cura te ipsum

[1] с 7 августа Иоанн XXII (1244-1334) из Кагора. Он изучал медицину в Монпелье и право в Париже. На момент избрания ему было 72 года, дожил он до 90 лет. Никто такого не ожидал, но Папа был с юмором, хоть и под конец своего правления чудил, однако признавал метод насилия самым чудодейственным, поэтому ему удалось решить ряд проблем с ересями, которые никак не могли решить его предшественники.

========== Глава 11. Идеи вольнодумцев ==========

— Я не знаю, насколько стоит обвинять нашего доброго наихристианнейшего короля Филиппа в жестокосердии, но любой из его поступков можно оправдать, ибо делался он во благо и для укрепления государства, — они вышли из таверны, прошли немного вглубь квартала и свернули налево к низкой церкви, стиснутой домами, но окруженной оградой с садом. Де Мезьер остановился:

— Скажи мне, Джованни, ты счастлив в этой своей земной жизни?

Ученик палача положил руки на прутья ограды и сильно сжал их, облокотившись, вглядываясь в темные алтарные окна:

— Я был здесь… кажется…

— Это не ответ, — мягко напомнил советник короля.

— Да. Счастлив, — Джованни повернул к нему голову. — Еще бы вернуть Михаэлиса. Когда чувствую его рядом — мне спокойно.

— Нет! — покачал головой де Мезьер. — С ним — ты не свободен. Он же берёт над тобой руководство, а не ты. Когда последний раз ты принимал сам решения? Я имею в виду не нужды тела, а такие: когда поехал к Гийому или ко мне?

Джованни надолго замолчал, прислушиваясь к себе. То, о чём сейчас толковал де Мезьер, отравляло душу, поскольку было истиной, которую никак не хотелось признавать.

— Надеюсь, он не осудит меня… — наконец выдохнул ученик палача, — наши чувства крепки, как и наша любовь…

— Дай вам Господь, — покачал головой Готье, — вот вам и суть испытания: ты не будешь упрекать его в той жизни, что он скрывал, а он не станет гневаться на тот путь, что ты избрал по своей воле.

— Вы хотите смутить меня? — с вызовом спросил Джованни, и его брови нахмурились, устремившись сойтись на переносице.

— Нисколько! — советник короля погладил его по плечу, успокаивая. — Я слишком хорошо изучил людские нравы.

— Тогда не стоит говорить о пустом! Лучше скажите, почему мы остановились именно здесь? Что это за церковь?

— Это Сен-Жюльен-ле-Повр. Именно здесь проходят встречи тех, кто ревниво изучает богословские науки. Эти стены слышат немало идей, которые можно счесть и ересью, и государственной изменой. Богословы собираются здесь, а студентов учат вон там, — де Мезьер указал рукой направление, — в паре кварталов отсюда. Так называемое Studium generale, где преподают такие дисциплины, как искусства, богословие, юриспруденция и медицина. Слышал о таких? Если бы твоя семья могла заплатить хоть немного денег за обучение, то и ты мог бы в свои тринадцать лет пойти учиться, а не торговать своим телом.

Джованни покраснел, опустив глаза, вспоминая тот памятный вечер, когда с молчаливого согласия семьи он избрал иной путь. В словах де Мезьера сквозила истина, несомненно, так бы оно и случилось, будь воля Господня иной.

— Этого не произошло. Зачем жалеть и вспоминать былое? — ученик палача постарался оправдаться. — Даже если бы и были лишние деньги, то их вложили бы в дело. Зачем лавочнику или держателю постоялого двора искусства?

— Не в этом суть, — Готье заметил то замешательство, которое он намеренно произвёл в душе своего собеседника, и пошел дальше, взяв его ладонь в свои, слегка поглаживая пальцами вдоль начертанных линий по тонкой коже запястья, вызывая наслаждение и внутренний трепет своими касаниями. — Молодые юноши, вступая на путь обучения в тринадцать-четырнадцать лет, изучая грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию и музыку, навечно попадают в так называемое «студенческое братство», ведь длительность обучения зависит от их талантов: от шести до двенадцати лет. И все эти годы они равны: ни титул, ни богатство не делает одних выше других. Ты знаешь, почему студенты и преподаватели такие вольнодумцы? И не боятся ничего, когда напьются и гуляют ночами по улицам, горланя песни?

— Нет. — Лёгкие поглаживания де Мезьера удивляли и сбивали Джованни с толку: что же в советнике короля таится изначально? Напускная грубость или деланная нежность? Сейчас он вел себя осмотрительно, видимо, памятуя о том случае, когда выгнал его из своей комнаты в холодную ночь. Считать ли это извинением? — Расскажите мне.

— Причина в вольностях, что дарованы монархами и понтификами: студенты не подлежат суду светской власти, а значит, городская стража не имеет права их задержать и препроводить в тюрьму. Вот они этим и пользуются, а власть церковная, которая должна их судить, не ходит по ночам со стражей. Хоть не так давно и определили специального человека, которому дали полномочия препровождать студентов в церковный суд, но он один, кто же захочет быть побитым разбуянившимися молодыми людьми?

— А их учителя тоже нарушают законы по ночам? — лукаво спросил Джованни.

— Учителя, — со смешком продолжил де Мезьер, — замечены в другом: своим вольнодумством они попирают законы, рассказывая с кафедр, как должен быть обустроен наш мир и каким образом принизить власть церкви над королём — и наоборот, толкуют Святое Писание и Предание, как хотят, зная, что судить их может только понтифик, предварительно выслушав.

— И что из того, если один учитель в одном городе начнёт богохульствовать?

— Почему в одном? — удивился его словам советник короля. — По их вольностям этот мастер, входящий в гильдию и получивший право на преподавание, может спокойно перемещаться из города в город, из одного университета в другой, без сдачи особого экзамена.

— А ты? Ты сам был студентом? — продолжил допытываться Джованни.

— Конечно! — де Мезьер улыбнулся, предавшись каким-то своим воспоминаниям. — Все принцы крови, сыновья нобилей и богатых горожан постигают науки. Сколько понтификов, кардиналов, архиепископов, советников, законников учились вместе, а потом, заняв свои высокие должности, прекрасно продолжают давнее знакомство! В Парижском Университете все разделены на четыре факультета или нации: французы, англичане, включая германцев, нормандцы и пикардийцы. Все они сначала обучаются на своих языках, а потом сливаются в общую «семью». Для всех, кто не является жителем Парижа, созданы специальные «коллегии», этакие резиденции, где студенты и преподаватели могут жить и не платить высоких цен за съемное жильё.

— Интересно… — задумчиво произнёс Джованни, — но мне уже поздно, к сожалению…

— Почему же? — пожал плечами де Мезьер. — Если сдашь экзамены, то сможешь быстро продвинуться. А без разрешения и бумаги об окончании факультета ты сможешь заниматься своим лекарским делом только под крылышком Михаэлиса, но не сам!

— А разве Михаэлис учился в Университете? — Джованни познавал всё новые грани тайной личности своего учителя.

— По моим сведениям — да. Мигель Фернандес Нуньес — Мастер медицины, получил свой диплом в Монпелье, потом переместился из-под власти короля Майорки и лорда Монпелье под власть короля Франции в Агд [1].

Джованни был поражён до глубины души. Он не знал об этом — не по собственному недомыслию, а по скудости тех сведений, что доносились до него. Ему никто и никогда не рассказывал, как можно стать лекарем, ведь Михаэлис всегда был простым палачом города Агд, что было занесено во все реестры по выплатам довольствия и жалования, а его практика, как полагал Джованни, просто исходила из опыта и желания помочь больным и нуждающимся.

— Так вот что он имел в виду, говоря «учился у лучших»! — единственное, что мог произнести ученик палача, выражая собственные чувства, заставляющие кровь вскипать от возбуждения перед открытием чужих тайн. — Но Михаэлис — простой палач, а не лекарь! Почему так? Я не понимаю! Может, у вас есть объяснение?

— Объяснение можно дать только от собственного ума, — Готье выпустил его ладонь и положил обе руки на плечи. Со стороны можно было решить, что двое собеседников просто о чём-то спорят, если бы левая рука де Мезьера, невидимая окружающим, свободно не заскользила вниз, под плащ, медленно оглаживая бок и спину Джованни. — Я могу только предполагать, что двигало Мигелем Нуньесом, когда он решил скрыть от большей части людей своё искусство. Всё дело в его учителе — Арнальде из Виллановы. Он настолько был знаменит, что лечил королей и понтификов, если бы…

Готье замолчал, выбирая слова, какими можно было бы преподнести опасную истину.

— Был? — Джованни внимательно слушал, но цеплялся к словам. — Уже умер?

— Господне провидение! — с печальным вздохом покачал головой де Мезьер. — Ехал к Папе Клименту, чтобы его вылечить, а корабль попал в шторм и разбился у берегов Генуи [2]. Давай-ка дальше пройдёмся, обойдём церковь кругом, иначе кровь застынет в ногах, и мы вскоре начнём замерзать, — они двинулись вдоль ограды, причем Готье так и не убрал свою руку с пояса Джованни. — Я много наслышан об Арнальде, но твой учитель должен знать больше. Видишь ли, когда наш добрый король Филипп боролся с властью Папы Бонифация, то возникла в народе… не без помощи некоторых умов того времени… идея объявить этого Папу Антихристом, а значит, согласно откровениям, в будущем нас ждала эпоха перемен и наступление власти Святого Духа… — Готье запнулся, а потом быстро резюмировал, — по мнению некоторых вольнодумцев, которых сочли еретиками. Так вот, этот Арнальд, вместо того, чтобы заниматься своей медициной, как человек большого ума, тоже начал писать богословские сочиненьица, призывая к «реформации христианства», что очень тогда нравилось королю Федерику Сицилийскому, под чье покровительство этот Арнальд из Виллановы бежал, покинув своего прежнего защитника — короля Хайме Арагонского. Посмотри на церковный вход. Не помнишь?

— Я был здесь, — подтвердил Джованни, — только не помню с кем и зачем.

— Ну, давай еще круг сделаем, а ты пока вспоминай… — они пошли дальше, осторожно перешагивая через лужи, наполовину покрытые тонкой корочкой льда. Окружающие стены домов давали лишь узкий проход между ними и церковной оградой, поэтому де Мезьер убрал свою руку, позволяя Джованни идти вперед, вполоборота повернув голову к собеседнику. Было явственно видно, что ученику палача интересно, но он силился понять, связать воедино всю ту мощную лавину новых сведений, что вывалил на его голову советник короля, пребывая в смятенном состоянии.

— Продолжу… учитель Михаэлиса был талантлив: много переводил с мавританского, иудейского, переосмысливал старые труды врачей прошлого… Его даже называли «новым Галеном». Я подробностей не знаю, но труды его по медицине известны всему божьему миру, ибо часто просвещал он монархов, и те следовали его советам. И, видно, известность эта и ощущение могущества вскружили голову: он «спутался» со спиритуалами, потом с бегинами [3], вспоминал иоахимизм [4], защищал тамплиеров, в общем — его осудили здесь, в Париже, по всем церковным правилам его же товарищи — богословы [5], но Папа Бонифаций был снисходительным и простил его, заявив, что лучше бы тот занимался медициной, в которой больше разумеет. Не знаю, успокоились ли уже церковники или нет…

— Данте, — внезапно прошептал Джованни, он остановился, прильнул к церковной ограде и опять вгляделся в окна, — господин Алигьери. О монархии. Я был здесь с ним и ещё двумя другими флорентийцами [6]. Вспомнил! — он так разволновался, что даже покрылся потом с ног до головы, стало жарко. Джованни торжествующе повернулся к де Мезьеру: — Теперь я понимаю, о чём они вели речь. Флорентийцы на чужбине всегда стараются быть вместе: я познакомился с ними здесь, в Париже, когда меня привезли обратно после папской комиссии в Пуатье и приказали скромно жить на той стороне… — Джованни показал рукой на противоположную сторону города, — за островом, в торговых кварталах. А господин Алигьери жил здесь, сначала у францисканцев, потом в студенческом общежитии. Одиноко жил… Нет, вы только не подумайте, господин де Мезьер, что я и его соблазнил! — он опередил Готье, хотевшего уже вставить в их разговор острую скабрезность. — Мне же было запрещено… э-э-э, заниматься ремеслом, иначе я мог быть осуждён за ересь, а этого тогда было совсем не нужно!

— Ну, и что же болтал ваш Данте о монархии? — снисходительно ухмыльнулся советник короля. Он тронул Джованни за плечо, призывая отпустить ограду и отправиться в обратный путь к дому.

— Говорил о двойственности природы человека, — начал Джованни, слегка нахмурив лоб, вспоминая, выворачивая на свет скрытые закоулки своей памяти. — У нас есть тело и душа, первое — предназначено для жизни земной, второе — для небесной. И обе эти природы должны стремиться к блаженству. Тело и разум должны упражнять себя в философских учениях при помощи моральных сил, а душа — через духовные учения. И если есть Рай на небе, то в силах человеческих построить свой Рай на земле. А для этого нужно справедливое общественное устройство — всемирная монархия или империя.

— А империей, как я понимаю, он называл устройство Небес… Так? Всё верно: Господь и дева Мария — венценосная чета, апостолы и святые — их слуги… Джованни, честное слово, вот где ересь! — воскликнул в сердцах советник короля и покачал головой. — Продолжай!

— Империя будет справедливой и мирной, ведь любой правитель стремится к завоеваниям, а если будет над ним верховный монарх, который и так владеет всем, то ему нечем соблазняться. Он будет заботиться о всех подвластных людях, заставит королей управлять их землями, а не идти войной на соседей. И это состояние мира и спокойствия принесёт благо и счастье городам, семьям, в общем — всем!

— И где же такого взять? Божьего агнца…

— Не смейся, — Джованни с укоризной взглянул на Готье, — это все же мой земляк-флорентиец придумал, хоть и изгнанный. И управлять этот император будет с помощью философии, изучив эту науку и слушая советы философов. Будет издавать справедливые законы, которые будут соблюдать не только простые люди, но и монархи.

— И что, этот Данте, — советник короля прикрыл рот рукой, давя в себе смешок, — мыслил себя тем самым философом, что будет советником императора?

— Возможно, — пожал плечами Джованни, — но Генриха Люксембургского уж как три Пасхи назад призвал к себе Господь. Не знаю, кого теперь господин Алигьери сватает в императоры…

***

[1] необходимо понимать, что в эти времена королевство Франция не была в тех границах по своему восточному побережью, как сейчас. Монпелье и Перпиньян принадлежали королям Майорки, посередине кусок, включая Агд, Безье и Нарбонн — королям Франции.

[2] теоретически (из того, что удалось найти в противоречивых источниках) 6 сентября 1311 года.

[3] были такие еретические группы, но о них позднее.

[4] Иоахим Флорский, еретическое течение, о нём позднее.

[5] источники о биографии Арнальда из Виллановы разнятся в датах, но можно сказать точно, что первое осуждение его богословских сочинений произошло в Париже в 1299 или 1300 годах, в 1301 он предстаёт перед Папой Бонифацием VIII, который его прощает, поскольку Арнальд становится его личным врачом. Но полемика вокруг его сочинений не утихает: в 1305 его книги осуждены инквизицией в Валенсии (спасен королём Хайме II), есть упоминания, что его опять осуждали в 1304 и 1309 гг. в Париже. Всё это время Арнальд путешествует по миру между дворами пап и королей, пишет блестящие сочинения по медицине и не забывает и о своих богословских трудах. Последнее осуждение, которое вошло в учебник по инквизиции Николая Эймериха, состоялось в Таррагоне в 1317 году, хотя в статьях указывается дата 1316 год (ноябрь).

[6] о том, что Данте Алигьери был в Париже, говорят два источника — Джованни Бокаччо и Джованни Виллани. Что он там делал? «Все своё время посвящая изучению философии, богословия и других наук, выветрившихся у него из головы за годы скитаний». Даты плавают между 1308 и 1310 гг.

========== ЧАСТЬ II. Глава 1. Прислушайся к своим желаниям ==========

Готье де Мезьер протянул ему две крепкие палки. Джованни усмехнулся, примеряя их вес к своим рукам, вспомнив ту науку, что практиковал Гийом де Шарне ещё в Тулузе. Они встали друг напротив друга во внутреннем дворе, медленно, не спеша покружили, пока де Мезьер не начал делать выпады, пользуясь своим основным преимуществом — ростом, мощью тела и длиной рук. Но у ученика палача были и свои — гибкость, реакция, точность ударов. Ему удавалось сдерживать наступления де Мезьера, но не напрямую, а уклоняясь и уворачиваясь, постоянно находясь в движении, заходя тому за спину. Спустя некоторое время удары советника короля стали более смазанными: он вкладывал в них силу, напирая корпусом, загоняя противника в угол. Почувствовав, что Готье выдыхается, Джованни умело сдался на милость победителя, опустив руки, позволив прижать себя спиной к шершавой каменной стене дома.

— Ты такой горячий! — де Мезьер обхватил руками его бока и крепко сжал. — Хочу тебя, прямо сейчас. Идём!

Он буквально с силой толкнул его в комнату и запер засов. В Джованни действительно не утихла та буря, которая распалилась от схватки, и не хотелось терять время на раздумья. Договор следовало выполнять. Он скользнул взглядом по незажжённому очагу:

— Мы не замёрзнем?

— Сейчас согреемся! — советник короля был настроен решительно, заваливая его спиной на кровать и одаривая поцелуями лицо и шею — то, что не было скрыто под одеждой. Он нетерпеливо запустил свою руку под подол верхнего платья не сопротивляющегося Джованни, расшнуровывая шоссы, потом стянул их вместе с брэ, откинув прочь, расположившись между раскинутых в стороны ног. — Как ты хочешь?

Слова де Мезьера развеселили Джованни: шлюху ещё спрашивают — иметь ее задом или передом! Он не смог удержаться от смешка:

— Снизу или сверху? — ехидно поинтересовался он. — Свяжи меня!

— Ну уж нет! — возмутился Готье. — Я в ваши с Михаэлисом игры не играю. Маслом смажу, где нужно, но всё остальное — без затей. От женщины ты отличаешься лишь тем, что вход узкий и сисек нет. Я тебя спросил, чтобы ты потом не верещал, что больно.

— Ты мне вчера ночью чуть член не оторвал! Ладно, — Джованни прикинул, что такие шаги навстречу для де Мезьера — редкость, поэтому он просто постарается его сдерживать. Отношение ученика палача к своему покровителю после приятной прогулки, познавательного рассказа, размышлений и тренировочного боя начало меняться — тепла прибавилось. И он даже не заметил, как перешел с советником короля на «ты». — Мне нужны ласки, если хочешь потом спокойно творить со мной, что тебе вздумается.

Джованни приподнялся на локтях, а Готье резво присел на колени перед ним, положив свои руки ему на бёдра:

— То есть — поцелуев недостаточно? А где поглаживать?

— Да везде! Давай… пока я тебя ртом буду возбуждать, ты меня руками: помнишь, что Гумилиата пером проделывала? Вот как-то так… а не просто пальцем в зад тыкать, — он начал стягивать с себя одежду, оставшись полностью обнаженным. — И активнее, иначе я замёрзну, — он внезапно почувствовал, что внизу, где-то внутри живота и поближе к анусу разгорается огонь от предвкушения скорого соития, игры волн боли и наслаждения. «Это — похоть, а не желание сердца!» — успокоил себя Джованни.

Готье де Мезьер всё делал тщательно и прилежно, не замечая, как сам втягивается в предложенную игру, проявляя желание. Джованни действительно казался совершенным творением сразу нескольких опытных скульпторов: Господа, что дал жизнь и облик, Мигеля Нуньеса, что усилием воли довёл тело до идеальной красоты, и самого Мональдески, что послушно и ежедневно подпитывал свою форму, упражняя ее.

— Давай уже! — нетерпеливо требовал де Мезьер, следя за движением кончиков собственных пальцев, оглаживающих глубокую ложбину между двух налитых силой ягодиц, в которую хотелось поскорее войти, сминая сопротивление. Джованни сдвинулся — медленно, со стонами, насаживая себя на узловатый от своей наполненности и твердый стержень. Потом он вдруг прогнулся в спине, откидывая голову, выпячивая вперёд грудь, выгибаясь назад, притягивая де Мезьера к себе за шею, обращаясь за поцелуем. При этом взгляд у него был при неясном свете дня такой затуманенный, вожделеющий.

— Гийом говорил мне, что ты очень гибкий… — Готье не ожидал, что его любовник так скоро сам начнёт требовать поцелуев, задвигался, крепко сжав руки по обе стороны талии Джованни, потом перехватил поперёк груди, повалил его ничком на кровать, навалившись сверху, рывком входя полностью в уже разработанное отверстие, обхватил одной рукой за плечи, прижимая к себе и в то же время вдавливая в кровать. Шепнул на ухо: «Всё хорошо?» и, получив кивок, начал двигаться внутри: то вынимая член почти до головки, то резко насаживаясь до самого основания. Джованни поднимал голову, вскрикивал, когда Готье глубоко вталкивался. Он то ускорялся, то замедлял движения, будто никуда не спешил, с упоением вслушиваясь в стоны. «Если я что-то делаю неправильно, хватай зубами мою руку». «Продолжай, stupido!». Любовник дрожал в его руках от удовольствия и боли от распирания изнутри, что пронзала, а потом уходила, доставляя удовлетворение. Кричал, с трудом переводя сбитое дыхание, утапливая голос в простынях, когда Готье уж слишком рьяно и быстро двигался.

***

Заботливо укрытый одеялом, Джованни горько плакал в подушку. Де Мезьер, расположившийся рядом, целовал его в шею и успокаивающе гладил по спине:

–… ты просто не можешь признаться себе, что тебе нравится само соитие. И если есть в тебе желание им заниматься, получать удовольствие таким способом, то это — прекрасно. Беда твоя вся в том, что твоё прошлое наложило отпечаток на твою душу: ты теперь во всём видишь только своё ремесло, подавляешь желание. Может, у вас с Михаэлисом всё было не так…

— В том и дело, — Джованни повернул к Готье мокрое от слёз лицо, — что не так… и сейчас было — не так! Шлюха не должна хотеть, не должна желать чувств… от клиента.

— Это всё твоя боль по делла Торре! — сразу отозвался де Мезьер. — Разочарование затопило твоё сердце, закрыло его для других. Но ты позволил себе полюбить Михаэлиса, хоть он и порядочная сволочь. За то, что он творил, я бы не простил, это только ты такой добросердечный и отходчивый. И Гийома ты тоже по-своему любишь. На мне-то ты чего так ломаешься?

— Ты… — Джованни не знал, что сказать, терялся в сумеречном беспокойстве, а от того и жалел себя до слёз, что не может осмыслить, что происходит: он сам захотел, чтобы Готье его взял, грубо, напористо. В один момент сломались какие-то преграды, и он сам притянул его для поцелуя, а потом продолжал целовать ещё и ещё… И когда Готье перевернул его на спину и взял как женщину, он не лежал, раскинув руки по сторонам, тяжестью чужого тела вдавливаемый в кровать, а ласкал шею, спину, бока — до чего мог дотянуться. Может быть, глаза его на тот момент и были закрыты, но Джованни никого не представлял перед внутренним взором, а просто наслаждался ощущениями. — Ты смутил мой разум своими речами!

— Давай так, — Готье снисходительно улыбнулся, стараясь не выдать своё внутреннее торжество. — Мы приостановим твою часть нашего договора на время поездки в Реймс. Я не буду ничего требовать, если ты опять сам не захочешь. У тебя будет возможность всё обдумать, прислушаться к своим желаниям, а потом, когда вернёмся в Париж, ты точно скажешь, какие между нами отношения: ты — шлюха, а я твой клиент, или мы — любовники. Согласен?

Джованни утвердительно кивнул. Де Мезьер кратко поцеловал его в губы, утверждаясь во взгляде, полном благодарности:

— Я сейчас попрошу Филиппу согреть для тебя воду, потом вернёшься в спальню, поспишь немного. Ручаюсь, что прошлой ночью ты почти не сомкнул глаз! А к вечерней трапезе я тебя разбужу, чтобы ты успел собрать вещи для поездки.

***

Они выехали на следующий день. Из низких серых туч шел промозглый холодный дождь, поэтому начало путешествия не сулило никаких радостей, кроме промокшей насквозь одежды под конец дня и продрогших до костей тел, что могло принести только горячку и надрывистый кашель. Де Мезьер выбрал странную дорогу — не вдоль езженого тракта, а параллельно ему, через маленькие деревушки, что удлиняло время, затраченное на путь. Только потом Джованни разгадал его план: хозяева постоялых дворов и харчевен на главной дороге взвинтили цены до небес, зная, что весь цвет французской знати устремится в эти дни в Реймс. В деревнях можно было делать остановки чаще, что-то перекусить, а главное — согреться и обсушить одежду у тёплого очага.

Готье де Мезьер не обманул, предлагая временное прекращение договора, вел себя осмотрительно, только к поздней ночи, когда они решили лечь спать, предложил выбор: тёплая хозяйская спальня или комната наверху. Джованни долго не колебался: Готье заверил, что кроме невинных объятий и поцелуя на ночь, как тогда, в Тулузе, ничего не будет.

За ужином советник короля постарался растолковать в общих чертах, что именно их ожидает в Реймсе.

— Нашему новому королю Филиппу досталось тяжкое наследство: блистательное время его отца-короля закончилось, а все свершения были утрачены. Он умер, не успев претворить своих последующих замыслов в жизнь, а его верные советники потеряли власть, а некоторые лишились и головы с приходом на царствие короля Людовика. И хуже всего — крепкие корни деревьев, сыновья своего великого отца, Людовик, Филипп и Карл так и не обзавелись потомством мужского пола. А ведь дела наследования — великая вещь! Господь не был милостив к Людовику, старшему сыну, по праву занявшему престол, дав всего две Пасхи — и то не целиком — на правление. И сын его от королевы Клеменции Венгерской был ещё в утробе, когда умер его отец. Кто наследник? От Людовика осталось двое детей — Жанна, что от Маргариты Бургундской, и нерожденное дитя. Тут такое началось! Полное помутнение в умах: Карл Валуа, второй брат нашего доброго короля Филиппа хотел сам стать регентом. Наш нынешний Филипп тоже имел права как второй сын, его поддерживал Карл, третий брат, поскольку они все от одного корня. А бургундцы, обиженные за Маргариту, затаились и только ожидали момента, чтобы поддержать малютку Жанну.

Нынешний король Филипп оказался мудрым, доверившись и собрав к себе в помощь тех, кто был верен его отцу. Всего лишь от нескольких дней зависело, как скоро доберется Филипп до Парижа, чтобы утвердиться в своей власти регента. Нам это удалось! Хоть и лишен сейчас король всей мощи и поддержки своих вассалов, но я уверен, что они вновь к нему вернутся. После смерти младенца Клеменции Карл Валуа остался обиженным, герцог Одо Бургундский поддерживает свою племянницу Жанну, Эдуард Английский, встававший на колени перед отцом для оммажа как герцог Аквитании, ни во что не ставит сына. Только графство Бургундское радуется тому, что к Филиппу вернётся его законная жена Жанна и будет объявлена королевой. Роберт Фландрский тоже за Филиппа, но исключительно чтобы насолить Эдуарду Английскому.

Так что, при наличии стольких недоброжелателей, церемония будет весьма скромной. Шесть епископов, которые будут нести святую Стеклянницу, скипетр, мантию, кольцо, корону и меч короля Карла Великого. А вот шесть вассалов, которые, как было заведено в давние времена, должны быть из герцогов Бургундии, Нормандии и Аквитании и графов Тулузы, Фландрии и Шампаньи не будут присутствовать и вовсе. Их заменят доверенными людьми короля. Я, например, буду нести королевское знамя. Остальные — корону, второе знамя, военное знамя, меч и шпоры. Всей церемонией будут руководить архиепископ Реймский, аббат из аббатства святого Ремигия и аббат из святого Дени.

В общем, гостей съедется не так уж много, в основном — мелкие вассалы из королевства Франции и посольства от королей, что хотели бы установить дружеские отношения с будущим королём, ну и просто поглазеть на церемонию, — довершил свою речь советник короля.

— А у нас, в италийских землях, нет короля, — с печалью в голосе отозвался Джованни, — только папа и кардиналы с одной стороны и императоры священной Римской империи — с другой. Я теперь понимаю, господин Алигьери и ему подобные вольнодумцы, как вы их назвали, хотят лучшей доли для наших земель. У нас и так постоянно идёт война между сторонниками императора и сторонниками Папы, а теперь стало ещё хуже — понтифик-француз в Авиньоне и два самопровозглашенных императора, Людвиг и Фридрих, которые никогда в моей стране и не были. А еще и распри из-за Неаполя под французской властью и Сицилийского королевства под властью брата короля Арагона.

— Ну и что? — возразил де Мезьер, — у вас двойная власть: под Папой и Императором! Вы же кичитесь тем, что наследники Римской империи, а на самом деле — между собой не можете определиться, кто вам милей. Это даже не зов сердца, а зов денег — кто больше даст привилегий городам или знатным людям.

— Быть может, — с сомнением покачал головой Джованни, — но что делать простолюдинам вроде меня?

— На всё воля Божья! — советник короля был уверен в собственной правоте. — Ты же слышал, наверно, в церкви — всё Им предопределено, и если тебе кажется, что ты несёшь наказание, то это только для твоего же блага, чтобы ты обратил свой взор на заповеди и следовал им, морально улучшаясь. Каждая божья душа должна принимать всё, что с ней происходит, как Божественное предопределение [1]. Так что ты свои измышления держи в себе и под крепким замком. Тебе отец Бернард достаточно про ереси поведал? А какой вывод? Не иди от своего ума против учёных мужей: они уже обо всём договорились, — Готье подлил своему гостю ещё вина. — Когда мы будем в Реймсе, твоё дело рот понапрасну не открывать. Если что и будут спрашивать, то пусть спрашивают у меня. Ты не знаешь, как разговаривать со знатными людьми, поэтому я и переживаю, чтобы какой беды не случилось от твоих вольнодумных мыслей. Понятно?

Комментарий к ЧАСТЬ II. Глава 1. Прислушайся к своим желаниям

[1] Учение о предопределении лежит в основе христианской веры, разработано ещё Августином Блаженным. Суть – свободы воли практически нет, всё предопределено Богом, но только доброе, поскольку предопределения к нравственному злу не существует (то, что совершение греха предопределено – ересь 9 века Готшалька). Если сознательно отвергать всякую помощь Бога, то для такого человека нет спасения, а значит, он предопределён Богом на исключение из Царства Божьего. Соответственно, последствия зла (например, жизненные неудачи) предопределены божественной волей ради последующего исправления. Ересь говорить, что Бог предопределяет само действие (греховное действие), поскольку это ведёт к дальнейшим тезисам: таинства бессильны, роль церкви – ничтожна.

========== Глава 2. Коронация в Реймсе ==========

Пять долгих дней они добирались до Реймса, а потом остановились в деревенском доме недалеко от города, куда Готье уезжал утром и возвращался обратно ближе к вечеру вместе с Жоффруа, поэтому Джованни был предоставлен сам себе еще на три дня. По дороге единственными местами ночлега для них служили верхние этажи коровников, где хранилось сено. Всё-таки Готье был экономным, но не прижимистым, просто не видел смысла тратить лишние деньги на спорные удобства в виде соломенного тюфяка у очага в большом крестьянском доме, если можно было поспать на той же соломе в помещении, согретом теплом животных. И похоже, его не сильно раздражал запах навоза, прелого сена, конского и телесного пота, который пропитал насквозь их дорожную одежду.

Жоффруа, казалось, принимал все тяготы с невозмутимостью каменной статуи. Вытянуть из него драгоценное слово стоило немало усилий. Видно, «неболтливость» была его ценнейшим качеством. Он оказался младшим братом Жерара, известного Джованни по тулузским событиям, тоже из Нормандии, но давно осевшим в Париже, где получил образование в университете. А господину де Мезьеру он служил неполный год, с прошлой Пасхи.

Для Джованни, привыкшего спать на чистых простынях и нечасто ездившего верхом, эта дорога, наоборот, оказалась тяжким испытанием, которое он постарался сносить без жалоб. Хоть и руки опять оказались стертыми поводьями, а тело в конце каждого дня ломилось болью в спине, он находил утешение в живом тепле Готье де Мезьера, который всегда ложился посередине, заворачиваясь в плащ, а сверху накрывая их обоих толстым шерстяным покрывалом. Жоффруа спал по его другую руку, но укрывался отдельно.

Только в последней деревне, где они сняли половину дома, можно было беспрепятственно и долго расслаблять тело в горячей воде, купаясь в лохани, а заодно — постирать одежду, чтобы смыть запахи, пропитавшие его насквозь и въевшиеся в кожу. Оставшийся без дела Джованни был представлен к готовке утренней и вечерней трапезы, причём Готье убедил его в значимости такой работы настолько виртуозно, что ученик палача даже не нашелся, что возразить:

— Ты же хотел бы меня чем-то порадовать? — склонился Готье к его уху, чуть касаясь губами и обдавая пылким жаром тела. — Я буду очень-очень благодарен тебе, если отведаю вкусной похлёбки, приготовленной твоими прекрасными руками.

Джованни покраснел, скосив на него взгляд. Хотел спросить: «Я что — тебе жена?», но промолчал, решив, что будь они в походе, то сеньор вправе такое потребовать от своего оруженосца. А вечером де Мезьер развлёк всех рассказом о священной реликвии, что доведётся им всем лицезреть в Реймсе.

— Старинная легенда гласит, что как-то апостолу франков святому Ремигию удалось обратить в христианство могучего короля Хлодвига — первого от Бога на этой земле. И накануне священной церемонии явился ему ангел в виде голубя и принёс он в клюве фиал, наполненный маслом для помазания, и теперь этот сосуд, заключенный в ковчежце, хранится в Реймсе и достаётся только в день, когда в нашей земле появляется новый король. Эту легенду, записанную Гинкмаром, архиепископом Реймса, свято чтят. Сосуд этот называется Святой Стеклянницей и хранится он теперь в аббатстве святого Ремигия. Во время церемонии коронации аббат берёт его в руки и несёт по улице до главного собора, а над ним, на высоких шестах, проносят сребротканый балдахин четверо так называемых заложников Святой Стеклянницы, влиятельных лиц в городе, призываемых хранить святую реликвию.

А еще на алтарь во время церемонии помимо иных предметов — короны и скипетра — ставится чаша для вина, которая тоже видела времена короля Хлодвига, когда он был ещё язычником [1]. Его воины как-то ограбили монастырь и принесли добычу своему королю для честного дележа, но Ремигий, который склонял его к христианству, упросил вернуть чашу в церковь. Хлодвиг тогда решил, что сможет сделать доброе дело, и заявил права на эту чашу, но тут вышел один из воинов и сказал: по закону — вся добыча должна быть разделена и ударил своим мечом по чаше, отчего осталась на ней зарубка. Другие воины не стали спорить и отдали чашу Хлодвигу, а тот потом, при удобном случае, лишил наглеца головы.

Де Мезьер умел рассказывать увлекательные истории, особенно на ночь.

***

Церемония коронации являлась определённым ритуалом, который изменялся со временем в деталях, не утрачивая своей духовной сути — установления священных отношений между королём и служителями церкви, властью светской и властью церковной. И этот ритуал производился не только над будущим королём, но и над его супругой — королевой и будущей матерью династии.

В начале церемонии король, уже номинально являющийся таковым, был еще не совсем «королём», когда прибывал в Реймс. Он должен был отвечать трём важным условиям: первое — быть богоизбранным, о чём объявлялось в начале ритуальных действий, второе — иметь право считаться королём по рождению, и третье — должен быть «помазан» на царствие, что означало бы его окончательное становление во главе королевства.

Служители церкви, как вторая сила, стояли перед ним и обладали священной властью, дающей исключительное право изменить просто короля в короля, обладающего этой священной, почти магической властью. Король во время церемонии должен был произнести клятву: защищать Церковь и своих людей и быть хорошим христианским королём. Таким образом, между священниками и людьми ставилась новая фигура, обладающая определёнными правами и обязанностями: quatenus mediator Dei et hominum te mediatorem cleri et plebus constituat.

Архиепископ Реймса выступал «возлагающим корону», за ним следовали согласно рангу: шесть церковных правителей, викарии архиепископа и другие епископы. Другая группа являлась непосредственными, вовлеченными в церемонию участниками: это настоятель аббатства святого Ремигия, несший Святую Стеклянницу, с монахами и настоятель аббатства святого Дени, хранитель королевских знаков отличия — меча и короны Карла Великого.

Третьей группой были вассалы Французского королевства, которые сопровождали короля после церемонии, передавали ему личные знаки власти, приносили оммаж. Во главе их стояли шесть светских правителей: герцоги и графы, за ними следовали более мелкие лорды, советники и слуги короля. Верховный канцлер надевал на короля туфли с золотыми лилиями, герцог Бургундии — золотые шпоры, также ему передавался меч.

Еще одной группой, участвующей в церемонии, был народ. В самом начале, когда король первый раз приносил клятву, архиепископ обращался к людям и спрашивал: хотят ли они быть под властью этого принца? Все отвечали «да, да». В конце же церемонии, после завершающего Te Deum, народ пел Kyrie eleison, но допуск основной массы людей в собор был физически невыполним — они оставались на площади, а за них отвечали их местные нобили или богатые люди.

***

Ранним утром в день коронации [2] они отправились в Реймс все вместе и по праву привилегированных лиц, приближенных королю, заняли свои места внутри главного собора: Готье де Мезьер ближе к алтарю, взяв в руки знамя, а Джованни и Жоффруа — дальше, среди знати города.

Внутреннее пространство собора было богато украшено: на стенах висели гобелены и знамёна, колонны были убраны искусственными цветами и яркими лентами, на полу лежали ковры, очерчивающие путь от входа до специального возвышения перед алтарём. За ним на креслах, образующих полукруг, сидели высшие священнослужители, толпились епископы рангом пониже и хор. На самом алтаре лежали предметы королевской власти, и священная корона, усыпанная драгоценными камнями, была среди них.

Как рассказал Готье, в эту ночь король Филипп ночевал во дворце архиепископа на специальной кровати, окруженный своими слугами, а утром за ним должны были прийти два епископа и разбудить его, подобно двум крёстным родителям. Потом короля должны были облачить в праздничные одежды и вывести из дворца, причём оба епископа, стоявшие по правую и левую руки, оставались с ним постоянно до входа в собор.

Судя по приближающемуся шуму, король Филипп был уже близко: толпа взрывалась громкими приветствиями. И наконец он с епископами зашел внутрь, быстро проходя по образованному коврами проходу к самому алтарю, и остановился на возвышении. За ним следовала королева. Джованни не мог и мечтать оказаться сейчас так близко с теми, кто казался такими далёкими, почти пребывающими высоко в райских садах, поэтому вытягивал в волнении шею, крепко уцепившись за рукав Жоффруа, стараясь рассмотреть всё возможное, накрепко запечатав в памяти.

Следующим этапом церемонии было внесение Священной Стеклянницы. Люди, несущие балдахин над аббатом, медленно проследовали мимо. Ковчежец был поставлен на алтарь, открыт, и филиал оказался в руках архиепископа Реймского, поднявшегося со своего места и вставшего сбоку от алтаря.

Король произнёс на латыни свои первые клятвы королевству и церкви по известным формулам. Затем были спрошены люди о приятии этой клятвы и хором пропето Te Deum. Два епископа помогли Филиппу встать на колени, и он вновь произнёс клятвы о мире, справедливости и милосердии, что даст людям. После этих слов священники и сам король пали ниц, и были пропеты литании. Затем архиепископ спросил у людей, собравшихся в соборе: «Принимают ли они этого принца?». И после получения дружного и громогласного ответа позволил королю вновь подняться на колени и в третий раз произнести свои клятвы.

После обещаний король снял свою верхнюю одежду и обнажил плечи и руки, в это же время на его ноги были надеты сандалии, украшенные лилиями, шпоры, на пояс закреплены ножны с мечом, что олицетворяло теперь значимость короля как защитника и воина церкви.

Архиепископ помазал ему священным маслом из Стеклянницы лоб, грудь, плечи, локти, руки, а затем на нового короля была надета новая туника глубокого синего цвета, плащ, кольцо, в левую руку дан скипетр. И, наконец, надета сама корона. С этого момента свершилось таинство, и король дал свою последнюю клятву «перед лицом Господа, священства и народа». На возвышение внесли большой резной стул, символизирующий трон, на который усадили полновластного монарха. Вновь над головами собравшихся было пропето Te Deum, и началась месса, во время которой была также миропомазана и королева.

По окончании службы священная корона на голове короля Филиппа была заменена на более простую и лёгкую, и он, обратившись наконец лицом к своим подданным, столпившимся в соборе, медленно проследовал обратно ко входу, где его уже ждала ликующая толпа, выстроившись по обе стороны пути к дворцу архиепископа.

***

В честь такого яркого события, как коронация, в городе были устроены гуляния и накрыты столы для народа прямо на площади перед собором, где от щедрот французской короны предлагались вино, хлеб и сыр.

Джованни и Жоффруа, которых толпа вельмож вынесла из собора, приложили немало усилий, чтобы не разлучиться и дождаться, пока выйдет де Мезьер. Советник короля, казалось, пребывал в собственных мыслях: быстро сгрёб с ближайшего стола кружку с вином и выпил сразу не меньше половины, потом закусил куском сыра, подобранного там же, и уж после — огляделся в поисках своих спутников.

— Сейчас погуляем немного по городу, а потом пойдём туда. На званый обед, — деловито сообщил он, ткнув пальцем в сторону архиепископского дворца. Готье допил остатки вина, и его губы расползлись в довольной улыбке. — Вот чёрт! А ведь так и не приехали! — он сокрушенно покачал головой, беспокойно окидывая взглядом столы в надежде найти того, кто бы наполнил его кружку заново.

— Кто не приехал? — с интересом спросил Джованни, единственный из всех, кто не понимал, о чём речь.

— Часть Бургундии, Наварра, Шампань, англы только послов отправили, хотя сестрица могла бы и сподобиться: прибыть к брату на коронацию. А то, как прижмёт, куда она побежит? Ладно, это я так — ворчу. Пойдем смотреть на этот «зверинец», что доехал, и решать, с какой целью.

Джованни привлёк взгляды многих, казалось, что де Мезьер нарочно таскает его за собой, выставляя и кидая определённый вызов: «Мол, смотрите, с каким красавчиком я приехал!». «Еще немного выпьет, и станет меня предлагать…» — мелькнуло у ученика палача в голове, но он постарался отбросить прочь такие суетные мысли. Его узнал только Джакомо Монтеккуо, бывший магистр ордена тамплиеров, а теперь госпитальеров, обронив мимоходом, тронув за плечо и внимательно посмотрев в глаза: «Кажется, я тебя в рыцари посвящал!». Потом, видно, вспомнил, при каких обстоятельствах и условиях это произошло, поэтому поспешил исчезнуть.

Джованни продолжал беспокойно оглядываться, боясь натолкнуться на ещё одно знакомое лицо, пока вдруг не разглядел молодого рыцаря, стоящего рядом с епископом, они внезапно прервали свой разговор, когда в расступившейся толпе увидели его совсем близко.

С этим рыцарем что-то было не так: Джованни не чувствовал в его взгляде ни капли вожделения, он жадно пронзал, стараясь заглянуть под кожу, и в то же время источал беспричинную ненависть, то затухая, то вспыхивая вновь. И этот незнакомец вдруг первым сделал шаг навстречу.

— Нас не представили… — сквозь сжатые губы сказал де Мезьер, внезапно оказавшись рядом.

— Алонсо Хуан Понче, рыцарь ордена Калатрава, будущий глава ордена Монтеса [3], — спокойно и с достоинством ответил рыцарь с акцентом.

— Готье де Мезьер, а это… — Джованни было открыл рот, но тут же его захлопнул, вспомнив, что не знает этикета в таких делах. — Хуан Мигель Нуньес. Его родня живёт в Кордобе, но он сам ни разу не был в королевстве Кастилия.

Комментарий к Глава 2. Коронация в Реймсе

[1] суассонская чаша.

[2] 9 января 1317 г.

[3] основан папской буллой от 10 июня 1317 г.

========== Глава 3. Господне Провидение ==========

Лицо незнакомого рыцаря вытянулось и дрогнуло от удивления, стоящий рядом епископ прикрыл рот ладонью. Джованни бы тоже сейчас выглядел точно так же, если бы пальцы де Мезьера с силой не сжали его локоть, призывая к спокойствию. Когда первый шок, вызванный столь неожиданным и странным ответом, прошел, арагонец подобрался и сразу нашел что ответить:

— Странно, но по счастливой случайности я лично знаком с Мигелем Фернандесом Нуньесом из Кордобы, но ничего не слышал о его сыне.

— Хуан больше похож на свою мать, чем на отца, — находчиво ответил советник короля и нагло, но скорбным голосом, продолжил: — к сожалению, вынужден вас огорчить, Мигель Фернандес недавно отдал Богу душу, оставив его сиротой…

Джованни, приоткрыв рот, воззрился на де Мезьера, не понимая, к чему тот клонит. От боли в руке уже точно стоило вскрикнуть и пустить слезу. Ученик палача побледнел и только крепче стиснул зубы, заметив, как епископ всплеснул руками, а арагонец сглотнул, не находя слов.

— Несчастный случай! Так печально! — продолжил Готье. — Отправился в лодке с рыбаками и попал в шторм. Так что — Хуан Мигель теперь единственный наследник, но поскольку он подданный короля Франции, то мне пришлось взять о нем заботу. Я уже послал весть на родину его отца…

Первым пришел в себя епископ, который довольно резво сорвался с места, увлекая советника короля за собой:

— Прошу прощения, господин де Мезьер, но нам следует кое-что обсудить наедине! — он властно посмотрел на арагонского рыцаря, упреждая его от каких-либо действий, но хоть и недалеко увёл своего собеседника, повернутый к ним спиной Джованни не мог услышать их разговор, кроме первой фразы. — Хочу вас предупредить — этот молодой мужчина — самозванец!

Де Мезьер аж крякнул от удовольствия и потёр руки:

— Святой отец, я вижу в этом Провидение Господне, что он послал вас сюда, и мы встретились! — он расплылся в улыбке и, немного понизив голос, доверительно ответил: — Я знаю. Но пока Мигеля Фернандеса нет, Хуан Мигель остается его наследником. А у вас какой к нему интерес?

— Дело в том, что скоро в Таррагоне будут осуждены все сочинения некоего Арнальда из Виллановы, а Нуньес был, как бы правильнее сказать, его душеприказчиком на землях французского королевства и тех, что подвластны королям Майорки.

Бывший епископ Сарагоссы Химено Мартинес де Луна уже больше полугода провёл в странствиях, большую из которых в Авиньоне. Он присутствовал при избрании нового Папы Иоанна, и как только тот вступил в законную власть, постарался с ним подружиться. Таким образом, он получил рукоположение на архиепископство в Таррагоне, устроил своего родственника Педро де Луна на свое прежнее место в Сарагоссу и достаточно рьяно, еще не вернувшись на родину, занялся исполнением условий, выдвинутых новым понтификом. Корни нелюбви понтифика к Арнальду из Виллановы терялись где-то в глубинах факультета медицины университета Монпелье, но Химено Мартинесу следовало окончательно осудить ересь именно в Таррагоне, столице Арагона, перед лицом короля Хайме, который во время своей молодости и сам бывал под отлучением, и еще Арнальда привечал при своём дворе, называя королевским лекарем и защищая от нападок инквизиции.

Химено Мартинес проторчал в Авиньоне до осенней распутицы и решил не рисковать, отправляясь в дальний путь в королевство Арагон через заснеженные перевалы, а обождать до весны. Известие о скорой коронации в Реймсе заинтересовало его, ведь не каждому выпадает случай лицезреть священные реликвии. Более того, посетив Париж после Реймса, можно было избрать совершенно иной путь по французскому королевству, заглянув, например, в Тур.

Он передал с вестником письмо для епископа Урхеля, на попечении которого сейчас находился Мигель Нуньес, но оказалось, что не всё так просто — Алонсо Хуан Понче за свои труды требовал немалую плату, грозясь прибрать Нуньеса под юрисдикцию ордена Калатрава и обвиняя его в преступлениях против ордена. Чтобы договориться с будущим архиепископом, этот амбициозный юнец не мог спокойно дожидаться возвращения Химено Мартинеса в Таррагону, сидя в своих горах, и, проявив своё упрямство и железную волю, ухитрился добраться до Реймса, присоединившись к послам короля Хайме.

— Я понял, святой отец, — чуть помедлив, ответил де Мезьер, — и вот что скажу: советую решить это дело мирным путём, без насилия, поскольку мне плевать, какие у вас там меж собой отношения, но меня, как советника короля, очень волнует, что некоторая область в французских землях, управляемая епископом и зажатая между двух владений короля Майорки, лишилась сразу двух хороших лекарей. Я вовсе не отрицаю, что молитвами нашими мы исцеляемся, но люди страдают, беспокоятся, бунтуют, высказывают недовольство, а это угроза власти короля. Поэтому, святой отец, я даю вам шесть седмиц на размышление и считаю, что этого будет достаточно, чтобы Мигель Нуньес был доставлен в Париж здоровым и невредимым. И я готов оказать вам всяческое содействие в осуждении ереси Арнальда из Виллановы… посмертно и без дополнительных свидетелей, тем более, что в Париже он уже представал перед судом. Договорились?

Епископ вытер рукой влажный лоб:

— Вы требуете невозможного!

— Хорошо, даю еще две. И если ничего не произойдет, то выморочное наследство после скоропостижной смерти Хуана Мигеля, подданного французской короны, наш король будет требовать отдать или выплатить за него солидный выкуп, а значит, обратится напрямую к королю Кастилии или Арагона… во все земли, где хоть что-нибудь найдётся. Вы меня хорошо поняли? Я считаю, что представитель духовной власти намного разумнее и рассудительнее молодого рыцаря, погрязшего в личных амбициях.

— Мы можем обвинить Хуана Мигеля в «адорации» ереси, как и его мнимого отца, — не сдавался епископ.

— Хуан Мигель, — голос де Мезьера приобрёл холодность, что указывало на его внутреннее состояние закипающей ярости, — знает о еретиках побольше вашего, святой отец, он — доверенное лицо и переписывает сочинения отца Бернарда Гвидониса, инквизитора Тулузы, или вы собираетесь пойти супротив брата своего?

— Нет, — упавшим голосом ответствовал епископ. — Но обвинения так просто не снимаются…

— Как и не выдвигаются!

***

Молодой рыцарь продолжал стоять перед ним. Джованни смотрел на искривленные самодовольной усмешкой губы и думал, как же нужно взращивать собственное всесилие и безнаказанность, чтобы настолько быть уверенным в собственной победе, не беря во внимание Господне Провидение и заповеди.

— Выпейте за здравие нашего короля Филиппа! — будничным голосом сообщил слуга, обходящий гостей с подносом, уставленным кружками с вином. Он заставил принять их в руки обоих собеседников и направился дальше.

— Так вы утверждаете, что прекрасно знаете Мигеля Нуньеса? — Джованни решился нарушить молчание, хотя де Мезьера, который мог бы повернуть разговор в нужное русло, не было рядом. — И давно ли вы с ним знакомы?

Рыцарь еще раз смерил его презрительным взглядом, в который не преминул вложить дополнительную порцию ненависти:

— Ты нарочно строишь из себя дурачка, будто ничего не понимаешь?

— Стараюсь поддерживать вежливый разговор, — спокойно ответил ученик палача, хотя чувствовал, как внутри его закипают те же чувства, что сейчас по отношению к нему переживает этот арагонец.

— Я бы предпочел продолжить его в более… — рыцарь слегка подался вперед, — интимной обстановке, не при свидетелях.

— Не вижу вожделения в твоих глазах…

— А кто сказал, что я хочу совершить с тобой содомский грех, шлюха? — он приблизился настолько, что его губы почти касались уха Джованни, при этом голос стал тише и глуше. От его одежды пахнуло конским потом, будто этот молодой, лет на пять младше его, рыцарь последние дни провёл в седле и не сильно утруждал себя, чтобы предстать при дворе в свежем виде. — Нет, ноги ты будешь раздвигать уже после, чтобы вымолить у меня трахнуть тебя и дать тебе передышку между одной болью и другой.

Настолько прямая, не прикрытая никакой куртуазностью угроза из уст незнакомца еще раз убедила ученика палача в причастности именно этого человека к похищению Михаэлиса, ведь никто другой не мог бы столь страстно желать ему зла и при этом знать о прошлом. Джованни слегка отстранился и посмотрел Алонсо Понче прямо в глаза: светлые, серовато-голубые, но живые, пронзительные, с длинными ресницами, хоть их обладатель вряд ли слыл красивым:

— Ты тоже любишь причинять боль? Предпочитаешь плеть или розгу?

— Калёное железо… — арагонец невольно облизнул губы, показав, насколько подобные речи его распаляют, — да и кнут был бы предпочтителен…

— Тебя только это заводит? Или что-то ещё?

— Люблю видеть страдание и страх в глазах! Особенно — чужих, когда я кого-то пытаю перед ними, и обе жертвы молят о милосердии, это слаще всего. Мать за ребёнка, муж за жену, любовник за любовника… Вот тебе… — Алонсо Понче сделал многозначительную паузу, — я бы связал руки за спиной и усадил задом на длинную гладкую и толстую палку, а уже потом бы применил всё то, что я люблю. Уверен, Мигелю бы понравилось… Ну, а когда бы с тобой наигрался, то продал бы в бордель, в Сеуту или в Фес!

Джованни понимал, что этим его хотят задеть, вызвав не только ненависть, но и страх, однако постарался ответить со всей прямотой:

— Какие же у тебя занятные грёзы! Но у меня тоже есть, чем ответить: если на твоих руках кровь Стефануса Виталиса из Агда, то будь Господь моим свидетелем, я стану карающей рукой! Я более прост в своих желаниях: оскоплю, посажу на кол, сделаю так, чтобы кровь вытекала медленно из тела, и сяду наблюдать. В таких делах я не склонен к милосердию — довершу дело до конца.

— Насколько я понял, вы уже успели обменяться мнениями о важности сегодняшней коронации? — раздался громкий голос подходящего к ним Готье де Мезьера. Епископа нигде не было видно. — Как долго вы будете гостить в наших краях, сеньор Понче? Вы меня заинтересовали, и я хотел бы устроить нашу встречу в Париже, дней через пять. Будущий архиепископ Таррагоны уже дал своё согласие. А вы, сеньор Нуньес?

— Конечно, буду рад, — Джованни, подыгрывая, одарил его одной из очаровательнейших улыбок.

— Вы любите игру в шахматы, сеньор Понче? — неожиданно спросил советник короля.

— О, да, — с охотой откликнулся арагонец, — только на этом мы и сошлись в интересах с Мигелем Фернандесом Нуньесом, надеюсь, что его сын, — на последнем слове у рыцаря не дрогнул голос, — станет мне достойным противником.

— Не сомневаюсь, — рука де Мезьера провела по талии Джованни, отвлекая его от мыслей о последующей встрече с Алонсо Понче в Париже, — а теперь позвольте вас оставить, нам с Хуаном Мигелем нужно предстать перед королём до начала обеда.

***

— Что это? Неужели Господь был настолько благомилостив? — Джованни неожиданно остановился посередине длинного бокового коридора дворца. Де Мезьер вел его в неизвестном направлении с совершенно неясными целями, хоть всё и так было очевидным. Готье тоже остановился и неожиданно втолкнул его внутрь незапертой темной комнаты, прикрыл дверь и зашептал:

— Да, пока ты там на этого молодого арагонца пялился, я твоего друга из-под суда инквизиции вытащил. Надеюсь…

— Михаэлиса в чём-то обвиняют? — Джованни положил ладони ему на грудь, ожидая ответа, и почувствовал руки де Мезьера на собственных бёдрах.

— Старое дело, которое сейчас опять решили разворошить, уж больно мысли еретические сильные. Помнишь, я тебе про Арнальда из Виллановы рассказывал? Но не в этом суть. Тебе нужно уехать из Реймса прямо сейчас.

— Как? — изумился Джованни.

— Слушай меня внимательно и не перебивай. Поедешь вместо королевского гонца. Сначала с письмами в Дижон, к герцогу Бургундскому, потом сядешь в лодку и отправишься в Авиньон, отдашь послание в папскую канцелярию. Там скажешь, что вернёшься за ответом. Сам доберёшься до Марселя, найдёшь своего приятеля-сутенёра Антуана, узнаешь, каких паломников и какими дорогами он поведёт в Компостеллу после Пасхи. Предупредишь, что присоединишься. У тебя будет еще достаточно времени — можешь остаться в Марселе, а можешь, если корабль подвернётся в течение трёх дней, отправиться во Флоренцию и проведать семью. Потом вернёшься, заедешь в Авиньон, а после — в Париж. На всё у тебя восемь седмиц, которые будешь отсчитывать с завтрашнего дня. Ты всё запомнил?

— Да, — шепнул ученик палача, всё ещё надеясь на объяснения столь странным передвижениям. — А как же наш договор?

— Сейчас очень важно, чтобы этот Понче думал, что ты из Реймса приедешь в Париж, и если он захочет перехватить и похитить тебя по дороге или в столице, то не сможет этого сделать. А ты ему очень нужен, чтобы купить этим сговорчивость Нуньеса. Через восемь седмиц произойдёт следующее: либо Михаэлис окажется на свободе и в моём доме, а ты честно со мной расплатишься, либо, если твоего палача не будет, придумаем, что делать дальше.

— Хорошо. Пожелай мне удачи, — Джованни обнял де Мезьера за шею. — Поцелуй меня на прощанье. Я буду молить Господа, чтобы у нас всё получилось, — он притянул к себе Готье, вложив в этот поцелуй всю безмерность собственной благодарности.

Комментарий к Глава 3. Господне Провидение

Химено Мартинес де Луна - исторический персонаж, действия которого очень логично подходят под моё повествование: он был епископом Сарагоссы до 1316 г., в то же время пост архиепископа Таррагоны пустовал два года до 1317 г., поскольку прежний архиепископ умер, а нового понтифика выбирали долго до августа 1316 г., и некому было назначить нового. Потом Химено Мартинес де Луна неожиданно перебирается в Таррагону и инициирует процесс осуждения Арнальда из Виллановы, который подробно расписан в пособии для инквизиторов Николая Эймериха.

========== Глава 4. На перепутье ==========

Всё, что сейчас с ним происходило, было похоже на безумие, на дьявольское искушение, а не на Божественное предопределение. Хотя… если проводником Божьей воли выступал именно де Мезьер… Не хотелось об этом думать, но внезапно снизошедшее озарение заставило усомниться, что советник короля не просчитал всего заранее, отправляя в путь в такой спешке, что на здравые рассуждения у Джованни просто не хватило времени, теперь же оно появилось…

Чего же добивался Готье, вкладывая горчащий мед в свои уста, расписывая соблазны, на которые в других обстоятельствах не хватило бы сил и времени? Доедешь до Дижона, потом до Авиньона, остановишься в Марселе — и не забудь, у тебя будет прекрасная возможность повидаться с семьёй, которую ты, дай подумать, не видел больше десяти лет… Вот только на пятый день пути Джованни понял, что денег, выданных ему на путешествие, может не хватить, начал экономить, а оказавшись в Марселе, понял, что предстал перед выбором: спокойно прождать положенный срок и вернуться в Париж или купить себе место на корабле до Флоренции — в один конец.

Возможность экономить на оплате ночлега была, Джованни поймал себя на мысли, что специально разглядывает фасады постоялых домов, безошибочно определяя, что хозяйка — женщина, с которой можно будет расплатиться по-своему. Стыда и чувства вины уже не возникало, как тогда, когда он ехал к Гийому де Шарне и, соглашаясь на такую форму оплаты, испытывал тревогу, страх и скованную нерешительность, которая принималась за скромность и благонравие.

С ним что-то происходило — новое и пугающее, недоступное для разума желание потакать чувствам, а они были смутными и неопределёнными. Он заставил себя присесть на каменную плиту, перевести дыхание, наклониться к холодной прозрачной воде, чтобы умыть лицо в городском источнике.

В Париже его мог ожидать уже освобождённый Михаэлис, Мигель Фернандес Нуньес, но встреча с ним, настолько желанная в прошлом, теперь слишком тяготила в настоящем: и не только тем, что вновь вывернула обнаженные нервы души в Авиньоне, но и тем, что обратной дороги к возвращению столь полюбившейся жизни в Агде уже не было. Где-то по дорогам Франции рыскал, как голодный волк, Алонсо Хуан Понче, обещавший долгие и мучительные пытки, если встретит. Агд всегда будет напоминать о Стефанусе, даже если Михаэлис вернётся туда обратно палачом или лекарем, раз уж инквизиция больше не станет его преследовать, но прав де Мезьер — Джованни там никто: любовник, шлюха, подстилка, сколько бы ни грезил — хочешь быть лекарем, учись, получай своё заслуженное право.

Как примет его Михаэлис — неизвестно, чувства больше не застилали глаза сладостной пеленой: Джованни отдавал себя и брал сам, иногда получая удовольствие, пусть не настолько возвышенное, до дрожи во всём теле при лёгком касании и даже мысли, как с тем, кого называл любимым, но получал. Хуже всего стать отвергнутым своим любимым после малейшего укола ревности в сердце, что кто-то касался тебя вместо или после него…

А де Мезьер и отложенный на неопределённое время договор? Они тоже ждали в Париже и требовали от Джованни смелости в принятии решения. Проще всего было бы сбежать. Готье постоянно играл, давая возможность, толкая на выбор: любовник или шлюха, вернёшься или не вернёшься? А чем ты заработаешь деньги на дорогу? Опять найдёшь покровителя?

Свою семью, оставленную во Флоренции, очень хотелось повидать: взглянуть в глаза отцу, который продал и отверг, обнять мать и братьев, почувствовать вновь их любовь, как в детстве. А потом опустить руку в карман и показать там пустоту… Ничего нет, даже лошадь продал… Одна дорожная сума, где лежит та одежда, что была на нём в Реймсе, купленная для него де Мезьером. Что-то осталось в Агде, что-то в Париже, вассальная клятва Гийому и кусочек земли, что якобы за ним записан как за рыцарем, налоги, что должны платить, но он не знает даже, где и кому.

Сколько раз по своей воле он делал то, что сам считал нужным? Наверно, первый раз — это заработок на корабль в Милан и поездка к делла Торре, окончившаяся чёрной меланхолией и саморазрушением в марсельском борделе. Второй — история с золотом тамплиеров, которое они украли с Тренкавелем, после нее он чуть не умер от пыток. Третий — жизнь в доме Буассе в Совьяне, чуть не закончившаяся смертью. В четвертый — поиски де Мезьера и договор, и теперь он сидит в том месте, откуда многое началось, но пока — хвала Создателю — ещё жив, хотя Михаэлиса и нет рядом.

Но выбор сделан, деньги выплачены, и через две ночи его ждет место на корабле, отплывающем в Пизу. И дом, который ему сейчас был нужен, располагался прямо напротив того места, где он сидел. Спереди таверна, над ней — комнаты для постояльцев, а сбоку от входа — неприметная дверь, как перемычка между домами. Джованни протянул руку к рычагу справа, и где-то в глубине дома раздался мелодичный перелив колокольчика.

Вскоре послышался звук отодвигаемого засова, и на пороге возник… Антуан-кефаред, выныривающий из полумрака и щурящий глаза от яркого света солнца. Волосы его ещё больше поседели с момента их прошлой встречи, но время не прибавило морщин, хоть кожа и выглядела слишком тёмной, что нельзя было поставить в вину поцелуям солнца, а скорее — внутренним изменениям в печени.

— Джованни! — взревел Антуан и сгрёб своего друга в объятия, утаскивая прочь в полутьму комнаты. Тот не сопротивлялся. — Ты помнишь меня? Исцелился? А я-то решил, совсем мозгом съехал! Джованни… — он расцеловал его в обе щеки. — Фина, Фина! Спускайся, посмотри, что за гость у нас!

— Ты и Фина? — изумился Джованни.

— А где же она еще найдёт такого сильного и умелого на все руки мужчину, как я? Не девочек же заставлять колодезный ворот крутить!

Мадам Донатти спустилась сверху в длинном белом платье, больше похожем на ночную камизу, и теплом плаще, спешно накинутом сверху, и тоже узнала гостя, повиснув у него на шее, оттесняя Антуана:

— Десять лет, мальчик мой! Когда этот греховодник рассказал, что видел тебя в Агде, что ты память потерял, я не поверила! Все переживала: как там наш флорентиец? Дай я тебя рассмотрю при свете, — она увлекла его во внутренний двор, и хоть туда и не проникал напрямую солнечный свет, Джованни вспоминал и отмечал теперь мельчайшие детали, что всплывали в его памяти: «она накладывает ещё больше белил на щеки», «прячет морщины на шее в жемчужном ожерелье», «на руках тонкие кружевные ленты, скрывающие темные пятна на коже». Фина постарела, но взгляд ее не утратил цепкости, более того, он удивительным образом менялся, становился темнее и неподвижнее, когда Фина начинала в уме вести подсчеты собственных барышей. Сейчас он тоже начал темнеть. — Твоя красота как божий дар — расцветает и с возрастом становится как выдержанное вино. Мужчины? Женщины?

— Те и другие, — не раздумывая, ответил Джованни. — Но основное пристрастие не поменялось.

— Нижний… О, Джованни! — она ласково провела по его улыбающейся щеке кончиками пальцев от нижней губы до виска, потом медленно потянула за шапку, снимая ее с головы, отдала в руки Антуану и запустила пальцы в волосы, развязывая ленту, которой он были подвязаны, расправляя золотые волны по плечам. — Хочу увидеть тебя всего, как ты изменился… — замурлыкала мадам.

— Непременно! Но прежде, — ученик палача положил ей руку на талию, прижимая к себе, — ответь мне, ты сможешь меня продать? У меня есть две ночи, и очень нужны деньги.

— Торги? — глаза Фины лихорадочно заблестели, там уже переливались на свету золотые солиды, выстраиваясь в высокие столбики, составлявшие ливр. — А сколько клиентов ты сейчас способен принять за ночь? Трех?

— Не знаю, моя радость. Тот, кто у меня был в Париже, выдерживал не больше часа, а сил у меня еще было полно. А с тем человеком, с которым я жил в Агде, я времени не считал, но сил он мне совсем не оставлял.

— Член городского совета или нотарий? — полюбопытствовал Антуан, решивший вставить что-то и от себя.

— Друг мой, — мягко откликнулся Джованни, сверкнув глазами в его сторону, — палач. Я не хотел вас с Луциано тогда пугать, да и стеснялся сильно: вы мне показались хорошими людьми, хоть я вас и не вспомнил.

— Ну, мы с Луцием поняли, что ты кому-то там задом подмахиваешь, — Антуан был ошарашен таким признанием, — но не предполагали, что палачу. Думали, может, церковнику какому-нибудь, тебя же вроде с тамплиерами загребли. А когда господин де Мезьер в Марсель приехал, расспрашивать начал…

— Да, да, — заговорила мадам, — такой шумный, огромный, слуга короля, и девочками моими не побрезговал, заплатил хорошо.

— Я теперь с ним в Париже живу, — обыденным голосом сообщил Джованни.

— Да? — в один голос переспросили Антуан и Фина, потом переглянулись. И Фина продолжила, всё еще не оставляя попыток подсчитать: — Этот за двух пойдёт.

— Э… Джованни, постой! — Антуан думал совсем об ином. — Так что же твой покровитель тебе мало платит? Зачем решил торговать собой? Или поссорились?

— Нет, — Джованни покачал головой и взглянул ему в глаза, пытаясь найти понимание, — он слишком хороший и чувствительный, и очень боится, что, когда закончится наш договор — я просто уйду, помахав ему рукой. Поэтому обставил всё так, чтобы я как бы сам принял решение его покинуть и не выполнить условия. Так ему легче принять мой уход. А я не хочу. Я должен вернуться. Это по-честному. Поэтому и деньги нужны на обратный путь.

— До Парижа-то немного надо…

— Помолчи, Антуан… — Фина продолжала прикидывать варианты.

— Я сначала во Флоренцию, — продолжил Джованни. — Хочу семью свою повидать. Узнать, как они там живут. С Луциано встретиться. Поэтому, Фина, давай договоримся…

— Я с тобой! — воскликнул Антуан и с устрашающим видом сдвинул брови на переносице, обиженно скрестив руки на груди. Фина показала ему кулак:

— Дома сиди, мальчик сказал, ему нужно с семьей пообщаться, а не по кабакам в загул удариться. Пятьдесят на пятьдесят.

— Фина, милая моя, — Джованни притиснул ее к себе еще плотнее, — только не простудись, на улице прохладно. Я же не столуюсь у тебя и постель не занимаю, зачем ты так со мной? Не жадничай!

— Тридцать и не больше! Только потому, что моё женское сердце тебя любит. Втайне.

— Фина… — Джованни потёрся носом о ее шею, а потом провёл языком по изгибам уха. Еще сильнее вжал в свой горячий живот, слегка отрывая от земли, оставляя опираться на носки туфель. Нежно поцеловал в губы, метнул вожделеющий взгляд из-под ресниц, задерживая его на темных, уже почти черных зрачках мадам, в которых плескалось только золото потемневших граней монет, от которых хотелось откусить еще немного. — Я же лучший, лучше всех! Хочешь, мы займёмся с тобой любовью прямо сейчас, сердце моё? Вот только боюсь, что ты потом кефареда из дома выгонишь, а он мой друг. Восемнадцать.

— Двадцать, — упавшим голосом прошептала мадам, которая в глубине души тоже была не чужда мужской ласки. Где-то очень глубоко, но достижимо.

— Договорились. Ты навсегда останешься моей самой любимой женщиной! — он опять поцеловал ее, ослабляя руки и опуская на землю.

— А мне что перепадёт? — Антуан продолжал изображать обиженного жизнью любовника, которому вот-вот дадут отставку.

Джованни повернулся к нему и смерил удивлённым взглядом:

— Антуан, ну ты совсем обнаглел! Задница — моя, клиенты и кровать — Фины, ты здесь каким боком примазываешься? Вот соберусь с тобой в Компостеллу, тогда и за дорогу платить буду.

Фину еще потряхивало от его крепких объятий.

«Смотрины» Джованни решили проводить на постели. Причем Фина уверяла, что его тело будет хорошо смотреться на красном: «Красный — благородный цвет!».

— Будто у тебя есть еще варианты! — фыркнул Джованни, примеряясь к единственной огромной кровати в борделе Донатти с тяжелым златотканым балдахином, где принимали особо важных и денежных клиентов. — И забери свою цветастую подушку, — он подбросил подушку вверх, поймал, а потом перекинул в руки Фины, — она мне снится в страшных ночных кошмарах, будто ничего не изменилось…

— Узор как узор, — пожала плечами мадам, — сама вышивала. Ну-ка, ну-ка… покажись во всей красе… — она с нескрываемым восхищением оглядела его голый торс и зашла сзади, обняла, целуя между лопаток, — всё-таки ты мой самый любимый работник, жаль, что тебя не было последние десять лет.

— Если бы был, — Джованни захватил ее мягкие ладони и переместил их себе на грудь, поглаживая, — ты бы меня заездила так, что к своим тридцати я был бы никому не нужным стариком с широкой дыркой на месте ануса.

— Да, — согласилась Фина, — я отдала тебя тогда в хорошие руки. Правда, со спины ты выглядишь, будто все эти годы провел рабом на галерах у сарацин: шрамы видны. Но мышцы — совершенны, и волосы…

— А еще я — гибкий, можно в узел скручивать!

— Ну, это фиглярство! — недовольно потянула мадам. — Клиенты обычно больше двух поз не знают: сзади и спереди.

— А если сверху сесть? — не унимался Джованни, чувствуя, что в нем открываются какие-то новые грани, в которых он ориентируется как рыба в воде: «Я мог бы свой бордель открыть» — пришла внезапно мысль, которую захотелось обдумать в тишине и спокойствии:

— Давай обратно свою подушку, я на ней покажу.

Все действия с подушкой мадам очень понравились, они решили сделать это частью представления.

========== Глава 5. Диковинный зверь ==========

То, что казалось безрассудной бравадой, грозило перерасти в паническое бегство, еще не начавшись: девушки, работающие на Фину, с такой тщательностью мыли, скребли, умащивали и растягивали его тело, с таким усердием, что Джованни показалось, что его готовят к закланию. «Мне очень нужны деньги!» — крутилось в голове подобно богохульной молитве.

— Антуан, сжалься надо мной! — взмолился он, наблюдая, как кефаред, не менее возбужденный предстоящим действом, в очередной раз прикладывается к кувшину с вином.

— Нет! — он деланно нахмурил брови. — Фина строго приказала, чтобы соком виноградной лозы от тебя не пахло! Сейчас зима, не так-то просто найти богатых заезжих купцов для торгов. Не любят южане ездить к нам в холода. Приехал бы летом: у нас отбою от клиентов нет, шлюхи спать не успевают. А сейчас придется брать то, что есть. Да и времени у нас на оповещение мало.

Торги означали то, что первые три клиента, что дадут больше денег, будут обслуживаться в борделе Донатти, по часу и по очередности того, насколько большую сумму заплатят за право быть первым, вторым и третьим. Конечно, каждому из них Джованни достанется в лучшем виде после ванны и очищения, но преимущество иметь полную сил шлюху получал самый денежный.

Обнаженного Джованни усадили на кровать, верхом на ту самую цветастую подушку, на которой он демонстрировал свои таланты перед узким кругом лиц, красиво распределили волосы по плечам, заплетя в тонкие косы пряди на висках, закрепили их на макушке, чтобы не закрывали лицо. Сверху его целиком покрыли полупрозрачным куском ткани, который планировалось одним движением содрать, показав товар лицом, когда все соберутся. Под тканью было душно, а из-за нервной дрожи, что пробивалась сквозь волевые усилия и самоуговоры о деньгах, с трудом удавалось поддерживать член в эрегированном состоянии.

Наконец в комнате стало заметно светлее: Антуан зажег множество свечей, окружавших кровать. Комната наполнилась чужим дыханием и приглушенными голосами. Ткань медленно сползла вниз, оставляя Джованни в окружении яркого света, направленного на него. Специальные плотные зеркальные ширмы были расставлены таким образом, чтобы свет отражался, а гости, заполнившие комнату, оставались невидимыми. Он поднял голову, смотря перед собой, провел кончиками пальцев по бедрам, бокам, животу, груди, напрягая мышцы. Спрятал ладони за шею, приподнимая запястьями волосы, поднял локти вверх, повернул голову вбок. Потом задвигался тазом на подушке, поигрывая бедрами и мышцами живота, чем когда-то сразил наповал де Мезьера. Соскочил с подушки, легко и грациозно переворачиваясь на живот, поднялся на вытянутых руках, запрокинув голову назад, нашел точку опоры в коленях, показал переливы подтянутых мышц своего зада и как он может ими управлять, вызывая волны, колебания и дрожь, потом кинул вожделеющий взгляд, обернувшись назад, прямо в темноту. Спокойно опустился животом на подушку, пошире раздвигая ноги и ягодицы, предлагая себя опробовать. На этом представление заканчивалось, и все желающие могли начать делать свои ставки. Джованни лежал, краснея от стыда, и считал удары собственного сердца, частящего, ударяющего в виски.

Когда цена дошла до пятидесяти солидов, Джованни перевернулся на спину, широко и бесстыдно раздвигая прямые ноги, обхватывая их руками за лодыжки, приподнимая таз. Заставил себя наклонить голову вперед и открыть глаза, опять обратиться лицом к невидимым клиентам.

Цену доброго коня в сто двадцать солидов не смог перебить никто. От второго и третьего клиента они получали девяносто и восемьдесят пять соответственно. Джованни присел на кровати, напряженно всматриваясь в темноту перед собой, но клиенты уже двинулись к выходу, а Антуан постарался накинуть на его тело расшитое покрывало и занялся передвижением ширм и свечей. Он поставил на прикроватный стол большую колбу песочных часов и тронул флорентийца за плечо, выводя из оцепенения. Тот очнулся и жалобно на него посмотрел:

— Кто первый?

— Мавр… только у них сейчас есть такие деньги на красивых шлюх, — он чуть помедлил, прикидывая, что ещё мог бы сказать в качестве утешения. — Ты его только не пугайся, такие черные очень редко попадаются в наших краях. Второй — купец из Фессалоник, грек, а третий — венецианец, что приехал с ним на одном корабле, молодой, каких-то благородных кровей.

— Даже не знаю, что из трёх зол наименьшее, — Джованни опустился на подушки, натянув покрывало до подбородка.

***

Таких мавров Джованни не видел никогда в своей жизни, испугался сначала, вскрикнув и решив, что исчадие Ада выплыло из темноты, с которой сливалось, на свет. Но потом осадил себя, уговаривая, что это человек, только с кожей черной, как ночь, лысым черепом, с которого он аккуратно снял странную шапку, свитую из кусков тканей, короткой черной бородой и усами, темными зрачками, вокруг которых сверкали белки глаз. Ростом он не уступал де Мезьеру, но Джованни понял это лишь тогда, когда заставил себя откинуть спасительное покрывало и податься навстречу. «Мне конец! Грек с венецианцем не дождутся. У Готье сил поменьше, потому что он себя распустил, а этот…». Он протянул руку к песочным часам и отметил начало часа.

Первое, что сделал мавр — его обнюхал, и, видимо, удовлетворившись, что вином не пахнет, кратко поцеловал в губы. Затем извлёк из складок одежды маленький флакон и, откупорив пробку, сунул под нос. Джованни ощутил, как диковинный цветочный аромат поплыл по комнате. «Это масло», — сказал мавр на арабском и поставил флакон рядом с колбой часов, развязал пояс и снял халат, оставшись в длинной, до самых пят, камизе. Потом снял и ее, представ обнаженным, прихватывая рукой свой наливающийся силой член с открытой головкой. Джованни уже знал, что такое обрезание, и обреченно представлял, насколько долго этот мавр будет терзать его тело, пока не изольётся с чувством полного удовлетворения. И совершенно не зря принёс с собой масло. «Я хочу взять тебя еще раз, сладость моих очей, не на этом варварском ложе, а на шкуре благородного животного», — шептал он, не подозревая, что стонущий под ним Джованни прекрасно понимает его речь. И продолжал говорить еще много нежного и заставляющего краснеть, затуманивая голову своими речами, наполняя тело болью и наслаждением, так что флорентиец, пришедший в себя уже в горячей ванне под неусыпным взором Антуана, не мог вспомнить, на каком языке отвечал этому мавру.

С греком всё было по-другому: тот требовал активности от самого Джованни, поскольку большой живот, символ богатства и процветания, совершенно не располагал к самостоятельным действиям, и флорентиец здорово намучился с тем, чтобы сначала поднять вялое древко эллинского копья из небытия, а потом привести его в боевой вид и отскакать на нём оставшуюся половину часа, заботясь о лишь том, чтобы клиент, выложивший немалые деньги, покинул увеселительный дом Донатти удовлетворённым.

Венецианец оказался совсем молодым, не так давно начавшим брить бороду. И ввязался в торги, скорее, по недалёкости ума и доступу к неограниченному количеству денег, которыми он мог разбрасываться во все стороны. Он довольно решительно зашел в комнату, повелительным жестом приказал Джованни слезть с кровати и встать перед ним на колени. Не раздеваясь, долго не мог совладать с завязками на гульфике, потом вывалил свой торчащий член из тесноты, ткнув им в губы купленной шлюхи. И кончил… Джованни поднял глаза вверх и заметил, как совсем по-детски скривилось от обиды лицо венецианца. Видно, он так долго ждал своего часа, что сильно перенервничал. И теперь, казалось, вот-вот заплачет.

— Главная цель, чтобы клиент получил удовольствие, — Джованни, еще не решивший, что делать, повторил слова мадам Донатти, въевшиеся с память. — А каким способом — неважно. Посмотрите на меня, синьор, — он перешел на итальянский, — я найду, чем вас утешить, пока силы возвращаются… — он поднялся с колен, отер лицо о край простыни, подошел к песочным часам и положил их набок, показывая венецианцу, что время для него остановилось. — Не будем спешить. Позвольте мне вас сначала раздеть…

Джованни не ошибся в главном — молодому венецианцу требовались ласки иного рода, а не самоутверждение в качестве активного партнера. Наблюдая, как тот стонет и выгибается, когда пальцы ласкают его вход, а губы — давно восставший напряженный член, как он кричит и просит дать ему кончить, когда крепко зажатые яички и ствол не дают этого сделать, флорентиец ощутил гордость за собственную догадливость и умение в таких делах.

У вконец измотанного венецианца не осталось даже мысли залезть на него сверху, хотя Джованни честно попытался ему напомнить об основной цели покупки шлюхи для утех:

— Давайте, синьор, тогда я в вас сам войду? — наконец предложил он. Но венецианец пока был не готов окончательно принять на веру свои собственные желания и оказаться внизу и наконец решился исчезнуть за дверью, шепча себе под нос слова благодарности.

Оставшийся один в комнате, Джованни сладостно потянулся на постели, прислушиваясь к ощущениям тела, которое медленно расставалось с возбуждением, уступая место боли. Он пощупал свои губы — они потеряли чувствительность, нижняя челюсть болела, и рот открывался с трудом. «Как же мне нужны деньги!». Глаза самопроизвольно закрылись, и сознание растворилось в темноте грёз, но ненадолго.

Над ним стояла Фина и толкала в плечо.

— Кровать занимаю? — Джованни открыл глаза, недовольно мазнул взглядом, а потом закрыл их вновь: — Сейчас куда-нибудь уползу…

— Нет, мальчик мой, — Фина обняла его за шею, — понимаю, что требую невозможного, но поразмысли сам…

Недоверчивый взгляд Джованни упёрся в тёмный цвет ее глаз:

— Не тяни…

— Мавр вернулся, шкуру какую-то огромную с собой притащил. Предложил столько же. Я уж как его не уговаривала повременить! Ты же совсем устал, бедняжечка…

— И он согласен поиметь меня такого? Я же двинуться не могу, — Джованни начал сомневаться во вменяемости клиента. Что за странные желания: разложить именно на шкуре?

— Он сказал, что тебе ничего не нужно делать! Он всё сам: и вертеть, и трахать, ты только лежи спокойно и не сопротивляйся. Сто двадцать солидов, Джованни. И из них целый ливр — мой! Девочки тебя сейчас и искупают, и мазями разотрут… ты только полежи. А потом можешь отдыхать, спать, а мы о тебе позаботимся.

— Ладно. Потом мне отсосёте… всем борделем, я сегодня удовольствия не получил.

— Всё, что пожелаешь, мой сладкий! — Фина нежно поцеловала его в край рта, Джованни дернулся. — Знаю, знаю… — она осыпала поцелуями его щеки и лоб. — Вставай, вставай…

***

Как же много чувств заложено в простом движении вперед!

Когда пошатывающийся от усталости Джованни опять оказался в комнате для гостей заведения Донатти, то не мог поверить глазам: как многое в ней изменилось. Широкая кровать уже не была центральным местом, будто уменьшилась, отодвинулась в полутьму, а основной свет сосредоточился в толстых свечах, что были расставлены в железных подсвечниках полукругом, направив движение своего мерцающего пламени на то, что было разложено на полу. Огромная шкура диковинного зверя, сотканная из чередования черных и светло-коричневых полос. Темные силуэты слуг, приготовившие это ложе, исчезли за дверью, повинуясь легкому и размашистому мановению руки своего хозяина, который стоял сейчас полностью одетым посередине комнаты. Он еще раз взмахнул рукой, призывая застывшего на месте Джованни к себе:

— Иди сюда, ложись на спину.

Флорентиец медленно приблизился. Босые ступни коснулись густого меха, в ноздри ударил запах мертвого зверя, дикого и опасного, но сейчас полностью побежденного сильным человеком и распластанного, покоренного. Джованни опустился на мех, ощутив его мягкость спиной, не отрывая настороженного взгляда от мавра, пытаясь предугадать его желания. Мавр опустился рядом на колени, протянул руку, проводя ладонью по щеке, успокаивая:

— Смотри на меня!

Глаза его были необычными: тогда, на постели, они казались просто черными в неясном свете, только блестели, а сейчас заставили Джованни невольно вздрогнуть от испуга: два живых слитка потемневшего золота наблюдали за ним. Мавр снова погладил его щеку, призывая к доверию. Подобно вдохновлённому художнику он принялся расправлять волосы флорентийца, укладывая пряди позади головы по типу короны, пока все они не оказались наверху, обнажив шею и плечи. Мавр отстранился, любуясь своим произведением. Затем медленно, взяв обе безвольные руки Джованни за запястья, завел их вверх, оставив лежать полусогнутыми в локтях и заведенными за голову. Опять отстранился, с жадностью рассматривая вытянувшееся перед ним тело. Под этим взглядом Джованни инстинктивно втянул в себя живот, чем сорвал легкий вздох с губ мавра. Он коснулся кончиками пальцев напряженных мышц, заставив флорентийца замереть на вздохе, будоражащие нервы дорожки протянулись ниже, очертив пупок до самого паха. Выдох — и опять замерший вдох: шершавые, натруженные морем пальцы отерли чувствительный набухший анус, но без проникновения.

Видно, творение не было еще оконченным и совершенным, раз мавр не спешил к соитию, продолжая оставаться наглухо завернутым в свою одежду и сосредотачивая Джованни на чувствах. Повинуясь сильным пальцам, флорентиец развел полусогнутые ноги в стороны, завершая тот образ прекрасного поверженного светлокожего и золотоволосого зверя, что хотел видеть в нём в своих грезах этот странный, черный как смола язычник, уложив на шкуру.

Это было похожим на колдовство: флорентиец смотрел широко распахнутыми глазами, не мигая, а мавр стоял у него в ногах в полный рост и пожирал взглядом, вбирая в себя лишь ему ведомые силы, что рождались сейчас в этом пространстве, отграниченном полукружием свечного пламени.

========== Глава 6. Наконец одуматься? ==========

Как же много чувств заложено в простом движении вперед! Вначале тугая горячая волна движется вперед, наплывая, раздвигая, заполняя пространство вокруг расходящейся болью, сильной и тупой. Перекатывается внутри, вызывая вибрации мышц, задевает оголенный узел, порождающий ее сестру, пламенеющую, мерцающую, вливающую свои воды подобно речному притоку, пляшущему в водоворотах, смешивающих два сорта чувств: боли и наслаждения. На краткие мгновения они начинают царствовать над телом, что трепещет в мучительной пытке. Грудь внутри сжимается, требуя выдоха, проталкивает воздух вперед, стон рождается глубоко в горле и прорывается наружу, через полуоткрытые подрагивающие губы. Вздрагивают веки, и глаза, смотрящие перед собой, распахиваются еще шире. Воздух опять затапливает грудь вслед за медленно откатывающейся обратно волной, оставляющей тело, чтобы вновь, собравшись с силами, ворваться. И так с каждым разом. Бессчётное количество раз. Медленно вперёд до предела и назад почти на три четверти.

Тело уже стало нечувствительным к ласкам, только принимало в себя и подрагивало в напряжении. И казалось, что созерцание подобной покорности и являлось целью мавра. Сначала он говорил на арабском, обращаясь к духам своих предков, потом и вовсе перешел на незнакомый язык, проговаривая свой внутренний монолог с кем-то еще, невидимым, но тем, чью тень сейчас видел в глазах Джованни.

Флорентийцу, лежавшему неподвижно, казалось, что язычник его околдовал — столь необычными были вещи, окружавшие его: звериная шкура, красноватые свечи, огромный черный человек, так и не снявший с себя одежд и шапки, только поднявший подол камизы, чтобы приставить свой возбужденный член ко входу и войти, чужой язык и слова, вырывающиеся напевным речитативом.

А когда мавр до крови укусил его в губу — Джованни даже не ощутил, заметил лишь кровь на чужих губах, но возразить уже не было сил, казалось, что «этот» демон из Ада, черный лицом, с золотыми глазами, завладел его телом полностью. Затем он почувствовал, что мавр, словно завершая ритуал, задвигался быстрее внутри него, натужное дыхание становилось тяжелее и ощутимее, его член вбивался, насаживая на себя до предела. Воздуха не хватало, флорентиец попробовал чаще вздыхать, но стоны срывались на крик. «Уже скоро», — услышал он сквозь вязкую пелену, завладевшую разумом, волевым усилием уговаривая себя ещё потерпеть.

Он повернул голову и похолодел: песочные часы лежали в том же положении, в каком он их и оставил, когда занимался венецианцем, а это означало, что… время остановилось. «Сволочи!». Ни Фина, ни Антуан, ни кто-либо еще не озаботились о том, чтобы отсчитать положенные часы для мавра, а у Джованни не хватило сил сообразить. Почувствовал, что мавр излился и отстранился, постарался усилиями внутренних мышц вытолкнуть из себя его отравляющие грехом соки. «Зачем мне все это нужно? Так ли я люблю эти проклятые деньги?» Мавр опустил его затекшие руки, позволив им спокойно лежать вдоль тела, и растёр, разгоняя кровь. Покалывание в мышцах и суставах возвращало чувствительность.

— Я знаю, что ты понимаешь мой язык и можешь на нем говорить, — голос клиента над ухом вернул окунувшийся в телесные чувства разум. Большая теплая ладонь ласково повела по груди, мавр лежал рядом на боку, почти касаясь одеждой. Джованни постарался раскрыть пошире глаза и отогнать сон:

— Да…

— Кто твой хозяин? Фина Донатти?

Джованни нахмурился:

— Я ей не принадлежу, я свободный человек.

— Я не понимаю… — большой палец потёр навершие соска, что сразу отозвалось молнией наслаждения, пронёсшейся по телу и замершей в паху. Джованни уже не мог сдерживаться, положил ладонь на свой член, превращая молнии в удовольствие:

— Хозяйка этого борделя — моя старая подруга. Мне нужно было заработать денег, я их заработал. Но это не моё ремесло, я этим не занимаюсь.

— Как? — изумился мавр и даже чуть привстал на локте. — Ты меня обманываешь, зачем тебе такое красивое тело, если ты не услаждаешь им чужие взоры?

— Я услаждаю! — бесхитростно ответил Джованни. — Но только одного человека… хотя, теперь двух.

— Два хозяина? Я не понимаю…

— Не два… — терпеливо отозвался Джованни: — один постоянный, а один — временный. У нас с ним договор на месяц, я одну седмицу отработал. Возвращусь из путешествия, отработаю ещё три, а потом вернусь обратно к своему прежнему… — он завороженно обратился к образу, вставшему внезапно перед внутренним взором — глазам, цвет которых переливался, подобно предгрозовому морю, от темно-серого до насыщенного синего, глазам, обрамленным чернотой густых ресниц и бровей, чуть смуглой, иногда уставшей кожей.

Джованни скосил взгляд, мавр усмехнулся в усы и сверкнул белоснежными зубами:

— Тогда я тоже тебе временный хозяин: заплатил деньги и использую твоё тело как хочу.

Краска стыда окрасила щеки, подтверждая правоту этих слов. Покрывая его, мавр слишком походил на Готье де Мезьера, если закрыть глаза, не видеть цвета кожи… А Михаэлис?

— Нет, один… — прошептал Джованни, — самый важный и любимый. Который может… слушать и говорить…

О, голубки, на ветках араки, обнявшейся с ивой!

О, как меня ранит ваш клекот, ваш голос тоскливый!

О, сжальтесь, уймите тревожные песни печали,

Чтоб скорбь не проснулась, чтоб струны души не звучали.

О, душ перекличка! О, зовы тоскующей птицы

На тихом восходе и в час, когда солнце садится!

Я вам откликаюсь всем трепетом, жилкою каждой,

Всем скрытым томленьем и всей неуемною жаждой.

Сплетаются души, почуяв любви дуновенье,

Как пламени вихри над глыбами черных поленьев.

О, кто мне поможет пылать без угара и дыма

В слиянье немом, в единении с вечно любимой! [1]

— Как прекрасно! — восхищенно воскликнул мавр. — Мне странно слышать такую замечательную газель [2] из уст христианина. Воистину твой хозяин — учёный человек, что смог обучить тебя таким вещам.

Слово «хозяин» резало слух, но Джованни сдержался, не стал доказывать, что хозяин приказывает, а слуга — подчиняется. Любовники же равны в своих желаниях, действиях, пристрастиях, договариваются каждый раз. Заныло в груди и стало тоскливо: ученик палача выругал себя за собственную трусость — как можно говорить о любви и не доверять? Разве важно, где оказаться с любимым — в Раю или в Аду, главное — вместе!

— Не понимаю, — продолжил мавр, — как смог твой хозяин отпустить тебя в этот дом греха и позволить продавать своё тело? Или ему нравится подобная нечистота и распущенность?

— Он сейчас… — Джованни запнулся, подбирая слова, — в плену. И никогда не узнает об этой ночи. «Идиот! Я по собственной воле раздвигаю ту пропасть, которой страшусь: обиделся на Михаэлиса за его тайны, а сам пложу еще больше».

— Так, значит, на этот час — ты мой раб, а я твой хозяин?

Джованни вздрогнул всем телом, отрешаясь от размышлений, связанных с Михаэлисом. «Сколько еще раз мне нужно продать себя, чтобы, наконец, одуматься?» Но вслух произнёс привычную формулу:

— Как будет вам угодно, господин.

— Хочу еще раз взять тебя со спины, но орган мой пока недостаточно твёрд и требует поцелуев и ласк.

Мавр отказался разоблачаться, сказав, что одежда ему ничем не помешает, а после того, как коснулся тела шлюхи в первый раз, успел очиститься, а на шкуре он сейчас вбирает силу древнего зверя и занимается соитием, посредством которого эта сила проявляется через тело Джованни. Флорентиец уже не сомневался, что мавр — колдун, но уплаченные деньги жгли адским пламенем, заставляя выполнять договор. Черный человек пил свою силу медленно, глотками, опять превратив в пытку, сводящую с ума. Джованни показалось, что сознание покидало его тело несколько раз, но мавра это не останавливало. Испив до последней капли, иссушив, переведя за грань между реальностью и вымыслом, колдун опять наполнил его тело своими соками, потом перевернул, скатил на дощатый пол, словно бесплотную оболочку, оставив в покое, и исчез вместе со шкурой и свечами.

Фина лицемерно охала и только раздражала, пока Антуан затаскивал тело Джованни в приготовленную ванну. Флорентиец на несколько мгновений разлепил веки:

— Антуан, у меня завтра утром корабль в Пизу. Мне нужно на него попасть. Фина, — Джованни обратился к мадам с застывшей маской на лице и просветлевшим взглядом, — ты обещала мне отсосать и обеспечить уход.

— Сладкий мой, засыпай спокойно, мы всё сделаем в лучшем виде.

***

Старые друзья не подвели, хоть Джованни и не доверял им полностью, ожидая подвоха: мадам бы не продержалась столько лет, сохраняя своё заведение от любых нападок и обвинений, если бы была честна со всеми. Ложь давалась ей легко, но, по-видимому, к тем, кого она искренне любила, она не проявляла излишней жестокости в обмане. И лишь только потому, что капитан «Святого Януария» оказался знакомым мадам Донатти, Джованни, казавшийся сильно больным, был перепроведен на корабль и устроен на жестком тюфяке в трюме. Заработанное серебро — надежно зашито на поясе. Еда, вещи Джованни, меч Михаэлиса и лечебные мази в трех запечатанных воском горшочках — сложены в дорожные сумки.

На этом тюфяке Джованни и провалялся всю дорогу, иногда выходя на палубу, пошатываясь от усталости, чтобы справить нужду или попросить воды, которую пил, только смешивая с припасенным вином. Конец января был не лучшим временем для плавания по морю: пронизывающие ветра, холодные солёные брызги на сырой одежде, постоянная качка, страх перед штормами, хоть и берег был всегда на расстоянии видимости. Внутри корабля никто не топил печи, не разжигал угли. Согреться можно было только теплом собственного тела, засыпая в одежде, что сразу становилась рассадником для блох, которые так и льнули к любым теплокровным животным, спасаясь от холода.

Еду хранили в подвешенном состоянии: в трюмах, занятых товаром, постоянно множились крысы. Эти твари не стеснялись совокупляться прилюдно, делая это с повизгиванием и слишком довольными мордами. Наблюдение за ними было единственным развлечением.

Пассажиры почти не вступали в разговоры друг с другом, многие беспрестанно молились. Джованни тоже пробовал молиться, но мысли сбивались, роясь в голове как разбуженные пчелы. Большей частью они касались Михаэлиса, убеждая, что следует оставить домыслы — решать сердцем, и если любовь эта, подтверждаемая каждый раз в течение многих лет, сильна, то не следует испытывать беспричинный страх ее потерять. Потом грёзы неслись, подобно резвым коням, вперед: как встретит его родной город? И что влечёт его туда вернуться? Так ли важны подросшие братья и прощение отца? По возрасту Райнерий уже утратил свою власть над сыном по всем городским законам [3], поэтому насилия его воли, а несгибаемость своего отца и сложное переплетение представлений о собственной благородной крови, которая временно должна терпеть грязную работу и обиды от власть имущих «безродных выскочек», Джованни уже не ожидал. Скорее, хотел с гордостью показать, что второй сын, обреченный на греховную жизнь ради куска хлеба, не сдох где-то в сточной канаве, а кое-чего добился… хотя его задница для осуществления этого была использована не раз.

Однако самое страшное, о чём не хотелось вспоминать — а любое обращение памяти вызывало содрогание и боль — то, что произошло в Авиньоне, точнее, встреча с человеком, с которым он никогда не должен был встретиться.

С квадратного двора архиепископского дворца его проводили в канцелярию, где следовало передать королевские письма. Джованни бодро вошел в комнату и некоторое время разглядывал блестящую тонзуру на голове того, кто, склонившись над письмами, даже не сразу понял, что перед его столом появился очередной посетитель. Поднял глаза и замер, сраженный будто молнией небесной. Ученик палача не сразу узнал брата Доминика, только когда увидел, что изумлённый монах в светлом облачении, полуоткрыв рот, поднимается со своего места, испытывая нехватку воздуха, начинает задыхаться, положив руку на грудь и сгибаясь от пронзающей боли.

И только природная доброта позволила Джованни сделать несколько шагов к столу, зайти за него, подхватить на руки хрипящего доминиканца, положить на пол и несколькими рывками, вдавливающими грудину внутрь тела, заставить сердце, что когда-то обрекло его на муки, биться вновь.

Комментарий к Глава 6. Наконец одуматься?

[1] Ибн аль-Араби (1165-1240). “О, голубки на ветках араки…” (Перевод З. Миркиной). Исламский богослов, уроженец Андалусии, крупнейший представитель и теоретик суфизма. Его сочинения могли быть известны просвещенным людям не только в исламском мире, но и в Андалузии после Реконкисты.

[2] вид стиха в арабской поэзии.

[3] отец имел власть над сыном до исполнения ему 25 лет. До этого срока, он имел право наложить на него любое наказание или приказать сделать что-либо, например, ограничить в передвижениях. Сейчас же Джованни по возрасту уже 26 лет, что послужило дополнительной причиной «увидеть семью».

========== Глава 7. Возвращение лекаря ==========

Поначалу чувство обреченности таится глубоко в душе, не показываясь, прячась за ложной надеждой на внезапное чудо, верой в божественное провидение, отчаянием, играми разума, изобретающего всё новые и новые пути спасения, и только потом, когда все средства исчерпаны, затопляет тело и душу черной пустотой, спокойной и совершенной в своём постоянстве. Голос разума притупляется, иногда подавая знаки, отсчитывающие дни и часы до того момента, когда он замолчит навсегда.

Но тяжелее всего признать, что твои губы больше никогда не ощутят вкус губ любимого, пальцы не коснутся податливого, раскрытого тебе навстречу тела, а глаза, в которых отражается вся высь и глубина неба, не устремятся тебе навстречу, обожая и обожествляя.

При дневном свете через решётчатое окно не видно ничего, кроме неба — синего, голубого, предзакатного или предрассветного, или затянутого в свинцовые тучи. А когда они опускаются ниже, то в комнату проникает сырой клубящийся туман, приносящий в себе ещё больший — злой, смертельный холод. А ночью, если небо чистое, то можно наблюдать, как путешествует Луна, зарождаясь узким серпом, каждый раз увеличивается в своей полноте, достигая идеальной окружности и яркости, а потом — потухает, превращаясь вновь в узкий ободок, и вновь исчезает на несколько дней.

У него не было недостатка в писчей бумаге и чернилах, его мучители надеялись, что он, теряя разум, начнет излагать своё признание, очернив себя еще больше, давая им в руки еще более страшное оружие против себя. А он принялся писать собственный трактат о медицине, понимая бесполезность своего труда: всё равно никто не прочитает и, скорее, после его смерти растопит им печь.

Дни шли, он чувствовал, что тело слабеет, уже с трудом оно подчиняется ему в упражнениях, сил не хватает, хочется лежать без движения, иногда растирая сведенные холодом мышцы, долго приходя в себя после приступов затяжного кашля. А еженедельное наказание плетьми, что наложил на него безумный цистерианец, оставленный следить за ним с тремя стражниками из свиты епископа Урхеля, еще быстрее приближает к порогу беспамятства, как и обязательные ежедневные молитвы, согласно уставу ордена, который он давно покинул, но орден не счел нужным оставить его, обвинив в предательстве обетов.

Боль и холод, навечно замкнувшиеся внутри тела, стали привычными спутниками, терзавшими своим присутствием и днем, и ночью, стоило прийти в сознание и ощутить собственное существование. Пустое. Бессмысленное.

Что-то изменилось внутри стен замка, возвышающегося над ним, сломалась привычная череда звуков, рождая беспокойство. Скрипнула дверь, ведущая в подземелье, но, возможно, пленника решили накормить? По лестнице спускались как минимум трое. Быстро, в спешке. Тяжелый замок сбит одним ударом, а засов на двери отодвинут. Вошли трое незнакомцев в дорожной одежде, будто недавно только слезшие со взмыленных коней. Арагонцы. Рыцари. При оружии. Первый — высокий, с золотистыми усами, в более дорогом доспехе. Заговорил, приблизившись почти вплотную к ложу, застилая свет:

— Вы — Мигель Фернандес Нуньес? Ходить можете?

— Я. Могу.

— Если вы мне поклянётесь своей рыцарской честью, что не будете пытаться сбежать раньше, чем мы достигнем конечной цели нашего путешествия, то я прикажу снять с вас цепи.

— Клянусь, — Мигель постарался придать твердость голосу. «Это конец. Меня забирают на суд в Таррагону». По крайней мере Алонсо Хуан Понче больше не имеет власти над ним. Не удалось договориться с новым архиепископом?

Немногочисленные слуги замка считали именно Нуньеса своим сеньором, вынужденно подчиняясь приказам Понче и его людей, хотя не так уж они и были зависимы от незваных гостей: все эти земли находились еще и под властью епископа Урхеля, который сразу дал понять, что не потерпит произвола в пустующем замке, прислав трех своих стражников. На данный момент три силы считали себя вправе претендовать на душу Нуньеса: архиепископство Таррагоны, чья кафедра пока пустовала, орден Калатрава в лице Алонсо Понче и епископ Урхеля, каждый по своим причинам — но избрание нового понтифика, решившего свести счеты с Арнальдом из Виллановы, развязало руки, хотя решающим во всей этой троице был голос нового архиепископа, чье прибытие ожидалось весной.

Воины, присланные новым архиепископом, помогли Мигелю подняться, он не преминул выхватить из-под тюфяка листы с трактатом и спрятать на груди, вызвав удивленные взгляды. Его вывели наверх, сразу позвали кузнеца с инструментом, чтобы снять кандалы, в которые его заключил Понче. Затем его передали в руки замковым слугам с наказом: отмыть, обработать раны, привести в порядок волосы и бороду, одеть, накормить и собрать вещи в дорогу. На всё это давалась половина церковного часа. Рыцари очень спешили.

Слуги возбужденно рассказывали странные вещи: рыцари приехали утром с письмом от нового архиепископа Таррагоны — Химено Мартинеса де Луна. Ненавистного всем цистерианца, что попытался возражать, скрутили и увезли слуги епископа Урхеля, внимательно ознакомившиеся с полномочиями слуг архиепископа. Сил возражать у Мигеля не было, и всё, что с ним происходило сейчас, он обреченно воспринимал как должное, откликаясь на те радости, что приносили телу горячая вода, сытная мясная похлебка, лёгкость, что испытала обритая кожа щек и остриженная коротко голова, прикосновение к коже прохладных целебных бальзамов и чистой ткани камизы. Немалый восторг принесло и то, что его сумку с лечебными снадобьями удалось сохранить. Теперь, по крайней мере, можно было излечиться от мучительного кашля, что сотрясал его тело постоянно, обессиливая, лишая способности мыслить и чувствовать.

Выехав из ворот замка, они спустились вниз по склону, достигнув дороги, вьющейся меж высоких гор по дну узкой долины, но на перекрестье пути выбрали иную дорогу. «Мы не едем в Таррагону? Тогда куда?» Захотелось нервно захохотать, обратиться с молитвой к Господу, окрикнуть светлоусого арагонца, что не назвал своего имени, но стоило ли сейчас тешить себя какой-то надеждой? Может быть, в горах завал, поэтому они его просто объезжают? Или рыцарям милее чувствовать морской бриз, а не петлять по горам, поэтому они выбрали другой путь? Но он всё равно приведёт в Таррагону!

Однако через три дня молчаливого пути, прерываемого редкими остановками на отдых в заброшенных хижинах пастухов, редких на этих высокогорных склонах, но столь необходимых путешествующим, стало понятно, что они вступили на земли Наварры, а за дальней грядой гор, белыми снеговыми шапками разрывавших горизонт, простирается королевство Франция. Они ехали по направлению к Тулузе, а не в Таррагону.

Мигель Нуньес предпочел хранить молчание и не заниматься расспросами, столь неожиданную искру надежды на изменение судьбы можно было запросто перечеркнуть ответом: что суд над ним — по определенным причинам — перенесён в другой город, и инквизиция вовсе не собирается выпускать его из своих цепких объятий. В Тулузе, например, его бы с радостью принял отец Бернард и осудил бы на костёр, не моргнув и глазом: только за то, что он был учеником Арнальда, близким и доверенным.

Когда Арнальд, medicus famosus vocatus magister [1], связался с францисканцами-спиритуалами, заговорив об Иоахиме Флорском и своих новых друзьях, Мигель только посмеялся, отнеся это к тщеславию, что учитель его хочет обрести величие ещё в одном деле, прославляя себя в делах божественных. И не обратил внимания, занятый собственными делами мести и разбирательства с орденом Калатрава, насколько далеко продвинулся Арнальд в своих сочинениях, заявляя, что «божественная благодать представлена в страстях Христовых и в святости алтаря», что «человеческая природа сама по себе является благой и делом Господа, возвысившего ее до чудесного, и тоже может творить чудеса», что «священная месса не является делом прославления Господа, а лишь молитвой» [2] и многое другое, что ужаснуло. Но не только тем, что любимый учитель впал в ересь, но и тем, что перечеркнул судьбы всех своих учеников: можно было примкнуть к заблуждениям и встать рядом, поддерживая Арнальда, или отойти в тень, потеряв всё, что было достигнуто многолетней учёбой. Лекарь, «ученик Арнальда из Виллановы», уже начало ложиться тяжелым клеймом.

И он стал палачом. Это было слишком… лицемерно, но практично. Все знали о словах понтифика, что Арнальд лучший из лекарей, но худший из интеллектуалов, осмелившихся рассуждать о божественном. И с радостью готовы были принять целебные снадобья из рук палача, а не «ученика того самого Арнальда».

Жить, наблюдая, как учитель, помешавшийся на диалоге с Богом, тщеславно ощутивший себя богоизбранным, все больше погружается душой в черное болото ереси — было невыносимым. Он написал ему множество писем, увещевая, указывая на ошибки… В ответ учитель присылал свой очередной трактат, заведомо зная, что Мигель прочтёт его внимательно и опять вступит в полемику.

О спазмах, о венах, о сердце, о гигиене и санитарии, о ядах и противоядиях, о свойствах растений — имеющему острый ум и знающему чужие языки открывался океан невычерпанных знаний. А теперь то, что он позволил себе перевернуть первый лист каждого сочинения: Introductio in librum Ioachim de semine Scripturarum, Tractatus de tempore adventus Antichristi, писем, трактатов и даже работ по медицине, в которых Арнальд переосмыслял Галена, Аверроэса, арабских лекарей, формируя собственное учение, — послужило причиной обвинить Мигеля в «восхищении» ересью.

В Тулузе они остановились только на краткий ночлег, направившись дальше по дороге на север, в Монтобан, затем в Лимож, Пуатье и в Тур. Весь их путь занял почти три седмицы. Мигель Нуньес не мог понять, что до сих пор поддерживает в нём жизнь и желание двигаться. Каждый день, проведенный в седле, выматывал настолько, что даже крепкий ночной сон полностью не наполнял его силами. Боль во всём теле продолжала быть его вечной спутницей, хоть и кашель, еще недавно разрывавший грудь напополам, удалось вылечить: приступы стали редкими, но интенсивными настолько, что доводили до рвоты.

Человек, который предстал перед глазами Химено Мартинеса де Луна под сводами архиепископского дворца в Туре, показался бесплотным призраком и еще раз убедил в мысли, что решение отдать Нуньеса советнику короля Готье де Мезьеру и избежать скандала было правильным. Еще в коридоре он услышал мучительный кашель, который сотряс Нуньеса, а когда тот вошел в комнату, где ожидал его архиепископ, поддерживаемый за руки стражниками, то Химено Мартинес понял, что до судебного процесса в Таррагоне Нуньес, худой и изможденный до костей, просто бы не дожил. «А сеньор Понче еще хотел со мной торговаться!»

— Данной мне властью я снимаю с тебя, Мигель Фернандес Нуньес из Кордобы, обвинение в адорации ереси Арнальдо из Виллановы. Ты свободен, — архиепископ уже повернулся было спиной, как услышал позади себя довольно четкий хрипловатый голос, в котором, на удивление, зазвенело крепкое железо:

— Мне нужно свидетельство с вашей подписью, святой отец.

— Ты его получишь у нотария. Оно готово, — Химено Мартинес опять повернулся. — И да… я обещал доставить тебя живым и здоровым в Париж. Не хочу нарушать договор: сколько тебе нужно дней на отдых и выздоровление?

— Двух дней будет достаточно, чтобы я снова смог сесть в седло, — Мигель стоял, пошатываясь, но всё еще пытался храбриться. Конечно, весть, что с него снимают все обвинения, прозвучала словно благодатный гром среди ясного неба. «Париж? Почему туда? Неужели Джованни удалось добраться до короля Франции и какими-то неведомыми посулами повлиять на инквизицию, которая слушалась только решений понтифика?» Звучало дико, нереально, невозможно, невероятно.

Три дня он проспал глубоким сном на гостевой кровати во дворце архиепископа, прерываясь только на еду и на отправление естественных нужд. Ранним утром четвертого дня его разбудил знакомый светлоусый стражник, что оказался доверенным лицом архиепископа Таррагоны, и сказал, что у них осталось слишком мало времени, нужно двигаться в путь:

— Нам дали всего восемь седмиц, чтобы доставить тебя в Париж!

— Кто дал? — допытывался Мигель.

— Не знаю… — просто ответил его стражник. — У меня есть только название улицы и описание дома, куда тебя привести, и запечатанное письмо.

Дорога в Париж отняла еще пять дней. Мигель был уверен, что первым, кто его встретит за дверью загадочного дома, будет Джованни. Сердце, исполненное томлением, пело внутри, заглушая все прочие голоса. Перед внутренним взором постоянно восставал образ любимого, в ушах звенел его ясный голос: «Михаэлис!». «Я думал, что потерял тебя, моё сокровище, моя роза… — отвечал он. — Но Господь благоволит нам, грешным!».

Париж встретил их ясным небом, но холодным ветром, заставившим горожан запереться в теплых домах. Михаэлис уже один раз бывал в этом городе много лет назад, сопровождая своего учителя Арнальда в его поездке, когда обвинения в ереси прозвучали впервые с кафедры богословия парижского Университета. С тех пор город манил его в тёплое время года, но отталкивал в холодное. Он любил наблюдать за снегом, лежащим на вершинах высоких гор, а не ощущать его серой смрадной массой под своими ногами.

Они остановили коней у мрачного здания с наглухо заложенными окнами первого этажа, что было бы крайне непрактичным для парижан: этаж всегда можно было сдать под лавку. Дом походил на тюрьму всё больше, когда Михаэлис, задрав голову вверх, увидел решетки на окнах второго и третьего этажей. Что-то не складывалось, стражник архиепископа долго общался с привратником, убеждая открыть ворота, тот же отвечал, что пока указаний не дадут, он никому открывать не будет. Наконец створка отворилась, и Михаэлис, уложив ремень сумы на плечо, обернувшись и махнув на прощание своему стражу, уверенно вошел во двор и замер…

Перед ним стоял Готье де Мезьер, высверливая его своим ледяным взглядом.

— А где Джованни? — Михаэлису с трудом удалось справиться с захлестнувшей его волной непонимания и гнева из-за разбитых ожиданий.

— Должен вернуться через три дня. Может быть, — де Мезьер пожал плечами, и его губы сложились в самодовольной усмешке, говорящей о многом: «Если спать со мной захочет!».

«Джованни, любовь моя, как ты мог?»

***

От автора: следующая глава будет писаться медленно, поскольку Флоренция — город многогранный, и хочется рассмотреть его со всех сторон.

Комментарий к Глава 7. Возвращение лекаря

[1] известный врач, называемый мастером

[2] цитируется по Н. Эймериху. В оригинале описывается 15 ошибок. Но рукопись, с которой у меня есть скан - старинная, поэтому тяжело разбирать все ошибки построчно и в подробностях.

========== Глава 8. Семья ==========

От автора: по сюжету мой герой добирается до Флоренции. Какой же была жизнь в этом городе в 1317 г.? По причине скудости доступных мне источников в своём описании я буду опираться на перевод книги Пьера Антонетти «Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте», хотя после ее прочтения не могу принять на веру всё, что в ней написано: некоторые факты и выводы не совпадают с моими знаниями. Таким образом, буду следовать больше за ощущениями моего героя, добавляя интересные примеры для понимания повседневной жизни в средневековом итальянском городе.

***

Рано утром спустившийся в нутро корабля капитан объявил, что они приближаются к Пизе. Те, кто не страдал морской болезнью, поспешили подняться наверх и глотнуть свежего воздуха, жадно рассматривая приближающийся берег. Джованни, крепко ухватив обеими руками мокрый, просоленный морем борт, тоже молился о скорейшем окончании путешествия. Корабль медленно переваливался через волны, моряки, усевшиеся за вёсла, уверенно вели его к берегу, где уже показались хорошо различимые для глаз носы разнообразных лодок и дома с черепичными крышами, облепившие берега широкого входа в портовую гавань.

Сердце затрепетало, заныло в груди, вызывая нетерпеливую дрожь: он вернулся домой, пусть и не добрался еще до родного города, но вокруг его будут люди, с которыми он будет разговаривать на родном языке! Спустившись на пристань, Джованни на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям: мир вокруг был тёплым, ласковым, приглашающим. Даже серые тучи разошлись над морем, явив лучи пока холодного предвесеннего солнца. Почесав бок, куда был укушен блохой, флорентиец поспешил переместиться ближе к центру города и найти подходящую купальню, совмещенную с цирюльней.

Отдав всю свою одежду прачкам, которые ее отстирают и прогладят горячими утюгами, Джованни залез в бочку с горячей водой, окунулся несколько раз с головой, нанёс на волосы дурно пахнущий мыльный раствор, который должен был уничтожить следы насекомых, обработал воспалённые расчёсы на теле мазями, что всегда хранил при себе, отправившись в путь. Среди них была даже маленькая бутылка с дистиллятом брата Беренгария, чудодейственный раствор которого не раз выручал в его практике в Агде и входил в состав некоторых целебных снадобий.

Флорентиец выкупил лошадь с условием, что хозяин примет ее обратно по возвращении, посетил вечернюю мессу, переночевал на постоялом дворе и рано утром, чуть забрезжил рассвет и открыли городские ворота, выехал в сторону Флоренции, поспешая достигнуть ее к вечеру, чтобы успеть въехать в город до темноты. Все города жили в одинаковом размеренном ритме, отмечаемом звоном церковного колокола на главном соборе и длиной светового дня. С наступлением ночи города надёжно запирали свои ворота, и жизнь в них замирала. Освещение улиц было скудным и осуществлялось за счет жителей квартала, а вот ночной страже, патрулирующей улицы, платил городской совет.

При въезде Джованни с удивлением отметил, что стены Флоренции укреплены и надстроены. Из разговора одного из торговцев со стражником, неспешно принимающим плату за проезд, он узнал, что пространство города увеличилось: появилось трое новых ворот, а та земля, что была «за Арно» и где селилась беднота, тоже вошла как квартал, и там была построена мощная оборонительная стена. Флорентиец поспешил добраться до главной площади, а уже от нее свернуть в знакомые боковые улицы. Баптистерий, основной святой центр городской жизни, стоял, возвышаясь, на своем месте, а вот церковь святой Репаты, находившаяся рядом, была разрушена, и на ее месте возводились стены нового собора.

Странноприимный дом, принадлежавший семье Мональдески, стоял всё там же, на родной улице. Чего было не сказать о некоторых домах горожан, высоких башнях, что накрепко врезались в память детства. Видно, за эти годы Флоренция претерпела немало потрясений, и обычай разрушать дома политических изгнанников сохранился, как и в стародавние времена.

Привязав узду лошади к специальному кольцу, вмурованному в стену внутри маленького открытого хлева, предназначенного для животных постояльцев, Джованни уверенно толкнул дверь внутрь просторного помещения нижнего этажа, которое служило и таверной, и местом входа в гостиницу. Оно было освещено масляными лампами, расставленными по столам или подвешенными на крюки под потолком. Посетителей почти не было: три торговца за одним столом доедали свой ужин, и двое мужчин, то ли ученик с мастером, то ли отец с сыном в небогатой одежде, пили хмельной напиток у стойки, отгораживающей зал от хозяйских шкафов с посудой и бочонков с пивом и вином.

Хозяин как раз и был занят тем, что рылся в недрах своего шкафа, и подошедшему Джованни была видна только его крепкая спина и короткие светлые волосы, постриженные полукругом выше плеч. Наконец мужчина развернулся и уставился на него непонимающим взглядом небесно-голубых глаз — точно таких же, каковыми наградили Джованни его предки.

— Я хотел бы снять комнату на несколько дней, — ученик палача постарался сохранить деловитое спокойствие в голосе, еле сдерживая радость и желание зайти за стойку и обнять хозяина.

— Джованни? — неуверенно произнёс тот. — Джованни! — громко воскликнул Райнерий, невидяще подался вперед, натолкнулся на стойку, метнулся в сторону, огибая. — Джованни… — блаженно произнёс брат, заключая в теплые объятия.

— Брат… — прошептал Джованни отвечая с не меньшей страстью на его порыв. Райнерий мял его плечи, не решаясь поверить, что видит перед собой живого человека, а не призрак.

— Отец, Джованни вернулся! — закричал Райнерий, увлекая за руку во внутренние комнаты нижнего этажа, отделенные от пространства таверны крепкой дверью. Райнерий Мональдески-старший уже успел подготовиться ко сну, встретив их на пороге хозяйской спальни в ночной камизе и колпаке, с лампадой в руках. Сзади к нему жалась мать. Пронзительно вскрикнув, она проскочила под рукой мужа и уткнулась в грудь Джованни, оросив ее слезами и благодарностями, обращенными к Господу. Ученик палача нежно обнял ее, поцеловал в макушку и поднял глаза на своего отца. Те лучились счастьем, и не было в них ни тени сомнения, что блудный сын в этом доме — желанный гость. Сзади на шум подошли молодой юноша и женщина на сносях, придерживая огромный живот: «Тише, детей разбудите!» — обратилась она негромко к Райнерию-младшему.

Райнерий-старший сделал шаг вперед, оттеснив Фиданзолу, погладил ладонью по одной щеке, к другой прижался своей щекой, поцеловал в висок с любовью. «С возвращением, мой сын», — шепнул на ухо.

— Давайте все разойдемся, — уже предложил так, чтобы все услышали, — а завтра утром займемся расспросами. Пьетро, — обратился Райнерий-старший к молодому юноше, — забери Джованни в свою комнату!

— Мальчик может быть голоден! — с заботой перебила мужа Фиданзола.

— Я отведу на кухню, — подал голос Пьетро. — Пойдем, Джованни.

***

— Знаешь, я совсем тебя не помню, — Пьетро поставил перед ним миску с еще теплой мясной похлёбкой, положил рядом уже затвердевший утренний хлеб. Вкус домашней еды показался таким сладким!

— Сколько же тебе тогда было лет: восемь, девять? — начал вспоминать Джованни.

— Помню только, что ты перед исчезновением болел, долго лежал в постели, не вставая, — продолжил Пьетро, — но мне так никто и не объяснил, в чём дело. Я подумал, что ты умер. Просил отвести на могилу, но мать сказала, что ты уехал далеко-далеко, но обязательно вернёшься, поэтому не стоит лить слёз, только молить Господа, — он немного помолчал, потом сел напротив. Джованни поднял голову, оторвавшись от еды, раздумывая, что ответить брату? Он казался таким трогательно-юным, невинным и чистым. — Что тогда произошло?

Их разговор был прерван стремительно вошедшим Райнерием:

— Гости разошлись, я запер дверь, — он тоже сел на скамью напротив, рядом с Пьетро. — Ты не успел ему еще ничего рассказать?

— Нет, — покачал головой Джованни. Появление старшего брата, наследника семьи, вызвало в нем ответное чувство напряженного ожидания, недоверия, заставившего слегка подобраться, не выпускать наружу чувства: — если ты решишь, что не нужно, я промолчу. Он слишком невинен.

— Невинен… — Райнерий внезапно вскочил с места, поставил перед всеми кружки и разлил вино, вернувшись обратно: — невинен, потому что всеми оберегаем, — он сделал глоток, жестом предлагая братьям испить из своих кружек. — Но раз ты вернулся, то лучше, если мы поговорим сейчас как братья, чем ему растолкует кто-нибудь из соседей…

— Что растолкует? — Пьетро залился возмущенным румянцем. — Я уже не ребёнок! Я знаю, почему сбежал из дома Стефан.

— Стефан тоже? — Джованни нахмурился, невольно сжав руки в кулаки.

— А ты о чём думал, когда сам сбежал? — вскинулся Райнерий. — Думаешь, легко отказаться от такого удобного и приятного золотого дождя, что приносил с собой ты? Конечно, следующим стал Стефан!

— А потом Пьетро? — упавшим голосом промолвил Джованни, переводя ошарашенный взгляд на младшего брата.

— Нет. Пьетро невинен. Я уже был достаточно взрослым, чтобы его защитить, да и гостиница начала приносить хороший доход.

— О чем вы говорите? — взмолился Пьетро. — Я не понимаю!

— Ты скажешь? — Джованни упёрся взглядом в старшего брата.

— Сам скажи. Раз он не ребёнок, то щадить не стоит, — ответил решительно Райнерий.

— Хорошо, — Джовании выдержал на нем красноречивый взгляд и обратился к младшему: — Пьетро, ты, наверно, слышал, что богатые и властные люди иногда приглашают в свои дома не только падших женщин, но и красивых молоденьких мальчиков. Вижу, что слышал. Эти мальчики продают им своё тело, как женщины. Это греховно, очень постыдно и… больно. Делают они так не потому, что им нравится, а потому, что им и их семьям нечего есть. И нам было нечего есть, мы голодали, когда ты и Стефан были еще маленькими, — Джованни вздохнул, собираясь с силами, хлебнул вина, чтобы найти в этом глотке смелость. — Поэтому мы и выжили, я продавал своё тело Моцци, Велутти, Альберти и другим. Позорно ли мне тогда было? Да, я чувствовал себя как изгой. Неграмотный и невежественный мальчишка, который не был приучен ни к какому ремеслу, кроме ремесла продажной шлюхи. Осуждаю ли я себя сейчас, чувствую ли собственную греховность? И да и нет. Потому что даже сейчас, когда я уже чего-то добился в своей жизни: могу читать, писать, знаю другие языки, овладел искусством лекаря, прошлое не отпускает меня. И буду откровенным… — Джованни перевёл свой взгляд с раскрасневшегося лица Пьетро, искусавшего себе все губы, на сосредоточенного и сурового Райнерия, — иногда, мне приходится вспоминать это позорное ремесло. Как мне сказал однажды инквизитор отец Бернард: «Внешность твоя, как Божий дар, данный нам для искушения»…

— Где же ты был все эти годы? — в голосе Райнерия чувствовалась забота, смешанная со страхом, видно, он боялся услышать подтверждение своим нерадостным мыслям: — В публичном доме?

Джованни улыбнулся, угадав, какие мрачные мысли сейчас терзают разум и душу его старшего брата, а теперь уже и младшего. И куда подевался Стефан?

— Где я только не был, — рассмеялся ученик палача, пролистывая собственную память, как книгу, — и там, и в тюрьме в Париже вместе с тамплиерами, и смотрите, — он вытянул вперёд кисти рук тыльной частью, — видите шрамы в виде точек, сюда палач по приказу инквизитора вбил гвозди, когда пытал меня. Меня отлучили от церкви, потом вернули обратно доброе имя. Хорошие люди, которые поверили в мою невиновность, научили меня грамоте и многому другому, и пусть нет у меня диплома университета, но я могу с честью исполнять обязанности нотария и лекаря, поскольку учился у лучших.

— Это же два самых уважаемых ремесла после судьи! — вырвалось у Пьетро, он был взволнован: — Я уже несколько лет изучаю искусства с учителями. А почему ты до сих пор не сдал экзамены?

— Пьетро прав, — деловито заметил Райнерий, скрестив руки на груди, — имей ты хоть один диплом, то стал бы полноценным и уважаемым гражданином, никто бы и не вспомнил о твоём прошлом. Неужели ты оставил науки?

— Вовсе нет! — страстно возразил ему Джованни, подчищая хлебом опустошенную миску с похлёбкой. — У меня всё еще впереди: вот вернётся мой учитель… из путешествия. Сразу займусь подготовкой!

— Значит, что мне говорить, когда люди спросят? — Райнерий опять нахмурился, что-то решая в собственной голове. — Что мой брат учится и готовится сдать экзамен?

— Да, — кивнул Джованни, который уже прекрасно понимал, к чему клонит брат. Внезапно объявившегося родственника нужно было как-то представить соседям, сестьере [1], цеху, — по медицине. На магистра. А если кто спросит, как я очутился здесь, то можно сказать — проезжал мимо, и это правда — я сейчас выполняю миссию почтового гонца короля Франции Филиппа: был при дворе герцогства Бургундского, в канцелярии Его Святейшества в Авиньоне, да и на коронации в Реймсе стоял внутри, в соборе, и всё видел своими глазами! Поэтому никто, взглянув на мою внешность и прельстившись, не посмеет сказать, что Джованни Мональдески — продажная шлюха, позорящая имя своего отца. Ты меня понял, Райнерий, и ты — Пьетро, — он оглядел притихших братьев, пораженных известием о том, как высоко теперь «летает» их собственный брат. — И я рыцарь перед людьми и Богом. А теперь рассказывайте, что приключилось со Стефаном?

Райнерий прикусил губу и свел брови, показав, что ему беспокойно и неприятно то, что он сейчас скажет:

— Он принял постриг и стал францисканцем.

— Он здесь? — уточнил Джованни. — В конвенте Санта Кроче?

— В том-то и дело! Он примкнул к тем, что возводит бедность в высшую добродетель, кто спорит со своими же братьями о собственности ордена и…

— Нужно возвращать! — прервал его Джованни, рубанув рукой воздух. — Пусть в конвент, путь в монастырь, но всем, кто сейчас называет себя спиритуалами, вскорости грозит беда. Уж поверьте, хоть я и не монах или священник, но многое знаю, что скрыто: не минует и две Пасхи, как их осудят. Нынешний понтифик, хоть и стар, но скор на расправу и не будет выслушивать доводов в защиту.

Во сне Пьетро, спавший с ним на одной кровати, обнимал его с такой нежностью, что проснувшийся внезапно Джованни наполнился тихой радостью, будто осознавая, что очутился в далеком детстве, когда мир вокруг был наполнен безопасностью и любовью.

Комментарий к Глава 8. Семья

[1] городской округ, приход, возглавляемый магистратом.

========== Глава 9. Следуя за призванием ==========

Следующее утро встретило его лучащимися счастьем глазами матери. Она сидела рядом, напевая или молясь про себя, тихо-тихо. Увидев, что он проснулся, потянулась вперед, покрыв поцелуями лицо:

— Вернулся, мой мальчик, сыночек, я тебя ждала…

— Прости, не мог раньше.

— Райнерий сегодня утром всё отцу рассказал, что с тобой приключилось. Настрадался…

— Он не обо всём знает… — с грустью прошептал Джованни. Его рассказ был долгим, подробным, иногда сбивался, когда он пытался словами объяснить собственные чувства.

Мать умела слушать не осуждая, как на исповеди, и каким бы отвратительным и чудовищным ни казался самому себе Джованни, он чувствовал, что ничто не может поколебать веру матери, что Господь одарил ее самым прелестным ребёнком, с самой чистой и незапятнанной душой. А ему нужно было выговориться, он поймал себя на мысли, что последний раз был настолько искренним только с де Мезьером, и улыбнулся краешками губ. Да, Готье обладал даром располагать к себе людей, вызывая на откровенность.

Ее ласковые руки перебирали кольца волос на его голове, выражение лица менялось, являя сопереживания, которые Фиданзола испытывала, вслушиваясь в слова сына:

— А этот Михаэлис и вправду хороший человек? Любит тебя? А как любишь его ты?

— Я не знаю, как любят, но не так… я видел множество супругов, слышал песни о куртуазной любви. Нет меж нами такого… У нас — будто душа одна на двоих. Тяжело дышать, когда нет его рядом.

***

Спустя три дня пребывания во Флоренции Джованни решился разыскать своего друга Луциано. Он пересек реку по мосту Рубаконте, поглазел на восстановленный мост Каррайя, обрушившийся под тяжестью зрителей, собравшихся на нем во время Майского праздника за год до того, как он покинул родной город, опробовал мощение набережной между этими двумя мостами и углубился в кварталы «за Арно». Постройка стены и мощение улиц благостно сказались на развитии этой части города: появились новые дома, более крепкие, ведь разрушительные наводнения — основной бич бедных кварталов — редко, но продолжали затапливать улицы и сносить мосты.

Он нашел памятный трактир, где знали всё и вся, где они с Луциано когда-то разыскивали Антуана. Толстая женщина, его хозяйка, будто совсем не изменилась, продолжала протирать и расставлять по местам кружки.

— Я ищу Луциано. Луциано Амманати. Он жил здесь неподалёку с семьёй десять лет назад.

Женщина оглядела его с ног до головы с подозрением, но будто вспомнила:

— Это тот, у кого красильня на Муньоне и постоялый двор? Амманати — шесть детей, оставшихся сиротами на попечении старшего, Луциано? А ты дружок его по ремеслу?

Последний, уже слишком откровенный вопрос, заставил Джованни покраснеть и опять возвести хулу на собственное прошлое. Всем здесь было известно, чем зарабатывал на хлеб Луциано, да и слова про постоялый двор казались откровенной завуалированной ссылкой на публичный дом, что вопрос о благообразности этого заведения даже не стоило уточнять:

— Бывший.

— Ну, тогда тебе от входа налево, пересечёшь две улицы и свернёшь направо, дойдёшь до конца, там тупик и вывеска с красным петухом. Но только стучи подольше, они спят все до полудня.

Джованни ругался про себя на протяжении пути: негоже человеку из достопочтенной семьи быть замеченным рядом с таким домом! Но соблазн встречи со старинным другом был велик. Тогда, в Агде, что-то шевельнулось в его памяти, он верно определил, что Луциано — флорентийская шлюха. Видно, так и не забросил своё ремесло. Хоть в уме ему было не отказать: остался и нашел возможность зарабатывать деньги, семью поднял и устроил, красильню приобрел… Ученик палача громко постучал в дверь, потом в закрытые ставни первого этажа, и огляделся. Дом на тупиковой улице очень напоминал заведение Гумилиаты в Тулузе, вот только рядом было ни души, и голые каменные стены задних дворов, лишенные каких-либо украшений в виде цветов. Только два грубо сколоченных стола, поставленных друг на друга, и длинные лавки к ним являлись уродливым нагромождением, прикрывающим обзор с внешней улицы.

Дверь наконец открыл взлохмаченный молодой парень, завернутый в покрывало, недовольный, будто разбуженный ото сна, и не знавший, чем прикрыть свою наготу.

— Луциано Амманати здесь живёт? — вежливо поинтересовался Джованни, оглядев парня с ног до головы, отмечая про себя, что тот вполне сгодился бы для работника борделя.

— А ты кто? Он тебе должник?

— Нет. Я его друг детства, — Джованни многозначительно повёл глазами вверх.

— Проходи тогда, — внутри было темно. Парень тщательно запер засовы на двери и, чуть прикоснувшись к плечу, поманил пройти наверх по лестнице.

Луциано он сразу узнал со спины, но тот был слишком занят… стоял перед кроватью и тщательно и увлеченно двигался внутри какого-то своего любовника. Джованни были только видны расставленные ноги с небольшого размера ступнями и слышны стоны, полные страсти. Ему вдруг стало весело, он подошел к Луциано сзади, прижавшись телом к его обнаженной спине, скользнув ладонями по груди, прихватил пальцами соски.

— Угадай кто? — шепнул на ухо, лизнул языком по шее и прижался к ней губами, зарываясь носом в распущенные волосы.

— Дай подумать! — Луциано ни на миг не прекратил вбиваться своим членом в нутро молодого юноши, лежащего перед ним. — Эй, Дино, перестань стонать, лучше посмотри, что за хрен меня там сзади обнимает.

— Крас-сивый… глаза… голубые… — простонал Дино, приоткрыв свои глаза и мазнув взглядом.

— Ты бы такому отсосал бесплатно?

— Да…а…

— Вот черт, кого же к нам принесло? — Луциано повернул наконец голову, встретившись взглядом с Джованни. Вздрогнул, удивившись своему открытию. Вышел из любовника, распрямился. Потом быстро охватил рукой Джованни за затылок и поцеловал, потом еще раз, еще, смакуя вкус забытых губ. Судя по возне, что устроил Дино, Луциано излился, и его любовник поспешил ухватить ртом его слабеющий член.

— Джованни… — Луциано мягко выпустил его из захвата. — Радость моя, неужели ты излечил свою память? Мне так было обидно, что ты не захотел меня узнать!

— Я действительно был болен! — ответил Джованни, отстраняясь. Он сел на постель рядом с трудящимся изо всех сил Дино. — Может быть, ты отпустишь мальчика? Дальше мы с тобой только наедине сможем поговорить.

Они провалялись на постели с Луциано почти до начала вечерни, попивая вино, рассказывая друг другу смешные истории, упоминая былых знакомцев. Еду им приносил хмурый парень, что встретил утром на пороге.

— Это Гвидо, мой второй работник, — объяснил Луциано. Все заработанные за эти годы деньги ушли на благо семьи: братья получили возможность учиться ремёслам, всех четырех сестёр удалось выдать замуж, присовокупив хорошее приданное. Все полагали, что Луциано Амманати — хозяин красильни и давно завязал с прошлым, а юноши, которых иногда замечают в его обществе, это те, кому он оказывает покровительство, памятуя о своём голодном и сиротском прошлом. Но на самом деле не изменилось ничего: те денежные мешки, что имели пристрастие к хорошеньким мальчикам, ничуть не поменяли своих вкусов, немного лишь сменился их состав — старая родовитая знать уходила в прошлое, а новые приезжие деловые выскочки из более низких слоёв всё больше набирали политический вес. Ну, и набивали сундуки золотыми флоринами! И Луциано теперь управлялся с пристрастиями этих синьоров, которым требовались образованные и обученные шлюхи.

— А не как мы! Два полуголодных ребёнка, — в сердцах подытожил Луциано. — Кстати, Вано Моцци о тебе спрашивал.

— Когда? — удивился Джованни.

— Вчера, — расслаблено отозвался Луциано, — этому старому пауку сразу доложили, что ты во Флоренции, он и мне весточку послал, чтобы я тебе передал приглашение. Так что — твоё неожиданное появление для меня не было столь неожиданным.

— Но я же уже не шлюха! — возмущенно простонал Джованни. — Считаешь, что нужно пойти?

— Конечно. Он тут многим правит. Но ты не бойся: он болен и стар. И стручок у него не встаёт. Перестал он быть моим клиентом… — Луциано тяжело вздохнул, прерываясь на тяжелые раздумья.

***

Вано Моцци был первым, кто сорвал цветок невинности Джованни, кто помог преодолеть страх и заложил основы для чувственности. Хотя… что мог тогда чувствовать тринадцатилетний мальчишка, насаженный на крепкий член, кроме боли? Но этот человек первым готовил для себя искусного любовника, оказав покровительство, щедро осыпая подарками, чтобы смутить юную душу.

Вступив под изящные расписанные своды его палаццо, Джованни невольно ощутил слабый сквознячок, пробежавший по спине, такой знакомый, появлявшийся каждый раз, как наступал день седмицы, отведенный для Моцци.

Сам хозяин сидел, принимая посетителей, в широком резном кресле, обложенном мягкими подушками. Ноги его покоились на низком мягком табурете, но были полностью прикрыты длинными струящимися шелковыми тканями расшитой туники, составлявшей его домашний наряд. Рядом вертелись слуги: они подносили кушанья и питьё, записывали то, что диктовал глава дома Моцци, зачитывали ему письма, докладывали о хозяйственных делах; и в этой круговерти Джованни показалось, что о нем забыли, хотя привратник, услышав имя, сразу же пропустил. Но тут он услышал, как хозяину доложили, что прибыл Джованни Мональдески, и не мог поверить ушам, как же тяжело привратнику пробиться к хозяину, не потревожив сложившийся порядок ведения дел. Вано, казалось, сразу же воспрял, повернул голову ко входу и впился взглядом в своего гостя, смущая его откровенностью и своим вниманием.

— Все вон! — тихо произнёс Вано, будто управляя бесшумными тенями, которые сразу же выскользнули из комнаты, прикрыв за собой тяжелые двери. — Джованни, мальчик мой! — тот поклонился и поцеловал протянутую руку. — Как я рад тебя видеть! — Вано погладил его по щеке, принуждая присесть на отдельный табурет перед ним. — Ты повзрослел, но краснеешь всё так же, как и в юности. Как же я себя укорял, что не остановил тебя в твоих страстях! Но не будем ворошить прошлое. Я вот, видишь, совсем превратился в старика и больше ничего не могу, как прежде… один мой вид пугает, — он осторожно приподнял край своей туники, являя взгляду Джованни узловатые ноги, перетянутые намокшими бинтами, скрывающими язвы. — Твой брат сказал всем соседям, что ты лекарь…

— Да, можно я посмотрю? — Джованни поймал утвердительный кивок и поискал глазами треножник с тазом для умывания. Он омыл руки теплой водой, потом сел на пол перед Моцци и начал осторожно разматывать бинты. После откровенно произнёс:

— Меня убьет ваш лекарь — за то, что вмешиваюсь, но он плохо следит за ранами.

— Сможешь вылечить? Я именно тебе смогу довериться, а не этому учёному приблуде! — Вано понизил голос.

— Вылечить не смогу, — честно ответил Джованни, прямо взглянув в водянистые глаза старика, — но смогу облегчить состояние. Сможете ходить. Самостоятельно. Без палки. Мне нужно сходить домой за своими снадобьями, а вы пока прикажите подготовить теплой воды и таз для мытья ног.

Теперь Джованни стал частым гостем, посещая палаццо Моцци утром и вечером. Пока он ухаживал за ногами хозяина, они нашли друг в друге интересных собеседников. Вано каждый раз ждал его визита, получал наслаждение, пребывая в благодушном состоянии. И как обмолвился его сын, оставшись раз наедине с Джованни, он сотворил чудо, превратив нервного желчного старика в доброго отца семьи. Днём, накануне своего отъезда, ученик палача получил запечатанный пакет от синьора Моцци. В нем лежало вексельное обязательство оплатить все расходы на учебу и экзамены на факультете медицины в любом из университетов в италийских землях на выбор.

***

Но Флоренция так легко не отпускала. В ночь разразилась буря — с громом и молниями. Дождь шел стеной так, что невозможно было выглянуть наружу. А жена Райнерия, Кьяра, решилась опять родить. Такое событие, как роды, женщины всегда решали промеж собой, не вмешивая мужчин, скрывая и не посвящая. Поэтому Джованни сначала не понял, почему отец его, тихо разбудив, заметался по комнате с горящей свечой, не в силах высказать ни слова, жестами умоляя не будить спящего рядом Пьетро.

Он выскочил в холодный коридор в одной камизе, сразу поёживаясь и обхватывая себя за плечи. Райнерий-старший старался унять мелкую дрожь, но то, что поведала ему Фиданзола — страшило:

— Повитуха не пришла. Кьяра умирает. Что-то не так! — Яркая вспышка молнии озарила окно. — Вы все мне дороги. Я не прощу себя, если что-то случится плохое, а я не испробовал все средства.

Из раскрытой женской утробы торчала… нога младенца. Он рождался неправильно, ногами вперед, лицом вверх — застревая в родовых путях. В таком положении плод зажимался, уродовался, а потом задыхался, а женщина при этом, теряя последние силы, умирала, ибо, если уже у мёртвого нерождённого младенца отделить туловище, то голова оставалась внутри, убивая роженицу.

Фиданзола рыдала, сидя рядом, обнимая Кьяру, внимая в себя ее боль. Вскинула голову при виде ворвавшегося в комнату побледневшего от напряжения Джованни:

— Тебе нельзя!

— Можно, — бросил ей сквозь зубы ученик палача, спешно расстилая на краю стола чистую ткань, на которую выложил два своих ножа и горшочки с мазями, извлёк из сумки флакон с дистиллятом. — На руки мне полей, быстро!

Филанзола послушно взялась за кувшин с теплой водой, потом по ладоням был растерт дистиллят. Джованни подошел к кровати, встав между раскинутых ног женщины. Она приподняла голову, потянулась затуманенным от боли взглядом:

— Ангелы…

— Мама, сядь и обними ее сзади, делайте то, что я скажу.

Джованни осторожно запустил сначала одну руку внутрь Кьяры, ощупывая свой путь: две ножки, тельце…

— У тебя будет мальчик… — с любовью сообщил он, почувствовав, как тело женщины дрогнуло, Кьяра слышала его голос краем уплывающего в небытие сознания. Пальцы дошли до естественного сужения, где кости женского таза нависали, устраивая препятствие, осторожно выправили маленькие ручки, еще раз прикоснулись к груди, убедившись в том, что хрупкое сердце бьется, хоть и слишком часто. Джованни положил ладонь на грудь, обращенную к нему, потом начал осторожно, но уверенно просовывать ладонь второй руки под спину младенца. — Я сейчас правильно переверну твоё дитя, а ты терпи и дыши. Помни, что от твоих молитв и спокойствия зависит его жизнь.

Время, отпущенное на их жизнь, истекало, и Джованни, с внутренней молитвой о помощи, перевернул младенца в утробе матери — спиной к себе. В таком положении тазовая кость упиралась в кончики пальцев лекаря, лежащие на затылке младенца, а лицу маленького человечка было естественно заскользить по мягким тканям утробы.

— Теперь собери силы и тужься! — Фиданзола изо всех сил старалась растормошить Кьяру, глаза той были закрыты, но природные силы откликнулись упругим толчком вперед, которого и добивался лекарь, совершая огибающее движение для головы и тела: сначала вниз, а потом резко вверх, вытаскивая новорожденного на свет Божий.

— Помоги мне! — Фиданзола приняла на руки внука, Джованни перерезал пуповину и заставил шлепком по ягодице издать младенца свой первый крик. — Мама, займись им, — Джованни опять вернулся к находящейся в беспамятстве Кьяре, позаботился о том, чтобы вышел послед, проверил, нет ли разрывов.

Когда же он разогнул спину и развернулся, чтобы омыть в тазу окровавленные руки, то увидел перед собой брата Райнерия с совершенно обезумевшим взглядом:

— Ты что здесь делаешь?

— Спасаю жизнь твоей жене и твоему сыну. Дай мне пройти, — Райнерий отстранился и бросился к Кьяре, со скорбным стоном обнимая ее неподвижное тело. Фиданзола подошла к нему с ворохом пелёнок, в которые завернула уже чистое тельце живого малыша. Показала, дав новоиспеченному отцу поцеловать того в лоб.

— Кьяру нужно обмыть, — промолвил Джованни, — будет лучше, Райнерий, если мы это сделаем вместе с матерью. Потом тебя позовём, может быть, она к этому моменту уже в сознание придёт.

— Иди, сынок, — поддержала Фиданзола, — на вот, — она вручила ребенка Райнерию, — посиди с ним рядом с очагом в тепле на кухне.

Когда старший сын скрылся за дверью, Фиданзола подошла к стоящему посреди комнаты Джованни и обняла его:

— Лекарь — это твое призвание и Господня воля. Следуй за ней.

========== Глава 10. Цена спасения ==========

Готье де Мезьер проводил Нуньеса на кухню, познакомил с Филиппой, своей кухаркой, показал, где можно омыть тело с дороги, потом завел в гостевую комнату наверху:

— До приезда Джованни ты пока можешь жить здесь. Располагайся! — он жестом указал на застеленную кровать. — В сундуке лежат вещи Джованни. Я принимаю пищу внизу в столовой, утром и вечером. В остальное время работаю в кабинете. Если не тяготишься моим обществом, то присоединяйся к моей трапезе. Я не хочу, чтобы ты покидал мой дом без крайней нужды, но сходи к брадобрею, твой внешний вид меня не вдохновляет. Думаю, Джованни будет того же мнения. Тебя что — на хлебе и воде держали?

— Почти так, — признался Михаэлис. — Я сильно заболел ближе к Рождеству, уже не мог ходить, когда слуги архиепископа за мной приехали.

— Этот молодой Понче, кто он тебе?

— Сын моего врага, — уклончиво ответил Нуньес.

— Предполагаю, мёртвого? — на губах де Мезьера заиграла кровожадная улыбка.

— Уж много лет, — Михаэлис заставил себя улыбнуться в ответ.

— Понятно. Но сынок еще доставит тебе много хлопот… Ладно, отдыхай, приходи в себя, иначе Джованни сильно расстроится, увидев тебя таким! — он повернулся и закрыл за собой дверь.

«Джованни, сокровище моё, я жду тебя. Постараюсь не огорчить…» Михаэлис тронул завязки на плаще, стянул верхнюю тунику, намереваясь лечь в постель. Его взгляд задержался на сундуке. Он приподнял крышку, заглядывая внутрь. Сверху лежала незнакомая одежда, дорогая, из тонкого сукна. «Подарки от де Мезьера», — мелькнуло в голове. Он пошарил рукой под ней и извлёк потёртую камизу, уткнулся в нее лицом, она ещё хранила неуловимый запах теплого тела его любимого. Михаэлис застонал от нахлынувших чувств, быстро стянул с себя шоссы и забрался в постель, заворачиваясь с головой в одеяло, подкладывая камизу Джованни под щеку, погружаясь в приятные воспоминания и грёзы.

***

Спустя три дня привратник опять с кем-то пререкался через узкое оконце в двери, потом обернулся, увидев насупленный взгляд своего хозяина, внезапно оказавшегося позади него, и с приторной улыбкой доложил: «Жан, дальше не разобрал. Впустить?» «Дур-р-рак!», — гаркнул на него де Мезьер. Привратник бросился отпирать засовы. Джованни ступил во двор, ведя за собой лошадь, сощурился, когда яркий солнечный свет, вырвавшийся из-за тучи, ударил ему в лицо. Готье стоял, опершись рукой о стену дома и завороженно на него смотрел, гадая, с каким настроением приехал флорентиец: получается, что он проторчал всё это время в Марселе, так и не решившись уехать на родину. Но темно-синий плащ на его плечах, новый, шерстяной и отменной выделки, говорил об обратном. «Подработал шлюхой», — догадался де Мезьер, заключая Джованни в крепкие объятия, опять наталкиваясь на учтивую твердость каменной статуи, которая улыбалась — как бы искренне, но не делала ни малейшей попытки самостоятельно сорвать поцелуй:

— Как твоя семья?

— Все живы, — ответил флорентиец, отстранился и смерил насмешливым взглядом. — А ты? Думал, что не вернусь? Вселил в меня надежду, что с Михаэлисом всё сложится благополучно, а потом испугался, что нет, и пошел на попятную? Нет, я всё равно не остановлюсь в своих поисках!

— Михаэлис здесь.

— Что?

— Он здесь, — Готье кивком указал на третий этаж своего дома, замечая, как внезапно побледнело лицо его собеседника. Джованни хотел рвануться, но де Мезьер удержал его, шепнул в ухо: — про наш договор помнишь?

— Не беспокойся. Никогда не забывал… — тихо огрызнулся ученик палача, вырываясь из его рук, — но я сам скажу, с какого момента мы начнём отсчитывать время!

***

Джованни постарался не шуметь, затворяя за собой дверь. Михаэлис спал на боку, подложив обе ладони под щеку. Вид у него был изможденный и совсем незнакомый. Сколько времени прошло с тех пор, как он поцеловал его в последний раз, проснувшись утром в Агде? Полгода! Проклятая чужая немилосердная воля!

Ученик палача присел рядом на пол, положив подбородок на кровать, вбирая движение дыхания, срывающегося с чуть подрагивающих во сне крыльев носа. А если чуть податься вперед… коснуться, вложив всю нежность…

Михаэлис внезапно вздрогнул, просыпаясь, широко распахивая глаза. «О, Господи!» — сорвалось с его губ, накрываемых жарким поцелуем. Он обхватил Джованни за шею, притягивая к себе, заставляя подняться с пола и переместиться, усевшись сверху, накрывая телом. Они целовались, лаская друг друга, будто желая восполнить все время разлуки, на которую были обречены.

— За что же тебя так мучили? — руки Джованни нежно скользили по исхудавшему телу, не узнавая. Он поймал губами темную бусину соска, вызывая ответный стон, почувствовал, как наливается силой член любовника в плену теплого одеяла, прижатого животом.

— Хочу чувствовать тебя целиком! — прошептал Михаэлис непослушными губами. Джованни отстранился, срывая с себя одежду, обнажая свой совершенный торс, который сразу был захвачен в объятия утративших силу рук. Бушующее море слилось с небесной синевой и не хотело отпускать, отводить взгляда, стараясь надышаться, насмотреться, наласкаться, напиться звучанием и вибрациями общей души.

***

Они долго лежали, просто обнимая друг друга, потом наблюдали, как комната всё больше погружается в темноту.

— Нам нужно спуститься вниз, в столовую, — Джованни заставил себя произнести эти слова, хотя и долго откладывал тот момент, когда ему придётся это сделать. Они были в доме советника короля, и власть его настойчиво напоминала о заключенном договоре. Внутри своей души Джованни надеялся, убеждал себя, что Михаэлис с Готье уже успели поговорить и просто деликатно молчат, оберегая чувства друг друга. И его чувства…

***

— Я думаю, что нам нужно обсудить положение дел, — нарушил затянувшееся молчание Готье де Мезьер. Его собеседники, разделенные столом, тихо вкушали предложенную пищу, бросая друг на друга вожделеющие взгляды: это раздражало и злило одновременно. Рыцарь не сидел сложа руки всё это время, пока Джованни путешествовал, он вернул себе былую форму и напитал тело силой, ежедневно подвергая себя физическим упражнениям, подготовился к тому, чтобы полностью насладиться возможностями тела своего любовника. Он поймал на себе удивлённый взгляд со стороны Нуньеса — и тревогу, смешанную со страхом, со стороны Мональдески. — Понятно, — Готье тяжело вздохнул и обратился к ученику палача, — значит, ты предпочел ни о чем не рассказывать. И как долго ты собираешься скрывать?

Джованни вздрогнул, шумно и обреченно вздохнул, отодвинул от себя тарелку, сразу потеряв интерес к еде:

— Мы с Готье… господином де Мезьером, — но оговорка не укрылась от внимательного и напряженного слуха его собеседников, — заключили договор. Я не знал, где искать тебя, — Джованни сглотнул застывший комок в горле и поднял беспокойный взгляд на Михаэлиса, — поэтому хотел узнать всё о твоем прошлом, думал, может быть там отыскать причину твоего исчезновения? Господин королевский советник был очень добр, помог мне, и то, что ты сейчас свободен и сидишь передо мной — целиком заслуга его ума и находчивости. Я же… — флорентиец повернул голову к Готье, — обязан расплатиться, выполнить свою часть договора…

Михаэлис побледнел, между его бровей пролегла глубокая складка. Он догадывался о цене, вот только не мог поверить, что она будет так откровенно объявлена.

— …и последующие три седмицы я в полном распоряжении советника короля как… шлюха, — Джованни выделил последнее слово, дав понять Готье, какое решение он принял.

Тот только глубоко вздохнул и пожал плечами, и уже сам заговорил:

— В общем, договор должен быть исполнен. Я еще могу потерпеть день-два, пока ты, Михаэлис, не отбудешь обратно в Агд, а Джованни тогда вернется позднее. Но если ты решишь его дождаться, то предлагаю переселиться на постоялый двор. Сегодняшнюю ночь я ещё смогу поспать в одиночестве.

Глаза дракона полыхнули таким гневом, что Джованни стало страшно.

— Договор есть договор, — услышал он незнакомый голос из уст любимого, — можно и не откладывать исполнение. Я завтра уеду в Агд.

Джованни дернулся всем телом как от хлёсткого удара плетью, открыл рот, не в силах вздохнуть от спазма в горле, на глаза навернулись слезы. Он опустил голову и сжал руки, лежащие поверх стола, в кулаки до побеления в костяшках, стараясь совладать с собой:

— Я слишком устал с дороги, господин де Мезьер… — наконец глухо выдавил он, — если желание шлюхи что-либо значит, то можно я поднимусь наверх?

— Да, — спокойным голосом ответил Готье, — моя спальня готова, располагайся. И не забудь… очистить тело и подготовить себя.

— Спасибо, господин де Мезьер, — Джованни невидящим взглядом мазнул по лицам своих собеседников и вышел, прикрыв за собой дверь.

— Ты идиот! — Готье обдал Михаэлиса жарким презрением. — Он был всецело твой — и телом, и душой, а ты своей ревностью всё уничтожил!

— Желаю с удовольствием попользоваться! — Михаэлиса затопило безумие, и он мало что соображал и умом, и сердцем. Кроме неутолимой жажды саморазрушения в нем сейчас не было ничего.

***

В себя он пришел в постели в гостевой комнате, на которую, не раздеваясь, лег сверху, обессилев от пережевывания собственных обид. И тогда услышал первые стоны, издаваемые Джованни. Они тихо отражались от каменных стен безмолвного дома. Видно, де Мезьер решил основательно пытать флорентийца, запретив тому сдерживаться или утапливать свою боль в глухоте простыней и подушек, намеренно терзая сердце Михаэлиса. Безумная ревность исчезла, он лежал и вслушивался в каждый звук, что доносился снизу, представляя, как Джованни прогибается, вскидывая голову, под каждым резким толчком вперед. Его сокровище, его возлюбленный — сейчас в руках чужого человека и терпит муки ради него, скорбит, будучи отверженным. А он — вероломно не принял эту жертву, разрушил одной мимолётной фразой то доверие и чувство, что взращивалось между ними долгие годы!

— Мне больно. Полегче… — Михаэлис выскочил из комнаты, впечатал тело в запертую дверь спальни де Мезьера, вслушиваясь и понимая, что только усилил собственную пытку, прикоснувшись к непреодолимой преграде. Прижавшись спиной к двери, он присел на пол и мысленно перебрал события прошлого вечера. «Как… шлюха» — Жан особо выделил эти слова, значит: было предложено нечто иное? И Готье, сукин сын, всё правильно рассчитал, приложив усилия к возвращению Нуньеса: в любом случае, даже если бы Михаэлис не зажегся ревностью на его слова, он вносил ощутимый раскол в их отношения. Да где же была та грань, за которую не следовало переступать?

«Он был всецело мой, а я… осудил его за способ, который он выбрал… Осудил бы я его, если бы отдал за мою жизнь свою руку или глаз, свою красоту? Наверно, нет. Потому что я люблю именно Жана — и видел его и в худшем состоянии. За что же я обидел его сейчас? Если бы он пошел торговать собой в бордель, я бы тоже понял. Значит, дело в де Мезьере?»

***

Когда утром дверь спальни открылась, спящий Михаэлис просто ввалился спиной внутрь комнаты, судорожно просыпаясь. Полностью одетый Готье де Мезьер недовольно хмыкнул и прошествовал мимо, спускаясь вниз по лестнице. Джованни уже проснулся, потягиваясь на ложе, и вскинулся, услышав необычный звук.

Михаэлис быстро, в несколько шагов, преодолел расстояние до кровати и заключил его в свои объятия, склоняясь и укладывая обратно на подушки:

— Прости меня, — его губы попытались прикоснуться к его губам, но Джованни отвернулся:

— Я даже не мог помыслить, что ты меня осудишь! — голос его был тихим, глухим, он прикрыл глаза, чтобы не видеть перед собой ничего. — Когда я решился продать своё тело, я стоял у крайней черты — отчаяние от того, что потерял тебя, затмевало моё сердце и разум. Вот такой ценой оплачена твоя свобода! Не прикасайся ко мне, ведь я слишком грязен для тебя: на коже следы чужих поцелуев, да и нутро наполнено чужими соками.

— Ты не прав, Жан! — Михаэлис прижал его к себе ещё крепче. — Я никогда не разговаривал с тобой о прошлом именно потому, чтобы никакие воспоминания о чужих объятиях и поцелуях не стояли между нами. Я хочу к тебе прикасаться, тебя ласкать…

— Это похоть… — упавшим голосом ответил Джованни. — Когда я сегодня ночью стонал под де Мезьером, то всё думал: как спится тебе, мой любимый? Неужели так крепко, что ты ничего не слышишь?

— Я все слышал, — Михаэлис, ласкал языком изгиб его шеи, шептал в ухо, — каждый твой вздох переживал… и понял, как это больно. Открой глаза, посмотри на меня! Я люблю тебя, и мне не важно, каким способом ты спас меня! Главное — это то, что мы теперь сможем быть вместе. Живыми…

Джованни заплакал. Михаэлис насильно повернул его лицо к себе, покрыл поцелуями, стирая слезы подушечками пальцев:

— Открой глаза, доверься мне… пожалуйста! — небесная синева, затянутая влагой, завораживала. — Я не могу расторгнуть ваш договор с де Мезьером, это не в моих силах, к сожалению, но не думай, что мне всё равно и я не переживаю за тебя! Я не оставлю тебя, буду жить рядом, на постоялом дворе, и ждать. По договору ты всё время должен проводить с ним?

— Да. И ни с кем больше не встречаться. Его личная шлюха, — с горечью произнес Джованни последнюю фразу. — Он любит власть, хоть в душе и неплохой человек.

— Тогда он не должен знать, что я рядом, — разумно прошептал Михаэлис, — иначе намеренно будет тебя унижать, чтобы задеть мои чувства. Для него я уеду в Агд. А ты не позволяй ему смутить свой разум, договорились?

Черная тоска, поглотившая душу Джованни, сменялась знакомой теплотой, с каждым вздохом, с каждым поцелуем, что дарил ему Михаэлис, и флорентиец обнял его за шею, прижавшись к губам разгоряченным лбом:

— Наконец-то ты вернулся, таким, как я знал тебя прежде! — прошептал он ложь непослушными губами. «Не знаю, возможно…»

========== Глава 11. Послевкусие ==========

Михаэлис действительно уехал. Жоффруа, посланный вслед, преследовал его в течение двух дней, потом вернулся, доложив, что палач направляется в Агд. Это известие успокоило де Мезьера, который уже на протяжении четырех дней терзался подозрениями, немилосердно срывая свой гнев на Джованни, заставляя того чувствовать себя приниженной шлюхой, ставя на колени по нескольку раз за день. Потом понял, что былого доверия ему уже вряд ли добиться от равнодушного и покорного его капризам любовника, поэтому изменил тактику: опять вытащил из дома на прогулку по Сене и заставил упражняться с палками во внутреннем дворе. А вечером за трапезой решился на обстоятельный разговор, подлив в серебряный кубок карминного густого вина из личных запасов, хранившихся на особые случаи.

Как только нежный румянец окрасил щеки флорентийца, безучастно не следившего за тем, что именно пьёт, заливая напряженное беспокойство перед очередным ночным испытанием, советник короля решился заговорить:

— Мигель Нуньес уехал в Агд, — спокойная, будничная, будто ничего не значащая фраза.

— Я знаю, — в тон ему отвел собеседник, не поднимая взгляда от тарелки.

— А я послал проследить. Правда уехал…

Сегодня на Джованни была камиза и темно-синяя туника, выгодно подчеркивающая цвет его глаз, подсвеченных пламенем двух канделябров, стоящих на столе. Одеваться в красивое и чистое, пожалуй, было единственным его волевым пожеланием. В остальное время он сидел на кровати в своей комнате, скрестив ноги, упираясь взглядом в стену, и занимался тем, что сплетал и расплетал косички. А сегодня у цирюльника попросил остричь его коротко, но де Мезьер вовремя встрял в разговор и запретил.

— Я сам заплачу. Волосы мне мешают, — нерешительно попробовал возразить Джованни.

— Нет! — рявкнул Готье, еле сдерживая себя, чтобы не ударить флорентийца по лицу, лишь бы вернуть его из плена бессмысленного самоуничижения.

После некоторого молчания нож с грохотом выпал из его руки:

— Успокоились? Легче стало? — внезапно вскинулся Джованни, впервые за эти дни выглянувший из своей скорлупы. Нахмурился, уставился, не мигая своими нереальными глазами, да так, что Готье окатило горячей волной желания. — А то я уже себе все колени стер, чтобы доказать вам, что я теперь всего лишь бесправная шлюха. Чего вы теперь добиваетесь? Показать, насколько я жалок? Или обиделся на то, что я не назвал тебя своим любовником?

— Чуть тише, Джованни… — Готье накрыл его руку, лежащую поверх стола, своей ладонью и слегка погладил указательным пальцем чувствительное пространство между большим и указательным пальцами своего собеседника. — Конечно, я надеялся. Да, мне обидно.

— А теперь ты скажешь: я не умею просить прощения, Джованни, но ты меня прости… ты не шлюха, я тебя люблю, будь со мной поласковей… Так? — он отдернул свою руку, освобождая из плена, и погладил себя по лбу, расправляя глубокую складку между бровей.

— Если хочешь именно это услышать, то я скажу, — без тени сомнения ответил де Мезьер.

— Хоть какое-то разнообразие! — Джованни потряс головой, и его внезапно разобрал нервный смех: — А то — повернись спиной, хочу взять тебя сзади… повернись передом, хочу видеть твои глаза… — он хлебнул глоток вина больше, чем нужно, и закашлялся.

— Будь поласковее…

Джованни продолжал саркастически смеяться, шумно вздыхая, будто не хватало ему воздуха, выплёвывая слова сквозь сведенные усмешкой губы:

— Ты и Михаэлис — оба хороши: один не умеет просить прощения, а другой сдерживать ревность, но оба с лёгкостью способны причинять боль и требовать… именно — требовать, чтобы я был ласковым и всепрощающим.

— Ты во многом не прав! — Готье медленно встал со своего места, оказавшись за спиной у Джованни, положил ладони на напряженные плечи, разминая их пальцами. — Михаэлис не умеет благодарить. Именно так! Пока он гостил в моём доме, ни разу не удосужился спросить, каким образом с него были сняты обвинения в ереси, всё время молчал, принимая как должное. И с тобой поступил так, потому что не хватило ему смелости, чтобы сказать: спасибо тебе, Джованни, за все те жертвы, на которые ты ради меня пошел…

— Зачем ты всё это мне говоришь? — он поразился точности, с которой де Мезьер определил испытываемые чувства, и слегка подался назад, подставляясь под его руки.

— Я ведь прав! — Готье склонился и поцеловал его в висок, с нежностью провел по волосам. Джованни повернул к нему голову, взглянул снизу вверх: не шутит ли? Но советник короля заставил его встать со стула, а потом присесть на край стола. Приблизил лицо так, чтобы его глаза оказались на уровне глаз флорентийца, уперся руками в его колени. — Помнишь, я говорил тебе о лете и о зиме? Мой страх лишь в том, что я всё больше привязываюсь к тебе своим сердцем. Зачем ты вернулся? Уж лучше бы остался с семьей, я бы успокоился… Но нет, вернулся! Чтобы заставлять меня отталкивать тебя вновь и вновь, унижать, причинять боль. Хочешь понять, почему я это делаю?

— Да, — прошептал Джованни, растворяясь сознанием в полупрозрачных глазах де Мезьера, что смотрели сейчас на него с пронзительной грустью и сожалением.

Готье погладил своим большим пальцем его нижнюю губу, обнажая зубы, будто проверял искренность вырвавшегося пожелания:

— Внутри меня идёт борьба любви и разума. Я мог бы сейчас воспользоваться твоей беспомощностью, внушить… или заставить полюбить себя, но не хочу. И так же не желаю тебе вернуться к Нуньесу. И я не думаю о будущем, а если начинаю думать, то страх взрастает в моём сердце. Такие, как я, заканчивают свою жизнь на Монфоконе или с арбалетным болтом в животе, или выпив яду. В любом случае ты живешь столько, сколько отмерил Господь для твоего покровителя, короля. Я уже попадал в опалу, когда внезапно почил король Филипп. Спасался как мог, уповая на Божью волю и милосердие, но второго такого шанса у меня может не быть. И поэтому я не хочу испытывать сильные чувства к кому-либо: для меня станет пыткой их потерять или своей смертью причинить боль тому, кто искренне меня любит.

Де Мезьер разогнул спину и сделал шаг вперед, оказавшись между двух расставленных ног Джованни, который, в свою очередь, отодвинулся глубже, только бы не соприкоснуться с телом советника короля, но не смог избежать захвата его рук. Они мягко скользили по его спине, оглаживали бока, ягодицы, были теплыми, почти горячими, натирая кожу сквозь двойную ткань надетых рубашек.

— Я не получаю удовольствия, — нарушил затянувшееся молчание Джованни, который уже не знал, как избавиться от жара, терзающего его вены изнутри и идущего извне, заставлявшего мысли спекаться в тягучую смолу.

— А должен? — губы де Мезьера растянулись в мягкой усмешке. — Что сделал ты, чтобы его получать? Раньше я совал свой член в холодную каменную статую, теперь сую в холодную тряпичную куклу. Знаешь, когда ты был куском мрамора, ты даже мне как-то больше нравился! А ты заговорил об удовольствии… — Джованни начал краснеть от стыда, внутренне ругая себя за длинный язык. — Уверен, что те клиенты, что ты обслуживал в борделе, платили тебе не за это. И не за мокрую от слёз подушку…

— Ты и про это знаешь? Ты же крепко спишь! — отчаяние прорывалось в голосе флорентийца.

— Ну, я же не дурак! — умиротворённо ответил Готье. — Я всё чувствую. И мне не нравится иметь покорную шлюху, что потом изливает своё горе, думая, что никто об этом не знает. И раз ты заговорил об удовольствии… — рука советника короля уверено огладила молчащий пах Джованни, — то оно должно быть обоюдным. Не так ли?

— Да, — неуверенно согласился он.

— А значит, — продолжил де Мезьер, — нам лучше стать любовниками и дарить друг другу удовольствие, и хотя бы на время отрешиться от прошлого, отдавшись настоящему. Или я тебе настолько противен, что любое моё касание вызывает в тебе страх?

— Нет, — покачал головой Джованни, он даже протянул руку и коснулся груди Готье, почувствовал жар его тела сквозь камизу и пошел еще дальше в собственных ощущениях, представив, как пальцы зарываются в жесткую и густую поросль светло-рыжих волос, отыскивая нежный ореол соска, поигрывая с ним, потирая. Как начинают напрягаться развитые грудные мышцы, вызывая легкую подрагивающую волну, устремленную вниз живота. Как он поджимается, откликаясь на ласку. — Мне многое в тебе нравится.

— Тогда что же? Или ты привык чувствовать собственные запястья связанными и от того уже не способен сделать что-то сам?

Джованни зарделся от стыда и осознания того, что Готье сейчас раскрывает суть их тайного соглашения с Михаэлисом. Ведь только так, с осознанием полной власти над телом своего любовника, палач получал своё удовольствие: не просто изливался, а смаковал каждый миг приливающего наслаждения:

— Откуда ты…

— Знаю? Простая догадка. Ты же как-то попросил связать тебе руки, и тогда ты получишь удовольствие. Я отказался, потому что я — не Нуньес. Потом много размышлял над всем, что заметил. Ты сам внушил себе запрет на удовольствие иным путем, а теперь боишься, что, получив его, развеешь собственные иллюзии, связанные с Михаэлисом. Но его сейчас нет, и он сам позволил тебе быть свободным и проживать свою собственную жизнь. Поэтому, раз ты хочешь удовольствия, давай попробуем? Согласен?

Джованни тряхнул головой, прогоняя сон. Телу было тепло и приятно, и оно уже просило о свежих простынях и подушках, на которых можно было бы распластаться и преклонить голову. И почему бы не попробовать всё переиначить и отдаться ласковым рукам, что огладят его, вызывая трепет? Он прикрыл глаза, почувствовав губы, накрывающие его рот, позволил языку обвести их, проникнуть внутрь, а потом, дрогнув, сам откликнулся на этот призыв, срывая, вбирая в себя поцелуй.

— Пошли наверх, — сильные руки продолжали скользить по спине, сминая ткань камизы, перебирая мышцы, будто хотели исследовать и отметить каждую из них. Джованни не сопротивлялся, растворяясь сознанием, подчиняясь — подобно расплавленному воску, стекающему мягкой застывающей каплей, лишь прикоснувшись к жару пламени свечи.

Горячее дыхание ласкало его тело, вырванное из плена одежд; поцелуи, будто легкие укусы, покрыли живот и ребра, заставляли со стоном выгибаться навстречу, раскрываться, подставляя нежную кожу боков, подмышек, внутренней стороны бёдер под ласки.

Оказывается, волосы Готье были мягкими на ощупь, хоть он и стриг их коротко, кое-где серебристыми нитями пробивалась седина. Плечи и шея были покрыты россыпью рыжих конопушек, ярко выделяющихся на бледной коже. А шрам на спине от арбалетного болта постоянно попадался под ладонь: приподнятый над кожей, бесформенный, с жесткими узловатыми краями и мягкой серединой. Как же он раньше этого не замечал?

Член, захваченный шершавой ладонью, скользившей по нему вверх и вниз, возбужденно стоял, выделяя капли сока. Де Мезьер отвлекся, полив себе в руки масла, одной рукой принялся оглаживать поджатое отверстие входа, а второй опять вернулся к ласкам члена Джованни, уже более уверенным и размашистым. Сначала один, потом второй палец вошли в подготовленный анус, раздвигая стенки, задерживаясь надолго внутри, проворачиваясь. Флорентиец невольно сжался при первом проникновении, потом расслабился и раскрылся навстречу, еще шире раздвигая бедра. Но его любовник обладал недюжинной силой, поэтому резко подхватил под ягодицы, задирая вверх — так, что точкой опоры теперь стали только затылок, плечи и руки, упертые в ложе. Джованни распахнул глаза от удивления: Готье стоял перед ним на коленях, вытянувшись, подпирая собственными бедрами, а потом насадил на себя, ворвавшись внутрь, и принялся двигаться, удерживая тело любовника в подвешенном состоянии.

— А-а-а-ах! — волна наслаждения заставила вздрогнуть до судорог в икрах и пальцах стоп. Пальцы рук сжали простыни, застывая в цепком захвате. Де Мезьер вбивался на всю длину, каждый раз задевая узел удовольствия, улыбался, вглядываясь в мятущегося под ним Джованни, теряющего разум, покрывающегося обильным потом. Одного прикосновения было достаточно, чтобы излиться, а свою вершину удовольствия Готье уже довершил рукой, нависая над подрагивающим от затухающего возбуждения телом любовника.

— Сладко? — прошептал прямо в ухо, укладываясь рядом, встречаясь с благодарным взглядом и тянущимися за поцелуем губами. Хоть флорентиец и мало что соображал в тот момент, но его тело теперь будет помнить до утра, а с лучами солнца эти чары, что он навлёк на себя черными мыслями, будут развеяны воспоминаниями о сегодняшней ночи. Готье торжествовал внутри собственного сердца: ему удалось сломать тщательно выстроенные стены вокруг внушенного мифа об удовольствии, и теперь Джованни, почувствовав иной вкус, не будет сопротивляться, превращая себя в кусок льда.

Не ощутив в себе никаких мук совести перед стертыми в прах чувствами двух связанных единой душой людей, Готье еще долго лежал без сна и раздумывал над тем, что будет говорить и делать дальше, прижимая к себе спящего в глубоких грёзах Джованни. Он получил то, чем стремился обладать и властвовать безраздельно. Не хватало лишь малости: любви. Преданной и безусловной. Но до окончания договора еще с лихвой оставалось времени.

Однако пребывая в мечтах о полном сокрушении соперника, он и не подозревал, что за рукав прекрасной Дамы, венчающий копье победителя турнира, с ним схлестнутся другие силы, что затаились, теперь выжидая свой час, чтобы вступить в бой.

Достигнув Орлеана и заметив, что человек, посланный де Мезьером, прекратил его преследовать, Михаэлис развернул коня в обратном направлении и через пять дней вернулся в Париж, сняв комнату в доме напротив дома советника короля, и теперь их разделял только приток Сены. Он приготовился ждать и наблюдать. Не зная, что…

Разобравшись в хитросплетениях интриги, созданной советником короля Готье де Мезьером и архиепископом Таррагоны, поцеловав запертые перед ним ворота отцовского замка, который он так и не смог заполучить, Алонсо Хуан Понче умно рассудил, что эта отсрочка всего лишь временная, и у него есть предмет для торга, который осталось только пленить. Более того, Господь явно был на его стороне: король Арагона торопился создать новый, послушный лишь ему орден Монтессы, куда по замыслу должны были влиться оставшиеся в живых тамплиеры, что продолжали прятаться от осуждения, но не хотели снимать с себя обеты, вступая в ряды госпитальеров, иоаннитов или Калатраву, переживающую не лучшие времена, наполненные распрями. Поэтому собрать сторонников, готовых следовать его приказу, не составило труда. Двое из них уже отправились в Париж.

А брат Доминик, знаток богословия и права, глава папской канцелярии в Авиньоне, спасенный от смерти чудесным образом золотоволосым ангелом, которого он потом еще успел подержать за руку, не отпуская от себя, уверяя, что лишь он способен вернуть утраченное здоровье, постоянно думал о письме. Своём письме, что забрал с остальными для доставки в Париж Джованни Мональдески на обратном пути из Флоренции и поклялся на распятии доставить в руки епископу Агда, получив хорошие деньги на долгую дорогу.

***

От автора: на этом часть закончена. Следующую часть буду писать пока «в стол», потому что она должна быть более серьезной и не такой «слэшевой» как первые две. В принципе, можно было бы на главах 10 и 11 части II и закончить повествование: Готье де Мезьер великодушно простил бы долг, а Джованни с Михаэлисом отправились бы «в закат». Но, как я пишу в «шапке» своего произведения, мне не только важен слэш, но и важны исторические события, на фоне которых происходит всё действие.

Поэтому автор очень будет благодарен за комментарии, оценки и прочие «поглаживания», которые стимулируют творческий процесс.

========== Часть III. Глава 1. Когда бессилен архангел ==========

Обман — это грех, что, случившись однажды, начинает отравлять душу, не давая ей очиститься, и только искреннее покаяние может вернуть ей первозданную чистоту. Но еще хуже — отвечать обманом на обман или обманывать самого себя, тогда одно нанизывается на другое, как черные иссохшие горошины на грубую нитку, и уже не счесть им числа. И свет твоей души блекнет и слабеет под тяжестью обмотанных вокруг нее бус, крепких, подобно железным оковам. Разум же, потерявший связь с душой, все больше наполняется страхом и смущением, не дает волевому решению набраться сил и прекратить потворствовать греху, а тело… это бедное тело, каждое движение которого порождает боль, не наполненную усладой, покорно следует за чужими похотливыми желаниями.

И уже пятый день ты просыпаешься с рассветом — на краткий миг, со страхом ожидая удара соборного колокола, извещающего о начале нового дня, потом зажмуриваешь глаза и вновь призываешь сон. Успокоенно нашептывая собственной душе, что ничего плохого не случится и день не наступит. И громкий звук, исторгнутый железом, не вырвется наружу за пределы каменных церковных стен. И время для молитв никогда не начнется.

Удар колокола проникает в сознание, возвещая, что время пришло. Рядом с тобой просыпается чужое тело, кровать вздрагивает и слегка поскрипывает под его тяжестью. Советник короля всегда следует установленному им порядку, не меняя ничего: утром он подтверждает свои права и власть, призывает своё лето. Сначала смотрит, как ты спишь, скользя взглядом по расслабленным чертам лица, подрагивающим во сне ресницам, полураскрытым, манящим к поцелую губам. Даже если ты спишь, уткнувшись в подушку или отвернувшись, он всё равно найдет, что обласкать своим взором — гладкую кожу шеи, где пробегает синеватая вена, или изгиб, плавно переходящий в мышцы плеча. Созерцание совершенства подкрепляет в де Мезьере желание, и он распаляет себя, скользя губами и языком по расслабленному и горячему сонному телу, осторожно и частями сдергивает одеяло, открывая всё новые и новые соблазнительные рельефы. Затем ладонь Готье ложится на его возбужденный член, скользит по нему, ускоряясь. Поцелуи становятся всё более жесткими, требовательными, нетерпеливыми.

Де Мезьер сам решает, в какой позе он сегодня будет утолять свою страсть, поворачивая на спину или на живот. Джованни не сопротивляется, для него в любом положении то, что произойдет, будет насилием не только над привыкшим к подобному соитию телом, но и над душой, что сопротивляется всем своим естеством. Разуму лишь остается настойчиво уговаривать, призывая к терпению и покорности, проявлению таланта лицедейства, оправдывая свой собственный обман.

Похоже, что де Мезьер оставил его сегодня отдыхать, не позвав к утренней трапезе. Приятно было лежать укутанным в толстое одеяло — наподобие кокона. Тепло расслабляло, забирая боль, напоминающую о себе при любом, даже незначительном движении. Усердное выполнение договора грозило болезнью. Джованни с тоской представил, что ему нужно двинуться, выбираясь из уютной постели в прохладу комнаты, натянуть на себя камизу и шоссы, спуститься по лестнице на этаж ниже, выйти во двор, пересечь его и дойти до купальни. Приготовленная с утра вода уже остыла, а значит, нужно сначала завладеть вниманием Филиппы и дождаться, пока вода в ведре, поставленном на раскалённый очаг, закипит. Потом взять толстые рукавицы и донести обеими руками ведро до купальни, не расплескав. Раздеться, забраться в лохань… И, если повезет и горячей воды окажется достаточно, блаженно закрыть глаза, насладившись покоем расслабленного тела и чистотой.

Стоило представить себя в ласкающей воде, как воспоминания унесли прочь из холодного и чужого Парижа в ставший родным Агд. Соединившись вместе после возвращения из Лаграсса, Джованни и Михаэлис начали обустраивать свою жизнь внутри тюрьмы Агда, где они правили уже безраздельно. Один исполнял обязанности писаря и работника, следившего за питанием заключенных и чистотой в камерах, другой — палача, а вместе — они продолжали совершенствовать свою науку врачевания. Если совместное проживание двух мужчин в одной комнате в холодное время года могло быть объяснимо экономией дров, то с началом весны приходилось готовить отдельную комнату для Джованни и поддерживать ее в жилом виде, чтобы не поползли ненужные слухи о палаче и его помощнике. Оснований для подозрений и так было достаточно: начиная с соблазнительного облика молодого флорентийца и заканчивая тем, что стоны страсти в жарком соитии невозможно приглушить даже толстыми каменными стенами и удержать плотными ставнями. Но жители Агда становились глухи к любым звукам, доносящимся со стороны тюрьмы: там пытали и наказывали, не будешь же ты утверждать, что расслышал страсть в случайном вскрике!

Для обустройства своей купальни они с Михаэлисом заняли помещение рядом с охранницкой, переложили очаг, чтобы дым в трубу можно было пускать, разжигая печи с обеих сторон разделяющей комнаты стены. Выгородили каменной кладкой часть коридора, увеличив пространство. Охранников удалось переселить в подвал ратуши. Теперь вечером можно было закрыть дверь со стороны внутреннего двора и полностью изолировать здание тюрьмы. Конечно, существовала опасность, что кто-то из заключенных попытается сбежать, но Агд не был большим городом, чтобы здесь содержались те, чей побег опасен. Более того, всех разбойников и убийц дополнительно приковывали тяжелыми цепями к стенам.

Купальня стала одним из приятных и памятных мест, в котором можно было уединиться и заняться любовью, а после смыть следы страсти с переполненных наслаждением тел. Джованни закрыл глаза, прислушиваясь к себе… Вспомнил нежные кончики пальцев, рисующие узоры вокруг его пупка. Щекотно и приятно, до дрожи.

Никогда… Никогда Михаэлис не довёл бы тело своего любимого до такого плачевного состояния, никогда бы не оставил в одиночестве стирать следы утолённой страсти, не ответил бы на твёрдое «нет» — «а я хочу». Прошлым вечером они с Готье опять совершили обоюдную попытку сблизиться, но с разными целями. Джованни вытянул из-под одеяла руки, пытаясь на пальцах сосчитать, сколько дней ему еще предстоит провести в заключении. Выходило, что семнадцать, включая и этот день. Он понял, что столько не выдержит, находясь в подобном положении. Готье опять всё испортил своим полным непониманием потребностей тела того, в кого он пытался впихнуть с утра свой смоченный слюной член. Откуда только силы черпал? Из расслабленного сна душу Джованни мгновенно вышибло ощущение острого ножа, который воткнули в нутро и начали им двигать. Его насильник не сразу понял, что стоны, застывшие в глазах слёзы и просьбы прекратить пытку не наигранны, а вполне реальны. Вышел, довел себя рукой и оставил одного, скрыв под маской гнева свою беспомощность и незнание, как правильно поступить.

Джованни нуждался в отдыхе, а это означало новую отсрочку исполнения договора. Подаваясь навстречу желаниям Готье, он всего лишь пытался обмануть его, притворяясь, что полностью сломлен расставанием с любимым. Однако, получалось, что и обманывал себя, насильно изменяя собственные чувства к советнику короля, собирая крохи теплоты в душе и сердце, надеясь на милосердие и взаимность. Чего было не под силу де Мезьеру, так это понять, что Михаэлис никогда не нарушал данного обещания. Мог вспылить, обидеть, но чувства свои выплёскивал сразу, а когда его внутренний дракон насыщался, то разум начинал превалировать над чувствами. И трезвость его, и рассудительность всегда поражали Джованни, чаще общавшегося сердцем с окружающим миром, чем умом.

Эмоции хитроумного в делах политики советника короля — в деле любви и ревности — разгадывались достаточно просто. В начале — напряжение, вызванное недоверием к истинности разрушенных чувств, потом успокоение при получении вести об отъезде Михаэлиса, да и Джованни вел себя так, будто тяжело переживает вероломное предательство своего любовника. А прошлым вечером произошла попытка сыграть на чувстве утраты: куда же ты теперь пойдёшь? Оставайся со мной! Только я тебя люблю так, как ты этого заслуживаешь!

Джованни не сомневался, что очень скоро Михаэлис даст о себе знать: хоть вязью газели в лазурном небе, но обязательно напомнит о своих чувствах. Нужно только подождать.

Попробовал повернуться на бок, но не смог, задохнувшись от боли. Только поджал колени к животу, свернувшись калачиком. Если бы был кто-то рядом! Звать де Мезьера? Стыдно… Он же сказал в тот памятный день, что «заботиться о себе будешь сам». И не волнует его, что на теле Джованни — следы его похоти и изнутри, и снаружи. А Михаэлис всегда чувствовал, если его возлюбленному другу становилось больно, сидел рядом, выхаживал, разговаривал, спрашивал.

«Что происходит с моей душой? — недоумевал Джованни. — Я сравниваю двух разных людей и опять ищу утешение в собственном выборе!». Он обратился с тихой молитвой к Господу так надолго, покаянно и ревностно, пока опять не начал глотать слезы, утопив лицо в подушке. Если бы знал наперед, что Михаэлиса освободят, то остался бы во Флоренции, как и хотел Готье. Не отдал своё тело в пользование клиентам Фины ради денег. Не позволил бы совершить над собой нечестивый колдовской обряд. И не испытал бы стыда и унижения, когда бесстрастные губы Готье заговорили о договоре, а родные губы любимого ответили осуждением.

И все же боль тогда была безмерной: конечно, с утра были найдены правильные слова, ласковые поцелуи покрыли лицо, знакомые руки заставили вернуться к приятным воспоминаниям, но ночь была ужасной. И вспоминая ее с отвращением, Джованни внезапно понял, что именно истончилось, дало трещины и разбилось: его незыблемая уверенность, что Михаэлис — это его архангел, который всегда хранит и защищает. Высшее божественное создание отказалось от него, осудив, будто выразило свою волю как божественную, безжалостно обрекая грешника на адовы муки. Несчастного грешника… который и не впадал бы в грех, а шел бы собственным покаянным путём.

«Как только избавлюсь от договора, пойду с Антуаном до Компостеллы, — решил Джованни, — и простятся мне все мои грехи!». В сердце его возрастало желание оставить и Михаэлиса, и Готье, поскольку они вступили на путь борьбы между собой, а страдает при этом один Джованни — хоть каждый из них и уверяет в своей любви.

Желание порождало злость: прежде всего на себя, а потом на двух мужчин, которые немилосердно терзают его душу и тело. А если отрешиться от них обоих? Принадлежать только себе и выбирать самому собственный путь? Ведь сколько новых забот принесло посещение родного города и семьи: брат Стефан, нуждающийся в его помощи, оставленный на хранение матери вексель на оплату учёбы. Будь Джованни дома, то непременно выбрал бы Болонью, оттуда из университета приезжали лучшие учёные мужи. Именно там всё осталось незыблемо реальным. А здесь — соткано из иллюзий и сладкой патоки обещаний: Готье лишь поманил Парижским университетом, а сам не пускает за стены своего дома. А Михаэлис? Знает ли он сам, какие руины ожидают его в Агде? Что делать? Какое решение принять?

Джованни еще теснее завернулся в одеяло, испытывая холод, коснулся ледяной ладонью разгоряченного лба, не находя в себе сил подняться, решил остаться в постели, спрятав взгляд под отяжелевшими веками. «Не сдвинусь с места! Пусть Готье за мной поухаживает!» — легкая улыбка пробежала по губам флорентийца, и он провалился в сон.

========== Глава 2. Когда нужен лекарь ==========

Джованни хорошо помнил свои руки, лежащие поверх белоснежного скапулярия доминиканца и вдавливающие грудину внутрь тела, чтобы достичь сердца. Он накрыл своими губами рот брата Доминика и, зажав ему нос, вдохнул внутрь его тела воздух, потом еще раз, еще… Монах приоткрыл бледно-серые глаза, и по его лицу растеклась благодарная улыбка. Эти воспоминания показались Джованни такими реальными…

Кожа на лице монаха была слишком тонкой, помертвевшей и бледной, лишь на скулах, поросших короткой рыжей щетиной, слегка проявился румянец. Волосы брата Доминика были золотисто-рыжими, и обликом своим он напоминал флорентийцу Жака Тренкавеля, только более изможденного длительными молитвами и постами.

— Ты из плоти и крови? — прошептал монах, хватаясь за одежду Джованни и притягивая к себе.

— Я сейчас позову помощь, — прошипел флорентиец и попытался отстраниться, но брат держался крепко.

— Зови! — торжествующе откликнулся бывший инквизитор, продолжая удерживать. — Но я запрещаю тебе отходить от меня и на шаг!

Образы подернулись рябью, исчезая, затемняясь, а потом запульсировали ярким светом.

***

— Михаэлис… — чуть слышно простонал Джованни.

***

И опять он сидел подле доминиканца. Только теперь брат Доминик лежал в своей комнате, которую можно было назвать кельей весьма условно: он занимал небольшую кровать с мягким тюфяком, льняными простынями и свисающим с потолка балдахином. Напротив нее стояла лежанка поскромнее, и сейчас там сидели с испуганным видом два молодых монашка, что помогли доставить сюда обессиленного болезнью главу папской канцелярии. А брат Доминик не выпускал руку Джованни, вынужденно присевшего рядом:

— Как ты ожил? Господи, перед лицом твоим говорю, я раскаивался каждый день за то, что совершил! — монах обратил свой взгляд наверх, стараясь найти Бога в расписных балках потолка, а потом опять повернул голову к Джованни. — Но я же отлучил тебя от церкви! Посмертно!

Оба монашка, услышав эти слова, испуганно вскочили и начали креститься, принявшись таращиться на флорентийца полными ужаса глазами.

— Нет, брат Доминик, — спокойным голосом отвечал Джованни, нисколько не смутившись. — Твоя ошибка была исправлена. Мне снова вернули имя и приняли в лоно Матери нашей пресвятой католической церкви.

— Но как ты ожил? — голос доминиканца прозвучал в голове гулким эхом, и перед глазами опять всё потемнело.

***

— Михаэлис, amore mio…

***

Он опять сидел на кровати рядом с братом Домиником, но за окном уже потемнело. Рядом на принесенном столе был разложен нетронутый ужин. Они были одни, монашки куда-то исчезли.

— …я раскаиваюсь, я так искренне раскаиваюсь в содеянном… — монах продолжал тихо причитать. — А ты? Простил ли ты меня?

— Давно простил, — миролюбиво ответил Джованни. Потом добавил: — Иначе не получил бы своего прощения.

— Как там в Агде? — немного помолчав, неожиданно спросил брат Доминик. — Миндаль еще цветет?

— А куда ему деться? — Джованни удивлялся в своих мыслях. Странно, что бывшего инквизитора больше заботило состояние благополучия города, чем общие знакомые: он ни разу не упомянул имени Михаэлиса из Кордобы. — А почему вы не спросите, как дела у палача?

Он почувствовал, как пальцы, вложенные в его ладонь, сжались, а тело монаха заметно напряглось. Брат Доминик бросил на него беспокойный взгляд из-под полуопущенных век:

— А разве он ещё не осуждён?

Джованни невольно закусил губу, призывая себя к спокойствию. Ничто не совершалось в божьем мире, минуя папскую канцелярию. Он решительно посмотрел в лицо бывшему инквизитору:

— И не будет осуждён! Вы его друг и этого не допустите, раз уж стремитесь к покаянию.

***

— Михаэлис… — уже голос Джованни отдается у него же в ушах, пробиваясь сквозь вязкую патоку мерцающего света. Очень жарко и хочется пить. Его трясут и требуют открыть глаза.

— Джованни!

Взгляд с трудом фокусируется на лице де Мезьера. За окном темно, в комнате горят светильники. «Наверно, уже ночь, и Готье пришел требовать своего лета»:

— Хочешь меня трахнуть? Приступай! Только не буди… — прошептал Джованни пересохшим ртом. Казалось, что внутри него язык распух так, что занял всё пространство.

***

Хорошо, что он тогда приехал в Авиньон и не потерял день, чтобы добраться пешком до Карпантра, хотя и быстрее было бы на лошади — церковный час [1]. Но это лишние деньги. То, что понтифик теперь пребывает в Авиньоне, это были лишь громкие слова!

Папа Климент все годы своего понтификата прожил в доминиканском монастыре в Карпантре. Там же собирался и церковный собор, начавший избирать нового понтифика после его смерти и довершившийся в Лионе. Новый Папа Иоанн XXII решил, что Авиньон, стоящий на излучине реки на водном и пешем торговых путях, очень подойдет, чтобы перенести туда свою резиденцию. Архиепископский дворец только готовили к принятию всего папского двора, планируя расширение и новые постройки, но канцелярия уже переехала из Карпантра в Авиньон.

Дворец красивый, чего только стоит дивный узор на потолках и стенах! Очень похож на родные палаццо…

***

— Джованни!

— Ну, что опять? Задница моя не устраивает? Ртом теперь приласкать? — только переполнивший его внезапный гнев позволил произнести такую длинную фразу.

— Бредит… — произнес голос Готье прямо над ним.

— Безусловно… — он распознал голос Жоффруа.

***

Глаза брата Доминика, исполненного святого покаяния, источают безмерную любовь и заботу. Видно, он очень рад снова увидеть Джованни перед его обратной поездкой в Париж:

— Ну, вот, — доминиканец протянул два кожаных футляра для писем. «Красивые!» — отметил про себя Джованни, оглаживая подушечками пальцев узорное тиснение. — А это письмо нужно доставить епископу в Агд. Оно от меня лично, хоть и с печатью понтифика, — монах протянул уже простой футляр. — А этого тебе с лихвой хватит на дорогу и до Парижа, и до Агда, и еще… на обратный путь хватит, — увесистый кошель с золотыми монетами перекочевал в дорожную суму флорентийца.

***

— Джованни! Я тебе приказываю, открой глаза!

«Откуда в Авиньоне взялся де Мезьер? И Жоффруа? Может быть, они еще едут в Реймс или возвращаются?»

— Лекаря нужно звать…

— Да он сам — лекарь!

— Правильно… лекаря, — соглашается с голосами Джованни, — Михаэлис из Кордобы лучший лекарь.

— Михаэлис давно уехал в Агд! — возражает голос де Мезьера. — Кого бы позвать? Может, мастера медицины из университета?

— Неправда, — упорствует Джованни, пытаясь открыть глаза, наконец ему удается сфокусировать взгляд на собеседниках. — Михаэлис здесь и никуда не уехал! Он меня любит и никогда не оставит наедине с таким похотливым козлом, как ты, Готье! — но силы опять покидают его, утягивая за собой в теплое синее море. «А люди там гуляют в красивых садах, и песни им поют ангелы…»

— Бредит!

— Полностью согласен с Вами, господин советник, но срочно нужен лекарь.

— Да я не о том! — раздраженно возразил де Мезьер. — Сколько постоялых дворов у нас в округе? Три? А чтобы наблюдать за входом или окнами этого дома?

— Я сейчас все узнаю, не беспокойтесь! Филиппа ещё не ушла, может быть, напоит его чем-нибудь или оботрёт? Горячка у него. Даже камин не нужно растапливать.

***

По темным вечерним улицам Парижа уже мало кто гулял. Студенты обычно веселились за рекой, не покидая квартала университета. Жоффруа жил рядом, снимая комнату, а Филиппу каждый день встречал и провожал до дома взрослый сын: она зарабатывала достаточно, чтобы все семейство к ней относилось с трепетом и заботой.

Немного поразмыслив, запирая за собой ворота дома на ключ — ведь привратник уже давно ушел — Жоффруа выбрал верное направление, начав с постоялого двора на другом берегу реки, но окнами выходившего прямо на дом советника короля. Там ему сказали, что постоялец, очень подходящий под описание, заселился примерно с час назад, оплатив проживание на седмицу вперед.

— Как ты узнал, что я вернулся? — Михаэлис, прямо с порога, недовольным взглядом окинул помощника де Мезьера. Палач из Агда был уже полураздет и готовился ко сну. — Твой хозяин догадался?

— Вы правы, — вежливо ответил Жоффруа, общавшийся всегда и со всеми одним и тем же ровным тоном.

— Я не уеду!

— Все верно, вы не уедете, потому что сейчас очень нужны вашему ученику Джованни. Он заболел и нуждается в помощи хорошего лекаря.

— Что с ним? — Михаэлис вытянул руку вперед, намереваясь схватить Жоффруа за одежду и притянуть к себе, но вовремя опомнился.

— И правильно, — отметил помощник советника, даже не отшатнувшись. — Возьмите свои снадобья и пойдёмте. Я не лекарь, не могу сказать ничего определенного.

***

— И как… — дракон внутри шипел, расправляя крылья, — как долго он в таком состоянии? — Михаэлис, стоя на коленях у постели, поворачивал голову Джованни то вправо, то влево, надеясь найти отклик.

— Я не знаю, — де Мезьер, опираясь одной рукой о стойку кровати, покачивался на ватных ногах. Он был в замешательстве, и стыдно было признаться, что с самого утра он даже не удосужился справиться о том, встал ли Джованни с постели, позавтракал ли, полностью погрузившись в свои бумаги. Советник короля спохватился только к ужину, когда пошел запирать дверь за Жоффруа. — С утра не вставал.

— Целый день? — воскликнул изумлённый Михаэлис. — Ты забрал у меня моего… — он покосился на Жоффруа, — моего ученика, заставил меня уехать и за пять дней довел его до болезни? Мы можем говорить откровенно?

Готье бросил испытывающий взгляд на Жоффруа, но тот спокойным тоном ответил:

— Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите. И готов помочь, если потребуется. Я подожду дальнейших распоряжений в столовой.

Он вышел, прикрыв за собой дверь.

— Ты бесчувственная скотина! Сволочь! — прошипел дракон Михаэлиса в сторону де Мезьера. Палач сдернул одеяло с Джованни, оставив того полностью обнаженным. Проверил сначала шею — нет ли опухлостей, свойственных простуде. Отметил про себя свежие синяки на бедрах. — Когда в последний раз ты… утолял свою похоть? — Михаэлис старался не смотреть на советника короля, уставившись в пол под своими коленями.

— Сегодня утром.

— И как? Джованни был в сознании, или ты его вот в таком виде трахал?

— Да, всё было… — де Мезьер отошел от стойки и устало растер лицо ладонями. Он чувствовал себя очень неуютно: хотелось выйти из комнаты, сбежать, лишь бы не быть сейчас пристыженным, как мальчишка, который ничего не знает и не умеет. Готье с трудом заставил себя отвечать. — Как обычно. Да, он спал, но проснулся. Жаловался, что ему больно. Но он часто так… я же его просил готовить себя… так, чтобы не было…

— И вчера вечером… ты тоже заставил его лечь в кровать и принять тебя?

— Ну, да! — Готье обошел кровать, встав с другой стороны. Так от Михаэлиса его отделяло достаточное пространство: на тот случай, если тому придёт в голову накинуться с кулаками. Де Мезьер чувствовал свою вину за здоровье Джованни, вот только понять не мог, что он сделал неправильно. — Так что с ним?

Михаэлис поднял голову, не отвечая Готье, приподнялся, обнял недвижимое и расслабленное тело Джованни, прижимая к себе. Начал целовать и нежить в собственных руках:

— Бедный мой, почему же ты не сопротивлялся? Почему дал себя так мучить?.. Готье, — палач из Агда наконец повернулся к притихшему де Мезьеру, но обратился уже другим голосом, в котором звенело железо: — для начала его нужно искупать. Ты давал ему возможность омывать тело, или он только тряпицами обтирался?

— Купальня в доме есть, — ответил де Мезьер, скрывая волнение в голосе. Та сцена, которую он сейчас увидел, расставляла всё на свои места: Михаэлис любил Джованни настолько, что внутри Готье не хватило бы чувств и способностей, чтобы проявить и сотую долю подобной нежности. — Я сейчас приготовлю.

Комментарий к Глава 2. Когда нужен лекарь

[1] Расстояние между Авиньоном и Карпантром примерно 30 километров. Церковный час – это 3 современных часа.

========== Глава 3. Бегство от реальности ==========

На столе рядом с кроватью стояли кувшин с разбавленным водой вином [1] и наполовину наполненная кружка. Видно, кто-то попытался напоить Джованни, находящегося без сознания, но не смог. Михаэлис пристроил голову своего любимого себе на плечо, крепко удерживая расслабленное тело в сидячем положении, осторожно влил вино в рот на маленький глоток, погладил по кадыку:

— Ну, давай, давай… — ему удалось получить ответ: долгожданная волна пробежала вниз, явственно ощутимая под его ладонью. Дальше было уже проще: Джованни пил, медленно заглатывая, но постепенно его мышцы наливались силой и упругостью. После третьей кружки, его кожа стала мокрой от пота, и жар снизился, хоть сознание пока и не возвращалось.

Михаэлис уложил Джованни на постель и попытался еще раз осмотреть, но более внимательно. Никаких видимых повреждений не было, горло не было опухшим, дыхание было неслышным, но сердцебиение частым. «Может быть, яд? Очень похоже». Но известные яды давали рвоту, резь в животе, резкое помутнение сознания или быструю смерть от удушья. «Белладонна? Тогда почему такой горячий?» Лекарь перевернул своего больного на живот, развел ягодицы в стороны: отверстие ануса было припухшим и крепко сжатым, и это было объяснимо, учитывая то, как часто де Мезьер его использовал. «Моё нутро наполнено чужими соками», — как-то невзначай вспомнились слова Джованни, в них было что-то необычное или смешное, будто сравнил он себя с женщиной, чья утроба…

— Ублюдок! Грязный похотливый ублюдок! — Михаэлис силой втолкнул свой палец, раздвигая сомкнутое кольцо мышц.

Теперь он все понял, что произошло, и первые слова, что он произнес по отношению к Готье де Мезьеру, были слишком мягкими: Михаэлис умел ругаться на нескольких языках. Если бы не долгие месяцы, проведенные в заточении и чуть не стоившие ему жизни, у него хватило бы сил самостоятельно дотащить Джованни до купальни, но сейчас приходилось рассчитывать только на чужую помощь.

Жоффруа нашелся в столовой, там же, где и обещал сидеть и ждать. В купальне Готье исполнял трудовую повинность — сам наполнял лохань водой. Филиппа, увидев обнаженного Джованни, обвисшего на чужих плечах, сначала охнула и стыдливо отвернулась, соблюдая приличия и целомудрие вдовицы. Выждав достаточно мгновений, чтобы все успели узреть степень ее благочестия, она вновь повернулась и поддержала на весу голову больного, которого уложили в воду. И теперь все присутствующие стояли вокруг лохани и, обратив свои взоры на Михаэлиса, молчаливо требовали от него каких-то действий.

— Та-ак, — лекарь завертел головой, понимая, что должен что-то сказать. Свой гнев по отношению к Готье он словесно спустил еще наверху, — Джованни тяжело болен, но не смертельно. Это не отравление [2]. Будем считать, что сильно простудился. Филиппа и Жоффруа, благодарю вас за помощь, но она еще понадобится с утра — завтра смените нас у постели больного, вы можете идти по домам. На сегодняшнюю ночь мне будет достаточно помощи господина де Мезьера. И… Филиппа, помогите советнику короля пододвинуть табурет поближе: теперь он будет поддерживать голову Джованни над водой, — Михаэлис со злорадным наслаждением поймал яростный взгляд Готье, брошенный на него исподлобья.

Лекарь вышел во двор, чтобы проводить слуг и убедиться, что за ними надежно закрылись двери. Потом поднялся в спальню де Мезьера, где оставил свою дорожную сумку, вернулся в кухню, подобрал там подходящие ёмкости для работы, поставил еще нагревать воду. Готье продолжал неподвижно сидеть на табурете, склонившись над лицом Джованни, обернулся, заслышав шаги за спиной:

— А теперь скажи мне правду! Моя вина?

Михаэлис не ответил, только расстелил чистое полотенце на полу и принялся раскладывать на нем содержимое своей сумки.

— Чего молчишь?

— А что ты хочешь про себя услышать? — Михаэлис резко поднял голову, зло посмотрев на Готье. — Что ты сотворил грех, утолил свою страсть, а потом оставил человека, доверенного тебе, в опасности, нуждающимся в помощи?

— Но он даже не позвал! Я бы услышал! — продолжил свои оправдания Готье.

— Ты разве не понимаешь, что говоришь? — Михаэлис выпрямился и подошел к лохани, встав напротив Готье. — Ты стал нежеланным до такой степени, что он… даже… не позвал тебя на помощь в то время, когда ему было очень плохо. У него надежда оставалась только на Господа. Ты же не забыл торжественно сообщить, что я его оставил и отбыл в Агд? — он засучил рукава камизы и обхватил Джованни за талию, подтягивая его тело вверх. — А теперь помоги мне, придерживай поперек груди.

— Уже не такой горячечный. Ты так и не объяснил, чем вызвана болезнь Джованни, — де Мезьер с удивлением обозревал Михаэлиса, который совершал непонятные движения рукой между двух разведенных в стороны ног своего ученика.

— Член свой нужно тщательнее мыть, прежде чем пихать его во все дыры, — продолжал источать свою злость Михаэлис. — А ты еще, если не влезает, силой начинаешь…

Джованни внезапно дернулся, распахнул глаза, резко мотнул головой назад, чуть не ударив Готье в челюсть своим затылком, если бы тот не увернулся:

— У-у-у, похотливые демоны! Как я вас ненавижу! Отпустите меня! — он принялся выдираться из рук де Мезьера.

— Готье, держи его крепче! — прикрикнул Михаэлис, уворачиваясь от ударов коленями.

Джованни совершил еще несколько попыток вырваться, а потом опять затих, уронив голову на грудь.

— Может быть, мы его свяжем? — предложил де Мезьер. — Он же не в себе! Не знаю, что ты задумал, но дьявол завладел его разумом, и силу эту колдовскую я не смогу долго сдерживать.

— Свяжем? — Михаэлис нахмурил лоб, но потом внезапно приобрел благодушие, ощутив тесноту и жар в паху. — Хорошая идея! Тем более, что мучить мы его будем еще долго.

Пока Михаэлис удерживал тело Джованни спереди, Готье связал руки сзади, потом они поменялись, и уже лекарь закрепил веревочные петли на лодыжках к длинной деревянной палке прихвата для снятия горячих горшков с печи, что нашлась на кухне. Михаэлис не только вторгался внутрь рукой, но и пару раз прочистил кишки, вливая воду через воронку. Иногда Джованни приходил в сознание от испытываемой боли, стонал, кричал, ругался, но пока не понимал, где находится и кто именно его пытает. Но не сомневался, что за свои грехи попал в Ад, и сейчас дьявол испытывает безмерную радость от того, что заполучил его душу и тело в безраздельное пользование.

Было уже за полночь, когда начисто вымытый изнутри и снаружи, смазанный целебной мазью, напоенный отварами, утратив полностью горячечные миазмы тела, Джованни был положен отдыхать на лавку. Остро встал вопрос: на какую кровать уложить. Лежанок в доме было две: большая и широкая в спальне де Мезьера и маленькая узкая в гостевой комнате.

— Ты мне условия ставишь, будто я не хозяин в своем доме! — устало всплеснул руками Готье. Они вместе с Михаэлисом, почти касаясь друг друга, сидели на лавке напротив той, где лежал Джованни, и отдыхали от трудов.

— Если Джованни положить наверх, то мы с тобой оказываемся в одной постели, — рассуждал Михаэлис. — А если ты вдруг на меня руку во сне положишь? Или прижмёшься? Я же тебя ударю!

— Я тебя тоже ударю, если ты это сделаешь!

— Значит, на большой кровати вместе с Джованни спим либо ты, либо я. А я тебе больше не позволю к нему прикоснуться, и засунь себе в задницу ваш договор. И ему не разрешу никогда таким способом долги отдавать!

— Ну, ты не горячись, — миролюбиво начал успокаивать его Готье. — Джованни тебе не сын, над которым ты имеешь власть. Он уже достиг того возраста, что и его собственный отец над ним власти не имеет, так что — очнется, пусть сам принимает решение. А пока предлагаю соглашение…

— Какое? Ты же волка, козла и капусту в одну лодку не посадишь [3]!

— Успокойся, у нас два козла и одна капуста, которую и поделить нельзя, и жрать одновременно. Поэтому предлагаю положить Джованни между нами в спальне.

— Ага, — согласился Михаэлис, — и в камизу до пят обрядить… и члены нам всем узлами повязать.

***

Спящий Джованни лежал посередине постели, такой красивый, как ангел. Только мягкий свет лампады заострял черты лица, показывая, насколько тяжело сказалась болезнь на здоровье тела и души. Готье принес еще два одеяла, чтобы укрыться. Подушек хватало.

— Я сниму камизу, — решительно заявил Михаэлис и принялся стягивать липнувшую к телу одежду. — Она у меня вся промокла.

— Хм, — произнес Готье, оглядывая свое верхнее платье, которое тоже не было сухим. — Тогда ты ложись, а я пойду вниз. Там ужин Филиппа оставила. Он хоть уже и успел остыть…

— Я с тобой!

***

— …И тут он мне говорит: а мы этого Хуана можем обвинить в почитании ереси! — насытившийся пирогом с рыбой и овощами и заливший свои волнения добрым вином, раскрасневшийся Готье рассказывал не менее удовлетворенному ужином Михаэлису о событиях в Реймсе. — Ты представляешь? Джованни обвинить в адорации?

— И что же ты ответил? — Михаэлиса весьма веселила история, связанная с его освобождением. Он представил себе вытянувшееся от удивления лицо Алонсо Понче, когда тот узнал, что его пленник как птичка упорхнул из клетки, оставив ни с чем.

— А то, что мой духовник, отец Бернард, будет очень недоволен таким поворотом дел. И это подставит под сомнение создаваемое им сочинение, в котором всем инквизиторам подробно разъясняется, как именно распознавать ересь. Поскольку Хуан Нуньес — его главный переписчик! — Готье, отсмеявшись вместе с Михаэлисом, хлебнул еще вина, потом предложил сыграть в шахматы, но уже по трезвости мыслей.

Они поднялись в спальню под утро, когда церковный колокол отметил хвалитны.

***

Когда Джованни открыл глаза, то ему показалось, что он и не спал — просто прикрыл их на миг, а день продолжается, врываясь белым светом через сетчатое стекло на окнах. Еще было слышно, как внизу, в столовой, возится с посудой Филиппа. Вот только зад сейчас ощущался так, будто его в Аду сначала черти разрывали железными крючьями, а потом медленно поджаривали, посадив на раскаленную сковороду. Джованни вцепился губами в одеяло, чтобы не застонать от боли.

«Проклятье! Где этот де Мезьер? Козёл похотливый! Опять использовал с утра со всей своей безудержной одури, а теперь даже не поинтересуется, могу ли я встать?»

Он шевельнулся. Боль в теле была сильной, но терпимой. Он и не такое выдерживал. Вот только комната плыла кругом, а балдахин кровати грозился свернуться в цветастую спираль. Над правым ухом кто-то громко всхрапнул. Джованни замер от испуга, а потом отдернул одеяло, что закрывало обзор.

«Готье?»

Де Мезьер мирно посапывал рядом, повернувшись к нему боком, подложив обе ладони себе под щеку. Джованни завороженно рассматривал отросшую щетину на лице советника короля, подрагивающие во сне рыжие ресницы, расслабленные губы. Потом поймал себя на мысли, что происходит нечто странное: ведь Готье должен сейчас работать над королевскими делами в своем кабинете. Дьявольское наваждение!

Джованни сделал попытку отползти от де Мезьера как можно дальше, но во что-то уперся спиной. Или в кого-то… Теплый! Он еле сдержался, чтобы не взвыть от испуга. Со страхом развернулся и обнаружил спящего Михаэлиса, в чье обнаженное плечо он сейчас воткнулся спиной. И верно — колдовство!

Он огладил себя, проверяя, истинный ли он сам. «Почему я в камизе? И как Михаэлис с Готье оказались рядом? Я же всего лишь прикрыл глаза! О, Господи! Неужели они оба… меня…» Эта догадка была выше его душевных сил. Но красноречиво болело тело, в особенности — зад. Да и в памяти всплывали картинки, она страшнее другой. Как его… как они его… вертели, крутили, удерживали, связали и постоянно пихались внутрь.

«Господи, не может такого быть!» — сердце пыталось достучаться до разума. «Память не лжет!» — разум был весьма недружелюбно настроен. От обиды защекотало в носу и навернулись слезы. «Неужели они сговорились и вдвоем насиловали меня?» Джованни осторожно, собрав волю и силы, слез с кровати, не нарушив ничьего сна, и вышел из комнаты, придерживаясь за стены. В столовой его встретила Филиппа, которая сильно обрадовалась его появлению, но, не сказав ничего лишнего, заставила сесть за стол и отведать ее вкусной стряпни. Даже принесла кружку с теплым вином, сказала «чтобы больше не простужался». С упрёком оглядела босые ноги, не скрытые длинным подолом камизы, дала наставление сразу же после завтрака облачиться в башмаки и надеть плащ.

Джованни, выпившему залпом вино, показалось, что не хватает воздуха. Он открыл окно и высунулся вниз. Река уже начала собирать воды со всей окрестности в свой бурный поток, и берега не было видно, а уровень значительно поднялся. Почти под окном внизу к выступающему из стены железному кольцу была привязана лодка. В ней сидел человек и удил рыбу.

— Эй, лодочник! Ты не меня дожидаешься? — окликнул его Джованни, не узнавая собственного голоса.

Рыбак поднял голову и взглянул на него из тени широкого поля своей шляпы:

— Может, и тебя!

— Тогда жди. Я сейчас возьму вещи и спущусь! — Джованни и вправду, ведомый каким-то внутренним голосом, поднялся наверх, в гостевую комнату. Сделал всё в точности, как сказала Филиппа: надел башмаки и плащ. Опоясался. Взял свою дорожную суму, даже не глянув, что в ней. Потом спустился в столовую, обнаружил, что на подоконник уже накинут крюк с веревкой. Лодочник помог ему удержаться и не упасть, когда руки внезапно ослабели и скользнули вниз по узлам на веревке. А когда ноги его коснулись дна лодки, Джованни с облегчением выдохнул, закрыл глаза и разлёгся прямо там же, уплывая сознанием в глубокий сон.

Комментарий к Глава 3. Бегство от реальности

[1] в это историческое время люди не пили воду в чистом виде, поскольку боялись отравления: вверху по течению любого ручья могла валяться дохлая животинка. Поэтому, чтобы не напиваться – вино разбавляли водой или употребляли другие напитки: пиво, сидр.

[2] в это историческое время очень боялись отравлений. Одной из причин жестокого преследования иудеев и прокаженных были слухи, что они травят воду в реках и колодцах.

[3] образно. Не знаю, какие сравнения могли быть понятны людям этого исторического времени, но этот пример нужен для иносказательного обыгрывания ситуации.

========== Глава 4. Повозка с бубенчиками ==========

Не успев с утра продрать глаза, Готье по привычке пошарил рукой по кровати, наткнулся на обнаженное разгоряченное из-за сна тело, по-хозяйски сгреб, обхватив за пояс, и притянул к себе.

— Ты совсем охренел?!

Громкий рык ударил в уши и заставил встрепенуться: Михаэлис прожёг его яростным взглядом и с силой отбросил руку прочь.

— А где Джованни? — непонимающе воскликнул Готье.

— Черт! — выругался Михаэлис, резко вскакивая и недоумённо озираясь.

— Ушел? — де Мезьер не верил своим глазам: как мог Джованни, валявшийся вчера полутрупом, вообще подняться на ноги после всего того, что они с ним творили, освобождая от болезни?

Михаэлис, ничуть не стесняясь своего обнаженного торса, распахнул дверь и выскочил на лестницу:

— Джованни! Джованни, где ты?

— Да вот только что был здесь! — послышался голос Филиппы из столовой. — Наверно, покушал и поднялся наверх.

Михаэлис, скачками преодолевая по две ступеньки, побежал наверх. Готье спешно спустился вниз. Филиппа расставляла свежие тарелки на столе, убирая остатки трапезы Джованни.

— Филиппа, когда ты видела здесь Джованни? — обратился Готье, внимательно рассматривая стол.

— Не так давно, господин де Мезьер…

— Его нет наверху! И сумки его — нет! — Михаэлис появился на пороге, едва переводя дыхание. — Черт! Куда он мог деться? Может, в купальне?

— Нет, — покачала головой Филиппа, — он в кухню не входил, я бы заметила!

— А привратник мог его выпустить из дома? Или Жоффруа? — громко спросил Михаэлис, подходя к столу.

— Без моего приказа — нет! — безапелляционно заявил советник короля, в задумчивости скрестил руки на груди, нахмурился: — Филиппа, когда ты оставила Джованни здесь, тебе ничего не показалось необычным?

— Вроде нет, — пожала плечами кухарка, — босой был, в одной камизе. Я ему еще подогретого вина принесла. Он его залпом выпил. Жарко ему, наверно, стало: я, когда вернулась, окно было открыто, — она испугалась своих слов, — но там никого не было! Я выглянула! Не мог же он… — ее глаза расширились от ужаса.

— Какое окно? Это? — Готье, следуя за взглядом Филиппы, откинул щеколду и распахнул обе створки. Высунулся, вглядываясь вниз. — Не верю… — он в замешательстве сдвинулся, освобождая место для Михаэлиса.

— А это уже было? — пальцы Михаэлиса тронули свежие царапины от острого крюка, распоровшие подоконник.

Де Мезьер развернулся, склонился и тоже принялся их изучать. Потом поднял голову, посмотрев в лицо Михаэлису:

— У меня лишь одно объяснение — твои «дружки» из прошлого, что убили в Агде твоего бывшего помощника Стефануса Виталиса, а в Тулузе избили брата Беренгария, когда искали там Джованни.

— Ты и это знаешь? — захолодел Михаэлис при мысли, что судьбой Джованни теперь завладел Алонсо Хуан Понче.

— Я многое знаю, — спокойно, с нескрываемым превосходством ответил Готье, закрывая окно. — Филиппа, мы будем завтракать!

— Ты что? — воскликнул Михаэлис, наблюдая, как де Мезьер садится на свой излюбленный стул, берет в руки свежеиспеченный хлеб, вдыхает его сладкий аромат и разламывает. — Так спокойно? Ведь дорог каждый час! Джованни в опасности!

— Во-первых, успокойся, во-вторых — накинь на себя камизу, а то у Филиппы от прелестей твоего тела сейчас голова закружится, — женщина зарделась, услышав такие слова от своего хозяина, — в-третьих, садись завтракать. Если у похитителей действительно был план, то они учли, что их немедленно начнут разыскивать. И, если они не дураки, то сейчас затаятся, ожидая, когда первые спешные поиски окажутся неудачными.

Рассуждения советника короля казались разумными, поэтому Михаэлис подчинился.

***

Над ним в полутьме плавно колыхался плотный полог повозки. Колеса медленно проворачивались во влажной грязи весенней распутицы, поэтому почти неощутимое тело, положенное на мягкое сено, покачивалось как на волнах. Где-то на краю сознания раздавался переливчатый звон бубенчиков. Очнувшийся от забытья Джованни сначала не мог понять, где находится: руки заведены за голову, запястья стянуты веревкой и к чему-то прикреплены. Лодыжки тоже связаны, но не крепко, поэтому ноги ощутимы. По самый подбородок он был укрыт плащом и еще каким-то шерстяным покрывалом. Но больше беспокоил наполненный мочевой пузырь, готовый разорваться. Флорентиец приподнял голову и огляделся: рядом справа, вторя движению повозки, болтался маленький винный бочонок и были сложены какие-то вещи, прикрытые куском рогожи.

— Эй, кто там! — голос звучал негромко, с хрипотцой, губы пересохли от жажды. — Кто-нибудь слышит меня?

Возок остановился. Внутрь через щель в ткани просунулась голова незнакомца: ненамного старше, широколицего, со вздернутым носом, аккуратной курчавой бородой на щеках:

— Очнулся? Пить хочешь?

— Д-да, — Джованни был рад любому, кто проявил бы к нему сейчас внимание. — Но мне бы отлить.

Незнакомец утвердительно кивнул в ответ, отвязал веревку, удерживающую связанные руки пленника за головой. Потом обошел повозку сзади и уже за ноги вытянул Джованни наружу. Теперь только начавший что-то соображать флорентиец обнаружил себя связанным, босым, стоящим посередине проселочной дороги, в длинной камизе с плеча де Мезьера.

«Как я сюда попал?»

Воспоминания возвращались, пока он с удовольствием опорожнялся прямо в наполненную густой грязью колею, в то время как похититель придерживал сзади бесстыдно задранный до середины живота подол камизы. Его нынешние дела обстояли безрадостно: Готье и Михаэлис совершили над ним насилие, он решил бежать, нанял лодку, вылез из окна столовой… Только сейчас до Джованни начала доходить вся абсурдность его горячечных мыслей и действий.

«Такого не может быть! Или может? Где я? Почему на мне нет одежды, кроме длинной камизы?»

— Вы закончили? — внезапно раздался нетерпеливый возглас с места возницы. Похитителей, оказывается, двое! Джованни усмехнулся собственной глупости и повернул голову к мужчине, что стоял позади него:

— Мы закончили? — насмешливо повторил он вопрос. Первый похититель выпустил подол камизы из рук и даже как-то целомудренно поддернул его вниз. — Почему я в камизе, где моя одежда? — Джованни решил действовать наугад.

— Каким достался, таким и приняли, — казалось, этот вопрос удивил незнакомца. — Доедем до ближайшего города, обрядим тебя ещё во что-нибудь. А пока, — он кивнул в сторону повозки. Только сейчас Джованни углядел подвешенные к пологу маленькие бубенчики. — Мы прокаженного перевозим.

— Находчиво! — кивнул Джованни, внутренне соглашаясь с собственным незавидным положением. Похититель поднес к его губам кожаный мешок из шкуры ягненка, наполненный водой, и дал вдоволь напиться [1]. Флорентиец безропотно позволил вновь затащить себя в повозку и уложить в той же позе на сено. — И куда путь держим?

— В Бретань… — похититель, еле помещаясь одним коленом в узком пространстве, а другим упираясь в грудь Джованни, завел его связанные руки вверх и начал крепить веревкой к задней части передка повозки. — Сядем в Нанте на корабль, доплывем до Байоны.

— А мне нужно в Агд… — Джованни изучающе посмотрел ему в лицо. От незнакомца не веяло ни гневом, ни похотью, будто он просто деловито выполнял свою работу. Тело флорентийца, освободившись от напряжения, теперь возвращало чувствительность и былую боль. И что странно — Джованни даже был немного рад, что его везут подальше от Парижа со всеми предосторожностями, скрывая от тех, кто, обнаружив его исчезновение, занялся бы немедленными поисками. — Покажи мне свои руки!

Похитителя удивила его просьба, но он повертел ладонями перед глазами своего пленника. Грубыми, мозолистыми… руками воина, упражняющего себя с мечом:

— Достаточно? Раймунд, трогай! — он крикнул вознице и осторожно попятился к выходу.

— Постой! А тебя как зовут?

— Бриан…

— Бриан «де»?

— Монтеса. У меня больше нет иного имени.

«Черт! Люди Алонсо Понче! Нет иного имени? Неужели бывший?»

— Постой, ты бывший тамплиер? — Джованни приподнял голову, наблюдая, с каким проворством Бриан вылезает из повозки, потом услышал, как он нагоняет ее и, шумно переводя дыхание, усаживается рядом со своим другом на длинную доску передка, закрепленную с двух сторон веревками к бортам нижней части повозки.

«Значит, и Раймунд тоже!»

Раймунд сунул свой нос внутрь повозки и склонился над Джованни. Тот вгляделся в него в перевернутом виде и узнал того самого рыбака, в лодку которого выпрыгнул из окна дома де Мезьера.

— Привет! — Джованни изобразил улыбку на своём лице. Раймунд исчез, вернувшись к управлению повозкой.

Джованни еще раз попытался внимательнейшим образом оглядеться: например, что же скрыто под рогожей, совсем рядом, под боком. Изогнувшись, почти вывернув плечи из суставов, не обращая внимания на боль от веревок на запястьях, он ухватился зубами за грубую ткань и стащил прочь, натягивая на себя. Обнаруженная поклажа не могла не обрадовать: во-первых, его собственная дорожная сума лежала сверху, во-вторых, его похитители — рыцари, скрывая собственное происхождение и пытаясь походить на простых крестьян, должны были спрятать свои мечи, и если не в соломе под Джованни, то точно в своих собственных вещах. А в-третьих, похитители явно недооценили физические возможности флорентийца.

Сбросив с себя покрывало и плащ, Джованни просто поднял ноги вверх, а потом согнул, сложившись пополам. Свободы, предоставленной его кистям, хватило на то, чтобы дотянуться до узлов на веревке, стягивающей лодыжки. Пришлось несколько раз задержать дыхание, но ноги теперь оказывались свободными, а камиза задралась до пупка. Теперь можно было совершенно спокойно, используя пальцы ног, обшарить вещи похитителей, а заодно понять, что именно он сам захватил при побеге из дома советника короля.

Оказалось, что похитители, хоть и заглянули в его суму, но не удосужились ее выпотрошить и рассмотреть получше. Письмо епископу Агда все еще лежало на дне, кожаный футляр с ножами тоже, фляга с чудодейственным дистиллятом, мази и, конечно — заветный горшочек с медом, где, скрытые темно-желтой густой медовой сладостью, покоились золотые флорины. Подобная беспечность показывала, что Алонсо Понче не всё знал о Джованни Мональдески, представляя его перед своими подчиненными изнеженной шлюхой.

Еще один взмах ногами и сгиб тела, и уже пальцы рук завладели острым ножом, чтобы перерезать веревку. Скрип колес повозки, звон бубенцов, удары лошадиных копыт о каменистую землю — все эти шумы скрывали от похитителей, сидевших спинами почти вплотную к Джованни, то, что происходило внутри повозки, задернутой плотным пологом.

Можно было бежать, похитители бы и не заметили, что их пленник исчез, выпрыгнув из повозки с противоположной стороны. Но куда? Джованни охватило смятение: он столько построил надежд на благополучное возвращение вместе с Михаэлисом в Агд, что ни разу не задумывался над иными путями. И не было у него других интересов в жизни, не связанных с палачом.

«Я должен убедить их принять мою сторону! Как поступил бы Готье?»

Джованни кусал губы в волнении, не зная, что предпринять. В любом случае стоило поговорить с похитителями: это было бы естественным для пленника, беспокоящегося о собственной судьбе. Он достал из-под вороха одежды оба меча рыцарей, любовно завернутых в ткань. Перепрятал один, положив глубоко под солому. Другой осторожно вытащил из ножен, взвесил в руке — меч был очень дорогой и старинный. Его хозяин, видно, хорошо заботился о своём оружии.

Флорентиец вернул на место рогожу, присел за спинами Бриана и Раймунда с обнаженным мечом в руке, прикидывая, с кого бы начать первым:

— Господа, — он громко обратился к своим похитителям, — путь нам предстоит долгий, говорить все равно придется. Зачем же скрывать от своего пленника такие подробности: два бывших тамплиера по заданию главы нового ордена Монтеса похищают из Парижа папского нунция [2]? Я, конечно, довольно скромный малый, чтобы искать славы Пьетро из Вероны или Пьетро Парензо, но всё же — если письмо Его Святейшества не будет доставлено в Агд, а посланник окажется пленным заложником юнца из семьи Понче, то скандала не миновать.

Комментарий к Глава 4. Повозка с бубенчиками

[1] Описываю бурдюк, распространенный на Востоке. Не могу сказать точно, насколько этот способ хранения воды был распространен в Европе, но после Крестовых походов он мог быть завезен рыцарями и использоваться.

[2] Посыльный, вестник. В современном мире – дипломатическое лицо от Ватикана, в описываемое историческое время – лицо, облеченное каким-либо заданием или миссией от Святого престола.

========== Глава 5. История юного рыцаря ==========

Сначала воцарилась тишина, видимо, оба тамплиера пытались понять, какую важность представляет их пленник, и совместить полученные знания с тем, что услышали от своего магистра.

— Хм, — хмыкнул Раймунд, — да по мне, хоть сам понтифик! Пусть с этим Алонсо Понче и разбирается!

— Нет, постой, — возразил ему Бриан, — мы клятву подчинения даем понтифику, а уже потом магистру. Если наш пленник правду говорит, то как бы нам повторно не попасть в какую-либо историю! Я же говорил: в Калатраву нужно идти или к госпитальерам. Сейчас бы сидели где-нибудь под лучами теплого солнышка и грелись…

— Скажешь тоже, — Раймунд продолжал источать сомнения, — на всех теплых местах уже сидят свои рыцари. Нас бы отправили в Сеуту или в сарацинские города, где каждый готов тебя прирезать или обратить в рабство.

— А вы где были в заключении, когда тамплиеров схватили по приказу короля Филиппа? Как смерти избежали? — внес свою лепту в их разговор Джованни, внимательно прислушиваясь. Меч он продолжал держать перед собой, готовый к тому, что рыцари захотят заглянуть внутрь повозки, но те, видно, предполагая, что пленник надежно связан, проявляли беспечность. А еще — хотели поговорить, уже порядком устав от общества друг друга.

Десять лет назад оба этих рыцаря, родом из Гаскони и не блещущих знатным происхождением, были наполнены желанием вновь отвоевать Гроб Господень. Орден тамплиеров, в то время еще богатый и влиятельный, был привлекательным местом для будущих свершений. Бенедиктинский монашеский устав хоть и был труден в соблюдении, но, по словам их командора, служил благодатной основой для соблюдения дисциплины и порядка, которые понадобятся, когда в новом походе рыцари соберутся вместе в ударное войско, покрытое белыми плащами с красным крестом. «В пути будет много соблазнов, — вещал Жак де По [1], — вам будет легко держаться своих же товарищей, но рядом с вами окажутся и другие рыцари — не связанные обетами целомудрия и воздержания. И только молитвы помогут вам воздержаться от грабежей и прелестей доступных женщин». Молодые Раймунд и Бриан, опоясанные мечами, старались изо всех сил выполнять взятые на себя обеты.

— И никаким идолам мы не поклонялись! — восклицал Раймунд.

— И на крест не плевали, и ногами изображение Господа нашего не топтали! — вторил ему Бриан.

— А содомский грех — тоже чья-то поганая выдумка, — продолжил Раймунд, — так и всю монастырскую братию можно легко обвинить, ибо и они молятся вместе и спят рядом. Не знаю, чем наш магистр де Моле так не угодил приспешникам короля Филиппа — Ногаре и Мариньи, да пусть черти их в адском пламени терзают до скончания времён, но пострадали при этом все рыцари ордена.

— Вас тоже пытали и обвиняли? — спросил Джованни, захваченный рассказом.

— Нас? — Бриан ухмыльнулся. — Не добрались! В наши горы попробуй сунься! Когда тамплиеров начали арестовывать местные власти и бросать в тюрьмы, к командору приехал вестник из французского королевства [2]. Он нас всех поднял посередине ночи и увел к пастухам. Там мы переждали, пока наш дом [3] не обыщут стражники и не уйдут ни с чем. В горы никто, кроме местных, не ходит, поэтому к нам и бегут все, кто хочет скрыться — еретики, разбойники… Да и паломники в Компостеллу постоянно проходят через горы.

— Мы потом вернулись, — продолжил Раймунд, — обеспечили надежную защиту нашему дому. А затем выяснили, что мы не одни такие, кто спаслись: и в Фуа были, и еще дальше, ближе к Тулузе.

Слушая рассказ этих двух рыцарей, Джованни все больше убеждался в собственном превосходстве: уж ему-то удалось сполна пострадать за членство в опальном ордене!

— Если честно — мы только слухами и питались, — Раймунд оказался замечательным рассказчиком. Был неспешен в речах, будто мысли излагал в такт движению повозки, — всегда настороже, не предполагая, что будет дальше. Когда к нам кто-нибудь добегал, то рассказывал ужасные вещи, одна чудовищнее другой: как под пытками братья сначала подтверждали возведенную клевету, потом отказывались на суде или перед папскими легатами, как их пытали вновь, как исчезли те ученые братья, которые хотели защищать орден в суде, как было сказано — нельзя защищать ересь, если она уже доказана. А потом пришли вести из Парижа, что наш магистр де Моле отказался отвечать за себя и за орден перед папской комиссией. А это было настоящим предательством! Помнишь то время, Бриан?

— Забудешь ту зиму! — ворчливо отозвался второй рыцарь. — Сначала стояла сухая осень, потом пришел холод, да так, что листья на деревьях не опали, а замёрзли. После Рождества начались сильные дожди. Все дороги развезло так, что ступить было нельзя — сплошная набухшая грязевая жижа. А потом выпало столько снега, что проламывало крыши, множество скота полегло и лесного зверья, потому что не могли достать себе пропитания. Люди оказались отрезанными от мира в селениях и голодали.

— Помню, помню… — Раймунд прочистил горло. — Сразу перед началом дождей к нам в дом королевские солдаты пожаловали, мы еле ноги успели унести. Везде по дорогам засады были устроены, говорили, что некоторых наших братьев схватили. Памятная зима… мы еле обратно вернулись, потом сугробы разгребали и болели долго тяжелым кашлем и горячкой.

— Я тоже помню эту зиму, — уверенно сказал Джованни.

— Откуда тебе! — возмутился на его слова Бриан. — Небось отсиживался у теплого очага у себя в Риме. Ты же италиец?

— Да, — спокойно согласился Джованни, — я там родился, ты прав. Но в том году я был в Лангедоке и тоже помню эту зиму.

— Расскажешь? — неожиданно проявил интерес Раймунд. — А то мы тебя всё историями потчуем, а ты еще ничего нам не поведал. Развлеки уж, а то у нас с Брианом одни байки на двоих.

— Хорошо, тогда слушайте, — Джованни подогнул ноги под себя, отложил на время меч в сторону, поплотнее укутался в плащ и покрывало, чтобы не начать мерзнуть. В животе образовалась ощутимая пустота, даже слюна выделялась при мысли о еде, но голод не был для него незнакомым чувством — иногда можно было и потерпеть:

— Весной того года, когда был издан указ короля Филиппа о заключении под стражу всех рыцарей Храма, а потом понтифик распространил свою буллу о суде над орденом, великий магистр Жак де Моле отправился в дальний путь. Отплыв с Кипра, он прибыл в Марсель — удобный портовый город во всех отношениях: до резиденции понтифика в Карпантре три дня пути, до Парижа — две седмицы. Там он дожидался времени, когда король Филипп пришлёт приглашение посетить столицу, и постоянно был занят переговорами с понтификом о новом Крестовом походе и слухами, что появились в миру, о том, что орден Храма не занимается милостыней и делами милосердия, а только богатеет…

— Откуда тебе знать! — резко возразил Бриан. — Ты же не рыцарь! А если верить Алонсо Понче, то вообще — грешник и содомит.

— Так в том-то и дело, — продолжил Джованни, ничуть не смущаясь брошенного обвинения, — что в то же время магистр Ломбардии Джакомо Монтеккуо принял в орден Храма одного молодого италийца — не только перед лицом магистра, но и перед лицом Бога, — посвятил в рыцари и выслушал должные обеты, которые тот поклялся выполнять по уставу…

— Продолжай! — немного напряженно попросил Раймунд. Джованни смотрел перед собой, на колышущийся с каждым поворотом колеса полог, и чувствовал себя как на исповеди:

— Этот италиец последовал в свите магистра в Париж, выполняя обязанности простого оруженосца. Его схватили одной ночью вместе со всеми и препроводили в казематы Луврского замка. Его не пытали как других, наверно — пожалели из-за слишком юного возраста, но глаза италийца видели всё, и уши слышали всё, и сердце разрывалось от боли, наполняясь страданиями его братьев. И продолжалось это долго, — Джованни смахнул со щеки невольную слезу, — до конца весны следующего года, когда все тамплиеры, давшие признательные показания, были привезены в Пуатье, чтобы подтвердить их перед папской комиссией…

— Наших братьев жестоко пытали? — в голосе Раймунда прозвучала глухая ненависть. Бриан вообще сидел притихшим, только слышно было слова молитвы Pater noster, доносившиеся из его уст.

— Слишком жестоко, чем позволено применять к человеку, творению Господа, — жестко ответил Джованни. — Даже к еретикам не становятся настолько зверьми. А здесь королю и его людям были необходимы признания, чтобы предъявить их понтифику. Братьев нельзя осуждать за ложь, у каждого есть свой болевой предел…

— Но как же так? — подал голос Бриан. — Разве жители Парижа не знали, что за беззакония творятся у них под носом? Должны же были появиться слухи!

— Жители столицы, — успокоил его Джованни, — были заняты иным, не менее шокирующим делом — и более интересным, чем все братья-тамплиеры. Одна женщина по имени Маргарита обвинялась в ереси [4]. И самым интересным было то, что она оказалась настолько грамотной и сведущей в богословских делах, что написала книгу о душе и ее слиянии с Богом. Ошибкой было то, душа человека может соединиться с Творцом, ее прародителем, минуя совершенствования в добродетелях. Такая душа якобы теряет собственную волю и приобретает волю божественную. Но это всё сказки, — улыбнулся Джованни своим словам и переменил позу — прилег, облокотившись. Признания предполагали долгий разговор, словно рассказывал он сейчас не историю своей жизни, а длинную и красивую балладу.

— А отвлечь-то — она чем могла? — нетерпеливо спросил Бриан.

— Подумай сам, откуда взялась простая женщина, настолько ученая, чтобы вынести на суд богословам свой труд, во множественных копиях переписанный, да и снискавший положительные отзывы у известных магистров? И инициировал осуждение не кто иной, как епископ Камбре — Филипп де Мариньи, брат того самого — известного всем Ангеррана. Таинственность в этом деле и споры клириков в Парижском университете породили такой отклик, что все и забыли о тамплиерах. Обсуждали только будущий суд над еретичкой, — Джованни сделал многозначительную паузу и продолжил: — Вот и вы уже отвлеклись от дел ордена Храма и спрашиваете про женщину.

— Нет, не отвлеклись! — возразил Раймунд. — Мне любопытно, что сталось с юным оруженосцем дальше. Ты говорил про Пуатье!

— Да, я продолжу! Не все плененные братья были привезены туда, чтобы предстать перед посланниками понтифика, а только те, чьи показания явственно подтверждали выдвинутые королевской властью обвинения. В богохульстве, идолопоклонничестве, содомии… Тех, кто подтвердил свои грехи и покаялся, отпустили на свободу.

— И в содомии тоже? — изумленно воскликнул Бриан.

— Нет! — пламенно возразил Джованни. — Рыцари готовы были признать все грехи, кроме этого. И предложили судьям их осмотреть, если у кого-то из них есть сомнения, что отказ признать этот грех является лживым. Так юный оруженосец обрел свободу, примкнув к своим товарищам, намеревавшимся продолжать защищать орден Храма. Те, кто отказался от своих признаний, вернулись обратно в тюрьму.

— А нашего Великого магистра тоже пытали? — продолжал гнуть свою линию Раймунд, видно, какие-то мысли беспокоили его.

— Не знаю, скорее всего нет, — Джованни в задумчивости покачал головой, возвращаясь к собственным воспоминаниям. Он видел этого человека вблизи себя, подавленного тяжелым грузом ответственности за судьбу своих людей. Наверно, он тогда вспоминал всю блистательную историю ордена, своих предшественников — и не смог смириться, что у него самого не хватило мудрости и гибкости провести свой корабль через бурное море интриг и предательства. Первым его смертельным рифом был остров Руад, где тамплиеры были разбиты и многие из них захвачены в плен. Но величественный корабль поплыл дальше, будто не заметил этой пробоины. Великий магистр не смог разгадать тактические ходы, которые предпринимались его врагами, чтобы подточить столпы, на которых держался весь остов. Не понял, что к некоторым из его ближайших соратников может быть подобран подходящий ключ. Быстрого признания Жоффруа де Шарне оказалось достаточно — а остальных можно было считать особо упорствующими в своих грехах и ереси.

Дымовая завеса, созданная желанием понтифика и поддержанная королями по реформации орденов тамплиеров и госпитальеров, подготовке нового похода и созданию нового объединенного военного ордена, скрыла от непосвященных глаз направления ударов, которые потом нанес король Филипп по ордену Храма.

— Так почему же он не защитил нас? Почему отдал орден на растерзание? — воскликнул в сердцах Раймунд. — Скажи, раз столько знаешь!

— Он не отдавал, — возразил Джованни, — нападавшие оказались сильнее и хорошо подготовлены. Жак де Моле попросту проиграл свою битву. Юный рыцарь, о котором я веду речь, недолго услаждал себя свободой. Он вступил в ряды тех, кто пытался помочь защититься другим братьям. Так он нанялся работником в тюрьму в Шиноне, где содержались все, кто управлял орденом… — Джованни, рассказывая свою историю, приукрашивал и лукавил, всё больше завладевая вниманием и сочувствием слушателей, которые знали обо всех происшедших событиях только по слухам и не имели несчастья испытать на себе. — Потом вернулся в Париж, следуя за Великим магистром, на новое слушание дела тамплиеров, но уже папскими легатами.

— И наш магистр отверг все обвинения? — оба бывших тамплиера затаили дыхание.

— Он вообще не стал себя защищать. Понял, что признай он обвинения или не признай — ничего не изменится: орден будет уничтожен. Поэтому сомкнул уста и не проронил больше ни слова. Кроме одного… — Джованни сделал паузу, еще сильнее завораживая своим рассказом. — В ту ночь он поведал юному рыцарю, где скрыта большая часть казны ордена, как разыскать людей — хранителей тайны, и куда следует отвезти сундуки. Он указал точное место, где будут ждать — командорство на границе с Фуа, к Жаку де По.

Комментарий к Глава 5. История юного рыцаря

[1] Имя вымышленное.

[2] Большая часть горной цепи Пиренеи не принадлежала королевству Франция: в районе Перпиньяна (Руссильон) была власть королей Майорки, дальше королевство Арагон, Андорра, графства Фуа, Комменж и Наварра (частично, но управлялись местными), Аквитания (под властью Англии), виконтство Байона, королевство Кастилия и Леон.

[3] Домом для общежития членов ордена мог служить любой подходящий дом или замок, переданный ордену.

[4] Речь идёт о Маргарите Поретанской.

========== Глава 6. Мой дом не лежит в руинах ==========

— Так вот кого мы ждали столько дней! — воскликнул Раймунд. — Бриан, ты помнишь?

— Как тут забыть! — ворчливо откликнулся его друг.

Командор Жак де По места себе не находил: всё высматривал, спрашивал, посылал рыцарей проверять дороги, клял последними словами погоду, но всё было тщетно. Золото не довезли. А потом приехал вестник из Тулузы и сказал, что братья схвачены, но золота при них не найдено.

— Все верно! — отозвался Джованни. — За сокровищами охотились люди короля, были устроены засады, и рыцари решили разделиться. В конце концов остался только один. Тот самый юный рыцарь. И только он знал, где спрятана казна ордена.

— И что же было дальше? — с придыханием спросил Раймунд.

— Да, да, что сталось с рыцарем? — откликнулся Бриан, затаивая вздох, предвкушая открытие очень значимой тайны.

— Не торопите мой рассказ! — Джованни опять привстал на колени, придвигая к себе поближе меч. Помимо испытываемого голода чувствовалась и боль внутри тела. «Всё-таки меня насиловали, — подумал флорентиец, прислушиваясь к своим ощущениям, — что же так болит-то: будто нервы все обнажены?». Но он никак не мог вспомнить, с чего же всё началось, поэтому опять вернулся к рассказу. — Выпал снег, и трое последних рыцарей укрылись в маленьком, но гостеприимном доме на берегу моря, ожидая лодку, что должна была отвезти их на Майорку. Им почти удалось бежать, если бы не предательство одного из людей, что им помогали скрываться. И ранним утром, лишь забрезжил рассвет, дом оказался окруженным стражниками. Скованных железом, их отвели в город Безье, не зная о тайне, что они хранят.

Вы уже говорили о том, что слышали о так называемой «папской комиссии в Сансе», когда тамплиеров защищали учёные братья. Но не знаете, что председательствовал там архиепископ Нарбонны Жиль, который поставлен был надзирать за справедливостью суда. Но у него были иные цели…

— Ты хочешь сказать, что он был настроен против ордена? Он не хотел его оправдания? — перебил рассказ Раймунд, потрясенный до глубины души предательством, что исходило и от лица служителя церкви.

— Архиепископу нужны были признания вины, — продолжил Джованни, — четкие, ясные, заверенные клятвой. И не должно было быть сомнения в их подлинности или последующего отказа в суде. Такое предписание было передано инквизитору в городе Агд брату Доминику из Йорка вместе с тремя пленниками. И тот постарался выполнить приказ!

— Он их пытал?

— Жестоко. И ему даже удалось то, что было не под силу остальным: обвинить в содомии и установить этот факт!

— Как? — в один голос воскликнули изумлённые рыцари.

— Если приказать палачу вместо пытки три дня насиловать пленника в каменном мешке, то будет что предъявить на всеобщее обозрение. Уж поверьте!

Раймунд выругался, всем сердцем проникаясь жалостью. Бриан шумно засопел. Джованни продолжил:

— А еще юного рыцаря пытали на дыбе, плетьми и железом, пробили кисти рук гвоздями, а ногу — острыми шипами… И оставили так, решив, что он умер.

— Постой! — Раймунда внезапно осенила догадка. — Ты говоришь о себе? Я видел следы шрамов на твоей ноге!

— Ты забыл присмотреться к моим ладоням… — Джованни схватился за меч, ожидая действия со стороны Раймунда, но первым, кто сунул голову внутрь повозки, был Бриан. — Меня зовут Джованни Мональдески, и я тоже бывший рыцарь Храма, — лезвие меча уперлось похитителю в кадык, а за расширяющимися от удивления и страха глазами наблюдать было — одно удовольствие. — И нам придётся договориться!

***

— Я уезжаю, — Михаэлис стоял на пороге рабочего кабинета Готье де Мезьера. — Твои измышления ни к чему не привели!

Уже седмицу они были заняты безуспешными поисками Джованни. Никто похожий на флорентийца не покидал ворот Парижа и не появлялся в близлежащих городах на расстоянии одного дня пути. Джованни видели спящим и плывущим в лодке, и не было и намёка, что он сел в неё не по доброй воле. Но куда именно направил ее человек, сидящий на веслах — осталось неизвестным. Готье только хмурился, еле скрывая досаду, а Михаэлис сходил с ума, охваченный грезами и во сне, и наяву.

Мыслями он призывал Джованни к себе, обращал свои молитвы к Господу о милосердии, желал вновь ощутить близость: обнять и обласкать пламенеющее тело своего возлюбленного, одаривая поцелуями, нежными и страстными одновременно, почувствовать отклик в движениях, желание прижаться крепче.

«О, Боже! Жан — где ты? Ты так же звал меня, страдал в разлуке, услышь и меня, как я слышал тогда тебя!»

Денег на обратную дорогу оказалось достаточно: Джованни отдал все свои, когда Михаэлис ложно уехал, чтобы потом вернуться. Еще удалось заработать, благодаря Филиппе, которая поведала об опытном лекаре у советника короля. «И берёт немного, и исцеляет на совесть!».

Посещение открытой лекции медицинского факультета в парижском университете опять заставило вернуться к прежним ощущениям, что он — не шарлатан, а мастер. Ректор университета, Франческо Караччиоли, с которым он добился встречи, задержавшись еще на седмицу, подтвердил в записях университета, что Мигель Фернандес Нуньес обладает правом называться врачом и практиковать на землях французского королевства в диоцезе Агд.

Казалось, Господь одаривает его своими милостями, забрав в уплату чувственную часть души. Опять вынув обнаженное и трепещущее сердце из груди, лишая любви, заставляя краски окружающего мира поблёкнуть…

— Мигель, Мигель, да постой же! — он еще не вышел за ворота университета, а его нагонял какой-то незнакомец. Михаэлис обернулся и удивленно уставился на него:

— Простите, я вас не помню.

— Как же, учитель? — молодой человек, казалось, чуть не расплакался от унижения. Его язык говорил о нём, как об уроженце Кастилии. — Я Пабло Муньос Рохо, я учился у вас в Болонье, когда вы приехали туда из Неаполя. Но я думал, что вы сейчас на Майорке или Сардинии, не ожидал встретить вас в Париже!

— Я понял, — Михаэлис ободряюще улыбнулся, ощущая, как внутри его открываются невидимые плотины, затапливая воспоминаниями, которые были когда-то надежно заперты в сундуках памяти. — Вы знаете моего друга, Мигеля Мануэля из Кордобы. Нас часто путали в детстве и юности.

— Простите меня! — недоверчиво ответил Пабло. — Но вы слишком похожи!

— Лучше скажи мне, Пабло, как поживает Мигель Мануэль? Мы слишком давно расстались и не состоим в переписке, — Михаэлис мысленно приказал себе унять нервную дрожь, поскольку когда-то вынужденно распрощался со своим братом навсегда, а теперь получил возможность вернуть всё обратно.

— В прошлом году он оставил факультет, отправившись домой, но должен был вернуться через Пасхалию, так он нам сказал! Теперь же я уезжаю в Лериду, буду преподавать там в университете. А вы… как ваше имя, господин?

— Мигель Фернандес Нуньес, — торжественно произнес Михаэлис, давно свыкнувшийся с мыслью, что он пожизненно будет «кем-то из Кордобы». — Я мастер медицины из университета в Монпелье. Но живу в диоцезе Агд в Лангедоке.

— Моё почтение! Я очень счастлив познакомиться с другом своего учителя! — восхищенно ответил Пабло.

— А где сейчас Мигель Мануэль?

— Синьор Гвиди…

— Как ты его назвал?

— Синьор Гвиди — говорили, что он принял фамилию семьи своей жены, когда приехал в Болонью. У него была какая-то неблагозвучная, сарацинская что ли… — Михаэлис только усмехнулся про себя: после того, как много лет назад рыцари Калатравы вырезали большую половину кордобского квартала, где родился и жил Мигель Мануэль, смена семейного имени — еще малая часть того, что осталось в прошлом. «Значит, женился. На италийке… И здесь наши вкусы оказались схожи, брат!»

Той ночью давнейший кошмар терзал его грезы. Будто бродит он по улицам родного города по щиколотку то ли в мутной воде, то ли в крови, а с неба тоже падают крупные капли кровавого дождя. И жажда, терзающая его плоть, заставляет устремлять лицо навстречу этой влаге и ловить ее губами, насыщаясь, но не утоляясь до конца. В руке же его меч, на лезвие которого налипли остатки чьих-то волос с частью срезанной кожи. Но жажда мести гонит его еще дальше, и в сотый раз он тайно обрушивает своё оружие на головы тех, кто болтал и похвалялся. Двенадцать. Они называли себя «апостолами веры», убивая, насилуя, грабя, и при этом — не забывали отправлять молитвы по нескольку раз в день.

«Что же еще нужно делать, когда в Уставе ордена четко написано: клянусь вести битву с маврами?» — один из них попытался призвать к благоразумию, прежде чем Мигель Фернандес вырезал ему язык, обрекая на бессловесное мычание в последующих мучениях.

«Как ты смеешь поднимать руку на брата своего?» — кричал еще один ревнитель благочестия и обетов. И ярость плескалась в его живых глазах. А вот в мертвых, лежащих на ладони — нет.

Лишь двое не пытались оправдать себя, понимая, что выпитый яд давно проник в их сердце, и им остается только принять свою смерть, заглянув ей в лицо. Раскаяться? А есть ли высший суд, что оправдает совершенные грехи? «Останови меня!» — попросил один. «Убей меня, но не причиняй мук!» — молил другой.

А капли всё падают с неба, и нет им числа, пока Михаэлис не понимает главного: насилием не остановить насилия. Умением изощренно пытать и убивать себе подобных обладает единственное существо в мире — то, в котором содержится часть божественной души; но не она, а свободная воля, не вкусившая плода с дерева познания, не разделяющая добро и зло, не имеющая сострадания, уничтожает свет внутри души. А души темные, охваченные мраком, обречены на страдания в Аду. И утолять жажду кровавым дождём, возможно, будет тем, что уготовано ему в будущем.

***

Дорога в Агд по весенней распутице была длинной и тяжелой. Дни были еще короткими, а ночи холодными. Готье не отдал вещей Джованни, кроме меча, который принадлежал Михаэлису, сославшись, что всё еще надеется на возвращение флорентийца и будет один продолжать поиски. Добавил, что будет рад, если больше не увидит Нуньеса в окнах стоящего напротив через Сену постоялого двора и мрачно разглядывающего бурлящую воду.

— И что — если Жан вернётся, опять посмеешь требовать уплаты долга? — Михаэлис попытался прояснить для себя мысли советника короля. Тот нахмурил брови, намереваясь сказать что-нибудь обидное в ответ, но потом раздумал:

— Возвращайся домой, Михаэлис! Мой дом, по крайней мере, не рухнул и не лежит в руинах. Будем ждать, когда Джованни вернётся… Тебе будет в сто раз хуже терзать себя этим ожиданием, чем мне — жалеть о невыплаченном долге.

Такие длинные расстояния, как путь из Парижа в Агд, преодолевались медленно, и не важно, на чём ты следуешь: пешком, в повозке или верхом на лошади. У всех этих способов передвижения есть положительные и отрицательные стороны, но они не меняют затраченное количество дней. Можно ночевать и в поле, и в лесу, но тогда опасность, что на тебя или твоего коня нападут голодные волки, возрастает в разы. Поэтому дневной переход тщательно отмеривался — от одного города в другой, от одной деревни в другую, и, если ты поспешил, не учел времени наступления темноты, не добрался до дома, где есть свет и теплый очаг, значит — подверг себя опасности [1].

Михаэлис возвращался через Орлеан, выбрав дорогу на Клермон в Овернь через Бурж. Это отняло у него двадцать дней. Иногда он задерживался, чтобы заработать денег, если случалось, что требовался лекарь.

Овернь — исключительное место на земле: когда приближаешься к ней, то кажется, будто предстает перед тобой королевство серых гор с выбеленными шапками, залитыми ярким солнечным светом. И под глубокой синевой небес твердыни эти охраняет густой лес высоких вечнозеленых елей. А поднявшись с весенней равнины, попадаешь в снежную зиму, где сугробы достигают высоты человеческого роста.

Михаэлис прошелся по рынку, выспрашивая про дальнейший путь, и завороженно остановился у лавки кузнеца, искусно создающего из тонких пластинок железа великолепную розу, чтобы поместить ее потом на застёжку для плаща.

— Понравилось? — спросил его старик-мастер.

— Изящная работа! — похвалил Нуньес.

— Я уже одну такую продал не так давно! Целый золотой флорин отдал один человек, не торгуясь!

— Флорин? — удивился Михаэлис. — Откуда же такое богатство в ваших краях?

— Сам не пойму! — пожал плечами кузнец, старательно прокаливая будущие лепестки. — Италиец какой-то, хоть и одет был просто, и на девку похож — коса в три пальца толщиной. Я его спросил: зачем тебе коса? А он рассмеялся и говорит: зато хозяйки за мою красоту с меня плату за постой не берут, сразу на размер косы смотрят! А глаза яркие, наглые…

Михаэлис вздрогнул от неожиданности, не веря услышанному: «Жан! Здесь?»

— Когда это было? — почти выкрикнул он в волнении. — Умоляю! Расскажи подробнее: откуда пришел, куда отправился? Говорил еще что-нибудь?

Кузнец рассказал занятную историю. Через город прошла толпа паломников из Тура: с песнями, свечами, крестами, восторженная, продолжая торжества пасхальной недели. Но необычным было то, как они призывали жителей города обратить на себя внимание: в центре ехала повозка, увешанная бубенчиками — вроде как для прокаженных, но в ней сидели счастливые люди в чистых камизах.

— Не ходят у нас так паломники, — слегка раздраженно посетовал старик. — Обычно кругом обходят через Ле-Пюи на Орийяк или из Невера, а эти — из Тура. И тот парень, что купил розу, сказал мне, что они все отправляются в Агд.

Комментарий к Глава 6. Мой дом не лежит в руинах

[1] средняя продолжительность пешего перехода 30-31 километр в день, максимум – 35. Есть и марш-бросок на 50 километров, но после него человек ложится и дня три отдыхает. Средняя скорость пешехода – до 5 км/час, по ровной сухой дороге. То же самое с повозкой: средняя скорость 6 км/час, при плохой дороге – падает до 3-4 км/час. Можно гнать, но если ехать на длинное расстояние, то необходимо беречь животных и давать им отдых. Повозка дает преимущество перед пешеходом только в том, что на ней можно везти груз и быстрее прибыть в следующую точку отдыха.

Со всадником иначе: можно гнать лошадь до 70 км в день и галопом, но на следующий день, она уже так не повезет. Гонцы меняли лошадей на специальных стоянках (отсюда взялось понятие – «почтовая станция»), поэтому всадник мог проехать на лошади около 50 км, но с отдыхом, и тем самым сократить время, затраченное на долгий путь.

========== Глава 7. Выбор пути ==========

Острие меча скребло по горлу в такт движению повозки, и казалось, одно неверное движение в шаге коня или случайный камень, подвернувшийся под обод колеса, и даже крепкие руки, сжимающие сейчас рукоять оружия, не спасут от проникающей раны.

Ответ Бриана показался странным: он зажмурил глаза и затрясся мелкой дрожью, начиная легонько поскуливать. Раймунд, уцепившись одной рукой за полог повозки, полностью открыв для себя обзор, бросил поводья, предоставив путь совести коня. Вторую же руку он распростёр по направлению к Джованни, покачивая ладонью вверх и вниз, призывая к спокойствию:

— Тише, тише! Хочешь договориться? Давай! Только отпусти Бриана, — в ответ на эти слова скулёж его спутника стал более слышимым.

— Чего это он? — Джованни был удивлен. Реакция Бриана на оружие никак не вписывалась в представления о безжалостности людей Алонсо Понче.

— Боится! Сам не видишь? — раздраженно выкрикнул Раймунд, потом опомнился и, понизив тембр голоса, добавил более спокойно. — Убери меч, Богом клянусь, мы не причиним тебе вреда!

— Не уберу, пока не договоримся! — решительно отказал Джованни. — Ты меня за простачка держишь? Если Понче послал вас меня выкрасть…

— Да не посылал он!

— Врешь!

— Мы сами вызвались. Давай поговорим!

— Говори!

— Он только послал нас следить и ждать его приезда. Откуда мы знали, что ты сам свалишься нам в лодку? Кто первым крикнул, чтобы его увезли? А? — Раймунд сосредоточенно хмурился, взывая к памяти Джованни, но не находил в ней отклика.

— Ты хочешь сказать, что я, вот такой, в одной камизе и с сумой, спокойно взобрался в твою лодку, дал себя связать и увезти? — Джованни не хотел верить во весь этот бред.

— Горячка у тебя была, — Раймунд старался сдерживать эмоции, крутя головой во все стороны, настороженно наблюдая и за Брианом и за их пленником. — Бриан видел из окна постоялого двора, что было напротив, как мы отплываем. Добежал до ближайшей пристани, прикрыл тебя плащом, потому что ты спал беспробудно и жаром полыхал. И не знали мы, что с тобой делать: нам же не приказывали тебя похищать до прибытия сеньора Понче! И мы решили, раз уж ты теперь наш, то можем действовать дальше. Опусти меч!

Бриан всхлипнул и вздохнул с облегчением, когда Джованни убрал лезвие от его горла, и тут же упер его в грудь Раймунда:

— Мы заботились о тебе! — еще раз всхлипнув, внезапно заговорил он. — Думаешь, легко найти в Париже повозку и подготовить ее, увешав бубенчиками?

— Твоя идея? — усмехнулся Джованни, теперь краем глаза наблюдая за движениями Бриана.

— Моя, я в детстве такое видел, когда путешествовал с отцом по Аквитании. Тогда прокаженных гнали куда-то ближе к морю, где устроили для них отдельное поселение, — Бриан медленно возвращался в нормальное состояние, но сидел неподвижно, чтобы чем-то не спровоцировать Джованни. Казалось, он вообще не знает, что теперь делать, поэтому судорожно сжимал пальцами борт повозки, не меняя изначальной позы.

— Мы правду говорим, — поддержал его Раймунд. — Ты весь вчерашний день и ночь пролежал в беспамятстве. Мы тебя решили связать только когда жар спал.

Джованни мучительно обдумывал собственное положение: раз он решил сбежать в болезни, то тому были причины, но сейчас у него был иной план, который рождался вместе с его рассказом о злоключениях юного тамплиера. Он прекрасно помнил тот день, когда Готье де Мезьер, нарезая кусок мяса тонкими ломтями, рассказал о своём способе вести переговоры.

«Все дело в интересе: необходимо увлечь своего собеседника разговором, заставить сопереживать твоим трудностям, выкажи своё участие или заинтересуй деньгами. Как только почувствуешь колебание или неуверенность, бей в эту цель — лги, но так, будто предлагаешь сладчайший мед, без вкуса которого последующая жизнь потеряет смысл. Вливай яд в его уши, создавай привлекательный образ, услаждающий взгляд».

— Как же вам до сих пор не пришло в головы, что Понче ищет меня не просто так? — обратился Джованни к своим горе-похитителям. — Только я знаю, где спрятано золото, поэтому он меня и ищет. Пять сундуков, полных золотыми монетами, не под силу вновь обрести одному человеку. Так почему бы вам не помочь мне? Вы тамплиеры или хотите, чтобы всё досталось арагонцу Понче, а вам за это даже не добавят мяса в похлёбку от ордена Монтесы?

Рыцари переглянулись в нерешительности. Именно сейчас их озарила догадка, что перед ними единственный человек, который знает о золоте, недовезенном к командору Жаку де По. А Джованни продолжал:

— Решайтесь! Меня уже два раза пытались убить за эту тайну, но я хочу разделить ее со своими братьями, с которыми давал единую клятву. Одному мне не под силу. Давайте сделаем это вместе?

— Ты предлагаешь, — Раймунд облизал пересохшие губы, — поделить деньги на троих?

— Можно и так! Или найти золоту достойное применение: поддержать наших братьев или отправиться в Святую землю.

— Ч-чёрт! — выдохнул Бриан.

— Заткнись! — прикрикнул на него Раймунд. — Сколько раз я просил тебя не поминать дьявола всуе, особенно, когда уже начинает темнеть.

— Вы оба помолчите! Где мы сейчас? — Джованни еще внутренне трясло от испытанного переживания: ему удалось стать ведущим у своих похитителей и заманить лживой сказкой.

До самой темноты они следовали по проторенной дороге, пока не перестали её видеть, но ни города, ни селения, ни огонька в округе не было.

— Нам же сказали, что будет небольшой город, только свернуть нужно на развилке направо, — причитал Бриан.

— А он, наверно, и был направо, — Джованни указал пальцем на неясные всполохи пламени от факелов почти на горизонте, у подножия невысокого холма. — А пока мы беседовали… лицом к лицу, лошадь продолжила идти прямо…

— Ага, — согласился Раймунд, — и нас ждет ночлег на опушке леса.

Дежурить у костра вызвались по очереди. Иногда где-то далеко в густой чаще выли волки. Лошадь всхрапывала, переминаясь с ноги на ногу, иногда решаясь лечь, но потом вновь подскакивала, поводя ушами, и косила глазами в сторону толстых деревьев, которые отгораживала от нее повозка.

За ночь путники собрали и сожгли все опавшие ветки в круге, очерченном пламенем костра, и отогнали всю мошкару чадящим дымом. Лес был влажным и не хотел гореть.

С первыми проблесками зари Бриан разбудил Раймунда и Джованни, крепко спавших, прижавшись друг к другу внутри повозки. Было зябко, рассвет выбелил густые облака тумана, скопившегося в низинах, на верхушках деревьев подали свои голоса первые птицы. Дорога впереди была проторена, хоть путники теперь и не знали, куда она ведет.

— Если хотим ехать на юг, то нужно спрашивать направление на Тур, — деловито заявил Раймунд. — Оттуда идут все паломники, поэтому знают дороги.

— А до Агда тогда — как? — позёвывая спросил Джованни.

— Зачем тебе туда? Ты же говорил, что нужно от Тулузы ехать?

— Дело одно есть… богоугодное, — он достал из своей сумы письмо из Авиньона. — Я теперь посланник у понтифика, — он открыл кожаный футляр и дал своим спутникам обозреть тугой свиток, скреплённый печатью с изображением ключа Петра [1].

— А можно к нему прикоснуться? — затаив дыхание спросил Бриан и осторожно протянул руку, едва коснувшись пальцами печати.

— Ну, как? — почти прошептал Раймунд.

— Божественно! Будто укрыл меня кто теплым плащом. Видать, благодать снизошла…

Джованни поспешил убрать свиток обратно в футляр: распыляться божественной благодатью от рук понтифика не хотелось.

К полудню они доехали до небольшого селения и решили там же заночевать, поскольку их лошади требовался отдых. Крестьяне с подозрением оглядели их повозку сверху донизу, и когда убедились, что в ней никаких болезных и прокаженных нет, позволили въехать за ограду.

Там путники узнали, что выбрали правильное направление в сторону Тура. Город Шартр был неподалёку. За ним на расстоянии одного дня пути друг от друга лежали Шатоден, Фонтейн, Вандом, и за шесть дней уже можно было достигнуть Тура.

Неожиданно их позвал к себе в дом один селянин, из тех, что уж слишком настойчиво проверяли их повозку. Поставив перед гостями огромную миску постной густой похлёбки, он ласково окинул каждого из них взглядом и присел за стол, хитро прищуриваясь:

— Я смотрю, вы все из рыцарей, хоть и одеты по-простому…

«Куда уж проще!» — подумал Джованни, опустив глаза вниз на свои заляпанные грязью ноги, которые он еле втиснул в старые башмаки.

— …хотя этот, — хозяин пятернёй махнул в сторону флорентийца, — больше похож на нищего, из тех, что бродят по городам и Salve Regina распевают. Мда…

— Мне бы помыться, — ответил уязвленный Джованни, — и я засияю как золотая турноза.

— Ты с юга что ли, по говору?..

— Из Нарбонны, — соврал Джованни. — А ты чего, уважаемый, от рыцарей-то хотел?

— Да я не только от рыцарей, я больше от вашей повозки хотел. Нравится она мне, с бубенчиками…

— Не продаётся, — ледяным тоном сказал Раймунд.

— Я понимаю, — селянин вздохнул с грустью и продолжил, — мне жену со свояченицей и дочкой в Тур нужно отвезти на празднование Пасхалий. Сам не могу, нанять некого. Отвезёте?

— А… м-м… — на разные голоса затянули все трое рыцарей.

— Вы про деньги? Не беспокойтесь, я вам провизией оплачу, и лошадь еще одну дам, чтобы вы быстрее доехали.

— Нам еще и помыться не помешает, — Джованни откликнулся первым. — Одежда мне нужна.

— …и на ночлег устроиться, — продолжил Бриан.

— …и пива выпить, — высказал своё пожелание Раймунд.

— Всё будет! Вы согласны? — с надеждой в голосе спросил селянин.

Еще бы они не были согласны! После мытья, надев чистую камизу и уединившись в маленькой комнате с занавеской, где стояла лохань, Джованни решился исследовать себя изнутри. Вчера зад горел огнём, сегодня отдавал тупой болью на каждой кочке. «Что же со мной делали?» — флорентиец отчаянно пытался вспомнить, оглаживая отёчный анус, разрабатывая пальцами, пытаясь впихнуть внутрь целебную мазь. Это хорошо, что он в последние дни почти ничего не ел и не ходил по нужде. Но сегодня вечером хозяин их вдоволь накормил, а в дорогу обещал дать столько пшеницы, что каши они теперь наедятся досыта. «Будто рожать буду…» — оценил своё состояние Джованни.

— Ой! — кто-то сзади пискнул тонким голосом, и что-то со звоном покатилось по полу. Джованни так и замер в полусогнутом состоянии с пальцами в заду, потом резко повернул голову: в дверях стояла хозяйка, непонятно зачем вошедшая, хоть её никто и не звал.

— Ну, что, милая, — флорентиец отмер первым, — не видишь, зад я себе отсидел до кровавых мозолей, вот теперь и лечу.

— Как же это так вышло-то? — спешно кудахтнула женщина, продолжая его откровенно разглядывать.

— Восемь дней в седле, только коней менял, и даже ночью ехал, — начал вдохновенно врать Джованни. — Вот так мы трудимся для нашего святого Папы Римского. Не едим, не пьем, не спим, хотя… — он вынул пальцы из зада и распрямился. — Молиться не забываем. А ты чего пришла? На меня поглядеть?

В дороге, посреди городов и сёл, мировосприятие Джованни менялось: он как будто перерождался в того самого, забытого — Жана из Совьян, который был простолюдином, вёл себя как простолюдин и общался с такими же на равных. Вот и сейчас он смотрел на женщину, словно на соседку, что зашла в гости.

Хозяйка смутилась от его слов, начала шарить глазами по углам:

— Вы бы, господин, прикрылись чем-нибудь, а то — весь грех торчит!

Джованни опустил глаза вниз, себе на живот. Подол камизы был задран, а растревоженный анус, который он столь тщательно изучал, решив, что делает это он себе в удовольствие, «весь грех» и поднял. Джованни одёрнул рубаху, но теперь под ней выпирал бугор.

— Я… э… прикрылся.

— Я тут ковшик принесла… — хозяйка спешно подняла уроненную вещь с пола, но продолжила стоять у двери, опустив глаза. — Хотела посмотреть, кто нас завтра повезёт. Николя сказал, что рыцари. Двоих я уже видела… южане. А ты откуда будешь?

— Тоже с юга. Ты не беспокойся, довезём вас до Тура, обиды не причиним! — уверил Джованни, но хозяйка как-то странно на него посмотрела.

К читателю: 05.11.2017. У меня к “Рассвету над Байонной” осталось написать 2 главы. Дальше я занимаюсь исключительно своими героями — Джованни и Михаэлисом.

Комментарий к Глава 7. Выбор пути

[1] у каждого римского Папы была своя личная печать. Брат Доминик использовал ее, чтобы придать «вес» своей просьбе, изложенной в письме.

========== Глава 8. Шартрский лабиринт ==========

Николя довольно поспешно устроил их на ночлег на сеновале в хлеву для животных. Масляная лампада в руках хозяина была единственным источником света, и когда Николя отпер дверь, то пара любопытных коз чуть не сбила его с ног, выскочив наружу. Одну козу сразу перехватил Раймунд, а вторая умчалась в темноту.

— Вон она, ловите! — хозяйка дома, закутанная в тёплый платок, тоже вышла их провожать к ночлегу и теперь стояла на лестнице у заднего входа в дом. Животное заблеяло в ответ. Николя выругался:

— Да будь эта… неладна! Гата, тащи хлеб! — Его жена — Агата — быстро убежала назад в кухню. Из низкого сарайчика, стоящего чуть поодаль заорал дурным голосом козёл, призывая самку к себе, и начал биться копытами в закрытую дверь. Раймунд с трудом втолкнул второе животное в хлев и захлопнул дверь:

— Дай нам лампу, мы зайдём! А тебе потом поможем козу затащить, когда поймаешь…

Николя нехотя отдал ему свет, а сам закричал Агате, чтобы принесла вторую лампаду.

В помещении было душно, жарко и до рези в глазах воняло животными. Джованни попятился назад, отпихнув от себя курицу, бросившуюся под ноги:

— Давайте в возке поспим! У хозяина не хлев, а Ноев ковчег!

— Зато тепло, — Бриан резво забрался по лестнице на полати, устроенные под крышей, где хранилось сено, и открыл там деревянную ставню окна. — Не бойтесь, свежий воздух у нас будет.

В ответ ему промычала корова. Раймунд с Джованни переглянулись.

— Ладно, — протянул Раймунд, — не будем обижать хозяина, в возке будет совсем тесно. — Он передал лампу Джованни, а сам полез вслед за Брианом, помогая тому расстилать широкую, чистую, но со следами темных пятен, простыню, на которую расщедрился Николя.

— То есть я один тут, как девица благородных кровей, нос ворочу? — недовольно пробормотал Джованни, прислушиваясь к звукам извне. Его охватил беспричинный страх, хоть и уговаривал он себя, что предыдущий ночлег рядом с лесом, полным голодными волками, был намного опаснее.

Дверь снаружи открылась и Николя пинками загнал внутрь ещё сопротивляющуюся козу:

— Эти молодые про… ляди всё никак утерпеть не могут! — в сердцах ругался хозяин. — Как молодая листва появится, так я вас сразу к нему пущу. Вы там удобно расположились? Дай-ка мне… — он забрал лампаду из рук Джованни и поднял ее вверх на вытянутой руке, подсвечивая Раймунду и Бриану.

— Спасибо тебе, Николя! — откликнулся за всех Бриан. — Жан, давай к нам!

Джованни недоверчиво взглянул на хозяина, но подчинился призыву, прижался к боку Раймунда, которого с другой стороны уже согревал Бриан.

— Доброй вам ночи! — пожелал Николя и вышел, оставив их в кромешной тьме. С внешней стороны громыхнул запор.

«Эй, хозяин, куда лампаду унёс?» — Джованни захотелось крикнуть ему вслед, но только крепче сжал предплечье Раймунда.

— Жан, ты чего? — удивился тот.

— А зачем он светильник унёс? — недоверчиво ответил флорентиец.

— Жан, в своих подозрениях ты ведёшь себя как тот мальчик, что людоеду его же дочек подсунул!

— Не понимаю, о чём ты?

И парни рассказали ему страшную историю про то, как один мальчик… «Росточка он был не большого, но хитрый, бестия!». «И жрать им всем стало нечего, поэтому дровосек сказал жене, что всех детей отведёт в лес, чтобы избавиться от лишних ртов».

— Зачем? — в волнении прошептал Джованни. — Их же там съедят дикие звери! Разве он не мог продать детей в услужение?

— Тьфу на тебя, Мональдески! — презрительно откликнулся Раймунд. — У нас, особенно в северных землях, если одной семье жрать нечего, значит — голод по всей округе. Даже ежей начинают есть и хлеб из сухой травы пекут.

Сказка на ночь была страшной, Джованни долго не мог уснуть, прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты: мерно посапывали его спутники, перестукивали копытами лошади, вздыхали коровы, ворочались козы, иногда поквохтывали куры. А за стенами царила тишина, нарушаемая редким воем волков и ответным им заливистым переругиванием собак.

Грёзы были под стать рассказанной истории: Джованни казалось, что внизу под полатями кто-то ходит, огромный и жуткий, и дышит надрывно. И лестница скрипит под ним, прогибаясь от тяжести. И ещё шаг, и острые зубы его вопьются в тело Джованни и начнут рвать на куски, насыщая людоеда. И кровь будет хлестать из ран во все стороны. А жертва, завороженная колдовством, даже не сможет пошевелиться и будет безмолвно вопить от боли.

Джованни проснулся в холодном поту и ткнулся лбом в теплое тело, лежащее рядом с ним, в поисках защиты, и вдруг понял, что он не в Агде. И Михаэлиса, который бы сразу откликнулся и утешил, рядом нет. Больше нет… того — нет. С которым он прожил несколько лет в Агде, и которого любил всем сердцем. Неизвестно, что произошло той ночью в доме де Мезьера, почему оба любовника так его мучили, но о возвращении не могло быть и речи! За той зыбкой гранью лежал ещё один страх повторения того кошмара и безмерное разочарование в людях, которым доверился.

Рассвет и первое пение петуха разогнали еще одну тяготившую грёзу — Джованни прятался в тёмном чулане от Николя, подобно ламии, бродившего где-то рядом, и уже успевшего обратить Раймунда и Бриана в свою дьявольскую веру.

Вскоре заявился и сам Николя в своей человеческой плоти и принялся кормить животных, не обращая внимания на спавших наверху гостей. Потом его сменили заспанные жена и дочь и, подоив коров, начали выгонять животных из хлева. Джованни, которому уже не шел сон, спустился, чтобы помочь женщинам.

— А где же сестра твоя? — удивлённо спросил он у Агаты. — Или по дому хлопочет?

Они с дочерью переглянулись, не решаясь ответить, но потом Агата, словно опомнившись, что их гость спрашивает об обыденных вещах, бойко ответила:

— Мария в доме. Богомольная она у нас. Еще девица. Да и скромница по причине своего уродства. Рожала ее мать тяжело и прогневала Господа тем, что хулила его всуе. Поэтому Мария на всю жизнь калечной осталась. И в Тур мы едем, чтобы Мартину поклониться. Может, излечит? Что скажешь?

На такие вопросы, Джованни, будучи крепко наученным Михаэлисом — не лезть со своим искусством в дела божественные, воодушевлённо ответил:

— Конечно поможет! Даже не сомневайся. — о Мартине он знал мало: во Флоренции были свои святые, и мест почитания было предостаточно и для «старых» святых, и даже для тех, кого людская молва пророчила в блаженные. Одна Гумилиана де Черки чего стоила! Но больше сил и красноречия в прославлении своего святого прикладывали францисканцы, построившие Санта Кроче.

А после того как Антуан рассказал ему малую долю чудес, которые являли святые по дороге в Компостеллу, Джованни уже начал сомневаться: а нужны ли лекари? Но припомнил слова Михаэлиса, что по Божьему попущению — там, где заканчиваются молитвы и сила почившего святого, начинается труд лекаря. И одно другому не мешает.

У женщин оказалось довольно много вещей: они заполонили ими весь возок, оставляя себе мало места на то, чтобы удобно расположиться внутри. Сестра Агаты, представшая перед взорами рыцарей лишь на малое время, была поистине некрасива и уродлива. Высокая, угловатая, изможденная постами и молитвами и по брови закутанная в платки и плащи.

— Болезная она у нас, поэтому лицо прячет. — Агата как бы невзначай отогнула край платка на щеке своей сестры, показывая всем свекольного цвета пятно, потом тщательно прикрыла. — И так по всему телу. — добавила она со вздохом.

Первым городом, что лежал на их пути, был Шартр. Его знаменитый собор оказался хорошо заметен издалека: две высокие башни в форме остроконечных пирамид [1], устремленные в небо, приковывали взгляды путников. А по мере приближения становились заметными контрфорсы аркбутанов, поддерживающие на тот момент высочайшие своды во всей Франции. Огромный собор стоял посреди площади, окруженной домами горожан, и скульптура Христа во Славе взирала с вершины, увенчивая центральный портал. Над ним — поражала своими размерами «роза».

Оставив своих спутников на рыночной площади, Джованни вошел за стены собора и понял, что сердце начало биться чаще, а душа воспаряет к высоким сводам. Он обмакнул пальцы в святую воду [2] и осенил себя крестным знамением, хоть мессу в то время не служили.

Людей было немного. Паломники, отслушав утреннюю мессу, отправились в дальнейший путь, служки поправляли свечи и уносили святые дары с алтаря. В боковом нефе четыре брата-францисканца, собравшись вместе в круг, пели гимн о любви. Их хорошо подобранные голоса отражались от каменных сводов, порождая медитативное звучание, слышимое со всех точек внутри храма.

Посередине пространства собора на полу был начертан лабиринт, чем-то напоминающий «розу», и не менее прекрасный в своём великолепии, не уступающий по красоте ни резным порталам, ни ярким, преимущественно красно-синим, витражам на окнах.

— Моя роза… — прошептал Джованни, охваченный необъяснимым волнительным чувством, вглядываясь в шестилепестковый цветок, стройным стеблем простирающийся от его ног и венчающий лабиринт, обозначая его центр, его сердцевину. И одиннадцать кругов замыкали этот центр, предлагая жаждущему погрузиться в свои мысли, успокоив чувства, проникнуться экстазом и, добравшись до центра, получить ясный ответ на самый волнующий для себя вопрос.

Джованни без сомнений вступил на этот путь.

Поначалу мысли роились у него в голове, порождая вопросы и сомнения, но никак невозможно было выбрать главный. Джованни слушал. Этот нестройный хор успокоился лишь на второй петле, когда одна из мыслей взяла верх над всеми: «Кто для меня Михаэлис?».

Чувства обострились до предела, вызывая дрожь, затапливая теплой убаюкивающей волной, настолько чистой и лишенной внешних повседневных воспоминаний, что тело Джованни откликнулось расслаблением и ощущением наслаждения. Будто укрыли его сейчас со спины теплым плащом, обещая райское блаженство.

Тем, каким он сейчас стал, тем, что он сейчас имеет — он обязан лишь ответному чувству любви к нему единственного человека. Пусть иногда несдержанного и жесткого, требовательного и нетерпеливого, быстро вспыхивающего страстью, но нежного в проявлениях своей заботы.

Быть может, Господь и наделил Джованни красивой и притягательной внешностью физического тела, искушая ею других и заставляя похоти преобладать над искренними дружескими чувствами, но это — всего лишь внешняя оболочка, которой можно было лишиться в один миг, если оступиться и вызвать на себя божественный гнев. Однако внутреннее её наполнение — целиком заслуга Михаэлиса, спасающего, поддерживающего, обучающего, порой заставляющего переступать через себя, но сотворившего из Джованни полноценного и уверенного в себе и своих поступках человека.

И внезапно Джованни понял, что не стоит насильно заглушать в себе чувства, припоминая смутные действия и слова, брошенные в гневе, не нужно отвергать и гасить позывы сердца и желания души. А самому внести свою лепту, создавая новое, преображая старое, опереться на то, что уже имеешь, что уже вложено внутрь. И не оборачиваться, бессмысленно терзая себя прошлым.

Если они искренне любят друг друга, то не перестанут любить, поддавшись обстоятельствам, но любить — не значит ревниво требовать от другого близости и самоуничижения. Любить — это отпустить, наделив своим безмерным доверием.

Джованни дошел до центра и восхитился могучими силами, что были влиты сейчас внутрь его. Показалось, что он теперь обладает всеми ключами от жизни и получил от Господа разрешение и поддержку в дальнейших планах. Представления о последующих шагах уже не были зыбкими колебаниями, похожими на тусклый свет, выхватывающий неясные очертания предметов, а стали ярким и ясным сиянием. Джованни начнет свои странствия, довершив их до конца, и обязательно вернется, сохранив любовь в своём сердце. И будет принятым любым, пусть даже полностью изменившимся, но не переставшим быть по-прежнему желанным.

— Спасибо тебе, — прошептал Джованни, исполнившись слезами, обращая свой взор наверх, к небесам, к Творцу, что наблюдает постоянно за всеми, посылая им испытания.

Вытирая ладонями слёзы, он вышел из круга и направился к выходу, не сомневаясь, что все события, которые с ним произошли за последние месяцы: не только исчезновение Михаэлиса, но и договор с Готье, встреча с семьёй, странные ночные действия с телом в горячечном бреду, похищение двумя незадачливыми рыцарями — направляли именно сюда, под своды шатрского собора, к исцеляющему лабиринту, который Джованни должен был пройти, получив поддержку и наставления к дальнейшему своему пути.

***

[1] сейчас на соборе две разные башни. Северная башня в архитектуре «пламенеющей готики» была перестроена в XVI.

[2] если вы видели в притворах католических соборов или внутри встроенные в стену чаши, то раньше там была святая вода и символический акт — опускание в нее двух пальцев при входе, показывал очищение и присоединение к священнодействию.

Во время мессы двери в церкви закрывались. «Опоздал минут на пять» — такое объяснение не проходило. В закрытые двери никто не ломился.

Месса служится даже если никто на нее не пришел. Даже в современности (сам был свидетелем) — в церкви, очень старинной, в маленьком французском городе, основной вход был заперт, но защелка бокового входа легко отходила, поэтому было несколько двусмысленно — можно или нельзя. Внутри никого не было, даже священника. Музыка, пение, священные тексты — всё читалось в записи.

========== Глава 9. Девица Мария ==========

Раймунд и Бриан терпеливо дожидались его возвращения в том конце площади, где были сгружены повозки торговцев. Агата с дочерью неторопливо прохаживались между рядов, присматриваясь к лентам и платкам. Мария так и продолжала сидеть, спрятавшись в повозке. Когда они вновь тронулись в путь, перекусив хлебом и вареными яйцами, ибо неделя строгого поста еще не началась, Агата перебралась внутрь, усевшись рядом с сестрой, Раймунд развалился посередине, намереваясь поспать, заняв всё свободное пространство – только ноги торчали. Бриан ласково улыбался дочке Николя и усадил её рядом с собой управлять повозкой, а Джованни осталось лишь плестись за ними сзади, придерживаясь за подпругу второй лошади. Николя не дал им в дорогу седла, а флорентиец не был уверен, сможет ли долго держаться верхом на спине животного, имея в руках только повод уздечки.

Дорога, по которой они следовали, была проторена и утоптана ногами многочисленных паломников, спешащих из Шартра в Тур. В середине дня стало теплее, солнце вышло из-за свинцовых туч, и было заметно, что кусты на открытых полянах, согреваемые лучами, уже подернулись нежной салатовой листвой, распустив почки. Трава в полях давно налилась зелеными соками и стала пригодной для выпаса. Когда путники проходили мимо одной из многочисленных рощ, что часто встречались им по дороге, наперерез их лошади кинулся нищий старик.

Бриан натянул поводья и остановился. Незнакомец смиренно, со слезами на глазах, умолял разрешить ему следовать рядом с повозкой, поскольку отбился от основной группы паломников, а идти в одиночестве было очень страшно. Он пристроился рядом с Джованни и шел достаточно уверенно, опираясь на длинный посох.

Старик оказался монахом, на что указывала его выбритая тонзура, и был из тех, кто видит смысл своего существования в путешествиях от деревни к деревне, выступая с проповедями на площадях, и зарабатывает на пропитание подаянием.

Вначале все продолжали путь молча, погруженные в собственные мысли. И только Джованни не сомневался, что Бриан, будучи скрытым от чужих глаз, уже вовсю милуется с хозяйской дочкой. Их головная лошадь шла неровно, поводья то отпускались, то внезапно опять натягивались, заставляя её ускорять шаг.

Старик заговорил первым, назвавшись братом Сульпицием:

– Как вижу, вы, господа добрые, следуете к святым местам, что почитаются издревле, благодаря славе Мартина Милосердного из Тура. Позвольте же мне скрасить ваш путь увлекательным рассказом о деяниях святого. Почтите за благость услышать о нем из первых уст, ибо говорить о духовных подвигах его я могу бесконечно, восторгаясь…

Всем показалось интересной возможность развеять затянувшееся молчание хорошей историей. И Сульпиций начал свой рассказ:

– С тех пор, как арианская ересь широко распространилась по миру, и истинные католические верующие начали притесняться, появился Мартин, ведомый рукой Господа…

– А что за ересь-то такая, отец? – перебил его Джованни. В сочинениях отца Бернарда, тех, что он переписывал, говорилось о ересях, но не об этой. – Какая-нибудь из старых?

– О, да! И самая заразная. Ибо многие первосвященники, что были посланы к другим народам рассказывать о Христе и обращать язычников в веру, были ей заражены, и эти народы – галлы, германцы, готы и те, что на Востоке, приняв крещение, уверовали ложно. А суть была в том, что некий учёный муж по имени Арий заявил, что Иисус Христос является «тварной» личностью, ибо «сотворён» он был Богом, чтобы, одевшись в видимую плоть, сойти на землю и начать проповедовать Слово.

– А мы верим…

– Да! – глаза Сульпиция загорелись светом вдохновения от собственных слов. – Мы утверждаем, что Сын равен Отцу. И вся Троица – одно лицо, что проявляется друг посредством друга. Так вот… – старик сделал паузу, намереваясь продолжить рассказ. – Святой Мартин был родом из Панонии [1]…

Первое прославление своё Мартин получил еще во время военной службы в северной Галлии, когда юный воин из хорошей семьи на глазах у всех совершил поступок, шокировавший окружающих. Он разрезал мечом свой плащ пополам и отдал часть нищему, чтобы тот прикрыл свою наготу от зимней стужи. Тот нищий, по рассказам самого Мартина, был никем иным, как Иисусом Христом, проверявшим своего оглашенного [2] на крепость вере.

К моменту окончания своей службы в императорской гвардии, а был Мартин уже к этому моменту далеко не мальчиком, наш будущий святой уже был крещён. И отправился он в город Пуатье к епископу Иларию, который, будучи мужем прозорливым, по слухам, хотел продвинуть Мартина по служебной церковной лестнице, но тот отказался. И поэтому получил «несправедливую» должность или послушание в качестве экзорциста. И вот на этой службе, путешествуя по разным землям, он и снискал свою славу. Дьявола видел воочию – и видимым и невидимым, о чём охотно делился со своими последователями, имея силу немалую: и бесов изгонял из людей и животных, и мёртвых оживлял [3].

А потом Мартин, прославленный своими видениями, удачно подвязался в епископы Тура, и с помощью поддержки горожан сломил сопротивление других епископов, утверждавших, что не может «человек столь жалкого обличья, в ветхой одежде и с нечёсаными волосами» претендовать на эту должность.

Житие святого было сразу написано после смерти Мартина его сотоварищами, и эта книга сначала распространилась в Риме, а потом по всем уголкам Ойкумены, до которых смогли только добраться его благодарные ученики. И слава святого, общавшегося с императорами на равных, творившего чудеса, боровшегося с бесами, разрушающего языческие капища, стала прекрасным подспорьем, укрепившим церковную партию, боровшуюся с арианством и победившую его впоследствии.

Вот такой рассказ, что скрасил дорогу до следующего ночлега подле Бонваля, услышали путники и восхитились красноречием старца Сульпиция, который, не замолкая ни на миг и черпая силы в воспоминаниях о святом, развлекал их на протяжении всего дня, а потом исчез.

Переночевав в маленьком городке на постоялом дворе, снимая две раздельные комнаты – для мужчин и для женщин, наши герои продолжили свой путь ранним утром. И, не дожидаясь середины дня, остановились на отдых рядом с густой рощей, через которую протекал ручей.

Джованни незаметно для других, увлеченных спором, как именно следует правильно готовить кашу и класть ли в неё овощи прежде, чем зёрна набухнут, прихватил с собой кусок полотна и свою суму с мазями и отправился «рожать», углубившись подальше в лес. Ручей тёк между холмистой местностью в глубокой лощине. Деревья и кусты рядом с ним образовывали непроходимые стены и заслоняли берега так, что невозможно было подойти, а на открытых полянах большие камни не давали ручью менять направление, подтапливая низины.

Флорентиец нашел подход к ручью и омылся в его обжигающих холодом водах, присев прямо голой задницей на гладко обточенные камни. Затем, мучаясь подозрением, что его товарищи тоже могут пойти исследовать дно ручья, решил получше скрыться от посторонних глаз, перебрался на другой берег, поднялся на высокий бугор, с которого место переправы хорошо просматривалось, и принялся копаться в суме, чтобы найти мазь.

Хруст ветки отвлёк Джованни и заставил обратить взор в то место. Девица Мария стояла напротив толстого дерева, блаженно закатив глаза. Хорошо так стояла… задрав спереди подол юбки. Затем Джованни ещё долго сидел, прячась в густых зарослях, и лечил свой зад на одном берегу ручья, а в это время на другом – девица Мария, вглядываясь в зеркало, скребла свои щёки острым ножом.

– Что же это творится! – беззвучный возглас вырвался из груди флорентийца, когда девица Мария, вновь замотавшись в свои платки, осторожно оглянулась по сторонам, встала коленями на низкий камень, подняла подол и начала обмывать в ручье свой член.

Удовлетворившись наведённой чистотой, девица опять сгорбилась, приняв вид калечной жизнью старухи, и медленно побрела прочь, размашисто раздвигая перед собой ветки.

То, что Николя их обманул, подсунув незнакомого мужчину заместо свояченицы – было ясным. Загадкой оставалось лишь то, кого именно везут в Тур, так тщательно скрывая от посторонних глаз, и что за поклажу перевозят их спутницы, заполонив ею в возке всё жизненное пространство. Неприятный холодок пробежался по спине – в очередной раз оказаться втянутым в какие-то тёмные дела, связанные с нарушением закона, и быть пойманным городской стражей или, не допусти Господь, посланниками инквизиции – совсем не хотелось.

Потом доказывай на дыбе, что тебя обманули, ввели в заблуждение, что ты ничего не знал… Нужно было срочно раскрыть обман… и лишиться коня, провизии, оставив двух беззащитных женщин посереди леса. Джованни надел штаны, медленно сполз к ручью. Пора было возвращаться, но нужное решение так и не приходило на ум.

А если играть в открытую? Как это сделал некогда Жак Тренкавель, торговец шерстью. Грешен, раскаиваюсь, знал, но жадность – такой сладчайший порок! Сгубила душу на корню! И все они вшестером расскажут одно и то же, а не будут оправдываться, что не знали. Но кто этот мужчина? Беглый еретик? Может и не разыскивает его никто. И проповедей он не читает, и умы не смущает.

Джованни вернулся к своим товарищам. Они сидели с женщинами и поглощали сваренную кашу, девицы Марии нигде не было видно. «Опять прячется в повозке», – догадался флорентиец. Раймунд протянул ему миску горячей каши. Бриан и дочка хозяйки, рассаженные по обе стороны от костра, кидали друг на друга зазывающие взгляды.

– А что сестра твоя к нам не присоединится? – осторожно обратился Джованни к Агате. – Или нашего общества чурается.

– Смущается бедняжка, – обыденно ответила женщина, подскребая ложкой остатки каши со дна своей миски.

– Может быть позовём? Познакомимся?

– Не стоит, – уже холодно сказала Агата, собрала пустые миски и пошла к ручью, чтобы их помыть.

– А ты, милая, что скажешь? – Джованни переключился на дочь. – Прячете от нас свою тётушку, говорите, что девица… какая же она девица, если член имеется? А?

Щеки девушки пошли красными пятнами. Раймунд с Брианом так и застыли с открытыми от удивления ртами.

– Мама! – взвизгнула дочь, призывая Агату. Та, бросив всё, прибежала обратно.

– Они, они… – девушка указывала пальцем то на Джованни, то на Раймунда.

– Вы что же, греховодники! – взвилась Агата, грозно сверкнув очами, и поперла на Джованни, почти завалив его на спину, с силой схватила за плечи. Он еле успел отставить миску с кашей. – Кто мне обещал не чинить обид?

– Мы и не чиним! – возмутился Джованни. – Я твою дочь и пальцем не тронул!

– А кто? Отвечай! – она крепко его встряхнула.

– Сестра твоя, девица Мария! – нагло ухмыльнулся флорентиец. – Как выскочит, и давай своим членом трясти. А я ведь тоже девственник! И товарищи мои! Зачем нас греховным делом соблазнять?

– Девственник… как же! – таким заявлением Агату было не смутить. Она вся преобразилась из разъяренной львицы в циничную стерву, чем-то напоминающую Гумилиату по манере говорить. Даже глаза жмурила, как она. – Хватит выдумывать! Догадался, значит.

– Ага, – согласился Джованни, уже изрядно подмятый под дородное тело Агаты. – Давай договоримся, что девица Мария – это твой полюбовник, которого ты от мужа скрываешь, и спокойно продолжим путь?

– Как бы не так! – торжествующе рявкнула на него Агата, продолжая удерживать. Потом громко позвала: – Брат Май, выходи! Тебя раскрыли!

Девица Мария, подобрав юбки, бесстыдно свешивая вниз жилистые и волосатые мужские ноги, выпрыгнула из повозки и подошла к ним:

– Сестра моя, негоже так лежать на мужчине, что не является твоим мужем. – упрекнула Мария глухим басом.

– Пусть полежит, я не против! – возразил Джованни, притягивая Агату к себе, обхватив за талию. Он изо всех сил пытался сдержать смех, хоть и губы невольно расплывались в улыбке. – Ты ей не полюбовник и не муж, читай свои проповеди в другом месте. – Женщина попыталась вырваться, но флорентиец удерживал. – Так что, милая, кого мы тут везём: твоего ухажера или беглого преступника?

Агата нервно хохотнула. Но тут опять встрял тот, кого назвали братом Маем:

– Сестра моя, давай, наконец, скажем, и он тебя отпустит! Нет, я сам скажу! – девица Мария принялась разматывать платки на своём лице, явив взору всех присутствующих свой довольно молодой лик, чуть тронутый морщинами из-за постоянного воздержания в еде и усердия в молитвенных трудах. Незнакомец смиренно сложил руки на груди, приготовившись начать речь.

***

[1] территория современной Венгрии. Не буду подробно излагать его Житие (см. Википедию), остановлюсь лишь на ключевых моментах.

[2] низшая степень в структуре адептов веры. Оглашенные допускались только в притвор церкви и не допускались к присутствию во время таинств – их вежливо просили покинуть помещение церкви после начала службы.

[3] все эти свойства имели высшую степень доверия, свидетельствуя о том, что Мартин Турский обладал способностями Иисуса Христа.

========== Глава 10. Тур ==========

От автора: с этого момента в моём повествовании начинаются события, направленные на знакомство моих читателей с другими средневековыми еретическими учениями. Они более сложные для понимания, поскольку происходят от тонкого догматического трактования слов Библии. Я постараюсь максимально их упростить и везде дать объяснения. Если до этих пор о ереси катаров, вальденсов и лжеапостолов я рассказывал, цитируя перевод книги Бернарда Ги и придавая его языку живость, то сейчас мы с вами будем наблюдать, как возникшая ересь распространяется и развивается.

Я намеренно ничего существенного не писал ранее о спиритуалах, братьях Свободного Духа и бегинах, поскольку это огромный объем информации. Сейчас я хочу изложить его не сухим языком учения, а посмотрев со стороны простого народа, того кипящего котла, в котором все эти идеи варились именно в это историческое время.

Брат Май — историческая личность, несколько раз упоминаемая в свидетельских показаниях. О нём практически ничего не известно, но по моим наблюдениям — костры в Лангедоке заполыхали, когда бегинки и бегарды севера Франции начали активную деятельность на Юге (1317–1318 гг.). Брат Май был сожжен в Нарбонне и вошел в мартирологи бегинов после расправы над спиритуалами в Марселе в 1318 г.

Я уже немного коснулся сути учения бегинов и бегардов о душе в своём произведении «Бегинка, ангел и инквизитор». Читать сложно, особенно понять суть переводов из книги Маргариты Поретанской, но сейчас я буду упрощать, адаптируя настолько, чтобы догматическую суть («сакральную лабуду») понял простой неграмотный французский крестьянин.

***

— Я не причиню вам зла, добрые люди! — брат Май в подтверждение своих слов в отрицании замотал головой. Рыцари рассмеялись ему в лицо.

— Кто бы говорил! — грозно воскликнул Раймунд. — Зачем прячешься, как вор?

Хозяйкина дочка всхлипнула, Бриан принялся ее утешать, приобняв за плечи.

— Мы решили… что так безопаснее путешествовать… с рыцарями, — выпалил брат Май. — Когда три женщины, то заботы о безопасности больше. А если у женщин уже будет один защитник, то вы бы на меня злыми волками смотрели. Вот как сейчас…

«Ловко вывернулся! Это кто еще из нас решил вести себя как Тренкавель?»

— А ты, уважаемый, не торговец ли шерстью? — Джованни расцепил руки и попытался выбраться из-под Агаты, но не тут-то было! Женщина уже сама держала его крепко и оглаживала многообещающе спину.

— Нет, — недоумённо ответил брат Май, — я ткачеством занимаюсь.

— Это между постами и проповедями? — не унимался Джованни. — Ну, что еще, Агата? — с недовольством обратился он к женщине, она ухитрилась подсунуть руку между их тел и тёрлась ладонью по члену.

— Пойдем в повозку, — шепнула она на ухо.

— Девственность мою хочешь проверить? Покоя не даёт? — промурлыкал Джованни, стараясь придать своим словам хоть какую-то долю куртуазности. — Может, сначала поцелуемся?

— Поцелуй женщины — смертный грех для вставшего на путь просветления! Поскольку природа наша может его отвергнуть, — уверенно заявил брат Май.

— Да? — живо откликнулся Джованни. — А как же… — он показал на пальцах, что имеет в виду, — вы нам размножаться предлагаете?

— Любое соитие не грех! — возразил брат Май. — Особенно во время искушения. И если его отвергать — значит, идти против своей природы! [1]

Рыцари от удивления пооткрывали рты: им-то всю жизнь твердили, что как раз — весь грех в соитии, точнее, в том удовольствии, что можно получить. А тут — брат говорит, что искуситься и излиться в страсти — можно, поскольку ничто не идёт супротив человеческой природы.

— Здорово сказано! — воскликнул Бриан, переводя дух. — А подробнее можно?

Брат Май ласково ему улыбнулся, расцепляя руки на груди и устремляя ладони по направлению к Бриану, будто желая заключить того в объятия:

— Конечно, брат мой, я еще многое могу тебе поведать.

Джованни опять почувствовал себя в одиночестве: его спутники прельстились. Он оттолкнул от себя Агату, поднял с земли миску с остывшей кашей. Пихнул полную ложку в рот, пожевал, собираясь с мыслями:

— Давайте так, если вы уже тут друг другу настолько полюбились, то спорить не стану. Едем в Тур, как договорились. Но речей твоих, брат Май, я слушать не желаю, и пищу теперь буду принимать отдельно, а не сидя рядом [2].

— Твоё право, брат. Душа твоя еще в начале пути к слиянию с Господом, и чтобы идти по нему — требуется твоя свободная воля, — мягко, без доли враждебности ответил брат Май, но внимательно оглядывая с ног до головы.

Джованни отвернулся, с жадностью поедая кашу, поскольку был сильно голоден, и ему уже не было дела до разговоров о душе, желудок требовал своё.

Последующие дни брат Май уже не так тщательно скрывался, переодевшись в рясу, но носа из повозки не показывал. Разговорами своими он занимал спутников только во время совместных трапез на природе, а в остальное время — молчал. Джованни, получив свою порцию, отходил подальше, чтобы у его спутников и сомнений не было, что он их не слушает. Агата больше не делала никаких попыток прижаться к нему теснее, видно, всё происшедшее было игрой в соблазнение, а не настоящим её желанием.

Вынужденное уединение благоприятно сказывалось на состоянии души Джованни, ему вспоминался Шартр и те истины, что он породил в голове. «Доберусь до Агда, возьму свои вещи, отдам письмо епископу, помолюсь за душу Стефануса и сразу уеду во Флоренцию, не буду задерживаться, одного дня мне хватит на устройство дел. А Михаэлис? Если любит — поймёт и отпустит, не станет преследовать и упрекать». Он смахнул с глаз навернувшиеся слёзы.

***

Миновав Шатодён, они достигли Клоэ — следующей остановки пилигримов в Компостеллу, рассмотрели яркие фрески на тамошней церкви Богоматери. Графский замок Вандома возвышался над городом, поражая крепостью своих стен, выдержавших немало осад в прошлом: говорили, что тут побывали короли Филипп Август и Ричард Львиное Сердце. В аббатстве Троицы среди сокровищ хранилась слеза, обронённая самим Христом у могилы Лазаря.

Замок в Лавардине тоже претерпел осаду англов и был освобождён французским королём, но больше пилигримов в городе интересовала церковь святого Генезия и огромная фреска в хоре — Христос во Славе. Рассмотреть настенные росписи предлагали церкви и в Монтуре, и в Сант-Жак-де-Гере.

Сюжеты не менялись, но имели особый смысл: человек, вступивший на особый путь, долгий и трудный, что должен был завершиться в Компостелле, отрешался от всего земного и суетного, настраивая мысли и чувства на божественные вибрации — в размышлении, созерцании, проникновении внутрь самого себя.

***

На шестой день как они покинули Шартр, перед путниками предстал Тур [3]. Сохранивший память о разрушительных и кровавых набегах норманнов и битвах королей, что проходили под его стенами, город обзавёлся внушительного размера стенами, замком и подвесным мостом. Поскольку совместный путь заканчивался именно здесь, то Бриан направил их повозку к мосту через реку, а не стал сворачивать влево — к аббатству Мармутье, основанному Мартином Турским, как многие из паломников, идущие рядом.

Более того, брат Май уверял, что именно в Туре ждут его друзья. Уж в этом Джованни нисколечко не сомневался — среди толпы, отмечающей Пасхалии, легко затеряться таким же еретикам, как этот брат. Но новое, наконец, озвученное Раймундом и Брианом известие сразило его наповал. Они не расстаются… Более того — их «весёлая» повозка ещё послужит замечательным убежищем не только для брата Мая, но и всех его друзей. Кроме Агаты с дочерью, которые, исполнив свою миссию, засобирались в обратный путь.

— И куда же вы поедете? — с немалой долей радости в голосе спросил Джованни. Вот ему в Туре точно было нечего делать. Конечно, очень хотелось постоять на пасхальной мессе, но следовало поспешить. Да и оба рыцаря, завороженные речами брата Мая, уже давно подзабыли и про Монтесу, и про Понче, и про сундуки с золотыми турнозами.

— Как куда? — удивился Раймунд. — С тобой! Брату Маю нужно в Нарбонну, а тебя высадим в Агде как раз по дороге. Потом вернёмся.

— Вы мне… предлагаете с толпой… еретиков? — Джованни сначала покраснел, а потом побелел от переполнившего его гнева и сжал руки в кулаки, встал в стойку как боевой петух.

— Ты что? Какие еретики? Они же такие милые люди! — встрял в их разговор Бриан.

— Надеюсь, Агатина дочка тебе хоть хорошо отсосала? Или сама Агата? С чего это они все вдруг стали такими желанными?

Бриан стушевался: он плохо представлял, что это такое. Рукоблудствовал — да, целовался — да, а вот…

— Тогда что же вас в них так прельстило? — Джованни всплеснул руками, согнутыми в локтях, выставив ладони с напряженными и прижатыми друг к другу пальцами по направлению к собеседникам, требуя немедленного ответа. Он злился и хмурился: либо они сейчас разбегаются в разные стороны, либо путешествуют одни.

— Брат Май добрый! — ответил за всех Раймунд. — Не ругается, не заставляет, не стращает. И в чем бы я ему ни покаялся…

— Так ты ему еще и исповедовался?! Stronzo! Merde! — Джованни уже не знал, как ему выразить то, что внутри «накипело» к этим двум тупоголовым рыцарям, которые по великой случайности избежали ареста, пыток и приговора инквизиции, а теперь наивно лезли на сложенный хворост, чтобы надёжно сгореть у столба [4].

— Жан, ну не понравился тебя брат Май, так и скажи! — Раймунд мягко прикоснулся к его плечу. — Что ты на нас злишься?

— Я не злюсь, — выдохнул Джованни. — Я за нас переживаю… но больше за себя! Мне теперь всю дорогу придётся идти поодаль, чтобы проповедей не слушать и делать вид, что я вас не знаю.

— Ну, хорошо… — Раймунд задумался. — Давай ты просто будешь изображать паломника, которому страшно путешествовать одному? Как тот старик? А мы попросим брата Мая и его друзей не слишком усердствовать. А если спросит кто, то ты — не с нами.

— Ладно! — согласился Джованни. — Я пойду пройдусь по городу. А вы повозку не переставляйте, чтобы я вас нашел.

Он направился к собору Сен-Гатьен — главному в Туре, горделиво возвышающемуся над домами, устремив вверх свои две башни. За ним была устроена церковь, где покоились мощи святого Мартина. Джованни задрал голову и долго рассматривал собор, дивясь на ряд высоких окон под его крышей, что были украшены разноцветными витражами, и огромную «розу» над тремя порталами. Охваченный мыслями о божественном, близкими к экстазу, флорентиец не сразу понял, что вызывает в нём беспокойство: к гомону толпы, выкрикам торговцев, скрипу обода колёс, стуку башмаков по мощеной площади примешивался еще какой-то звук, знакомый… И он пошел на него, чувствуя, как сердце переполняется радостью — это была кифара. И единственный человек, чьи пальцы могли исторгнуть это дрожащее звучание, был Антуаном Марсельским.

Уже сквозь одежды, спешащих по улице людей, Джованни разглядел седые волосы своего друга, собранные сзади в пучок, склонённую над инструментом голову… Антуан изображал из себя нищего, присевшего на каменные ступени одного из домов и выставившего перед собой глиняную плошку с мелкими монетами.

— Что, выгнала тебя Фина? — он склонился над его плечом, заставив вздрогнуть от неожиданности.

— Джованни! — кифара со стуком легла на камни, а Антуан вскочил, обнимая и расцеловывая в обе щеки. — Каким ветром?

Они присели рядом, наперебой делясь своими новостями. Нет, Фина не выгоняла: Антуан у нее всегда проводит зиму, а как солнце пригреет, отправляется на заработки. У него уже давно есть постоянные клиенты, что собирают группы паломников, и остаётся только дождаться праздника Пасхи, чтобы отправиться в путь.

— Ты со мной пойдёшь? — Антуан несколько раз задал свой вопрос, вглядываясь в глаза Джованни в поисках положительного отклика на своё предложение.

— Нет, — отвечал тот всякий раз и продолжал рассказывать о Флоренции, о Луциано, о Михаэлисе, о Готье, о своём побеге из Парижа.

— Тебя будут искать! — уверенно заявил кефаред.

— После того, что сотворили — вряд ли!

— Да, брось! — Антуан с сомнением покачал головой. — Судя по тому, что ты рассказываешь, у тебя был бред. А он бывает в сильной болезни. Лечили они тебя, парень!

— Но я же помню, что у меня руки были связаны! Насиловали, точно! — Джованни возмутился тому, что друг ему не верит.

— А почему тогда девицу нетронутую из себя строишь: тут помню, а здесь не помню? Если бы насиловали, ты бы помнил от и до. Ты же мне какие-то обрывки рассказал: уснул с больным задом, проснулся опять с больным задом. Что было между, кроме того, что ты был связан и один полюбовник тебя сзади держал, а второй спереди руки пихал? Не член же!

— Думаешь? — Джованни с сомнением напрягал память. И верно — кроме неясных теней, о той ночи он не знал ничего. Потом решительно тряхнул головой. — Всё равно, правильно, что я тогда от них ушел.

— Джованни — ты опытная шлюха, насилием тебя не удивишь. Что тебя сейчас беспокоит? — Антуан схватил его за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза. — Плюнь на всё. Оставь в прошлом. Иди своим путём. Если кто и прискачет из бывших любовников, тогда и будешь с ним разбираться.

— Главное, чтобы первым Алонсо Понче не прискакал! — усмехнулся флорентиец.

— Отомстишь за смерть Стефануса, — спокойно ответил Антуан.

Внезапно кто-то тронул Джованни сзади за плечо и очень грустно спросил:

— Ты — мой ангел? Ты же мой ангел?

Он резко обернулся. Рядом стоял высокий человек в драной монашеской рясе, с коротко остриженными светлыми волосами и глазами, полными слёз и безумия. Но Антуан внезапно вскинулся на него, будто знал много лет, и был совсем не рад встрече:

— Пошел прочь, Змей! Я на этой улице работаю!

Однако незнакомец продолжал держать руку на плече Джованни, смотрел не отрываясь:

— Антуан, чего он хочет? — сквозь зубы проговорил флорентиец, не желая вызвать у безумца какой-нибудь приступ ярости, за то, что развеивает его видения.

— Это Змей, — устало откликнулся Антуан, прямо ему в ухо. — Любовника своего всё ищет, на этом и свихнулся. Имени его не помнит, только Ангелом и называет, — он повысил голос. — Змей, руки убери! Это — мой ангел, и зовут его Джованни, а ты какого ищешь?

— Филадельфийского…

***

[1] Осуждение ереси бегинов и бегардов произошло на Вьеннском соборе (XV Вселенский собор) Римско-католической церкви, проходившем с 16 октября 1311 г. по 11 мая 1312 г. в Вьенне (на юго-востоке Франции, близ Лиона). Общее число собравшихся — около 300 человек. Перед собором стояло три вопроса: рассмотрение обвинений против Ордена тамплиеров; вопрос о защите христианских святынь в Святой земле; перспективы церковной реформы.

В 28 постановлении изложено описание секты: «гнусная секта порочных людей, называемых «бегарды» и неверующих женщин, называемых «бегинки», распространилась в королевстве Германии. Эта секта, сеющая злые дела, хранит и утверждает в своих кощунственных учениях следующие ошибки». Было определено 8 ошибок. Я привожу седьмую: «В-седьмых, поцелуй женщины является смертным грехом, так как человеческая природа не смогла его отвергнуть, но половой акт — не грех, особенно во время искушения, так как это является отвержением самой природы».

[2] слушал проповеди и принимал пищу совместно — это первичные обвинения в ереси, которые использовала инквизиция, чтобы отделить тех, кто будут осуждён, от тех, кто ересь не поддерживал.

[3] описание Тура буду давать по плану города 1560 г. Других нет. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/b/b9/Plan-Tours-.jpg

[4] исповедоваться можно было только действующим священникам. Право принимать исповедь было ещё только у францисканцев, но в начале XIV века, когда началась борьба со спиритуалами, им это было запрещено папской буллой.

========== Глава 11. Турский ангел ==========

— Филадельфийского [1]? А кто это? — почти одновременно спросили Джованни и Антуан.

— Эх, — вздохнул тот, кто звался Змеем. — Это самый важный ангел. Ему доверены ключи от Неба! Братская любовь — имя его.

— Змей, — нетерпеливо, с нескрываемым раздражением в голосе, ответил Антуан, — тебе пива выпить не с кем? Или денег еще за свои откровения не насобирал, поэтому — не на что?

— У тебя доброе сердце… — Змей сглотнул сухой комок, застрявший у него в горле. — А я бы тебя хлебушком угостил, а?

— Ну, ладно, — смягчился кифаред. — Сейчас месса начнётся, тогда сходим. А пока не мешай мне. Иди, постой в сторонке! — Антуан вновь взялся за свою кифару.

Змей отпустил плечо Джованни и медленно направился с протянутой рукой в сторону соборной площади.

— Уф! — облегчённо фыркнул Джованни. — Он тут один такой?

— Шутишь? — хмыкнул его друг. — Полгорода. Все собрались на Пасху, поскольку паломники дают сейчас щедро. У нас тут всё расписано — кто, где и когда работает. Если вон туда за угол завернёшь, — он мотнул головой, откуда слышался запах пригорелого хлеба и тёплого свежего навоза. — Там проход к городским воротам и пересечение улиц. И там они проповеди читают: один сменяет другого, а простецы слушают то, что им нравится. Самые красноречивые собирают огромные толпы и имеют хороший приработок.

— А что говорят?

Антуан повернул к флорентийцу голову, смерив насмешливым взглядом:

— Ты бы назвал ересью. Даже не так! У твоего знакомого отца Бернарда не хватило бы чернил, чтобы всё это описать. Людям нравится! Особенно когда про церковников начинают говорить: мол, все погрязли в золоте и разврате. В последний год как-то больше про Апокалипсис разглагольствуют, про откровение Иоанна, про Святого Духа…

— Как же ты всё выслушиваешь? Не боишься? — удивился Джованни, перебивая своим любопытством звуки кифары.

— Слушаю и осуждаю. Но деньги тоже нужны. Попадаются лишь наивные простаки или слишком упёртые в вере. Хозяева постоялых дворов или таверн не спрашивают же тебя, прежде чем налить кружку пива, верный ли ты католик или нет? Не прислушиваются к твоим разговорам с товарищами, вот так и я — простой проводник. А до этих споров с церковниками мне дела нет!

— Хорошие у тебя измышления, — задумчиво почесал голову Джованни. — А то я тут опять влип в одну историю…

***

Как только двери собора закрылись за всеми желающими посетить дневную мессу, друзья переместились в маленький трактир, спрятанный посреди узких улиц. Там Антуана знали и привечали как родного. Решетчатые ставни пропускали мало света, но и скрывали всех тех, кто находился внутри. Бродячие монахи позволяли себе смеяться, профессиональные нищие снимали с ног нашлёпки страшных язв, воры перебирали срезанные кошельки, проповедники заговаривали о делах мирских, в общем, работающие люди позволяли себе расслабиться и отдохнуть. Змей тоже вскоре появился на пороге, ведя за собой… брата Мая.

— Мир вам, — рассеянно промолвил тот, узрев перед собой флорентийца. Джованни кивнул головой.

— Это брат Май, мой добрый друг, — представил его Змей, уже слишком бодрым голосом, окончательно сняв с себя личину безумца.

— Мы знакомы, — признался Джованни, поймав под столом руку Антуана, чуть сжимая ее показал мысленно: «вот тот самый еретик, о котором я говорил».

— Рад встрече! — вежливо ответил Антуан, внимательнейшим образом разглядывая брата Мая. — Присаживайтесь к нам за стол.

Служка сразу поставил две кружки пива перед новоприбывшими. О пасхальном посте тут и не вспоминали.

— Я теперь понял, о ком мне толковал брат… Змей, — нарушил молчание брат Май, — рассказывая об ангеле.

— Змей, ты опять за своё? — недовольно откликнулся Антуан. — Я же тебе говорил!

— Нам ангел нужен… ну, пожалуйста! На денёк! До Пасхи! — ответил Змей и посмотрел на них так жалобно, что мог бы растопить ледники самых высоких гор, но не сердце Антуана Марсельского.

— Сколько? — бесстрастно спросил кифаред.

Змей предложил ливр до Пасхи.

— Джованни не работает меньше, чем за два, — начал торговлю Антуан. И теперь уже он сжимал руку флорентийца, упреждая его сказать хоть слово, позволив только открывать и закрывать от изумления рот. — Посмотри какой он красивый, а если ему еще и волосы распустить по плечам, а в руки дать кифару…

— Может мне вообще раздеться? — нашелся Джованни, совершенно не понимая, о чём речь, но четко осознав, что его продают, и от того наливаясь гневом.

— Друг мой, — Антуан повернулся к флорентийцу, — успокойся! Мы обсуждаем сейчас совсем иные твои достоинства. Мы не в заведении у Фины.

— А что тогда? — с вызовом спросил Джованни, продолжая распаляться.

— Нужна только твоя внешность! В весьма благопристойном и целомудренном виде.

Их собеседники были немало удивлены услышанным разговором.

— Жан не рыцарь? — изумлённо спросил брат Май.

— Рыцарь, рыцарь… — успокоил их Антуан, — у него еще много всяких разных достоинств имеется… Так вы согласны на два ливра?

— Я не согласен ни на что, пока вы все трое не объяснитесь! — заявил Джованни. Ему не нравился брат Май, не нравился Змей, не нравилось, что Антуан втягивает в какое-то тёмное дельце. «А еще друг называется!»

— Нам нужен ангел! — Змей отхлёбывал из кружки мелкими глотками, быстро, словно утолял жажду. — Я заплачу, — он уставился в раскрасневшееся лицо Джованни, будто пытаясь своим взглядом проникнуть под кожу. — Нам нужен фигляр, что сыграет ангела, пока брат Май будет читать свою проповедь и собирать народ.

— Что от меня требуется? — Джованни встретился с его внимательными, подёрнутыми какой-то мечтательной поволокой глазами. Змея терзали страсти, сродные в теми, что и других, представлявших флорентийца податливым в своих объятиях. Но эти мысли претендовали и на его душу, пытаясь захватить ее, изменить, подчинить себе всецело. И от этого становилось страшно. — Не смотри на меня так!

Змей разорвал их зрительный контакт и обратился к Антуану:

— Ты сможешь успокоить своего друга и объяснить, что ему ничего не угрожает?

***

Пока брат Май, рассуждая о божественном времени пришествия Святого Духа развлекал и смущал народ, Джованни, облаченный в длинную белоснежную камизу до пят, сидел на облучке их возка с бубенчиками и сосредоточенно касался струн кифары, помогая собирать деньги с тех, кто хотел бы облегчить путешествие своей души на встречу с Создателем.

Появление ангела во плоти произвело должное воздействие на умы простых людей, некоторые из них решили повременить с дорогой в сторону Компостеллы и посетить другие, не менее значимые места, где проявление святости чувствовалось намного сильнее, например, Монпелье или Нарбонн. Джованни не сильно разделял подобные устремления, но тщательно изображал из себя ангела, в чём сильно преуспел. Детям особенно нравилось трогать его за полу рубахи или ремешки сандалий, просить о том, чтобы «ангел возложил руки им на голову».

Сидеть весь день, изображая ангела, пока брат Май увеличивал ряды своих сторонников, было нелёгким делом. От неподвижности начинала болеть спина, внезапные порывы ветра были ещё холодными, и как только Джованни начинал дрожать и покрываться гусиной кожей, появлялся Змей с тёплым плащом, накидывал ему на плечи, согревая, и не слишком целомудренно обнимал за плечи или талию. Флорентиец тихо огрызался, Змей делал вид, что проявляет всего лишь заботу.

Следующий день встретил пасмурным небом и накрапывающим дождём. Сторонники брата Мая переместились в другую часть города, но те, кто хотел бы послушать речи проповедника, уже знали место, где его найти. Камиза намокла и липла к телу, большую часть времени Джованни кутался в плащ. Дождь полил не переставая в самом начале дневной мессы, когда большая часть паломников вошла внутрь собора.

Вначале плотная ткань возка еще могла укрыть от тяжелых капель, но когда на город опустилось облако, стихия разыгралась не на шутку, обратив улицы в мутные потоки нечистот, сливавшихся в реку. Так каждый город очищал себя от пыли, конского навоза, мусора, желтых плевков слизи из больных лёгких, гниющих ошмётков овощей, разложившихся трупов мелких птиц и грызунов, наполняя ими большие канавы под стенами, кишащие лягушками и комарьём. А когда те переполнялись, то воды широкой реки принимали этот гнилой коричнево-зелёный бульон и несли вниз по течению.

Спутники брата Мая заполонили аркады над входами домов — только там можно было укрыться от холодных потоков, льющихся с небес. Джованни со Змеем спрятались в одной из них, тесно прижавшись друг к другу из-за узости безопасного пространства. Змей обнял его за грудь и живот, положил подбородок на плечо и прикрыл глаза, уходя сознанием в какие-то безбрежные дали. В подобной недвижимости он действительно походил на аспида, свернувшего кольца вокруг своей жертвы. Джованни грелся теплом его разгоряченного тела с настороженностью, но не пытаясь освободиться, поскольку не чувствовал иного отклика от своего спутника, чем просто дружеские объятия.

— Так я обнимал своего Ангела, — неожиданно очнулся Змей, чуть приоткрывая смежившиеся веки. — Но его унесло от меня прочь людское невежество. Холодная метель безверия. И душа его теперь слилась с Богом, как и душа моей Маргариты… проклятые тамплиеры…

— Тамплиеры-то тут причём? — удивился Джованни, переходя на шепот.

— Если бы не они, то никто не осудил бы мою душу, мою девочку, мою Маргариту… — это женское имя Змей произнёс с нежным придыханием.

— А как же твой Ангел? Что произошло с ним?

— Он любил меня, как я любил мою Маргариту, и пожертвовал собой ради меня и вместо меня, защищая её и нашу Книгу. Я помню о них и продолжаю жить дальше: в снах, в скитаниях, в размышлениях… Чтобы не исчез светлый образ нашего союза в памяти людей [2].

— Печально, — проронил Джованни, не зная, что ещё ответить, поскольку жалости к вольнодумцам он не испытывал. Эти люди сами избрали свой путь, сражаясь гусиными перьями против хорошо вооруженного воинства Христа. И слишком много развелось таких, подобных Змею, что, начав задумываться в поисках смыслов, можно было вступить на зыбкую гладь болота. Вновь позволить опробовать на себе пыточный арсенал Джованни не хотел. Прошлые раны и так слишком долго затягивались, а вернувшаяся память вводила в трепет, хоть редко, но терзая ужасом перед теми, кого назначили «искоренять ересь» в любом ее обличии. Костры в Лангедоке горели и в то время нечасто, но своим наличием лишний раз напоминали о месте казни под стенами Агда и об именах Дамьена из Совиньи и Жана-Мари Кристофа.

***

Все постоялые дворы были заняты, люди спали в повозках, набившись, словно рыбы в бочку, и согреваясь дыханием друг друга. Так Джованни проработал три дня до Пасхи, и они с Антуаном честно поделили пополам полученные деньги. На этом друзьям пришлось расстаться: кифаред отправлялся со своими паломниками в Компостеллу, а брат Май и Змей, окруженные своими последователями, устремились в направлении к Шатору, чтобы пересечь поперёк несколько путей паломников и добраться до побережья Средиземного моря, вдоль которого уже следовал установленный веками краткий путь до Нарбонна.

Джованни пришлось уехать вместе с ними, как бы внутренне он ни сопротивлялся этому, но разум подсказывал, что так будет намного безопаснее, чем самому в одиночку пытаться достичь Агда другими путями. Раймунд и Бриан были этому рады, видно, еще взращивали в себе надежду добраться до золота. Джованни их не разочаровывал, наоборот, подбодрял, насколько позволяла совесть, строить планы на будущее. А будущее этих двух рыцарей теперь было накрепко привязано к брату Маю.

Только Джованни не оставляло чувство, что на его глазах сейчас вершится история: в почти свободный от еретической чумы Лангедок повозка с бубенчиками везёт новую заразу. И будет она уложена в стройную систему и описана летящим пером отца Бернарда, и еще много раз переписана Джованни.

Проезжая мимо гор Оверни, их повозка, сопровождаемая толпой сторонников брата Мая, остановилась на торговой площади одного из маленьких городков. Джованни прошелся вдоль узких улиц, вдыхая запахи теплого хлеба и свежего сыра и решая для себя, в какой из маленьких трактиров войти: тот, где на окнах верхнего этажа распускались бутоны герани в горшках или тот, что облюбовали местные старожилы. Но его внимание привлёк кузнец, в чьих умелых руках красовалась роза, искрясь нежными гранями железных лепестков на ярком солнце.

Роза была ИХ тайным символом. Любви запретной, страстной, чувственной, живой и вечной. Джованни не смог удержать себя от прикосновения к этому прекрасному цветку и понял, что обязательно должен увезти его с собой как добрый знак, посылающий силы и укрепляющий в желании соединиться вновь в трепещущем поцелуе, затапливающем незримым теплом слияние двух тел и душ.

***

[1] книга откровений Иоанна Богослова 3,7.

[2] подробнее в «Бегинка, ангел и инквизитор».

========== ЧАСТЬ IV. Глава 1. Поздняя весна в Агде ==========

Он приехал поздно. Миндаль уже давно успел отцвести, на полях поднимались ярко-зелёные травы, обещая обильный урожай. Городской мост через реку, такой памятный, отметивший начало долгого пути, был как обычно запружен торговым людом. Агд имел даже особый запах, манящий теплом и удовлетворением, словно вбирающим в родные объятия, обещающим напитать материнской любовью и нежными поцелуями. Первым человеком, что узнал путника, был стражник ворот, как всегда бдящий и имеющий долгую память на лица.

— Михаэлис! Михаэлис! — громкий окрик заставил вздрогнуть. Стражник, не замечая под собой ступеней, скатился с лестницы и еле удержался, скользя руками по гладким перилам. Его возглас привлёк к себе других людей. Коня обступили, не давая тронуться с места. К лекарю тянулись руки, оглаживали за икры, ступни, не решаясь поверить, что в город вернулись их счастье и надежда. — Палач вернулся! Наш лекарь вернулся!

Известие, передаваемое из уст в уста, всколыхнуло весь город. И неслись уже по улицам мальчишки, радостно вопя каждому из прохожих:

— Вернулся!

Медленно расступаясь, люди довели его до самых ворот тюрьмы, где в дверном проёме маячил Бертран, которого наняли обслуживать тюрьму еще два года назад, поэтому и Михаэлис, и Джованни были ему знакомы. Он подхватил лошадь под уздцы, обнялся со спешившимся палачом, махнул рукой, приглашая, а сам направился к воротам, чтобы завести животное во внутренний двор.

— Ты к нам надолго? — с надеждой в голосе спросил Бертран.

— Навсегда, — ответил Михаэлис, скрывая грусть под сенью опущенных ресниц, но наполняя радостью сердце Бертрана своим ответом.

— Пойдём! Я только ключ достану, — Бертран заметался за спиной Михаэлиса, начавшего своё восхождение по лестнице, в поисках ключа, пытаясь припомнить, какой подходит — из тех, что у него на связке, или тех, что лежат в комнате дознаний.

Палач остановился у двери в свою комнату. В ИХ комнату, не решаясь тронуть потемневшую от времени деревянную дверь. Только в кончиках пальцев, протянутых, почти касающихся, пробегали маленькие молнии, заставляя дрожать.

— Нашел! — сообщил улыбающийся Бертран за спиной палача. — Кстати, Жан был у нас недавно, я думал вы вместе…

Небо обрушилось всей своей тяжестью на плечи, не позволяя вздохнуть, сжав горло в надёжные тиски. Бертран продолжал болтать:

— Заходил, дня три назад. Сказал, что вещи свои хочет забрать. Работу нашел в другом городе, но где — скрыл. Говорит: у епископа Бернарда спрашивайте. Но точно не в нашем диоцезе!

— Он просил открыть эту… мою комнату? — пересохшим горлом спросил Михаэлис, и голос показался ему чужим.

— Нет, — удивлённо пожал плечами Бертран, — только его комнату. У него там одежда осталась. Немного. Вот её и забрал. Он здесь не задержался, сложил всё, в узел замотал и ушел. Мы даже не попрощались: я отвлёкся, а он уже исчез. Держи ключ! А мне вниз нужно.

Михаэлис вставил ключ в замочную скважину с третьей попытки. Или руки дрожали и немели, или ключ был слишком гладким и выскальзывал всякий раз, со звоном падая на пол. Палач наклонялся, подбирал со вздохом, и снова пристраивался к двери. А во рту стояла горечь.

Михаэлис толкнул жалобно скрипнувшую дверь, оказавшись на пороге погруженной во тьму комнаты, из-за плотно прикрытых ставен. Небрежно скинул суму с плеча прямо на пол, направился к окну и широко распахнул его, впуская яркий солнечный свет.

Его взгляд упал на застеленную кровать. Посередине неё лежал высохший цветок розы, почти утративший свои краски. Перед глазами пронеслось видение, как собранный в дорогу Джованни держит свежий цветок двумя пальцами. Его губы шевелятся, запечатывая в розе слова любви и надежды, потом касаются лепестков, слегка прихватывая в прощальном поцелуе.

Чувство невосполнимой потери внезапно затопило тело Михаэлиса, и он обессиленно опустился на пол, давая волю слезам. Здесь было все, что хранилось в ярких воспоминаниях — жадные поцелуи, нежнейшие ласки, объятия, прижимающие крепко к телу, жажда наслаждения, мерцающее удовольствие дрожащих от желания тел, сладчайшая истома, капли солёного пота на коже живота. Утопая в любви, они жили наяву, но будто во сне…

И эта роза… являя бренности черты, напоминала о том, каким проходящим может быть сон. Хрупким, разбивающимся неосторожно брошенным словом, неверно истолкованным взглядом.

— Жан, моё сокровище, неужели я навсегда потерял тебя? — шептал Михаэлис, стоя на коленях перед кроватью, обнимая её, касаясь губами жесткой ткани покрывала, утопая лицом в обильной влаге текущих по щекам нескончаемым потоком слёз.

***

Палач так бы и просидел вечность, не ощущая ни дня, ни ночи, ни голода, ни иной нужды, если бы в дверь настойчиво не начали стучать, и громкий высокий голос Обертана Николя — этого маленького городского воробушка, уважаемого нотария и просто давнего друга — не вернул из небытия. Михаэлис поднялся с пола, утерев слёзы.

— Привет! Ну, наконец-то! — Обертан приобнял его, почти дыша в пупок. — Я уже решил, что мы навсегда потеряли лекаря, и Господь прибрал твою душу. А ты, оказывается, живой! Где же ты был? Почему исчез?

— Дела у меня были на родине, — Михаэлис решил, что будет придерживаться именно этой легенды. — Нужно было срочно уехать, не теряя и часа. Я послание оставил, но Жан, видно, его проглядел, вот и разыскивать начал.

— Ох уж этот Жан! — всплеснул руками Обертан, проходя вслед за Михаэлисом в комнату и усаживаясь на стул. — Сам где-то всю зиму скрывался, занимаясь непонятными делишками, а потом заявился как ни в чём не бывало. Странно, что вы не встретились! Он только позавчера уехал. Всё такой же весёлый, улыбчивый…

— А с чего же весёлый? — удивился Михаэлис, присаживаясь за стол напротив нотария и вслушиваясь в его непринуждённую болтовню.

— А что же ему не радоваться? — продолжил разглагольствовать Обертан. — По слухам… это мне сам секретарь епископа поведал… Помнишь отца Доминика, что был у нас инквизитором? Вот он теперь у самого понтифика канцелярией заведует. И Жан — при нём.

— Как? — Михаэлис замер, точно пораженный молнией, не в силах понять, осознать, правильно объяснить себе умственными усилиями такое сочетание как Жан и отец Доминик. «Значит, инквизитор всё знает! И то, как Жан выжил. И то, что именно я его спас. Вот как оно повернулось! Но почему же Жан молчал об этом? Это первое, о чём должен был сказать, предупредить!»

— Вот так! — повёл руками в стороны нотарий. — Позвал меня к себе во дворец отец наш епископ Бернард, третьего дня это было. Показывает пальцем на Жана, который сидит у него за столом в приёмной, вот как мы сейчас, и говорит: господин Николя, вы правда все эти годы были наставником господина… как он его назвал, — Обертан обратил свой взор на червлёные балки потолка, будто именно там оно было начертано, — Мональдески из Флоренции? Я так ему осторожно отвечаю: да, я учил господина Жана своему ремеслу. Вы довольны его успехами? Да, доволен. А почему до сих пор не представили его гильдии нотариев и не выдали сертификат?

Маленький воробушек так увлечённо передавал свой разговор с епископом, что Михаэлис даже засмотрелся, забыв о тяжких думах, расплылся в улыбке, представляя…

— И вот, а я смотрю, Жан сидит злой, нервный, только губами шевелит, как рыбка. Видно, не нравился ему наш разговор, не по душе. Он же добрый, честный, ни разу меня ни о чём таком не просил, чтобы вот так ему и без экзаменов, и без оплаты что-то дали. А отец Бернард на своём настаивает: чтобы к завтрашнему утру всё было — и диплом, и рекомендательное письмо от гильдии.

— И просьбу епископа пришлось уважить… — медленно, растягивая слова, подытожил Михаэлис.

— Да, поскольку просьба эта пришла не просто так, а на скреплённой папской печатью бумаге. И отправился наш Жан теперь прямо в Авиньон к отцу Доминику.

— К волку в пасть! — невольно вырвалось возмущение из уст Михаэлиса.

— Почему же? — удивился Обертан. — Жан парень способный, да и в Авиньоне ему хорошо платить будут.

— Значит, говоришь, дня два назад уехал, — нахмурился Михаэлис. — Чего-то я его по дороге не встретил!

— Так он сначала в Нарбонну. Не одному же путешествовать. Там как раз францисканцы собираются, чтобы идти к понтифику с прошением, вот он к ним, как говорят, и примкнул. Подожди немного, когда они мимо Агда проходить будут, то Жана увидишь.

«Запру! В цепи закую в пыточной! Не позволю его забрать! Мой!» — пронеслось в голове Михаэлиса, вселяя в него безмерную радость.

— А ты? — Обертан смотрел на палача с хитрым прищуром. — Опять за старое? Палача у нас так и нет. Бертран за него. Инквизиторов тоже нет, хоть и обещали поставить к лету.

Михаэлис с нескрываемым торжеством поднялся и извлёк из своей сумы тесно свернутый пергамент, замотанный в тряпки, развернул на всю длину и положил на стол прямо перед нотарием:

— Мигель Фернандес Нуньес — действующий и полноправный магистр медицины с правом практиковать в диоцезе Агд.

— Ух ты! — Обертан восхищенно воззрился на бывшего палача и нынешнего лекаря. — Значит, я к тебе вторым… после епископа!

Михаэлис снисходительно улыбнулся:

— Я никуда теперь из Агда не уеду! Пойдём, прогуляемся по городу, мне нужно еще многих повидать. Заодно и моё возвращение отметим.

Столько счастливых улыбок, искренних пожеланий долгой жизни, хвалебных отзывов о своих достоинствах Михаэлис не получал еще никогда, казалось, весь город радуется его возвращению. Конечно, первым делом он одарил своим визитом епископа Бернарда, который принял его ласково и даже соизволил рассказать о подробностях письма из Авиньона, которое привёз Джованни Мональдески. Он подтвердил подозрения Михаэлиса насчет того, что автором письма был не кто иной, как отец Доминик из Йорка, который повстречал ученика палача в Авиньоне и, восхитившись его безмерными талантами в письме, решил предоставить тому место среди нотариев и секретарей в папской канцелярии. А чтобы назначение это не выглядело неприкрытым непотизмом [1], то убедительно попросил отца Бернарда оказать содействие: от имени диоцеза Агд выдать диплом нотария с правом практиковать.

Михаэлис про себя ещё раз удивился, насколько неисповедимы пути Господни, что столкнули Жана с инквизитором, который его пытал и осудил посмертно. «Который его возжелал своей прогнившей похотливой душонкой, насилуя в грёзах в разных позах, и от того получающий удовлетворение». Палач прекрасно помнил тот день, когда отец Доминик застыл, тяжело дыша по причине вожделения плоти, которое явственно проступило бугром под рясой, в то время как не менее возбуждённый Михаэлис прикасался к Джованни, медленно раздевая его напоказ, как бы невзначай касаясь груди, сосков, запуская пальцы в щель между ягодицами, поглаживая нежную кожу вокруг крепко сжатого ануса. Тогда всё казалось игрой и дьявольским наваждением.

А теперь брат Доминик появился из небытия, властно прибирая «чужое», считая его своим по праву, прекрасно понимая, что желанию канцелярии Авиньона подчинится епископ Агда, а значит, у Джованни тоже не будет никакой возможности отказаться и не подчиниться, поскольку в диоцезе правит епископ, чьё пожелание — закон. И теперь, пока Авиньон не насытится и не освободит флорентийца из-под своей власти, работать и жить в Агде он не сможет. Это была хорошо и тонко просчитанная месть лично Михаэлису за ложь и сладость, что вкушал он все эти годы со спасённым им Мональдески.

***

Жена Стефануса Виталиса хлопотала по дому, старший их сын возился с дощечками на крыльце. Михаэлис ласково потрепал макушку мальчика, в котором уже начали проступать незаметные черты его погибшего друга. Ребёнок, которого он собственными руками когда-то принимал, вытягивая из материнской утробы, совсем не испугался, вспомнил, обнял, прижимаясь к бедру. Получил медовую сладость на палочке, что сразу же засунул себе за щёку.

— Здравствуй, Раймунда! — та не смогла сдержать вскрика, положила ладонь на грудь, успокаивая дыхание.

— Господь с тобой, Михаэлис! А я поначалу не поверила, что ты вернулся. Ну, что же я стою, — она схватилась за голову, заметалась по кухне. В углу было отгорожено одеялами пространство: там увлечённо лепили пирожки из глины две маленькие девчушки. Лекарь огляделся: из всех щелей выпирала нищета. При Стефанусе дом был чистым, крепким, а сейчас Раймунда явно не справлялась, хоть и выложила на стол перед Михаэлисом буханку белого душистого хлеба.

— Тебе кто-нибудь помогает? — Михаэлис поймал ее руку, заставляя усесться на скамью перед собой.

Раймунда покраснела, смутившись:

— Отец звал к себе, сказал, что хочет вновь выдать замуж [2], — она смахнула слезу. — Я не хочу. Выделил небольшое содержание, пока не одумаюсь. Стефанус же был сиротой. Вот и кручусь. А хлеб, — она кивком указала на стол, — Жан заходил, денег оставил, сказал, что чем сможет, тем и будет помогать.

— Раймунда, — Михаэлис не отпускал ее ладонь, сжал, заставляя поднять на себя взгляд, — я буду тебе помогать. Всегда! Детей помогу вырастить. Защищать буду, не дам никому в обиду. Буду другом. Ничего иного.

— Ох, забыла! — внезапно подскочила женщина, достаточно длительное время просидев в оцепенении, доверчиво вглядываясь в глаза Михаэлиса и размышляя об искренности сделанного ей предложения. Она протянула лекарю небольшой свёрток. — Жан просил тебе передать. Подарок.

На ладони Михаэлиса, осторожно развернувшего тонкую выбеленную ткань, символом клятв в вечной любви красовалась кованая роза.

***

[1] раздача знакомым и родственникам церковных должностей.

[2] после смерти мужа, если родственники мужа не брали на содержание, женщину могли отправить к отцу, который вновь мог ее выдать замуж. Дети от первого брака оставались в семье родни мужа.

========== Глава 2. Разлука ==========

Кто знал, кто бы мог предположить, что в дорожной суме через все земли французского королевства он провезёт чуму похлеще ереси брата Мая! Епископ Бернард был столь любезен, что прочитал вслух выдержки из письма брата Доминика, касающиеся непосредственно Джованни.

Разговор епископа и Обертана Николя пронёсся над флорентийцем, чуть задев край сознания, заставив безбожно усомниться в том, нужно ли было спасать жизнь инквизитора. Конечно, тот и в Авиньоне не сможет иметь над ним власть, но он накрепко закрыл двери Агда, скрепив печатью понтифика. На какой срок рассчитывает брат Доминик? Год, два, навечно или пока сам не испустит дух, освободив от своих невидимых оков? Свою просьбу глава канцелярии приправил словами заботы и искреннего участия в судьбе «небезызвестного вам, Ваше святейшество, Джованни Мональдески, о смерти которого было объявлено намеренно, дабы уберечь испорченную репутацию инквизитора брата Франциска и не допустить вмешательства светской власти в дела церковные».

Епископ Бернард имел долгую память, иначе не достиг бы своих высот, поэтому учинил серьёзный допрос Джованни, напомнив тому про fuoco volatio, от которой он якобы скоропостижно скончался. Но поняв из пространных объяснений, что слишком много уважаемых людей прикрыли свои задницы, получив при этом удовлетворение собственных интересов, отступился в надежде, что дело о трёх тамплиерах и похищенном золоте будет навечно предано забвению.

Также глава Агда никогда не забывал и о церковных делах: с нынешним архиепископом Нарбонны Бернардом из Фаргиса, как и с прошлым Жилем Ослином из Монтагю, ныне пребывающем в Руане, он состоял в дружественной переписке, поэтому знал о пожеланиях Папы Иоанна как-то решить вопрос с отпавшими от ордена францисканцев братьями, называющими себя спиритуалами. Авиньон пока бездействовал, занимая тактическую и выжидательную позицию, но тучи сгущались, и проницательный епископ Бернард это чувствовал. Поэтому желал держать руку на пульсе или на горле внутрицерковных дел, чтобы не упустить изменения в окружающем мире.

Отправив Обертана Николя хлопотать о данных поручениях, епископ обратил всё своё внимание на притихшего Мональдески:

— Мы с тобой не прощаемся Джованни, — он начал издалека. — Я тебе сочувствую, ведь тоска по Агду, с которым ты сросся душой, будет терзать твоё сердце в далёком Авиньоне. А посему я всегда готов раскрыть свои братские объятия, сын мой, и принять тебя обратно…

Но для этого стоило немало потрудиться. Хотя Джованни и не был даже послушником, но представлялся фигурой независимой и очень заинтересованной в устроении собственной судьбы. Поэтому флорентийцу предстало стать глазами и ушами епископа Бернарда, как в Авиньоне, так и повсюду. И первым делом стоило предложить свои услуги Нарбонне, ведь именно там делались первые шаги по усмирению вольной францисканской братии.

— Мне известно, — продолжал свою витиеватую речь епископ Бернард, — что скоро из Нарбонны в Авиньон отправится группа францисканцев, ретивых поборников евангелической бедности. Ты должен к ним присоединиться, не скрывая свою близость к канцелярии понтифика. Пусть они считают, что ты чем-то сможешь им помочь. Архиепископ Нарбонны окажет тебе всяческое содействие.

Джованни молчал, внимательно вслушиваясь в смысл слов епископа Бернарда и всё прекрасно понимая, что именно от него ждут церковники. «Я дам надежду, а епископ даёт надежду мне, как это знакомо! Меня опять втягивают в политические игры». Но оставалось только соглашаться, кивать головой, топить внутреннюю горечь, разлившуюся по сердцу, и лелеять призрачные надежды на волю Господа, который не оставит без своей благодати. «Я — лекарь! Мне нужно учиться!» — кричала душа Джованни, не решаясь вырваться наружу даже в немом крике. Однако слова епископа капали и падали ледяными градинами, подтачивая последние силы.

— Я исполню ваше поручение, Ваше святейшество, это честь для меня, — хрипло ответил флорентиец, чьё горло душили спазмы-предвестники слёз, когда епископ, наконец, смолк. — Но у меня тоже будет к вам просьба.

— Я слушаю тебя, Мональдески!

— Когда я вернусь в Агд… после всего, то хочу стать лекарем, а не нотарием.

Отец Бернард был очень удивлён, но ответил, не раздумывая:

— Кем захочешь! Тем более, что мы очень нуждаемся в хороших лекарях… а после того как пропал Михаэлис из Кордобы.

Джованни впервые улыбнулся. Неужели он будет первым, кто принесёт благую весть?

— Мигель Нуньес скоро вернётся и уже не будет прятаться. Его полностью оправдали властью Папы.

Епископ расплылся в ответной улыбке, ясно припомнив приступ болей в животе, что скрутил его зимой: пришлось лекаря просить приехать из Монпелье.

— Я хочу работать с ним, как и раньше, — более уверенно продолжил флорентиец, выдыхая жесткий комок, мешающий ему говорить.

— Будешь. Продолжишь, — уверил епископ. — Но после того как послужишь мне в Авиньоне.

— Да, Ваше святейшество, — согласился Джованни, но ни на малость не поверил в искренность отца Бернарда. Если уж в него вцепились церковники, то хватка будет железной, как у клеща.

***

Нарбонна встретила теплом и солнцем, а дворец архиепископа настороженностью, пока Джованни не отдал письмо отца Бернарда. Архиепископ общался с ним через секретаря, но высказал общую заинтересованность, поэтому распорядился вызвать расторопного брата-францисканца Эгидия и передал флорентийца ему на попечение. Однако предварительно долго с этим Эгидием совещался за закрытыми дверьми. Так Джованни, не будучи монахом и даже послушником, не имея ни капли благочестия в сердце, оказался во францисканском конвенте. Был принят с радушием как паломник и обласкан вниманием [1].

***

Михаэлис ждал. Даже предупредил стражника у ворот — сообщить, как только в городе появится группа францисканцев, и при возможности — высмотреть Джованни среди них. Прошли долгие семь дней, полные визитов к людям, жаждущим искусства лекаря, и семь ночей изматывающего одиночества в широкой постели, слишком пустой для того, кто мыслями и чувствами устремлялся далеко, отгоняя сон.

Джованни удалось упредить появление мальчика, посланного городским стражником и появиться раньше. Бертран впустил его во внутренний двор, и когда Михаэлис вернулся в здание тюрьмы под вечер, то сразу увидел своё сокровище, мирно прикорнувшее на старом табурете у колодца. Джованни спал, подложив ладони под щёку и облокотившись на каменную кладку, и казался таким умиротворённым, как тогда — в неясном свете лампады, стоявшей у постели де Мезьера.

Михаэлис стоял совсем близко, затаивая вздохи, не решаясь потревожить столь сладкий сон:

— Жан! — чуть слышно позвал он, и сердце в груди радостно затрепетало, ловя знакомые мгновения пробуждения. — Жан!

Джованни распахнул глаза, непонимающе озираясь, потом всё вспомнил, повернулся на зов и застыл, словно очарованный. Сколько уже раз он представлял их встречу, свои слова, но сейчас горло сомкнулось, а голова помутилась, бессовестно отказывая и предавая.

— Жан! — пальцы Михалиса ласкали его щёку, возвращая способность говорить, а синие глаза казались темнее ночи, жаркой, призывной и страстной, наполняющей тело дрожью.

— Что произошло той ночью? Почему я проснулся между тобой и Готье?

— Ты был болен. Я лечил тебя.

Яркий румянец залил щеки Джованни, заставив отпрянуть и коснуться рукой губ, чтобы не слетело с них постыдное признание в ложных и несправедливых мыслях.

— Я испугал тебя? — Михаэлис облёк его признание в ту форму, что как можно мягче отражала потаённые чувства. Джованни кивнул. — Сколько у нас времени?

— Ночь.

— Единственная ночь, проклятие! — на лице Михаэлиса отразилась отчаянная мука. Он подхватил с земли большой мешок с вещами, что приготовил для своих странствий Джованни. — Я не хочу потерять и мгновения, Жан! Я получил твою розу. Она прекрасна, — Михаэлис прижал ладонь к груди. Потом сомнение засквозило в его взгляде. — Мы же вместе, Жан? Правда?

— Всегда! — с жаром откликнулся Джованни, вставая с места, устремляясь вслед за Михаэлисом по лестнице наверх, краем глаза отмечая всполохи догорающего заката. «Ночь. Единственная ночь, — пронеслось в сознании стаей испуганно кричащих птиц. — Как же „щедро“ одаривает нас Господь за наши молитвы! Чтобы за тенью любовного наслаждения мы не забывали о важности любви к Нему [2]!»

Михаэлис задвинул дверной засов, потом заскользил по комнате, плотно прикрывая ставни, зажигая лампады. Он ждал и готовился к их встрече. Комната наполнилась мягким светом, бельё на кровати было разложено, стол чист от посторонних предметов. Наблюдая за неспешной суетой своего любимого, Джованни замирал от предвкушения: сегодня они будут любить и ласкать друг друга так, как уже давно не делали. Чтобы каждый запомнил эту ночь как последний прощальный подарок, щедрый на утонченные удовольствия.

— Я сейчас… потерпи немного, — Михаэлис накрыл его губы своими, вжимая всем телом в стену, от чего так сладостно потянуло и запылало удовольствием в паху. Потом лекарь отпрянул и быстрым взмахом отбросил крышку плоского сундука, где хранил свои мази и бальзамы.

— Наш любимый состав? — улыбнулся Джованни, включаясь в игру. — Я буду кусаться! — уверенно пообещал он Михаэлису, доставшему горшок, покрытый сине-зелёной глазурью. Мазь, содержащаяся в нём, всасываясь местно в ткани, усиливала чувствительность, возбуждала, и в то же время удлиняла время удовольствия, препятствуя быстрому достижению высшей степени удовлетворения.

— Я с тебя до утра не слезу, — с усмешкой ответил ему лекарь, подходя ближе, запуская пальцы в волосы, пока только оглаживая затылок, но чтобы потом обхватить крепко и притянуть к себе, обездвиживая.

— Давай! Мне, колченогому, завтра милостыню будут подавать охотнее! — нашелся, что сказать Джованни, начиная распалять воображение Михаэлиса. — И наши сдержанные в похоти монашествующие братья начнут шептаться, откуда я такой красивый, весь в следах страсти, выполз. А я отвечу: связали и разложили как цыплёнка на столе и…

Михаэлис впился в его уста пламенным поцелуем, до боли потянув за волосы. Большим пальцем поводил по кадыку, слегка прижал, отстранился, соприкасаясь кончиком своего носа с его носом:

— Есть нечто важное, что нужно сказать: мне хотелось тебя запереть, связать, не дать уйти. Но я понимаю, что не имею на это права. Ты идёшь по своему предначертанному пути. А я буду ждать. Помнить и ждать дня твоего возвращения.

Они целовались и не могли насытиться друг другом, совсем как в тот раз, в доме де Мезьера в Париже. Пальцы скользили по коже над мышцами, улавливая привычные, знакомые до дрожи ответы. Если бы каждому из них сейчас в руки дали большой кусок глины, то они сотворили бы статуи друг друга с закрытыми глазами.

— Хочу чувствовать тебя рядом, смотреть в твои глаза и напитываться любовью ответно… — шептал Джованни, содрогаясь от наслаждения, всем телом, до кончиков пальцев. Михаэлис лишь постанывал, ответно обнимая, казалось, пытаясь забраться глубоко под кожу.

— Как же далеко от меня ты завтра окажешься, моё сокровище! Долой сон! Я вдохну в тебя ещё силы, и ещё…

— Десять дней пути. Не так уж много, как до… — «Парижа» превратилось в стон. Палач был неутомим в своих желаниях, и член его уже опять наливался кровью, становясь упругим.

На рассвете Михаэлис выкупал Джованни в лохани, стирая с тела следы ночной страсти, обмазал целебными мазями с ног до головы. Помог одеться. Взвесил на руке заплечный мешок:

— Ты как себя чувствуешь? Не упадёшь под ним? Если не сможешь продолжить путь с францисканцами, обязательно остановись на отдых. Береги здоровье!

— Ну, ты как моя мать! — деланно возмутился Джованни, хотя ему было приятно слышать такие заботливые слова.

— Скучаешь по родным?

Джованни кивнул. И решился задать вопрос:

— А у тебя кто есть?

— Брат… — Михаэлис замялся, смутившись. — Точнее два брата. Но тот, которого зовут Мигелем, как и меня, намного ближе.

— Вы родные братья и оба Мигели? — удивился Джованни.

— Почти близнецы. Но это — тайна! — Лекарь принялся ласкать языком опухшие от поцелуев губы флорентийца, пораженного услышанным откровением до глубины души. И тут раздался голос церковного колокола, возвещавшего, что пора отправляться в путь.

***

[1] с появлением в рассказе францисканцев начнётся догматическая часть, которую не хочу никак смешивать, и начну с новой главы.

[2] тут я немного намекаю, что мысли Джованни были смущены ежедневными проповедями брата Мая, хотя и в католичестве любовь к Богу является первостепенной.

========== Глава 3. Лилии, что не сеют и не прядут ==========

От автора: как я уже неоднократно писал, мое повествование создаётся не только в развлекательных целях, но и в образовательных. Итак, францисканцы-спиритуалы…

***

Христос сказал: убогие блаженны,

Завиден рок слепцов, калек и нищих,

Я их возьму в надзвездные селенья,

Я сделаю их рыцарями неба

И назову славнейшими из славных… [1]

— Итак, как сказал наш великий святой брат Франциск, повторяя слова Иисуса Христа в своём Правиле: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною [2]. Если кто хочет идти за Мною, отвергни себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною [3]. Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником [4]. И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную [5]. Ведь удобнее верблюду пройти и сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Небесное [6]. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания [7]», — этими словами брат Понций Роша [8], дьякон из Нарбонны, всегда начинал свои проповеди.

Он присаживался на ступени каждой из церквей, что встречались им по дороге, прикрывал глаза, будто желая отдохнуть от трудов, сморённый полуденным солнцем, что с каждым днём припекало всё сильнее, и начинал говорить.

Для Джованни близкое знакомство с францисканцами стало новой вехой в познании иного братства изнутри. В отличие от сдержанных, предпочитающих большую часть времени молчать доминиканцев, эти люди были намного словоохотливей и эмоциональней, их глаза источали вселенскую любовь, поэтому их речи захватывали воображение и были столь любимы простым людом.

И многие из народа, не находившие в себе столь возвышенного благочестия — волевым усилием отвернуть предначертанное свыше, но всем сердцем стремящиеся к нему, становились братьями «третьего» ордена, или терциариями, живущими в миру [9].

Но то, что говорил брат Понций окружающим его слушателям, было совсем не тем, о чём этот худой и убелённый сединами человек вещал на диспутах внутри братии или доверительно рассказывал идущему рядом с ним Джованни, считая флорентийца не простым мирянином, а неким «посвященным» в скрытые тайны и смыслы, тщательно оберегаемые папской канцелярией. А поскольку Папа Климент уже пытался всеми силами примирить орденскую братию не только между собой, но и с Римской церковью, то теперь подобные надежды были связаны с Папой Иоанном.

Брат Симон из Оффиды, земляк Джованни, тоже полюбился ему с первого взгляда, не только тем, как, стараясь говорить по-провански, часто переходил на родной италийский, что выглядело забавным, но и тем, что знал множество историй о жизни святого Франциска и его братьев, поэтому получил послушание нести их в виде благой вести братьям Нарбонны и Тулузы. Он знал их на латыни, но для большей близости к народу старательно переводил свои рассказы на окситан, и братья охотно помогали ему.

Обучение и самообучение шло в среде францисканцев постоянно: они не только совершали положенные уставом молитвы, но живо интересовались окружающим миром, вплетая его краски в подтверждение собственных идей.

Легенды о Франциске были немаловажной частью самого существования францисканского ордена или братьев «меньших», братьев-«миноритов», как они называли себя сами, старательно принижая и уничижая собственную значимость, чтобы не давать волю гордыне. Поэтому расколы и недопонимания случались, а со временем превращались между орденской братией в глубокие пропасти, усеянные камнями и обломками скал. Сама жизнь святого и «правильная» легенда о нём становились предметами спора [10].

И мостом, ведущим в Рай, стал вопрос о «собственности»: если Иисус говорил — отриньте всё, то что же означало это «всё»? Он не был гол и был обут, носил с собой суму, равно как и другие апостолы. Можно ли при этом утверждать, что у Иисуса были «собственные» вещи? Или как считают некоторые братья: одеждой и сандалиями он пользовался временно, отрекаясь от любой формы владения. А посему: могут ли братья-францисканцы, следуя примеру своего лидера и духовного учителя, иметь хоть что-то в собственности, а не пользоваться этим через доверенных лиц?

Искренние проповеди братьев-миноритов о бедности и возрастающее богатство Римской церкви порождали вопросы: тем ли путём следуют священники? Тому ли учат свою паству? И эти разногласия неизбежно привели к выделению из орденской среды тех, кто посчитал себя «духовнее», кто стал называть себя «духовными мужами», «духовно» соблюдающими устав, а значит, призванными управлять «духовной церковью», которая непременно появится. В высказанные пророчества в те времена очень верили.

Таких называли «спиритуалами», и их выдвижение произошло на церковном соборе в Лионе [11]. Слухи о готовящемся соборе и о том, что именно на нём понтифик собирается разрешить иметь собственность, всколыхнули тогда всю братию, и многие отправились в путь. В основном оппозиция происходила с восточного побережья Италии — Анконы, Фермо, Оффиды, Асколи. Большинство братии одобрило это будущее решение, а меньшая часть на диспуте заявила, что такое решение принесет вред общему делу и тогда они откажутся от своих клятв во всем подчиняться Папе и власти Собора, за что была наказана как схизматики и еретики.

И последующие пятнадцать лет [12] лидеры этой группы пребывали в заключении, пока не были освобождены, что только усилило противостояние. Битва за идеи продолжалась долго, пока не был вынесен окончательный вердикт: «спиритуалы» — это ложные братья-минориты [13].

— Но кто же не знает имена величайших мужей? — испрашивал брат Понций всех, кто соизволил заслушаться его речью. — Анжело Кларено, Убертино да Казале и Пётр Иоанн Оливи. Брата Петра у нас в Нарбонне вообще почитают за святого. Паломники приходят к его могиле и всякие чудеса там совершаются [14]. А остальные — живы.

— Ты знал их, брат Понций? — с интересом спросил Джованни, вслушиваясь в его рассказ.

— Конечно! — с удовольствием отозвался тот, найдя во флорентийце благодарного слушателя. — Брат Анжело Кларено, урождённый Пьетро да Фоссомброне, из твоих земель [15]. Он уже очень стар, но память его ясная, и помнит он всё. Через пять лет после Лионского собора он был заключен в тюрьму, где провёл долгие десять лет, потом освобожден и послан проповедовать в Армению, откуда вернулся. И сразу же вместе с группой братьев обратился к Папе Целестину [16], который признал создание нового ордена спиритуалов — «Бедных отшельников Целестина V». Главным в ордене стал Пётр из Мачераты, который стал называть себя Либератом. И тогда Пьетро принял имя Анжело по имени Анжело Танкреди [17], одного из первых двенадцати товарищей святого Франциска. После того как Папа Целестин отрекся от Святого Престола, предварительно издав буллу о возможности самоотречения и буллу о признании нового ордена «Бедных отшельников», первым делом нового Папы Бонифация VIII стала отмена распоряжения об учреждении нового ордена. Мы все сочли это величайшей несправедливостью и поддержали кланы Конти и Колонна и короля Филиппа Французского в борьбе с этим лжепапой. Все считали, что этот понтифик не кто иной, как Антихрист, превративший Римскую церковь в Вавилонскую блудницу, — Понций тяжело вздохнул. — Но и последующие Папы — Бенедикт и Климент — не захотели признать новый орден. Теперь у нас надежда на Иоанна.

— А остальные братья почему не любят спиритуалов? — Джованни зевнул, явно намереваясь отойти ко сну. В стенах францисканского конвента в Нарбонне недовольные друг другом братья даже спали раздельно в комнатах, чтобы не смущать друг друга разговорами. Но у спиритуалов не было отдельных келий — общая комната, где все ложились в ряд, подстилая под себя лишь тончайшие плащи, чтобы не прослыть чрезмерно изнеженными.

Хотя Джованни и выделили отдельную келью, но флорентиец, памятуя о задании епископа, перетащил тюфяк к братьям, чтобы стать ближе к тем, с кем придётся делить тяготы путешествия. Да и разговоры интересные они вели…

— Как ты уже заметил, мы ведём суровую жизнь, а многие считают ее слишком тяжелой. Собственность даёт послабления: ты начинаешь задумываться, а не начать ли тебе собирать и копить зерно, а потом его распределять или продавать. Не начать ли тебе укреплять дом к зимним холодам, ведь это же теперь твой дом. Не зашить ли тебе прореху на рясе, ведь это же теперь твоя ряса.

— Понятно… — Джованни опять зевнул, подложив обе ладони под щеку, повернутую к брату Понцию. Мягких подушек тут тоже не жаловали. — А что же второй, Умбертино? Тоже мой земляк?

— Ага, а… — ответил брат Понций, вторя его зевку. — Только Пётр Оливи отсюда, из местных. В Сериньяне родился, что близ Безье…

— Как? — с изумлением воскликнул Джованни и спешно зажал рукою рот, чтобы не потревожить других братьев, находящихся в молитве или уже уснувших. Он перешел на шепот. — Я там работал одним летом… и не слыхал!

— Ну, о нём так громко не говорят, как об Умбертино, хоть тот и называет себя учеником Оливи. Генуэзец обучался сначала в Париже, потом вернулся и стал в Греччио учеником Иоанна Пармского, услышал от того предсказание, что через четыре года явится тот, за кем нужно следовать. А когда брат отправился на небеса к нашему Всевышнему, Умбертино встретил Петра Иоанна Оливи. Он много странствовал потом в ваших землях и встречался с прославленными женщинами-невестами Христовыми, записывая их откровения, наставляя… Маргарита Кортонская, Чечилия из Флоренции, Анжела из Фолиньо, Клара из Монтефалько, Маргарита из Читта де Кастелло — все они знали о том, как трепетно относится к ним брат Умбертино. А потом брат покинул Перуджу, отправившись на гору Аверна, где написал величайшую книгу для всех наших братьев [18].

— И что же было в той книге? — продолжил допытываться Джованни, поскольку рассказ брата Понция казался ему таким необычным и сказочным, ведь флорентиец никогда не увлекался идеями францисканцев: да, слышал проповеди о Франциске и о бедности, но ни разу ему не удавалось познать большего. Он читал многое об идеях еретиков, но в чём разошлись францисканцы-спиритуалы с мнением официальных церковных властей — ускользало от понимания.

— Может, ты слышал… — брат Понций понизил голос до шепота, — об Иоахиме дель Фьоре [19]? Его идеи еще были осуждены? Но часть из них была правильной! Он говорил о скором пришествии Антихриста. И тот приходил, как правильно определил его всеми уважаемый Конрад из Оффиды [20]. Папа Бонифаций и был предсказанным «зверем из моря» [21], а зверем из земли — Папа Бенедикт [22]. Они — основные враги францисканской бедности.

— А доказательства? — невольно вырвалось из уст Джованни. Обвинить понтифика может каждый, но чтобы так неприкрыто, голословно… Знакомый холодок пополз по спине, будто послышался сейчас голос брата Мая, предрекающего скорый конец и яростно клеймящего служителей католической церкви. «Опять я среди еретиков! — с тоской подумал Джованни. — Мне давно пора нарастить толстую кожу. Как сказал Антуан? Я их не слушаю, я им только дорогу к святым местам указываю».

— Евангелие и история! Умбертино делит церковную историю на семь периодов и три эры, следуя приёму Иоахима Флорского. Не сомневайся! Даже Папа Климент с радостью принимал его… хоть и непросто было его убедить. Ох как непросто! — начал сокрушаться брат Понций.

— И как? — Джованни смежил веки. Тихая речь брата Понция навевала сон.

— Бог направил к нам человека, любящего правду, учителя Арнольда из Виллановы [23], врача…

Услышав эти слова, Джованни резко встрепенулся и распахнул глаза. Он уже слышал это имя и многое знал об Арнольде. Из-за него пострадал Михаэлис, которого с трудом удалось вырвать из-под осуждения инквизиции. С одной стороны, Джованни сейчас мог бы восхититься этим величайшим лекарем, ведь наследие, переданное Мигелю из Кордобы, теперь перешло и к нему, но с другой — судя по дальнейшим словам брата Понция, тяжелыми каплями бившимися о крепкую веру флорентийца, Арнольд был и величайшим из еретиков.

— …он говорил с Карлом [24], королем Сицилии, которого побудил написать жесткие письма генеральному министру ордена в защиту братьев, потом тайно побудил Папу Климента призвать к себе многих выдающихся братьев и разобраться в том, что в ордене должно быть изменено, чтобы примирить стороны и избежать вражды и гонений, решить всеобщий спор о бедности Христа. И этот Папа обманул нас! — вдруг быстро зашептал брат Понций. — Как и предыдущие. Прямо на Соборе во Вьенне! Да, он позволил высказаться нашим братьям в том, с чем мы не согласны с конвентуалами, но в это же время — осудил всем миром и учение Оливи, и секту еретиков свободного духа.

— И вы, — продолжил Джованни, — ничего не смогли ответить: Умбертино, что написал для вас трактат, использовал идеи тех, кто был причислен к еретикам.

Понций кивнул в подтверждение его слов:

— Мы так и не смогли сформулировать понятие pauper usus — истинной бедности! Так и живём теперь раздельно! [25]

***

[1] Николай Гумилёв

[2] Мф.19:21

[3] Мф.16:24

[4] Лк. 14:26

[5] Мф.19:29

[6] Мф.19:24

[7] Мф.19:24

[8] историческая личность

[9] В подчинение к Римской церкви, таким образом, попадает большое количество людей, охваченных религиозным рвением и стремящихся к евангелическим идеалам, которая могла примкнуть к вальденсам, составляющим оппозиционное движение. Так же к францисканцам примыкает большое количество мирян, которые не вступают в сам орден, но ведут жизнь близкую к предложенному идеалу.

[10] Первое житие Фомы из Челано составлено по поручению Папы Григория IX. Автор не был среди братьев, близко стоявших к Франциску. Вступление в орден неизвестно. До с 1220 г. Фома не был рядом — Франциск отправился на Восток, а потом Фома был отправлен с миссией в Германию, откуда вернулся около времени смерти Франциска. Характер жития больше назидательный, а не биографический.

Свидетельство братьев Леона, Ангела и Руфина появилось после 1244 г. («Послание из Греччо»). Написано по предложению генерального министра Кресченция. Братья являлись близкими друзьями Франциска. Приложенное к рукописи письмо датируется 11 августа 1246 г. Подлинная рукопись не сохранилась, но была переписана в обработке различными авторами.

Второе житие Фомы из Челано — написано с использованием труда «трех братьев». Написано «монахом для монахов во славу Ордена». XVIв появилась обширная компиляция по истории Ордена «Зерцало жизни» (издано Сабатье «Зерцало совершенства» 1898 г.). Одна из рукописей «Зерцала» codex Mazarinus помечена 1227 годом, названа записки брата Леона, но была найдена флорентийская рукопись «Зерцала» Ognisanti, помеченная 1318 г., поэтому датировка первой считается сомнительной. В 1901 г. было издано новое «Зерцало» францисканцем Лемменсом, 45 глав из издания Сабатье и 80 новых глав.

Legenda trium Sociorum — 16 глав жизнеописания Франциска до его возвращения из Рима — обращение, растрата отцовского товара, разрыв с отцом и пр.

Большая легенда св.Бонавентуры была утверждена Генеральным капитулом в 1263 г., в 1266 г. на Парижском Генеральном капитуле было принято постановление уничтожить все предыдущие биографии.

[11] II Лионский собор, 1274 г.

[12] до 1290г. Освобождены новым генеральным министром францисканского ордена Raymond Geoffroi (Raimondo Gaufridi, 1289–1295 гг.).

[13] pseudo fratri minori. Eimeric, Nicolau. Summa errorum et haeresium per inquisitors haereticae pravitatis damnatarum. 1500.

[14] могила была разрушена в 1318 г. «правильными» францисканцами-конвентуалами, тело исчезло.

[15] историю жизни Анжело Кларено мы знаем из его труда «История семи бедствий ордена меньших братьев».

[16] Папа Целестин V (5 мая-13 декабря 1294 г.), святой отшельник Пьетро Мороне, живший около Перуджи.

[17] Angelo Tancredi был знатным рыцарем из Риети. Около 1223 г. находился на службе кардинала Leone Brancaleone в Риме. Находился в последние годы жизни св. Франциска рядом с ним и ухаживал во время болезни. Вместе с братом Леоном и Руфином написал «Легенду трех товарищей» в 1246 г. Похоронен рядом с гробницей св. Франциска в Ассизи.

[18] Arbor vitae crucifixae Jesu Christi» (Древо распятой жизни Христа), написана в 1305 г.

[19] иоахимизм — течение, связанное с сочинениями аббата Иоахима дель Фьоре (Флорского), который пытался определить будущие судьбы человечества, толкуя и сопоставляя священные тексты. Установив смену царства Бога Отца царством Бога Сына, он ожидал наступления царства Бога Духа, первоначально намеченное на 1260 г. Аналогизируя будущее прошлому, он ожидал второго мессию, противопоставлял духовенству прошлого духовенство будущего, смутно намекая на какой-то орден, который преобразует мир. И спиритуалы-иоахимиты видели в св. Франциске нового Христа, в его ордене — предсказанный орден.

[20] 1241–1306 гг., беатифицирован в 1817 г., похоронен в Перудже. По словам Анжело Кларено: 55 лет носил одну рубашку, ходил босиком, никогда не прекращал молитву, все время бодрствовал и держал пост. Еще при жизни за ним укрепилась слава, что еще с детства он мог возноситься над землей в экстатической молитве. Конрад не только подал идею спиритуалам обратиться к папе Целестину об образовании нового ордена, но своим авторитетом принялся защищать Петра Иоанна Оливи и его сочинения.

[21] «И увидел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена…». Апок.13:3

[22] Апок.13:11. Бенедикт XI.

[23] Arnald (Arnau) Villanova (1240–1311 гг.), каталонец, врач короля Педро III Арагонского, Бонифация VIII и Климента V. Поддерживал апокалиптические воззрения, что конец Света наступит в 1376 г., читал лекции в Парижском университете (1300 г.). За свои взгляды был заточен в тюрьму при Бенедикте XI. В 1318 г. францисканец Бернард Делисье был обвинен в том, что инициировал отравление Бенедикта XI, сговорившись с Арнольдом.

[24] Карл II, король Неаполя и граф Прованский (1254-1309), сын Карла I Анжуйского, родного брата короля французского Людовика IX, владел Провансом как приданым своей матери Беатрис.

[25] здесь 2 крайности: если образец апостольской жизни — это истинная бедность с полным отказом от владения собственностью, то вся церковная организация должна быть перестроена. Если разрешить владение собственностью без ограничений, то орден францисканцев превращается из «нищенствующего» в самый обыкновенный и теряет своё смысловое значение. На момент лета 1317 г. францисканский орден напряженно живет по булле «о мире и единстве» «Exivi de Paradiso» от мая 1312 г.

========== Глава 4. Разговор по душам ==========

Человеческая память имеет интересное свойство: яркие события и переживания страстей сначала сливаются в одно целое, горячее, заволакивающее разум туманом сладости, будто опьяняя. И тело вспоминает лишь тесноту объятий, жар сжимающих прикосновений, дрожь от наслаждения, что испытали мышцы напрягаясь и расслабляясь, и наполняется притупленной тянущей ломотой от множественных проникновений, приятной, но в то же время беспокоящей. Более подробные воспоминания возвращаются позднее, когда схлынет первая волна восторженности, разум проснётся, а в одиноком сердце зародится тоска по оставленному где-то вне досягаемости взгляда или касания руки.

Когда ранним утром Джованни появился на площади перед собором святого Стефана, братья-францисканцы заканчивали свои совместные утренние молитвы, стоя коленопреклонённо на твердых камнях обмостки центральной улицы, окруженные другими группами паломников. Он дал о себе знать брату Понцию, опускаясь с ним рядом и присоединяясь к общей молитве. Тот с удивлением оглядел его короткие волосы и лицо, тронутое тёмными тенями бодрствования, но ничего не сказал.

Волосы флорентийца были обрезаны рукой Михаэлиса по его просьбе:

— Не хочу нести на себе печать прошлого, не хочу, чтобы брат Доминик видел во мне того Джованни, о котором похотливо грезит. Хочет созерцать меня рядом? Пусть попробует принять таким, каков я есть! — заявил Джованни, протягивая ножницы. — Мой прежний красивый облик только для тебя!

— Я люблю тебя не за длину волос, — усмехнулся Михаэлис, но противиться не стал.

И лишь к середине дня, когда путешествующие францисканцы расположились на отдых в тени деревьев, Джованни с удовольствием вытянул заплетающиеся ноги, улёгшись на траве, и впервые почувствовал укол сожаления и тоски по покинутому Агду. «Как там Михаэлис?» Лег ли спать, проводив своего любимого и заперев за ним засов двери? Прямо на простыни со следами страсти? Обнял подушку, еще хранящую тепло? Думает? Вспоминает, прижимая к груди подаренную розу? Или стоит близ раскрытого окна, наблюдая за облаками, что проносятся мимо, представляя, что и Джованни провожал их глазами всю дорогу?

Флорентиец коснулся своих губ отломанным кусочком от булки, и поймал себя на чувстве, будто этим нарушил очарование поцелуев, что этой ночью дарил своему возлюбленному. Михаэлис лежал на спине, приобнимая одной рукой за шею, второй — поглаживал по бедру закинутой сверху ноги, а Джованни ласкал языком его шею и ключицы, утопая чувствами в цветочном аромате масел, будто находился в дивном саду далёкой родины Михаэлиса. Этим запахом были напитаны руки и кожа тел там, где они прошлись, щедро одаривая блаженством и восстанавливая силы.

— Я так и не сказал тебе спасибо… — внезапно проронил палач из Кордобы. Видно, многое ещё терзало его разум. — Не знаю, как выразить словами… но то, что мы сейчас вместе — полностью твоя заслуга. Я же не сделал ничего…

Джованни попытался прикрыть ему рот кончиками пальцев, призывая к молчанию, но Михаэлис мотнул головой, высвобождаясь и продолжая говорить:

— Хочу сказать… должен… — он заговорил быстрее. — Теперь знаю, ты меня настолько любишь, что готов отдать жизнь, свободу, душу…

— Ты же меня тоже когда-то нашел и вернул, — нетерпеливо перебил Джованни. Он положил голову на грудь Михаэлиса, прижимаясь ухом, вслушиваясь в быстрый бег сердца. — А сколько раз спасал жизнь! Нет, amore mio, это не благодарность, у нас с тобой одна душа на двоих, и любовь — одна. Что тебя беспокоит?

Михаэлис вздохнул, казалось облегченно, но продолжил:

— Моя ревность, вспышки гнева. Да, я ревную тебя до сих пор. К единственному человеку. Ты знаешь его имя.

— Почему именно к нему? — искренне удивился Джованни, не понимая. «Почему не к Гийому де Шарне? Ах, он же не знает!» Флорентиец уже давно постарался вычеркнуть де Мезьера из своей памяти волевым усилием, но больше от стыда за то, что нарушил слово договора. Позорно сбежал, хотя сам же и появился на пороге дома советника короля, соблазнил и использовал в своих целях. И не хватило терпения спокойно отработать обещанное. Джованни множество раз задавал себе этот вопрос: почему? Не потому ли, что Готье был ему чем-то близок? Затрагивая тайные струны души, он вызывал восхищение своим умом, широтой взглядов, находчивым обращением с людьми, от которых хотел чего-то добиться, и мудростью изворотливого служителя власти. У Готье было в избытке того, чем был обделен Джованни, отправляясь на зыбкий путь, указанный духовными властями. Не было лишь любви. — Нет, твоя любовь ко мне сильнее! — он поднял голову и подался вперед, овладевая губами Михаэлиса, не желая, чтобы тот продолжал вспоминать о том, что было оставлено позади. — Молчи!

— Нет! — продолжил упорствовать Михаэлис, разрывая поцелуй.

— Накажу! — шутливо пообещал Джованни.

— Я сам тебя накажу, — рука лекаря ощутимо сжалась на его ягодице, притягивая к себе, и устремилась в щель между двумя полукружиями. Джованни даже ойкнул от столь неожиданного и болезненного вторжения. — Ваш договор расторгнут. Ты больше ничего де Мезьеру не должен.

— Кто же так решил? — флорентиец приподнялся на руках, разгибая локти, усаживаясь на проникающие пальцы.

— Он сам, — убеждённо соврал Михаэлис, стараясь поставить в этом вопросе жирную точку. — И я, — уже по-честному продолжил. — Своими действиями он довёл тебя до болезни. Ты мог погибнуть, если бы Готье вовремя не позвал меня. Твоя болезнь таилась внутри, там, где мои пальцы сейчас… Если бы ты тогда не исчез, охваченный горячкой, то всё бы разрешилось тем же утром. Мы тебя искали, испугались, что тебя похитил Понче, — он запнулся, лихорадочно соображая: а знает ли его возлюбленный что-либо об арагонце?

— Это и вправду были люди Понче, — спокойно ответил Джованни и облизал языком пересохшие губы. Ему не хотелось продолжать, но раз уж зашел разговор о де Мезьере, то в памяти явственно всплыли слова советника короля: «Как же ты мог прожить пять лет бок о бок с человеком и ничего о нём не узнать?». — Кто такой Алонсо Хуан Понче? Что ему нужно от тебя?

Михаэлису явно не понравился столь откровенный вопрос, он замер, попытался высвободиться и привстать, но Джованни не позволил, удержав за плечи:

— Тебе придётся раскрыть откровением своё сердце, не сопротивляйся! Я должен знать, какая опасность нам с тобой угрожает. Мы встречались с Алонсо в Реймсе, стояли очень близко, да так — что смогли нашептать друг другу на ухо множество обещаний, — на лице Михаэлиса отразилось изумление, он полураскрыл рот, не найдя ответа на услышанное, и Джованни продолжил. — Он пообещал мне жестокие пытки железом, я — поклялся именем Божьим, что отомщу ему за смерть Стефануса. А седмицу назад я еще раз повторил свои клятвы на могиле нашего друга. Так что враг у нас теперь общий!

— Хорошо, — согласился Михаэлис, расслабляясь и возвращаясь к прежним ласкам. — Ложись тогда рядом и слушай.

Они улеглись на бок, лицом к лицу, сцепив объятия, столь близко, что касались друг друга телами, разогревая промеж себя еще не до конца утолённую страсть. И Михаэлис начал свой рассказ.

До того, как христианский мир, вооружившись железом, принялся отвоёвывать свои же, как он считал по праву, захваченные язычниками [1] земли, мавры, пришедшие с юга на родные земли Михаэлиса, прочно там обосновались. Они смешивались с местными христианами, устанавливали законы, изменяли культуру, заставляли говорить на своём языке, жестоко расправлялись с недовольными, являя миру сонмы новых мучеников. Поэтому идея о возвращении этих земель оказалась очень важной. Более того — оставшиеся христиане могли оказать всяческую поддержку своим братьям по вере.

— …ты даже представить себе не можешь, как там все тесно жили, — рассуждал Михаэлис, — не только в Кордобе, но и в других городах. Магометане, иудеи, христиане… их дома стояли рядом, хоть и селились они кварталами отдельно, но за стеной своего сада ты мог слышать чужую речь, быть приглашенным в чужой дом или на свадьбу, занять государственную должность по уму, а не по вере, — он чуть замолчал, раздумывая над подходящими словами, чтобы объяснить своё происхождение и свою любовь к иной культуре, не раскрывая тайны рождения:

— Мои предки были из Арагона, воины-рыцари, не слишком известного рода, но они завоевали свою славу в бою. Мой отец, Фернандо Нуньес, владел Кордобой, имея большой дом и богатые земли, но по ошибке или стойкому убеждению встал на сторону другого короля. И был казнен как изменник, однако семья не утратила своего влияния. Я был тогда еще очень мал, а мать — занята младшими детьми. Поэтому никто мне не препятствовал все мои дни проводить за стенами дома в играх с соседскими мальчишками в гостях у кормилицы. Там я был своим, почти родным.

— И ты выучил другой язык, — продолжил Джованни, — ел и пил в домах магометан, и твоя другая мать пела песни на своём языке?

— Всё так! — Михаэлис улыбнулся, вспоминая своё беззаботное детство. — Я даже учился вместе с друзьями у их учителей. А приставленный ко мне брат Постумий, доминиканец, человек не слишком образованный, мне не сильно докучал, быстро разъяснив основы веры и научив молитвам, только требовал освоить латынь и письмо. С этим я легко справлялся и убегал играть. Когда я стал старше, появились учителя, показавшие, как владеть оружием, но я тогда не сильно в этом преуспел, чем вызывал смех.

— Ты плохо обращался с мечом? — Джованни не смог подавить смешка. — Не верю! Ты владеешь им великолепно!

— Всему есть свой час, — Михаэлис лукаво улыбнулся, но внезапно посерьёзнел, поскольку теперь его рассказ приблизился к более страшным и печальным событиям. — Юный Мигель Нуньес совершил своё путешествие в Севилью ко двору короля Санчо, чтобы принести оммаж и подтвердить свои права на владение землями близ Кордобы. Он был благосклонно принят королём, но постоянно терпел неудачи в состязаниях на ловкость, устроенных в Севилье для таких же, как и он, титулованных отпрысков семей, приближенных ко двору. Там он и познакомился со всеми тремя братьями Понче — Педро, Руем и Хуаном. Ему нужно было найти покровителя, и король уже раздумывал над тем, чтобы отдать Мигеля на воспитание Рую Перезу Понче, магистру могущественного ордена Калатрава, хотя тем самым у семьи Нуньес был бы отобран наследник. Но это мало волновало короля Санчо, который сам же и отдал приказ о казни Фернандо Нуньеса, и получил отрезанную голову в качестве подарка от Переза Понче — отца братьев.

— Жутко! — в страхе прошептал Джованни. — Получается, что твой отец был не просто убит, но и опозорен прилюдно?

— Война и политика — жестокие вещи, — согласился Михаэлис. — Как и люди, облеченные властью…

— И что же стало с Мигелем?

— Он исчез!

— Сбежал и от короля, и от Руя? — продолжил допытываться Джованни.

— Нет. Его похитил Хуан Перез Понче. Потом сказался больным и спешно отбыл в свой замок в далёких горах северной части Арагона.

— Зачем? — изумился флорентиец, не в силах домыслить произошедшее.

— Юный мальчик с гибким станом, черноволосый и смуглый, как мавр… Зачем еще мог понадобиться этот несорванный бутон розы? Наивный и глупый. Прельстившийся речами, что из него сделают прославленного воина, что он затмит славой своего отца, что сделано это будет от чистого сердца, в покаяние за то, что оставили его сиротой, — голос Михаэлиса был пронизан печальной грустью и сожалением, но такие ошибки делаются в жизни лишь единственный раз, оставляя глубокую печать из горчайших последствий.

— Теперь понимаю, — обронил Джованни, сопереживая всем сердцем. — Мой отец первый раз продал мою девственность в тринадцать. Но тогда нам было нечего есть. Ты тоже обо мне много не знаешь.

Михаэлис с нежностью погладил его по щеке:

— Знаю, что и у тебя многое скрыто в прошлом. Что неспроста мне повстречался такой красивый парень, слишком опытный в мужской любви для своих лет. И как бы мы ни хотели, прошлое никогда не оставляет нас. Но мы нашли друг друга, и это — правильно. В этом я вижу замысел Господа, его Провидение. Мигель после жизни с Хуаном Понче уже не мог возлежать с женщинами, да и с мужчинами тоже. Ему одна была дорога — в монастырь, в забвение. Если бы один человек, которого я считаю своим вторым отцом, не указал иной путь. «Ты можешь стать лекарем, — сказал он, — и исцелишь себя сам».

— Какой праведный человек! — воскликнул Джованни. — Как его имя?

— Мануэль. Он жил в соседнем квартале с нашим домом в Кордобе и был лекарем. Моя кормилица была его женой. Сейчас оба они на своих небесах. Их смерть и послужила причиной, что я связался с орденом Калатрава. Только ради отмщения.

— Расскажи! — потребовал Джованни, в благодарность оставляя на устах Михаэлиса лёгкий поцелуй.

— Хорошо, — согласился лекарь, — если обещаешь не сильно волноваться из-за количества убитых мною людей. Все они и каждый в отдельности — это заслужили.

— Обещаю! — Джованни опять чмокнул своего любимого в губы.

— В уставе ордена Калатрава записано: «Клянусь перед лицом Господа сражаться с маврами везде, где бы они ни находились» [2]. Сам орден был создан исключительно для целей возвращения земель, и если более храбрые рыцари действительно сражались с маврами, то малодушные трусы, дабы исполнить свой обет, громили кварталы иноверцев в городах. Эти ублюдки числом двенадцать как-то «повеселились» в моей родной Кордобе, оставив сиротами детей или родителей безутешно рыдающими над телами своих детей. Понимаешь? В моей Кордобе! И никто из христианских властителей не пожелал их защитить и наказать виновных. Они даже не питали ненависти к иноверцам — мусульманам, иудеям, просто равнодушно взирали на творимые бесчинства. И тогда я вступил в орден Калатрава, выяснил имена этих двенадцати и послужил карающей рукой возмездия, — Михаэлис тяжело вздохнул, — по крайней мере, я избавил других людей от гибели. Эти рыцари действовали не только в Кордобе, но и в других городах и селениях.

— Значит, Алонсо Хуан Понче, сын того Хуана, что выкрал тебя, теперь мстит тебе за этих рыцарей?

— Не совсем так, — возразил Михаэлис, — он кое-что подозревает, но в его глазах я предал орден Калатрава, выйдя из него, отказавшись от устава. А больше всего ему нужен отцовский замок, который принадлежит теперь мне, и был подарен в качестве щедрой платы за годы, проведенные под его сводами. В сердце Алонсо нет ни капли благородства: ему нужен всего лишь замок.

Комментарий к Глава 4. Разговор по душам

[1] мусульман называли язычниками в то время.

[2] так и написано.

========== Глава 5. Радость совершенная ==========

К концу дня хлеб, взятый братией в дорогу, закончился, как и вино, что им щедро предложили в Агде. Запасов же Джованни хватило бы на скромный ужин для семи человек, но францисканцы вежливо отказались.

— Смирение — вот, что должно таиться в наших мыслях, а в сердце укрепляться надежда на волю Божью, — брат Симон остановил его руку, тянущуюся к дорожной суме. — Хочешь, я поведаю, что для нас совершенная радость?

— И что же? — с любопытством спросил Джованни.

— Вот ты мне сперва скажи, мирской человек, что означает радость для тебя? Когда сердце трепетно бьётся в груди, тело наполнено возвышенной лёгкостью, а душа просветлена и ликует вместе с ангелами на небесах?

— Я… мне… — замялся флорентиец, вспыхивая лицом, устыдившись образов, что пронеслись перед его глазами, и от которых тело наполнилось истомой и желанием, отяжеляющим пах. — Когда руки мои касаются… — «чресел любимого» — вежливо подсказало сердце, но Джованни разумом подавил столь откровенные признания, — чего-то теплого, даже горячего, пылающего…

— Горшка в печи, полного сытной похлёбки? — весело вмешался в их разговор брат Руффин, невольно огладивший ладонью свой урчащий живот, но осёкся под назидательным взглядом брата Симона и ускорил шаг, оказавшись впереди. Ворчливо проговорил сквозь зубы: — Достигнуть бы затемно Монпелье!

— Вот и повод для подтверждения моего рассказа! — воскликнул брат Симон. — Как-то раз возвращался святой Франциск с братом Лео из Перуджи, и терзал их обоих холод. О, брат Лео, воскликнул святой, если Господь сделает так, чтобы братья-минориты служили примером святости и назидания всем, то это не будет радостью совершенной. Брат Лео удивился, но смолчал. И вновь воскликнул святой: если даст Бог братьям-миноритам способность возвращать зрение слепым и слух глухим, исцелять от всех болезней и воскрешать из мёртвых, то и это не будет радостью совершенной. Брат Лео опять промолчал. И в третий раз воскликнул святой: если братья-минориты познают все языки и премудрости, будут говорить на языке ангелов, пророчествовать и постигнут все тайны мира, то и не в этом будет радость совершенная. Наконец брат Лео с удивлением спросил: так в чём же, отец? — брат Симон замкнул уста, с хитрецой поглядывая на своих заслушавшихся товарищей.

Повторить вопрос брата Лео осмелился только Джованни, не скованный узами смирения и воздержания на скорый язык. Удовлетворённый брат Симон продолжил:

— И ответил святой Франциск: когда мы дойдём до Богоматери Ангельской [1] промокшие, продрогшие, голодные, покрытые грязью и измученные дорогой и постучимся в двери, то привратник не впустит нас в обитель, посчитав за мошенников, что обманывают, прикидываясь нищими. И мы смиренно будем ждать снаружи под снегом и дождём, посчитав такую обиду за Божью милость, то в этом будет радость совершенная. И если мы опять начнем стучать, томимые голодом, холодом и темнотой, а привратник изобьет нас пощечинами, а затем палкой, что мы перенесём терпеливо с радостью и любовью, то в этом будет радость совершенная. И будем мы думать о муках благословенного Христа, которые мы потерпим из любви к Нему. Запомните же, братья, и передайте другим, — возвысил голос брат Симон, заканчивая притчу: — выше всех даров Духа Святого и благодати — это заставить себя самого охотно терпеть из-за любви к Христу горести, обиды, унижения и лишения! И лишь этим мы можем хвалиться.

Братья закивали, соглашаясь и воздавая хвалу Небесам, потемневшим в тлении закатного солнца. И еще большую радость и улыбки вызвало появление вдалеке желанных стен города, в чём они сразу углядели знак свыше.

Джованни же впервые осознал, что никогда внимательно не прислушивался к тому, о чём толкуют меж собой францисканцы, и никогда не заглядывался на них по-особенному. В своих притчах они были сейчас абсолютно правы: смирись с тем, что даруется тебе свыше, каким бы неприятным, трудным, исполненным боли и страдания оно ни казалось. Если сейчас тебе всё мнится неправильным и обидным — прими это, ибо дорога, что ведёт тебя, известна только Всевышнему, и если она терниста и покрыта острыми камнями, то дана для испытания, а не в наказание.

Рассказ брата Симона вселил в сердце флорентийца успокоение по оставленному Агду, исцеляя тоску, и все последующие дни путешествия Джованни шел, поддерживаемый дружескими разговорами, взращивая в своём сердце смирение.

— Пусть и встретит меня в Авиньоне ревнивый брат Доминик, — шептал флорентиец, рассуждая про себя, — я найду средство усмирить его похотливые желания, внушенные дьяволом. Изгоню беса из брата, как это делал святой Франциск.

***

Авиньон встретил их солнечным днём, и Джованни с сожалением расстался с уже полюбившимися ему братьями-миноритами, клятвенно пообещав не оставить их прошения без внимания. Архиепископский дворец встретил его молчаливым спокойствием и размеренной жизнью снующих везде монахов в рясах разного цвета. Перед воротами с утра выстроилась длинная очередь просителей, но флорентиец легко миновал ее, как и в прошлый раз, сославшись на прямое указание брата Доминика и помахав перед носом стражи письмом с печатью архиепископа Агда.

Быть может брат Доминик, встретивший его посередине двора, и был готов к жесткой отповеди за своё письмо, сохраняя суровость на лице, но Джованни лучезарно улыбнулся ему в ответ, опустился на колени, целуя руку, украшенную большим перстнем, и потом спокойно принял объятия и целомудренные поцелуи.

— Я ждал вас, Мональдески, — важно обронил повеселевший брат Доминик. — Надеюсь, что обратный путь в Авиньонский дворец был для вас нетруден и не сильно утомил.

— Напротив, — вежливо ответил Джованни, — я вам очень благодарен за покровительство, которое вы мне оказали, ускорив его.

— Я намерен оказывать его вам и в дальнейшем, — на губах брата-доминиканца заиграла довольная улыбка, — пойдёмте со мной, я расскажу вам о будущих обязанностях, — он тронул флорентийца за плечо, как бы невзначай и ощутимо огладив его.

Пока они проходили по коридору и поднимались на второй этаж, Джованни с интересом оглядывался и примечал особенности дома, где ему теперь придётся проводить большую часть времени. «Бывшая шлюха в папском дворце! Воистину это змеиное гнездо назвали Вавилоном и пристанищем блудниц», — в голове внезапно промелькнули грешные мысли, что проповедовали еретики.

Дворец представлял собой старинное здание, многократно перестраивающееся. Покрытые трещинами потолки постоянно белились, росписи на стенах перекрывали друг друга облупившейся штукатуркой и занавешивались ткаными гобеленами, чтобы сохранить тепло. Подвалы постоянно подтапливались весной, когда река разливалась. Поэтому папский двор не спешил переезжать в Авиньон, вынашивая планы по полному уничтожению старого строения и возведению нового дворца-крепости.

Отец Доминик, не устыдившись никого, привёл Джованни прямиком в свои личные покои. Тот уже был в этих комнатах, когда доминиканец, сраженный болезнью, своей мертвенной бледностью сливался с цветом льняных простыней на кровати. Теперь же глава канцелярии хорошо подготовился к приёму гостя и выгородил узкую комнату с окном по соседству со своей спальней. Размерами и обстановкой она очень походила на парижское обиталище Джованни в доме де Мезьера. Крепкая дверь выходила в общую гостиную и запиралась изнутри на крепкий засов, что должно было, по всей видимости, послужить надёжным доказательством чистоты и непорочности намерений брата Доминика. Купальня находилась рядом, но необходимо было пройти из общей комнаты в крытый коридор, представляющий собой длинный балкон второго этажа.

— Здесь ваша комната, господин Мональдески, располагайтесь, — отец Доминик держал себя подчеркнуто официально, обозначая новый статус Джованни — приглашенного нотария, который будет проверять правильность составленных документов и скреплять их удостоверяющей подписью.

Всего действующих нотариев при дворце было двое, но они также вели и светские дела в городе, Джованни же всегда должен был находиться поблизости. Жалование полагалось выплачивать меньше, чем обычным нотариусам, поскольку флорентиец проживал во дворце и питался на кухне. Эти условия были весьма почетными, большинство монахов работало за послушание, порой выполняя обязанности слуг.

Архиепископа в это время во дворце не было, и его крыло с личными комнатами оказалось закрытым. Отец Доминик провёл Джованни по всем доступным коридорам, показал кухню и просторный скрипторий, где ему теперь будет выделено место для письма и полки для хранения документов.

— Я вам буду помогать, подсказывать, — многообещающе несколько раз повторил бывший инквизитор. — Предполагаю, что вам, Мональдески, не составит большого труда понять весь процесс обращения документов, тем более, что вы занимались этим ранее.

— Хотел бы уточнить, святой отец, — флорентиец коснулся пальцами связки отточенных перьев, поправил лежащую на столе стопку листов бумаги, размышляя над тем, что увидел, пытаясь внутри и душой, и телом ощутить новую для себя атмосферу жизни среди братии. Безусловно, его появление, светского среди монахов, вызывало жгучий интерес, легким холодком сквозивший через ресницы опущенных в пол глаз, как бы случайные повороты головы, невыразительные лица, и гулко ударяющий в спину, стоило им с братом Домиником развернуться к выходу из очередной комнаты или зала. — Я занимался в Агде делами городского совета и судебными документами, но не личной перепиской. Вы полагаете, я справлюсь?

— Конечно! — убеждённо заверил доминиканец. — Вы — умный юноша, способный, внушающий доверие. Вы беспокоитесь о том, что вы — не монах?

— И это тоже, — щеки Джованни тронул румянец. Так и хотелось высказать брату Доминику истинное предположение, зачем он призвал его в Авиньон, да и поселил по соседству. — Вы находите для себя приятным моё общество?

Брат Доминик немного рассеяно посмотрел на него, не решаясь ответить, но потом довольно живо произнёс, не преминув цепко ухватить за локоть:

— Пойдёмте дальше, я еще вам не показал конюшни.

Там он подвёл его к высокой крапчатой лошади, которую любовно погладил по крупу, потом запустил пальцы в хорошо расчесанную гриву, принимая ответное фырканье. Кобыла ткнулась губами в его пустую ладонь, требуя угощения.

— Это моя Стрела, — доминиканец приобнял лошадь, нашептывая ей что-то в ухо. — Я люблю окружать себя красивыми вещами, они дарят мне радость. И вас, Мональдески, я пригласил сюда за тем, чтобы получать удовольствие от общения и созерцания вас рядом с собой, — он оглянулся, примечая, что рядом с ними никого нет. — Когда я смотрю на вас, — он понизил голос до шепота, — вы представляетесь мне в сладких грёзах…

Джованни напрягся, слегка отшатнувшись.

— …вы это знаете, — брат Доминик чуть повысил голос. — Давно знаете, с нашей первой встречи. В той роще, у моста, на границе диоцезов. Не скрою, что я… хотел бы иного, но я давал обеты, от которых не хочу отступать. Но в вашем облике есть нечто, что заставляет меня… вам покровительствовать.

— Так значит, теперь… — Джованни невольно облизнул пересохшие губы. Брата Доминика в буквальном смысле затрясло от желания к нему прикоснуться. — Вы мой покровитель? И что же требуется от меня взамен?

— Ничего греховного! — попытался развеять его опасения церковник. — Я ни к чему вас не принуждаю такому, что называлось бы грехом содомским. Не бойтесь! Вы же приложили столько усилий, чтобы очистить своё имя от подобных обвинений, хотя сомнения всегда будут преследовать вас… Я вижу вас насквозь, Мональдески, и представляю, сколько непристойных предложений вам приходится отметать. Флорентиец… с такими чувственными губами… может быть только порочен…

— Любезный брат, вам вредны подобные переживания, подумайте о своём сердце! — Джованни скрестил руки на груди и нахмурил брови. Брат Доминик говорил правду, пусть скрытую витиеватостью слов, но в нём кипели страсти, и флорентиец с некоторым страхом осознавал, сколько раз в грезах этого монаха он был уже покрыт поцелуями, обласкан и принужден к соитию во всевозможных постыдных позах. У него самого уже горело тело и невольно сжимались ягодицы под пристальным и замутнённым взглядом доминиканца, витающего сейчас в красочных и чудесных мечтах.

— Это лишь сны, Мональдески, внушенные вами сны! — с некой горечью в голосе прошептал брат Доминик, продолжая вожделенно оглаживать свою лошадь. — Это грех, но вам понятны мои чувства. Вы даже не попытались что-либо возразить! Вы хотите знать, что взамен? — он выпустил из рук гриву лошади и приблизился к Джованни на полшага, почти касаясь его одеждой. — Вы чувствуете моё тепло, дыхание, слышите мой голос и биение сердца, видите, как моё тело откликается на вас… Так и я — всё это чувствую. И в этом-то и состоит моя каждодневная радость, то, что делает счастливым и полным сил.

— Вы любите меня, брат Доминик? — их взгляды встретились, смешавшись в одну прозрачную и сильную волну, что омывает теплые берега шелестя песчинками, перебирая белые звенящие ракушки.

— Да, всем сердцем!

— А я вас — нет!

— Это не важно! — откликнулся, почему-то улыбаясь его ответу, отец Доминик. — Мне важны лишь мои чувства, не ваши, Мональдески! И никуда вас от себя я не отпущу, поскольку созерцание вас, такого живого рядом — для меня та самая отдушина посреди серых дней. Вы моя совершенная радость!

Комментарий к Глава 5. Радость совершенная

[1] первая церковь св. Франциска у подножия Ассизи. Santa Maria dei Angeli.

Автор в отпуске, где нет вай-фая, до самого католического Рождества.

========== Глава 6. Ex parte (в пользу одной стороны) ==========

В первую седмицу пребывания в Авиньоне внимание со стороны брата Доминика навязчиво тяготило и раздражало Джованни настолько, что он невольно вздрагивал, стоило доминиканцу объявиться на пороге скриптория с очередным черновым документом. А потом он привык к пристальному взгляду, ласкающему его тело, незаметным порывам движения рук, как бы ощупывающих его на расстоянии, просьбам сесть напротив и почитать при свече, легким вздохам, затаенным в груди днем, и более шумным и глубоким ночью, проникающим сквозь тонкую перегородку отделяющей их комнаты стены.

К светскому платью Джованни, которое поначалу вызывало интерес и недоумение монахов, вскоре все привыкли, а отношения между флорентийцем и другими работниками скриптория заметно потеплели. По крайней мере, ему теперь не приходилось самому натачивать перья — объявившиеся тайные воздыхатели делали это за него. Джованни лишь усмехался про себя, но неизменно по утрам ласковым взглядом обводил комнату, задерживаясь на каждом из присутствующих, и желал доброго дня. Для него было важным удержать благожелательное к себе отношение в месте, где еще неизвестно сколько предстоит пребывать.

Литургические часы здесь строго соблюдались, и братия стройными рядами шла в сторону часовни, оставляя Джованни в одиночестве. Трапеза же проходила в общей столовой, но флорентийца сажали отдельно на кухне, чтобы не смущать ревнителей благочестия. Каждую пятницу соблюдалось воздержание.

День Святой Троицы пришелся на начало лета. Брат Доминик, вдохновлённый тем, что Джованни перестал сверлить его настороженным взглядом и однажды одарил улыбкой, когда брат, одеваясь в утренней полутьме, вышел в надетом наизнанку скапулярии, решил осторожно предпринять некоторые шаги к сближению. Так, за совместной вечерней игрой в шахматы последовало предложение конной прогулки по окрестностям Авиньона, и, несмотря на жаркий день, Джованни согласился, поскольку городские улицы, изученные им вдоль и поперёк, порядком поднадоели.

Брат Доминик сменил рясу на светское платье, более подходящее для верховой езды, и выглядел сейчас как богатый синьор, а не монах, скрыв тонзуру под шапкой. Искусство доминиканца управлять лошадью намного превосходило знания Джованни, поэтому он иногда, пришпорив коня, вырывался далеко вперед, оставляя флорентийца позади. Попеременно брат Доминик начинал рассказывать о своём детстве, проведённом в замке в далёкой стране англов, о своём переезде во французские земли, учёбе в университете. И если за игрой он в основном рассуждал о казусах права, то сейчас раскрывался полностью в своих воспоминаниях о прошлом.

На обратном пути они остановились у лесного ручья, чтобы дать отдых коням. Кроны деревьев защищали от солнца, но под ними воздух становился жарким и тягучим. Влажные капли пота делали одежду мокрой, налипающей на тело. По вискам катились соленые струйки, собираясь на подбородке. Мошкара, жужжащая над ними, так и норовила сесть на открытые части тела, чтобы напиться горячей крови.

Вода была слишком студёной, чтобы ее пить, но ей было приятно умываться. Ладони немели раньше, чем удавалось донести эту обжигающую хрустальную чистоту до лица и шеи. Прикрывший на миг глаза Джованни, почувствовал, как чужая крепкая рука, охолодевшая от набранной в ладонь воды, провела по его щеке и будто нечаянно очертила кончиками пальцев нижнюю губу. Он замер, силясь понять собственные ощущения: было приятно, щекотно, освежающе… Потом та же рука нежно провела линию вдоль шеи и замерла над ключицей.

— Брат Доминик, — твердым шепотом произнёс Джованни не открывая глаз, — вы не платите мне за посмотреть или потрогать. Вы говорили, что я вам нужен на расстоянии.

— Чего ты хочешь? — таким же шепотом ответили губы монаха, касаясь мочки его уха.

— Грехом заниматься не буду! — заявил Джованни, потом подумал и добавил. — Целоваться в губы тоже. А за то, что вы будете касаться моего тела там, где вам заблагорассудится или просить снять перед вами одежду, вы дадите мне возможность один раз в два месяца возить любые письма из канцелярии Авиньона в Нарбонну. Даже если писем не будет, я всё равно на это время буду покидать Авиньон, — он открыл глаза и встретился взглядом с братом Домиником.

— Я дам тебе на седмицу больше, но я хочу целовать твои губы, Джованни…

— Брат Доминик… — у флорентийца перехватило горло, он судорожно сглотнул.

— Ричард… так звали меня в миру в моём далёком Йорке, — прошептал монах, касаясь своими губами его напрягшихся от прикосновения губ. — Зови меня так, когда мы будем одни, — он впился пальцами в плечи Джованни, еще теснее прижимая его к себе и принялся требовательно терзать помертвевший рот, получая при этом удовольствие, сразу отозвавшееся в его разгоряченном паху. Джованни не двигался, подставляясь под ласку, и от неожиданности такого быстрого договора не знал, что предпринять. Закрыл глаза, прислушиваясь к откликам тела.

Это было сродни его прошлому занятию, когда клиент говорил: «не трогай меня, я буду всё делать сам», что превращало тело в каменную статую, послушно следовавшую движениям, но не испытывающую желания. Но ради обещанной свободы можно было и перетерпеть прикосновения чужих рук.

С письмами в канцелярии было всё просто. Они накапливались, распределялись по городам, а потом их увозили гонцы в разных направлениях. Джованни уже успел сам воспользоваться такой почтой и отправить послание семье во Флоренцию. Писать Михаэлису в Агд он не решался: ведь в каждую строку была бы вложена такая нежность и любовь, что было бы стыдно, если бы чужие глаза волею случая наткнулись на эти строки. Но еще два письма он написал: одно — отцу Бернарду в Тулузу, о том, что готов продолжить работу над его книгой, а второе — де Мезьеру.

Хотя Михаэлис и упрашивал Джованни забыть про договор, но образ Готье никак не выходил из его головы. Их отношения были настолько личными, что флорентиец считал себя не в праве просто так взять и исчезнуть, не сказав «прощай».

Пока Джованни увлекал себя мыслями о письмах, брат Доминик ухитрился два раза излиться, ощупывая и обцеловывая его тело с ног до головы. И если бы не маленькие кровососы, которых постоянно приходилось смахивать с обнаженных плеч Джованни, то он увлеченно занимался бы этим делом до самого вечера. С трудом оторвавшись от поцелуев, Ричард из Йорка помог флорентийцу натянуть мокрую от пота камизу и верхнюю тунику, застегнул пояс.

— Ты мне очень нравишься! — пробормотал он напоследок, приглашая вновь сесть на коня и вернуться в Авиньон.

В самом же архиепископском дворце брат Доминик вёл себя очень благопристойно, по ночам в дверь комнаты не ломился. Только в шахматы теперь Джованни играл обнаженным по пояс, а перед сном, в темноте передней комнаты, Ричард долго ласкал его со стороны спины, заставляя опираться руками о стену, терся возбужденным членом между ягодиц, но без проникновения, пока не кончал, роняя на бедра капли теплого и густого семени. Следы своего греха он потом тщательно вытирал тряпицей с пола, пока Джованни держал перед ним зажженную лампаду. На этом они расходились по своим комнатам, не прощаясь.

Верховые прогулки были редким исключением в размеренной жизни дворца. Брат Доминик был очень осторожен в своих устремлениях и более того — достаточно много времени уделял чтению, разбору личной переписки, написанию собственных сочинений и лекциям по церковному праву, поэтому скоро успокоился и не сильно досаждал Джованни своими любовными устремлениями, получая удовольствие и от простого общения. Доминиканец говорил, а флорентиец слушал, будто студент, попавший случайно на частную лекцию университетского профессора.

Так прошло два месяца, но брат Доминик попросил задержаться еще на неделю, обещая учесть ее в будущем, поскольку папские переписчики готовили текст очередной весьма важной буллы, которую нужно было незамедлительно разослать по всем городам.

Папа Иоанн XXII продолжил борьбу с францисканцами-спиритуалами буллой «Ex parte…», в которой он призвал инквизиторов, архиепископов и епископов Франции обратить пристальное внимание на «еретиков, подозреваемых в ереси и иудеев, отвернувшихся от католического братства, а также отступников, как угодно убегающих от Церкви» [1].

Эти письма упреждали его дальнейшие действия, направленные на упорядочение ордена францисканцев и преодоление раскола между братией. Более существенные решения планировалось издать позднее, осенью, а пока шла напряженная подготовка. Джованни писал матери и отцу во Флоренцию, умоляя приглядеть за братом Стефаном и не допустить того, чтобы тот оказался на другой стороне и погубил себя.

С такими письмами и сведениями о планах понтифика Джованни был вынужден так распланировать свой путь, чтобы осталось время не только на визит к епископу Агда, но и на то, чтобы предстать лично перед архиепископом Нарбонны. А это — лишние пять дней, украденные от того времени, что можно было провести вместе с Михаэлисом в Агде.

Брат Доминик держал своё слово и достаточно легко отпустил Джованни, снабдив всем необходимым как папского гонца — провизией на первые три дня и деньгами. Сначала флорентиец заехал в Ним, потом в Монпелье, и уже по проторенной древней дороге достиг Агда.

Стены города уже казались родными, слишком многое связывало их с судьбой Джованни. Он прибыл к вечеру, но солнце еще не зашло за холмы, хотя у городских ворот стража зажгла лампады. На настойчивый стук в дверь долго не было ответа, но потом она распахнулась, и сильная рука Михаэлиса втянула его внутрь. Лошадь и поклажа остались снаружи, пока двое любовников окончательно не насладились поцелуями в кромешной тьме.

— Мне не верится, мне не верится… — повторял Михаэлис, сжимая в объятиях Джованни, крепко, до хруста в костях, так что у того закружилась голова и ноги в коленях стали расслабленными и неспособными удерживать тело.

Ласки и поцелуи Михаэлиса принесли долгожданное наслаждение, хотя Джованни и было поначалу больно из-за длительного отсутствия отношений с проникновением, но его любимый, как всегда, был внимателен и не торопил события, упиваясь уже тем фактом, что флорентиец вернулся и с радостью принимает его.

Время на разговоры появилось лишь на рассвете, когда, утомленные наполненной любовью ночью, они лежали на кровати в объятиях друг друга, не желая расцеплять рук. Джованни кратко рассказал о своей жизни в Авиньоне, но не упомянул про тайный договор с братом Домиником, а лишь объяснил, что желание монаха видеть его подле себя продиктовано нереализуемой из-за устава похотью.

— Он сказал, что любит тебя? — ревниво допытывался Михаэлис.

— Да, но не может нарушить обеты. Первое время он досаждал мне тем, что хотел увидеть меня обнаженным, но сейчас уже подостыл. Отпустил легко, хотя прекрасно знает, что я уехал к тебе, — недосказанность нельзя было принять за ложь. Да и Джованни никоим образом не хотел ранить сердце своего возлюбленного. — А как дела в Агде?

— По-старому… — Михаэлис продолжал принимать больных, внушил мысль о своей незаменимости епископу Бернарду, но и ремесло палача тоже не оставил. В начале лета в город были назначены два инквизитора, которые очень слаженно начали расследовать новую ересь, что появилась в Лангедоке и была связана с последователями учения о Святом Духе и апокалитическими откровениями. — Они пока очень осторожны в своих делах, — продолжил палач, — только собирают сведения, допрашивают людей, но немногих. В самом городе ереси нет, но проповеди читают.

— Мне кажется, что это только начало, — задумчиво промолвил Джованни. «Если инквизиция поймает брата Мая, Раймунда, Бриана или Змея, вспомнят ли они об ангеле, что сидел на площади Тура, а потом ехал с ними до Агда?» Он невольно провел рукой по своим коротким волосам и затаил надежду, что не будет узнан, а если что — заученно повторит фразу Антуана и скажет, что шел рядом, не вслушивался и всегда еретиков осуждал. — Мне нужно будет уехать в Нарбонну, потом еще вернусь.

В Нарбонне, помимо архиепископа, Джованни хотел встретиться с дьяконом Понцием Роша и более подробно расспросить его о ереси, с которой еще предстоит столкнуться. Этот францисканец-спиритуал, как показалось флорентийцу при первом знакомстве, был более чем открыт для простого общения, многое знал из того, что терзало своей недосказанностью.

— Понтифик принял решение относительно спиритуалов, — поделился своими мыслями Джованни. — Если они не примирятся, то будут осуждены.

— Какое дело тебе до братии? — Михаэлис одарил его поцелуем в уголок рта. — Перестань так за них волноваться! Мы сейчас с тобой… вместе…

— Я беспокоюсь за своего брата, — прошептал Джованни. — Как бы глупостей не натворил. Я не смогу ему помочь, если их осудят.

Комментарий к Глава 6. Ex parte (в пользу одной стороны)

[1] Contra haereticos vel de haeresi suspectos et iudeos a fidem catholicam converses, ab eaque apostates, quamvis ad Ecclesiam confugiant, esse procedentum… «Ex parte…» Авиньон, 13 августа, 1317 г. Bullarum Diplomatum et Privilegiorum Sanctorum Romanorum Pontificum, Taurinensis Editio, Aloysius Tomassetti, Francisco Gaude ed., 1859. т. IV, стр. 250-251

========== Глава 7. Семь времён истории ==========

От автора: еще одна «сложная» глава, объясняющая суть апокалиптических ожиданий на рубеже XIII–XIV веков, и откуда взялась идея о пришествии Святого Духа, который изменит общий миропорядок. Из учения вышли все ереси, в которых идёт общение с этой ипостасью божественного.

***

Нарбонна встретила холодным ветром и проливным дождём, что было не совсем обычным для конца лета, но море штормило, заставляя рыбацкие судёнышки прижиматься к берегу в спокойных заводях. Их мачты испуганно вздрагивали каждый раз, когда порывы ветра вбивались в их сложенные паруса. Птицы прятались в гнездах, а крестьяне шептались о грядущем конце мира, раз времена года так переворачиваются.

Джованни покинул теплую постель на рассвете, перебрав припухшими от поцелуев губами множество ласковых имён, которыми наградил своего возлюбленного на прощание. Их разлука не предвещала быть долгой: всего на три дня, которые можно было провести в любовном томлении и ожидании новой встречи.

Михаэлис вышел за ворота, чтобы проводить его. В одной рубахе, завернутый в длинный плащ, он стоял посреди улицы, провожая долгим взглядом. Ветер играл всклокоченными после сна волосами палача, и сердце Джованни было охвачено трогательным восторгом. Он взмахнул рукой в воздухе, лаская пальцами фигуру Михаэлиса на расстоянии, и увидел, что тот ответно послал свою нежность сквозь пространство.

— Люблю… — согревало губы Джованни всю дорогу.

На выезде из Безье серые тучи, пришедшие со стороны моря и игравшие в догонялки с солнцем до полудня, полностью закрыли небосвод и ударили ливнем. Камни на дороге стали скользкими, пришлось осадить лошадь и сбавить темп езды. Редкие пешеходы и груженые повозки, попавшие под власть стихии, также страдали от