КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403057 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171529
Пользователей - 91565
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Дроздов: Лейб-хирург (Альтернативная история)

2 ZYRA
Ты, ЗЫРЯ, как собственно и все фашисты везде и во все времена, большие мастера все переворачивать с ног на голову.
Ты тут цитируешь мои ответы на твои письма мне в личку? Хорошо! Я где нибудь процитирую твои письма мне - что ты мне там писал, как называл и с кем сравнивал. Особенно это будет интересно почитать ребятам казахской национальности. Только после этого я тебе не советую оказаться в Казахстане, даже проездом, и даже под охраной Службы безопасности Украины.

P.S. Мне как-то один друг-казах рассказывал, какой теплый прием был оказан чеченской мафии, сунувшейся было на Байконур. Я думаю тебя, ЗЫРЯ, там будет ожидать не менее теплый прием.

Кстати, в Казахстане национализм не приветствовался никогда, не приветствуется и сейчас. В советские времена за это могли запросто набить морду - всем интернациональным населением.
А на месте города, который когда-то назывался Ленинск, а сейчас называется Байконур, раньше был хутор Болдино. В городе Байконур, совхозе Акай и поселке Тюра-Там казахи с украинскими фамилиями не такая уж редкость. Например, один мой школьный приятель - Слава Куценко.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Кулинария: Домашнее вино (Кулинария)

У меня дед делал хорошее яблочное вино, отец делал и делает виноградное, и я в молодости немного этим занимался. Красное сухое вино спасло мне жизнь. В 23 года в результате осложнения после гриппа я схлопотал инфаркт. Я выжил, но несколько лет мне было очень хреново. В общем, я был уверен, что скоро сдохну. Но один хороший человек - осетин по национальности - посоветовал мне пить понемножку, но ежедневно красное сухое вино. Так я и сделал - полстакана за завтраком, полстакана за обедом и полстакана за ужином. И буквально через 1,5 месяца я как заново родился! И вот уже почти 20 лет я не помню с какой стороны у меня сердце, хотя курю по 2,5 - 3 пачки в день крепких сигарет.

Теперь по поводу данной книги.
Я прочитал довольно много подобных книжек. Эта книжка неплохая, но за одну рекомендацию, приведенную в ней автора надо РАССТРЕЛЯТЬ! Речь идет о совете фильтровать вино через асбестовую вату. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НИГДЕ И НИКОГДА НИКАКОГО АСБЕСТА! Еще в середине прошлого века было экспериментально доказано: ПРИ ПОПАДАНИИ АСБЕСТА В ОРГАНИЗМ ОН ЧЕРЕЗ 20 - 40 ЛЕТ 100% ВЫЗЫВАЕТ РАК! Об этом я читал еще в одном советском справочнике по вредным веществам, применяемым в промышленности. Хотя в СССР при этом асбестовая ткань, например, была в свободной продаже! У многих, как, например, и в нашей семье, асбестовая ткань использовалась на кухне - чтобы защитить кухонный шкаф от нагрева от газовой плиты.
У меня две двоюродные бабушки умерли от рака, младший брат умер от рака, у тети - рак, правда ей удалось его подавить. Сосед и соседка умерли от рака, мать моего друга из Казахстана, отец моего друга с Украины, моя одноклассница, более 15 человек - коллег по работе. И все в возрасте от 40 до 60 лет! И все эти родные и знакомые мне люди умерли от рака за какие-то последние 20 лет. Вот я и думаю - не вследствие ли свободного доступа к асбестовым материалам и широкого применения их в промышленности и строительстве в СССР все это сейчас происходит?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
desertrat про Шапочкин: Велит (ЛитРПГ)

Читать можно. Но столько глупостей, что никакая снисходительность не выдерживает. С перелистыванием бросил на первой трети.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Шляпсен про Шаханов: Привилегия выживания. Часть 1 (СИ) (Боевая фантастика)

С удовольствием жду продолжения.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Зверев: Хаос (СИ) (Фэнтези)

думал крайняя книга, но похоже будет еще и не одна

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
RATIBOR про Красницкий: Сборник "Сотник" [4 книги] (Боевая фантастика)

Продолжение серии "Отрок"...

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
Stribog73 про Ван хее: Стихи (Поэзия)

Жаль, что перевод дословный, без попытки создать рифму.
Нельзя так стихи переводить. Нельзя!
Вот так надо стихи переводить:
Олесь Бердник
МОЛИТВА ТАЙНОМУ ДУХУ ПРАОТЦА

Понад світами погляду і слуху,
Над царствами і світла, й темноти —
Прийди до нас, преславний Отче Духу,
Прийди до нас і серце освяти.

Під громи зла, в годину надзвичайну,
Коли душа не зна, куди іти,
Зійди до нас, преславний Отче Тайни,
Зійди до нас, і думу освяти.

Відкрий нам Браму, де злагода дише,
Дозволь ступить на райдужні мости!
Прийди до нас, преславний Отче Тиші,
Прийди до нас, і Дух наш освяти.

Мой перевод:

Над миром взгляда и над миром слуха,
Над царством света, царством темноты —
Приди к нам, о преславный Отче Духа,
Приди к нам и сердца нам освяти.

Под громы зла, в тот час необычайный,
Когда душа не ведает пути,
Сойди к нам, о преславный Отче Тайны,
Сойди к нам, наши мысли освяти.

Открой Врата нам, где согласье дышит,
Позволь ступить на яркие мосты!
Приди к нам, о преславный Отче Тиши,
Приди к нам, наши Души освяти.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
загрузка...

Сексуальная жизнь подростков. Открытие тайного мира взрослеющих мальчиков и девочек (fb2)

- Сексуальная жизнь подростков. Открытие тайного мира взрослеющих мальчиков и девочек (пер. Э. Касимова) 1.07 Мб, 311с. (скачать fb2) - Линн Понтон

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Линн Понтон Сексуальная жизнь подростков Открытие тайного мира взрослеющих мальчиков и девочек

Посвящаю здоровой сексуальной жизни молодежи

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить всех подростков, с которыми мне довелось работать за прошедшие двадцать пять лет. Периоду взросления присуща личная борьба, которая становится еще труднее в культурной среде, рассматривающей подростков с отрицательной точки зрения. Я благодарна им за их чувства, энергию и желание разговаривать со мной о сексе. Я многому научилась у них.

Я также благодарна моему мужу Фреду Валдману и моим дочерям Саре и Анне Валдман. Их искренность очень многое прояснила и придала этой книге силу и честность. Созданию книги помогли своим чтением также многие другие члены моей семьи: Элизабет Понтон, Патриция Баррат, Барбара Луз Чинтс, Салли и Сьюзен Машо и Юлия Арчер.

Я хотела бы поблагодарить своего друга и ассистента Эми Вилнер. Без нее книга не была бы написана. Ее большой интерес к лечению молодежи и понимание «мук творчества» автора очень способствовали рождению этой книги.

Я должна также поблагодарить моих коллег и в первую очередь Джима Ли за его готовность к критическому обсуждению каждой главы этой книги и за беседы, поддержавшие мою решимость. Доктора Мери Анн Шафер, Мэдлин Мейер, Чарлз Ирвин, Луи Флагерти, Рут Ноэль, Марлен Милс, Ларри Браун, Ральф Ди Клементе, Джина Вингуд, Гильберт Гердт, Джоселин Элдерс, Джон Садлер, Сэм Джудайс, Алан Сколникофф и Стелла Лефевр — все читали и обсуждали со мной части этой книги. Их помощь была очень существенной.

Мой агент Эми Реннерт помогла этой книге обрести дом в издательстве «Пенгуин-Даттон». Брайан Тарт, мой редактор в издательстве «Даттон», искусно направлял рукопись к выходу в свет. Оба они с большим уважением относятся к подросткам, и я надеюсь на дальнейшую совместную работу. Питер Крамер и Ленор Терр, мои коллеги, авторы книг по психиатрии, также очень помогли в процессе публикации.

Особенно признательна я тем подросткам, которые читали и разговаривали со мной об этой книге: Полю, Мишелю, Монике, Натали, Кристин, Эмили, Джонатану и, конечно, Анне и Саре. Я благодарна им за то, что они помогли мне найти нужные слова.

Наконец, эти истории основаны на реальных событиях, но я должна была многое изменить, чтобы защитить личную жизнь пациентов и их родителей. Я часто использовала символически равноценную замену некоторых характеристик пациентов, их родителей и жизненных обстоятельств. Иногда случалось «компоновать» характеры пациентов и их родителей. Диалоги зачастую придуманы и отражают мои размышления по прошествии времени. Если эта маскировка и может быть раскрыта, то только самими пациентами и их родителями. Я уверена, что предположения любого читателя о том, что он узнал кого-то из персонажей, ошибочны.

Введение

Запретный плод

Эта книга является результатом моего интереса и работы с рискованными поступками при взрослении. В моей предыдущей книге («Романтика риска: почему подростки делают то, что они делают») я утверждаю, что рискованные поступки являются первейшим средством, используемым подростками для открытия и развития своей индивидуальности. Я заметила, что рискованные поступки могут вести в любом направлении — от успеха до неудачи, — и показала, каким образом взрослые могут играть формирующую роль, помогая подросткам научиться оценивать риск и делать трезвый выбор.

Сексуальность — это сфера жизни, полная не опасностей, как полагают многие, а риска, то есть возможностей положительного или отрицательного исхода — успеха или неудачи. Это верно не столько для молодежи, сколько для взрослых. Разница между ними в том, что большая часть молодежи еще недостаточно хорошо умеет оценивать риск. Кроме того, вопреки крикам о том, насколько мы погрязли в сексе, сексуальность пока все еще является весьма запретной темой в нашей культуре. Вокруг сексуальности подростков поднимают много шума, но дельные разговоры с этими подростками ведут не так уж часто.

Если мы желаем вырастить здоровое поколение, то должны помогать им учиться действовать в своих интересах. Для того чтобы сделать это, мы сами должны понимать, что сексуальность является жизненно важной стороной подросткового бытия. Как бы нам ни хотелось, но одни благие пожелания ничего не могут изменить. У всех подростков есть половая жизнь, проявляют ли они сексуальную активность с другими или с самими собой либо на вид совсем не проявляют. Нас интересует, собираются ли они приобрести полезный опыт на каких-либо или на всех уровнях сексуальной активности. Главная наша забота в том, хотим ли мы, чтобы молодые люди развились в здоровых взрослых. Родители и другие взрослые могут помочь подросткам в развитии навыков и осведомленности, которые необходимы им для правильного выбора в этой сфере.

Зачастую подростки интуитивно понимают, что их сексуальность и сексуальное поведение связаны с риском. Способность молодежи реалистически оценивать риск требует некоторой практики в оценке опасностей и возможностей. В большинстве рискованных поступков подростков большую роль играют ровесники и эмоции. Особенно очевидно это в случае секса. Подростки нуждаются в помощи взрослых, чтобы лучше понимать, каким образом предпринять рискованные действия и оценить их последствия и как сделать наилучший выбор на основе приобретенных знаний. Это сложный процесс. Большинство взрослых борется с вопросами о сексе. Ждать, что подростки пройдут свой путь без руководства взрослых, значит только увеличить их невежество, страх и вероятность неудачи.

Для такого руководства от родителей подростков требуется громадное мужество и воля. Нет другой столь же непредсказуемой и рискованной темы. Разговор лицом к лицу тоже требует мужества и силы воли. Удобно ли мне говорить об этом с моим ребенком? Необходимо ли мне делать это? Нужно ли мне рассказывать ему о подробностях своей личной жизни? Со своей стороны, подростки задают себе те же самые вопросы. Необходимо ли мне говорить об этом с моими родителями? Нужно ли мне делиться подробностями? К тому же они хотят, чтобы их обязательно услышали и поняли, даже если они еще не могут поговорить со своими родителями.

В этой книге о роли сексуальности в развитии молодежи рассказано на основе реальных случаев с подростками и их родителями. Хотя я наблюдала подростков преимущественно из района Бухты (Сан-Франциско), они приходили и из других мест, и я полагаю, что их борьба отражает поведение всех подростков в Соединенных Штатах. Надеюсь, что читатели оценят как разрушительные последствия продолжающегося замалчивания, так и абсолютные преимущества открытого диалога.

Подростки борются за понимание проблем пола в течение всего периода изменения их сексуальности. Половое созревание как у мальчиков, так и у девочек начинается, по меньшей мере, на два года раньше, чем у предыдущих поколений. Это означает, что они раньше готовы к сексу физически, но не эмоционально или интеллектуально. Подростки не только приобретают свой первый сексуальный опыт раньше предыдущих поколений (сейчас в среднем в шестнадцать лет), но и подвержены большему риску. Среди последствий этого риска — венерические болезни, нежелательная беременность и патологические отношения. В подростковую среду проникает ВИЧ, половине вновь инфицированных до 25 лет. Сексуальность открыто выражается на видео, в кино и музыке. Как продолжение сексуальной революции и женских движений 60-х годов 90-е годы стали полем битвы по многим сексуальным вопросам, включая борьбу вокруг родовых и половых стереотипов молодежи. В то время как в бизнесе родовые роли существенно изменяются, в школе продолжается их жесткое закрепление. Это можно наглядно увидеть даже на примере физических стереотипов: худенькие, похожие на беспризорников, девочки и излишне мужественные мальчики, каждый из которых борется за свою сексуальную идентификацию в быстро меняющемся мире. Увеличивается и третья группа подростков — сочетающих и мужские, и женские качества. Работая с этими подростками, я часто сталкивалась с вопросом: как обращаться с подростками, когда тело становится первейшим средством выражения их возросшей сексуальности? Подросткам и их родителям для разговора на сложные темы сексуальности наряду с практическими советами необходимо найти нужные слова.

В настоящее время существуют болезненные разногласия в том, как следует обращаться с проблемой секса. Сексуальность вообще и молодежная сексуальность в частности стали предметом острой политической борьбы между сторонниками полового воздержания подростков и защитниками полной свободы их сексуальной активности. Средства массовой информации, использующие тему сексуальности молодежи для создания ажиотажа и увеличения сбыта товаров, только добавляют неразберихи. Многие школы и родители самоустранились от этих проблем, желая быть подальше от противоречий. Американцам всегда было трудно говорить о сексе. Начиная с пуританских времен, эта тема оставалась противоречивой и запретной вплоть до сексуальной революции. Чтобы избежать противоречий, необходимо честно и открыто обсуждать выбор, перед которым действительно стоят подростки.

Родители борются против сексуальной жизни своих взрослеющих детей. Я не понимала этого до тех пор, пока не предприняла путешествие по Соединенным Штатам и Канаде для бесед с подростками о рискованных поступках. Родители снова и снова задавали такие вопросы: Много ли нужно знать моему сыну-подростку о моих сексуальных отношениях? Как я могу помочь дочери развить благоразумное отношение к ее телу до того, как она станет сексуально активной? Что мне следует делать, если я найду любовные письма, написанные моему сыну другим мальчиком? Как нужно реагировать, обнаружив в спальне моего ребенка друга или подругу? Зачастую родители, с которыми я сталкивалась в своей практике, уже успевали отреагировать и, как правило, безуспешно.

Я поощряю родителей вместе со своими детьми размышлять о правилах поведения и социальном опыте, чтобы дети усваивали мораль, не становясь моралистами. Молодежная сексуальность может принести как боль, так и удовольствие подросткам и родителям, любящим и поддерживающим их. У молодежи будет больше возможностей сформировать разумные модели поведения и делать более уверенный выбор, если больше людей станут рассматривать молодежную сексуальность как потенциально положительный опыт, а не разрешать ее как нечто чреватое опасностью.

Все этапы познания сексуальности являются сугубо личными. Сексуальное развитие свойственно не только подросткам, но они чаще попадают в неловкое положение по мере того, как их чистые тела наполняются бушующими гормонами. Познание сексуальности — это важная часть всех этапов нашей жизни: детства, юности, зрелости и старости. Все поколения сталкиваются с удовольствиями и заботами «запретного плода», и есть надежда, что все читатели чему-то научатся по этим рассказам.

Запретный плод: сексуальность, культура и подростки

Многие ошибочно считают, что американскому обществу свойственна культура сексуальной вседозволенности. Это не так. Некоторые специалисты считают, что исторически оно изменялось от общества строгих ограничений до частичных ограничений. Другие считают его наполовину ограничивающим. Разрешающее общество позволяло бы молодежи переходить к сексуальной активности постепенно, начиная с детства. Вместо этого американские подростки сталкиваются с замалчиванием, неправильным общением, а часто и с прямым запретом, которые нередко противоречат другим «посланиям», выраженным в виде культурных норм.

Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов и общественные традиции направлены против любых цензурных ограничений. Это касается всех средств массовой информации: кино, радио, печати, рекламы, телевидения, музыкальных клипов, а в последнее время Интернета. Многие СМИ десятилетиями использовали молодежную сексуальность для привлечения публики и продажи товаров.

Кроме того, по мере быстрого роста доли подростков в структуре населения на них направляется все больше усилий средств массовой информации, которые становятся все более агрессивными и сексуальными по существу. Важно помнить, что СМИ могут и делают рекламу неразумного рискованного поведения всех групп молодежи. Примером являются худосочные манекенщицы-подростки, рекламирующие товары. В результате поддержки общества и культуры рискованные поступки кажутся менее опасными. Изображения тел подростков и подобных им по телосложению моделей также используются для продажи товаров. Изображение подростков средствами массовой информации формирует ложные сексуальные образы, недостижимый для зрителей-подростков образ жизни... сексуальные картины, которые оставляют их расстроенными и жаждущими. Образчик этого можно увидеть в популярном подростковом телевизионном шоу «Доусон Крик». Хотя шоу адресовано молодежи с разным сексуальным поведением, оно все же навязывает мальчикам и девочкам строгие родовые стереотипы. Мальчики мужеподобны, а девочки женоподобны. Примером двойного стандарта являются страдания наивной девушки, когда разглашают ее сексуальную историю. Далеки от реальности и изображения тел, воплощаемые прекрасными белыми юношами в нарядах от Дж. Крю. Мысль о том, что эти дети представляют всех подростков, продается точно так же, как и товары. К несчастью, продвижение товаров на рынок идет рука об руку с развитием молодежи. Слово «подросток»[1]  возникло в конце 40-х годов для обозначения беззаботной и сексуальной юности, целью которой было способствовать бездумным тратам денег.

В Соединенных Штатах сексуальная жизнь политиков всегда вызывала интерес. В течение всего 1999 года вся страна проявляла интерес к обнародованной истории сексуальных отношений президента Клинтона с Моникой Левински. Молодежь тоже не была исключением. И все же в моем кабинете подростки задавали интересные вопросы. Разве это не секс только потому, что он не вошел в нее? Что это за дела с сохранением платья (вы посмотрели бы на мой стенной шкаф!)? А практикантка — это как студентка? Не важно, что он сказал, у них были отношения, правда?

В 20-х годах Соединенные Штаты пережили начало важных изменений во взглядах на секс, однако половое сношение еще считалось принадлежностью брака или путем к нему, а гомосексуалисты и юные незамужние матери рассматривались как отклонение от нормы. В период массового общественного подъема 60-х произошли существенные изменения во всех областях сексуального поведения, включая поведение молодежи. Эти изменения воодушевлялись группами борцов за гражданские права, феминистками, группами активистов среди молодежи и учащихся колледжей и ростом движения за свободу гомосексуалистов в конце 60-х. Многое переменилось в этих отношениях. Возраст, когда подростки впервые вступают в половое сношение, устойчиво падает с 18 до 16 лет. Впервые возникла озабоченность тем, что изображения маленьких девочек используются в качестве товара. В январе 1973 года Верховный Суд США в слушаниях по делу Роу Вейд объявил противоречащими Конституции любые ограничения на проведение абортов в течение первых трех месяцев беременности. В 70-е годы движение гомосексуалистов настойчиво старалось изменить то, каким образом в школах преподаются сведения о гомосексуальности и бисексуальности, и добилось смягчения враждебных и часто патологических представлений об этом.

Эти изменения не происходили без борьбы. В конце 70-х растущее движение «Новые правые» выступало против движения гомосексуалистов, против абортов и сексуального просвещения. По сей день либералы и консерваторы продолжают битву по сексуальным вопросам.

Сегодня ведутся споры о степени доверия к подросткам, типах программ сексуального просвещения и доступе подростков к противозачаточным средствам. Все эти темы связаны с большой ответственностью не только подростков и их родителей, но также всех нас.

Мой собственный путь

Я начала работу с группами молодежи, принадлежащей к категории высокого риска, и ВИЧ-инфицированными по правительственному гранту в Сан-Франциско более 10 лет назад.

Включение в состав группы стало удачей для меня, потому что я многому научилась у других участников проекта и, что еще важнее, у самих подростков. Я многое узнала от этих детей: то, что большинству подростков недостает важных знаний не только о сексуальном поведении, но и об их собственной сексуальности. Я узнала, что хотя большинство подростков старается разузнать об этих вещах, они ужасно боятся того, что может случиться с ними или что подумают о них другие. Неправильные понятия существуют везде. Часто не к кому обратиться: ни к родителям, ни к другим взрослым, ни даже к друзьям. У меня появилась возможность начать разговоры о сексе как с теми подростками, с которыми я работала по гранту, так и с другими, которых я наблюдала в своей частной практике или в университете, где преподаю. Это открыло мне глаза на жизненно важную часть подросткового бытия и совершенно изменило стиль моей работы даже со взрослыми пациентами.

В моей практике не было того великого учителя, который помог бы мне в полной мере понять сексуальность молодежи. Правда в том, что все теории способствовали моим отвлеченным размышлениям об этом предмете, но ни одна из них не помогла мне действительно понять его. Существует только один путь к просвещению — слушать самих подростков. В отличие от теорий их рассказы никогда не звучат отвлеченно! Наконец, став матерью детей-подростков, я училась самым неожиданным для меня образом. Интересу к этой теме способствовала и моя психоаналитическая практика — среди моих клиентов было много молодежи. Эта работа помогла мне лучше понять значение бессознательного в сексуальности молодежи, особенно в фантазиях и мечтах.

Чтобы помочь подросткам в понимании их сексуальности, развития и рискованного поведения, отрабатываются определенные модели. Как и в случае рискованных поступков, подростки идут на эксперименты со своей сексуальностью. Чаще всего подростки рассматривают свои эксперименты как позитивные и считают, что они позволяют им определить свою индивидуальность. Эксперименты с сексуальностью сопряжены с риском — физическим, психологическим и социальным. Они связаны и с оценкой риска, то есть подростки принимают вызов и учатся делать выбор. Я верю в то, что мы должны позволить нашим подросткам встать на твердую почву. Мы можем обеспечить их презервативами, но не предлагаем поговорить. Если бы мы были достаточно открытыми, то услышали бы, что подростки хотят говорить на эту тему. Они бросают нам этот вызов. Настало время послушать.

В заключение скажу: в этой книге откровенно обсуждаются многие сексуальные проблемы и обо всем рассказывается без обиняков. У меня нет намерения шокировать читателей или вызвать у них тревогу. Слишком часто секс и сексуальность преподносятся как вошедший в поговорку искушающий запретный плод — манящий, но не разрешенный, притягательный, но опасный. Запутанные сообщения, таинственность и дезинформация, неизбежно сопровождающие такие запреты, смущают, вызывают заблуждения и опасения. Любому человеку в нашем обществе нелегко открыто говорить о сексе. Но у молодежи есть сексуальная жизнь, и ее нужно направлять так, чтобы научить оценивать связанный с нею риск. Чем искреннее мы сможем разговаривать, тем выше шансы молодежи на здоровую жизнь.

Глава 1 ТЕЛКИ И САМЦЫ

Свидания понарошку

Она чувствовала себя рассерженной и в то же время расстроенной. Она начала думать, что она свинья или телка.

Мелисса

Считается, что парни умеют обращаться с такого рода вещами.

Якоб

Родительское беспокойство из-за детских свиданий или ухаживаний начинается очень рано, во многих культурах со времени рождения ребенка. В Соединенных Штатах беспокойство родителей часто совпадает с появлением у их детей действительного интереса к этому. Я не понимала этого до тех пор, пока не оказалась на встрече, организованной руководством средней школы, где учились мои дочери. Обсуждалась растущая озабоченность «социальными вопросами» в шестом классе. Тема была любопытной для меня и как для матери, и как для психиатра, поэтому в то утро я изменила расписание приема своих пациентов так, чтобы присутствовать на встрече. Накануне вечером моя 11-летняя дочь решила, что она должна подготовить меня. Она была рада, что я собираюсь идти, но хотела наставить меня на истинный путь. Всю неделю я замечала, что она шепталась со своими подружками о предстоящей встрече. Было ясно, что тема встречи очень интересовала их.

— Слушай, мама, на самом деле в классе все в порядке. Некоторые дети «встречаются», но это означает только то, что они хорошие друзья. Дебби (администратор, организовавшая встречу) не понимает этого. Она думает, что это настоящие свидания. Она говорит, что мы еще слишком молоды, чтобы даже думать об этом. Мама, ты должна пойти и изложить ей наши взгляды.

Меня рассмешило то, как она выделила «наши взгляды». Она не знала, что я уже начала выполнять это задание.

За несколько дней до этого, когда Дебби сообщила мне по телефону о встрече родителей, я спросила, что означают вызвавшие такую озабоченность «социальные вопросы» в шестом классе. Дебби рассказала, что она разговаривала с некоторыми родителями (точнее, с матерями мальчиков), огорченными тем, что их сыновей дома после уроков беспокоят телефонными звонками девочки из их класса. Очевидно, девочки были весьма настойчивы («не воспринимают просьбы не звонить... продолжают звонить»). Матери заявляют, что телефонные звонки девочек выводят из себя не только их самих, но и их сыновей, отнимая у них время, отведенное на приготовление уроков и баскетбол, которыми они действительно хотят заниматься. Некоторые матери предлагают временно запретить или, по меньшей мере, ограничить время на телефонные звонки.

Мы с Дебби немного поболтали и об ожидаемом социальном поведении шестиклассников, и особенно об этом классе. Она отметила, что мальчики и девочки общаются с раннего возраста. Я упомянула, что вопреки родительской озабоченности их общительность можно рассматривать скорее как достоинство. В конце концов, этот класс имеет навыки общения, которых нет в других классах, им искренне нравится проводить время вместе. В ответ Дебби рассмеялась, но сказала, что согласна с этим, и думает, что, разделяя такие взгляды, можно пролить свет на «недисциплинированное» поведение. Я повесила трубку, удивляясь, что может быть плохого в телефонных разговорах между мальчиками и девочками.

Я прибыла на встречу заранее, комната заполнилась за несколько минут. Пришлось еще три раза приносить стулья. Пришли и папы, и мамы. Дебби была удивлена такой активностью. Дискуссия начиналась медленно, так как многие родители еще держались за кофейные чашки и разгоняли дремоту. Дебби пыталась завязать диалог, напомнив сначала важные общие положения о подростковом развитии, а затем переведя разговор на наших шестиклассников. Так же, как и в разговоре со мной, она отметила, что в предшествующие годы и мальчики, и девочки были более общительными, чем в типичных классах, так что их нынешняя заинтересованность в «социальной активности» во многом является следующим логичным шагом. Мне показалось, Дебби решила, что мне не следует выступать с разъяснением этих взглядов.

После ее выступления разговор сразу оживился. Несколько матерей мальчиков сказали о своей озабоченности тем, что девочки звонят им по телефону, потому что их сыновей раздражает частота звонков. Они вновь напомнили, что эти звонки отвлекают сыновей от более важных дел, в том числе от учебы и спорта. По их словам, самой большой проблемой является то, что их сыновья не знают, как отвадить девочек от телефонных звонков. Некоторые предложили, чтобы для всего класса были отведены определенные часы для телефонных звонков, а некоторые сказали, что они уже установили такие ограничения для собственных сыновей. Мне пришли на ум слова дочери: «Мама, ты должна заступиться за нас».

Матери девочек не высказывались до этого момента. Я окинула взглядом комнату, желая узнать, как они реагируют на все это. Как одна из них, я должна была признать, что мои ощущения от стиля обсуждения поведения девочек соответствуют обороняющейся стороне, хотя как психиатр я не была удивлена. Те матери хотели оградить своих сыновей. Телефонные звонки девочек угрожали не только домашним заданиям и баскетболу. Многие шестиклассницы были на голову выше мальчиков и физически более развиты. Я полагала, что речь идет еще и о другом. Интересно, какими выражениями описывали поведение девочек: «неуправляемые», «неуемные», «звонят снова и снова», «не слушают меня» и даже «нечестные» (потому что девочка не назвала себя, когда позвонила). Эти женщины начали рассматривать девочек как хищниц, в то время как они лишь проверяли при помощи телефона свои расцветающие навыки общения.

Итак, я чувствовала себя и защищающейся, и заинтересованной, когда наконец заговорила мать девочки: «Чем я обеспокоена, так это питанием моей дочери. Она и ее подружки перестали есть школьные завтраки. Вы заметили это, Дебби?»

Школьный администратор была так же искренне удивлена этим вопросом, как и я: «Да, ну, это важно, но я не уверена, что это тема для разговора...»

Ее перебила вторая мать, а затем и третья, причем обе повторяли слово в слово замечания первой. Они были озабочены питанием в школьном кафетерии. Их дочери не едят, потому что не из чего выбрать? Они упомянули, что некоторые из их дочерей пробуют вегетарианскую пищу, опасаясь быть слишком толстыми.

В этот момент Дебби обратилась ко мне, мягко упомянув о том, как повезло этому классу, что одна из родительниц является детским и подростковым психиатром и имеет опыт работы с расстройствами питания. Я последовала за ее инициативой и рассказала родителям, что проблемы с питанием возникают у многих девочек одиннадцати и двенадцати лет, потому что они считают себя слишком толстыми и стараются соответствовать образцам, предлагаемым рекламой, изображающей юных девушек. Но я высказала недоумение кардинальной сменой темы разговора. В своем выступлении я попыталась соединить эти темы. Какое отношение имеет озабоченность матерей мальчиков частыми телефонными звонками к беспокойству матерей девочек относительно их фигуры? Замечания матерей мальчиков недвусмысленно угрожали матерям девочек. Я тоже чувствовала это. Но каким должен быть ответ? Бедные девочки, озабоченные своим внешним видом, страдающие от средств массовой информации и общественных ожиданий... В свете этих обстоятельств было ясно, что они ни для кого не представляют угрозы.

Мне надо было сказать что-то еще, кроме врачебных разговоров. Я вернулась от питания девочек к социальной озабоченности, напомнив, что Дебби охарактеризовала эту группу (как девочек, так и мальчиков) как наиболее продвинутый класс по сравнению с другими в смысле общения. Они всегда дневали и ночевали друг у друга, провели до шестого класса много общих вечеринок. Я спросила других родителей: думаем ли мы о том, как можно сохранить это уникальное качество наших детей и помочь им развивать их навыки общения безопасным и благоразумным путем, что было бы восхитительно.

Молчание. Затем мамы мальчиков начали говорить о телефонных звонках девочек, а мамы девочек вернулись к питанию своих дочерей. До конца встречи не было достигнуто согласия ни по одной из этих проблем.

«Круглый стол» дал мне много пищи для размышлений. Интересы этих матерей сосредоточились на совершенно разных вопросах в зависимости оттого, кто у них был — сын или дочь. Хотя в этой встрече участвовали не более трех десятков родителей, я полагаю, что их озабоченность жизненно важна для многих родителей, дети которых учатся в шестом или седьмом классе. Одним из наиболее интересных наблюдений было то, насколько предвзятым оказалось мнение матерей мальчиков. Наряду со словами, которые они использовали. описывая поведение девочек («неуправляемые», «неуемные», «возобновляют звонки», «нечестные»), их отношение совпадало с принятым в нашей культуре взглядом на развитие сексуальности девочек: такое поведение является угрожающим, их необходимо укротить и поставить на место. По отношению к проблеме, касающейся девочек, ожидания общества меняются, становятся более запутанными, хотя и не менее отрицательными. Девочки, которые открыто проявляют свои сексуальные чувства, часто одобряются не только своими родителями, но и другими детьми. В этом случае удивительно ли то, что некоторые из них пытаются ограничить себя в питании так, чтобы ограничить или остановить развитие своего тела?

До 60-х годов считалось, что девочки должны «знать свое место», избегая половых отношений до замужества и управляя сексуальными чувствами мальчиков так же, как своими собственными. С развитием и широким распространением противозачаточных средств в 60-е и 70-е годы изменились взгляды на сексуальные эксперименты среди молодежи обоих полов. В 90-х годах три четверти молодежи становятся сексуально активными к 19-летнему возрасту, но «двойной стандарт» еще процветает.

Сохраняются большие различия в отношении к сексуально активным мальчикам и девочкам. Девочки, которых я наблюдала как в моей психиатрической практике, так и в детской клинике, были очень озабочены мнением других и даже проявлением интереса к их сексуальной активности. Они боялись разглашения своей тайны не только родителям или другим взрослым, но даже подругам, одноклассникам и кому бы то ни было из знакомых. Они говорили о своем искреннем желании заниматься сексом, а также об общественном давлении со стороны мальчиков и иногда подруг. Но в то же время они опасались осуждения. Взгляды большинства мальчиков решительно отличались. Они также были предельно боязливы, особенно в раннем возрасте. Но по мере взросления эти страхи зачастую уступали место чувству завершенности и гордости своей сексуальной активностью, а внимание многих переключалось на технику секса.

Послание Мелиссы

В течение нескольких следующих недель я размышляла о дискуссии за «круглым столом». Как на самом деле были восприняты телефонные звонки девочек мальчикам? Я вспоминала свое взросление в 50-х и начале 60-х годов, когда девочкам подросткового возраста открыто запрещали звонить мальчикам. Слушались немногие. Теперь девочки звонят, но насколько изменились взгляды с тех пор?

Этот вопрос не был чисто теоретическим. Мне уже пришлось бороться с такими взглядами при работе с некоторыми девочками, совсем недавно — с шестиклассницей Мелиссой. Она поссорилась со своими одноклассниками, обзывавшими ее телкой. Я работала с ней и раньше, провела несколько сеансов после смерти ее обожаемой бабушки. Недавно мать снова привела ее ко мне из-за школьных проблем.

Когда я вышла в приемную, чтобы пригласить ее, зеленоглазая двенадцатилетняя Мелисса громко разговаривала со своей мамой Линдой и моей ассистенткой. Все трое расположились на полу на коленях, разглядывая разложенную Мелиссой коллекцию рисунков. Из любопытства я тоже присоединилась к ним. Мелисса прекрасно рисовала. Я видела другие ее рисунки и всегда восхищалась ими, но эти меня особенно поразили. На всех рисунках были животные, но не в стиле Уолта Диснея, а громадные и безобразные. На одном из них свинья с распухшей головой и выпирающим рылом, из ноздрей которого торчали волоски, прищурила глаза с таким гневом, что, казалось, вот- вот выпрыгнет из листа. Она стояла на задних ногах, одетая в неподобающий свинье наряд, включая платформы, которые весьма напоминали туфли Мелиссы. В верхней части рисунка были каракули Мелиссы «Хрюшка — сука». На двух других рисунках были изображены собака и корова тоже в туфлях-платформах (с кличками Стервоза и Большие Сиськи, соответственно) и написано слово «телка». Гениталии собаки и вымя коровы были нарисованы во всех деталях.

Мелисса ожидала реакции, но в комнате было спокойно, и мы втроем (ее мать, моя ассистентка и я) пристально смотрели на рисунки. Линда выглядела шокированной, ее лицо сразу густо порозовело. Не найдя сразу, что сказать, я предложила Мелиссе взять рисунки на сеанс. По-видимому, ее мать почувствовала облегчение. Может быть, она подумала, что я собираюсь как-то использовать их. Честно говоря, я еще не была уверена, как продолжать разговор с Мелиссой, и разложила рисунки на полу в своем кабинете. Она прервала молчание саркастическим замечанием:

— Они не очень-то подходят к другим рисункам в вашем кабинете. Я ответила:

— Не совсем. — У меня на стенах были развешены репродукции «Кувшинок» Моне. — Но так же, как и ты, этот художник в большой степени использовал воображение. Он был почти слепой, когда писал эти панно, так что ему пришлось полагаться на свое воображение.

— Хотела бы я быть слепой в своей школе. Это помогло бы. Слепой и глухой

— И как бы это помогло?

— Я бы не слышала, как меня дразнят Пятачком. — Затем, на-бравшись решительности, она сказала: — Лучше бы меня называли телкой.

— Они называют тебя телкой? — спросила я.

Она посмотрела на меня так, словно я жила в средневековье, и спросила:

— Когда в последний раз вы были в старших классах? Они всех девчонок называют телками, если их... если их это привлекает.

— Привлекает что?

На этот раз Мелисса посмотрела на меня как на непроходимую тупицу.

— А как бы вы подумали? Привлекают мальчишки, секс. Стоит им показать, что тебя это хоть немного привлекает, даже если это не так, — и на тебя навесят ярлык. Они не мальчишки, а настоящие жеребцы... самцы, доктор Понтон.

Тут лицо Мелиссы наполнилось гневом, и она начала комкать свои рисунки. Она также начала плакать.

— Мелисса, давай посмотрим твои рисунки вместе, пока ты их окончательно не уничтожила, — предложила я.

Я выбрала свинью и подвинула рисунок ближе к ней, чтобы рассмотреть его вместе. Картинка мне не понравилась. Увеличенная голова и нос были одновременно пугающими и уродливыми, однако я заметила, с каким искусством Мелиссе удалось соединить животные и человеческие черты: свиные копыта весьма практично соединялись с туфлями на пластмассовой платформе. Разглядывая рисунок, я вспомнила о произведениях искусства, изображавших Минотавров, таинственных чудовищ, наделенных чертами зверя и человека. Минотавры представляют своего рода метафору человеческой сексуальности, соединяющей животные инстинкты с человеческими фантазиями.

Все еще не зная, как мне говорить с Мелиссой, я отметила удивительное сочетание туфель и копыт, подчеркивая тем самым, что я оценила то, с какой тщательностью она их изобразила.

Она улыбнулась.

— Мне они тоже нравятся, но я не знаю почему. Уродливая голова, нос. Не нос, а пятачок — из-за этого меня иногда дразнят ребята в школе. Наверное, в рисунке есть что-то от телки. Я ненавижу эту часть, как ненавижу их самих. Но ноги мне нравятся. Ноги отличаются — наполовину свинья, наполовину девочка, — она рассмеялась. — Наверное, туфли на высокой платформе относятся к девочке. Бывает, что девочка надевает их на свидание, если чувствует себя сексуальной и хочет понравиться парню. В них ей будет хорошо, но потом... — лицо ее омрачилось, — когда другие увидят ее на каблуках, на этих показных и высоких шпильках, они захотят над ней поиздеваться. И назовут ее Пятачком.

— Какая жалость. И тогда девочка забудет, как ей было хорошо, когда она надела шпильки?

— Да, она забудет. Хуже того: она так расстроится, что все себе испортит. Подумает, что, может, и не стоило надевать эти туфли. Она рассердится и ей станет неловко. Начнет думать, что она свинья или телка.

— Прежде всего, мне кажется, что носить туфли на шпильках не так-то просто.

— Да, это непросто.

Поговорив еще несколько минут о ее чувствах, мы с Мелиссой собрали ее рисунки в папку. Она согласилась сохранить их до наших следующих бесед. Я увидела, что теперь она чувствовала себя лучше. Мы не решили ее проблему, однако наша совместная работа помогла обнаружить ее.

Как и многие двенадцатилетние подростки, Мелисса начала испытывать сексуальные переживания. Они проявляли себя разными способами — в ее рисунках, туфлях на высоких каблуках и телефонных звонках мальчикам.

У Мелиссы была своя система запретов на демонстрацию сексуальности (возможно, туфли были слишком показными?), однако ей было трудно их осознавать, когда мальчики в школе называли ее телкой. Вместо того чтобы обратить внимание на собственные запутанные чувства, она сфокусировалась на раздражении по отношению к мальчикам как на значительно более безопасном для нее переживании. Ведь не она, а они обзывали ее телкой.

Мать Мелиссы встретилась со мной сразу после сеанса. Линда была практичной женщиной и желала получить немедленные ответы о том, что происходит с дочерью, но голос ее дрожал от волнения, а лицо было напряжено. Она была опытной матерью, уже воспитавшей двух сыновей, которым было за двадцать. Однако Мелисса была ее единственной дочерью, и Линду очень встревожило то, что с ней происходило, и то, как она реагировала на это.

— Я так огорчилась, доктор Понтон, когда позвонил директор. Это было ужасно. Вы не представляете, каково это, когда звонят и говорят, что вашу дочь в школе называют телкой. Сначала я рассердилась на мальчишек. Подумала: «Да как они смеют...» Потом появилось смутное подозрение насчет Мелиссы. В конце концов, она сама названивала им по телефону. Носит эти обтягивающие футболки и туфли на высоких каблуках. Хотела бы я знать, участвует ли она в этом. Или она верховодит ими? Как это ужасно, что приходится спрашивать об этом свою собственную дочь. С сыновьями все было иначе.

— Как? — спросила я, надеясь, что ответ Линды поможет мне. Но с этого момента я надеялась и на то, что наш разговор поможет Линде вспомнить то время, когда она так успешно растила сыновей, и придаст ей смелость, чтобы выдержать сложившуюся ситуацию.

— Прежде всего, никто и никогда не звонил мне, чтобы сказать, что моего сына обзывают телкой. Вы знаете, что для распутных мужчин даже нет такого слова? То, что я мать телки, настолько уязвляет меня. Что бы вы чувствовали на моем месте?

Я уже размышляла над этим вопросом до того, как Линда задала его. После «круглого стола» прошло всего четыре дня. От «распутных» телефонных звонков не так уж далеко до телки.

Поведение части девочек, явно соответствующее развитию, зачастую воспринимается как сексуальное. Улыбки могут выглядеть соблазняющими, определенная походка — провоцирующей, а телефонные звонки — плутовскими проделками. Даже биологически внешний вид формирующихся грудей может рассматриваться как преднамеренно сексуальный. Слишком единодушна реакция сверстников (как мужского, так и женского пола) на развивающиеся тела взрослеющих девочек, которые обзывают их телками. Многие девочки боятся получить такое прозвище. Некоторые сознательно сдерживают свою сексуальность, иные подобно Мелиссе проявляют гнев, а другие, более спокойные, решают выставлять ее напоказ. Раз они телки, так и надо быть ими, они будут вести себя как телки. И они на самом деле станут телками, чтобы покончить со всеми кличками.

После сеанса с Мелиссой и Линдой я поднялась на два лестничных пролета из кабинета к себе, где обнаружила одну из моих дочерей с четырьмя подружками, сидящими вокруг кухонного стола. Придя из школы, они кушали и обсуждали прошедший день. Я подсела и налила себе стакан апельсинового сока. Девочки продолжали болтать. Не прошло и нескольких минут, как в их разговоре тоже появилось слово «телка». Казалось, что и само слово, и его использование так же общепринято, как вода.

— Эта девчонка назвала меня телкой, ты можешь себе представить? Меня! Только за то, что я надела красную безрукавку? Видела бы ты, что она носит!

Не сумев преодолеть желание присоединиться к их разговору, я спросила, что означает слово «телка». И получила такие ответы.

— В большинстве случаев оно критическое, хотя и не всегда.

— Оно подавляющее, более сексуальное по сравнению с сукой, но и более отрицательное.

— Это ничего, когда его используют друзья, но даже в таком случае оно запоминается.

— Ну, это смотря как они сказали его.

— Можно даже узнать, что они так думают о тебе, оно как бы носится в воздухе, даже если они не сказали его тебе.

Я спросила:

— Что вы чувствуете после того, как кто-нибудь скажет его?

Девочка в красной безрукавке засмеялась:

— Я посылаю их самих куда-нибудь подальше. А потом продолжаю делать то, что делала.

Тут она осклабилась и ее подружки рассмеялись. Однако другие девочки за столом выглядели не столь самоуверенно.

Одна из них сказала:

— Ты думаешь об этом, даже если не хочешь. Ты не можешь забыть его.

Другая произнесла:

— Это меняет твое отношение к тому, кто так сказал. Она права. Я не забываю этого.

Я спросила:

— А парни могут быть телками?

— Они должны быть. Они поступают как телки, но никто не называет их так.

— Как же их называют вместо этого? — спросила я.

За шумным столом вдруг стало тихо.

— С ребятами все по-другому. Парень, который чересчур притесняет тебя, называется баруном или ублюдком, но это не то же самое, когда они называют девочку телкой.

— Парень, который выглядит суперсексуальным (весь из себя), он такой горяченький, если он прицепляется к каждой, то может быть игрун, но скорее всего самец.

Другая сказала:

— Самец, да, конечно, самец, — и остальные за столом согласились.

— Это кажется несправедливым, но он самец, а она телка, — сказала девочка, которая не могла забыть, на что это похоже, когда называют телкой.

— Кто говорил, что это справедливо? — спросила другая.

Я ушла от стола, унося нечто большее, чем стакана сока, а в ушах еще звучали последние слова: «Кто говорил, что это справедливо?»

Очередь Якова

Сначала родительское собрание, затем час с Мелиссой и последующий разговор с подружками дочери о телках и самцах. Если это так, то где же самцы? Они не сиживали здесь, в моем кабинете. Хотя телки были. Девочки, развитие которых соответствует сексуальному стереотипу, часто завершают его в кабинете психотерапевта, и моя практика не является исключением. Я уже писала ранее о десятилетней Мери, которую вся начальная школа (включая четырех старших братьев) называла «грудастой» и «коровой». Ее привели ко мне потому, что она писала школьные сочинения о смерти. Я работала с ее родителями, учителями и даже с братьями, чтобы они постарались и остановили эту травлю. Но и я, и Мери знали, что для ее исцеления нужно гораздо больше. Обидные слова, подобные «грудастой», «телке» и «корове», надолго остаются в вашей памяти. «Это не забывается», — сказала Мери.

Но и мальчики не свободны от смятения, вызванного их проявляющейся сексуальностью.

Яков пришел ко мне по настоянию озабоченных родителей, после того как их дом был разрушен землетрясением в Лома Приета. Были разбиты его компьютер и большинство детских игрушек, а с ними и часть его жизни. В день своего первого визита ко мне четырнадцатилетний Яков принес в рюкзаке уцелевшие игрушки: Беньи, Кэта и Джо. Когда я впервые увидела этого подростка в моей приемной, меня ввели в заблуждение его рост 190 см, пробивающаяся борода и телосложение двадцатипятилетнего мужчины. Где этот рыдающий ребенок, которого мать описывала мне по телефону? Ребенка я обнаружила через две секунды, когда он вывалил на мой ковер затрепанного фиолетового игрушечного медвежонка Беньи, одноухого тигренка Кэта и одноногого солдата Джо. И Яков принялся плакать горше, чем почти любой из побывавших в моем кабинете детей.

— Только они и выжили, больше никого не осталось.

— Ты тоже здесь, Яков.

— Спасательная команда сказала, что все мои игрушки пропали, а я даже не был там. Я должен был быть с ними.

Затем он поднял медвежонка и прижал его к груди.

— У Беньи было пять братьев и сестер, и все погибли.

— Яков, а что бы ты сделал, если бы ты был там?

— Спас бы их, но я догадываюсь, что это глупо. Мой папа сказал, что я бы погиб вместе с ними. Он сказал, что мое счастье, что нас не было дома во время землетрясения.

— Он прав, но это не удерживает тебя от желания быть там.

— Нет. Я хотел бы быть там.

Затратив полчаса времени и четыре салфетки, этот мускулистый четырнадцатилетний джентльмен водворил Беньи, Кэта и Джо в свой рюкзак (их передвижной дом, как он его назвал), вытер слезы и выскочил из моего кабинета.

Яков приходил ко мне еще несколько раз, и мы беседовали о том, что он и его семья потеряли в результате землетрясения. В продолжение этих недель я слышала комментарии девочек о Якове, которые видели его в приемной до или после их сеансов. Девятнадцатилетняя студентка колледжа упоминала о нем как о «юном Давиде», а две девочки собрались прийти на свои сеансы пораньше в надежде, что добьются его внимания. Одна из них дала ему кличку Жеребчик и оставила для него в моей приемной записку, которую я конфисковала.

Казалось, что Яков не замечает такого внимания к нему. Он неизменно продолжал работать во время сеансов, рассказывая теперь о мемориале, который он строит в память о своих потерянных игрушках. Однажды он принес написанные им стихи под названием «Отнятые». Яков читал их мне, но внезапно сменил тему разговора.

— Доктор Понтон, у нас в школе учительницу замещает Сильвия, она, ну, она приглашает меня.

Я не сумела скрыть удивление, встретив доверчивый взгляд карих глаз Якова, следящих за моим лицом:

— В самом деле?

— Да, она сказала, что я великолепен, и спросила, не хочу ли я пойти в кафе в пятницу вечером.

— Что ты сказал?

— Я ничего не сказал. Мне кажется, она думает, что я собираюсь пойти с ней.

После этих слов он начал вдалбливать свои туристические ботинки в мой ковер.

Внезапно мои мысли поскакали наперегонки. Как нам разговаривать об этом? Якову четырнадцать лет, но выглядит он на двадцать пять. Может быть, учительница не знала, что он еще маленький, а возможно, и знала.

— Что ты думаешь об этом, Яков?

— Смущаюсь, — и он уставился в пол. Затем, глядя на свой рюкзак, он ухмыльнулся: — Она не пригласила бы меня, если бы знала, что я ношу солдата Джо в своем рюкзаке.

— Похоже, тебя беспокоит, что она ожидает чего-то иного, чем могла бы получить.

— Меня беспокоит, что она вообще ожидает чего-то.

— Ты думаешь, что она знает, сколько тебе лет?

Он покраснел и снова стал смотреть вниз.

— Вероятно, нет. Если это то, о чем вы спрашиваете, то я не сказал ей. В школе очень много студентов на педагогической практике. Может быть, она думает, что я один из них. Боже, если она узнает, что я восьмиклассник...

— А если узнает?

— Это было бы ужасно.

— Но ты и в самом деле восьмиклассник.

— Да, но что, если она уже знает?

Он тяжело сглотнул и прямо посмотрел мне в глаза.

— Доктор Понтон, это происходит со мной не впервые. Около года назад, когда я помогал в летнем лагере, одна женщина начала посылать мне письма, где описывала сексуальные штучки, которые я мог бы сделать ей, наподобие сексуальной чепухи. Она была мачехой одного из малышей.

— Что ты делал с ними?

— Я их выбрасывал.

— Ты рассказывал об этом маме или папе?

— Нет. Вы думаете, что я должен был рассказать им? Должен ли я рассказать им об учительнице?

— А как ты думаешь?

— Я не хочу. Считается, что парни умеют обращаться с такими вещами.

— Чувствуешь ли ты, что ты можешь?

— Мне четырнадцать.

— Верно. Тебе четырнадцать. Так что правильнее будет попросить помощи.

Мы решили, что Яков должен написать письмо этой учительнице, дав ясно понять о своем возрасте. Мы согласились, что на следующий день он поговорит с адвокатом своей школы и получит от него совет. Яков покинул мой кабинет, поблагодарив меня и выразив облегчение, что он смог разобраться, как поступить в такой ситуации.

Мы с Яковом и потом не раз разговаривали о преследующих его женщинах. Я внимательно слушала и многому научилась. Наверное, не удивительно, что это внимание было отчасти приятно Якову.

— Мне это приятно, доктор Понтон, до тех пор, пока я не подумаю о том, что они хотят сделать со мной или, хуже того, ожидают, чтобы я сделал с ними.

Разговоры в основном концентрировалось на действиях. Яков не хотел выглядеть таким сексуально наивным, каким был на самом деле. Постепенно в наших разговорах зарождалась другая тема: эти женщины даже не знали его, никогда не разговаривали с ним и хотели секса. Ну, может быть, и не сношений, но определенно чего-нибудь сексуального. Почему? Он хотел понять.

Почему телки и самцы?

И Мелисса, и Яков были, так сказать, акселератами, физически изменившимися раньше своих одноклассников. Созревание Мелиссы началось в восьмилетием возрасте, почти за четыре года до того, как я лечила ее во второй раз. Яков опережал большинство мальчиков в своем классе примерно на два года, начав изменяться физически в десятилетнем возрасте. Хотя и Мелисса, и Яков говорили мне, что они гордятся своим быстрым развитием по сравнению с друзьями, оно смущало их. Часто их ошибочно принимали за взрослых. В большинстве случаев им это нравилось, но нередко вызывало осложнения. Окружающие предполагали не только то, что они имеют сексуальный опыт (в конце концов, физически они выглядели как дети старшего возраста, которые уже сексуально активны), но что они знатоки секса. Одна из фраз, которую мальчики кричали двенадцатилетней Мелиссе, была: «Ты знаешь, как это делается». Мачеха, написавшая письмо тринадцатилетнему Якову, предполагала, что он имеет богатые познания в сексе. Для него это было и волнующим, и жутким.

Но в то же время в отношении к Мелиссе и Якову была существенная разница. Раннее сексуальное развитие Мелиссы было встречено враждебно (телка, хрюшка), тогда как у Якова оно приветствовалось. Не было групп мальчиков и девочек, громко обзывающих его. Предложения направлялись лично ему. Конечно, это тоже было проблемой, потому что Якову было очень трудно предать их огласке. Не знаю, каким образом и с кем он мог бы поговорить на эту тему, если бы не посещал психиатра по совершенно другой причине. И еще ему не пришлось подвергаться такому публичному унижению, как Мелиссе.

В словаре Вебстера «телка» определяется как женщина с сомнительной репутацией (второе определение относится к животным). «Самец» определяется как животное мужского пола, используемое для разведения (особенно лошадей). И хотя определение каждого слова отчасти имеет отношение к животным, напоминая, что наблюдаемые в начале сексуального развития существенные и явные изменения ассоциируются с образами животных, существует одно важное различие. Телки воспринимаются как неизменно заслуживающие осуждения. Формирующиеся груди и бедра Мелиссы и тот факт, что ей нравится ее фигура и что она проявляет интерес к мальчикам, привели к болезненной критике: ты существо низшего разряда.

Интересно, что восприятие сексуальности в период созревания зачастую говорит больше о взрослых, чем о детях. Это всегда множественное перенесение собственных желаний и фантазий взрослых на молодежь. В двадцатом веке кличка «телка» во многом заменяет позорные алые литеры. Она наказывает девочек за то, что они сексуальные и яркие, или прежде всего за то, что они другие. Феминистка Леонора Таненбаум, беседовавшая со многими женщинами, которых в ранней юности обзывали телками, полагает, что этот ярлык является одним из главных средств, используемых при насаждении двойного стандарта, то есть разных правил сексуальности для мальчиков и девочек. Девочки обязаны скрывать свою сексуальность. Сами девочки должны быть пассивны, и даже видимость груди может рассматриваться как слишком агрессивная, требующая общественного одобрения. Другая сторона двойного стандарта наблюдается в борьбе Якова. Полученные им письма касаются тех сексуальных действий, которые он (в то время тринадцатилетний мальчик) может «совершать» со взрослой женщиной.

Одно лишь то, что внешний вид Мелиссы и Якова вызывает сильные чувства у остальных, само по себе не означает, что они делают нечто бесчестное для возбуждения такой реакции. На самом деле два юных создания подвергаются насилию, хотя Яков пострадал в гораздо более скрытой форме.

И биология, и культура как бы сговорились, чтобы ускорить сексуальное развитие детей — мальчиков и девочек. Уже давно признано, что благодаря улучшенному питанию и сокращению инфекционных заболеваний девочки развиваются почти на два года раньше, чем тридцать лет назад. Девочки с наиболее ранним сексуальным развитием испытывают тяжкие удары и страдают от большего недовольства своим внешним видом и с пониженной самооценки. Они чаще подвержены депрессии, беспокойству и нарушениям питания. Почему? Этим девочкам трудно воспринять изменения своего тела в культурном окружении, которое ценит стройность фигур девочек, приближающихся к периоду, созревания.

Мальчики тоже развиваются на два года раньше. Раннее развитие мальчиков, которое в основном считается преимуществом в мире, поощряющем их сексуальность, начинает признаваться со смешанным одобрением. Мальчики, созревающие раньше своих одноклассников, обладают более высокой самооценкой и пользуются большей популярностью. Но похоже, что они также чаще совершают опасные поступки, включая употребление наркотиков и алкоголя. Частично это объясняется тем, что они выглядят старше и дружат с мальчиками старшего возраста, вовлекающими их в рискованные поступки.

Более раннее начало созревания у всех детей заставляет подростков действовать подобно взрослым задолго до того, как они становятся готовы к этому эмоционально и интеллектуально. Западная культура 90-х годов оказывала сильное давление на то, чтобы подростки раньше принимали строго определенную родовую роль. Это означает, что мальчиков заставляют действовать в типично мужской манере, а девочек — в типично женской. Например, девочки могут утратить возможность развивать качества, более типичные для мужчин, такие как логика, независимость, здоровая агрессивность, а мальчики имеют меньше возможностей развить такие «женские» черты, как привязанность, общительность, сочувствие.

Эти тенденции весьма пагубны. Исследования показали, что девочки, принявшие типично женскую роль (с чертами общительности, сочувствия и большей пассивности), чувствуют себя не так хорошо, как девочки, которые более андрогинны и проявляют комбинацию мужских (независимость, агрессивность и самоуверенность) и женских качеств. В случае с мальчиками все происходит иначе. Сообщается, что мальчики, усвоившие типично мужскую роль, чувствуют себя лучше тех, которые более андрогинны. Даже в более раннем возрасте на мальчиков оказывают давление, вынуждая отказываться от «женских» качеств. В юности этот процесс только продолжается, но он не проходит даром. Более «мужественные» мальчики подобно мальчикам с ранним развитием чаще оказываются вовлеченными в рискованные поступки, чреватые опасными последствиями.

Работа с Мелиссой и Яковом и другими подростками позволила мне разобраться в том, о чем говорилось во время дискуссии за «круглым столом» в школе, где училась моя дочь. При лечении каждого из них выявлялись те же самые заботы и вопросы. Эти вопросы помогли нам понять, какое давление в наше время оказывается на мальчиков и девочек. Матери мальчиков в школе моей дочери были обеспокоены поведением девочек («слишком много телефонных звонков»), отталкивая мальчиков еще до того, как они и их матери оказывались готовы к общению. Все происходило слишком быстро. Матери девочек тоже были озабочены родовыми вопросами. Их девочки не ели как следует, чтобы быть изящными, реагируя на давление общества в период наибольшего физического развития. Поразительно, что уже в шестом классе для мальчиков и девочек обществом были уготованы разные «дорожки». Родители видели мальчиков действующими так, а девочек иначе. Двойной стандарт тоже был налицо. Общительность и проявление сексуального интереса у девочек казались проблемами. Вместо разговора со своими сыновьями о том, как поступать с телефонными звонками девочек, матери мальчиков предложили общешкольные ограничения. Я покинула это собрание как одна из защищавшихся матерей девочек, но впоследствии осознала, что боролась с тем, что скоро эти одиннадцати- и двенадцатилетние дети будут загнаны в их родовые роли. В пятом классе эти мальчики и девочки часто звонили друг другу и даже гостили друг у друга, но теперь границы были проведены и роли сузились. Все это случилось в средней школе Северной Калифорнии, которая гордится своей ориентацией на развитие детей.

Когда Мелисса виделась со мной, она осознавала, что хорошо относится к своему телу и начала испытывать сексуальные (во многом очень позитивные) чувства, призналась, что ей нравится носить платформы и высокие каблуки. Мелисса также осознавала, что не очень хорошо чувствовать или выглядеть так, как она это делает. Кроме того, она также знала, что к мальчикам и девочкам относятся по-разному. Она была телкой. Они были самцами.

У Якова был другой исход. Он тоже гордился своим телом, но письма и давление начались рано, слишком рано для него, и он боролся. Что хотели эти женщины получить от него, тринадцатилетнего?

Каждый из этих молодых людей был втиснут в определенную сексуальную роль до того, как оказался готов к этому, что и смущало их, и ограничивало их возможности. Мелиссе это сразу причинило боль и страдания. Остаются вопросы: почему родовые стереотипы продолжают усиленно навязываться молодым людям? Почему это делается с малых лет?

По моим предположениям, давление со стороны средств массовой информации только отчасти является причиной этого. Столь очевидный в 50-х годах двойной стандарт вновь всплыл в 90-х. Ожидание строгого следования родовым ролям и принуждение к ним детей и младших подростков дает взрослым ощущение уверенности. Если существует родовая модель, то родителям не нужно говорить об этом и можно по-прежнему соблюдать строгий запрет на обсуждение вопросов о сексе. Подростки следуют заданному родителями направлению. Варианты приобретения опыта в столь жесткой среде становятся почти невозможными. Если молодые люди задают вопросы, то делают это частным образом, скрывая свои действия и защищая себя.

И Яков, и Мелисса чувствовали, что их «преследует» сексуальный облик, который еще не является их собственным. Конечно, они оба рано созрели физически, но это не единственный фактор, заставляющий других (как взрослых, так и детей) приписывать подросткам сексуальность до того, как они будут подготовлены к этому. Ранняя юность справедливо считается периодом исследований. И мы окажем молодым людям плохую услугу, если будем навязывать результаты этого исследования тогда, когда оно только начинается.

Глава 2 НАЧАЛО СОЗРЕВАНИЯ

Менструация во многих смыслах

Что, мне промывают мозги?

Дженни

Изменение фигуры у четырнадцатилетней Дженни я заметила еще до того, как она поведала мне сон о своих первых месячных. За несколько месяцев она стала почти на десять сантиметров выше, так что когда она поднималась, собираясь выйти из кабинета после завершения сеанса, ее глаза находились на уровне моих глаз. Футболки Дженни начали плотнее облегать туловище, и она слегка сменила их стиль: у шеи они стали ниже, а у талии выше. Ее залатанные джинсы были еще мешковаты, но в бедрах это было уже не так заметно. Я заметила и развитие мускулов на руках, что несомненно позволяло ей с большей легкостью носить вверх по крутому холму к моему дому два рюкзака, в которых размещались учебники, компакт-диски, гимнастическое трико, травяной чай, палочки Гранолы, ладан, а часто и ее любимый котенок Ангел. В тот день Дженни принесла два рюкзака и авоську, содержащие все ее драгоценное имущество: «Никогда не знаешь, что может тебе понадобиться в разгар битвы между твоими родителями».

Потом положение с родителями Дженни, Сарой и Джонатаном, улучшилось. Борьба утихла, и было установлено регулярное расписание опеки. Авоська исчезла, и Дженни уже не спрашивала меня, может ли она положить в мою сушилку свою слегка влажную одежду. Наши сеансы уже не были наполнены рассказами о громких и сердитых полуночных телефонных разговорах между ее родителями, о побегах матери в*свою спальню для спасения в дыму марихуаны, о готовности ее отца поделиться крупной суммой денег с Дженни и о том, что родители хотят иметь в ней друга, а не дочь. Жизнь вернулась к некоторому подобию нормы.

Однако Дженни не думала, что жизнь приходит в норму. У нее на лбу появились два крошечных прыщика, заметные, по ее мнению. всякому, кто не слепой. Последнее определение она приписывала большинству взрослых, включая своего стареющего доктора. Она предложила, чтобы я купила для приемной лосьон «Клерасил» и улучшила там освещение, ведь в конце концов я работаю с подростками. Я поблагодарила Дженни за полезные предложения, а затем стала спрашивать о периодических изменениях ее настроения.

Дженни рассказала мне о своем сне. Это был не первый сон, ко-торым Дженни поделилась со мной. Вскоре после нашей первой встречи она дала мне понять, что ознакомилась с книгой Зигмунда Фрейда «Толкование сновидений» и (что еще полезнее) посмотрела несколько фильмов, в которых пациенты делятся своими снами с доктором. Она сказала, что для успешного психоанализа (так она назвала работу, которую мы делаем вместе) нужно рассказывать о своих снах, и она не собирается упустить этот ценный и волнующий опыт. На этот раз она начала рассказ с того, что этот сон не является особенно волнующим. Он «странный и в некотором роде грубый».

— Я на вечеринке с ночевкой. И все мои подружки тоже. Все девочки спят на полу, а я сижу на кровати выше их и смотрю на них. Уже поздно. Я засыпаю и затем падаю с кровати прямо на них. Оставленные ими банки кока-колы разлетаются. Все вверх дном. Они не обижаются, а я смущаюсь.

— Что ты думаешь об этом? — спросила я.

— О сне?

— Гм. Что он означает?

— Не знаю. Иногда я думаю, что вы можете читать мои мысли, даже когда, конечно, не можете. Вы можете? — засмеялась она. — Может быть, я хочу, чтобы вы прочли мои мысли, так как мне не хотелось бы говорить о них.

— Я могу понять это, но самое важное состоит в том, что ты чувствуешь и думаешь об этом.

Я не была уверена, правильно ли я делаю, предпочитая в этот момент промолчать, но мне хотелось, чтобы она сначала высказала свои собственные мысли.

После моих слов она выпалила:

— Мне не надо догадываться — я знаю. Это у меня месячные. Я уверена.

Девочки и раньше разговаривали со мной о своих месячных, но даже самые прямодушные из них рассказывали о первых месячных или вообще о месячных почти иносказательно. Обычно для таких разговоров требовались усилия с моей стороны или один-два прямо поставленных вопроса. Я не была слишком удивлена, что Дженни ведет себя иначе. Она всегда была искренна и подходила к трудным вопросам о разводе ее родителей с откровенной прямотой.

— Шесть дней назад у меня началась менструация. Во сне я видела разлитую кока-колу, падение на подружек и пробуждение после них. Насколько я понимаю, этот сон означает, что в реальной жизни я тоже опаздываю. У них месячные начались давным-давно. Боже, мне четырнадцать! Мне пришлось ждать годы. — Она остановилась и сделала вдох.. — Так вы как психиатр...

— Мне как психиатру ясно, что ты делаешь хорошую работу в связи с этим. Между прочим, поздравляю с месячными.

Кажется, это замечание удивило ее и наверняка было ей приятно.

— Спасибо, я счастлива этим.

— Я вижу. Во сне это вечеринка.

— Да, вечеринка, на которой я уснула и разлила везде кока-колу. Какая-то вечеринка.

— Да, какая-то вечеринка, Дженни. Но это еще и повод отметить.

В задумчивости она добавила:

— Я никому не сказала. Это случилось, когда я была у папы. Я не собиралась говорить ему, по крайней мере сейчас. Я хочу сказать маме, но меня беспокоит, что она будет делать. Мы с ней не всегда думаем одинаково.

Это было преуменьшение. Дженни и ее мать очень сильно отличались друг от друга. Сара была архитектором, специализировавшимся на проектировании помещений, где собираются женщины. Она приходила ко мне одетая в серый костюм и, ожидая приема, работала с синьками. Она излучала холодную силу и часто была воинственной. Однако от Дженни я узнала Сару с другой стороны. В течение нескольких месяцев после развода она каждую ночь плакала и запиралась от Дженни в спальне, чтобы втайне, как она думала, курить марихуану. После того, как я сказала ей, что, на мой взгляд, это нехорошо для Дженни, она изменила свое поведение.

Я спросила Дженни, как, по ее мнению, отреагирует мать на эту новость.

— Не знаю. Она ярая феминистка. Может быть, она даст мне значок, чтобы я его носила, или что-нибудь, чтобы все могли увидеть.

— А чего бы ты хотела от нее?

— Не знаю. Это смешно. Не знаю, но я собираюсь сказать ей вскоре.

— А как насчет папы?

Она наморщила лоб, прямо взглянула на меня и спросила:

— А вы бы на моем месте сказали ему?

Я задумалась над вопросом Дженни. Это не было типичным вопросом «Как я скажу папе о своих месячных?», который задают многие девочки. При отношениях Дженни с отцом требовалось подумать чуть больше. После развода с Сарой Джонатан сделал Дженни своим «лучшим приятелем». Стать лучшим приятелем своего отца означало еще и походы с ним, когда они ночевали в общем спальном мешке. Так же как и Сара, Джонатан курил марихуану. Стремясь получить снисхождение от Дженни, во время походов он предлагал своей дочери эти сигареты.

Мы с Дженни много говорили о том, на что похожи приятельские отношения с папой, и о неудобстве слишком тесного общения. Дженни открыто говорила со мной о том, что чувствует давление со стороны Джонатана, который явно желает, чтобы она была его партнером, включилась и отчасти приняла на себя роль, принадлежавшую прежде ее матери. Случай с Джонатаном и Дженни, в котором не было явного сексуального контакта, а скорее существовали «сексуализированные» отношения родителя и ребенка, является трудной задачей для психотерапевта, и работа с Дженни не была исключением. Я должна была оценить свою ответственность с юридической точки зрения и подумать, слышала ли я или была ли свидетелем каких-либо сексуальных действий Дженни с ее отцом, которые представляют собой злоупотребление и подлежат обязательному судебному рассмотрению. Я не обнаружила никаких похожих признаков. Я видела, что это очаровательный одинокий папа, воспринимающий своего ребенка как одного из немногих людей, к которому он был ближе всего после огорчительного развода. Проблема была в том, что он делал это неподходящим образом, предлагая совместное употребление марихуаны и физическую близость, что пугало девочку. При соответствующей поддержке Джонатан был способен отступить и принять более уравновешенное отношение к своей дочери: никаких общих спальных мешков и наркотиков, но гораздо большее спокойствие. Однако вопрос был в том, насколько удобно для Дженни обсуждать свои первые месячные с отцом. Я ожидала услышать, что будет дальше.

Рассказ

Через неделю Дженни вернулась, и полился рассказ о том, как она разговаривала с родителями и чего не рассказала им.

— Вы еще не получили приглашение? Не могу поверить, что она не послала приглашение вам, моему психиатру, — сказала девочка. — Это плохо, что она пригласила друзей, родственников, но не моего психиатра?

— Куда приглашение?

— На праздник моего девичества. Вы увидите это. Она хочет, чтобы пришли все женщины и рассказали о своих первых месячных, будто я в самом деле хочу услышать это.

Я попыталась вообразить суровую Сару, организующую для своей дочери эту вечеринку, «праздник девичества», как саркастически упомянула о ней Дженни. Тот факт, что эти слова были названием одной из книг на полках в моей приемной, не остался незамеченным мной, но я моментально решила озадачить мать Дженни. Думая о крайностях в реакции Дженни, я поинтересовалась, есть ли у Сары какие-нибудь соображения о чувствах дочери, связанных с этим планом.

Я спросила девочку:

— Так ты сказала своей матери, нравится ли тебе эта затея?

— Вы с ума сошли? Она бы не услышала. Она в своем собственном пространстве, мир женщин и все такое; мать юной девушки — для нее это так удивительно...

В этот момент Дженни скорчила отвратительную гримасу и изобразила кляп, но я не поняла, что она этим хотела сказать.

— Дженни, как по-твоему, почему даже идея об этой вечеринке так сильно досаждает тебе?

Она выдержала минутную паузу и начала медленно:

— Не знаю. Кажется, я ожидаю, что она точно знает, а иногда даже вы знаете, что я чувствую. Я даже не знаю, что я чувствую, но ожидаю, что вы знаете.

— Ты знаешь, что ты расстроена этим.

— Да, я это знаю. Это похоже на весенний обряд, празднование созревания девушки, девочки с цветами в волосах, танцующие вокруг какого-то столба... Боже, это в старом стиле и так великолепно.

Мы обе рассмеялись тому, как она представляет себе эту церемонию, а затем я спросила, какой реакции она хотела бы от своей матери.

Она улыбнулась и сказала:

— Ну, я собиралась сказать никакой, но знаю, что это не совсем верно. Мы никогда не были так близки с тех пор, как они развелись. Мы много спорили обо всем. Кажется, я хочу, чтобы она прислушивалась ко мне, проводила время со мной, может быть, отправилась со мной на велосипедах на гору Тамалпаис, как это бывало раньше. Хотя, похоже, что с этой вечеринкой она взяла верх. Она превратила это в нечто публичное, в спектакль.

— Как ты теперь относишься к своим месячным?

На мгновение это поставило Дженни в тупик. Было ясно, что ей легче разговаривать о матери.

— Возвращаясь к рассказанному сну, я догадываюсь, что это неприятность. Но я рада, что больше не надо ждать. Я надеюсь, вы не будете возражать, что я позаимствовала у вас книгу.

— Какую книгу?

— «Менструация и психоанализ». Это как раз рядом с книгой «Праздник девичества. Возобновление красоты и яркости первых месячных юной девушки», вероятно, настольной книги моей мамы в на-стоящее время.

— Что ты думаешь о ней?

— Что она из тех, которые трудно читать.

Мы обе рассмеялись, и я пообещала найти несколько книг о менструациях, которые ей будет легче усвоить. Воображаемая картина того, как Дженни вчитывается в этот учебник, тронула меня. Я знала из своей практики, что девочки жаждут знаний о своих месячных. Их нелегко получить. Некоторые девочки говорили, что читают листовки-вкладыши в упаковках тампакс в поисках информации, любой информации. Именно для этого я держала у себя в приемной несколько книг, включая ту, что Дженни отвергла, книгу, которая была гораздо проще, чем объемистый том по психоанализу. Я поместила их в приемной, чтобы показать девочкам, что такие книги существуют и что менструация является предметом, заслуживающим описания и ознакомления.

Когда Дженни укладывала свой рюкзак перед уходом, я спросила, как отреагировал на ее рассказ папа, у которого она жила на прошлой неделе.

— А я не говорила. Я не уверена, что собираюсь сказать. Дженни взвалила на себя тяжелый рюкзак, но в тот самый момент я почувствовала, что она хочет узнать мое мнение об этом. Я думала о том, как тяжело должно быть Дженни в двойном спальном мешке со своим отцом, в так стесняющей ее близости. Из своего опыта я знала, что девочкам часто нелегко рассказать об этом своему отцу. Глядя в лицо девочке, я поддержала ее выбор:

— Это нелегко для большинства девочек, Дженни. Ты разберешься в этом.

В ожидании приглашения

После ухода Дженни я поинтересовалась, какие книги она выбрала. Из того, что у меня было на эту тему, она взяла книги, содержание которых больше касалось медицинской стороны вопроса. То же самое я наблюдала у других девочек. Ясно, что давно существующие культурные запреты препятствуют открытому обсуждению менструации, и это передается девочкам очень рано, задолго до первых месячных. Одним из способов сделать эту тему приемлемой является проведение учебы.

Менструации все еще являются критическим опытом для взрослеющих девочек. Недостаточная реакция культуры только приводит к дальнейшему молчанию девочек и помогает поддерживать табу. Размышляя об этом, я ожидала приглашения.

Тем временем я обнаружила на своем автоответчике послание от папы Дженни. «Здравствуйте, доктор Понтон. Я весьма смущен тем, что мне пришлось звонить вам по такому поводу, но с этого момента я не разговариваю с Сарой и не думаю, что кто-нибудь сумеет изменить мое решение. Гм... Я вполне уверен, что у Дженни были первые месячные, когда она жила у меня на прошлой неделе. Тогда я хотел поговорить с ней об этом, но не поговорил. Затем Сара послала это приглашение моей сестре и моей матери. Она устраивает вечеринку для Дженни и приглашает их, мою сестру и мою мать. Не можете ли вы как-нибудь позвонить мне?»

— Я догадываюсь, что вы хотели бы знать, почему я звонил, — сказал Джонатан, когда я дозвонилась ему. — Я тоже в некотором роде удивлен. Не знаю, что делать. Плохо быть в разводе. Я не могу поверить, что Сара опять провела меня.

— В прошлый раз вы сказали, что не разговариваете с ней.

— Я и не разговариваю. Если бы я позвонил ей сейчас, то мы кончили бы визгом и бросанием трубок.

Я решила пока не ввязываться в драку:

— Как вы восприняли месячные Дженни?

— Я не... Я не знаю, что я чувствую... Как это полагается воспринимать? Кажется, я знаю, что у Сары есть ответы на все вопросы. Она всегда на шаг впереди меня. Вы знаете, что это их женское дело, а не мое.

— Большинство отцов, с которыми я работала, были выбиты из колеи новостью о первых месячных дочери. Им трудно решить, как реагировать. Вы разговаривали с кем-нибудь об этом?

— Нет. Ну, я разговаривал с моей матерью и сестрой. Я думаю, что они могут пойти... на эту вечеринку. Сара наверняка знает, как вбить клин между нами.

Мое раздражение от разговора с Джонатаном усиливалось. Любой разговор с ним, как со многими разведенными родителями, часто возвращался к его бывшей жене.

— Джонатан, что вы думаете о переживаниях Дженни?

— Не знаю. Мне нужно спросить ее?

— Да. Я думаю, это было бы хорошим началом.

Разговор с Джонатаном напомнил мне о многих беседах в ту пору, когда борьба между ним и Сарой за опеку над дочерью была в самом разгаре. Однако сказанное Джонатаном было важно и очень походило на реакцию многих других отцов. Что он должен сказать своей дочери? Воспримет ли он вообще это событие? Или будет ждать, пока она первая скажет ему что-то? Он знает, что это считается важным этапом, но не уверен, что это надо отметить, не уверен в своих чувствах относительно взросления дочери, «становления ее женщиной».

Джонатан остался неуверенным в своих ощущениях в связи с началом месячных у Дженни. Вдобавок Сара устроила вечеринку, «праздник», и он остался вне его и чувствовал себя травмированным и сердитым. Я могла понять его, но мне также хотелось, чтобы он попытался понять чувства своей дочери.

Приглашение прибыло в день следующего сеанса с Дженни. Я открыла его и поставила на стол. Девочка пришла раньше обычного, ей не терпелось поговорить об этом.

— Вы знаете, как я переживаю этот праздник девичества. Он так смущает меня. Я не могу сказать ей об этом. Я начинаю, но не могу продолжить. Я затыкаюсь.

Дженни не «затыкалась» даже во время затянувшегося развода ее родителей, так что я понимала, насколько должны отличаться ее теперешние переживания.

— Я замолкаю. Я имею в виду, что чувствую себя виноватой из-за того, что не хочу вечеринки. Кажется, я знаю, что в этой вечеринке проявляется ее забота обо мне.

— Много раз во время развода тебе не казалось, что это так.

— Нет, не казалось. Я имею в виду, что папа заблуждается. Он думает, что она собирается перехитрить его и в самом деле объединить всех женщин в семье против него. Вероятно, он чувствует себя очень одиноким.

— Он остался один — ни вечеринки, ни месячных.

Дженни громко засмеялась и сказала:

— Так много по обоим счетам! А может быть, и нет.

— Может быть.

— Я знаю, что в конечном счете рада своим месячным. Я даже рада, что моя мама хочет устроить вечеринку. Но хреново только то, что я не уверена, хочу ли я эту вечеринку.

— Как это хреново?

— Я не знаю, но чувствую себя хреново: месячные, тампоны и что все это должно быть тайной.

— Но твоя мама хочет кричать об этом.

— Да, рассказать всему миру. Что, мне промывают мозги? Я имею в виду, что они отделяют нас от мальчиков, засовывают нас в комнату с краснолицей учительницей физкультуры и называют это «наш маленький секрет». Но тогда я верила им. Мне промывают мозги!

— А как бы ты сделала это по-другому?

— Чтобы это не смущало. Кажется, мне хотелось бы, чтобы учительницы рассказали о том, что это значило для них. А сейчас это похоже на секретный приказ.

— Ты разговаривала об этом со своими подругами?

— Обычно я разговаривала о том, на что это будет похоже. Это в некотором роде волновало, когда мне было девять или десять лет. Теперь даже это изменилось.

— Как изменилось?

— Я догадываюсь, что мы сосредоточились на боли, на вопросах друг к другу: «У тебя есть адвил? А тампоны?» Мы делимся болью... Бред.

— Это совсем не бред, Дженни. Культура требует смущения по этому поводу, так почему же ты и твои подруги должны вести себя иначе?

— Вы говорите, что мне надо устроить вечеринку.

— Если ты хочешь. Я говорю, что тебе надо разобраться в своих переживаниях относительно в связи с этим.

— Хорошо. Я поговорю с ней о вечеринке, хотя я смущаюсь.

После такого сеанса смущенной оказалась не только Дженни. За несколько месяцев до этого я провела на женской конференции семинар на тему «Значение менструации». Многие месяцы я работала, тщательно исследуя эту тему. Но оказавшись в помещении вместе с двадцатью другими женщинами, я осознала, что не разобралась в своих собственных ощущениях. Вскоре я поняла, что не я одна. В комнате, заполненной женщинами всех возрастов от 18 до 70 лет, все осознавали как ограниченность знаний, так и общую неспособность выразить и даже просто иметь переживания по поводу своих месячных. Многие из женщин помоложе хотели надежной информации: «Расскажите нам». Множество женщин постарше не могли ее дать. Я запомнила напряженное лицо и догматический голос старшего педиатра, которой было уже за 60: «То, что девочки чувствуют смущение и хотят скрыть его, вполне естественно. Это является поводом для стеснительности. Все мы имели «происшествия». Мы не хотим, чтобы это случалось с ними, поэтому мы учим их, как этого избежать. Это медицинская проблема. Мы не должны говорить о чувствах, даже разделять их. Это то, что не подразумевает сочувствия. Это вызывает стеснительность».

Я видела, что по мере того, как она говорила, первоначальное выражение открытости на лицах молодых женщин сменялось на замкнутость. Обращаясь к ним, я боролась, говорила о различии взглядов разных людей, но отчетливо понимала, что ее слова нанесли удар и в зоне молчания они будут звучать громко, как колокол.

Через несколько часов после сеанса с Дженни мне позвонила Сара. Ее голос звучал и более смущенно, и менее доверительно, чем обычно.

— Доктор Понтон, не знаю с чего и начать. Я полагаю, вы получили приглашение.

— Да, спасибо.

— И я также догадываюсь, что вы с Дженни говорили об этом.

— Говорили.

— Ну, я знаю, что не могу спрашивать вас о том, чем она делится с вами. Мне не хотелось бы нарушать это, но...

— Но вам хотелось бы знать, что говорит Дженни об этой вечеринке.

— Да. Я догадываюсь. Она сказала мне: «Прекрасно», но у нас нет хороших контактов после развода. Не поймите меня неверно, все становится лучше. Мысль о вечеринке казалась мне хорошей. Провести вечеринку — это хорошее послание для нее, но я думаю, что она не хочет. Это из-за Джонатана? Неудобно? Я только не понимаю, почему нет, я догадываюсь, а она не говорит мне.

— А почему вы думаете, что хотите устроить вечеринку для нее, Сара?

Она ответила после долгой паузы:

— Я думала, что вечеринка для нее — это вечеринка для меня. В свое время мне даже никто не помогал. Мои родители проигнорировали это. Моя мать не говорила со мной об этом еще полгода. Наконец, когда она заговорила, то сказала, что котекс в комоде. Я не хотела бы, чтобы у Дженни было так же, особенно после того, как мы устроили своим разводом такой беспорядок. Но она так странно ведет себя по поводу вечеринки. Я догадываюсь, но не знаю....

— Сара, ваша идея устроить такую вечеринку — это хорошо. Вы хотели, чтобы опыт Дженни с месячными отличался от вашего. И хотите лучшего контакта с ней. А вы еще не делились с ней своим опытом?

— Нет, — покорно сказала она, — я думала подождать до вечеринки.

— Это могло бы быть подходящим местом для начала разговора с ней. Она тоже желает поговорить с вами об этом.

Через неделю я получила общее письмо от Дженни и ее матери. Вечеринка была отменена, но они просили меня прислать письмо, описывающее мой опыт, для включения в книгу, которую Сара делает сейчас для Дженни. Книга будет взамен вечеринки. В конце письма упоминалось, что хотя эта книга для Дженни, ее содержание доступно обоим родителям, Саре и Джонатану.

Я еще думала о том, что собираюсь написать, как Дженни пришла на свой сеанс.

— Так вы получили письмо.

Я улыбнулась.

— Мм. Очевидно, вы смогли написать его вместе с мамой. Как это случилось?

Она улыбнулась в ответ:

— Не знаю. Мы только начали разговаривать, а затем продолжили. У нее нашлось много чего рассказать о месячных — женские дела, вы знаете.

— Видимо, и тебе было о чем рассказать ей.

— Да, когда она слушает, я тоже лучше говорю и слушаю. Я ей рассказала про сон о месячных, а потом она сказала мне, что видела много таких снов. Ей снится, что у нее месячные, потом она просыпается, и это так на самом деле. Она называет их «сильные сны». Она очень сосредоточена на месячных как на силе, в том роде, как вы говорили.

— Что ты думаешь об этом, о месячных и силе?

— Кажется, я могу чувствовать изменение моего энергетического уровня, как будто сила нарастает...

Дженни начала смеяться, и я увидела, что она уже способна шутить по этому поводу, может быть, даже чуть-чуть радоваться. Вскоре после обсуждения она предложила, чтобы я подобно Фрейду рисовала графики месячных моих пациенток, только переводя их в приливы энергии. Пересказывая разговоры о месячных со своими подругами, с матерью, а иногда даже с отцом, Дженни постепенно выкладывала свои собственные мысли. Она ожидала наступления месячных. Она подробно излагала разговоры об этом со своими подружками, каждая из которых предполагала, на что это будет похоже. С тех пор, как у подружек начались месячные, а у нее не было, ей стало труднее. Дженни слышала кое-что об их опыте, и у некоторых было не очень хорошо. К удивлению девочки, многие подружки не сказали ей, когда у них начались месячные, и часто она не могла обнаружить это еще несколько месяцев. Все это подействовало на ее прежнее нетерпеливое предвкушение этого события. Должно быть, это нехорошо, если никто не рассказывает о нем.

Напротив, интерес матери к приближающемуся событию никогда не был подвержен колебаниям, но он начинал все больше надоедать Дженни. Почему ее мать так интересуется и почему реакция матери так отличается от реакции подружек? Постепенно Дженни стала относиться к интересу матери со смущением и скепсисом. Когда начались месячные, Дженни, к своему удивлению, обнаружила, что она чувствует себя хорошо. Однако в атмосфере окружающего молчания трудно было воспринять возбуждение Сары, а модель противостояния между ними, которая развилась за время развода, только ухудшала дело. К тому же отношения Сары и Дженни к месячным Дженни имели некоторое подобие противоборства. Обе они были взволнованы этим событием. Дженни видела, что мать «берет верх» над ее волнением, о чем свидетельствовала идея с проведением вечеринки. В мире молчания Дженни хотелось поделиться с кем-нибудь, но она хотела, чтобы этот этап и этот праздник принадлежали ей, а не Саре. При некоторой помощи с моей стороны они сумели обсудить и найти такой способ восприятия этого события, который был приятен обеим.

— Я рада, что вы поговорили с моей матерью.

— Я рада, что она поговорила с тобой.

— Я тоже. Я могу сказать, что это было нелегко для нее. Потом, когда она рассказала про свою собственную мать, котекс в комоде и разговор с ней только шесть месяцев спустя. И после этого переход к семейной вечеринке. С ума сойти. Это такой большой шаг для одного поколения.

Я увидела так хорошо знакомую мне Дженни, этого ребенка, который очень легко может разбудить в вас ваш собственный опыт. Она посмотрела на меня и спросила:

— Так как продвигается письмо, доктор Понтон, специалист по подросткам? — И затем добавила, покачивая головой: — Бьюсь об заклад, не так легко.

— Ты права, Дженни. Говорить и писать об этом нелегко.

— Вы знаете, я тоже хочу написать туда. О моем сне. Я хочу написать о том, как дети могут устроить «вечеринку месячных» и не смущаться.

— Как раз теперь нам обеим осталось совсем немного.

— Обеим куча дел.

В итоге я написала статью для книги Дженни. В ней я рассказала о ее сне, кое-что о нашей совместной работе над ним, дав ей знать, что она помогла мне раскрыть некоторые мои ощущения относительно моих месячных.

Из моего описания выпал Джонатан. Поначалу Дженни хотела рассказать ему, но чувствовала неуверенность в том, как это сделать. В этом Дженни не отличается от девочек, чьи родители живут вместе. Нелегко рассказать папе, что у нее первые месячные, а окольного пути нет. Когда у него появились подозрения, подтвержденные звонком матери, он еще сильнее почувствовал себя покинутым. После нашего разговора он решил поговорить с Дженни. Для него это было нелегко. Дженни рассказала мне об их разговоре, заметив, что лицо Джонатана так покраснело, как будто у него начинается сердечный приступ. Затем она добавила, что знает, насколько это трудно, и восхищалась его попыткой. Важным было то, что смущение отца позволило Дженни легче разговаривать о своих собственных ощущениях по поводу месячных, разговаривать как со стеснением, так и с гордостью.

Табу

Связанные с менструацией запреты являются всеобщими. Слово табу происходит от полинезийского слова тупура, означающего менструацию. Отношение древних к «тупура» не отличается в корне от нынешнего отношения нашей культуры к менструации.

Наши культурные взгляды и их влияние на девочек подробнее освещает исследование того, каким образом изображается менструация таким важным элементом общей культуры, как реклама. Согласно медицинскому истолкованию телесных функций, реклама представляет менструацию как «гигиенический кризис», который ради умиротворения души наилучшим образом управляется посредством «эффективной системы безопасности», защищающей от влаги, запаха и неудобств. Кроме того, менструирующие женщины, изображенные в рекламе, заниматься привычными делами как ни в чем не бывало. Это означает, что ощущающие дискомфорт девочки и женщины могут считать свои реакции необычными. По моему опыту, девочки подросткового возраста в гораздо меньшей степени видят в месячных гигиенический кризис, нежели это представляет реклама. Они находят особенно уместной рекламу, где говорится о тампонах и потере девственности. Эти объявления искусно преподносят начинающим миф о том, что использование тампонов угрожает девственности, а затем рассеивают этот миф, чтобы продавать множество типов специализированных тампонов. Послание ясное: оставайся девственной и избегай беспорядка, тампоны помогут и в том, и в этом.

Если не читать напечатанного мелкими буквами, то невозможно обнаружить, что реклама по всему спектру «гигиенических женских товаров» все еще поставляет эти явно устаревшие сообщения. Но это еще больше подчеркивает то, насколько важной является активная роль матерей и других взрослых. В поисках информации Дженни и другие девочки изучают вкладываемую в коробки с тампонами и гигиеническими прокладками рекламу, ожидая руководства от замалчивающего эту тему общества. Для многих это становится источником тайных интересов и скрытого очарования, которые рассматриваются многими девочками как подозрительные. Это трудно понять. Почему вдруг надо скрывать то, что уместно для них?

Основатель психоанализа Зигмунд Фрейд также был захвачен темой менструации. Это наиболее очевидно из его переписки с другом и коллегой Вильгельмом Флейсом. Переписка показала их общий интерес к периодичности и длительности цикла, равной двадцати восьми дням. Во времена переписки с Флейсом Фрейд обращал внимание на графики менструаций домочадцев женского пола и вел записи об этом. Будучи разрушителем многих запретов, Фрейд не пытался разбить табу на менструации. В своей книге «Менструация и психоанализ» Мери Джейн Лаптон пишет, что менструация и менструальные циклы продолжали проникать в работу Фрейда. Она даже предполагает, что концепция Фрейда о половом влечении является метафорой, имитирующей менструальный процесс. В то время как Фрейд и другие исследователи, возможно, понимали роль этого процесса, из-за строгих запретов на такие темы им не удалось осознать всю важность менструации и написать об этом.

Широко распространенные представления о позоре и запрете сильно влияют на реакцию девочек подросткового возраста на менструацию. Исследования показывают, что у многих девочек предчувствие своих менструаций вызывает весьма позитивные чувства, гораздо более позитивные, чем их реальное появление. Что изменяет их взгляды — неизвестно. Когда группу девочек более старшего возраста спросили, как бы они подготовили младших девочек к этому важному событию, они подчеркнули необходимость эмоциональной поддержки и создания уверенности в том, что менструация является нормальным и здоровым процессом, а не плохим, пугающим и неудобным. Они обращали внимание на важность просвещения по практическим аспектам гигиены. Но они подчеркивали, что знакомство с субъективным опытом прошедших через это женщин («как это чувствуется на самом деле») существенно изменило бы дело, потому что биологические аспекты и связь между менструацией и осознанием себя женщиной недооценивается. Девочки говорили о том, как важна здесь роль матерей, ведь подготовка к этому событию — длительный и непрерывный процесс, начинающийся задолго до появления менструаций и продолжающийся долгое время после.

О такой важной теме, как реакция матерей на месячные их дочерей, написано мало. Это отражает общую ситуацию в нашей культуре, где недооценивается роль матерей в жизни взрослеющих девочек, хотя и не совпадает с точкой зрения самих девочек или матерей. Мы знаем, что матери играют наиболее важную роль в просвещении своих дочерей о менструации. Если девочки и делятся с кем-нибудь, так это со своими матерями. Девочки почти никогда не обсуждают эту тему с мальчиками или со своими отцами и значительно меньше доверяют подругам, нежели матерям. В одном исследовании было обнаружено, что только четверть девочек сказали о своих первых менструациях кому-либо кроме матери. Кажется, что информацией о первой менструации с подругами делятся мало, хотя позднее подруги обмениваются рассказами о симптомах и отрицательном отношении к месячным.

Мудрость культуры и проводимые исследования совместно указывают на важную роль матери в этой жизненной сфере, хотя многие матери описывают свои юношеские ощущения как неадекватные. Они не желают передавать свой отрицательный опыт (и матери, подобные Саре, весьма обеспокоены ими) и часто не хотят говорить с дочерями так же, как разговаривали с ними. Для помощи матерям в этом процессе предназначены специальные просветительные пособия. Среди них «Празднование девичества», буклет, который часто дарят с поздравительным браслетом, что помогает юной женщине с радостью и гордостью утверждать свою женственность. В «Книге месячных» Карен Гревиль и ее юная племянница Дженифер подходят к этой теме с большим юмором, но одновременно деликатно и бережно. Обе эти книги просвещают, а иногда и развлекают и матерей и дочерей.

В современном обществе нет ничего, что полностью соответствовало бы обряду инициации девочек или мальчиков. Современная культура сфокусирована на другом полюсе взросления: окончании школы и поступлении в колледж или на работу Я полагаю, что из-за недостатка внимания и даже пренебрежения важной вехой их взросления подростки младшего возраста чувствуют себя преданными, а потому развивают собственные ритуалы инициации. Самым заметным среди них является начало сексуальной активности. Поскольку созревание начинается во все более раннем возрасте (а это больше затрагивает девочек, чем мальчиков, так как созревание у девочек начинается на два года раньше), юные женщины все чаще сталкиваются со сложной частью жизни, и им очень нужна помощь взрослых. А вместо этого у многих девочек остается ощущение изолированности, так как наше общество оказывается неспособным разговаривать на такие темы.

Многие древние культуры включали церемониальный обряд, отмечающий первые месячные у девочки как признак плодовитости. Коренное американское племя Мескуаки, «Люди Красной Земли», во время первых месячных изолировало девочек не в наказание, а потому, что они считались очень сильными. Изоляция при первой менструации девочек сопровождалась церемонией изоляции молодых людей во время их первых сновидений. В этом смысле изоляция была общественным соглашением, которое почитало, а не игнорировало эти важные превращения молодых людей. Обряд изоляции помогал молодым людям обоих полов понять, что они переходят в пору великой силы и теперь им нужно знать, как ею пользоваться. У нас нет таких средств для почитания нашей собственной молодежи.

Часто используемые в школьных образовательных программах наглядные аудиовизуальные пособия зачастую делают акцент на гигиене и не ориентированы на индивидуальный, культурный и эмоциональный подход. Они часто «заговаривают» девочек в попытке объяснить скрытую загадку. Показ в старших классах современных фильмов о «загадке жизни» напомнил мне мультипликационную версию «Золушки» Уолта Диснея. Каждый из них использовал поющих нарисованных птичек пастельных тонов и содержал неприкрытый смысл: веди себя тихо и не жалуйся. Проблемы со средствами просвещения указывают на трудности в раскрытии и поощрении позитивных чувств по поводу менструации. Введение этой важной темы как для мальчиков, так и для девочек предоставляет возможность затронуть положительные элементы и стереть «гриф секретности». Но этот процесс еще не произошел.

И молчание, и запреты затемняют наше понимание важности такой темы, как менархе. Ее недостаточное освещение отражается на полноте нашего дальнейшего понимания всего процесса менструации, а не только первой ступени. Не удивительно, что взрослеющие девочки и взрослые женщины являются последними, у кого просят дополнить эту тему своими знаниями.

Наступление менструации может быть волнующим периодом в жизни девочки, но в то же время они очень ранимы. Первые месячные являются важным признаком женской жизни, но поскольку для многих девочек это начинается в возрасте от 9 до 12 лет, родители должны помнить, что эти девочки еще дети. При любом праздновании первых месячных дочери должны быть приняты во внимание и ее пожелания. История Дженни иллюстрирует это. Родителям и их дочерям необходим контакт и взаимопонимание. Многие матери зачастую ленятся поделиться с дочерьми своим опытом, касающимся менструаций, надеясь, что их дочери получат лучший опыт, чем они сами, и не желая пугать или подавлять их подробностями своих рассказов. Однако многим дочерям интересно узнать хоть что-нибудь из естественного опыта своих матерей. Так что матери должны запомнить, что они могут выбирать, какими подробностями можно делиться. Они могут просто спросить своих дочерей, сколько рассказов те хотят послушать. Дочери тоже могут прямо спросить своих матерей, на что было похоже для них то время. Сначала обе могут чувствовать робость, но подобные обсуждения дают возможность сближения в переходной период. Отцам, имеющим дочерей, необходимо приобрести знания о менструации, если они еще не имеют их. Разведенная и альтернативная семья увеличивает возможность того, что папа будет единственным взрослым в жизни дочери в этот особый период, когда важно быть способным «делиться новостями» и чувствовать, что они будут тепло приняты. Совместное с дочерью переживание этого события усиливает близость как к отцу, так и к матери.

Наступление первых месячных у девочки затрагивает и другие семейные вопросы. Влияние этого события может вызвать сильные чувства и у многих других людей, окружающих девочку: братьев, сестер, няней, друзей, дедушек и бабушек, а также более дальних родственников. Будьте особенно внимательны и постарайтесь разрядить или предотвратить поддразнивания или другие негативные воздействия, направленные на взрослеющую девочку в это время.

Нелегко говорить, а особенно писать о месячных. Сочиняя свои страницы в книгу Дженни, я тоже чувствовала силу запрета. И еще: в такой атмосфере молчания девочки ведут самостоятельный поиск. Дело каждого из нас помочь преодолеть традицию замалчивания, которое окружает этот период их жизни.

Глава 3 ВОЛНУЮЩЕЕ ВОЗБУЖДЕНИЕ

Сексуальные фантазии и мастурбация

Что сказал бы мой папа?

Даниэль

Что пройсходит со мной?

Этер

Меньше всего на свете тринадцатилетнему Даниэлю хотелось разговаривать с психиатром. Он прямо дал знать мне об этом: «Мне сказали, что я не обязан разговаривать с вами, если не захочу».

Большую часть первого сеанса с Даниэлем мы не разговаривали. И пока мы сидели вместе, я размышляла о том, что мне рассказали о нем, и о том, что вопреки желанию привело его сюда, в мой кабинет. За несколько дней до этого мне позвонил его педиатр доктор Джим Грин. Он спросил, не найдется ли у меня времени для работы с печальным и молчаливым подростком. Я поинтересовалась, что стряслось с Даниэлем. «Ну, я не... он не говорит об этом. Это тоже часть проблемы», — ответил доктор.

Я не могла не заметить, что Джим, всегда энергичный и разговорчивый человек, которого обычно трудно оторвать от трубки, так неуклюже не говорит со мной. Что заставило его потерять дар речи? Когда он стал рассказывать мне о школьных отметках Даниэля (четверках и пятерках), я решила прервать его:

— Джим, оценки прекрасные, но скажи, почему ты просишь его прийти ко мне?

— Он не хочет разговаривать об этом ни со мной, ни с моим стажером-мужчиной. Он не хочет разговаривать даже со своей матерью.

— Я слышу это, Джим, но почему ты не расскажешь мне?

— Это странно, Линн. Ты права. Эта странность связывает мой язык. Хотел бы я знать, правильно ли я делаю, посылая его к тебе, не лишнее ли это.

— Возможно, но сначала я хочу знать, почему ты посылаешь его.

— Мы... э-э-э... мать парня обнаружила его в комнате наедине с пылесосом.

- И.?.

Я услышала, как Джим глубоко вдохнул на другом конце линии.

— Мы думаем, я думаю, он использовал эту штуку для возбуждения. Ты, вероятно, ничего не знаешь об этом, ну, а может быть, знаешь. Все-таки ты психиатр и предполагается, что ты знаешь о мастурбации.

И затем Джима понесло. Используя гораздо более удобные для него медицинские термины, он цитировал статью из «Журнала урологии». В этой статье сообщалось о частых случаях не только эротической стимуляции при помощи пылесоса или электрической щетки, но и вызванных этим повреждений. Он продолжал описание нескольких типов травм пениса, которые могут произойти, пока я не остановила его.

— Так ты думаешь, что он мастурбировал со шлангом пылесоса?

— Ну а что он мог бы еще делать с пылесосом в своей комнате? В конце концов, он мальчик.

— Ладно, еще один вопрос. Он хочет прийти ко мне?

— Я не уверен, что мы спрашивали его. Как ты думаешь, может быть, это хорошая мысль?

— Да.

Через несколько минут я спросила Даниэля, не будет ли он возражать, если я поговорю, не очень много, а просто так.

Он одобрил, но натянул свою бейсбольную шапочку пониже и поднял воротник свитера, как будто одежда могла защитить его от моих слов. Он поджал ноги и ступни на стуле, спрятав от меня все свое тело за исключением длинных тощих ног в голубых джинсах и нескольких сантиметров лица, глаз и макушки в бейсбольной шапочке команды «Гигантов».

Нужно было с чего-то начать, и я стала комментировать то, что увидела. Прежде всего, Даниэль пришел ко мне на первый сеанс один, без родителей. С тех пор, как я начала работать с подростками, такое случалось достаточно часто, но для первого визита было большой редкостью. Я также знала, что, поскольку он был слишком молод, чтобы водить машину, ему пришлось добраться до моего дома, вскарабкавшись на крутой холм. Тем не менее, войдя в приемную точно в назначенное время, он не выглядел запыхавшимся. Когда я похвалила это, Даниэль наконец заговорил. На самом деле он провел снаружи больше часа в ожидании приема. Когда я спросила, почему он пришел заранее, парень ответил, что «хотел быть подготовленным» и «увидеть, как это делается» в моем кабинете.

Тогда я спросила, что он обнаружил, и Даниэль рассказал, что в течение часа дважды видел доставку срочной почты в этом квартале и что три кошки — рыжая, серая сиамская и похожая на енота — разглядывали тропинку к запасному выходу из моего дома.

Нагретые солнцем камни в моем заднем дворе служили убежищем для группы кошек, которых я иногда называю «лечебными». Я видела, что многие подростки играют с ними, но никто не следил за их приходом и уходом, как это делал Даниэль. Я похвалила его за тщательные наблюдения. Он снова сказал, что любит смотреть, как все работает, а также то, что я, возможно, «не похожа на другого доктора».

— Какого другого?

— Как вы думаете, какой доктор послал меня сюда? Тот, который думает, что я делаю странные штуки с пылесосом.

Очевидно, Даниэль разделял мое восприятие Джима Грина как определенно нелюбопытного по отношению к теме мастурбации.

— А что было с пылесосом?

— Ничего странного, по крайней мере, вы не сочли бы это странным. Психиатр. Я не могу поверить, что я сижу здесь с психиатром.

— Итак, позволь мне догадаться: ведь это не твоя идея прийти сюда, а?

Задав этот вопрос, я увидела, что Даниэль прячет улыбку под натянутый воротник серого свитера. Внезапно он отдернул его и показал ряд совершенно ровных зубов. Наклонившись вперед, он сказал мне:

— Что я хотел бы знать, так это, что вы выведываете из этого.

— Из чего?

— Из выслушивания странных историй у детей.

— Разве эти истории странные?

Моя реакция удивила Даниэля. Я не была уверена, ожидал ли он, что я соглашусь с ним. В конце концов странный психиатр, вероятно, согласился бы, что у детей бывают странные истории. Хотя я еще блуждала в потемках относительно того, что он делал или не делал с пылесосом, но уже знала, что Даниэль должен считать свои собственные истории очень странными. И если бы я тут же согласилась, что другие наблюдаемые мной дети действительно были странными, возможно, его история не казалась бы столь плохой. В следующее мгновение я увидела: Даниэль пытается решить, что делать. Тогда мне казалось, будто он решил, что уже сказал мне слишком много, поделившись своими мыслями о «детях со странными историями», и что, по его мнению, он такой же.

В этот момент он ужасно скорчил лицо, чтобы не заплакать в моем присутствии, произнес тихо, но отчетливо: «Извращенец», и выбежал из комнаты.

Даниэль не ушел далеко. Я нашла его плачущего у одного из больших камней во дворе. Он уставился на большую сиамскую кошку, которая тоже смотрела на него. Когда я подошла и села рядом, он не убежал. Я мягко начала говорить с ним, рассказывая о своих наблюдениях за кошками, проводящими дни на моем заднем дворе. Я знала, что Даниэль очень огорчен, и догадывалась, что в этот день он больше ничего не способен рассказать. Наконец, прервав молчание, он спросил, знаю ли я, как зовут сиамскую кошку. Когда я ответила отрицательно, он сказал, что считает это «очень глупым». Ведь кошка ходит сюда годами, не так ли? Затем он заявил, что постарается выяснить это.

— Я думаю, что ты сможешь, — сказала я. — Тот, кто может выяснить так много, ожидая около моего дома, вероятно, может узнать имя серой сиамской кошки.

Хотя Даниэль успокоился к моменту ухода, у меня еще были серьезные сомнения, придет ли он второй раз. Это можно было предположить на том основании, что его ко мне прислали, чтобы выяснить то, о чем трудно разговаривать каждому. Я понимала, что его первый визит ко мне состоялся в результате давления со стороны доктора Грина или его родителей. И еще меня поразил тот факт, что он сам сумел найти мой дом, расположенный на крутых холмах позади университетского медицинского центра. Это было нелегкой задачей и определенно риском другого сорта, нежели потенциально опасная мастурбация. Он пришел заранее и не убежал от моего дома или от меня, хотя легко мог сделать это. Возможно, важнее всего было то, что у Даниэля был искренний интерес к тому, как тут все происходит: ежедневная деятельность в моем кабинете, жизнь кошек на моем заднем дворе, что я «выведываю», слушая истории о жизни и секретах подростков. Обнадеживал также его интерес к работе своего собственного ума. Может быть, большие познания в этой части помогут нам выяснить все, что бы там ни случилось с пылесосом.

На следующий сеанс Даниэль снова пришел чуть раньше. На этот раз он принес фотоаппарат. Я обнаружила его снимающим серую сиамскую кошку, которая грелась на солнце у меня во дворе. Когда я присоединилась к нему, чтобы выяснить, что он делает, Даниэль заявил, что до тех пор, пока я не передвину некоторые камни, у меня будут серьезные проблемы со стоком воды в период весенних дождей. Я поблагодарила за эту информацию и спросила, не хочет ли он пройти в кабинет.

— Честно, нет — сказал он.

Я спросила, не возражает ли он тогда поговорить во дворе. Даниэль пожал плечами, но сел на большой камень. На этот раз он был без бейсбольной шапочки и из-за торчащей копны рыжих волос выглядел одновременно моложе и старше своих тринадцати лет.

Я начала с разговора о кошках на моем дворе и поинтересовалась, для чего он фотографировал сиамскую кошку. Я увидела, что Даниэль снова колеблется, сказать ли, что я глупая, но на этот раз решил не говорить.

— Я собираюсь наклеить фотографию этой кошки на фонарный столб в начале вашей улицы.

— Ты собираешься таким образом выяснить ее имя?

— Нет, таким образом вы выясните ее имя, — улыбнулся он.

— Я выясню, да? На фотографии должен быть номер моего теле-фона?

Он засмеялся.

— Если вы хотите узнать это, надо, чтобы вам позвонили, верно?

— Я думала, Даниэль, что ты хочешь узнать имя этой кошки.

— Да хочу, но я не живу здесь, а вы живете.

— Верно. Ты только приходишь.

Когда я сказала это, он засмеялся и быстро ответил:

— Прихожу к психиатру только для того, чтобы выяснить, что было с пылесосом в моей спальне.

Воспользовавшись случаем, я последовала за его замечанием:

— А мы собираемся выяснить это?

— Я уже знаю. Я был у педиатра, помните? Ребенок играется с пылесосом, а его мать беспокоится, что он собирается потерять своего петушка в каком-нибудь ужасном происшествии: «Ничего не повреждено, но он все-таки делал это!».

— Это беспокоит тебя?

— Вздор, нет. — Он помолчал и затем впервые прямо поглядел в глаза: — А я должен беспокоиться?

— Может быть. Я еще не знаю.

— Кому-то захотелось узнать, не собираюсь ли я потерять его.

С этими словами он вскочил и быстро выбежал на улицу. Повернувшись, чтобы спуститься по холму, он прокричал:

— Вы с ума сошли! Оставьте меня в покое!

Мне было ясно, что его взволновал даже визит к психиатру и он хочет, чтобы я знала, кто на самом деле сошел с ума.

Я последовала за Даниэлем до фасада своего дома и из-за угла следила за ним до конца улицы. Я была обеспокоена и озабочена тем, что он может еще навредить себе, если мастурбирует с пылесосом. Тут я увидела, как он остановился и осмотрел фонарный столб. Искал место, чтобы прикрепить объявление о кошке? Эта возможность успокоила меня. Вероятно, он собирался вернуться. Но я еще собиралась поговорить с его родителями. Зная, насколько важно для Даниэля соблюдение тайны из-за причины, по которой его прислали ко мне, я ждала дольше, чем обычно делаю это с новыми пациентами. Хотя Даниэлю было нелегко говорить, мы нашли контакт. Теперь я могла позвонить.

Через несколько часов я разговаривала с Мэдлин, матерью Даниэля. Она перезвонила мне после восьми вечера, объяснив, что работает полный день торговым представителем фармацевтической компании и может несколько часов работать на дому. Она отвечает за территорию, расположенную вне Сан-Франциско, в котором ее сын проводит время после школы. Мэдлин быстро рассказала мне историю их семьи. Разговоры с докторами были для нее привычным делом. В конце концов, она беседует с ними ежедневно, «представляя» свои лекарства. Да, она рада, что наконец-то может с кем-то поговорить. Для Даниэля жизнь стала трудной с тех пор, как почти два года назад они перебрались из Нью-Джерси в Калифорнию. Они развелись с отцом Даниэля. Поначалу мать думала, что все в порядке. Отец Даниэля женился вновь, и Даниэль не любил его новую жену, а та платила ему взаимностью. К тому же компания предложила Мэдлин хорошо оплачиваемую работу с возможностью командировок. Даниэль захотел переехать с ней. Он сказал, что желает быть самостоятельным. Мэдлин хотела верить ему, так что мать и сын направились на запад вместе, чтобы начать новую жизнь.

Сначала все шло очень хорошо. Даниэль быстро вписался в небольшую группу пятиклассников в общеобразовательной школе. Затем он перешел в среднюю школу, где было более шестисот ребят. Мэдлин знала, что ему там не нравится. Большинство его друзей из прежнего класса перешли в другие школы, и он остался один. У него появилось много свободного времени. Мэдлин призналась: ей известно, что Даниэль часто занимается мастурбацией. Каждую неделю она находила свидетельства этого в бельевой корзине в виде корочек на носках, футболках, белье и гимнастических трусах. Она делала вид, что не замечает этого. «В конце концов, мастурбация — нормальное явление для мальчиков подросткового возраста, не так ли? — спросила она с чуть большим беспокойством. — И он «делал это» скрытно». Затем она нашла список, озаглавленный «Десять способов хорошо провести время». Там было перечислено только шесть способов, но все они были разными жаргонными названиями мастурбации. Мэдлин осторожно положила список туда же, где нашла его, чтобы Даниэль не мог узнать, что она его видела, но с тех пор она не перестает думать об этом списке. Она всегда полагала, что мастурбация была нормой, но теперь беспокоится за своего сына, который, по-видимому, не может ни с кем подружиться.

Я спросила, не пыталась ли она поговорить с Даниэлем о своих опасениях. После долгого молчания раздались хлюпающие звуки. Мэдлин плакала.

— Я хотела спросить его об этом. Даже пыталась. Наверное, я думала, что мамы не могут разговаривать со своими сыновьями о таких вещах. Теперь, в свете того, что случилось, это выглядит очень глупо.

Я подметила, что она использует одно из любимых словечек своего сына — «глупо» — и подумала о том, что я узнала о Даниэле до сих пор. Пока никто не хотел говорить о том, что произошло. Казалось, на самом деле никто кроме Даниэля и не знал, что случилось. Может быть, его выкрик «извращенец!» точнее передавал ощущения мальчика, чем я себе представляла в то время. И то, что его «застукали» с пылесосом, как раз и заставило почувствовать себя подобным образом. Вероятно, разговор об этом с кем-либо только ухудшил бы положение.

Встретившись с Даниэлем в следующий раз, я еще думала о том, какое ощущение неудобства вызывает тема мастурбации у всех, включая и меня. Он улыбнулся, передавая мне ксерокопию объявления со снимком мордочки серой сиамской кошки. Заголовок объявления гласил: «Психиатр желает узнать имя загадочной кошки: воля помогает решить проблему».

Даниэль улыбался еще шире, наблюдая за моим лицом, когда я читала объявление.

— Хорошо сделано. Каким же образом это может помочь решить проблему, Даниэль?

Он пожал плечами.

— Просто. Кошки успокаивают детей, облегчают им приход сюда, к вам, и помогают говорить обо всем. Это разрешает ваши проблемы.

— Так позволь мне понять. Раз кошка так помогает в моей жизни, ты думаешь, что я должна знать ее имя.

— Да, я полагаю.

— Я согласна с тобой, Даниэль. Я думаю, что мне важно знать имя кошки и названия других важных вещей, которые могут остаться неназванными.

— Я усек это, — сказал он, — удивив меня быстротой реакции. — Это замечание психиатра. Как называется дрочение со шлангом пылесоса?

— Это один способ описания, если такое произошло, — сказала я.

После долгой паузы он наконец заговорил:

— Что-то в этом роде. Я не вполне уверен, что произошло. Я собирался попробовать... ну, я попробовал это. Но я испугался на полпути.

— Чего испугался?

— Не знаю, я испугался, что «потеряю его» в пылесосе, испугался за мою маму, что она подумает. Я хочу сказать, если бы вы видели ее лицо, когда она услышала пылесос и открыла дверь. Боже, я никогда этого не забуду.

— Ты еще не разговаривал с ней об этом?

— Для разговоров она отправила меня сюда.

— И это тебя не осчастливило.

— Нет, это ухудшило дело, по крайней мере сначала.

— Как это выглядит сейчас?

— Я полагаю хорошо. Я не думал, что смогу разговаривать об этом с кем-нибудь.

На мгновение он замолк и затем задал прямой вопрос:

— Ой, а вы не собираетесь рассказать им? Мне надо знать.

— Кому рассказать?

— Моей маме, доктору Грину.

— А как бы ты хотел?

— Ну, не говорите им. Хотя, держу пари, не похоже, чтобы было так.

— Если ты не навредишь себе, то я не буду разговаривать с ними об этом.

— Так это зависит от того, наврежу ли я себе, если вы сказали именно это?

— Да, это зависит от того, рискуешь ли ты своим здоровьем.

— Это моя жизнь, не так ли?

— Да...

— И мой член.

— Да, это определенно так, но если ты делаешь что-то опасное, то я хочу помочь тебе, а это может означать, что я должна осведомить твою маму.

Наконец, удостоверившись, что я не шпион, который докладывает обо всем, Даниэль вроде бы принял решение доверять мне, по крайней мере, частично. Он начал разговор медленно.

— Так насколько это плохо?

— Даниэль, это не «плохо». Это рискованно, опасно, если ты делал то, что сказал, если ты вложил пенис в шланг и включил пылесос.

— Насколько рискованно?

— Прикасаться к своему пенису, чтобы вызвать сексуальные ощущения, возбудиться и достичь оргазма, — нормально. Но засовывая пенис в нечто подобное шлангу пылесоса, можно в самом деле причинить себе вред.

Поколебавшись немного, он заговорил снова, очень быстро.

— Компания ребят в школе разговаривала о поллюциях. Они сказали, что таким образом можно узнать, как это работает. У меня никогда не было поллюций. Я думал, что проверю это наилучшим способом.

— Как ты пришел к идее о пылесосе?

— Один парень пошутил. Он сказал, что лучший способ на самом деле узнать, работает ли он, — это дрочить с пылесосом. — Даниэль засмеялся. — Вроде шутка... — посмотрел на меня, но продолжал рассказывать, желая закончить историю до того, как иссякнет запас храбрости. — Когда пылесос работал, мама открыла дверь, а у меня он вырос и затвердел. Я вроде был шокирован, остолбенел, а потом подумал: боже, он действительно собирается застрять там, и я спустил.

Однако, рассказывая об этом, Даниэль выглядел не только испуганным, но и гордым. Когда я упомянула о своем наблюдении, он согласился.

— Ну... ах, я был рад, что он работает и он был большой, в самом деле большой, твердый, как рассказывали другие парни. Они все говорили о пенисах длиной в двадцать пять сантиметров.

— И ты поверил.

— Да. Ну... может быть, нет.

— Но ты чувствовал, как будто тебе надо проверить свой.

— Я не могу использовать его для секса, если не знаю, работает ли он.

— Так это следующий этап, сначала проверочные испытания, а потом попытаться с сексом? — пыталась я заставить его взглянуть на свой план действий.

— Ну да, я знаю, что должен сначала уметь разговаривать с девочками, а я еще не могу, но я буду работать и над этим. Но по крайней мере мой член работает.

— Даниэль, это облегчает дело, и я знаю, что ты хочешь удостовериться в работоспособности всего, но не кажется ли тебе, что ты немного спешишь? Нет ли способа чуть замедлить это?

После долгой паузы он сказал:

— Может быть, — а затем: — Я спешил, чтобы рассказать парням в школе о пылесосе, о том, что я сделал это. Я не ожидал, что войдет мама, и когда я подумал, что мог потерять его... Боже! Что бы она сказала? Что сказал бы мой папа?

Так Даниэль впервые упомянул обоих родителей. Я спросила, как он думает, что сказал бы его отец. Сначала он заявил, что отец «убил бы» его за то, что он сделал такую «глупость». А потом заговорил о других возможностях. Отец выслушал бы и, возможно, сказал бы Даниэлю, что он сожалеет о том, что не смог решить вопрос со своей новой женой, сожалеет, что Даниэль живет в другом конце страны, сожалеет, что не был рядом и не поговорил с ним. Выговорив все это, Даниэль расплакался и признался, как много он потерял из-за того, что отца не было рядом.

Мы встретились еще два раза, прежде чем я снова поговорила с его матерью. От сеанса к сеансу Даниэль все с большим юмором говорил на темы секса и собственной сексуальности. Он, став гораздо спокойнее, рассказывал о «клубе валетов» в школе — так он назвал группу приятелей, которые поделились с ним идеей о пылесосе. Осознав теперь, что их «блестящая» идея едва не стоила ему пениса, он увидел их в несколько ином свете и считал, что им нужно «узнать жизнь».

Даниэль еще дружил с ними, но больше не воспринимал то, о чем они разговаривали так серьезно. Байки про пенисы длиной в 25 сантиметров теперь казались ему подозрительными: «Если у них когда-нибудь и были такие, то они, вероятно, потеряли их в пылесосах».

Оставив позади эти сказки и советы приятелей, Даниэль начал, как я заметила, поиски своей собственной сексуальности. Он не стал искать девочку, «чтобы делать это с ней». Он продолжал мастурбации (уже без домашнего инвентаря), смотрел видеофильмы и применял свой любопытствующий разум для чтения всего, что попадало в руки. К его удивлению, обширные поиски принесли совсем мало информации о сексе и сексуальности и еще меньше — о мастурбации.

— Не удивительно, что дети вроде меня отчаиваются в поисках информации, — сказал он мне однажды. — Это похоже на заговор молчания. Ведь «соблюдать личную тайну» не означает «ничего не давать» или означает?

Я согласилась, что мастурбация является «частным делом», о котором, к сожалению, можно получить не так много информации. Даниэль уже обнаружил, где сравнительно часто показывали мастурбацию: «отвратительные комиксы» и мультфильмы, изображающие, как правило, мужчин, а иногда и мальчиков мастурбирующими. С одной стороны, комиксы помогли Даниэлю, позволили ему узнать, что другие парни делают это. Но в свои тринадцать лет он уже понимал, что в этот процесс вовлекается нечто большее, чем хрюкающие парни и вставшие фаллосы. Постепенно он стал делиться со мной фрагментами историй, которые рассказывал себе во время мастурбации и в которых я признала часть его фантазий. Первый раз Даниэль упомянул о «дрочильных историях», как он их называл, после рассказа о происшествии с пылесосом. Когда его мать открыла дверь, он не только остолбенел, но и забыл свою «историю». «Ее задвинуло в мои мозги так глубоко, что я никогда не вспомню ее, — сказал он. — Она ушла навсегда, и все, что осталось, это действительно громкий звук пылесоса и выражение лица моей матери». Я отметила про себя, что оба эти элемента останутся в памяти на всю жизнь, почти так же, как найденные им неприличные комиксы или рассказы тринадцатилетних мальчиков о пенисе длиной 25 сантиметров.

— Я знаю, что она должна была открыть эту дверь, в том-то и дело. Она сказала, что постучалась, но я не услышал. В истории, которую я воображал, не было ничего особенного. У меня был гигантский пенис, и целая компания людей следила за мной. — он посмотрел на меня и добавил: — Ну, что-то похожее на это, а не на самом деле.

Я некорректно предположила, что под всеми следящими за ним и вторгающимися в его личную жизнь он подразумевал доктора Грина, свою мать и меня.

— Почему «не на самом деле»? — спросила я.

— Знаете, в моей истории люди, следящие за мной, — это другие дети, и они вроде очарованы или, знаете ли, что-то еще насчет моего пениса. Так что это не похоже на то, что вы сказали. Я знаю, что называл вас «извращенкой». Возможно, вы считаете историю очаровательной, но я не думаю, что вы очарованы ею, и точно знаю, что моя мама и доктор Грин не думают о ней так.

— Но у тебя были какие-то сомнения насчет меня?

— Да, я думаю, что любой психиатр извращенец. Не обижайтесь.

— Какие теперь у тебя ощущения относительно всего этого?

— Лучше. Я больше не чувствую себя извращенцем. Я хочу сказать, я вроде интересуюсь сексом, но кто не интересуется? И я сделал глупо, выслушав этих парней. Действительно глупо.

Мне казалось, что, пока мы рассматривали эту щекотливую и даже постыдную часть его жизни, Даниэль должен был все время видеть во мне извращенку. Он внимательно проверял мои реакции на то, что называл меня извращенкой. Смущало ли меня это? Была ли я также возбуждена нашими разговорами? Думала ли я, что он странный? Извращенец или даже хуже? Наблюдая за моими чувствами и реакциями, Даниэль старался понять свои собственные. В конце концов для 13-летнего мальчика на карте жизни еще остается множество белых пятен. Я знала, что для него важна моя реакция. Ему надо было знать, хорошо ли быть отчасти «извращенцем»? Все ли таковы?

Даниэль начал делиться со мной теми своими фантазиями, с которыми совмещал прикосновения к пенису. Это важный процесс развития сексуальности многих подростков. Он был любопытен и прибегал к экспериментам. Даниэль пытался мастурбировать перед зеркалом, а также во время телефонных разговоров с другими членами «клуба валетов». Он понял, что «истории», которые он рассказывает себе, являются такой же важной частью этих действий, как касание пениса.

Наконец через несколько недель Даниэль решился подробнее рассказать мне о фантазии, которая у него была в тот день, когда случилась история с пылесосом. О фантазии, оттесненной в память так глубоко, что он считал ее забытой навсегда, но, как ни странно, про-должал думать о ней.

Он признался, что решил рассказать мне потому, что чувствует, будто уже поделился большей ее частью. Даниэль начал как обычно:

— Это было у меня в воображении, понимаете? Не на самом деле, а будто бы там, в компании «клуба валетов», дрочат и рассказывают истории о 25-сантиметровом пенисе. Я почувствовал себя действительно больным от них, совсем больным. У них всегда большие пенисы. Тогда я сказал им, что у меня есть отец, который собирается приехать и взять их с собой в поход. Они не поверили мне. Почему они должны верить? Как будто им известно, что у меня на самом деле нет отца. В любом случае я собирался им показать, есть у меня отец или нет. Тогда я взял пылесос и включил его. Когда мама открыла дверь, я был так глубоко погружен в эту историю, что действительно подумал, будто пришел мой отец, чтобы указать этим парням на их место. Она думала, что я выглядел шокированным. Я был шокирован. Но не потому, что она вошла, а потому, что это был не мой отец.

Хотя Даниэль и делился «частями» своей истории раньше, мы оба не могли понять ее полностью, пока он не поделился этим. Он чувствовал себя безнадежно одиноким, мальчик без друзей и без отца. Физические прикосновения к своему пенису успокаивали его, как и многие истории, которые он рассказывал себе.

Этому одинокому мальчику, далекому от своего отца и друзей, было нужно больше, чем простое прикосновение или даже восстановление уверенности в сексуальных фантазиях. Для него все это было «больше чем жизнь». Ему нужна была способность произвести впечатление на своих приятелей и, что еще важнее, на самого себя. Пылесос был экспериментом на этом пути.

Моя встреча с матерью Даниэля не была непохожа на первые встречи с ее сыном. Она чувствовала себя глупо из-за своей уверенности, что переезд из одного конца страны в другой будет безболезненным для ее сына. Теперь она осознала, что слишком полагалась на свою веру и не заметила признаки беды.

Мэдлин вспомнила, как Даниэль, очень активный мальчик, начал уединяться в своей комнате. Наверное, это стремление к одиночеству не вызвало бы у нее беспокойства, но затем он перестал отвечать на телефонные звонки своих старых друзей. «Это другая школа, с другими друзьями, — сказал он ей. — На самом деле они не хотят разговаривать со мной».

Вскоре после этого разговора отец Даниэля вынужден был отложить долгожданную поездку в Калифорнию, во время которой собирался провести с сыном три дня в походе. Когда Мэдлин рассказала это, я вспомнила фантазию Даниэля. Отец пообещал приехать в другое время, и Даниэль сказал, что понял. Но Мэдлин заметила, что сын вскоре перестал разговаривать с ней. Когда она спрашивала его об этом, он повторял: «Нет проблем, мама», но она интуитивно понимала, что проблемы есть. Обнаружив список с десятью способами хорошо проводить время (все способы мастурбации), Мэдлин осознала, что должна поговорить об этом с сыном, но вдруг поняла, что не может. Она призналась мне, что ее пугало все, что относится к сексуальности сына. Она так хотела помочь ему. Она видела его борьбу, но очень боялась, что каким-нибудь неосторожным словом только ухудшит дело. Даже перед инцидентом с пылесосом она разговаривала по телефону с отцом Даниэля и поделилась с ним, как озабочена изолированностью сына. Но Мэдлин считала, что сообщить папе о списке Даниэля было бы предательством. Кроме того, она чувствовала себя очень виноватой из-за переезда в другой конец страны, бегства от их проблем. Это переселение оторвало Даниэля от его отца и друзей в то время, когда (как она теперь осознала) он очень нуждается в них.

Моя работа с Мэдлин была в основном сосредоточена на том, чтобы придать ей уверенности: большинство фантазий Даниэля и его действия при мастурбации являются нормальными. Она успокоилась, выяснив, что при мастурбации эпизод с пылесосом оказался его рискованным единственным поступком. Поэтому я объяснила, что действия ее сына во время мастурбации (почти как у всех молодых людей) в этот период жизни выполняют для него много функций. Прежде всего, как он и сам описывал, это его «особый друг», обеспечивающий общение, которое его успокаивает. Кроме того, это было своего рода репетицией будущих действий, испытаниями «работоспособности» его пениса.

После этого обсуждения Мэдлин стала более открытой и поде-лилась некоторыми своими предубеждениями против мастурбации. Прежде она предполагала, что мастурбация приведет Даниэля к потере интереса к сексу, что он станет больше заниматься удовлетворением своих собственных желаний, чем желаний взаимных, создающих отношения. Она думала также, что он настолько привыкнет к своей уединенности, что не сможет остановиться. В ходе нашего разговора Мэдлин согласилась, что могла бы отчасти распознать это в фантазиях сына. Она поняла, каким образом рассказывание историй самому себе или использование визуальных образов во время любых сексуальных действий может быть приятным и здравым.

Мэдлин сказала, что узнала многое. Не только то, что регулярная мастурбация является нормальной и ожидаемой деятельностью для 13-летних мальчиков, но и то, что Даниэль был одинок, утратив отца и друзей после переезда. Ни она, ни Даниэль не могут измениться в одно прекрасное утро, но она может поговорить с ним об этом. Мэдлин почувствовала, что лучше поняла проблему его одиночества, чем мастурбацию, но, может быть, даже и это изменится.

Мастурбация и медицина

Нет ничего необычного в том, что Мэдлин и Даниэлю было нелегко говорить о мастурбации. Гораздо больше меня удивило, что доктор Грин сначала не смог говорить со мной прямо. Думая об этом, я вспомнила свою лекцию, прочитанную несколько лет назад на медицинском факультете университета, где я работаю. Я читала лекции на многие сексуальные темы одной группе студентов, но когда коснулась мастурбации, их лица изменились. Обнаружив, что они испытывают неудобство, я закончила лекцию замечанием, что поскольку для многих эта тема является трудной, я готова ответить на вопросы о ней в частном порядке. В этот момент среди обычно шумных студентов раздался едва слышный вздох облегчения.

После лекции ко мне подошел единственный студент по имени Майкл. Он поблагодарил меня за обсуждение.

— Нам это действительно нужно. Большинство из нас уже сталкивались с мастурбацией пациентов, и мы не знаем, что делать. Помогает то, что вы рассказываете об этом спокойно, поэтому она выглядит чем-то нормальным. Хотя признаюсь, лишь отчасти. Я еще действительно не верю в эту нормальность. Сколько бы об этом ни говорили, я не могу быть убежден. Кажется, это слишком поздно.

— Слишком поздно для чего? — спросила я, не совсем понимая, о чем он.

— Вы говорите об эффекте, производимом ею на людей. Якобы она не предполагает влияние на их сексуальную жизнь тем или иным образом, не улучшает ее и не ухудшает. Но затем вы заостряете внимание на том, насколько она важна для осознания своей сексуальной индивидуальности многими людьми. Я согласен, это действительно важно знать врачу. Затем вы упомянули всех, кто считал, что это является причиной плохих случаев, — Лоуренса, Зигмунда Фрейда, бойскаутов и даже профессора в вашем медицинском училище, которые считали это болезнью. — Он немного помолчал и продолжил: — Ну, еще я думаю так. Это действительно заходит далеко. Если я думаю о своей стерилизации или о чем-то даже более смехотворном, мой пенис раздувается. Как я могу помочь другим людям думать, что это нормально? Вот что я имел в виду, говоря «слишком поздно». Я думаю хорошо, что я не выбрал педиатрию.

— Или еще хуже, психиатрию, — добавила я и улыбнулась.

— Да, — согласился он, тоже улыбаясь.

Я сказала Майклу, что изменить свое мнение о мастурбации не слишком поздно. В конце концов, он пришел на лекцию, зная ее тему, а ведь мог сделать другой выбор и не прийти. Более того, он единственный студент, которому хватило храбрости задать вопрос.

— Да, вроде я должен получить знак отличия дикарей горного племени за лекцию о мастурбации? — пошутил он.

— Вероятно, у них был такой знак, но вы сделали выбор и пришли на эту лекцию. Даже это показывает вашу открытость. Не похоже, что вас можно вовлечь в любой вид сексуальной активности, которым занимаются ваши пациенты, только для того, чтобы суметь помочь им. Но сначала важно проанализировать собственные взгляды, удостоверившись, что они не мешают вашей работе.

Я дала Майклу номер своего телефона и пригласила побывать на моих приемах в клинике для подростков по понедельникам во второй половине дня. Мы работали вместе несколько раз, пока эта тема не возникла снова. Ситуация была далека от идеальной. На этом приеме было особенно трудно со временем, я спешила уйти, поскольку у одной из моих дочерей в тот вечер было музыкальное представление в школе. Нашим последним пациентом был пятнадцатилетний Джим, который за неделю до этого был переселен в общежитие. Я встречалась с Джимом раньше и сегодня увидела, что он расстроен и хочет поговорить. Надеясь, что смогу ограничить наш разговор несколькими минутами, я сказала ему, что понимаю, насколько пугает переселение из своего собственного дома (так случается со многими детьми в этой ситуации) и спросила, как у него идут дела в общежитии. Обычно неразговорчивый Джим откликнулся на мой вопрос потоком слов. Самым жутким было то, что все парни, с которыми он жил в одной комнате, «дрочили» по ночам. Он изобразил несколько звуков, сопровождавших «действо». Я остолбенела. Его недовольство проживанием в общежитии было совершенно неожиданным для меня. Я не находила слов и поняла, что краснею. Сидящий рядом Майкл спросил Джима, что больше всего пугает его в действиях соседей по комнате.

— Я догадываюсь, что мы все начнем делать это вместе и это будет означать, что мы голубые или вроде того. Уехать из дома и так-то страшно, но когда начинаются такие дела, это действительно потрясает. Ты не знаешь, кто ты на самом деле.

Потом последовал долгий разговор, Джим делился страхами, а мы с Майклом успокаивали его.

После сеанса Майкл обратился ко мне:

— Ничего себе! Если бы я не знал вас лучше, то на мгновение подумал бы, что тогда вы, доктор Спокойствие, остолбенели.

— Да, остолбенела.

Майкл смягчился:

— Ну, как вы говорите, это случается со всеми.

Я поблагодарила его за то, как он поддерживал разговор с Джимом, а он сказал, что ему полезно было увидеть меня смущенной той же темой разговора, к которой он чувствует себя таким неподготовленным. Мы поговорили о том, насколько легче обсуждать мастурбацию, когда ты подготовился (например, к чтению или слушанию лекции), но может быть тяжелым ударом, когда ты не ожидаешь этого. Мы согласились также, что признание смущения облегчает обсуждение.

Я знала, что мое смущение в тот день, по крайней мере отчасти, происходило из-за обучения в католической школе. Я помню, что в четвертом классе учительница обсуждала риск как физического, так и умственного вреда от мастурбации. Грех и стыд окрашивают эти воспоминания, они прочно вплетены в ткань моих взглядов, несмотря на годы обучения, врачебной практики и жизненный опыт, позволившие развить другие, более позитивные чувства по отношению к мастурбации. Когда я устала, спешу или застигнута врасплох, они еще могут проявиться. Те вопросы, которые у меня возникали в 8-летнем возрасте (как она «делала это» и почему, если это является причиной таких ужасных последствий), не могли быть заданы и остались без ответа.

Подобно многим аспектам юношеской сексуальности, мастурбация «пострадала» от долговременных запретов. Начиная с Книги Бытия, в которой Господь отнял у Онана жизнь за то, что тот пролил «свое семя на землю», онанизм (термин, часто заменяющий слово «мастурбация») всегда подвергался острой критике. Однако неправильное понимание самого этого физического действия существовало с незапамятных времен. В действительности грех Онана состоял в извлечении члена до оргазма и в последующем пролитии семени. Хотя он имеет некоторую общность с мастурбацией, эти два термина не являются синонимами.

Как я уже упоминала в лекции, на которой присутствовал Майкл, к числу современных противников мастурбации принадлежат американские бойскауты, Христианская коалиция и Римско-католическая церковь. Даже хорошо известные либералы в сексуальных вопросах Лоуренс и Норман Майлер были против мастурбации и заявляли, что она мешает полноценному сексуальному развитию индивида, препятствуя эмоциональному развитию, которое происходит при сексуальных отношениях с партнером. Не так давно главный врач Соединенных Штатов доктор Джоселин Элдере высказала мысль об обучении мастурбации в старших классах, после чего на нее стали оказывать давление, вынуждая уйти в отставку.

В мире медицины придерживаются двух мнений. С одной стороны, доктор Макс Хахнер, автор книги «Сексуальные расстройства», утверждает, что мастурбация была «наиболее широко распространенной сексуальной болезнью, даже по сравнению с гонореей». Эта точка зрения оказала огромное влияние на обучаемых в течение последующих десятилетий врачей и на их пациентов. Однако подобное мнение никогда не разделялось психоаналитиками. Вильгельм Штекель писал, что все негативные эффекты, приписываемые мастурбации, существуют только в представлении докторов. Зигмунд Фрейд много писал о мастурбации и здоровых, и нездоровых пациентах. Доктор Питер Блосс полагал, что мастурбация в юношеском возрасте очень важна для развития привязанности к другим, а ее отсутствие в этом возрасте свидетельствует о неспособности обращаться с нарастающими сексуальными желаниями.

Недавно была признана важная роль сексуальных фантазий при мастурбации. Однако для того, чтобы понять, как воздействуют фантазии на нашу жизнь, мы должны помнить, что фантазии бывают не только сексуальными. Доктор Этель Персон подчеркивает роль фантазии в ежедневной жизни и замечает, что фантазии вносят важный вклад и во внешние, и во внутренние роли и самоощущения и даже действуют как мощные катализаторы, зачастую управляя выбором и принятием нами решений. Мы нередко «видим во сне» или «видим в мечтах» события до того, как переживаем их наяву. Наши фантазии выполняют важную функцию, даже если не воплощаются в жизнь. Многие пациенты, как подростки, так и взрослые, используют свои фантазии, чтобы разжечь воображение и дать пищу созидательной активности. Они являются существенной частью нашей индивидуальности. Для других фантазии представляют собой убежище, в котором они могут уединиться от трудностей жизни. Из мира фантазий они возвращаются в повседневный мир с большей силой воли и с большим спокойствием.

Что касается особенностей сексуальных фантазий, то доктор Персон указывает, что фантазии при мастурбации — это нечто гораздо большее, чем просто средство, помогающее возбуждению. Да, некоторые из этих фантазий могут улучшить сексуальное развитие, но они, подобно несексуальным фантазиям, могут стать центральным фактором, вокруг которого организуется осознание себя и определяются главные события, оказывающие влияние на всю жизнь (такие, как выбор партнера, карьеры, географического места проживания). Для некоторых они могут рассматриваться и как главная часть их сексуальной жизни. В конце концов, более 10 процентов людей живут в безбрачии, и у каждого из остальных бывают периоды воздержания.

Подростковый возраст является критическим для развития способностей к фантазиям всех видов. В юности у многих соединяются фантазия и мастурбация, приводимые в действие проявлениями детского воображения и активности половых органов. Процесс объединения этих двух видов деятельности, которые в детстве были полностью разделены, закладывает фундамент взрослой сексуальности. Таким образом, это не только полезно, но и действительно необходимо для здорового сексуального развития. К тому же хорошо развитая способность к сексуальной фантазии продвигает многие другие составляющие здоровой индивидуальности, включая воображение, самооценку и внешний вид.

Итак фантазия и мастурбация, как порознь, так и вместе, составляют гораздо больше, чем «дрочение». Они обеспечивают многие функции в детском, юношеском и зрелом возрасте. Даниэль интуитивно понял это. Он знал, насколько важными являются «истории», которые он использовал для своей стимуляции. «Клуб валетов», 25-сантиметровый пенис и его отец были важными частями этого мира, секретного мира, столь ярко проявившегося в инциденте с пылесосом.

В обзорах сообщается о широкой распространенности мастурбации среди подростков, хотя это явление больше характерно для мальчиков, чем для девочек. Опрос более чем четырехсот учащихся старших классов в Австралии показал, что 59 процентов мальчиков сообщили по меньшей мере об одном эпизоде по сравнению с 43 процентами девочек, которые сообщили о попытках сделать это. Более резкие различия между мальчиками и девочками обнаружены в частоте мастурбации. Сообщения о мастурбации по три и более раз в неделю получены от 33 процентов мальчиков по сравнению с 9 процентами девочек. Эти различия сохраняются от позднего юношеского до раннего взрослого возраста. Опрос студентов университетов обнаружил, что количество занимающихся мастурбацией мальчиков вдвое больше, чем девочек, и мальчики занимаются этим втрое чаще, чем девочки. Эти различия также отражают, каким образом мальчики и девочки сообщают о своих фантазиях во время мастурбации.

Поскольку не было отмечено никаких родовых различий в несексуальных фантазиях, различия в сексуальным фантазиях любопытны, хотя и не удивительны. Они указывают на физические и эмоциональные различия или на тот факт, что девочки более ленивы или даже неспособны соотносить свои фантазии с мастурбацией или сексом. Идентификация фантазий как предназначенных только для их собственного сексуального удовольствия может быть слишком угрожающей для них по многим причинам (см. далее в этой главе рассказ об Этер).

Хотя Даниэль был возбужден и горд большей частью своей сексуальной жизни (и фантазиями, и ощущениями), он осознал опасность приключения с пылесосом. Уролог Роберт Бенсон, изучавший повреждения пениса у мальчиков и мужчин, предполагает, что эротическая стимуляция с помощью пылесоса или электрической щетки, достаточно широко распространена, в особенности среди очень молодых и очень любопытных. Даниэль попадает в обе эти категории. Доктор Бенсон замечает, что, к несчастью и вопреки всеобщей осведомленности, нельзя считать необычными травмы пениса, включая и потерю головки. Это не единственный вид мастурбации, связанный с физическим риском. В зависимости от пола подростки могут засовывать различные предметы в уретру, вагину и анус. Эти предметы вызывают боль, ощущение неудобства, разрывы и инфекции. Для того чтобы помочь молодежи понять степень физического риска, но не пугаться самой деятельности, взрослым необходимо умение слушать подростков и разговаривать с ними о сексе, касаясь и того, какую разумную роль играют как фантазии, так и мастурбации.

В конце концов, трудно научить тому, что никогда не обсуждается. В этой сфере Даниэль не нуждался в моей помощи: его фантазии были активными и стимулирующими. Использование пылесоса не было хорошей идеей, но фантазии придали ему уверенности в себе и смелости, помогли открыть, кем он является, и отделиться от остальных парней в «клубе валетов». Его фантазии способствовали развитию, отражали поиск своей сексуальной и мужской сущности. Появление отца в этих фантазиях, с одной стороны, свидетельствовало о том, насколько важно для Даниэля, чтобы отец признал его мужчиной, а с другой стороны, о страхе Даниэля быть уязвленным перед своим отцом.

Нам нет необходимости раскрывать детали своей собственной жизни в фантазиях, для того чтобы помочь развитию молодежи. Однако важно признать, что фантазия существует у людей в любом возрасте и является важной составляющей здоровой сексуальной жизни.

История Этер

История пятнадцатилетней Этер во многих отношениях отличается от истории Даниэля. Во-первых, в отличие от Даниэля она не использовала для повышения своего сексуального желания и удовольствия во время мастурбации ни внешних предметов (пылесос), ни внутренних мыслей (фантазия). Этер пришла в мой кабинет не из-за того, что она сама или кто-то еще думал, будто она делает что-либо над собой или для себя. Во-вторых, она действительно хотела поговорить с психиатром. Этер считала, что кто-то вкладывает в ее голову мысли, хотя не была уверена, кто именно. Когда эти мысли становятся понятными, она по-настоящему теряет сознание. За последние четыре месяца Этер падала в обморок по меньшей мере шесть раз. Это было в школе на уроке математики или (дважды) на танцевальных вечерах. Она не понимала, что происходит, и хотела немедленно получить ответ. Кто делает это с ней? И еще важнее, может ли она остановить «их», чтобы они не делали этого?

Обкусывая ногти, покрытые лаком холодного голубого цвета, Этер дала мне понять, что это серьезная проблема, которая мешает учебе, так как она теряет дни, а возможно, и недели. Хуже того, эти мысли и особенно обмороки мешают ее школьной жизни. Никто не хочет иметь дело с девочкой, которая падает в обморок. Она уже была у «медицинских» докторов, которые проверили все, что можно. Кажется, они не верят ей. Я была ее последней надеждой.

От истории Этер мне поначалу хотелось улыбнуться. Это определенно был отдых в часы приема. Наш первый сеанс состоялся сразу после приема восемнадцатилетней девушки, медленно морившей себя голодом. А после Этер я должна была принять девятнадцатилетнего юношу, который нашел самый быстрый путь к смерти, приняв повышенную дозу успокоительного. Хотя у Этер была достаточно серьезная ситуация, чтобы прийти ко мне, по-видимому, в отличие от других подростков она охотно сделала это.

Она начала со слов: «Последние несколько месяцев похожи на дурной сон». Я была поражена ее метафорой. По мере погружения в ее историю мне все больше хотелось узнать, соответствуют ли испытываемые мной почти физические ощущения (разновидность погружения в сон) тому, что испытывала Этер, когда эти «мысли» входят в ее голову.

— Чем это похоже на дурной сон, Этер?

— Обычно это начинается, когда еще ничего не происходит. Например, когда я бываю на танцах или, чаще, когда гляжу в окно на уроке математики и она мне вроде бы действительно надоедает. Ничего такого нет. Затем приходит это ощущение и начинает брать верх надо мной. Сначала это происходит медленно, а потом будто ускоряется. Мне становится жарко, на самом деле жарко. Мне кажется, будто я тону. Затем я не могу дышать. Потом я... я прихожу в себя после обморока.

Она помолчала и посмотрела мне прямо в глаза:

— Должно быть, кто-то делает это надо мной.

— Как ты думаешь, кто бы это мог быть? — спросила я.

— Мой священник сказал, что это злые ангелы.

— Ты думаешь, это так?

— А это важно?

— Да важно, Этер.

Она расслабленно сказала:

— Я не думаю, что это ангелы. Священник, может быть, прав насчет некоторых вещей, но не в этом случае. — И быстро добавила: — Но я думаю, что это кто-то. Может ли это сделать надо мной какой-нибудь парень, например, даже мой учитель математики?

— Я еще не очень точно понимаю твои мысли о том, что именно делает над тобой парень. — Я осознала, что она может принять мои слова за выражение недоверия, и потому добавила: — Нам обеим поможет разрешить эту загадку точное знание, что ты думаешь о происходящем.

— Я не знаю, что происходит, но чувствуется, будто парень или что-то властвует моим телом.

Этер перестала обкусывать ногти и смотрела на меня, будто ожидая решения задачи. У меня проявились некоторые соображения о том, что происходит с ней. Но я не хотела слишком быстро делиться с Этер своими догадками, чтобы дать ей возможность самой подумать о том, что происходит с ней. Очевидно, ей было тяжело думать о происшедшем. Я спросила, не трудно ли будет ей сконцентрироваться на некоторых эпизодах, связанных с обмороками.

Этер улыбнулась, будто почувствовала облегчение от моего вопроса.

— Я хотела бы знать, но это так таинственно. Все в целом так странно. По крайней мере, я не чувствую, что собираюсь упасть в обморок здесь.

— Но говорить со мной об этом тоже странно.

— Да, хотя это похоже на нечто противоположное обмороку. Вроде бы это хорошо действует на меня.

— Любопытно, — сказала я.

— Да.

После сеанса я долго думала об Этер. Я разговаривала с врачами, обследовавшими Этер. Они были совершенно уверены, что у нее нет медицинских проблем, и считали проблему психиатрической. Я уже обнаружила некую важную диагностическую информацию. Я задавала Этер определенные вопросы, чтобы исключить возможность наличия психотических мыслей. Это бывает при разрыве с действительностью, когда люди часто слышат голоса или чувствуют, что другие могут читать их мысли, проникать в их сознание, управлять их мыслями и т. д. Хотя из-за этих происшествий Этер чувствовала себя отвергнутой, она была не первой девочкой такого возраста, не понимающей, что определенные фантазии на самом деле приходят изнутри ее самой. Когда эти мысли или фантазии имеют сексуальный характер, такой факт воспринимается гораздо труднее, особенно девочками.

Я думала о том, что Этер охарактеризовала наш разговор как состояние, «противоположное обмороку». Кажется, я понимала, что она имела в виду. Разговор со мной давал ей совершенно противоположный опыт по сравнению с обмороком, который казался Этер совершенно не связанным с разговором, по крайней мере, сознательно. Я знала, что одной из моих задач будет попытка помочь ей воспроизвести один из этих эпизодов, может быть, пройти через него вслух вместе со мной шаг за шагом, оставаясь в полном сознании, и не быть побежденной обмороком. Мы уже начали. У меня было ощущение, что сила ее фантазий происходит не от их содержания. Более того, быть «владелицей» этих фантазий настолько трудно для Этер, что ей легче упасть в обморок, чем признать, что они вызваны из небытия только ею самой.

С ее матерью, Меланой, я разговаривала по телефону только один раз о назначении времени приема. Это была вежливая женщина с мягким голосом, которая отчаянно хотела выздоровления дочери. «Чем бы это ни было, доктор Понтон, — сказала она, — пожалуйста, помогите ей». Обычно перед началом работы с новым пациентом я получаю от родителей фоновую информацию и по крайней мере один раз встречаюсь с одним из них или с обоими. Но Мелана попросила меня отложить эту встречу. «У нас с мужем маленький ресторан, и мы оба уже затратили так много времени на посещения врачей и на то, чтобы привозить ее из школы после этих обмороков. Как раз сейчас нам нужно целыми днями работать вдвоем. Нельзя ли подождать несколько недель?»

После первого сеанса с Этер я позвонила её родителям и оставила на автоответчике сообщение о том, что не нахожу никаких серьезных нарушений у их дочери и буду держать их в курсе.

Когда Этер пришла на следующий сеанс, я обнаружила, что за прошедшие дни не только я потратила много времени на размышления. У Этер был еще один обморок, на этот раз она упала на руки мальчика, своего партнера по медленному танцу. Он был удивлен, но горд, что не уронил ее на пол. Этер тоже была удивлена, но сказала мне, что на этот раз она помнила о нашем разговоре. Так что после того, как друзья доставили ее домой, она попыталась написать отчет о происшествии. Где-то в глубине ее воспоминаний было скрыто быстротечное описание чувства «некоторого влечения» к мальчику, с которым она танцевала.

Я спросила, что она помнит об этом чувстве.

— Ну, я знаю, что меня влекло к нему, по крайней мере чуть-чуть. — Она выглядела шокированной. — Вы думаете, что я падаю в обморок из-за того, что меня влечет к этим парням? Вы с ума сошли! Большинство случаев было на уроках математики, а никто в здравом уме не может увлечься учителем математики. Посмотрели бы вы на него!

Я сказала Этер, что еще не совсем уверена, почему она падает в обморок. Кажется, это случается при двух особых обстоятельствах: на уроках математики и на танцах в школе.

— Не думаю, чтобы между ними было что-то общее. На математике я обычно с ума схожу от скуки. На танцах я обычно хорошо провожу время. По крайней мере, проводила, пока не начались обмороки. — Она сердито взглянула на меня. — Что происходит со мной? Почему вы еще не разрешили эту проблему?

— Ты сердишься на то, что я не разрешила ее для тебя?

Поборов слезы, она сказала:

— Похоже, другие доктора подали вам мысль о том, что на все есть один ответ, например, плохая наследственность или припадки.

— На самом деле ты хочешь, чтобы ответ был простым.

— Да.

Мы посидели молча, пока она не заговорила:

— Есть одна вещь.

— Какая?

— Знаете, на уроках математики я всегда отвлекаюсь. Кажется, даже перед тем, как это состояние берет верх надо мной, когда становится жарко и наконец обморок. Я вроде бы вспоминаю, что немного отвлекалась в этом танце.

— Как ты думаешь, что происходит во время отвлечения?

— Кажется, я думаю о своей жизни, стараюсь сделать ее лучше. Как странно то, что я не могу вспомнить, когда вы спрашиваете.

— Что в этом кажется странным?

Она засмеялась.

— Вроде бы хороший вопрос, почему бы мне не вспомнить.

— Этер, с твоей памятью ничего плохого не случилось. Но интересно то, что ты забываешь именно происходящее как раз перед обмороком. Это может иметь отношение к твоим обморокам.

— Возможно, это о сексе.

Конечно, я ожидала этого момента, однако он настал гораздо быстрее, чем я рассчитывала. Пока мы должны медленно двигаться по этой деликатной почве.

— Почему ты сказала это? — спросила я.

— Я уже думала об этом раньше. Например, почему я падаю в обморок на танцах. Не потому ли, что я нервничаю из-за мальчиков или еще из-за чего-нибудь. Хотя к урокам математики это не подходит. Они скучны. Может быть, я делаю что-то такое, чтобы они были поинтереснее. Обмороки наверняка делают это.

— Не делаешь ли ты еще что-то, чтобы они были более интересными? Может быть, перед обмороком?

— Вроде историй, которые я рассказываю себе, чтобы не было так уж скучно?

— Возможно.

— Мои маленькие истории могут уложить меня в обморок, ха? Так что никакой парень не делает это надо мной?

— Как ты думаешь?

— Я чувствую, будто что-то действует на меня извне.

— Трудно ли думать о том, что это может прийти изнутри, от тебя? Этер кивнула, и снова показалось, что она вот-вот расплачется.

— Это вызывает у меня желание поверить в тех злых ангелов, о которых говорил священник.

— Иногда гораздо легче поверить в них.

Когда Этер сказала: «Возможно, это о сексе», она проверяла меня и, как я полагаю, себя. Ей было чрезвычайно трудно даже позволить себе подумать о том, что ее фантазии или какие-то мысли могут быть сексуальными. Возможно, проверяя мою реакцию на эту идею, она хотела узнать, какие чувства вызовут у нее просто разговоры об этом. А если бы я немедленно подпрыгнула, сказав: «Вот именно!» — не напугала ли бы я ее в тот же самый момент? Она бы не замедлила снова призвать «злобных ангелов».

Вообще, когда подростки разговаривают со мной о сексуальных делах, они что-то хотят сохранить в тайне от родителей. Хотя Этер никогда не говорила мне об этом прямо, я понимала, что это именно тот случай. Наши разговоры вызывали у нее довольно сильное беспокойство.

Я продолжала встречаться с ней несколько недель. Обмороки прекратились, но мы продолжали бороться с их источником.

В большинстве фантазий Этер не было явной сексуальности. Они охватывали все сферы чувств и деятельности, не являющиеся неожиданными для пятнадцатилетней девочки или любого человека. Обычно она помещала в центре фантазии себя. В этих «историях» она много путешествовала, оставляя далеко позади старшие классы католической школы, своих родителей и друзей.

Этер вспомнила, что эти воображаемые истории начались с самого раннего возраста. Она призналась мне, насколько они расширили ее мир. Ее мать, отец и три брата никогда не выезжали за пределы Северной Калифорнии. В своих фантазиях Этер провела много времени в Австралии. На уроках математики она часто странствовала по Австралии. Она совершала путешествия в Австралию с мальчиками, они жили вместе в отелях или палатках. Этер не была уверена, когда и как именно появились сексуальные темы, но изменения в историях начались, вероятно, за год или два до прихода ко мне. Некоторые мальчики в историях стали приобретать лица и имена, и ей хотелось целовать их. Она рассказала мне, что долго удерживала себя от этого, поскольку для нее поцелуи были запретными даже в фантазиях. Потом Этер вспомнила, когда первый раз ее фантазия имела определенно сексуальный настрой. Она как раз закончила читать «Поющих в терновнике», роман, включающий историю сексуального пробуждения девушки, действие которого разворачивается в Австралии. Этер чувствовала, что это могла быть и ее история, и в отличие от фантазий, которые приходили «случайно», на этот раз она выбирала сама. Местом действия этих историй всегда была Австралия, внутренняя пустыня с неровной береговой линией, удаленная от ее жизни в Сан-Франциско. Роман помог добавить в фантазии другие краски. Девушка в книге чувствовала желание быть сексуальной с мужчиной, прикасаться к нему и испытывать его прикосновения. Этер тоже чувствовала эти желания, по крайней мере, в рамках своих фантазий. По мере того, как она начинала сочинять свою историю, сначала мальчик касался ее, затем целовал ее, потом она касалась его и на этом фантазия кончалась. Это не означало, что она не помнит или не хочет рассказывать мне, просто именно в этот момент она теряла сознание.

Этер не была уверена, почему так происходит. Она даже хотела прекратить все рассказы, поскольку думала, что ее мечты о желаниях греховны даже в таких ограниченных пределах. Фантазия не соответствовала тому, чему их учили на уроках религии: отложить до брака и воспроизвести потомство. Она назвала эти положения «католическими вехами по сексуальности».

Когда Этер сказала это, я поняла, что причина, по которой ее родители не жаждут принять участие в лечении, более сложная, чем желание Этер уединиться. После ее ухода я записала это.

— Смешно, что я думала, будто это делает парень, закладывая в меня мысли. Похоже, что я не могла самостоятельно разобраться в этом деле.

— Когда ты думала так, тебе еще не с кем было поговорить. К тому же это не согласуется с тем, чему тебя учат в школе или в церкви, — сказала я.

— Еще не согласуется, — сказала Этер, и я поинтересовалась, не пора ли связаться с ее родителями и увидеться с ними, если встреча возможна.

В кадре появляются родители

Мелана и Дмитрий, родители Этер, пришли на сеанс немного раньше назначенного времени. Я услышала их разговор в приемной через немного потрескавшуюся дверь. Они осматривали мой офис и планировали свою стратегию.

— Мы должны сказать ей, что Этер стало лучше. Она больше не падает в обморок, Дмитрий.

— Посмотри на эти книги — все они о сексе.

— Нет, не все. Здесь целая пачка книг о молодежи.

— Вероятно, о том же. Я не хочу, чтобы она разговаривала с Этер о сексе.

— Кто-то должен поговорить с ней об этом, Дмитрий. Мы не разговариваем.

В этот момент я открыла дверь, представилась, пожала руки и пригласила их войти. Мелана и Дмитрий были верны своему плану. Они сказали мне, что у Этер больше нет обмороков.

— Мы действительно ценим вашу помощь ей, — сразу же сказала Мелана, как бы опережая протест мужа, о котором она знала заранее.

Затем заговорил Дмитрий, и его лицо немедленно покраснело.

— Если вы разговариваете с нашей дочерью о сексе, то мы считаем необходимым прекратить эти сеансы.

Я думала о том, что поставили на карту Мелана и Дмитрий. Они беспокоились о своей дочери. Обмороки были серьезной проблемой для нее, но и для них тоже. Они возили Этер ко многим врачам и на жуткие тесты, беспокоясь, что она страдает от серьезной телесной болезни. Затем врачи сказали, что не могут найти никаких медицинских причин и к тому же их дочь нужно показать психиатру. Когда обмороки прекратились сравнительно быстро после начала наших встреч с Этер, они осознали, что их дочь не только не возражает против лечения, но и хочет лечиться у меня. Она ездит ко мне на автобусах с пересадкой и начала вести журнал, который приносит с собой. Я поняла, что они чувствуют себя отстраненными от нее, хотя это только одна часть проблемы. Некоторые их религиозные, культурные и личные убеждения препятствовали им самим говорить с Этер о сексе или разрешать кому-либо делать это. Все это помогло мне понять их позицию, но я еще затруднялась ответить на явное предписание Дмитрия. Я решила спросить, почему они думают, что так будет лучше для их дочери.

— Беседы, — сказала Мелана. — Она сказала, что ей стало лучше после бесед.

Я не могла знать наверняка, но подозревала, что она делает все возможное, чтобы найти какой-нибудь компромисс, поощряя мою работу с Этер и открыто противодействуя своему мужу.

Чувствуя слабость позиции жены, Дмитрий вернул обсуждение к главному предмету своей озабоченности.

— Доктор Понтон, а вы разговариваете с ней о сексе?

— Я беседую с ней о ее обмороках. Я понимаю, что вы обеспокоены тем, что секс может быть частью этих бесед.

— Я только не хочу, чтобы вы говорили с ней о сексе, и это все.

— Что, если я не могу помочь справиться с ее обмороками до тех пор, пока мы не поговорим о нем немного?

— Это действительно делается таким образом?

— Дмитрий, что беспокоит вас в том, что я разговариваю с Этер на сексуальные темы?

— Это просто. Я полагаю, что вы не должны разговаривать с детьми о сексе. Она невинная девочка. Я хочу, чтобы она оставалась такой же.

— Вы считаете, что мои разговоры с ней о сексе привели бы к потере ее невинности?

— Да, так считаю и не хотел бы этого. Это все, что я должен сказать.

Он встал, очевидно, готовясь уйти.

— Почему никто не упомянул об этой озабоченности, когда я начала работать с Этер? Кажется, это должно быть очень важным.

— Мы не думали, что так случится. — Он в первый раз взглянул на Мелану.

— Мы хотели, чтобы ей было лучше, а они сказали нам, что вы можете помочь ей, — сказала она

Тут я осознала, что эта озабоченность была у них всегда. Но они отставили ее в сторону, когда опасения за здоровье дочери возобладали над их убеждениями. Как только родители узнали, что у Этер нет серьезной болезни, они уже готовы предъявить свои права. По крайней мере, к этому готов Дмитрий. Он подошел к моим книжным полкам, как будто искал свидетельства преступления, которые (как ему известно) должны быть спрятаны в моем кабинете.

Я заговорила снова:

— Мелана и Дмитрий, Этер стало лучше, но ей еще нужна дополнительная помощь.

— Нет, если с ней будут разговаривать о сексе, — сказал Дмитрий, покидая кабинет.

Теперь я знала, что мы не можем открыто обсуждать эту тему. Я попросила Мелану подумать о том, насколько помогло бы Этер продолжение лечения, но увидела, что она борется с подступающими слезами. Если бы это зависело только от нее, она сделала бы выбор.

— Доктор Понтон, спасибо за помощь. Она стала более открытой, не так отдаляется. Мне хотелось бы, чтобы вы продолжали работать с ней, но он не собирается позволить это. Когда врачи сказали нам, что она может упасть перед едущей машиной, то это было делом жизни и смерти. Я думаю, вы не можете лгать ему и уверять, что не разговариваете о чем-нибудь сексуальном, правда? Я думаю, не можете.

— Нет, Мелана. Я не могу лгать, но мне хочется попытаться снова поговорить с Дмитрием. Кроме того, важно еще раз увидеться с Этер и поговорить с ней об этом.

— Уверяю вас, что она придет, и я попытаюсь поговорить с ним.

Мелана не очень надеялась. Она вышла из кабинета, оставив меня в сомнениях, правильно ли вела ли я себя в этой ситуации. Должна признаться, что я гордилась своей способностью работать с родителями. Но я знала, что это не всегда легко, а в данном случае у меня даже не оставалось выбора. Гораздо важнее то, что его не было и у Этер. К несчастью, у нас не было возможности продолжать работу, потому что на Этер так много всего обрушилось.

За недели совместной работы она очень мало рассказывала о своем отце. Сейчас я хотела бы знать, боится ли она его неодобрения и даже гнева, если он заподозрит ее в потере «невинности». Это было еще одной веской причиной, подавлявшей ее сексуальные фантазии. Подобно многим девочкам она боролась со своими внутренними конфликтами и собственными запретами на сексуальные чувства, но их сочетание с явными запретами отца и церкви делали борьбу совсем невозможной. Сознательно ли воспринимала Этер запреты своего отца? Пока неизвестно. Возможно, у меня нет шанса выяснить это.

После ухода Меланы и Дмитрия я сидела в кабинете, размышляя и о своей реакции. Как и Этер, я посещала приходскую школу. Мои родители не были православными, но у Этер была сходная ситуация. У нас на многих уроках Закона Божьего в общих чертах описывали различные формы воздержания. В начальной школе после первого года обучения всех девочек спрашивали, чувствуют ли они желание стать монахинями, оставаться постоянно вне брака, стать невестами Христа. После первого класса все подняли руки. После восьмого многие уже не поднимали рук, включая меня. Затем вопросы изменялись, на мой взгляд, это были подлые провокации. Девочек спрашивали, являются ли они еще целомудренными, нет ли у них нечистых мыслей, а затем напрямую — девственны ли они. Хотя лично я знала правду о противоположном, все девочки всегда поднимали руки, во всяком случае, до окончания школы. Я помню, что всегда смотрела на руки своих одноклассниц, только на руки, а не на их лица, которые говорили правду. Я также вспоминала, как они исповедовали Валерию, например, спала ли она с каким-нибудь парнем. А она никогда не спала, поскольку у нее была любовь с Марией, с самой красивой девочкой из нашего класса. Дебби дважды уходила на «длительные» выходные. Она предполагала, что два аборта сделали ее бесплодной и она никогда не сможет забеременеть снова. Хотя продолжала безнадежные попытки найти ответ на этот вопрос. Самый печальный случай произошел с Ивонной. После того, как «подруги» донесли на нее, ее отчим был выдворен из дома за сексуальные отношения с Ивонной и с четырнадцатилетней сестрой. Остальные поднимавшие руки были просто обычными девочками, исполненными «нечистых мыслей» и надежд на такие же нечистые действия. Какая девочка осмелилась бы не поднять руку и подвергнуться осуждению за это монахиней, другими девочками или даже самой собой?

Намного ли изменились взгляды за прошедшие тридцать лет? Держу пари, что Этер, девочка, падающая в обморок от сексуальных мыслей, тоже подняла бы руку.

Я думала и о том, каким образом мое собственное прошлое повлияло на неудачу в разговоре с Меланой и Дмитрием. Я могла настоять на повторной встрече. Разумеется, я много раз делала это с другими родителями. Хотя в этом случае я как будто боялась не поднять свою руку, чтобы в какой-то степени проявить сексуальность. Не как мою собственную сексуальность, а как тему, как часть реальной жизни их дочери. Кого-то, подобно Дмитрию, столь жесткому и непреклонному в своих убеждениях, не заботит, действует его дочь в своих фантазиях или нет. Факт существования фантазий вообще встречает его сопротивление и гнев. Я бы не хотела, чтобы этот гнев стал ограничивающим обстоятельством для Этер.

Когда Этер пришла в последний раз, я еще думала об этом. Она была взбешена: как мог ее отец приказать ей прекратить лечение из-за того, что она разговаривает о сексе?

— Где его разум? Хотела бы я знать, о чем он думает. Он смотрит на меня как на некое невинное создание. Великолепно!

— Этер, я очень сожалею об этом решении. Ты стараешься трудиться для своего исцеления, для понимания самой себя, а это нелегко. Обмороки не только огорчительны, но и загадочны. Ты прячешь от себя свою сексуальность. Я поговорю с твоими родителями еще раз, но не уверена, что кто-либо может помочь твоему отцу понять это и изменить его мнение. Я пыталась.

— О, он понимает, это точно. Как будто моя сексуальная жизнь принадлежит ему. Я покажу ему. Я забеременею. Тогда он узнает.

— Этер, ты права, твоя сексуальная жизнь принадлежит тебе. Хотя забеременеть, чтобы показать ему это, вряд ли можно считать хорошо обдуманным шагом.

— Я знаю, — сказала она, вздыхая, и я была уверена в ней. Я не беспокоилась об этом. — Но от этого я чувствую себя так плохо.

— Не помогло даже то, что твоя мама и я, две взрослые женщины, попытались изменить его мнение.

— О, я вижу, какой он. Это не ваша вина. Только....

— Что только, Этер?

— Ну, похоже, я не смогу вернуться к тому, что было раньше. И не хочу.

— Я рада, что ты не хочешь. И я не думаю, что ты должна, — улыбнулась я.

— Может быть, вы правы. Я имею в виду, что наверняка не собираюсь говорить им что-либо, но не собираюсь и скрывать от себя мои желания. По крайней мере, если я смогу это сделать!

Она улыбнулась.

Дмитрий не изменил своего мнения, и мы больше не встречались с Этер, хотя я иногда разговаривала с Меланой по телефону. Она говорила, что у Этер все в порядке, обмороков нет. Однако меня удивляло, что все так хорошо обошлось.

Этер была так сильно напугана сексуальными фантазиями, что оказалась не в состоянии осознать свое «авторство». Это не было отрывом девочки от реальности, но она была неспособна контактировать сама с собой. Будет ли такая модель поведения по-прежнему мешать Этер? Я не знаю. Я много раз видела, какой вред причиняют молодым людям, не позволяя испытывать сексуальные фантазии, не поощряя их одиночество. Многие из них через десятки лет становились моими пациентами, жалуясь на неудачные браки, трудности в общении, проблемы с интимностью и сексуальными отношениями. Иногда эти проблемы вызывали другие, и, чтобы облегчить свое состояние, эти люди прибегали к алкоголю и наркотикам.

Я могу еще надеяться на Этер. И я надеюсь.

Фантазии и мастурбация

Фантазия является здоровой составляющей жизни личности. Она даже может рассматриваться как полезный навык. Сексуальная фантазия, в частности, служит примером очень личной сферы как для молодых, так и для взрослых. Жизненно важным является уважение к частной жизни подростков. Родителям неразумно и никогда не следует «быть в курсе» содержания фантазийной жизни молодых людей больше, чем сами дети считают возможным сообщить их. Если родители обеспокоены чем-нибудь опасным или нездоровым в фантазиях ребенка, они могут проконсультироваться у специалиста до того, как разговаривать непосредственно с ребенком. Но в любом случае они должны помнить, что для молодых людей это чаще всего новый опыт независимо от того, как часто он испытывается, и что в этой области дети особенно ранимы. Важно быть предельно мягкими и понимающими и отдавать себе отчет в том, что эти фантазии и их возможная роль не осознаются в полной мере.

В нашем обществе мастурбация находится под запретом в еще большой степени. Хотя, подобно фантазии, она является совершенно здоровой составляющей как взрослой, так и юношеской жизни. И если родители без особых затруднений могут выдавать малышу инструкции о «прикосновениях к себе», то разговор с подростками о том же самом зачастую дается совсем нелегко. В представлении людей старшего возраста эта чаще всего связана с зачатками взрослой сексуальности. Трудности, которые испытывают взрослые при обращении к этой теме, обусловлены еще и тем, что у них слишком мало опыта открытого обсуждения мастурбации. Поэтому перед тем, как разговаривать с ребенком, имеет смысл проконсультироваться у специалистов, чтобы получить некоторую практику обсуждения этого вопроса прямо и без смущения.

Многие наши проблемы, касающиеся мастурбации, относятся не к ней самой, а к чувствам стыда и вины, которые связаны с ней. Поскольку тема мастурбации пока остается в значительной степени закрытой, дети и молодые люди испытывают недостаток информации. Для многих подростков эта сфера сексуальности предполагает возможность развития личных взглядов, включая предпочтения, правила и идеи. Однако и эта сфера тоже все еще остается за пределами обсуждения, а потому сами подростки и в этой связи также испытывают чувства стыда и вины.

Глава 4 ВМЕСТЕ БЕЗОПАСНЕЕ

Танцплощадка ни при чем

Это как будто музыка в твоем теле.

Рикки

— Доктор Понтон, что вы думаете о «Тыквах всмятку»? Позволили бы вы своему 14-летнему ребенку пойти на концерт без присмотра? Уверена, что нет. Вот я не позволила бы ни в коем случае. А что бы вы сделали? Мы не разрешили Рикки пойти, — провозгласила при первой нашей встрече Мерседес, эффектная женщина и встревоженная мать. Объект ее беспокойства, Рикки, сидел на полу, играя с продетым сквозь нижнюю губу кольцом, и рассматривал стопку моих компакт-дисков.

«Salsa Moderna», «Cesare Evora», Шопен... Вам и моей маме надо дружить. Она любит такую музыку.

— Что это за музыка, Рикки?

— Музыка для пожилых людей.

— А какую музыку любишь ты?

— Вы слышали это от нее — «Тыквы всмятку». Держу пари, что у вас нет ни одного их диска.

— Ты прав, здесь нет. Но я слушала их, и мне было бы интересно послушать твою музыку; если захочешь, принести ее.

Это удивило его. Он перестал играть с кольцом на губе и посмотрел на свою мать и на меня.

— Хочешь выбрать что-нибудь? — спросила я его, указывая на стопку компакт-дисков.

— Не-а. — Он внезапно отпрянул от дисков, как будто они были отравлены, и сказал: — Пусть мама выбирает.

— Я не могу, — ответила она и, кажется, испытывая неловкость, добавила: — Мы здесь действительно для этого?

Она подозрительно глядела на меня. Ее сын картинно улыбался.

— Ты привела меня сюда, мама. Ведь это был твой выбор. Подойди и выбери диск. Ты любишь танцевальную музыку. Ты же здорово танцуешь.

— Я не собираюсь вставать и танцевать, Рикки. Не здесь.

— Никто не просит вас танцевать, Мерседес. И я не собираюсь ставить вас в неловкое положение. Я люблю музыку как вы и ваш сын. Она помогает мне расслабиться. Кроме того, вы привели его сюда поговорить, может ли он посещать рок-концерты. Музыка является частью этих концертов.

Мерседес улыбнулась:

— Вероятно, вам иногда нужно отдохнуть от всех этих подростков! — Она взяла несколько компакт-дисков и стала молча перебирать их. — Где вы достали все кубинские диски? — Внезапно ее лицо изменилось, и она перевела взгляд вниз, на мой ковер, но я успела заметить, что ее глаза наполнились слезами.

Рикки вступил в разговор:

— Я знал, что они тебе понравятся, мама, — а затем, обращаясь ко мне, пояснил: — Моя мама родилась на Кубе.

Несколько мгновений спустя Мерседес взглянула на меня.

— Мне хотелось бы послушать Марака или Сильвио Родригеса.

— Мерседес, вы можете взять их на время, если хотите.

— Я хочу, если можно. В конце концов, мы здесь для того, чтобы поговорить о музыке для Рикки. Мы уже потратили на меня довольно много времени.

— Поговорить о вас так же важно, Мерседес. Возможно, Рикки так сильно любит музыку потому, что вы тоже ее любите.

— Но «Тыквы всмятку», доктор Понтон...

— Полагаю, им далеко до Сильвио Родригеса, — сказала я.

— Вы правы, вероятно, она вызывает у него переживания, так что, наверное, он может пойти на концерт. Я догадываюсь, о чем вы говорите.

— Это будет в конце недели, — вмешался Рикки, поглядев сначала на меня, потом на мать. — Так что ты должна принять решение быстрее. Например, прямо сейчас.

У подростков всегда так много проблем, по которым решение должно приниматься неотложно. Рикки, подобно многим молодым людям, пытался ускорить процесс. Но одним из ключевых способов принятия хорошо обдуманных решений, особенно при возможности риска, является замедление процесса. Возможно, это то, чему Рикки еще предстояло научиться.

Он уставился на Мерседес,

— Ма, они собираются быть здесь только вечером в субботу, а у меня бесплатный билет.

— Рикки, я даже не знаю... Их концерты так опасны, — ответила Мерседес, а затем обратилась ко мне: — У них этот танцпол. Я даже читала, что один ребенок был убит на их концерте.

— Мам, я не собираюсь причинить себе вред. Так что ты думаешь?

— Ну, я думаю, что ты можешь причинить себе вред. Два года назад я разрешила тебе пойти на концерт, так ты вернулся домой весь в синяках, а теперь ты носишь кольцо в губе.

— Ну и что такого? — нахмурился Рикки. — Ты думаешь, что из-за этого кольца я подвергнусь большей опасности?

Рикки и Мерседес уперлись в старое. Пытаясь направить их на главную тему, с которой они пришли ко мне, я предложила им сосредоточиться на предстоящем концерте.

— Доктор Понтон, с последнего концерта Рикки явился весь в синяках...

— Это было давно!

— Полгода назад. Ты не будешь спускаться на танцпол, обещай мне, Рикки.

Через несколько секунд ее сын сказал:

— Я не могу тебе этого обещать, мама. Я имею в виду, что концерт именно там, внизу. — Затем, чтобы объяснить мне, о чем упомянула мать, он добавил: — Тогда я был еще малышом, и этот парень налетел на меня. Я был глуп.

— Означают ли твои слова, что ты не собираешься орать, беситься или ломать стулья и у тебя хватит здравого смысла, чтобы уйти, когда другие начнут делать это? — спросила я его.

— Ну, да, вы думаете, что я хочу быть убитым или что-то еще?

Это «что-то еще» звенело у меня в ушах, когда мы с Рикки молча сидели вдвоем несколько минут спустя. Я знала, что мне нужно было спросить об этом, но решила начинать не торопясь. Если бы я поспешила с ним так же, как он торопил свою мать, то потеряла бы возможность завоевать его доверие.

— Рикки, кажется, у твоей мамы довольно веские причины быть озабоченной твоим посещением концерта, хотя если она начинает разговор о них, это, по-видимому действительно заводит тебя. Что ты думаешь о происходящем?

Он слабо улыбнулся, и я увидела полный набор ярко-зеленых скобок на его зубах. Вместе с золотым кольцом в губе они были совершенно потрясающим напоминанием о том, что подростки застряли между миром детей и миром взрослых. Он смиренно сказал:

— Я очень люблю свою маму, но, мне кажется она забыла, что значит быть молодым. Я действительно хочу ходить на эти концерты, особенно на «Тыквы всмятку».

— Почему тебе так сильно нравятся эти концерты?

— Я не знаю. На них я чувствую себя совсем по-другому.

— Как так?

— Ну, например, как будто я не только какой-то худущий парень, которому нужно встать на свой скейтборд, для того чтобы быть таким же высоким, как другие ребята. И «Тыквы» играют... именно так, правдиво.

При этих словах я улыбнулась, думая о том, как неопределенно могут высказываться подростки, когда они пытаются выделиться.

— Когда они поют «Ты действительно заставил меня почувствовать», я в самом деле чувствую, будто они поют для меня.

— Это очень удивительно.

— Это так. Она хочет, чтобы я сидел вверху на трибунах, но это не то же самое. На танцполе ощущаешь совсем не то.

— А на что похоже то, что внизу?

— Все погружаются в музыку, обожая одну большую волну. Это теплое чувство распространяется среди всех. Это духовно или как-то еще. Я ощущаю себя так высоко, — он посмотрел на меня, — и это не наркотики. Знаете, я не употребляю наркотики. Я не об этом. Но тут моя мама начинает говорить о том, что все сталкиваются друг с другом и таким образом я могу пострадать. У нее просто не было этого.

— Как ощущается это преображение...

— Да. Телесные ощущения так изменяются. Ты чувствуешь, как будто там все соединяются вместе, но вроде бы реально ощущаешь свое собственное тело. И скольжение по танцполу такое фантастическое. Да, бывают синяки, но ты не чувствуешь никакой боли. По крайней мере, в этот момент! Ты только чувствуешь, как будто ты, и музыка, и все, кто еще там есть, являются одним... телом, наверное. А музыка как биение сердца или что-то такое. Я не думаю, что с мамой бывало все это.

— Ты пытался рассказать ей?

— Нет. Но у меня есть такая мысль, что она должна была испытать это, понимаете? Нечто такое, как бы она в музыке и когда она молода, но возможно, и нет. Я как раз начал ощущать это, знаете? Она любит кубинскую музыку, вот почему она чуть не заплакала, когда увидела ваши компакт-диски. Иногда я возвращаюсь домой поздно, а она сидит в общей комнате без света, слушая свою музыку. Я знаю, у нее в душе что-то происходит.

— Так ты думаешь, что она способна понять.

— Нет, не думаю. Когда я разговариваю с ней об этом, она твердит только о риске, о том, что может быть плохо. Она всегда думает об опасности. О том, что я собираюсь погибнуть на танцплощадке, думает только она, а не я.

Риск и откровение

Мне было знакомо ощущение, которое Рикки испытывал на концертах «Тыкв всмятку». Многие подростки говорили о том, какое большое удовольствие они испытывали на рок-концертах и как оно отличается от слушания музыки у себя дома. Для подростков младшего возраста музыка является первой темой, помогающей войти в контакт, и важным признаком своего отличия от взрослых. Веками молодежь имела «свою музыку». Часто она выражает чувства, с которыми борется молодежь. Среди этих чувств мощь сексуальных ощущений, злость на взрослых, которые (по мнению подростков) «управляют» их жизнью, не прислушиваясь к ним, первое осознание себя уникальной и отдельной личностью с особыми чувствами, странное и сильное влечение к другим людям, трепет от ощущений своего здорового взрослого тела. Молодежная музыка обладает сильным влиянием. Она обращается к чувствам, объединяющим подростков. А также к специфическим чувствам, воздействующим на группу или даже на целое поколение подростков: вспомним песни протеста против войны Соединенных Штатов во Вьетнаме, значение свингового стиля джазовой музыки для подростков в довоенной Германии, переплетение сексуального риска и риска ВИЧ-инфекции с современной подростковой музыкой. Молодежная музыка помогает подросткам понять и сексуальные чувства, с которыми они борются.

У Рикки опыт слушания музыки тоже был окрашен в сексуальные тона, несмотря на то, что он не мог рассказать об этом подробно. Он описал свои ощущения как «волнообразные движения» и «теплое чувство», разливающееся по всему телу. Особые явления, связанные с молодежью, музыкой и танцами, были известны и в предшествующие века. Рассказы о группах молодежи, танцующих в состоянии, близком к трансу, известны еще с тринадцатого столетия. Сохранились свидетельства о «тарантизме» или проявлениях мании танца, когда подростки верили в то, что укус паука заставляет их забыть о себе и танцевать без устали. Считалось, что такому поведению особенно подвержены юные девушки, но мальчики тоже не были исключением.

У этого группового феномена есть много аспектов. Во-первых, музыка и танцы сами по себе гипнотизируют. Они позволяют подросткам экспериментировать со своим телом, ощущать то, что они никогда раньше не чувствовали. Рикки описал нечто подобное. При этом можно испытывать множество духовных, сексуальных и других ощущений одновременно. Присутствие сверстников, чувствующих то же самое и делающих то же самое, позволяет подросткам испытывать запретные чувства как волнообразное удовольствие. Когда солист группы «Тыквы всмятку» Билли Кориган поет «Ты действительно заставил меня почувствовать», он дает им разрешение на это. Подростки вроде Рикки позволяют себе испытать происходящие с ними изменения: начало отделения от семьи, более высокое и сильное тело, равно как и появление сексуальных ощущений. Рикки рассказал мне, что ему легче пережить эти ощущения на рок-концертах с другими ребятами. Слушая компакт-диски у себя дома, он испытывает некоторые из этих ощущений, но «не может чувствовать их полностью», так как чего-то не хватает.

Как общество мы больше сосредоточиваем свое внимание на опасности рок-концертов: танцплощадка, легкий доступ к наркотикам и алкоголю, опасные люди, жертвами которых могут быть наивные подростки. Но мы должны говорить и о пользе. Большие концерты очень привлекательны для подростков. Обеспечивая ощущение единства, они служат связующей силой с другими частями света. Выступающая перед ними рок-группа только что была в Сан-Франциско, Нью-Йорке, Сиэттле и Лондоне. И хотя концерты означают также, что другие подростки именно там далеко, их потные тела тесно прижаты к вашему телу. Когда играет музыка, и двигаются танцоры, и мигают огни — это волшебство. Рикки и другие подростки говорят о том, насколько велика освобождающая сила подобного опыта. Однако это часто пугает родителей, которые не хотят, чтобы их сын, или дочь, или другие дети испытывали такое чувство свободы. К чему оно может их подтолкнуть? Конечно, к чему- нибудь опасному.

Помимо развлечения, всемирной связи между подростками и освобождения, рок-концерты являются общественным событием, где собираются друзья, где подростки встречаются со своими сверстниками. Танцплощадка позволяет более тесное общение, чем сидение на трибунах. И, наконец, рок-концерты поощряют подростков к развитию своей индивидуальности как отдельно, так и в качестве члена группы. Частью этого процесса является сексуальная идентификация.

Музыка Мерседес

Через две недели после нашей первой встречи Мерседес вернула мне два кубинских компакт-диска. Мягко положив их на мой стол, она постояла несколько секунд, разглядывая несколько других разложенных там же дисков.

— Они понравились вам? — спросила я.

— Да... м-м-м, большое спасибо.

Без Рикки она казалась расслабленной. На этот раз она предпочла сесть не на жесткий эргометрический стул, а на серую выцветшую кушетку и начала разговор.

— Так насколько «Тыквы всмятку» похожи на Сильвио Родригеса?

Даже до этого вопроса у меня возникло ощущение, что нам обеим будет приятно провести сеанс. Первым сигналом для меня было ее спокойное лицо и то, как она разглядывала мои диски, а потом ее выбор удобной бархатной кушетки. Все это Мерседес проделала в полном спокойствии. Подростки с их золотыми кольцами и избытком энергии могут довести родителей и других взрослых до крайности. В результате длительной работы с родителями подростков я удостоверилась, что подростки иногда не отказывают себе в удовольствии вывести родителей из равновесия. Вероятно, это как-то придает им уверенности в себе. Они часто рассказывали мне, что чувствуют себя взбудораженными, и облегчали свое положение, «делясь» этим чувством, то есть вызывая его у других.

Я чувствовала себя легче не только потому, что разговаривала с одной Мерседес. В конце концов, меня не всегда расслабляет встреча с родителями наедине. Во многих случаях это гораздо труднее. Некоторые родители ошеломлены, и им «не терпится» поведать свою родительскую сагу любому. Я выслушиваю, но часто рискую «заразиться» стрессом от родителей, которые здесь надеются облегчить свое положение (подобно провокациям подростков для создания чувства дискомфорта у других). Тогда к концу сеанса на меня нередко перекладывается вся тяжесть их стрессовых, нестерпимых чувств. Я уже знала, что в случае Мерседес такого не будет. Пока я готовила для нее чай, она что-то мямлила. Мы начали разговор о музыке Сильвио Родригеса, и мне стало ясно, что музыка отчасти помогает ей расслабиться у меня на приеме. Рикки был прав насчет своей матери. Она не просто прокручивала кубинские компакт-диски, сидя без света одна в общей комнате, — она на самом деле слушала музыку. Я спросила Мерседес, какие чувства вызывает в ней эта музыка.

— Иногда я чувствую оцепенение. Работа учительницы старших классов в Сан-Франциско — это кошмар. Иногда мне нужно слушать музыку целый час, прежде чем появятся силы снять туфли. Но через некоторое время я забываю, где я... Потом я оказываюсь на кубинском пляже, куда мой отец водил меня еще ребенком. Я сидела на песке, наблюдая, как волны накатываются на берег. И вся моя семья тоже была там.

Взгляд Мерседес был отсутствующим, она подняла глаза и с удивлением увидела, что я тоже здесь, в одной комнате с ней. Она улыбнулась мне.

— Слушая музыку, я почти забываю, что трачу целый день на обучение восьмиклассников испанским глаголам.

— Наверное, Вы при этом хорошо отдыхаете.

— Да. Это больше чем отдых. Проблемы утекают из комнаты, вся борьба с Рикки, золотое кольцо в губе — все уходит.

— Остается на пляже?

— Да, один диск — и я уже на Кубе.

Музыка помогала Мерседес двумя способами. Прежде всего, она очевидно помогала ей успокоиться. Столь же важно то, что она обеспечивала ее связь с местом рождения. Я тоже понимаю это. Я часто часами слушаю франко-канадскую музыку, чувствуя подобную связь со своей семьей. По мере того, как мы разговаривали об этом, я осознала, что она и ее пятнадцатилетний Рикки очень похожи. Рикки чувствовал себя «преобразившимся» на рок-концертах. Мне хотелось бы знать, изменятся ли чувства Мерседес по отношению к концертам, если она поймет, что испытывает Рикки. Изменит ли это хотя бы отчасти ее сосредоточенность на риске?

Мы обсудили с ней это, и она с готовностью согласилась, что тоже видит взаимосвязь. Ее музыка расслабляющая, а у Рикки преобразующая, каждая из них вызывает сильное влечение.

— Мерседес, каким вы представляете Рикки на концертах? Что он делает или чувствует там по вашему мнению?

— Наилучший или наихудший варианты? Когда я думаю о том, что Рикки там, я представляю его растоптанным на танцплощадке, распоротым другим парнем, который носит собачий ошейник с шипами и тяжелые черные бутсы. Странно, да?

— Вы так думаете?

— Я знаю, что такое случается с детьми, но знаю также, что это не типично. Почему я так зациклилась на этом? Другая моя мысль о том, что он чувствует — это догадка о том, что он любит музыку так же, как и я. Музыка для меня это что-то особенное. Конечно, она расслабляет меня, но она значит для меня гораздо больше. С ней я чувствую себя свободнее, хотя я не уверена, что рассказала бы Рикки об этом.

— Почему?

— Слишком опасно.

— Для вас или для него?

— Возможно, для обоих. Я подумаю об этом.

Так что же происходит? Мерседес считает странным то, что она не может избавиться от этих мыслей. Почему она продолжает думать об этом? Кольцо в губе Рикки расстроило Мерседес, но ошейник с шипами не идет с ним ни в какое сравнение. Почему такой образ? Ведь Мерседес даже не знала ребят, которые носят ошейник с шипами. Среди ее учеников тоже не было таких. Этот образ показался мне любопытным, но я должна с пониманием относиться к родителям, которые иногда не в силах выбросить из головы неприятные визуальные картины, связанные с их детьми. Потягивая чай во время этого «вечера отдыха», я подумала, что, может быть, Мерседес из их числа.

Мы начали разговор о юности Мерседес в Гаване 60-х годов. Это были решающие годы и для Кубы, и для нее самой. В тринадцать лет Мерседес чувствовала себя искушенной в житейских делах. Ее тело, приобретающее женские очертания, обучалось секретам и изменялось, наполняясь зарождающимся ощущением того, что она — женщина Гаваны. И самое важное — Мерседес первый раз собиралась на танцы. Вместе с двоюродными сестрами они собирались устроить ночную вечеринку с музыкой. Но она так и не состоялась. Однажды утром мать и отец разбудили Мерседес и ее брата и сказали им, что они переезжают. Они уехали в тот же день. А через несколько недель Мерседес оказалась «перемещенным лицом», живущим в той части Соединенных Штатов, где было мало кубинцев и, конечно, не было ни кубинской музыки, ни кубинских танцев. Американские танцы были не такими. Она никогда не ощущала себя такой же, как другие дети. Она была не из этой жизни. Когда Мерседес перебралась в Сан- Франциско с его испаноязычной общиной, ей было уже двадцать лет. Она вновь открыла в себе любовь к кубинской музыке, но тем временем ее юность прошла, и она не так много танцевала за эти годы.

Почему она так беспокоится о Рикки теперь, через много лет? Возможно, в процессе наших разговоров она осознавала свою обеспокоенность тем, что кто-то или что-то собирается разрушить юные годы Рикки так, как была разрушена пора ее юности. Не была ли попытка остановить Рикки желанием прежде всего предотвратить это? Или она каким-то образом завидовала сыну, используя свое беспокойство об опасностях танцплощадки и пытаясь удержать его от удовольствия, которого сама была лишена в молодости?

Воспоминания о прошлом и мысль о том, что это воздействует на ее обращение с сыном, заставили Мерседес остановиться. Несколько минут она оставалась неподвижной. Чай в ее чашке остыл. Она ничего не сказала. В моем кабинете становилось темнее, солнце спускалось за большие секвойи во дворе. Я тоже ничего не говорила. И не зажигала свет. Я думала о Рикки, который говорил о своей матери: «Долго сидит в темноте... не знаю, что происходит, но это странно...» Я почувствовала, что в этот вечер Мерседес было нужно, чтобы кто-нибудь посидел с ней. Наконец она ушла, поблагодарив меня за молчание. После ее ухода, перед тем как запереть кабинет и уйти домой, я несколько минут просидела в темноте, размышляя о потерянных танцах.

Настоящий риск

Также, как и его мать, Рикки принес на свой сеанс компакт-диск, но там была не латиноамериканская музыка. Это было «Поклонение» группы «Тыквы всмятку». Едва войдя в мой кабинет, он вставил диск в проигрыватель, в отличие от своей матери не спрашивая, подходящее ли сейчас время для этого. Он хотел, чтобы я слушала вместе с ним.

— Помните, вы сказали мне, что вам интересно послушать мою музыку, — напомнил он. — Она вам нравится? Ведь вы сможете понять, почему я люблю ее?

Я смогла. Чувствуя мой устаревший вкус, он выбрал песни, которые могли оценить мы оба. Рикки хотел, чтобы мне было удобно. В этом отношении он был похож на свою мать: музыка означала для него очень многое. Она позволяла ему пережить то, что в других обстоятельствах осталось бы скрытым не только от других, но иногда даже и от него самого. Мы слушали несколько минут, пока я не решила спросить о концерте, на который мать в конце концов отпустила его:

— Как было на концерте?

— Моя мать звонила вам? — Он состроил гримасу и начал крутить кольцо на губе.

— Нет, Рикки, не звонила.

Он удивленно посмотрел, но затем улыбнулся.

— Я думал, что она рассказала обо всем,

— Есть причина, по которой она могла позвонить?

— Да. — В его голосе появилась жесткость. — Причина есть.

Он остановился, а я ждала.

— Если я расскажу вам, то будет ли это означать, что она всегда права?

— Я не уверена, что кто-нибудь может быть всегда правым.

— Даже моя мать?

— Даже твоя мать.

Теперь Рикки больше не прятал улыбку, и я увидела все зубы с потрясающей картиной пластиковых скобок.

— Ну, она не всегда права, но на этот раз вроде оказалась правой. Видите ли, я взял с собой на концерт подружку Хлою, и она такая... глупая. Она сама причинила себе вред. Мы спустились вперед, но не на танцплощадку, а с краю. Я смотрел на солиста Билли и увидел краем глаза, что Хлоя позволила этим парням поднять ее. Как раз тогда, когда я смотрел на солиста. А потом они уронили ее. Я бросился к ней. Пробиться к ней было невозможно. Когда я добрался, на ее лице была дурацкая улыбка, но двигаться она не могла. Ее нога была вывернута и торчала под странным углом. Мне надо было что- то делать.

Тут он остановился, проверяя мою реакцию. Я не была удивлена его рассказом о Хлое. Мы оба знали, что подобные случаи бывают на рок-концертах. Меня больше всего интересовало, что произошло дальше и какова была реакция Рикки.

— Так что же ты сделал?

— Сначала я ничего не делал. Я только глядел на нее. Я беспокоился, как бы кто-нибудь не наступил на нее. Моя мама всегда говорила о том, что это может случиться. Затем я попытался отодвинуть от нее людей.

— Они отодвинулись?

— Нет.

Вспомнив это, он стал расстроенным и злым.

— Я не знал, что делать, но снял рубашку, которая была завязана у меня на пояснице, начал размахивать ею и указывать на Хлою. Я надеялся, что кто-либо из оркестра, служащих или откуда-нибудь еще увидит меня. Я думаю, что они увидели, потому что после этой песни они остановились и три парня спустились к нам. Это уже было большое дело. Они вынесли ее, потом была станция «скорой помощи» и куча вопросов. Хлоя была без сознания, так что отвечал я. Потом пришлось позвонить моей матери.

— Нелегко тебе было.

— Ну, она была безучастна, но все в целом было действительно неприятно.

— Похоже, что ты на самом деле достойно вышел из этой ситуации.

— Именно так сказала моя мама.

— Я согласна с твоей мамой.

Но даже после того, как я повторила это дважды, у меня не было ощущения, что Рикки верит мне или своей матери.

— Ты думаешь, что ты достойно вышел из этой ситуации, Рикки?

Он несколько секунд помолчал, пожевывая нижнюю губу с кольцом.

— Я действительно чувствовал себя плохо из-за того, что взял Хлою на концерт и допустил это. Она вела себя глупо, но привел-то ее туда я.

— И ты действовал ответственно.

— Но, доктор Понтон, если бы я не привел ее в первый ряд, этого с ней не случилось бы. — Рикки перестал жевать губу. Я увидела, что он старается не заплакать, и едва услышала, как он произнес: — Все пропало.

— Что значит «все пропало»?

— Хорошие ощущения, которые были у меня на концертах. Все они ушли.

Тут я увидела, что он пытается потихоньку найти у меня в кабинете бумажные платки. Я подала ему коробку, стоявшую на столе между нами.

— Рикки, ты можешь рассказать мне подробнее, как все это произошло?

— Это чувствовалось таким образом... так, хорошо... Я больше не смогу ощущать себя так всегда.

Все подростки очень часто используют слово «всегда». Как только что-то произошло, им кажется, что это будет навсегда. Обычно бесполезно говорить им, что в большинстве случаев это происходит не навсегда.

— А бывают ли у тебя эти ощущения где-нибудь еще?

— Вы подразумеваете помимо концертов? Ах, я догадываюсь, — он остановился, прекратив плакать. — Я чувствую себя так глупо, выражая недовольство этим. — Остатки бумажных платков холмиком лежали у его ступней. — В этом мире случается все самое плохое, и поэтому я расстроен.

— Удивило ли тебя, что эти чувства так много для тебя значили?

— Да, наверное, я понял, что они значили больше того, что я ощущал на концертах.

— Как это больше?

Рикки сидел на стуле прямо, но еще не мог поглядеть мне в глаза. Он уставился на картину, висевшую на стене за моей головой.

— У меня много раз были похожие ощущения. Вы будете смеяться, когда я расскажу, как было в первый раз, — сказал он, улыбнувшись.

— Я постараюсь сдержаться. — Я знала, что когда ухмыляющийся Рикки начнет рассказывать глупую историю, будет трудно сохранять строгое выражение лица. — Хорошо, мне можно немножко посмеяться, — допустила я, улыбаясь, — но в любом случае расскажи.

— Ну, это случилось в прошлом году, когда я подглядывал за поздней вечеринкой, устроенной моей сестрой. Поздно ночью все девочки не спали, и моя мама сказала им, что нельзя звонить по телефону парням так, как они это делают. — Рикки поглядел на меня, и выражение его лица было серьезным. — Так вот, было уже два часа ночи, и им было нечего делать, поэтому они решили устроить спиритический сеанс и вызвать духа сексуальности. Смешным было то, насколько у каждой из них дух сексуальности отличался от других... Лучшая подруга моей сестры Ким (ее семья приехала из Вьетнама) пришла с этим гигантским Буддой. Она такая миниатюрная и круглая отличница. Она начала рассказывать изумительную историю про секс с Буддой, каким-то гибридом Бога, личности и гигантского пениса. Я смеялся так громко. Надеюсь, что они не услышали меня. Я никогда не мог бы подумать такое о Ким, — Рикки снова стал смеяться вместе со мной, — но это дало примерно такие же ощущения. Очевидно, гигантские Будды — хорошие сексуальные партнеры, по ее словам, самые лучшие!

Он посмотрел на меня.

— А вы верите во все эти средневековые истории, о которых вы рассказывали маме, про подростков, охваченных странным воодушевлением от укуса паука, которые безостановочно танцуют?

— Или чувствуют?

-Да.

— Не важно, верю ли я. Похоже, что ты веришь.

— В том-то и дело, что я не уверен. Я только думаю, что эти ощущения одного рода. Так странно, что мы с вами начали разговаривать о рок-концертах. Я продолжаю размышлять, каким образом вы могли узнать, какого рода ощущения у меня?

— Давай на минуту вернемся назад, что значит ощущения одного рода?

— Это как будто музыка в твоем теле.

— Так что ощущения, которые ты испытываешь, такие же, как другие чувства твоего тела? Подобные сексуальным?

— Ну, — он покраснел, — не совсем. Насколько я знаю, не точно те же. Но знаете, как я догадываюсь, что-то в этом роде должно чувствоваться.

— Я думаю, что поняла.

— Смотрите, доктор Понтон, оказывается не каждый раз, когда я ставлю диск в проигрыватель, получается сбой или выскакивает сообщение об ошибке.

И он снова ухмыльнулся довольный собой, позволив такую откровенность в конце разговора.

Однако я поняла больше, чем думал Рикки. Он был не первым молодым человеком, описавшим «чувства» в своем теле в виде ощущений тепла и приятности, возникающие, когда они слушают музыку или танцуют.

— Что случилось бы, если бы ты рассказал своим друзьям об этих чувствах?

— Они подхватили бы их, и мы встали бы и начали танцевать, охваченные духом танца.

— Совершенно удивительно.

-Да.

— Так из-за происшествия с твоей подругой на танцплощадке ты собираешься расстаться с этими сильными чувствами?

— Вы не думаете, что есть такой шанс, а?

— Не более одного.

— Но почему же сейчас мне так нехорошо от этих ощущений?

— Рикки, я не уверена. Я думаю, что это больше, чем чувство вины за ногу Хлои. Я догадываюсь, что ощущения, которые ты получаешь от музыки, очень сильны и изменят твое настроение к лучшему. По самым разным причинам ты можешь быть так напуган, что ощущаешь себя чем-то вроде духа, который собирается превозмочь себя.

Он засмеялся.

— Именно это я думал о маленьком сеансе тех девочек. Духи сексуальности собирались победить.

— Они побеждают, — поддержала я шутку.

— Да, конечно. Держу пари.

Но мы оба увидели, что он расслабился, и оба знали, что он не закончил флиртовать с духом музыки.

У края танцплощадки

В групповых танцах неистовства, как правило, нарастают. В XIII веке групповые танцы и пляски считались колдовским ритуалом, я же предпочитаю думать о них как о потенциально здоровом выходе для всех видов переживаний. Конечно, не все подростки готовы к сексуальным отношениям, но у них еще есть тела и души, которые сексуально развиваются. Танцы и музыка обеспечивают молодым людям альтернативные способы исследования, приобретения опыта и практики с новыми чувствами и ощущениями. Атмосфера в группе может возбуждать, но обычно она еще и обеспечивает безопасность для таких исследований и практики. У родителей есть причины быть обеспокоенными: когда пляшут скверно до бешенства, конечно, тестостерон может легко переключиться с веселья на агрессию. И девочек, и мальчиков нужно предупреждать об этом риске, когда молодые люди обоих полов внезапно могут оказаться в небезопасной ситуации.

Риск — это больше, чем возможность получить травму. Проверка сексуальности является одной из самых рискованных составляющих нашей жизни. Многие подростки начинают впервые «чувствовать» сексуальные ощущения подобно Рикки. Это опасный процесс. Многие обстоятельства могут полностью закрыть или выключить эти чувства. Рикки был готов отказаться от концертов из-за ощущения того, что его эгоизм и сильное желание быть на концерте стали причиной травмы его подруги. Он забыл, что роковую роль в этом сыграли сама подруга и толпа других ребят. Он не мог управлять всей группой, но, по его мнению, мог бы управлять своими чувствами. Придя ко мне, он начал осознавать: даже если бы он смог остановить свои чувства (и у него, и у меня это вызывало сомнения), нужно ли было делать это? Вероятно, нет.

Так бывают ли танцплощадки без опасности? Что могут сделать родители, если вообще можно что-нибудь сделать?

Физической безопасностью подростков на концертах обеспокоены не только родители. История с Рикки показывает, что и сами подростки тоже обеспокоены. Кроме того, этим обеспокоены и певцы, и устроители концертов. На больших представлениях каждый год присутствуют миллионы подростков. Почти двадцать пять лет назад я (тогда еще педиатр-практикант) встретилась в Нью-Йорке с Шелли Лазар, работавшей тогда в компании «Филлмор Ист». Она была администратором рок-концерта, который мы с моим будущим мужем выбрали для нашего первого свидания. Когда мы встретились, Шелли и я интересовались подростками и их рискованным поведением. Мне было интересно понять, почему они делают это, а ей было интересно поделиться своими наблюдениями, во всяком случае на примере рок-концертов. Все эти годы мы использовали любую возможность поговорить. В большинстве случаев это происходило тогда, когда я водила на концерты двух моих дочерей и их друзей.

Работая над этой книгой, я позвонила Шелли. Она как раз вернулась с фестиваля в Вудстоке, где произошла вспышка насилия. В то время как я с обеими дочерьми следила за четырехдневным концертом по телевизору, Шелли и другие все время жили на сцене, выполняя тяжелую работу, создавая приподнятое состояние и обеспечивая безопасность для тысяч подростков. Несколько дней именно так и было. Молодые люди радовались музыке, солнцу и друг другу, грандиозный летний пикник длился часами. Что же изменилось и что могло остановить волнения, если могло вообще? И главное: что должны знать подростки и их родители о концертах, перед тем как отправиться туда?

Шелли говорит, что необходимо обеспечивать этой информацией и подростков, и родителей. Главным фактором, который изменил ход фестиваля в Вудстоке, был один из оркестров. Когда Лимп Бизкит вышел на сцену, оркестранты заорали: «Давайте сожжем все устои!» Вскоре тысячи подростков на концерте взбунтовались: разжигали костры и сбрасывали одежду. Многие были ранены, и, конечно, общественный порядок был нарушен. Многодневный пикник превратился в кошмар.

Что можно было сделать по-другому? По наблюдениям Шелли заметное влияние на поведение публики оказывают рок-группы. По-видимому, те рок-группы, которые провоцируют грубые пляски с насильственными действиями, набегают как волны. Затем волны угасают. Что их останавливает? Судебные иски, которые оборачиваются солидными штрафами, негативное общественное мнение о них. Дети и родители становятся умнее, и, разумеется, даже оркестры становятся более ответственными в выборе репертуара и/или его исполнении.

Шелли говорит, что концерты в Европе более безопасны. Чем отличаются Соединенные Штаты? Прежде всего насилием. Хотя в Европе теснота в толпе больше, эпизоды насилия чаще происходят в Соединенных Штатах. Насилие на рок-концертах не должно удивлять американских родителей и подростков. Молодое поколение учится принимать рискованные решения в культуре, насыщенной насилием. Это увеличивает потенциальную опасность всех видов деятельности, в которых они участвуют. Насилие может произойти в школе, когда подростки планируют вечеринку с друзьями, и дома, когда они возбуждены, и на улицах. Насилие в этой культуре является эпидемией, оно изменяет сексуальный опыт многих подростков.

Родители могут помочь подросткам принимать лучшие решения и относительно концертов, и в других сферах. Они могут выяснить, какие группы будут участвовать, поощряют ли они массовые пляски или другие виды опасных действий, известны ли случаи проявление насилия на их концертах. Интернет дает возможность доступа к такой информации.

Хотя площадку перед сценой занимают преимущественно мальчики (Шелли говорит, что среди детей на танцплощадке 90 процентов составляют мальчики), она представляет опасность и для девочек, которым тоже очень важно научиться здраво оценивать ситуацию. Так же, как подругу Рикки Хлою, девочек могут затянуть на танцплощадку, заставить «скользить» в плотной волне танцующих, и они могут не подозревать, что упадут, если выскользнут из волны. Шелли рассказывала, что в Вудстоке она видела, как несколько девочек разделись перед толпой мальчиков. По лицам девочек было видно, насколько они были шокированы, когда те же самые мальчики, которые спровоцировали их на раздевание, грубо хватали и терзали их.

Разговаривая со своими детьми заранее, родители могут помочь им научиться оценивать риск на концертах и на других массовых мероприятиях. После концерта они могут обсудить, что происходило. Мерседес и Рикки много разговаривали о концерте «Тыкв всмятку», а Мерседес даже позвонила матери Хлои, воодушевив ее на разговор с дочерью.

Мой разговор с Шелли закончился на печальной ноте. Мы признали, как важно для детей посещать концерты. Ведь концерты не только оказывают сильное музыкальное воздействие, но и являются тем местом, где подростки могут приобрести опыт невероятно мощных и разнообразных позитивных ощущений. Важно только помнить древнюю сказку про тарантула, который может их укусить, и тогда они забудут обо всем на свете и станут без устали танцевать всю ночь. Дело родителей помочь им в том, чтобы они помнили.

Возвращение духа

Моя работа с Рикки уже завершалась, когда вновь появился «дух секса». Изменения стали заметны даже до его появления. Рикки и Мерседес начали вместе слушать компакт-диски во время мытья посуды, превращая эту противную работу в нечто терпимое, а иногда и развлекательное. Мерседес пыталась научить Рикки танцам. Она сказала: «У него есть способности». Жизнь Рикки всесторонне развивалась.

— Доктор Понтон, похоже, что Хлоя изменяется.

- Как?

— После того происшествия я приходил к ней домой и приносил цветы. Все шло хорошо, я был действительно милым, а она начала вести себя странно.

— Что ты имеешь в виду?

— Она красит губы розовой помадой с блестками, делает прическу и все время улыбается, когда я прихожу. Это уже не та Хлоя. Я отношусь к ней по-другому.

— Как ты думаешь, что происходит?

— Ну, я думаю о тех духах, про которых мы говорили. Я думаю, что ее захватил «дух секса» и она любит меня.

— Удивительно, а?

— Да, самое странное, что это случилось со мной. Я думаю, что тоже мог бы полюбить ее. Знаете, у меня появились некоторые из тех же самых ощущений, которые бывали на концертах. «Дух секса» должно быть, захватил и меня тоже.

— Возможно. Ты действуешь так, как не мог подумать о себе.

— Ну, похоже, но не с Хлоей. Представьте себе, как она глупо вела себя на концерте.

—           «Дух секса» иногда непредсказуем.

— Вы можете повторить это снова? По сравнению с этими чувствами ощущения на концерте легче. Эти чувства могут поразить в любое время, а?

— Кажется, ты хотел бы управлять духом.

— Ну, может быть, немножко. Вы собираетесь сказать мне, что так не бывает, верно?

— Теперь я не собираюсь ничего говорить тебе, Рикки. Ты сделал очень хорошую работу, решив свою задачу.

На танцплощадке у меня действительно даже не было никаких мыслей о том, что происходит. Я только «чувствовал». Теперь, когда я знаю об этом, мне еще более неудобно. Глупо, да?

— Ну, ты ведь работаешь над этим.

Детям нужно продолжать работу. Когда они «охвачены» ощущениями в своем теле, взрослым иногда бывает трудно понять их. Особенно трудно сделать это, когда молодые люди испытывают их впервые. Эти мощные «духи» могут впервые появиться перед ними где угодно, рок-концерт только одно из таких мест. Такие ситуации предлагают подросткам место для испытания чувств, о переживании которых они не имеют никакого понятия. Но важно избавиться от старомодной идеи, что «дух» завладеет ими и они забудут о себе.

Казалось бы, любому процессу самопознания присущ риск потери самого себя. На самом деле здравое исследование своих ощущений ведет к открытию себя и определению своего места. Помощь взрослых в этом случае может состоять в создании атмосферы открытости, дающей возможность молодым людям разобраться в своих нормальных ощущениях. Это вовсе не означает поощрение рискованного поведения, сексуального или любого другого. Когда чувства детей признаются нормальными, они меньше рискуют сбиться с дороги в процессе исследования своих ощущений.

Глава 5 ВХОД И ВЫХОД ИЗ ИНТЕРНЕТА

Секс и компьютерные технологии

Есть много того, о чем я хотела бы знать.

Стаси

Я не могу разговаривать с девушками. Я не так уверен, могу ли я действительно поговорить с какой-либо из них.

Том

Бабушки редко приводят на прием к врачу внуков и внучек. Некоторые из них спокойно сидят после долгой поездки на машине или в автобусе, предпринятой только для того, чтобы убедиться: ребенок прибыл к врачу. Однако чаще их роль сводится к спокойному «голосу за сценой», воодушевляющему матерей и отцов на поиски помощи для своих детей. Часто они бывают единственными, кто говорит: «Что-то не так. Они не должны поступать таким образом». Они редко играют главную роль.

Я знала, что Вера Померофф не такая, как могло показаться по первому сообщению, записанному на автоответчик. «Это миссис Померофф. Я звоню по поводу моей внучки Анастасии. Я ее единственный наставник, и я обнаружила тревожную информацию. Мне хотелось бы встретиться с вами непосредственно. Я позвоню вам в другое время, когда можно будет поговорить с живым человеком. Я не думаю, что оставлять свой номер на автоответчике безопасно».

Я снова и снова прокручивала пленку, слушая ее голос и пытаясь понять ее четкую речь с сильным акцентом. Она казалась раздраженной, ей не удалось скрыть это настроение за вежливым замечанием об отсутствии «живого человека». Позже в то же утро я имела удовольствие поговорить непосредственно с Верой Померофф. Некоторые мои предчувствия оправдались. Она не была спокойной бабушкой, мягко предлагающей свою поддержку. Она не просто держала в своих руках поводья жизни внучки — казалось, ей нравится это делать.

Вера немедленно дала мне понять, насколько серьезны проблемы с ее внучкой. По ее словам, она даже преуменьшила их значение, когда обнаружила впервые. Теперь последствия стали опасными и для внучки, и для нее самой.

Заинтересовавшись, я попросила эту женщину с четкой речью перейти к делу:

— В чем именно проблема?

И тут Вера задала мне удивительный вопрос.

— Читали вы эротику, доктор Понтон?

Я была настолько удивлена, что не поверила своим ушам, и попросила повторить вопрос. Она была раздражена тем, что я не поняла ее с первого раза, и прокричала в трубку:

— Эротика... материалы, посвященные или предназначенные для разжигания сексуальных желаний.

После короткой заминки, чувствуя себя застигнутой врасплох ее громким голосом и самим вопросом, я подтвердила, что знакома с эротикой. Я засомневалась, о чем именно она спрашивает и в самом ли деле я ответила на ее вопрос.

— Какой вид эротики вы подразумеваете?

— Это, доктор, было бы лучше обсудить лично. Если вам нужны образцы для ознакомления, я принесу с собой некоторые из них.

Став немного откровеннее, она рассказала, что несколько месяцев назад обнаружила в комнате у внучки Стаси книгу Анаис Нин «Треугольник Венеры». Разумеется, она запретила ей читать ее, а потом спрятала и остальные несколько таких же книг. Так как Стаси попросила извинения, Вера подумала, что проблема решена. Однако вчера она обнаружила в почтовом ящике письмо, адресованное ее внучке. Конечно, она вскрыла его, так как у нее «не было выбора». Письмо и смутило, и обеспокоило ее. Когда Вера открыла конверт, из него выпала самодельная закладка для книг с написанным на ней стихотворением. Это напомнило Вере подарок, который она сама когда-то получила, но ее внучке только четырнадцать лет, и хотя письмо было всего лишь почтовой открыткой, оно напоминало занятие «виртуальной болтовней», которым так увлекалась Стаси. Очевидно, письмо ее внучке прислал мальчик, с которым Стаси «познакомилась» в Интернете и дала свой адрес. Вера забеспокоилась. В любом случае, что это за мальчик? Да и мальчик ли? Она читала в газетах истории о девочках, которые лично встречались со своими «друзьями» по Интернету, а затем исчезали. Она собралась позвонить в полицию, но сначала решила прочесть стихи. Это была любовная поэзия. Вера решила посоветоваться со школьным адвокатом, отославшим ее ко мне.

Слушая, как Вера облегчает свою ношу, я уловила в ее голосе страх. Подобно многим родителям молодых людей, она боялась не столько за опекаемого подростка, сколько за себя. Она не была готова к романтической связи, которая началась у ее внучки. Я сочувствовала ей как мать двух дочерей. Когда же (если вообще когда-нибудь) родители бывают готовы обнаружить этот первый романтический успех своего ребенка?

Я предложила Вере прийти ко мне вместе с внучкой. Она спросила, следует ли ей рассказать Стаси о письме. Я сказала, что, по моему разумению, она должна это сделать. Вера чувствовала себя преданной, осознав, что их домашний адрес стал известен незнакомцу, а Стаси почувствует себя преданной своей бабушкой, вскрывшей ее письмо.

Через два дня в освободившийся для приема час я впервые встретилась с Верой и Стаси.

Я почувствовала мощную энергию связи между бабушкой и ее внучкой-подростком, когда они еще были в приемной. Стаси сидела на стуле возле компьютера моей ассистентки, привлеченная работой программы, запоминающей состояние экрана. Ее рука была настороже. Ожидала ли она моего разрешения нажать кнопку на мыши и самой погрузиться в виртуальное пространство? Вера держала что-то похожее на пачку книг в оберточной бумаге, без сомнения, эротическую литературу.

Стаси вскочила первая, устремившись за мной в кабинет и задев мое плечо пышной гривой своих красноватых с серебристым отливом волос.

— А здесь вы тоже подключены? Ой, вы поставили Интернет! Но вы не подключили его! Хотите, я подключу? Надо соединить между собой ваши шины, их надо разместить в приемной, а это место займу я. Конечно, я ничего не буду говорить.

— Не будешь? — спросила я, очарованная этим воплощением божества чат-конференций и сомневаясь, что она может когда-нибудь вести себя тихо, вне зависимости от подключения к сети.

— Иногда я спокойна, даже когда подключена к сети.

Пока мы со Стаси болтали, я отметила, что лицо Веры значительно изменилось. При упоминании внучкой Интернета Вера прищурилась, а затем откинулась на спинку стула, уже сжимая, а не придерживая пачку книг. Похоже, что компьютерная терминология заставляла ее замолкать. Я увидела, что внучка не только говорит на этом языке, но и владеет им. По-видимому, это было ее страстным увлечением. Я поняла, что такое расхождение в интересах поможет мне работать с ними обеими. Я спросила Веру, что она принесла с собой, хотя уже прекрасно знала об этом. Она молча положила стопку, и я заметила слабую улыбку. Я медленно вынула книги из свертка. Их было шесть или семь, прекрасные старые издания в жестких переплетах. Вера была неравнодушна к Анаис Нин («Треугольник Венеры», «Маленькие птички»), но были и другие книги. Я почувствовала, что она ценит эту коллекцию.

Блеснули серебряные браслеты — это Стаси потянулась к одной из книг. Инстинктивно я заслонила их, но мой жест не оттолкнул Стаси.

— Бабушка любит эти книги. Я покажу вам хорошие места. Многие из них я подчеркнула. Они великолепны!

Надо было отдать ей должное: эта девочка была невозмутимо восторженной, о чем бы ни зашла речь — компьютерах или литературе. Я заметила, что она оставалась такой же блаженно-беззаботной и под свирепым взглядом своей бабушки. Возможно, Вера еще не поняла, что Стаси пометила страницы.

— Вера, Стаси права. Ваша коллекция удивительна. Спасибо за то, что вы ее принесли. Вы упоминали, что вместе с внучкой разделяете любовь к Анаис Нин.

— Она заслуживает большого уважения, хотя ее книги не предназначены для детей. Я намеревалась поделиться только с вами, доктор.

Она выделила слово «доктор», предоставляя мне определенную власть, но разговаривая с ней, я всегда чувствовала, что меня заставляют выполнять команды. Хотела бы я знать, желает ли она, чтобы я выполняла функции цензора. Услышав мерный стук серебряных браслетов по моему столу, я снова сконцентрировалась на Стаси. После замечания бабушки о том, что произведения Анаис Нин не предназначены для детей, она выглядела так, будто хотела выйти из кабинета. Мои мысли ускорились. Жесткость Веры и ее потребность управлять всем пробудили во мне много чувств, в том числе ощущение неловкости.

Я решила именно сейчас перейти к ситуации с Интернетом, упомянув то, что Вера рассказала мне по телефону.

Стаси заговорила первой.

— Мы с бабушкой уже разговаривали об этом. Я не должна была давать Нику мой адрес. Это было глупо.

— Как же случилось, Стаси, что ты сделала это? — спросила я.

— Ой, конечно, риск, я догадываюсь. Ничего плохого с ним не произошло и не будет. Он не чудик. Но я знаю, что бывают и чудики. — Она похлопала рукой по экрану.

После чистосердечного признания Стаси лицо Веры расслабилось, и маленький мускул в уголке рта перестал дергаться. Она заговорила медленно, тщательно выбирая слова.

— Вещи и люди не всегда такие, какими кажутся. Чувства так сильны... — Она остановилась на несколько секунд, как будто сказанное слишком утомило ее, и добавила: — Я только хочу, чтобы Стаси не пострадала.

Мускулы вокруг ее рта снова начали дергаться, но теперь я видела, что она пытается сдержать слезы.

Еще не вполне понимая, чем помочь ей, я сказала, что вижу, как много она заботится о Стаси, и что говорить на эти темы нелегко в любом возрасте. Вера положила книги на пол и заплакала, не успев достать носовой платок из своей сумочки. Стаси поднялась со стула, обошла Веру и обняла ее, нежно приговаривая, что она не хотела сделать ничего во вред ей. Вера проплакала несколько минут. Все это время руки Стаси были на ее плечах.

Сеанс закончился назначением новой встречи со Стаси и Верой для разговора об отношениях Стаси с Ником, поэтом из Интернета. Затем, когда они вместе собирали книги, Вера нахмурила брови.

— Доктор, мне хотелось бы встретится с вами наедине.

Стаси сникла. Вера заметила это и похлопала внучку по руке.

— Это не о тебе, Стаси. У меня есть еще о чем поговорить с доктором Понтон.

Стаси держала бабушкин носовой платок и книгу «Треугольник Венеры». Она приподняла книгу и подала ее Вере.

— Еще что не для меня, бабушка?

История

Через два дня позже Вера появилась у меня в приемной с другой книгой — старым фотоальбомом в переплете из кожи серебристого цвета. Морщины вокруг ее рта углубились, и она прошла через дверь в мой кабинет, как будто явилась к инквизитору.

На этот раз Вера не была той слезливой женщиной, которую я видела с внучкой. Она была вежлива, но немедленно дала мне знать, зачем она здесь.

— Доктор Понтон, я пришла сюда поделиться с вами семейной ситуацией и попросить вашего совета, что делать.

После этих слов я поняла, что еще во время нашего первого телефонного разговора Вера хотела рассказать мне что-то (маленькие тайны, «не могу говорить с вами по телефону... нужно сделать это лично»), но тогда не сумела преодолеть затруднения.

— Моя внучка незаконная, — сказала она и, возможно думая, что я не понимаю, о чем идет речь, добавила: — Незаконнорожденная, внебрачная, ублюдок.

Я была ошеломлена женщиной, называющей свою внучку ублюдком.

— Ее мать Анна была моим единственным ребенком, — у Веры снова потекли слезы. — Она встретила мужчину. Ей было только девятнадцать, студентка. Она забеременела. Это было унизительно для нее и для меня. Она не говорила мне, пока не стало слишком поздно делать аборт. В России это было разрешено, если бы только она вовремя попросила. Мы ждали визы в Америку. Визы пришли, когда она была уже на шестом месяце. Я считала их божьим даром. Я упросила ее поехать со мной, сказав, что таким образом мы избежим позора и скажем людям, что ее муж умер. Я убедила Анну поехать. Я никогда не спрашивала ее об отце ребенка. И она никогда не говорила мне, понимая, что я не хочу знать об этом. Так мы попали в Америку, а через месяц родилась Анастасия, Стаси.

Некоторое время мы сидели молча. Вера больше не плакала, но все еще выглядела ошеломленной. Я не задавала ей вопросов и не делала замечаний. Важной частью лечения является знание того, когда нужно молчать, хотя я по натуре не сторонница молчания. Но здесь я интуитивно почувствовала, что надо молчать.

Вера постепенно успокоилась и открыла фотоальбом, чтобы показать мне выцветшие снимки Анны, худенькой девушки, стоящей с портфелем перед школой в Москве... Совсем молодая Вера, обнимающая дочь за талию... Они обе, склонившиеся над плитой с несколькими кастрюлями и вместе готовящие обед. Фотография на последней странице была такая затертая, что я с трудом различала фигуры, но наконец увидела мать и дитя, Анну и Стаси. Пока мы вместе разглядывали альбом, Вера рассказывала мне свою историю, и я знала, что она долго ждала возможности поделиться с кем-нибудь. Когда Анне было четыре года, ее отец умер, оставив Веру одну преодолевать трудности и растить дочь. Вера сказала, что эти годы были самыми счастливыми в ее жизни.

Я заглянула ей в глаза и мягко спросила:

— Вера, где Анна сейчас?

— Это было воспаление легких. Стаси исполнился только год. Когда мы прибыли, я не могла позволить себе отапливаемую квартиру. Анна несколько недель не говорила мне, что она больна. Я бы отправила ее к врачу, сколько бы это ни стоило. Мы же не отсталые люди. Она не должна была умереть.

— Конечно, — сказала я, — когда умирает ребенок, это всегда несправедливо.

Я спросила, каково ей пришлось одной растить Стаси. В ответ Вера только взглянула, и я поняла, насколько она еще живет памятью об Анне. Я удивилась, как много времени она провела здесь со Стаси. Теперь мне стало ясно, что, прежде чем я смогу помочь Вере со Стаси, я должна помочь ей с Анной. Ибо все это играет подспудную роль в отношениях Стаси с Ником, поэтом и ее другом по Интернету.

За кадром

После встречи с Верой наедине я вновь встретилась со Стаси и Верой. Вера спокойным голосом рассказала внучке, почему она хотела поговорить со мной один на один. Она сказала, что все еще переживает потерю Анны и не примирилась с ее смертью и что эта встреча была особенно нужна ей, потому что Стаси взрослеет. Когда Вера произнесла это, Стаси вновь обняла ее за плечи.

— Я не собираюсь покинуть тебя, бабушка. У меня не будет такого воспаления легких. Посмотри на меня, я здорова как лошадь!

Стаси улыбнулась и широко открыла глаза с подведенными веками, ее красноватые волосы топорщились во все стороны. Мы все рассмеялись, обрадовавшись комической разрядке положения.

— Может быть, мы с твоей бабушкой получим возможность поговорить еще, когда кое-что прояснится, Стаси. Ты немного думаешь о своей матери?

— Когда мы с бабушкой рассматриваем фотографии, то думаю, — ответила девочка и после долгой паузы, в течение которой она играла браслетами, добавила: — Я немного думаю и о своем папе. Я освоила Интернет как раз для того, чтобы искать его. Так я встретилась с Ником.

— Ты встретила Ника, разыскивая своего отца? — спросила Вера. Я почувствовала, как напряжение опять стало наполнять мой кабинет.

— Бабушка, о чем ты думаешь?

— Я ни о чем не думаю. Детям твоего возраста нравится Интернет.

— Да, нравится:

— Ты нашла его? — спросила я.

— Пока нет.

Серебряный браслет слетел с запястья и ударился о кукольный домик под моим столом. Стаси соскользнула с кушетки на пол, подняла браслет и начала играть с маленькими пластмассовыми куколками в домике. Еще одна подрастающая девочка скачет по направлению от детства к взрослой жизни.

— Вы играете в кукольный домик с малышами, потерявшими родителей? — очень медленно спросила она.

— Иногда, Стаси.

— Помогает?

— Не всегда.

Я не спускала глаз со Стаси, но услышала, как Вера ищет в своей сумочке бумажный платок. Она вновь заплакала.

— Бабушка, мне хотелось узнать, где мой отец, ведь я тоже осталась без матери. Странно ли чувствовать потерю людей, которых ты никогда не видел или не помнишь? — спросила она, глядя на меня снизу вверх.

— Нет, Стаси, это совсем не странно. Не можешь ли ты рассказать немного больше, как ты ощущаешь потерю своей матери?

— Не знаю, только я думаю, что она со мной. Наверное, потом это будет много значить. Я не уверена почему.

— Ну, ты становишься старше.

— Да. Я догадываюсь, что это отчасти так. Мне как раз хотелось бы кое о чем спросить у нее.

— Например?

— Ну, например, на что было похоже то, когда она впервые влюбилась. На что похоже это чувство. Что она чувствовала, когда была беременна мной. И всякие такие дела.

— Каково быть женщиной.

— Точно, — сказала Стаси.

После нескольких минут молчания Стаси наконец обернулась, оставив один из своих браслетов в домике, и прямо взглянула на бабушку.

— Бабушка, мама не нарочно заболела воспалением легких. Ты ни в чем не виновата.

Мышцы на лице Веры расслабились. Полученное от Стаси прощение было для нее удивительным подарком, но его силы оказалось недостаточно, чтобы преодолеть склонность Веры к самообвинению.

— Я знаю, что не могу так хорошо заменить ее, Стаси.

— О, бабушка, конечно, ты хорошая. Вот только... Только есть такие вещи, о которых ты не хочешь разговаривать со мной. И я понимаю. Все сильно изменилось с тех пор, как ты была в моем теперешнем возрасте.

— О чем ты говоришь, Стаси? — спросила я.

— Ну, во-первых, компьютеры, — сказала она, улыбаясь Вере, которая слабо улыбнулась ей в ответ. — Но ты знаешь, доктор Понтон права. Мне четырнадцать, у меня много вопросов о... сексе, например. И о мальчиках. И о любви.

В этот момент Вера преодолела спазм, одновременно похожий и на рыдание, и на смех:

— Все не так сильно отличается, как ты думаешь, Анастасия.

— Ну, ты никогда не хотела разговаривать об этом.

— Что заставило тебя так подумать?

— Ты даже не хотела, чтобы я читала об этом?

— Ты еще такая молодая, Стаси...

Я прервала их.

— Вера, Стаси на самом деле не столь молода, чтобы не интересоваться сексом и мальчиками, и любовью. Большинство девочек начинают интересоваться этими темами гораздо раньше четырнадцати лет. Есть ли что-то особенное, что беспокоит вас?

— Анне было всего девятнадцать, когда она забеременела Стаси...

— Бабушка, я не собираюсь забеременеть. Боже! По крайней мере, не в ближайшее время. Но однажды я могу захотеть пойти на свидание, понимаешь?

И тут Стаси задала бабушке именно тот вопрос, который хотела задать и я:

— Ты винишь себя за то, что мама забеременела?

Вера, казалось, не удивилась этому вопросу:

— Я так считаю, Стаси. Меня беспокоят твои отношения с Ником и этот Интернет. Когда я увидела это письмо...

— Боже, бабушка, он только друг. Я поняла, что не должна была давать ему наш адрес. Я уже делала это с другими парнями, — и, увидев выражение бабушкиного лица, Стаси добавила: — Я имею в виду, что давала им свой адрес.

— Какие у тебя мысли на этот счет, Стаси? — спросила я.

— Я не знаю, почему я так делала. Мне кажется, я хотела, чтобы люди знали обо мне.

— Знали, где ты живешь?

— Ну да, но в первую очередь, кто я такая.

— Итак, сначала узнать, кто ты, а затем узнать, где тебя искать. -Да.

— Не думала ли ты когда-нибудь о том, что твой отец тоже может использовать Интернет, чтобы искать тебя? Сначала узнать, кто ты, а потом, где тебя искать?

— Я так думала, — сказала Стаси, снова заглядывая в кукольный домик, на маленькую пластмассовую семью с мамой и папой. — Это сумасшествие? Я с ума сошла, желая узнать, нет ли его там?

— Нет, ты не сошла с ума. Но, может быть, есть способ поиска более безопасный для тебя и для твоей бабушки.

— Безопаснее, чем что? — смущенно спросила Стаси.

— Безопаснее, чем предлагать свой адрес людям, которых ты не знаешь как следует, даже если это иногда тебе нравится. Может быть, вы с бабушкой способны объединиться и искать вместе?

— Я хотела бы этого, — сказала Вера.

— Но ты ненавидишь компьютеры, — сказала Стаси.

— Нет, Стаси. Я просто не разбираюсь в них.

— Это легко, бабушка. Это похоже на то, как ты учишь меня русскому языку. Помнишь, ты сказала, чтобы я не боялась другого языка?

Когда в тот день бабушка с внучкой выходили из моего кабинета, Стаси рассказывала, каким образом информация с экрана запоминается в компьютере. У Веры не только расслабилось лицо, но и все тело казалось более легким. Мне было радостно видеть это. Она собиралась запастись энергией для того, что предстояло сделать им со Стаси.

Приключения в Интернете

Когда через неделю Стаси и Вера пришли снова, картина тика на лице бабушки и сверкающих браслетов на руках внучки повторилась.

— Видели ли вы когда-нибудь эти штуки в Интернете, доктор Понтон? Я имею в виду, что нужно сесть и действительно посмотреть. Они совершенно омерзительны. Там люди дают объявления, что хотели бы заниматься с вами виртуальным сексом, а теперь даже интерактивным сексом. Вы звоните и выбираете кого хотите, и они делают это! Это просто...— Тут Вера потеряла дар речи. Стаси глядела круглыми глазами.

Думая о пяти присланных по электронной почте «грязных» файлах, которые мне пришлось удалить из своего ящика как раз этим утром, я должна была признать: кое-что из неприемлемого для Веры было неприемлемо и для меня. Секс по Интернету преподносится в виде изображений и никак не ограничивается, так что дети могут иметь слишком легкий доступ к информации, воспринимать которую они еще не готовы. Я сказала Вере и Стаси, что согласна, а затем спросила их, на что похожа совместная работа в режиме «он-лайн».

Никто не откликнулся. Отрешенная от роли цензора, Вера не знала, что сказать. Наконец заговорила Стаси.

— Мне понравилось, бабушка. Ты другая... смешная. Ты на самом деле вернешься и сделаешь эту интерактивную штуку?

— Конечно, не сделаю, Стаси, — сказала Вера.

— Вы тоже получаете удовольствие от Интернета, Вера? — спросила я.

После еще одной долгой паузы Вера сказала:

— Ну, да, во всяком случае, отчасти.

Стаси принялась смеяться.

— Похоже, что ты хорошо провела время, бабушка. Ты так развеселилась, когда мы нашли интерактивный сайт, и там предлагалась версия на русском языке. Было действительно весело. — Она поглядела на бабушку и улыбнулась, а затем добавила, как бы в оправдание их действий: — Послушайте, мы не копались в этих сайтах. Мы просто скользили по ним, просматривая, только и всего.

— Это было чем-то особенным для вас обеих.

— Самое интересное мы делали вместе... Вы спрашивали меня, искала ли я что-нибудь через сеть. Я искала. И продолжаю. Я получила тонны хорошей информации через сеть. То, что я действительно хотела узнать, не спрашивая ни у кого.

— О чем? — спросила Вера.

— Знаете ли, — сказала Стаси, глядя скорее на меня, чем на бабушку, — информацию. Когда у меня начнутся месячные, нормально ли это, если их иногда нет; а еще хотела выяснить, что думают парни о месячных. Не люди вообще... а мой отец или парни, именно так. Я иногда просматриваю темы о сексе. Я имею в виду то, что мне нужно знать. Я догадываюсь, что с мамой все было бы иначе. Она знала бы об этом, и я спрашивала бы ее.

— И она говорила бы с тобой об этом? — спросила я.

— Да. Есть много того, о чем я хотела бы знать. Например, как моя мама почувствовала, что она забеременела.

Я помолчала, задумавшись. Я знала, что собиралась сказать дальше. Вера выглядела так, будто только что получила пощечину, а Стаси ожидала ее ответа. Я вспомнила начало нашей первой встречи со Стаси. Когда ее рука нацелилась на мою мышь и готовилась к путешествию в виртуальное пространство, я тоже ощутила тогда, что она что-то ищет. То, о чем она только что сказала, казалось важной частью этого поиска.

— Что ты думаешь о том, как твоя мать могла себя чувствовать?

— Я не уверена, но я много думаю об этом, в самом деле много. Она хотела ребенка, ах да, меня. Конечно, ребенком была я. Чего я еще не поняла, так это насчет моего отца. Я имею в виду, кто бы он ни был. Был. Есть. Я думаю, что хотела бы знать, на что были похожи их отношения и были ли...

Она умолкла.

— Что были ли, Стаси? — спросила я.

— Были ли они влюблены друг в друга. Или это был просто секс. Вера громко заметила:

— Стаси, тебе нужно знать, что она очень любила тебя. Насчет твоего отца я не знаю. Они были молоды. Я думаю, что твоя мать не думала о последствиях, но как только ты родилась, она была абсолютно предана тебе. Оглядываясь назад, я думаю, что нам с ней не надо было тогда уезжать из России. Я не должна была позволить своим чувствам относительно ее беременности подтолкнуть нас к отъезду. Но я поняла это только сейчас, оглядываясь назад. Я не хочу повторять ту же ошибку с тобой.

— Какую ошибку?

— Дочь-подросток забеременела, и ты много думаешь об этом. Я не разговаривала с Анной о сексе до тех пор, пока не стало уже слишком поздно. Тогда я очень сильно беспокоилась тем, что подумают люди. Признаюсь, мне было стыдно, будто я была виновата в беременности. Я долго чувствовала себя так.

— Чем вы виноваты, Вера?

— Ну, книги, которые я принесла в первый раз, Анаис Нин и другие. Они были в доме после смерти мужа, когда подрастала Анна. Я была ещё молода. Я не перестала интересоваться сексом.

— Ха, бабушка, ты уверена, что хотела сказать об этом при мне? — улыбнулась Стаси, явно поддразнивая Веру.

— Нет, Анастасия, не хотела. Эти книги — одна из составляющих моей частной жизни. Я никогда не думала, что твоя мать сможет увидеть их, никогда. У меня и мысли об этом не было, они находились в моей комнате. Я думала, что она не вторгается в мою личную жизнь.

— Вера, — сказала я, — у вас есть право на личную жизнь, так же, как у Стаси. — Я намекала на адресованное внучке письмо, открытое Верой. — Но кажется, в случае со Стаси вы споткнулись на том же, на чем и с Вашей дочерью. Анна интересовалась сексом, и Стаси тоже интересуется. Любопытствуют, как и вы. Разве это так трудно понять?

Вера не ответила.

— Я всегда думала, что эти вещи должны быть тайными. И только для взрослых.

— Ну, — сказала я, — любое сексуальное действие должно быть тайным. Но в желании узнать о сексе, научиться ему нет ничего плохого. Это естественно.

— То, что в компьютере, — это противоестественно.

— Бабушка, — сказала Стаси, — а как ты училась сексу?

— У твоего дедушки, — засмеялась Вера.

— А как насчет твоих книг?

— Мои книги не только о сексе. Это литературные произведения, а не голая порнография. Они сложны по отношениям, по языку...

— Так что я слишком мала для этого?

Вера замолчала.

— Я знаю, что не готова к сексу. Но даже если бы и была готова (напоминаю тебе, что это не так), — подчеркнула Стаси — я предохранялась бы. Я хочу выйти замуж, прежде чем заводить детей. Но мне еще очень многое интересно узнать. Где я должна получить информацию?

Тут заговорила я:

— Интернет здесь ни при чем, Вера. В нем вы ничего не измените, в то время как вы можете изменить любопытство Стаси. Вас пугает мысль о том, что Стаси может забеременеть. Она уже сказала вам, что не готова к сексу, а когда будет готова, будет предохраняться.

— Но Интернет может давать ей идеи.

— Да, он может давать ей идеи и мысли, но он не даст ей чувств. Ее чувства приходят изнутри. А идеи — ну, это полезно для того, чтобы молодым людям было о чем поговорить — о новых идеях и информации, о том, чему они доверяют.

— Анна никогда не подходила ко мне до тех пор, пока не стало слишком поздно.

— Но Стаси сейчас здесь, Вера. И вы сказали себе, что не книги сделали Анну беременной. У нее были отношения, потому что она считала себя готовой к сексу. Не она первая среди юных женщин, которые считают себя готовыми к сексу и забывают о том, готовы ли они к материнству.

— Я знаю, не книги сделали ее беременной...

— Вы знаете это, Вера?

Вера рассмеялась.

— Вы задаете правильный вопрос, может быть, я еще не знаю.

— Вы вините себя за это, по крайней мере отчасти, и не хотите повторить ту же ошибку со Стаси.

— Да, виню и не хочу. Как мне в этом случае быть с Интернетом — просто разрешить Стаси стремиться к нему?

— Вера, есть некоторые правила, кое-что вы уже делаете: сами изучаете Интернет, говорите Стаси, что давать свой адрес небезопасно, занимаетесь вместе с ней и, что важнее всего, обсуждаете то с ней, что там увидели. Она уже многое рассказала вам. И вы тоже стали гораздо честнее с ней.

— Могу ли я предотвратить повторение этого?

— Боже, бабушка, опять про то, что я могу забеременеть? Почему это так мучает тебя? — Стаси стала барабанить серебряными браслетами на правой руке.

Я снова вставила замечание:

— Вы не сможете предотвратить это, Вера. Выбор делает Стаси.

— Но должно же быть что-то, что я могу делать.

— Вера, я думаю, что вы делаете это.

— Что, если я не позволю ей пользоваться Интернетом? Вы видели, какое там сумасшествие.

— Ты только останавливала мою маму и больше ничего не делала?

— Нет, я ничего не делала с твоей мамой. Вот почему я пытаюсь сделать что-то другое.

— Ты думаешь, что это подействует?

— Нет, но я чувствую, что я должна что-то делать.

— Послушайте, — сказала я, повторяясь, по-моему, уже в сотый раз, — вы уже много сделали и не можете управлять всем. Это просто невозможно. Но вы можете помочь Стаси наставлениями и поддержкой.

— Я хочу получить «фильтрующую систему» для молодежи, для Стаси, подобную тем фильтрующим системам, которые продаются для Интернета.

Стаси чуть не свалилась от смеха.

— И ты действительно хочешь заставить меня использовать ее, а может быть, зашить микросхему в мою голову? Это похоже на КГБ.

— Вера, вы вместе со Стаси являетесь фильтрующей системой. Интернет — это только технология, а реальная личность в жизни Стаси — это вы. И никакая замена невозможна.

— Думаю, вы правы, если только я смогу поверить в это.

— Это страшит, но вы делаете то, что можете. Запомните, что у вас со Стаси хорошие отношения, она рада обращаться за помощью к вам, а вы согласны быть ей полезной.

Я продолжала контакты со Стаси и Верой в течение нескольких лет после окончания наших сеансов. Когда Стаси поступила в колледж, они с Верой общались с помощью электронной почты. Летом, когда Стаси закончила второй курс, они отправились в путешествие в Москву и наконец после многих попыток нашли отца Стаси. Он знал о рождении Стаси и писал Анне в Сан-Франциско. Он сказал Стаси, что так и не получил ответа от Анны, и теперь у него есть жена и трое детей. У него нет компьютера, так что с самой старшей из своих дочерей он общается при помощи обычной почты. Вера переводит те части его писем, которые он не может написать по-английски, а Стаси использует русский настолько, насколько она научилась у Веры, и продолжает учиться в колледже.

Рождественский телефонный разговор

За три дня до Рождества мне позвонил Дейв, отец 18-летнего сына, с которым я немного работала двумя годами раньше. Дейв воспитывает сына один. Сейчас Том — второкурсник Калифорнийского университета в Сан-Диего, и Дейв звонил, огорченный отметками Тома в колледже, где у него, в отличие от школы, не было пятерок и четверок. Дейв хотел, чтобы я встретилась с Томом во время зимних каникул. Считая, что дело не только в отметках, я спросила, в чем проблема. Дейв сказал, что «это больше по части секса». Он смутился и замолчал, а потом наконец добавил: «Скорее всего, это снова моя вина. Я позволял ему брать напрокат эти глупые видеофильмы. Ну, «позволял» даже не совсем верное слово. Боже, доктор Понтон, я поощрял его».

Я вспомнила эту семью еще до того, как Дейв упомянул про сексуальные видеофильмы. Когда я впервые увидела Тома, ему было шестнадцать. У него были песочно-белые волосы и стойкий загар подростка, который занимается серфингом на побережье Калифорнии. Я встретилась с ним в подростковой клинике университета, где работала по понедельникам во второй половине дня. Том беспокоился, не заразился ли он венерической болезнью, а может быть, даже СПИДом, но не говорил мне о причине. Когда я нажала на него, он признался, что занимался сексом без презерватива. Я спросила, понимает ли он, насколько это рискованно, и из нашего разговора получила очень важную для меня информацию. Это помогло мне понять, что думают подростки о сексе и как легко они воспринимают неправильные мнения и поведение, чреватое опасными последствиями.

— Доктор, вы собираетесь запугивать меня из-за сношений без презервативов, как это делал тот парень?

«Тот парень» был педиатром, направившим Тома ко мне.

— Запугивание не принадлежит к числу моих любимых методов, но мне любопытно, почему ты не хочешь использовать их. Держу пари, у тебя есть причина.

Внезапно сердитое выражение исчезло с лица Тома, и он спросил, есть ли в клинике сексуальные видеофильмы.

— Вы знаете, что я имею в виду. Не учебные, я знаю о них, а с реальным сексом, так, чтобы вы видели, как это делается.

Заинтригованная и не совсем еще понимающая, я спросила, о каких видеофильмах он говорит:

— Вероятно, университет не покупает таких фильмов, но мне хотелось бы узнать, что именно тебя интересует.

— Ну, мой папа позволил мне брать эти видеофильмы напрокат. С их помощью парни могут узнать о реальном сексе.

— Именно из них ты узнал о сношениях без презервативов?

— В некотором роде да... Все эти парни в фильмах занимались сексом с женщинами, иногда с презервативом, а потом вынимали член и снимали презерватив, чтобы было приятнее, знаете ли. Я думаю, что позаимствовал идею оттуда.

Он остановился, удивившись тому, что рассказал слишком много.

— Так, давай разберемся. Если я правильно поняла тебя, ты снимаешь презерватив для удовольствия, для себя и для девушки, а затем ты кончаешь?

— Да, так показывают на видео.

— Ты пытался сделать это?

— Да, но из-за этого я попал в беду. С первыми двумя девушками не было проблем, а вот последняя девушка завопила, что я хочу сделать ее беременной, заразить СПИДом, знаю ли я, что творится в Сан-Франциско... Она упоминала об инфекциях.

— Поэтому ты пришел в клинику?

— Да, я стал думать, что подхватил инфекцию, может быть, даже СПИД.

— Твой папа знает, что ты смотрел эти видеофильмы?

— Да, он давал мне свою кредитную карточку, говорил, что они помогут моему просвещению. Когда дело доходит до секса, парни должны знать все о нем, быть способными делать это. В этом нелегко разобраться.

— Да, — согласилась я, — нелегко.

После того разговора Том несколько раз приходил на прием один, а потом я встречалась с отцом и сыном вместе. На наших сеансах Дейв признался, что он сам только начинает разбираться в сексуальных отношениях. Он спал со многими женщинами, но чувствовал, что никогда не отдавался сексу полностью. Он сказал, что только сейчас начинает устанавливать отношения с матерью Тома, с которой он разведен. Дейв чувствовал, что представление о роли «настоящего мужчины» подрезает крылья и ему самому, и сыну, которому, он надеялся, предстоит «быть мужчиной». Он хотел, чтобы у Тома была богатая сексуальная жизнь, но надеялся, что сын не повторит его ошибок. Дейву казалось, что его недолгим чувственным отношениям недостает дружбы. Ему хотелось знать, как он может помочь сыну научиться сексу. Сокровенные разговоры с сыном о природе этих отношений были не тем, что он мог сделать, по крайней мере, в тот момент.

Теперь, два года спустя, Дейв сказал, что у него изменилось отношение к женщинам и сексу, и он обеспокоен тем, что унаследует его сын. Дело не только в снижении успеваемости Тома. Недавно Дейв получил счет по кредитной карточке, который показал, что в колледже Том посещает порносайты. Судя по сумме в счете, «посещение» звучит не совсем точно. Том днюет и ночует там. Почему Том проводит так много времени на этих сайтах? Дейв еще не спрашивал у Тома, но сейчас задал этот вопрос мне. Может ли быть синдром привыкания к этим сайтам у ребенка? Была ли в этом вина Дейва? В конце концов, ведь это он начал давать сыну кредитную карточку, чтобы тот брал напрокат сексуальные видеофильмы. Это не соответствовало желанию Дейва, чтобы его сын «был мужчиной».

Я согласилась встретиться с Томом во время зимних каникул. Через несколько дней после Рождества Том пришел в мой кабинет. Внешне он походил на многих учащихся колледжей, которых я часто видела. Его калифорнийский загар пропал, он был бледен, как большинство живущих в общежитии. У него был изможденный вид, который появляется из-за учебы или долгого пребывания в помещении. Он выглядел так, будто его только что подняли с постели. На подбородке темнела щетина. Он оглядел мой кабинет: где тут палочки Гранолы, которые он обычно ел по две штуки?

— Они еще здесь, Том, — сказала я, открывая буфет. — Конечно, сейчас только девять утра.

— Вы подразумеваете, доктор, что я должен был позавтракать? Похоже на то, что я ем Гранолу перед яичницей? Кабинет выглядит точно так же. И вы тоже.

— Спасибо. Я воспринимаю это как комплимент.

— Да, комплимент. Держу пари, мой папа сказал вам, что я сексуальный маньяк.

— Нет. Он не говорил, что ты сексуальный маньяк, но он беспокоится о тебе. Почему ты не рассказываешь мне, в чем дело?

— Возвращаться назад в некотором смысле тяжело. Знаю, я здесь разговаривал о многом, но о таких вещах... Это действительно... странно.

— Если ты имеешь в виду все эти сексуальные дела, то я не ожидаю, что ты сейчас же начнешь рассказывать о них. Можно начать с того, что значит для тебя колледж.

Тому стало заметно легче. Оставшуюся часть сеанса он рассказывал мне об общежитии колледжа. Еда отвратительная, но он ест так много, что набрал вес. В прачечной он был только раз, и вся его одежда вышла из машины, окрашенная в красный цвет. Вода в бассейне колледжа слишком сильно хлорирована, это не океанский берег, где он любил по утрам до школы скользить по волнам. Том съел четыре палочки Гранолы, пока рассказывал об этом.

Что-то в его рассказах было явно опущено. Он не упомянул о людях — о профессорах, о товарищах по комнате, о девушках. Я вспомнила, почему он пришел ко мне в первый раз, о его небрежности в использовании презервативов, ужасно рискованной в 90-х годах. Когда мы впервые говорили о его «проблемах», всплыла другая история. Растил Тома отец-одиночка, который часто уезжал в командировки. Том знал, что у папы есть несколько сексуальных партнерш, но ни с одной из них папа не дружил. Не отправился ли Том по стопам отца?

После первого сеанса с Томом мне позвонил Дейв.

— Я уже говорил, что за последние два года мои дела изменились. Я встретил Рашель. Я думаю, что мы с ней стали друзьями, — он замялся. — Я еще не рассказывал об этом никому. Это она посоветовала мне направить Тома к вам. Она сказала, что вся эта порнография уводит его от жизни. Хотя, доктор, так или иначе я сделал бы это даже без нее. Видеть его борьбу с этим мне так тяжело (я уже не говорю про оплату громадного счета), но что с ним происходит? Вы знаете?

Я совершенно честно сказала Дейву, что не знаю, каким образом повлияло на его сына многочасовое наблюдение порнографии в Интернете, но постараюсь выяснить это.

Хотя на первом сеансе Том не говорил о сексе, в следующий раз он не стал тратить время на выбор темы. Теперь я услышала про образование совершенно другого типа.

— Вы слышали все эти рассказы о первокурсниках, о сексе. Похоже, люди думают, что мы животные или что-то вроде того.

— На что это было похоже у тебя?

— У меня не было свиданий. Точнее, у меня было два свидания в колледже, когда я как бы остолбенел. Я не знаю. Я не хочу этого сейчас.

— Что случилось?

— Первая девушка была действительно хороша. Она была «вольным слушателем» Калифорнийском университете в Сан-Диего. Она из какой-то высшей школы с восточного побережья, кажется, школы Смита. Мы жили вместе в моей комнате, и она рассказывала мне о всяких правилах секса. Она знает эти восточные религии, откуда они появились. Правила вроде того, что он сказал, а она ответила... Если другой сказал это, то ты должен сказать соответствующие слова. Жуть.

— Почему жуть?

— Все, о чем я мог думать, это о моих делах в школе. Потом я стал думать, знает ли она обо мне, о моих делах с девочками в школе, о том, что я не использовал презервативы. Потом я подумал, что она может действительно увидеть, что я такой парень, для которого надо установить правила.— Том начал трясти головой. — Я совершенно не знал, что ей сказать. Она ушла от меня примерно через час, вероятно, думая, что я полный дурак, парень из Калифорнии, который ничего не знает.— Он помолчал несколько секунд, уставившись на свои ноги. — Было еще одно свидание. С ней я тоже остолбенел.

— Том, может быть, ты не готов к половым контактам?

— Доктор, у меня в старших классах их было, сколько хочешь.

— Да, но теперь они кажутся тебе другими.

— Да, это забавно. Я даже не скучаю по сексу, как это было в школе. Вспомнив некоторые кошмарные свидания Тома в школьном возрасте, я поняла, почему он не желает возвращаться в прошлое.

— А как начались дела с компьютером?

— Ну, в школе я этим не занимался, если это то, что вы подразумеваете. Он посмотрел на меня пристально и осторожно, и у меня появилось обычное при работе с подростками ощущение, что ему хотелось бы знать: если я скажу доктору правду о своих делах, что он обо мне подумает?

— Я не знаю, Том, что ты думаешь о возобновлении сеансов со мной, но я здесь не надзиратель. Я только пытаюсь помочь тебе разобраться, что происходит в этой сфере.

— Хорошо, мне не нужен надзиратель. У меня уже есть один. Похоже, что он все время действует в моей голове.

— На что это похоже у тебя?

— Плохо. И стало еще хуже с тех пор, как я начал посещать порносайты. Первой была Денни А., из квартала красных фонарей. Я думал, что только посмотрю несколько фотографий. После этого были видеофильмы, а затем, наконец, секс в реальном режиме... много секса. Я чувствовал, будто схожу с ума. Внутренний голос приказывал мне остановиться, а я не мог. Я начал все время входить в сайты. И довел себя до безумия.

— У тебя изменилось отношение к этому?

— Ну, сначала мне это нравилось. Все было так легко. Я управлял. Я знал, что должно случиться в следующий момент. Я даже чувствовал, будто приобретаю опыт. Я не уверен, когда все начало изменяться, но было похоже на то, что это направляет мою жизнь. Как будто я должен это делать. Разумеется, я уже не управлял. Тогда внутренний голос сказал: «Прекрати это, Том». Я был рад, когда отец получил счет и наконец поговорил со мной об этом.

— Ты сказал, что чувствовал, будто получаешь опыт.

— Да, я думаю, что начал больше нуждаться в нем после того случая с девушкой из школы Смита. Я чувствовал себя дураком.

— Так что, ты собирался при помощи Интернета лучше научиться сексу или, по крайней мере, правилам, о которых она говорила.

— Ну, и тому, и другому.

— У Денни А.?

— Я знаю, это выглядит странно.

— Чему именно ты надеялся научиться?

— Я думаю, тому, как не чувствовать себя таким запутавшимся в сексе. Сначала это помогало. Здесь можно было делать гораздо меньше, чем для девушки с восточного побережья. Я не должен был производить впечатление на Денни. Я только чувствовал, будто собираюсь завязать с девушками в школе или в колледже, все равно. Я запутался в отношениях с ними.

Я не собиралась спорить с Томом (его отношения действительно были запутанными). Но я осознавала, что он пришел сюда рассказать об этом, а не заниматься сексом по Интернету и не искать другую девушку. Я сказала ему об этом, и, кажется, он почувствовал облегчение.

— По крайней мере, я хоть что-то делаю правильно. Я догадываюсь, что мне помогли разговоры с Вами в прошлый раз. Я научился использовать презервативы. Я перестал смотреть порнофильмы, хотя бы в таком количестве, но у меня все еще путаница с сексом.

— В какой части путаница?

— Я не знаю. Я не могу разговаривать с девушками. Я не уверен, могу ли действительно поговорить с кем-нибудь из них.

— Ты разговариваешь здесь и начинаешь разговаривать со своим отцом.

— Так вы говорите, что я должен разговаривать и отвыкнуть от секса по Интернету.

— Это то, о чем ты думаешь?

— Я думаю именно об этом, но иногда это кажется невозможным.

На этот раз пришлось лечить Тома в течение нескольких месяцев. Когда мы закончили лечение, он уходил с девушкой. У них еще не было секса, но он думал об этом. Его «привыкание» к видеофильмам, а потом к сексу по Интернету не исчезло совсем, хотя и уменьшилось. Мы с Томом пришли к совместному заключению, что, наверное, он всегда должен будет бороться с этим. Открытый доступ к порнофильмам в 15-летнем возрасте проложил Тому путь, с которого очень трудно свернуть. Он сам сказал об этом так: «Это очень легко — только лежи и включай, не надо думать. И только потом узнаешь, как ты привинчен».

«Грязные» файлы

Вера была права. Много сексуальной информации предоставляется в режиме реального времени. Очень важно отгородиться от нее.

В киберпространстве молодежь и взрослые болтают, флиртуют, ведут грязные разговоры и занимаются тем, что стало известно под названием «виртуальный секс», с людьми, с которыми они никогда не встречались. Невероятно быстрое распространение Интернета затронуло комплекс этических проблем и родительских вопросов. Необходимо ли вводить ограничения в Интернете? Что делать, если сын или дочь даст адрес другу по Интернету? Что делать, если я не хочу, чтобы мой ребенок смотрел явно сексуальные материалы?

Как личность вы можете сильно сопротивляться цензуре, полагая, что контроль над Интернетом недопустим. С другой стороны, как родитель вы можете чувствовать себя совершенно иначе, желая, чтобы ваш ребенок не мог с такой легкостью получать доступ к сексуальным материалам, приглашениям, порнографии и потенциальным партнерам для любовных связей в действительности или в виртуальной реальности.

Даже если Интернет остается неуправляемым, родители и подростки все же имеют возможность выбора. Это свидетельствует о более широком аспекте родительского контроля над сексуальным поведением молодежи. Прежде всего, какие формы контроля действительно доступны родителям? Сексуальное поведение в основном определяется личным выбором, независимо от того, в Интернете или в реальности. Вера пережила множество невзгод, пока не поняла это. Она полагала, что должна была «предотвратить» беременность своей дочери Анны, и ей не удалось сделать это. Пятнадцать лет спустя она думала, что должна предотвратить контакты Стаси с Ником по Интернету. Она пришла к пониманию того, что может влиять на принимаемые внучкой решения о сексуальных отношениях, но не управлять ими. Решения принадлежали и будут принадлежать Стаси. Дейв считал себя плохим отцом. Он не пытался управлять жизнью своего ребенка, как Вера, но тоже чувствовал себя очень виноватым из-за того, что его сын стал в некотором роде извращенцем.

Принято считать, что молодежь «отбилась от рук». Родители не могут управлять поведением и выбором своих взрослеющих детей. Утрачены способы влиять и направлять их, и любое обсуждение может вскоре перерасти в мощное противостояние, болезненное для обеих сторон.

Сексуальность — не единственная сфера, в которой происходят конфликты между родителями и подростками. Но зачастую это наиболее трудная сфера, где приводятся громкие доводы и возникают сильные эмоции, которые, как правило, так и остаются не выраженными полностью. И все же наиболее эффективным «инструментом» родителей, который помогает подрастающему поколению развивать способность оценивать любые рискованные поступки, являются их отношения со своими детьми. Для того чтобы разговаривать со своими детьми о сексе и сексуальности, родители должны справиться со своими собственными предубеждениями и преодолеть общественные запреты, препятствующие более открытому обсуждению этой темы.

Тема секса и Интернета ставит новые вопросы перед подростками и их родителями. Да, Интернет предлагает молодежи возможность секса в режиме «он-лайн», но он же дает подросткам возможность изучить важные просвещающие материалы по вопросам сексуальности и здоровья. Так что наряду с недостатками есть и преимущества. Истории Стаси и Тома подтверждают это. Компьютер помог Стаси при ее взрослении. В отсутствие матери и отца она использовала его, чтобы разобраться во многих вопросах о себе и о своем мире. Компьютер никогда не критикует и не осуждает, он не может быть шокирован ее интересами, любопытством или невежеством. Интернет обеспечил ее точной информацией о первых месячных, о темпах ее физического развития, о «механизме» поцелуев, обо всем, что ее интересовало. И при этом она ни разу не почувствовала себя неловко. Он помог ей обрести уверенность в себе.

Ситуация изменилась тогда, когда Стаси стала участвовать в чат-конференциях. Она сама почувствовала, что риск увеличился. Как она сама говорила, кто такие ее собеседники? Она знала, что некоторые взрослые любят произвести впечатление и стараются на равных разговаривать с детьми и подростками в чатах. Стаси была осторожной и одновременно любопытной, пытаясь разыскать информацию о своих родителях и о себе. Это тоже было легко. Она ничего не была обязана сообщать своей бабушке.

Ник и Стаси общались через Интернет несколько месяцев, прежде чем она дала ему свой адрес. Им обоим нравилась поэзия, особенно некоторые стихотворения. Некоторые могут возразить, что Стаси упустила отношения «в реальной жизни» из-за того, что общалась с Ником. Мой опыт, связанный с подростками и романтическими отношениями в Интернете, разнообразен. Для многих молодых людей Интернет является таким местом, где можно учиться отношениям. Такие дружеские отношения во многом напоминают утраченный ныне эпистолярный жанр — искусство писать письма, форму общения, которая позволяла выражать свои чувства неторопливо и, что особенно важно, разбираться в них.

Для Тома возможность оставаться анонимным и не подвергаться осуждению тоже сыграла огромную роль. Если «электронные действия» Стаси в сексуальной сфере ограничивались стремлением получить более или менее достоверную информацию о менструации и поцелуях, то Том был действительно вовлечен в сексуальную активность. И разумеется, таким образом он ушел от отношений с реальными женщинами. Том боролся с более патологическим поведением, нежели Стаси. Но весьма вероятно, что трудности в сфере сексуальной близости были бы у него независимо от существования Интернета.

Национальный центр помощи потерянным и эксплуатируемым детям выпустил несколько прекрасных брошюр о безопасности детей и подростков в информационных потоках. Они предупреждают молодежь о необходимости сохранять в тайне информацию о себе, подчеркивая, что молодым людям не следует встречаться с теми, с кем они познакомились заочно через компьютер. Стаси дала свой адрес Нику и отправилась бы на встречу с ним, если бы не вмешались бабушка и я. В итоге Стаси отказалась встречаться с Ником, решив, она не готова, даже после того, как бабушка предложила ей наблюдать за встречей, если она хочет этого.

Одна из главных забот родителей состоит в том, что через Интернет их дети могут подвергнуться неуправляемому насилию и сексуализации. Два психиатра, обеспокоенные этим и потенциальной возможностью неправильного использования чат-конференций, наблюдали и документировали агрессивные и сексуальные высказывания в конференциях, предназначенных только для детей и подростков. Они выяснили, что за один час в детских конференциях появляется только одно агрессивное высказывание, а в подростковых — два. Это более благоприятная картина по сравнению с телевидением, где за час зрители наблюдают не менее двадцати проявлений агрессии и все же я озабочена тем, что воздействие может быть разным. Средства реальной связи воздействуют сильнее, чем телевидение. Агрессивное высказывание в виртуальном диалоге может быть направлено прямо на ребенка, и его воздействие куда серьезнее, даже если частота существенно ниже. Высказывания сексуального характера встречаются чаще (один за двадцать одну минуту у детей и одно за четыре минуты у подростков). Очень немногие чат-конференции находятся под наблюдением, в основном те, в которых участвуют дети младшего возраста.

Интернет изменяет границы молодежной сексуальности, предоставляя подросткам возможность задавать вопросы и экспериментировать с разными ролями. Это быстродействующая, анонимная и менее контролируемая информационная среда, предлагающая широкие возможности и одновременно связанная с опасностью. Родители должны понять это и проявить заинтересованность. Вам не обойтись без изучения того, чему учатся подростки. Как и вся сеть Интернет, ее области, связанные с сексом и сексуальностью, быстро эволюционируют. Мы не знаем, каким образом он будет воздействовать на молодежь через какое-то время. Постоянное просвещение, обучение тому, как принимать решения в случае риска, и хорошие контакты — это лучшие инструменты, которые мы еще можем предложить нашим подросткам.

Важно просвещать вашего собственного ребенка. «Несносный» ребенок или подросток могут быть подвергнуты «бойкоту» на чат-конференции и лишены связи с компьютерными экранами других детей. Слишком агрессивные дети и подростки могут быть лишены обслуживания совсем. Мне пришлось работать с семьями, лишенными линии обслуживания за компьютерные проделки своих детей. Как видите, знание Интернета родителями и их активное участие являются решающими.

Глава 6 ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННЫЕ СОСТАВЛЯЮЩИЕ?

Близость и сношение

Я почувствовала полное умиротворение.

Мириам

Кажется, я никогда не ожидал, что это случится.

Джоэль

Я очень сексуальна. Только я не собираюсь иметь с ним секс.

Маи

Ни в одном из фильмов, которые я видела, ни у одного парня это не продолжалось меньше минуты.

Рори

Мириам, кареглазая девушка с каштановыми волосами, впервые пришла ко мне, когда ей было четырнадцать лет. В связи с ранним развитием месячные у нее начались в девять лет, а большие округлые груди выросли в десять. Она старалась скрыть свои женственные формы под просторным коричневым спортивным свитером большого размера и слишком широкими брюками. Она носила очки с овальными стеклами тоже коричневого цвета, сквозь которые мир выглядел одноцветным. На нашем первом сеансе Мириам сказала, что коричневый цвет соответствует ее представлениям о мире, как о «подавляющем, глупом и ужасном». Коричневый цвет одежды и очков обеспечивал ей защиту, так как остальные не могли увидеть ее тела или лица. Она была в безопасности. Пытаясь стать ее союзницей, я упомянула, что видела многих девочек-подростков, прячущихся за черным фасадом. Но ни одна из них не закутывалась в коричневое, так что в этом смысле она уникальна. Мое замечание явно было приятно Мириам, я увидела, как улыбка начала менять ее лицо с накрашенными коричневой помадой губами, прежде чем она загородилась рукой. Затем Мириам медленно опустила руку и начала говорить.

— Знаете, девочки в черном совсем не те, за кого себя выдают. Они носят черное только для того, чтобы привлечь внимание, но на самом деле ничего не знают.

— Ничего не знают о чем? — спросила я.

Молчание. Я сделала еще одну попытку:

— О чем девочки в коричневом знают больше, чем девочки в черном?

Снова молчание. Так прошла большая часть сеанса. Я спрашивала, она молчала, я ждала и делала новую попытку.

Зато не молчала Соня, мать Мириам. В первые же пять минут я убедилась, что она может не только разговаривать, но и рассказывать длинные и интересные истории о жизни своей семьи, о борьбе ее сестры с матерью, о том, как их семья переехала в Калифорнию. Эти истории захватывали меня и заставляли позабыть о времени. Но большинство историй были о дочери.

Соня была обеспокоена самооценкой дочери. Мириам повзрослела раньше своих подруг и имела лишний вес, что было трудно заметить за мешковатым свитером. Соня была обеспокоена тем, что Мириам надоели вопросы о ее теле и она стала прятать его. Что еще за история с коричневым цветом? На этот счет Соня не беспокоилась, а только удивлялась. На последующих встречах я обнаружила, что Соня удивляется и многому другому. Она доверительно сообщила, что хочет, чтобы ее дочь относилась к своему телу с хорошими чувствами, потому что знает, насколько важны «хорошие чувства» для здоровой сексуальной жизни.

«Здоровая сексуальная жизнь». Мало кто из родителей способен произнести эти слова, даже просто выражая пожелания для своего ребенка. Это произвело на меня сильное впечатление.

Если Соня произвела на меня хорошее впечатление, то Мириам привела в замешательство. В свои четырнадцать лет она имела весьма внушительный внешний вид и мощную энергию. Уже на втором сеансе я убедилась в этом. Возвращаясь из клиники в свой кабинет, я опоздала на пару минут. Входя в приемную, по усмешкам на лицах моей ассистентки и Сони я догадалась, что происходит нечто необычное. Они громко рассмеялись, когда я открыла дверь в кабинет. Свет был притушен, горела дюжина свечей, курилась лесная смола и пылал камин. Мириам сидела напротив огня в длинном коричневом платье, распевая какую-то молитву. Она пригласила меня присоединиться к ее молитве о дружбе, адресованной Викке.

— Это поможет нам работать вместе, — доверительно сказала она. Ее карие глаза блестели, защитных очков на них не было. — Я делаю так со всеми своими друзьями.

— Мириам, сочту за честь. Ты преобразила мой кабинет.

— У вас много крутых книжек, но ваша комната наверняка лучше выглядит при свечах.

Она провела еще одну церемонию, переплетая молитвы и заклинания, просившие о долгой дружбе со мной. Мириам была не первой девочкой в моем кабинете, которая верит в Викку (белую колдунью или добрую волшебницу, совершающую свои чудеса по молитвам об улучшения жизни).

Я работала с Мириам целый год. Я видела, как она произносила другие молитвы: одну, чтобы похудеть (она не помогла), и другую, чтобы вернуть дружбу с самой популярной девочкой в школе, которая стала жестока к ней. Вторая молитва сработала. Девочки изменили свое поведение по отношению к Мириам.

Мы добились большего, чем снисхождение к волшебным ритуалам. У нас в запасе было еще и лечение моим волшебством. Мы разговаривали и разговаривали. Мы работали над образом ее тела, делая коллажи женских фигур. Фигуры, которую она хотела бы иметь, фигуры, которую хотели бы видеть у нее окружающие, и той фигуры, которая у нее есть. Мы изучали журналы для девочек-подростков: «Прыжок», «Семнадцать», «Юная Мисс». Мириам написала саркастический обзор нового журнала «Космо-Герл», особенно остановившись на том, как он приучает юных девушек становится объектами манипуляций и самим успешно манипулировать в обществе, где правила игры диктуют мужчины. Когда она зачитала этот обзор на уроке английского языка, весь класс встал и зааплодировал. Я воодушевила ее вести дневник и писать стихи. Мириам принесла несколько стихов и прочитала мне, другие, как она сказала, были слишком личными, чтобы поделиться со мной. Я поняла, что некоторые ее стихи были о сексуальных желаниях, об их удовольствиях и бедах.

Я продолжала встречаться и с Соней. Она по-прежнему много рассказывала, но еще и слушала и многое делала для своей дочери. Они стали вместе посещать гимнастический зал два раза в неделю. Они прошли курс самозащиты. Они совершили путешествие в Мексику с компанией других матерей и дочерей, посетив священные места. Я слышала их смех издалека, задолго до того, как они оказывались на пороге кабинета.

Постепенно мои сеансы с Мириам начали изменяться. Большую часть времени она уже не носила коричневого. Теперь она часто надевала майки в обтяжку и явно гордилась своей фигурой и силой, которую они с матерью набирали во время атлетических тренировок. Я слышала больше рассказов о ее друзьях, а затем и о мальчиках, так что совершенно не удивилась, когда она сказала, что собирается заняться сексом со своим нынешним другом Юлианом. Я обсудила с ней вопросы, которые рекомендую мальчикам и девочкам задать себе перед тем, как заняться сексом. Делает ли она это для себя? Доверяет ли она своему партнеру? Может ли она поговорить с Юлианом? Будет ли ей удобно отказать даже в последнюю минуту? Совершали ли они с Юлианом другие сексуальные действия, прежде чем решиться на это? Как она собирается предохранять себя от беременности и инфекций, распространяющихся половым путем?

Я уже знала ее ответы на многие вопросы. Я знала, что Мириам уверена в своем теле, и хотя она еще молода, но уже опытна и знает свои собственные желания. Мне было известно, что она говорила об этом с Соней. По этому вопросу у них было взаимопонимание. Я поощряла Мириам подумать о том, правильно ли она выбрала время для этого, не чувствует ли она давления со стороны друзей, своего парня или еще кого-нибудь.

Мириам дала мне разумные ответы. Это был ее выбор. Слушая ее, я в какой-то мере была захвачена ее энергией и энтузиазмом по отношению к грядущему. Я вспоминала ритуал дружбы, который она провела во время нашего второго сеанса. Встретившись с Соней, я узнала, что она знакома с планами Мириам. Соня волновалась, но у нее было интуитивное ощущение, что Мириам хорошо подготовилась к этому. Она полностью признавала, что это выбор дочери.

Рассказы о первом разе

Карен Борис написала книгу «В первый раз» на деликатную тему о первом сексуальном опыте 150 женщин. Она разделила их опыт на несколько категорий: традиционная ночь после свадьбы, вынужденное сношение с последующим расставанием, любовь женщины к женщине, насилие и, как она называет, романтическое меньшинство. По результатам ее исследования менее одной пятой всех женщин считали, что их первый сексуальный опыт был основан на сознательном выборе, хороших контактах со своим партнером, физической и эмоциональной готовности. Опыт описывался разными словами, но все они делали свой выбор без давления и чувствовали любовь к своим партнерам. Они выбрали партнеров, которые питали к ним физическую и эмоциональную любовь. Даже в этой категории лишь немногие женщины испытали оргазм с первого раза, но все они говорили, что их партнеры были взаимно заботливы, стараясь доставить удовольствие друг другу. Книга «В первый раз» проливает свет не только на истории тех 20 процентов женщин, которые испытали полноценный секс с первого раза, но и на те 80 процентов, с которыми этого не произошло. Их истории содержат важные соображения о том, чего делать нельзя: (а) преждевременно стремиться к сношению, (б) использовать это как предмет обмена на что-нибудь еще (например, положение, деньги или даже привязанность) и (в) уступать давлению в отношениях друг с другом.

Я знакома с результатами многих предыдущих исследований в этой области, в которые были вовлечены тысячи молодых людей. Очень многие девушки говорили, что они чувствовали страх перед первым сексуальным опытом (в одном исследовании 63 процента по сравнению с 17 процентами парней). В том же исследовании парни сообщали, что чувствовали после этого возбуждение (43 процента по сравнению с 13 процентами девушек). 16 процентов девушек сообщали, что после первого раза они чувствовали, что их использовали. Ни один парень не говорил ничего подобного. В 1994 году Институт Алана Гутмахера выяснил, что 74 процента девушек, имевших первое сношение до четырнадцати лет, и 60 процентов девушек, получивших первый сексуальный опыт до пятнадцати лет, сделали это не по своей воле.

Подобная статистика не внушает доверия, но я знала, сколько месяцев труда Мириам затратила на подготовку к первому опыту.

Если бы я ожидала рассказа о том, как все прошло в первый раз, то была бы разочарована. Как и многие подростки в подобной ситуации, Мириам была застенчива, и я решила не спрашивать ее прямо. В середине нашего сеанса она спросила с улыбкой:

— Доктор Понтон, вы собираетесь задать вопрос?

— Мириам, разве ты не собираешься рассказать мне? — шутливо ответила я.

— Хорошо. Но мне не хотелось бы шокировать вас.

— Тебя беспокоит это?

— Конечно. Ну, все было здорово. Я думаю, что было здорово. Мое тело было изумительно. Так сказал Юлиан, но и я чувствовала это. А его тело — это не было похоже на уроки естествознания. Ну, я трогала его... пенис и раньше, но на этот раз едва я прикоснулась к нему, как он подскочил, и я тоже что-то почувствовала.

Последовала долгая пауза.

- И?

— Я помню только то, как мы дурачились. Но не совсем. После этого я была в трансе, как Викка. Лучше, чем Викка.

Постепенно выяснились другие подробности. Большую часть времени они целовались. Мириам говорила мне, что они с Юлианом раньше попробовали оральный секс, но это ни шло ни в какое сравнение с тем удовольствием, которое они получили в тот вечер. Она была удивлена, что проникновение не было болезненным, и пришла к заключению, что, должно быть, состояние транса позволило ей получить так много наслаждений. Помог также смазанный презерватив.

Я заметила, как у Мириам изменялся тембр голоса: она начала рассказывать свою историю, словно читала по бумажке, но постепенно перешла на чувственный тон.

— Знаете, Юлиану нравится играть с моими волосами. Сначала он прикасался к коротким волосам у меня на шее, к завиткам. Он целовал мои волосы, а потом сосал. Я чувствовала, как его рот тянет их, захватывая и отпуская. Он захотел сделать это с волосками вокруг моей вагины. Я не собиралась разрешать ему, но потом передумала. Я была рада, что так сделала.

— На что это было похоже?

— Как будто я погружаюсь в транс... В следующий раз я собираюсь позволить Юлиану снова попробовать это. Я сказала ему, что у него есть скрытый талант. Чего я не поняла, доктор Понтон, так это относительно девственности. Вроде бы полагается ощущать какую- то утрату...

— Ты не чувствуешь этого?

— Нет. Я чувствую, будто много приобрела. Сумасшествие, а?

— Нет, Мириам, не сумасшествие.

— Я почувствовала полное умиротворение. Для меня это было куда более умиротворяющим, чем все эти церемонии Викки.

— Это умиротворяет тебя?

— Да, странно, для многих моих подруг это было похоже на роковое нападение.

— Но ты подготовилась к этому.

— Да, подготовилась.

Не только Мириам преобразилась от нового опыта. Это событие воздействовало и на Соню.

— Доктор Понтон, я так трудилась, чтобы помочь ей подготовится к сексу и не чувствовать при этом вину или что-то плохое. Теперь я хотела бы знать, правильно ли я поступила?

— Что заставляет вас выяснять это?

— Она молода. Ей только через месяц будет шестнадцать! У меня в ушах звучит голос: «Как ты могла позволить своей дочери сделать это?» Он сводит меня с ума.

— Она говорила с вами об этом?

— Да, говорила. Удивительно. Она получила этот преобразующий сексуальный опыт, пребывает в полном согласии с собой, а в результате я чувствую себя виноватой.

— Что вы думаете об этом, Соня?

— Думая о сексуальном опыте своих детей, мы, родители, вспоминаем прежде всего о плохом: о беременности, физическом насилии, разбитом сердце, СПИДе. Я знаю, что это только часть опасностей, но я беспокоюсь. Так много может случиться...

— Многое может случиться, Соня, но вы очень помогли Мириам и сделали ее способной самостоятельно позаботиться о себе.

В культуре, которая предлагает молодежи так мало ритуалов, отмечающих переход к взрослению, подростки ищут и создают свои собственные. Вовлечение в рискованные поступки является одним из способов, определяющих их индивидуальность и создающих их собственные ритуалы. В стране, где половина подростков имеет сексуальный опыт в шестнадцать лет и даже раньше, а к девятнадцати годам — три четверти, инициация сексуальным сношением становится церемонией превращения во взрослого.

Часто свидетелями сексуальной инициативы являются сверстники, помогающие в приготовлениях и выслушивающие рассказы потом, но гораздо более важную роль для дочерей играют матери. Два независимых исследования показали, что их участие чрезвычайно важно для формирования у девочек двух решающих аспектов сексуальной идентификации личности: родовой роли и телесного образа.

Для Сони, приблизившейся к возрастным изменениям в ее собственном теле, было вызовом пойти в гимнастический зал вместе с Мириам. Коллажи женских фигур, над которыми мы с Мириам работали у меня в кабинете, вдохновили Соню заняться совершенствованием своей фигуры. Она приносила журналы и критиковала те, которые были у меня в приемной. Она помогла своей дочери понять, что модели с идеальными фигурами, улыбающиеся со страниц глянцевых журналов, составляют не более 5 процентов всех женщин. Изменения, которых добилась сама Соня, позитивно повлияли на жизненный опыт ее дочери. Она стала сильнее физически в результате их совместных атлетических занятий. Она обновила свой гардероб, выбирая для себя более удобную и модную одежду. Она прочитала почти все, что было доступно по сексуальному просвещению, став одной из наиболее информированных матерей, с которыми я когда-либо встречалась. Но самое важное — она делилась своими прежними и вновь приобретенными знаниями о сексе со своей дочерью.

Не хочешь ли ты потанцевать?

Семнадцатилетний Джоэль опоздал на сеанс, что дало мне некоторое время подумать о нем. Раньше я видела его всего три или четыре раза, а в его жизни происходили быстрые изменения. Большую часть наших сеансов я слушала его рассказ о том, что произошло за прошедшую неделю.

Джоэль, отличник местной частной школы, пришел ко мне потому, что недавно переехал вместе с родителями в Сан-Франциско и хотел «получить установку». Он «проходил кое-какое лечение» в Чикаго, где жил до переезда, и после нескольких сеансов мы уже свободно разговаривали обо всем. Джоэль и его терапевт в Чикаго беседовали о сильном влечении Джоэля к парням. Джоэль решил, что он очень похож на гея, хотя и не совсем гей. У него было много фантазий относительно парней и очень мало относительно девушек. Но до недавнего времени он еще не был вполне уверен в своих ощущениях.

Начав учиться здесь в одном из старших классов, он стал писать в школьную газету. В статье «Свободное падение» Джоэль рассказал о воздушной акробатике и о своих чувствах, хотя он совершил затяжной прыжок только один раз. За эту статью его очень хвалили, позвонил даже редактор газеты из другой школы. Редактору по имени Ричард понравилась статья Джоэля, он сказал, что тоже интересуется воздушной акробатикой. Они запланировали вместе съездить в долину Напа и взять интервью у нескольких спортсменов.

Я услышала громкий топот Джоэля, бегущего к моему дому. Его лицо сильно покраснело, а на лбу выступила испарина. Он вбежал и выложил на мой стол два полароидных снимка.

— Посмотрите сюда, — с трудом выговорил он, переводя дыхание. На первой фотографии в полный рост стоял стройный молодой человек с темными волосами, возле которого на поле развевался белый парашют. Солнечный свет спрятал все, кроме его силуэта, и я не смогла разглядеть его лицо, пока не взяла следующую фотографию. На ней он и Джоэль улыбались друг другу, держась за руки. Я перевела свой взгляд на Джоэля, который взглянул на меня с ожиданием.

— Так что вы думаете? — спросил он.

— Прекрасные фотографии, Джоэль. Что ты думаешь?

— Боже, я не могу в это поверить.

— Во что ты не можешь поверить?

— Что это моя жизнь.

— Она очень хороша? — спросила я.

— Это были самые изумительные выходные в моей жизни.

— Что случилось?

— Чего не случилось? Мы с Ричардом поехали в Напу. Он уже знал многих парашютистов, так что мы гостили у них. Они взяли нас наверх. Мы прыгали. Это был его первый прыжок. Как раз в тот день я сфотографировал его, — тут он опустил глаза, и его голос понизился. — Два других парня были геями. Мы с Ричардом много разговаривали с ними. Было изумительно наблюдать за ними, когда они вдвоем. Я не отрывал глаз от этих парней, когда мы все танцевали в субботу вечером в деревенском кабачке, но не в этом дело. — Джоэль взял фотографию Ричарда и сказал: — Знаете, Ричард великий танцор.

— Я не знаю, знаешь ты.

— Да, — засмеялся Джоэль. — Я думаю, будто все знают, какой Ричард удивительный. Я хотел сказать о нем всему миру, но... — Его голос прервался.

— Но не смог?

— Не смог. Похоже, что я по-настоящему испугался сказать моим школьным друзьям. В конце этой недели будет большой танцевальный вечер четырех школ, включая мою и его. Я хочу туда пойти. Я даже помогал организовывать его. Но если он придет...

— Если он будет там?

— Я захочу танцевать с ним. Боже, я не смогу удержаться.

— Как ты думаешь, что произойдет, если ты будешь танцевать с ним?

На его лице отразилось страдание.

— Все они увидят, что я шестерка.

— А еще они также могут подумать, что ты влюбился в замечательного парня.

— Возможно. Некоторые из моих друзей будут считать так. Но другие иначе. Я шестерка, доктор Понтон.

— Так ты не собираешься идти на танцы?

— Я не знаю.

Джоэль пошел на танцы. И встретил там Ричарда. Они танцевали вместе перед всеми, по крайней мере перед всеми в их мире, перед значительной частью старшеклассников Сан-Франциско.

— Только один танец, но я чувствовал, будто все смотрят на нас, — сказал Джоэль.

— Жутко?

— Да, действительно жутко. После танцев я разговаривал с моей хорошей подругой Эмили, стараясь делать вид, будто ничего не случилось, но мне смертельно хотелось узнать, видела ли она нас.

— Что она сказала?

— Она сказала: «Будь реалистом, Джо, мы знаем и думаем, что это удивительно. Чего ты еще ждешь?»

— Как ты почувствовал себя после этого?

— Лучше. Когда я танцевал с ним, казалось, что весь мир уставился на нас. Мне не хотелось бы так чувствовать себя.

— Это уже труднее. Только один танец, а потребовалось огромное мужество.

— Более того, — Джоэль говорил очень быстро. — Был не только один танец. После этого мы поехали в дом его родителей. Их не было. Мы были в его спальне и дурачились. Мы... мы сосали друг у друга так, что эта штука разбрызгалась вокруг. Так жутко. Ну, это был безопасный секс, но он был...

— Пугающим?

— Более чем пугающим. Кажется, я никогда не ожидал, что это случится.

— Что удивило тебя?

— Не думайте, что я заблуждаюсь. Этот парень такой изумительный. С ним я чувствую себя в безопасности. Это может звучать глупо, но я никогда не раздевался ни с одним парнем, — Джоэль посмотрел мне в глаза. — Я и с девушками никогда не раздевался.

Я заметила, что одна его рука дрожит. Он пытался унять дрожь. Как можно мягче я спросила Джоэля, что он думает о дальнейшем.

— Я думаю, что никогда не заходил так далеко, — покачав головой, ответил он.

Реакция Джоэля на его первый сексуальный опыт с Ричардом не является необычной. Многие взрослеющие мальчики, независимо от того, геи они или нет, испытывают потрясение от своей первой эякуляции при другом человеке. До совместного опыта многие мальчики наблюдают собственную эрекцию и эякуляцию как нечто, вполне контролируемое ими. При эякуляции в присутствии другого мальчика или девочки они испытывают ощущение потери контроля, хотя в большинстве случаев это позволяет им чувствовать себя сильными.

Кроме того, Джоэль очень боялся, что ему объявят бойкот на танцах в школе за то, что он гей. К несчастью, позор, оскорбления и физическое преследование геев-подростков их сверстниками являются совершенно обычным делом. Многие юные геи убегают из школы и семьи, проявляющих враждебность, и боятся преследований, если обнаружится их сексуальная ориентация. Я работала с такими молодыми людьми, когда они старались создать более дружественное окружение для себя. Подростки нуждаются в помощи друзей, учителей и родителей, чтобы противостоять давлению. Преследование геев и бисексуальной молодежи зачастую игнорируется в школах. Обычно учителя и учащиеся даже отказываются признавать, что были свидетелями этого. Подруга Джоэля Эмили хорошо отнеслась к нему, но в большинстве случаев это не так.

В проведенном Гилбертом Хердтом и Эндрю Боксером исследовании сообщается, что дружба, подобная отношениям между Джоэлем и Ричардом, является наиболее распространенным способом установления однополых отношений в юности. По их данным, более двух третей первых гомосексуальных контактов происходит между друзьями одинакового возраста. У девочек это случается примерно в четырнадцать лет, а у мальчиков — ближе к шестнадцатилетнему возрасту. В этом исследовании сообщается, что половина юных геев имеет и гетеросексуальный опыт.

Дружба между Джоэлем и Ричардом развивалась и длилась еще несколько лет. Она была еще сильна, когда молодые люди поступили в разные колледжи. Оба они были членами Союза геев и «нормальных» в своих школах и получали большую поддержку со стороны этих групп и своих друзей.

Длительное интервью

Восемнадцатилетняя Маи плюхнулась в большое кожаное кресло и бросила свой рюкзак на пол. Подобно все большему числу учащихся старших классов, она решила сконцентрироваться на школьном проекте рискованного поведения молодежи и для выполнения части этого проекта пришла за моим интервью.

Первыми ее словами были: «У вас много книг по сексу». Она избегала встречаться со мной взглядом, когда доставала и налаживала свой магнитофон — последнее слово техники. Вытащив фотоаппарат, она спросила, не возражаю ли я сфотографироваться, заметив, что это стандартная процедура по рекомендациям для проектов старшеклассников.

— Нет проблем. У тебя превосходная аппаратура.

— Да. Мне хотелось бы сделать это поскорее. Я могу взять у вас интервью за два раза.

Затем Маи подсунула список вопросов, которыми начала обстреливать меня. Я посмотрела на список и подумала, что интервью может затянуться. Маи была аккуратной ученицей. В школе она стремилась получать хорошие оценки и к проблеме мотивации подростков, по-видимому, испытывала подлинный интерес, поэтому наше интервью продвигалось очень быстро. Мы прошли уже три четверти списка, когда добрались до вопросов о рискованных поступках и сексе. Маи отступила от формального хода интервью и начала рассказывать о своем собственном опыте.

— В нашей школе многие девочки испытывают давление, когда дело касается сексуальных отношений... Со стороны мальчиков, но и со стороны девочек тоже, — озабоченно сказала она.

— Как это происходит? — спросила я, с радостью позволив ей ответить на мой вопрос.

Длинная темная коса Маи упала на спину. Она сняла очки и откинулась на подушки на полу.

— У моей 16-летней сестры есть друг, и они уже занимаются сексом. Мама знает об этом, но ведет себя так, будто ничего не случилось. Мой отец родом из Вьетнама. Я самая старшая дочь. Я не хочу, чтобы ему было стыдно за меня.

— Ему будет стыдно, если ты будешь заниматься сексом?

— Да. Это очень важно для него.

— Как ты почувствовала это?

— Я не уверена. Занималась бы я сексом, если бы я не была старшей? Не знаю. Для меня очень важна привязанность к отцу. — Маи помолчала. Затем заговорила еще мягче: — Мой друг хочет заниматься любовью. Если бы не мой отец... — Ее голос сорвался.

— Если бы не он? А кто он такой?

Она засмеялась.

— Ай, теперь это становится вашим интервью!

Глаза Маи сверкнули, как будто я ухитрилась заставить ее говорить против воли.

— Маи, то, что это мое интервью, не означает, что ты не должна говорить.

— Хорошо, я поняла вас, но мне нужно закончить интервью. Как вы думаете, нужно ли мне узнать что-нибудь еще о половом сношении?

— Это дело выбора.

Ее глаза снова блеснули.

— Вы мне очень помогли.

Она упаковала свой большущий рюкзак, запихнув туда магнитофон и несколько книг, которые я дала ей. Теперь он стал тяжелее, чем в момент ее прихода, поэтому я предложила подвезти ее до подножия холма.

Много раз подвозя подростков, я знала, что часто им легче разговаривать в машине, но Маи говорила мало, пока я не высадила ее у остановки. Выйдя из машины, она подошла к моему окну.

— Я не знаю, работаете ли вы с детьми как наставник, но можно мне иногда звонить вам?

— Конечно.

Через месяц Маи пришла ко мне в кабинет без рюкзака. Она положила на стол опрятный экземпляр своего доклада «Подростки и риск», но было ясно, что разговаривать собирается не об этом.

— Когда вы сказали, что это вопрос выбора, что-то щелкнуло во мне. В большинстве случаев я чувствую, что с друзьями, с колледжем и карьерой у меня есть выбор. Но не с сексом.

— Расскажи подробнее.

— Хорошо. В прошлую субботу вечером у меня было «официальное зимнее мероприятие» с Беном. Мы превосходно провели время. Я была в нижней рубашке из красного шелка. — Посмотрев на свои джинсы и шерстяной жакет, она сказала: — Я знаю, это трудно себе представить, но в том наряде я выглядела действительно горячей.

— Не так уж трудно вообразить, — возразила я.

— Потом мы с Беном поехали домой, и он сказал: «Маи, я не могу этого понять. Ты выглядишь сексуальней всех в школе. Мыс тобой встречаемся уже два года и действительно любим друг друга. В чем дело? Почему мы не занимаемся сексом?» Потом он поглядел на меня и сказал: «Должно быть, ты безнадежно несексуальна». Доктор Понтон, у меня все в порядке, я готова была сказать ему о любви до того, как он заявил это. Тогда я остолбенела. Я не могла придумать, что ответить, так что просто вышла из машины. Я действительно была расстроена. Ну и нассать. Дома я так хлопнула дверью, что отец сбежал вниз по лестнице. Он начал кричать на меня: «Если ты собираешься носить такие платья, конечно, у тебя будут неприятности с парнями!» Я так рассердилась, что захотела накричать на них обоих, но, конечно, я не стала.

— Не стала?

— Нет, не стала. Но сейчас захотела.

— Маи, они оба тебя очень расстроили.

— Бен сказал, что я несексуальна, а я не смогла ничего придумать в ответ. Ничего.

— Как ты себя чувствовала?

— В том-то и дело. В этом платье я чувствовала себя по-настоящему сексуальной, как будто я знаю, что заставляет парней загораться, но и сама загорелась тоже. Потом, когда он сказал это...

— Ты охладела.

— Весь огонь ушел.

Она засмеялась.

— Ну, да, до тех пор, пока не разозлилась.

— Ты рассказала Бену об этом?

— Нет, и не собираюсь.

— Почему нет?

— Я еще действительно сердита на него. Я несексуальна, потому что не сплю с ним. Весьма самонадеянный. — Маи засмеялась, но улыбка быстро исчезла. — Как будто он собственник моей сексуальности, и папа тоже. Это не его дело защищать меня, а мое собственное.

— Ты собираешься сказать ему это?

— Я не могу... Должна, но не могу.

— Маи, ты нассала на своего отца и на своего друга, но не собираешься разговаривать ни с тем, ни с другим.

— Да, мой друг, сказав мне «несексуальна», на самом деле нассал на меня.

— Ну, что бы ты сказала ему, если бы захотела что-нибудь сказать?

— Не знаю.

— Ты думаешь, что он прав?

— Конечно, нет. Я очень сексуальна. Только я не собираюсь заниматься с ним сексом. Если он думает, что я собираюсь изменить свое мнение, потому что он обидел меня...

— Тогда он не понимает тебя. Ты чувствуешь себя очень сексуальной, даже не занимаясь сексом.

— Да. Мы с Беном все время вместе. Мы целуемся, ласкаем друг друга. Вероятно это потому, что я не даю ему вдуть. Он все время говорит об этом. Послушать его, так я как будто принадлежу ему, раз я его подруга. — Она остановилась. — И с подругами тоже тяжело. Большинство старшеклассниц уже занимаются сексом или говорят, что занимаются. Они считают, что я тоже должна, будто это разновидность религии.

— Когда речь заходит о сексе, многие люди думают, что каждый должен поступать так, как они.

— Я так не думаю.

— А как насчет твоего папы?

— Возможно я смогу начать разговаривать с ним о том, что это не его дело. Я воздерживаюсь от секса, но это мой путь, а не его. Вероятно, он будет держать меня взаперти в моей спальне.

Когда оказывают давление

Школьные товарищи оказывают давление на учащихся средних и старших классов (девочек и мальчиков), призывают их стать сексуально активными. Побуждая к действию, сверстники часто говорят: «Все так делают», «Ты фригидна», «Будь мужчиной...». Написанные на бумаге эти слова не выглядят особенно угрожающими. Другое дело, когда вы слышите это от своих друзей, или подруг, или сверстников, как это было с Маи. В таких обстоятельствах они заставят вас замолчать и усомниться в себе.

В подростковой среде группы сверстников играют очень важную роль в определении сексуальной ориентации и сексуального поведения мальчика или девочки, снабжая верной или искаженной информацией и навязывая свои ценности. Родители тоже стремятся привить подросткам свои ценности и кое-что сообщить о сексуальном поведении. Но они часто не знают, что сказать своим детям о сексе, потому что им либо не хватает информации либо они не уверены в своих собственных ценностях. Отцы особенно часто уклоняются от участия в сексуальном просвещении детей. Вместо доверительной беседы о сексуальных вопросах родители часто прибегают к запретам и угрозам, как это делал отец Маи. Существует много причин, по которым родителям трудно разговаривать со своими детьми: смущение, боязнь того, что явно «щекотливая» тема разговора может спровоцировать сексуальную активность, а также отсутствие или недостаток поддержки со стороны родителей или сверстников. Несомненно, большую роль играют представления о «запретном». Разговор о сексе уже считается сексуальным взаимодействием и потому таких бесед часто избегают из-за запрета на сексуальные отношения между родственниками.

Обсуждать вопросы секса с детьми и подростками лучше всего в доверительном разговоре. Впоследствии это поможет ослабить запреты и уменьшить ощущения неудобства как у детей, так и у взрослых.

Сердитые или унижающие замечания или команды вызывают ответное противодействие. Выражая открытое неповиновение или самостоятельность, рассерженные подростки могут совершить рискованные поступки, связанные с сексом (например, для ответного унижения родителей). Маи была рассержена замечаниями своего отца: «Если ты собираешься носить такие платья, у тебя будут неприятности с парнями», и говорила, что «собиралась заниматься сексом», но решила отказаться, потому что это противоречит ее собственным ценностям. Воздержание больше всего соответствовало ее нуждам и желаниям. Она испытывала давление, особенно из-за замечаний подруг и спешки Бена, которому не могла вполне доверять. Она не думала, что без сношения он не оценит ее сексуальности или ее ощущения того, как приятно выглядеть «горячей».

Если бы Маи захотела идти дальше, она уже была готова в самом главном. Она была хорошо осведомлена о сексуальных делах. Она умела пользоваться презервативами и знала, где их купить. Она и ее друг целовались и ласкали друг друга, ей было очень комфортно с ним. Но замечание Бена о том, что Маи несексуальна, вызвало эффект, совершенно противоположный тому, которого он добивался, — оно оттолкнула Маи.

История Маи приводит нас к теме сексуальных прав девушек и женщин. Неудивительно, что эта относительно новая концепция впервые была четко сформулирована лишь на Четвертой Всемирной конференции женщин в Пекине в 1995 году. Документ, разработанный представителями этой вошедшей в историю группы женщин, гласит, что «человеческие права женщин включают в себя право свободно и ответственно управлять и принимать решения по всем вопросам, относящимся к их сексуальности». Необходимо отметить, что даже в этом документе еще проявляется запрет на словосочетание «сексуальные права», вместо которого использован термин «человеческие права». Если даже международная группа женщин не решилась воспользоваться термином «сексуальные права», то стоит ли удивляться, что молодые женщины, борющиеся со своими отцами и партнерами, не в состоянии выразить собственные взгляды на сексуальность.

Выбор Маи воздержаться от сексуальных отношений не означает, что она несексуальна. Как раз наоборот, и она сама это знает. Окружающие ее люди думают, что они знают, каким должен быть ее выбор. Ее история показывает, насколько важно не навязывать выбор подросткам, а поддерживать их и давать возможность принять наиболее приемлемые для них решения.

Спортивная звезда

Придя в подростковую клинику, шестнадцатилетний Рори, центральный защитник футбольной команды старшеклассников, не ожидал встречи с психиатром. Его вопрос был далек от психиатрии, к тому же он хотел получить ответ как можно быстрее, потому что был очень смущен. Рори так быстро выплевывал слова, что принимавший его молодой стажер-педиатр попросил повторить.

— Не можете ли вы замедлить то, что у парня быстро кончается?

Когда стажер, сам румяный от сочувствия, попросил Рори высказаться яснее, тот набрался смелости и спросил:

— Вы даете старикам эту виагру, а как же мне?

Сконфуженный молодой врач, стараясь восстановить спокойствие, сказал Рори, что у него все в норме.

— Что вы считаете нормой? Я кончаю раньше, чем за минуту. Это ведь ненормально?

Стажер снова попытался переубедить Рори, но тот не упокоился. Через полчаса Рори разговаривал со мной, консультантом стажеров клиники. Он хотел получить ответ как можно скорее и изо всех сил вытянул шею.

— Поглядите туда, этот парень не прав, да?

— Насчет чего?

Вернувшись к своему вопросу, он повысил голос:

— Послушайте, я хочу всего лишь получить ответ на простой вопрос: нормально ли кончать за одну минуту?

— Кажется, он ответил на твой вопрос, Рори. Он сказал, что это нормально. Есть еще какие-нибудь вопросы?

— Похоже, что этот парень ничего не знает. Видели бы вы, как он выглядел, когда я спросил его. Вероятно, с ним происходит то же самое.

— Это серьезная проблема, и ты хочешь, чтобы она воспринималась серьезно, — заметила я.

Увидев, что я считаю его озабоченность очень серьезной, он понизил голос:

— Да, не можете ли вы что-нибудь сделать... Я чувствую, вроде что-то неладно.

— Как ты думаешь, что неладно?

— Я видел в кино всяких парней, разве у них это не длится часами? Кажется, будто часами.

— Ты хочешь, чтобы твой пенис оставался дольше напряженным, прежде чем произойдет эякуляция внутри твоего партнера.

— Да, точно. Знаете, дело не только во мне. У меня есть подружка. Иногда я даже не успеваю войти в нее.

— Ты озабочен, что она может не получить удовольствия, когда вы занимаетесь любовью?

Рори вдохнул.

— Длинное предложение... — и начал смеяться. — Да, озабочен. Забавно звучит, когда вы это говорите.

Я тоже улыбнулась.

— Ну, попытайся выразить это своими словами.

— Ваши слова звучат превосходно. Хотел бы я уметь разговаривать о такого рода вещах.

— Ты думаешь, что это просто скатилось с моего языка.

— Нет, вероятно, вы очень долго учились, как говорить об этих вещах.

— Конечно, долго. — Мы оба улыбнулись. Он с виноватым видом начал тянуть край своего пиджака и наконец решил снять его.

— Она не знает, что я пришел сюда. Она говорит мне, что это не важно. Она, хочет, чтобы я больше ласкал ее.

— Что ты об этом думаешь?

— Я стараюсь... Ей нравится на самом деле: «Рори, это не важно, мне нравится быть с тобой».

— Многие парни и девушки получают удовольствие от ласк. Они возбуждаются вплоть до оргазма только от этого. Разным людям для этого необходимо разное количество ласк. Некоторым нравятся мягкие прикосновения, но ни в коем случае не сильные. Другие любят очень сильные. Это может изменяться день ото дня.

— Мне нужны легкие прикосновения. Я много раз видел это в кино. Мне нужно, чтобы он стоял и не кончал.

— Кое-что ты и твоя подруга можете делать для задержки эякуляции. Есть определенные способы, которыми ты или она можете удерживать твой пенис так, что будет задержка. Ты должен поработать, чтобы понять, когда твой пенис достигает точки, откуда нет возврата, и ты действительно кончаешь. Тогда ты останавливаешь стимуляцию и ждешь десять-пятнадцать секунд. Рори, вы с подругой можете попробовать это, но попробовать одному тоже хорошая идея.

— Ну, я хочу продолжить практику. Я не хочу повторять те же ошибки.

— Ты чувствуешь, будто делаешь ошибки?

— Да, да. Я знаю, Джен сказала, что это круто, но чувствуется, что я многое упускаю. Я догадываюсь, я хочу, чтобы это было по- настоящему здорово.

— Почему ты так обеспокоен этим?

— Ну, с Джен нет каких-то особых проблем. Но если это пойдет по школе... Ну, вы слышали похожие пересуды о парнях.

— Какие?

— Те, что портят их репутацию, — Рори рассмеялся. — Они могут сказать, будто что-то неладно, но я сам говорю это о себе. — Тут он снова вздохнул. — Вы говорите, что мне нужно только больше практиковаться и что есть приемы, которые мы с Джен можем использовать для моего замедления. Ну да, к чему торопиться?

Он выглядел успокоенным.

— Мне нужно попробовать... — Он засмеялся. — Я вам позвоню. Спасибо.

Дня через два Рори пришел ко мне в кабинет и взял почитать несколько книг. К своему удивлению, он выбрал еще несколько книг, которые больше относились к взаимоотношениям подростков, чем к «механике» секса. Позже он вернул их мне с примечанием:

— Они очень помогли. Еще раз спасибо. В конце концов, к чему торопиться?

Как войти? Поиск пути

Через несколько месяцев мне позвонили родители Рори и поблагодарили за беседы с сыном. Они обнаружили, что Рори сексуально активен, и хотели узнать, как отнестись к его просьбе разрешить ему и Джен «переспать» в их доме, когда они уедут из города. Они решили переговорить об этом с кем-нибудь, потому что у них были разные мнения. Когда Рори, которому теперь уже исполнилось семнадцать, сформулировал вопрос, он рассказал своим родителям, что наблюдался у меня и предлагает им позвонить мне.

В перерыве между сеансами я услышала, как Сьюзен и Майк спорили, подходя к моему дому, пока я работала за столом.

— Это дверь в ее офис.

— Нет, этим путем ты пройдешь мимо.

Через несколько минут я решила выйти во двор, чтобы указать им дорогу.

Майк был высоким мужчиной с такими же широкими плечами, как у его сына-футболиста. Он уверял, что знает дорогу, но уже прошел мимо дома и открыл дверь в сарай. Сьюзен была еще в самом начале тропинки. Она стояла на четвереньках, восхищаясь английским плющом, пробивавшимся между двумя камнями. Я подумала, что ей можно позволить взять отросток. Я помахала им обоим.

Поспешно обогнув самое большое дерево, Майк энергично потряс мою руку.

— Вам нужно повесить карту, чтобы можно было пройти через двор!

— Хорошая мысль, без карты может быть очень трудно, — сказала я.

Когда мы вошли в кабинет и сели, я увидела, что означали слова Рори о различии его родителей. Несколько минут, пока Сьюзен промывала отросток плюща в ванной, Майк кашлял и громко жаловался. Она будто забыла о расстройстве мужа из-за опоздания.

— Это неизвестный сорт, доктор Понтон, очень необычный. Спасибо, что вы позволили мне взять отросток.

Было заметно, что Майклу не терпится начать, но я чувствовала, что с этой парой родителей потребуются некоторые усилия, чтобы перейти к разговору о сексуальном поведении их сына. И я была права. Прошла примерно половина сеанса, прежде чем мы коснулись этого предмета.

Майкл дал мне знать, о чем именно он думает.

— Это против моих принципов, чтобы ребенок спал с какими-то девочками в нашем доме. Он сказал, что не собирается заниматься сексом, но ты не можешь доверять ему, Сьюзен.

— Майк, это его выбор, его тело. Ты не можешь всем управлять, — сказала Сьюзен ледяным тоном, скрывавшим нечто большее, чем гнев.

— Я знаю, что не могу всем управлять, но это мой дом.

— Это наш дом, Майк.

Я услышала в ее голосе почти такое же напряжение, как в голосе мужа.

— Майк, давайте разберемся. Если я правильно поняла, разрешение Рори спать с подружкой в вашем доме противоречит вашим принципам. Сьюзен, у вас другая точка зрения. Вы думаете, что при некоторых обстоятельствах это хорошо. Майк, помогите мне получить полную картину. Какие принципы нарушаются таким образом?

Захваченный врасплох этим вопросом, Майк замолчал, поглаживая свою голову. Сьюзен мягко улыбнулась, увидев, что мужа поставили на место.

— Да, дорогой, какие принципы?

— Он ребенок. Он безответствен, ну, такой возраст. И, проще говоря, я владелец дома. Я могу решать, что там происходит.

— Это принцип, верно, — фыркнула Сьюзен.

— Сьюзен, мы, вероятно, даже не пришли бы сюда, если бы ты не воодушевила его переспать в доме Джен. Там его поймали, и теперь Лудтманы не разговаривают с нами.

— Майк, ты неправильно представляешь. Я знала об этом, но не воодушевляла его.

— Ну, ты не сказала мне, что он собирается. Пока отец Джен не позвонил мне в офис, угрожая судом, я думал, что он где-то в спортивном лагере. Я остался в дураках. Спортлагерь, а?

Сьюзен покраснела и начала вертеть в руках свою громадную хозяйственную сумку.

— Сьюзен, Майк, на что были похожи ваши разговоры как раз перед этим случаем?

Вытирая глаза скомканным бумажным платком, Сьюзен сказала:

— Обычно гораздо лучше, чем этот. После этого случая с Лудтманами все развалилось.

— В чем точно суть ситуации с Лудтманами?

— Честно говоря, точно мы еще не знаем. Джен пригласила Рори и двух других ребят переночевать в ее доме, когда родителей не было в городе. Но мистер Лудтман заболел, они с женой вернулись раньше и обнаружили на полу в гостиной четырех спящих подростков. Очевидно, он вошел через второй этаж и начал орать, что он собирается отдать Рори под суд за изнасилование. — Напряжение Майка ослабло, и он улыбнулся. — Как рассказывает Рори, он сказал: «Мистер Лудтман, здесь ничего не происходит. Но если бы мы занимались сексом, то мне хотелось бы напомнить вам, что ваша дочь старше меня. Сэр, ей восемнадцать». Определенно, дети переняли твое чувство юмора, Сьюзен. Он победил.

Родители Рори захихикали, воображая картину противостояния их сына и мистера Лудтмана. Услышав смех своего мужа, Сьюзен тоже расслабилась.

— Майк, я чувствовала, что ты упрекаешь меня за все это. Так нечестно.

— Я не упрекаю тебя, Сьюзен. Я только чувствовал, что попался, не зная, что происходит.

— Должна сказать тебе, что я знала. Мне кажется, что говорить с тобой о такого рода вещах невозможно.

— Почему, Сьюзен? — спросила я.

— Потому что это никогда не бывает обсуждением. Майк действует так, будто он один знает, что должно случиться. Рори пытался поговорить со своим папой об этом.

— Как это прошло, Майк?

— Я догадываюсь, что примерно так и было, потому что я не знал многого из того, что происходит. Когда он принес домой эти книги от вас, я подумал, что они с Джен, возможно, занимаются сексом. Я тоже почитал их. Я, наверное, искал ответы на вопросы, пытаясь найти способ переговорить с ним. Я знал, что нельзя все сваливать на Сьюзен.

Я знала, как Рори жаждал информации, насколько полезным мог бы быть для него папа.

— Вы спрашивали его, как идут у него дела с Джен?

— Я думал о возможности получить ответы на все вопросы. Я пытался задать простой вопрос: «Как идут дела?». Я говорил себе, что захочу разговаривать с ним, о чем бы он ни спросил. Но сам я не спрашивал.

— Где он сейчас, после того, как был захвачен в доме Джен? — спросила я.

— После этого телефонного звонка я накричал на него. Я не хотел, чтобы он спал с Джен, но я не хочу быть похожим и на мистера Лудтмана.

— Вы можете каким-либо образом провести с ним некоторое время? — спросила я.

— Могу. Может быть, я поеду на выездную игру их команды как сопровождающий родитель. Я предполагаю, что мы сможем поговорить обо всем этом.

— Вы оба читали эти книги. Вы можете поговорить о них.

— Да, трудно даже начать разговор с Рори о сексуальных делах. Вы не должны быть специалистом. Только попытайтесь начать разговор с ним.

— Для меня это трудно.

— Майк, это самое трудное для многих родителей.

Майк был подобен многим папам и даже многим мамам, которые боятся даже начать разговор с подростками о сексе. Майку было легче сказать Рори: «Не спи с Джен», чем выяснить, как идут дела.

Об их разговоре я услышала от Рори потом, после того как он со своим папой ездил на игру в конце недели. Они «организовали» разговор о сексе. Майк избегал говорить о мистере Лундтмане, а Рори не спрашивал, можно ли переспать с Джен. Очевидно, они коснулись темы распределения времени, а Майк поделился информацией и, что важнее, некоторыми своими историями. Разговор начался.

Половой акт: как начать

Одним из самых важных моментов, которым я научилась при работе с подростками, является предельное разнообразие их сексуальных моделей. Подростки испытывают сильное давление, связанное с представлением о сексуальной «нормальности», что бы оно ни означало, и борются за то, чтобы их поведение соответствовало их восприятию этой модели. Они скрывают большую часть своей сексуальной жизни. Однако зачастую им хочется с кем-нибудь поделиться, и они ищут слушателя. Раскованность подростков в разговорах о сексуальных вопросах сочетается с социальными запретами. В итоге они очень мало знают о том, на что в действительности похож сексуальный опыт подростков. В это незанятое пространство проникают телевидение, кино, видеоклипы с драматическими историями, создающими видимость того, что все подростки не только являются участниками, но и приверженцами сексуальных сношений. Это часто приводит в ярость родителей, которые считают, что средства массовой информации совращают их детей задолго до того, как они будут готовы к сексуальным отношениям. Агрессивное использование подростковой сексуальности средствами массовой информации для продажи всего и вся очень беспокоит родителей, но одновременно предъявляет большие требования к самим подросткам, которые стараются точно выяснить, что является «нормой» и вписываются ли они в ее пределы. Рори был одним из тех молодых людей (моих пациентов), которые критически относятся к своему сексуальному поведению, потому что оно не соответствует образцам, представленным в средствах массовой информации. Сам Рори выразил это так: «Ни один парень, ни в одном фильме, которые я видел, не кончает раньше чем через минуту».

Рори рассказывал мне, что недавно видел телевизионную программу, в которой показывали «попытки» «всегда готового» юноши, и вся жизнь этого персонажа изображались в свете ожиданий сексуальных достижений. Рори с интересом посмотрел эту программу, но боялся обсуждать ее с друзьями, не желая, чтобы они догадались об аналогии с его ситуацией. После нескольких наших бесед Рори решился поделиться с отцом своей озабоченностью о том, как долго он «может». Майк рассказал Рори кое-что о своем прежнем опыте и уверил сына в том, что его беспокойство совершенно нормально. Этот разговор придал Рори уверенность, и контакт между отцом и сыном значительно улучшился.

Вместо обычных одной или двух историй я включила в эту главу сексуальные истории четырех подростков — Мириам, Джоэля, Маи и Рори. Я хотела подчеркнуть пределы сексуального выбора для подростков. У Мириам рано начались физическое развитие и активность, ее первый опыт в сношении состоялся в 15-летнем возрасте (хотя в среднем он происходит в 16 лет). И она, и ее мать приложили много усилий для подготовки к этому событию, и ее история служит хорошим примером подросткам, которые понимают, насколько необходимо найти ответы на вопросы, которые они задают сами себе перед этим важным шагом. Я полагаю, что ответы на эти вопросы являются очень важной частью сексуальной подготовленности и подростков, и взрослых. Оставлять их без ответа или спешить с ответом значит усилить свою уязвимость. Из предлагаемого мной списка вопросов (см. приложение) родители и многие составители программ сексуального просвещения концентрируются на седьмом вопросе (предохранение от беременности и инфекций, передаваемых половым путем) в ущерб другим. Например, если вы не можете сказать своему партнеру «нет» даже в последний момент, значит, варианты вашего выбора ограничены выбором вашего партнера. Этот важный вопрос наиболее типичен для девушек, не вполне осознающих свои желания и приспосабливающихся к желаниям своего партнера, но удивительно много юношей тоже говорят об ощущении принуждения в сексуальных ситуациях.

Важен также следующий вопрос, думали ли вы о влиянии первого сношения на свою жизнь и соответствует ли ваше решение вашим принципам. Это было жизненно важным для Маи, которая знала желания своего друга и своего отца, но должна была определить и защищать собственный выбор. Ответ на вопрос о принципах помог ей определить выбор как свой собственный и укрепить понимание того, почему она так отрицательно относится к своему другу и к своему папе. Осознав собственный выбор, она перестала сердиться на них обеих.

В одном из вопросов из списка Рори и я косвенно обратилась к технике секса. Сегодня многие подростки сразу переходят к сношению, пренебрегая проверенным временем этапом ласки, взаимных прикосновений и поощрению сношений без проникновения, которые оживляли сексуальную жизнь предыдущих поколений. Понимание того, что разные люди возбуждаются от различных ласк, дало Рори возможности управлять физиологической стороной процесса. Хотя он по-прежнему кончал немного рано, выяснение того, что он «входит» в пределы нормы, принесло ему громадное облегчение.

Подобно Рори, Джоэль искал ответы на вопросы, связанные с готовностью к сексуальным отношениям, хотя он исследовал совершенно другие их стороны. Джоэль мастурбировал, но никогда не задумывался о том, на что это будет похоже при сношениях с парнем или девушкой. Его внутренние желания были настолько скрыты, что он не мог позволить себе сексуальные фантазии, включающие сношение. Он был ошеломлен сношением с Ричардом и изумлен силой своих эротических чувств. Это заставило Джоэля обратить внимание на свои эротические чувства и прояснить важный аспект своей сексуальной принадлежности. Думал ли он о возможном вторжении в свою жизнь? Доверял ли он партнеру? Но его удивление случившимся и влияние этих событий на его характер показывают, что даже при более тщательной подготовке сношение всегда становится откровением. Открытие неизвестных сторон жизни представляет собой один из наибольших рисков. Возможно, самым последним из вопросов, которые задают себе подростки, должен быть такой: «Готовы ли вы испытать нечто, способное изменить вас?»

Для взрослых сексуальная активность необходима по многим причинам. Важно осознать, что это справедливо и для подростков. Для них не подходит ни один шаблон, и большинство молодых людей из результатов единственного сексуального опыта получают «производные» во многих смыслах. Опыт сильного физического удовольствия, полученного Мириам, проявил ее большую близость с другом, Юлианом, и одновременно отразил развитие личности ее и возросшую духовность. Подобно Мириам Джоэль испытал физическое удовольствие и близость, но он полагает, что самой важной частью его опыта явилось подчинение желанию. Из своего исследования Маи научилась тому, что для нее жизненно важна свобода собственного выбора. Для нее было важно, что сношение именно сейчас не является первостепенной стороной ее отношений с другом. История Рори началась с концентрации на сексуальном сношении для проверки «биологического оборудования». Наконец это привело его ближе к подруге, Джен, которая уже восприняла его проблемы, и к желанию лучших взаимопонимания и взаимоотношений. Когда и он, и его отец стали способны делиться и контактировать, сексуальная активность Рори позволила ему достичь большей близости не только с Джен, но и с отцом, и с самим собой.

Истории, описанные в этой главе, показывают, что близость и сношение не только не являются «противоестественными составляющими», но могут быть позитивным средством, помогающим молодым людям расти и лучше понимать себя. Соня теоретически верила в здоровую сексуальную жизнь своей юной дочери, но на практике сделать это оказалось гораздо труднее. Майк обнаружил, что он должен научиться слушать сына. Как только он постарался сделать это, Рори рассказал ему гораздо больше и они стали ближе друг к другу. Истории подростков учат взрослых многому.

Глава 7 НЕ МОЙ РЕБЕНОК

Гомосексуальность, бисексуальность и сексуальная ориентация

Не хочу, чтобы мой сын был шестеркой!

Петер, отец Яна

Если девушка занимается сексом с парнем, означает ли это, что она нормальная?

Ноэль

Звонил мой телефон. Звук был очень далеко. После нескольких звонков включился автоответчик, раздался резкий щелчок, за которым послышался едва различимый звук. Плачет женщина? Она пытается что-то сказать, но слышны только приглушенные рыдания. Затем она повесила трубку, и у меня не осталось ни имени, ни номера телефона, только охотничий азарт успеть добраться до телефона.

Я вскочила с кушетки и посмотрела на часы. Была половина двенадцатого ночи. Я уснула, проглядывая истории болезней. Кто это мог быть? Подросток, намеревающийся совершить самоубийство? Потерявшие рассудок родители? Через несколько минут телефон зазвонил вновь. На этот раз я успела снять трубку.

— Алло? — Нет ответа. — Алло, это доктор Понтон. Я работаю в своем офисе. Вы хотите что-нибудь сказать?

Последовали невразумительные рыдания. Некто пытался сказать мне что-то. Наконец она заговорила:

— Доктор Понтон, пожалуйста, не вешайте трубку. Пожалуйста.

— Я не собираюсь, — сказала я, а на самом деле подумала: «Пожалуйста, скажите, что уже очень поздно».

— Я очень сожалею, доктор Понтон, уже очень поздно, но я не знаю, кому позвонить. Я прибиралась в комнате Яна, — и снова начались рыдания.

— Кто такой Ян? — спросила я.

— Мой сын семнадцати лет. У него на кровати лежал открытый дневник. — Я услышала краткое всхлипывание, но она продолжала выдавливать из себя слова: — Там говорилось, что у него любовные отношения с учителем естествознания, парнем из Калифорнийского технологического. Он примерно на два года старше Яна. Они целовались. Я показала дневник мужу. Сегодня они поссорились. Ян сбежал из дома. Муж уже несколько часов ищет его по всему городу.

— И почему вы решили обратиться ко мне?

— Моя сестра... Я сошла с ума. Я все время думаю, что это из-за меня, из-за того, что я прочитала дневник. Нельзя было показывать его мужу... Она сказала мне, что вы работаете с подростками и их родителями, попавшими в беду.

— Да, работаю. Как вас зовут?

— Марлен.

— Марлен, как ваш муж поссорился с ним?

— Это было нехорошо. Сначала Питер, мой муж, пытался быть спокойным, спрашивая Яна об этом, но затем он остолбенел. Я имею в виду мужа. Я увидела, что Ян уклоняется от разговора. Он просто не мог разговаривать с нами. Хотя муж не замечал этого. Он продолжал давить. Ян ничего не сказал, а только вышел. Тогда Питер начал орать и колотить по мебели. Наконец он сказал, что он должен найти его, и ушел. Это было три часа назад.

— Марлен, на этот случай есть другие возможности помочь вам. Я знаю о двух телефонных службах, которые помогают подросткам и их родителям, попавшим в беду. Есть даже специальная служба для подростков, имеющих проблемы, относящиеся к сексуальности. Иногда в случае ухода из дома очень большую помощь может оказать полиция, но пока прошло не так много времени. Я могу представить себе, что и Питер, и Ян скоро вернутся домой.

По-видимому, Марлен почувствовала облегчение и добавила:

— Я тоже думаю, что вернутся. Но вот что меня волнует. Что случится после их возвращения? Ян так расстроен. В дневнике все было описано так чувственно...

Увидев, что ей настольно же нужна исповедь у священника, насколько помощь психиатра, я выслушивала ее несколько минут, пытаясь успокоить, а потом предложила позвонить на следующий день и рассказать о последующем развитии событий и своих намерениях.

На следующее утро первой записью на моем автоответчике было послание Марлен:

— Доктор Понтон, это Марлен. Питер дома. Ян тоже приходил домой, но только чтобы сказать нам, что он уходит. Он сказал, что уезжает со своим другом, я не знаю, с кем. Я не знаю, Джош ли это или кто-нибудь еще. Я думаю, что мы с Питером придем к вам. Он чувствует себя опустошенным.

Я дважды прослушала запись, отметив, как она подчеркнула опустошенность Питера.

Я встретилась с Питером на следующий день, когда вместе с двумя студентами-медиками, практиковавшимися у меня несколько месяцев, вернулась из больницы после обхода. Он пришел рано, более чем за полчаса до приема, и сидел в приемной, когда мы втроем вошли туда. Он расселся на ковре около одного из моих книжных шкафов и вытащил оттуда примерно полдюжины книг. Питер уже вложил закладки на определенных станицах некоторых из них. Мое внимание было разделено между этим наблюдением, его белой докторской курткой, обвивавшим шею стетоскопом и университетским пропуском на куртке. По размеру насадки на стетоскопе было видно, что он педиатр. Я работала со многими родителями-врачами, но до сих пор ни один из них не являлся в мой кабинет со своим стетоскопом. Хотела бы я знать, по забывчивости ли это, может быть, он прибыл сюда прямо из больницы. Скорее, похоже на то, что это позволяет ему чувствовать себя увереннее в офисе психиатра. Я помнила рассказ Марлен о том, что Питер очень расстроен, хотя в данный момент он таким не казался. Когда он поднялся для рукопожатия, я прочла на его пропуске, что он детский хирург, и вспомнила, что знаю его фамилию и слышала о нем раньше.

Я посмотрела на названия выбранных им книг: «Юношеская сексуальность», «Границы нашего познания детей», «Жизнь лесбиянок», «И тогда я стал геем». Пожав руку, я дала ему понять, что следующие полчаса буду работать с моими студентами, но приветствую его интерес к моим книгам, и даже отметила, что он может использовать мой ксерокс, если понадобится.

— Можно воспользоваться вашей копировальной машиной, пока я жду? — спросил Питер.

Определенно характер хирурга, уверенного в себе и даже известного.

— Можно. — Поглядев на стопку книг, которые уже просмотрел Питер, я помолчала. — Вероятно, вы подождете, и мы сможем вместе просмотреть их.

Он улыбнулся.

— Ваш офис.

— Да, мой, — рассмеялась я. — Можете взять с собой некоторые книги.

Эта любезность распространяется у меня на всех родителей и детей, с которыми я работаю, но Питер выглядел удивленным моим офисом. Были ли у него большие предубеждения перед тем, как он пришел сюда, или ему действительно понравилось здесь?

На его стетоскопе качался маленький мягкий медвежонок. Он сказал:

— Спасибо, я подожду Марлен, прежде чем сделать выбор. Лучше займитесь студентами.

Я пошла в свой кабинет с мыслью: «Этот папа-врач может говорить, что это мой офис, а сам еще думает, что его». Хотела бы я знать, как жилось его сыну дома. Я даже стала думать, что белый медведь кое-что значит. Большинство педиатров носят игрушечных коал или панд. Питер носил белого медведя.

Через полчаса студенты покинули мой кабинет, подшучивая, удастся ли им спуститься с холма в медицинский центр. Они прекратили смех, когда в приемную вошла Марлен с Яном. Питер был удивлен, увидев сына. Однако никто из них ничего не сказал.

Наконец заговорила Марлен.

— Он был дома, Питер. Укладывал вещи. Он захотел пойти со мной, когда я сказала, куда иду.

И опять ни слова.

Наконец я пожала руки Марлен, затем Яну и поблагодарила их за то, что пришли. Отобранные Питером книги кучей лежали на полу, когда я пригласила всех войти в кабинет.

В одном углу проветренной комнаты стояла выцветшая коричневая кушетка, и Ян направился прямо туда.

— Доктор Понтон, — сказал он, — это знаменитая кушетка. Судя по фотографиям, она похожа на ту, что была у Фрейда. Как вы думаете, кому надо лечь на нее — папе, маме или мне?

Я посмотрела на Яна, глаза которого блестели. Он нервничал, но в то же время проявлял силу воли, а может быть, просто бравировал. Я была почти восхищена им. Он был в нелегком положении, но встретил его во всеоружии. Ян пришел на эту встречу и осознавал сложность ситуации. Я уже видела, что он и его отец были похожи не только внешне. Если бы я позволила им, то они распоряжались бы в моем офисе.

— Ян, я рада, что ты пришел, но никто не должен ложиться на кушетку. Давайте я сяду там. Мы все можем посидеть и поговорить, по крайней мере, таков мой план. Может быть, ты предложишь другой?

— Нет, нам всем нужен психиатр. В любом случае все мы должны бороться за кушетку. Лучше посидим.

— Ян, что заставило тебя прийти сюда?

— Доктор, я думаю, что вы приветствовали мой приход от чистого сердца, — при взгляде на меня его глаза снова блеснули.

— Я стараюсь, Ян, но мне интересно, почему ты пришел.

— Из-за того, что моя мама сует нос не в свои дела. Но она просила меня прийти, а она хорошая, — он метнул на нее взгляд, означавший «Твоя очередь».

Марлен откликнулась:

— Я думаю, что приход Яна действительно важен. Мне кажется, что, прочитав дневник Яна, я поторопила события. Я очень сожалею, что вторглась в его частную жизнь, и не только из-за содержания дневника.

Ян был вполне удовлетворен высказыванием своей мамы. Питер еще не сказал ничего. Он сидел в углу, поглядывая в окно. Казалось, что он сдерживает слезы. Он повернулся так, что я уже не могла видеть его глаза за очками.

— Питер, я рада, что и вы тоже пришли сюда.

Он пожал плечами.

— У меня не было выбора. Моя жена сует нос не в свои дела, мой сын сбежал, а я остался в дураках. Достаточно веские причины для визита к психиатру.

Опустив остальные его замечания, я спросила:

— Почему вы считаете себя дураком, Питер?

— Ах, я действовал как дурак. Я не могу разговаривать об этом, — он встал, извинился и вышел в приемную.

Мы с Марлен и Яном поговорили несколько минут. Затем я вышла в приемную поговорить с Питером, который качал головой. Как только я села, он заговорил.

— Я не могу этого сделать. Я знаю, что должен. Я должен вернуться туда и сказать своему сыну: «Все хорошо». Но я не могу. Я хочу, чтобы он вернулся домой. Ему нужно вернуться вместе с нами, но я не могу изображать, будто все нормально.

— Питер, вы только что обнаружили это. Вам всем действительно трудно разобраться с этим делом.

Он потряс головой, и из его глаз полились слезы, но он сдерживал свой голос, будто не хотел, чтобы сын и жена в соседней комнате услышали его.

— Но я узнал об этом не только что. Не сейчас. Я знал об этом давно и не мог поверить. Я увидел первые признаки, когда ему было три или четыре года. Он был слишком близок с мамой. Он предпочитал сидеть с ней дома, а не бегать по улице с ребятами. Мне нужно было отдать его на лечение, которое исправляет мальчиков. Такое лечение используется для детей, у которых искажено представление о родовой роли. Они чаще становятся геями, и вот это произошло с нами. У него были признаки, а я ничего не делал.

— Нет, не делали, и теперь вы с ним здесь, Питер.

— Я не знаю, что собираюсь делать.

— Я не уверена, что вы должны что-либо делать именно сейчас.

— Я продолжаю думать, что должен был сделать. Я чувствую, что упустил Яна. Я врач. Я видел, что происходит. Я был глуп.

— Это выглядит так, будто вы ответственны за сексуальную ориентацию сына. Я не знаю, что вы успели прочитать, — сказала я, кивая в сторону стопок книг, — но вы не виноваты.

— Может быть, нет, но я отвечаю за исправление таких вещей, разве не так?

— Я не знаю этого, — сказала я.

Он помолчал минуту и заговорил снова:

— Мы должны вернуться туда или нет?

— Питер, вы можете выбирать из нескольких вариантов.

— Мне так не кажется.

— Вы можете выбирать для себя, а не для Яна. Я думаю, что вам нужно поговорить с Яном обо всем, но сегодня, возможно, не подходящее время для этого.

— Так что я могу сделать? — Питер посмотрел на книги, разбросанные возле его ног.

— Вы можете сказать, что вам нужно время для обдумывания, а тем временем почитаете некоторые из этих книг.

— Это выглядит так, будто вы снимаете с меня ответственность, но у меня нет других идей, — он улыбнулся. — Вы психиатр.

— Вы упоминали также, что хотите, чтобы ваш сын вернулся домой. Вы можете попросить его.

— Попросить его прийти домой, пока его старик будет что-то читать? Вы думаете, он вернется?

Мы с Питером встали и вместе вошли в кабинет. Он немедленно попросил сына, и тот согласился вернуться домой.

История Яна

Через несколько дней я встретилась с Яном наедине по его просьбе и с согласия родителей. Я была полностью уверена, что поддержка Питера основывалась на вере в мои способности исправить положение и вылечить его сына.

На этот раз Ян был гораздо спокойнее, чем на предыдущем сеансе с родителями, но ему еще только предстояло пройти многое.

— Я навел справки о вас у своих знакомых. Они говорят, что вы наблюдаете кучу беспризорных ребят.

— Ты думаешь, это означает, что я в полном порядке?

— Ну, нет, я думаю, это означает, что вы можете лечить меня.

— Ты лечился раньше у психиатра или психотерапевта?

Его серые глаза сузились.

— Давайте внесем ясность. Я обращаюсь к вам не как к психиатру. Я здесь, — он обвел взглядом весь кабинет, — чтобы помочь им привыкнуть к этому, — и с чувством добавил: — Вы можете спрашивать у меня что угодно.

С этого момента я поняла, что мне лучше ничего не спрашивать, и решила хотя бы следовать за ним.

— Так, что ты думаешь, как мы можем помочь твоим родителям с этим?

— Мой папа, вероятно, скажет, что получил нового сына. Дома он читает все те книги, которые вы ему дали. С ума сойти.

— Что в этом неразумного?

Ян повернулся к окну так, чтобы я не могла видеть его лица.

— Он думает, что со мной что-то неладно. Похоже, что он ищет какой-то ответ, что-то для починки, как он это делает хирургическими методами. Я знал, что он будет действовать подобным образом. Вот почему я никогда не говорил ему.

— Давно ли ты знаешь об этом?

Ян посмотрел на меня в упор. Я не была уверена, удивлен ли он моей прямотой.

— С восьми или девяти лет, а может быть, и раньше. Знаете, я так восторгался им. Он спасает жизни детей. Я хотел быть похожим на него. Знает ли он об этом? Похожим только на него, — Ян заплакал, не таясь.

— Ян, с твоей стороны было смелым поступком вернуться домой. Способен ли ты или твой отец разговаривать обо всем этом?

— Нет. Он только продолжает читать эти проклятые книги. Это так смешно. Несколько лет назад я прочитал те же самые книги.

— Что в этом смешного? Ты старался изучить их, а теперь он. На что это чтение было похоже для тебя?

— Я уверен, что не на то же самое, что для него. Он пытается рассчитать способ, чтобы исправить меня.

— Ты думаешь, что он так делает?

— Да. Это заставляет меня чувствовать себя извращенцем. Вы дали моей маме номера телефонных служб, и даже подростковой. Она позвонила им, и они прислали ей целую кучу всего. Она тоже читает.

— Ты когда-нибудь разговаривал с людьми из подростковой службы доверия?

Он посмотрел на меня и сказал:

— Вы не будете им все рассказывать, ладно? Вы не должны сообщать доверенную вам информацию.

— Я говорю родителям о некоторых вещах, когда это угрожает безопасности детей. Но сохранять в тайне большую часть доверенного мне — это моя работа.

— Я работаю в подростковой службе доверия. Разговоры с другими ребятами помогают мне разобраться с моими собственными делами. Когда я делаю это, то чувствую себя похожим на папу. Как будто я помогаю ребятам.

— Наверное, ты делаешь это. И, вероятно, ты во многом похож на своего отца.

— О, боже, — проревел он, улыбаясь.

Я засмеялась.

— Разве это плохо?

— Я полагаю, сейчас не лучшее время спрашивать об этом. Я имел в виду, что меня всегда восхищало многое в нем. Но я всегда знал, что он болезненно отреагирует, если узнает это обо мне. Такая реакция не говорит об открытости его сердца и ума. Как странно. Он лечит детские сердца. Почему же его собственное так закрыто?

Метафора Яна была сильна. Но я не хотела упускать нить разговора кое о чем еще.

— Ян, ты сказал «если» твой отец узнает.

— Если, когда, когда-нибудь.

— Ну, каких действий ты хотел бы от него?

— Я думаю, поддержки. Похоже, что не все зависит от него.

— Ты думаешь, он верит в это?

— Я знаю, что верит. Но ничего не может с собой поделать. Однако это не исправляет положения.

Несколько дней спустя я еще раз встретилась с Марлен и Питером. Я спрашивала Яна, не желает ли он присутствовать, но тот уклонился, пожелав мне удачи. Он сказал, что дома все нормально. Напряженно, но нормально. Сидя с Марлен и Питером, я именно так и ощущала ситуацию: стало лучше, но сохранялось подспудное напряжение. Уже через несколько минут Питер начал с пристрастием допрашивать меня.

— Доктор Понтон, я прочел некоторые из ваших книг. Вы полагаете, что в молодости сексуальная идентификация изменяется из-за рискованных поступков и других вещей. Тогда вы должны верить, что Ян проходит через фазу.

— О какой фазе вы говорите?

Лицо Питера быстро покраснело. Он собирался задавать вопросы, на которые мне полагалось отвечать.

— Ну, он проходит через гомосексуальную фазу, и с вашей помощью...

— С моей помощью?

— Мне хотелось бы знать, выйдет ли он оттуда. Если он не может, то я должен буду примириться с этим.

Наконец он задал вопрос, который я ожидала:

— Отчего это произошло?

Я тщательно подбирала слова.

— Марлен и Питер, я хотела бы, чтобы существовал ответ на этот вопрос. За эти две недели вы много прочитали о юношеской сексуальности. Есть много идей о том, как развивается сексуальная ориентация и как она изменяется. Несколько работ указывают на роль биологии. Многие подростки, как и дети, испытывают сильные влечения к тому же полу. Предполагается также, что важную роль играют взаимоотношения, культура и общество. Очевидно, для каждого это происходит по-своему.

— Так что здесь у Яна своя собственная история... — первый раз заговорила Марлен.

— Что я хотел бы узнать, так это гомосексуалист ли он или это будет изменяться, — перебил ее Питер.

— Марлен, — сказала я, — Вы правы. Для Яна очень важна его собственная история, и он только начал делиться ею с вами со случайного момента, выбранного не им. Его история очень важна. — Затем я повернулась к Питеру, чувствуя его взволнованность. — Я не думаю, что могу ответить на ваш вопрос, Питер. Я полагаю, что в течение жизни сексуальная ориентация может изменяться, но эти изменения происходят в личности и более связаны с ее интересами, предпочтениями и другими событиями жизни, нежели с чем-либо еще. По моему разумению, было бы серьезной ошибкой считать, что вы обнаружили у Яна фазу.

— Так вы думаете, что он гей? Постоянно?

— Я не знаю, но думаю, что теперь вам нужно осторожно прислушиваться к тому, что он говорит, и поддерживать его, насколько вы можете.

— Так вы не можете помочь ему измениться?

— Питер, он не хочет изменяться! И я не могу сделать его нормальным, если вы спрашиваете именно об этом. — Я подумала, что должна попытаться снова. — Питер, сейчас очень важное время для Яна. Ему нужна ваша поддержка.

Питер откинулся на спинку стула. Я увидела, что он старается сконцентрироваться на том, что я только что сказала.

— Какую поддержку я могу ему дать?

— Несмотря на то, что эта ситуация вынужденная, ваш сын осознает свои сексуальные желания и начинает разговаривать о них с другими. Это очень важное время.

— Он рассказал об этом своей лучшей школьной подруге Мартине, — снова заговорила Марлен.

Питер выпрямился.

— Он сказал?

— Почему это удивило вас? — спросила я.

Питер криво усмехнулся.

— Ну, это иронично, вы не думаете? Я задаю вопросы, желая исправить своего ребенка, а он хочет разговаривать со мной о том, как быть геем, и получить мою поддержку... На мой непросвещенный взгляд, я попал в центр урагана.

— У вашего сына много мужества. Он очень любит вас, любит обоих, — я смотрела в глаза Марлен.

— Я не думаю, что с моей стороны было большой храбростью читать его дневник, — сказала она.

— Марлен, вы звонили мне и настаивали на том, чтобы ваша семья разобралась с тем, что случилось. Это требует некоторых волевых усилий. Вы довольно спокойны здесь. Есть у вас какие-нибудь идеи?

Она покачала головой.

— Я была так напугана в ту ночь, когда Ян ушел. Я покривила бы душой перед вами и Питером, если бы не призналась, что и до чтения дневника я уже догадывалась о сексуальной ориентации Яна, — она посмотрела на своего мужа и добавила: — Не знаю, почему я вообще сказала это тебе, Питер. После всего случившегося.

— Марлен, а на какое развитие событий вы надеялись? — спросила я.

Несколько мгновений она спокойно сидела.

— По характеру я не импульсивна, но в тот вечер я чувствовала себя именно такой. Что-то произошло, когда я прочитала, что Ян целовал Джоша. Мне казалось, что Питер должен знать. На что я надеялась? — она взглянула прямо в серые глаза мужа и сказала: — Ты знаешь, как я думала. Я надеялась, что ты скажешь: «Ладно, Марлен, это тяжело, но мы вместе пройдем через это. Мы поможем нашему сыну».

Питер не ответил. Я решила дать ему время. Наконец он очень медленно заговорил:

— Я подвел тебя, Марлен. Мне хочется, чтобы я смог сказать это.

Менее чем через неделю я присутствовала на большом собрании педиатров, поскольку меня заинтересовала его тема «Дети и половые роли». Я уже села, когда кто-то тронул мое плечо и спросил, не возражаю ли я, если он сядет рядом. Я удивилась. Хирурги редко присутствуют на нехирургических собраниях.

— Рада видеть вас здесь, Питер.

— Должно быть в ваших глазах я выгляжу совершенно неискушенным: кардиохирург, укрепляющий свою семью. Мне это трудно. Ян — мой единственный сын.

— Как ваши дела?

— Мы стали больше разговаривать.

— Отрадно слышать.

Часом позже я снова повернулась к нему:

— Что вы думаете об этом?

Среди других разговоров отмечалось явление, когда родители, опасаясь отклонений от нормы, приводят к педиатрам мальчиков, избегающих грубых и беспорядочных игр и проявляющих женственное поведение.

— Ну, это не моя специальность. — Он помолчал. — Может быть, после собрания, а? Хорошо, давайте разберемся. Они говорят, что некоторые врачи считают правильным изменять поведение детей, если оно не соответствует стандартным родовым ролям?

— Я думаю, что это одна из возможных точек зрения, Питер, и она очень спорная. Хотя и не так далека от вашей просьбы, когда вы впервые пришли с Яном.

Он кивнул:

— Да, но с тех пор я много думал об этом. Они подразумевают, что родители, поступающие так для защиты своих детей от общественного позора, отличаются от родителей, считающих гомосексуальность аморальной.

— Именно это они и говорят, Питер. Что вы думаете?

— Ай, моя специальность режь да зашивай. Я теперь начинаю верить, что некоторые из моих проблем намного легче тех, с которыми имеете дело вы.

— Ваша работа важна, Питер, каждый день между жизнью и смертью. Многие люди тоже не осознают, что так может быть.

Через несколько дней мы встретились с Яном и Питером по их просьбе. Марлен чувствовала, что ей можно не приходить, она договорилась об их визите по телефону и сказала, что, по ее мнению, у них есть что обсудить.

Когда я вошла в приемную, Питер рассказывал сыну о только что прооперированном ребенке. Несколько минут я слушала, пока он не закончил описание операции. Он был поражен выражением лица Яна, а тот не сводил глаз с Питера, и по вопросам, которые юноша задавал, я поняла, что он уже много раз бывал в отцовской операционной. Как Питер разработал новую идею шунтирования? Дало ли это ему дополнительное время для помощи ребенку? Какую роль играет анестезия?

На меня это произвело сильное впечатление. Для развития таких познаний требуются годы. Питер многим делился с сыном, и Ян впитывал эти знания. Хотела бы я знать, может ли Ян так же щедро делиться с Питером.

Как только отец и сын вошли в кабинет, все разговоры прекратились, и они оба уставились в пол.

— По чьей инициативе назначена эта встреча? — спросила я.

Оба ответили: «По его», и мы все рассмеялись.

— Как дела?

И снова оба сказали: «Все в порядке», и замолчали.

— Последняя наша семейная встреча была очень жаркой, а теперь все в порядке? Большое изменение...

— Мы не говорили об этом, — сказал Ян.

— Что вы думаете, Питер?

— Ян прав. Я не захотел говорить ни о чем из-за того, что я так вел себя перед этим. Мне кажется, я не хочу раскачивать лодку.

Ян казался обеспокоенным осторожностью своего папы. Кого он старается защитить?

— Какую лодку, папа?

— Ян, я не поддержал тебя, когда мы с мамой обнаружили... то, что касается тебя и Джоша.

— Нет, не поддержал, — Ян смотрел вниз. — Хотя я не ожидал ничего другого.

Питер глубоко вздохнул.

— Почему не ожидал?

— Я рассчитывал, что ты похож на большинство пап, которые хотят, чтобы их сыновья были нормальными.

— Я хотел, Ян. Посмотри, мы с тобой действительно близки. По крайней мере, я думаю, что были близки. Я думал: «Ура, моему сыну нравится естествознание, ему даже нравится медицина, он проявляет интерес к хирургии...». Я думал, что, может быть, когда-нибудь мы будем вместе оперировать.

Здесь голос Питера дрогнул. Ян не смотрел на отца, но слушал.

— Ян, из всего этого я сделал вывод, что ты сделан с меня не под копирку, — сказал Питер, а затем добавил: — Я начал осознавать насколько странно с моей стороны хотеть, чтобы ты соответствовал моим желаниям. Должен сказать тебе, что еще я не разобрался в сексуальных вопросах, но знаю ту их часть, из-за которой я не мог вообразить себя в такой ситуации.

— Почему вы думаете, что это так тяжело, Питер? — спросила я. Он удивился моему вопросу.

— Не знаю. На мой взгляд, приходится тратить всю жизнь на познание того, что ты не кто-то. Это часть того, кто ты есть. Когда такое случается, это заставляет тебя спрашивать обо всем. Я осознаю, что мне не нравится задавать себе такие вопросы.

— И мне тоже не нравится, папа. Когда я впервые ощутил это, оно сводило меня с ума. Я все время думал: «Почему я?». Я во многом сомневался в себе, а не только в том, что касается секса. Я даже думал, что не смогу пойти в медицинскую школу.

— Это заставило тебя думать, что ты не сможешь пойти в медицинскую школу? — Питер выговорил этот вопрос очень медленно.

— Да, папа. Я начал посылать запросы, даже в медицинскую школу. Питер покачал головой.

— Не могу поверить, что это... заставило тебя думать, будто ты не мог бы пойти в медицинскую школу.

— Папа, ты еще даже не можешь произнести этого. Почему так трудно подумать, что я могу задавать себе вопросы о том, чего я хочу?

Взгляд Питера устремился вдаль, и он морщился.

— Хотя теперь все нормально. Я спокойно чувствую себя геем и собираюсь послать документы в медицинскую школу.

Молчание продолжалось минуту или две. Ян смотрел на Питера, который разглядывал собственные руки, осторожные и чистые руки хирурга, ежедневно прикасавшиеся к детским сердцам. Наконец он заговорил.

— Думаю, мне так трудно отчасти из-за того, что я чувствую себя отстраненным от тебя и даже исключенным из твоей жизни. Хотя я знаю, что ты понимаешь, насколько трудно мне было. Ян, когда я был чуть старше твоего нынешнего возраста, тот доктор, у которого я был практикантом, сказал, что из меня никогда не получится хирург. Его слова заставили меня усомниться. Я отложил отправку документов в медицинскую школу, думая, что со мной что-то неладно. Хотя я не прошел через то, что пришлось пройти тебе, но я тоже задавал себе вопросы.

— Это не то же самое, папа.

— Нет, не то же. Но я знаю, что значит сомневаться в себе. И я зол оттого, что ты не смог прийти ко мне.

— Папа, а чего ты ожидал? Посмотри, что случилось. Когда мама сказала тебе обо мне и Джоше, ты заорал: «Не хочу, чтобы мой сын был шестеркой!». Ты кричал. Я слышал.

Питер вздрогнул.

— Ян, я стараюсь.

Когда обнаруживается нетрадиционная ориентация сына или дочери, это зачастую расстраивает как подростков, так и родителей. Не каждый может разговаривать так, как Питер и Ян. В большинстве случаев такие «разговоры» (если они вообще происходят) бывают короткими и проходят без поддержки третьей стороны, хотя бы только врача. Это было важно для Питера и Яна, хотя являлось только началом. Питер понял трудности своего сына лучше, чем он смог осознать и описать боль своего юношеского опыта. Ян был прав, это не «то же самое», но его отец старался сравнить себя с ним. Он даже чувствовал, что вынужден солидаризироваться с Яном в чем-то еще, потому что внезапно появилось такое огромное и глубокое пространство, в котором он не мог сопоставить себя с ним. Многие родители не могут вспомнить борьбу, которая была неотъемлемой частью их юношеской сексуальности. Вероятно, Питер также не мог испытать силу сексуальных вопросов, через которые пришлось пройти его сыну-гею. Этот недостаток совместного опыта еще больше затрудняет понимание проблемы. Кроме того, культура не помогает отцам в такие моменты. Гетеросексуальная ориентация мужчин часто сопровождается (по крайней мере, частично) осуждением и низкой оценкой гомосексуальной ориентации. Я была огорчена, но не удивлена, узнав, что Питер не хочет иметь «шестерок» в своей семье. Старые модели вымирают с трудом. Они изменяются лишь в результате болезненных разговоров, которые у Яна и Питера только начинались.

Сексуальная ориентация и сексуальная идентификация: как собрать кусочки мозаики

Сексуальная ориентация является даже более изолированной частью большой «запретной» темы сексуальности и загадкой как для подростков, так и для родителей. Питер — один из многих родителей, задающих очень специфические вопросы об ориентации сына. Родители спрашивают об этом по многим причинам: для уточнения своих знаний по сексуальным вопросам, из опасения, что их дети имеют неправильную ориентацию, и — гораздо реже — для того, чтобы поддержать своего ребенка, независимо от его сексуальной ориентации. Важно определиться с терминами. Часто один из них подменяется другим, и это делает смущающую вас тему еще более непонятной. Термин сексуальная ориентация используется для описания сексуальных предпочтений личности: гомосексуальной, гетеросексуальной или бисексуальной. Сексуальная ориентация обычно определяется как составляющая модели возбуждения по отношению к лицам того же или противоположного рода. Основная половая идентификация обычно развивается в детстве и является ощущением принадлежности к мужскому или женскому полу, то есть ощущением себя мальчиком или девочкой. За редкими исключениями эта задача обычно выполняется в начале жизни. Половые, или гендерные роли являются чертами характера, поведением и интересами, определяемыми обществом или культурой для представителя каждого пола. Некоторые, как, например, Питер в детстве Яна, ошибочно полагают, что мальчик со склонностями к женской гендерной роли будет иметь гомосексуальную ориентацию. Сексуальная идентификация является категорией, включающей в себя то, как личность описывает, выражает и ощущает себя в сексуальном плане. Сексуальная ориентация, основная гендерная идентификация и половые роли являются важными составляющими сексуальной идентификации, но ни одна из них не определяет ее полностью. Эта жизненно важная тема обсуждается в кратких итогах настоящей книги.

Половые роли изменяются, и многие современные подростки более андрогинны, то есть воспринимают комбинации мужских или женских черт и переопределяют половые роли. Девочки с комбинацией мужских и женских черт имеют более высокую самооценку и лучше воспринимаются сверстниками. С мальчиками дело обстоит иначе. Наивысшую оценку сверстников получают мальчики с мужскими чертами, и не удивительно, что самооценка также выше у мальчиков с резко выраженными мужскими чертами. Интересно, что ни для детей, ни для взрослых это не так, когда комбинация мужских и женских черт дополняется хорошим здоровьем.

Психолог и автор книг Лоуренс Стейнберг развил теорию о том, что в юности девочки испытывают гораздо большее по сравнению с мальчиками давление в сфере подтверждения половых ролей и принятия женских черт характера. Но на них не оказывают давления, требуя, чтобы они не воспринимали мужских черт, какое оказывают на мальчиков, чтобы они не воспринимали женских черт. На девочек оказывают давление, чтобы они использовали косметику и действовали тактично, но им также дозволяется заниматься спортом и другими видами традиционно мужской деятельности. Стейнберг считает, что на мальчиков с самого раннего возраста оказывают давление, чтобы они не вели себя по-женски, социализация их половой роли не усиливается в процессе взросления, потому что она уже сильна с самого начала. Короче говоря, сильные половые роли воспринимаются мальчиками в детстве, а девочками в юности.

Постепенное осознание своей сексуальности является процессом, который часто включает в себя обмен информацией с другими (наиболее заметен обмен с членами семьи и друзьями) о своей сексуальной ориентации. Обычно это называется «раскрытием». За последние двадцать лет об этом важном процессе писали многие. Тройден описывает процесс раскрытия как длительный, начинающийся зачастую с детства и продолжающийся во взрослом возрасте. Он делит его на четыре последовательные стадии: первоначальное повышение чувствительности и постепенное осознание влечения к представителям того же самого пола, путаница с идентификацией, принятие идентификации и, наконец, свершение. Термин идентификация, используемый здесь Тройденом, подразумевает, что в определении сексуальной принадлежности сексуальная ориентация играет самую большую, если не всеохватывающую роль. Насколько она важна, я поняла из опыта моей работы со многими подростками. Для молодежи с бисексуальной ориентацией, геев и лесбиянок, которые борются против не приемлющего и заранее осуждающего их мира, сексуальная ориентация часто является определяющим фактором.

Другие исследователи, такие, как Гилберт Гердт и Эндрю Боксер, подвергают сомнению разбиение процесса раскрытия Тройденом на стадии и полагают, что наилучшим объяснением процесса раскрытия является концентрация модели на переходах естественного процесса жизни, а не на искусственно выделенных этапах. Их изучение юных геев и лесбиянок в Чикаго показало, что многие из этих молодых людей долго боролись в одиночку со своей сексуальной ориентацией. Затем они начинали участвовать в работе разнообразных групп и служб поддержки, взаимодействуя с группами сверстников, которые сталкивались с теми же проблемами. Важную роль играет и фактор культуры. Например, подростки, выросшие в городской среде, часто имеют больше возможности общаться со сверстниками, разделяющими их взгляды, по сравнению с подростками, живущими в сельской местности. Семнадцатилетний Ян добровольно участвовал в работе телефонной службы помощи подросткам по вопросам секса и посещал группу поддержки. Однако следует помнить, что многие подростки борются без помощи, в одиночку.

Для многих подростков раскрытие бывает длительным процессом, занимающим в среднем от трех с половиной до четырех лет. Ритч Савин-Вильямс, проводивший несколько больших исследований, считает, что процессы раскрытия у мальчиков и девочек протекают по-разному. Деятельность девочек более гетеросексуальна, а процесс может длиться дольше. Он сообщает, что в контексте сексуальной идентификации взрослеющие девочки чаще предпочитают ощущать себя женщинами, чем геями, в то время как для мальчиков важнее ощущать себя геями, нежели мужчинами. Процесс раскрытия является вызовом как для мальчиков, так и для девочек, и родительская поддержка для них жизненно важна.

В официальной статье, разработанной Американским обществом психоаналитиков, Бертрам Колер и Эндрю Боксер подчеркивают, что модели, выявляющие особые этапы, например, модель Тройдена, привязаны к определенному времени и, в известной мере, к особенностям культуры или места. Они поощряют большую гибкость в размышлениях о процессе раскрытия и подчеркивают важность индивидуальных рассказов подростков об их сексуальности. Что касается меня, то знание уникальной истории каждого подростка в процессе ее развития помогло мне быть осторожной с родителями типа Питера, которые ставят прямые и не имеющие ответа вопросы, например, такие: «Мой ребенок гей?». Я обязательно рассказываю родителям, что их мнение о сексуальной ориентации ребенка и восприятие информации о ней — это совершенно разные вещи. Одно исследование показывает, что родительское непонимание сексуальной ориентации ребенка является наиболее распространенной причиной попыток самоубийства молодых людей с гомосексуальной ориентацией.

Это не я: что здесь происходит?

— Я приехала сюда не потому, что рассказали вам родители, — прошептала пятнадцатилетняя Ноэль.

— Почему же ты приехала?

— Да потому, что я просто тащусь от своей лучшей подруги, — и тут ее голос стал еще тише.

Это была моя первая личная встреча с Ноэль после того, как ее беспокойных родителей оставили ждать с хоккейной клюшкой в моей приемной. Родители Ноэль позвонили мне и сказали, что после приступа мононуклеоза девочка чувствует себя подавленной и ей необходимо с кем-нибудь поговорить. Они обрадовались ее просьбе — подросток сам просил о помощи — и согласились позвонить мне и подождать на всякий случай во время первого сеанса. После того, как каждый пожал мне руку в приемной, Ноэль неожиданно предложила родителям пойти выпить кофе. Они удивились. Девочка впервые обратилась к психиатру и разве не она настаивала на том, чтобы ее подождали? Нет, они были ей не нужны. Я догадалась, что она не хотела, чтобы кто-нибудь услышал ее признания. Но что если звукоизоляция окажется недостаточно надежной? Я предложила им скоротать время в кафе по соседству. Я знала, что девочка торопилась мне что-то сообщить, но не ожидала, что она выложит все с порога.

Я сделала паузу и спросила:

— Итак, больше тебе нечего сказать?

— А разве этого мало? — Казалось, она испытывала ко мне отвращение, а я — чувство, как будто теряю едва появившуюся связь с подростком.

— И какая она? — сделала я еще одну попытку.

Ноэль играла шнурком от ботинок.

— Замечательная. Она второй нападающий в команде. В игре от нее глаз не оторвешь. Тори обожает хоккей на траве. Как и я.

Щеки Ноэль покраснели, а на верхней губе стали заметны следы пота.

— А вы играете? — спросила она.

— Нет, но я люблю смотреть.

— Значит, вы видели. Это хорошо. Не многие любят смотреть, как девочки играют в хоккей. Конечно, у вас стадион под боком, это классно.

— Я живу по соседству со стадионом «Кезар» и люблю женские виды спорта.

Я не сказала Ноэль, что моя дочь играет за одну из команд.

— Вы наверняка видели Тори, она — номер восемнадцатый. Высокая, почти шесть футов, и еще у нее потрясающие волосы: рыжевато-коричневые и доходят до пояса. Такую не забудешь. Когда мы тренируемся в «Кезаре» и она бежит к воротам, конькобежцы на дорожках останавливаются и следят за ней. На нее все смотрят...

— И ты тоже, Ноэль. Это тебя тревожит?

— Отчасти.

Она сделала глубокий вдох и подтянула колени к груди, разглаживая юбку в сине-голубую клетку. Она еще не сняла свою хоккейную форму.

— Недели две назад Тори заночевала у меня. Она и раньше у меня оставалась, но в этот раз все было по-другому, совсем по-другому. Мы как раз выиграли решающую встречу, чемпионат города. После игры старшие облили всю команду густыми сливками. Было так смешно. Потом мы с Тори отправились ко мне домой. По дороге в машине нас снова обрызгали, а потом и на улице за моим домом. Мы все были в густых сливках, наши волосы и форма — все было в этих сливках. Уже в доме, когда мы стояли в спальне, Тори вдруг сняла майку. Сливки стекали с ее груди, а я не могла отвести глаз! Потом она улыбнулась и сказала: «Может, ты хочешь попробовать, Ноэль?» Я чуть не упала на месте, но тут она добавила: «Шутка!» Но я-то знала, что она не шутила. Той ночью я лежала рядом с ней и не могла уснуть. Я думала только о том, как буду слизывать сливки с ее груди. — Ноэль остановилась, чтобы отдышаться. — Ничего не было. После того, как Тори уехала, я заболела. Я хочу наброситься на свою лучшую подругу. Что со мной? — И она вопросительно взглянула на меня.

— Разве тебе кажется, Ноэль, что-здесь что-то не так?

— Она же девчонка. По-вашему, это нормально?

— По-моему, ты этим сильно огорчена.

Она помялась.

— Знаете, у меня есть парень. Он играет в американский футбол. «Интересно, — подумала я, — когда ее парень бежит по полю, приходит ли она в такое же возбуждение, как в случае с Тори?» Но решила не задавать этот вопрос.

— Тебя волнует что-то конкретное, Ноэль?

— Я волнуюсь за себя. Что если мне нравятся девушки, нравятся по-настоящему?

— И это было бы для тебя проблемой?

— Да вы что, с луны свалились?!

И снова это чувство, будто я ее теряю.

— Прости, Ноэль, если я не совсем тебя поняла. Я, конечно, вижу, что тебя тревожат эти чувства: то, что ты испытала по отношению к Тори, было для тебя неожиданностью.

— Да, — она снова успокоилась. — Все девчонки в школе называют друг друга лесбо. Можно не сделать ничего такого, но тебя все равно будут дразнить лесбо!

— И тебе кажется, что ты что-то сделала?

— Я ничего не сделала, но не смогла избавиться от этой идеи. Я слизываю сливки с ее груди, это сводит с ума. — Ноэль спрятала от меня лицо, но я заметила ее покрасневшую щеку.

— Тебя беспокоит разговор об этом?

— Вы хотите сказать, что мне не о чем беспокоиться?

— Ноэль, я не уверена, что кто-то может переубедить тебя относительно твоих чувств. По-видимому, они расстраивают тебя, возможно, из-за того, что относятся к твоей лучшей подруге или потому что шокируют. Все это совершенно неожиданно для тебя.

Она отняла руки от лица, но все еще смотрела на пол.

— Они не удивляют вас?

— Нет. Я видела других детей, испытывающих подобные чувства.

— Означают ли они, что я буду геем? — Взгляд ее зелено-голубых глаз встретился с моим. — Я не хочу быть геем, — добавила она.

— Ноэль, я не знаю, будешь ты геем или нет. Ты испытываешь какие-то сильные чувства к другой девочке. Совершенно обычная вещь. Это может сильно возбуждать, но в то же время очень пугает.

— Это определенно пугает меня. Еще как пугает. — Последовала долгая пауза. — Но я думаю, что еще и возбуждает.

— Что ты думаешь об этом?

— Не знаю. С тех пор, как это произошло с Тори, я стараюсь не думать.

— Хотя ты способна разговаривать об этом со мной.

— Да, — согласилась она, — я разговариваю. С вами все кажется не так плохо. Я могу позволить себе поразмышлять об этом. К тому же вы спрашиваете меня.

— А если бы не спрашивала, то у тебя был бы внутренний полицейский?

— Точно, внутренний полицейский. Когда я начинаю думать о Тори, представлять ее груди, то, кажется, слышу: «Ноэль, не ходи туда»,

— Ты хочешь скрыть эти мысли от себя?

— Да, хочу. Я жутко боюсь, что кто-нибудь узнает.

— И может быть, ты сама даже больше, чем кто-то другой.

Я встречалась с Ноэль много раз. Она рассказывала мне, что хочет прекратить это. В конце концов необходимость в сеансах отпала. Беспокоящие ее мысли исчезли.

Мораторий для Ноэль

Эрик Эриксон писал, что старшие подростки прерывают тяжкий труд формирования своей идентификации, откладывая на некоторое время борьбу. Он назвал этот перерыв мораторием. Я наблюдала такие перерывы у многих подростков, боровшихся за свою сексуальную идентификацию. Процесс становится бурным, и они на время сдают позиции. Такой перерыв служит многим целям. Он дает им время, чтобы немного подрасти. Они приобретают больше уверенности в себе. Начинают лучше понимать другие, несексуальные стороны своей индивидуальности, перед тем как вернуться к сексуальной сфере. Магги Эджи и Диана Миллер, десять лет исследовавшие и лечившие лесбиянок, полагают, что многие молодые люди, которые смущаются или боятся влечения к тому же полу, прерывают свои отношения и позднее вновь возвращаются к ним. Многим перерыв дает необходимое мужество, чтобы «взглянуть в лицо» скрываемым от себя сексуальным мыслям и чувствам. У других мораторий длится слишком долго, создавая репрессивную модель, которую трудно преодолеть. К счастью, Ноэль вернулась ко мне на прием через полтора года.

Она уже не была одета в форму для хоккея на траве, но это было не единственное изменение. Ноэль стала сантиметров на десять выше. Очевидно, она свободнее чувствовала себя у меня в кабинете, комментируя произошедшие изменения: двор стал меньше из-за пристройки к дому, не было соседской кошки, добавилась книжная полка. Болтая со мной, она была предельно вежлива, но до конца сеанса так и не начала обсуждать вопросы, относящиеся к сексу.

— Если девушка занимается сексом с парнем, означает ли это, что она нормальная? — Задавая вопрос, она внимательно следила за мной.

— Ноэль, это действительно важно для тебя. Я не могу тебе ответить сразу. Очень сложно узнать, гей ли ты, нормальная или бисексуальная.

— Так вы не можете ответить на этот вопрос?

— Я не могу ответить тебе.

— Тогда я пошла. Спасибо, большое спасибо.

— Спасибо за что?

— За то, что увиделись. Вы слушали.

— Но ты мне ничего не рассказала.

— Вы на самом деле не можете ответить на мой вопрос? — снова спросила она.

— Нет. Хотя могу поговорить об этом.

— Я не думаю, что это поможет.

— Ты можешь попытаться.

Ноэль пришла снова и рассказала историю последних полутора лет. У нее был секс не с одним парнем, а с двумя. Ее первым партнером был шестнадцатилетний мальчик, с которым они вместе росли. Они нравились друг другу, но как она сказала, не хотели друг друга. Она описала их первый и единственный сексуальный опыт как урок анатомии. «Пенис увеличился... проник в вагину... он эякулировал». Она не думает, что испытала оргазм, но не вполне уверена. Сколько секунд возбуждения необходимо для оргазма?

Я мягко спрашивала об ощущениях, которые она испытала тогда. Наиболее яркие чувства сконцентрировались на двух событиях: как они «после этого» поехали в закусочную есть гамбургеры и что они так истерически хохотали, что не смогли сделать заказ официантке.

— Что же в этом смешного? — спросила я.

— Вероятно то, что мы прошли через это, — ответила Ноэль.

Ее второй опыт существенно отличался от первого. После попытки заниматься сексом с другом детства она решила попробовать это со своим знакомым, футболистом. Ей «понравилось, что он ей понравился». Он был очень горячий, по крайней мере все девочки в школе думали так, но они с Ноэль не были друзьями. Опыт у нее уже был. После того, что у нее случилось с лучшим другом, она хотела попытаться снова, чтобы увидеть, лучше ли будет во второй раз. На этот раз все происходило грубо. Она хотела попросить его прекратить, но не смогла, слова возникали в голове, но не выходили наружу. Вместо этого ее воображение было заполнено образами Тори: ее длинными пробежками по стадиону, ее улыбкой готовности и подзадоривающим тоном ее голоса, когда она задрала футболку, взбитые сливки стекали по ее груди, и она сказала: «Эй, Ноэль, не хочешь ли попробовать?»

После секса Ноэль и футболист не поехали за гамбургерами. Она попросила отвезти ее домой. Она завернулась в одеяло и села на кровати у телефона, желая позвонить Тори, но не сделала этого.

Рассказав мне обе истории, Ноэль снова спросила, нормальная ли она. Я снова сказала ей, что только она сама может найти ответ. Это не тот вопрос, на который могу ответить я или кто-либо еще. Затем я добавила, что мне кажется, для нее очень важно знать ответ на этот вопрос.

Она кивнула и устремила на меня взгляд, полный боли.

— Доктор Понтон, я не хочу быть уродом.

— Что ты подразумеваешь?

— Помните того малого, с которым я разговаривала в тот раз, когда была у вас в клинике? У него в прическе такие розовые прядки и серьги в ушах? Он рассказывал мне, что на самом деле считает себя девочкой и когда подрастет, то может сделать какую-то операцию и стать девочкой. Он называется транс что-то.

— И ты думаешь, что он урод?

— Боже, все это так запутанно. Он в самом деле был хорошенький. Много спрашивал меня о хоккее на траве, потому что я была в хоккейной форме. — Она покраснела и, помолчав, добавила. — Он стал рассказывать, что чувствует себя попавшим в мальчишеское тело, как в западню. Это было так печально. Пока я разговаривала с ним, он не был похож на урода, но потом я много думала о нем. Не знаю. Что с ним происходит?

— Ноэль, многие дети испытывают ощущение, что они являются или должны быть людьми противоположного пола. Их тела не соответствуют их умственному представлению о том, какие они или кем должны быть. Некоторые люди живут с данным им от рождения телом, но идентифицируют себя с противоположным полом. Они называются трансгендерами. Если же их пол изменяется посредством хирургической операции, то они называются транссексуалами.

— Боже, как это сложно.

— Ноэль, это трудно. Существует много детей, много людей, которые борются со своей сексуальностью. Некоторые из них вовлечены в борьбу с сексуальной ориентацией. Как ты знаешь, это определяется тем, влечет ли человека к людям того же самого или противоположного пола. Но ты права. Все это очень сложно, — я помолчала, а потом добавила: — Я ничего не слышала о Тори. Вы еще дружите?

— Да, мы хорошие друзья, — она посмотрела на мои часы. — Время вышло, а? Мне пора идти.

— Приходи через неделю.

— Да.

На нашем следующем сеансе Ноэль тоже не заводила разговора о Тори. Она рассказала почти обо всем другом: о школе, о друзьях, о футболе. Я подождала и задала этот вопрос сама.

— Я думала, что вы не собирались спрашивать.

— А ты хочешь, чтобы я спросила?

— Да.

— А ты знаешь, почему ты ждала?

— Странно, мне кажется, что я урод.

— Ноэль, борьба со своей сексуальностью не делает тебя уродом.

Она взглянула на меня, улыбнулась и изобразила меня: «На самом деле она делает тебя нормальной». Мы обе рассмеялись, потому что она довольно точно воспроизвела певучий тон и оптимистическую интонацию. Похоже, что подражание позволило ей снять напряжение. Она начала рассказ.

— Так вот, я не смогла позвонить ей вечером после футболиста. Но я много думаю о ней и о том, как изумительно мы проводим время вместе.

— А что вы делаете?

— Все, что угодно. В прошлую субботу мы отправились в Нордстром, и Тори захотела примерить купальники. «Это будет так весело!» Я терпеть не могу примерять купальные принадлежности, это для меня пытка. Я их заказываю по каталогу. И я никогда не захожу в примерочные универмагов, они меня пугают. А она схватила эти купальники с полок и затащила меня в примерочную.

— И в тот раз это не было пыткой?

— Доктор Понтон, слушайте дальше. Она примерила великолепно смотревшийся раздельный белый купальник, а я старалась не смотреть на нее. Еще у нее красно-коричневые волосы, которые она скручивает в узел на шее. Тори вынула заколку и волосы рассыпались по спине. Они были еще влажными от утреннего душа. Клянусь, я должна была сесть на руки, чтобы удержаться от прикосновения к ним. Тори заставила меня примерить зеленый купальник такого же фасона, как у нее. Она сказала, что я в нем выгляжу восхитительно, что он цвета моих глаз. И что действительно странно, я поверила ей. Я имею в виду, что была рада своему телу, когда находилась в примерочной с Тори.

— Ноэль, а какие у тебя чувства к Тори?

— Не знаю. Я не уверена, что люблю ее. Знаю только, что у меня хорошие чувства по отношению к ней и к себе, когда мы вместе. Я поладила с собой.

— Это очень здорово.

— Да, это действительно нечто.

Сеансы с Ноэль оставляли меня в задумчивости. С самого начала она оказалась способной задать свой вопрос, даже несмотря на то, что, подобно многим подросткам, хотела получить ответ как можно скорее. Настойчивое любопытство Ноэль сыграло важную роль в развитии ее сексуальности. Кроме того, у нее было желание попробовать все самой. Она позволила себе испытать сильные чувства и увидеть, куда они могут привести ее. Она ощущала неудобство от мысли о том, что сильные чувства к Тори показывают, что она может быть бисексуальной или лесбиянкой. Но она продолжала воспринимать и исследовать свои чувства. Ноэль чувствовала себя с Тори лучше, чем с кем бы то ни было. В отличие от многих ее друзей Тори ощущала свое собственное тело как предельно удобное, и Ноэль тоже принимала свое тело, когда они были вместе. Ноэль осознала, что с Тори она чувствует предельное возбуждение, чего не испытывала ни с одним из мальчиков.

Мы с ней несколько раз обсуждали мою работу с трансгендерной молодежью. Разговаривали и о том, как некоторые люди, считавшие себя или желавшие быть трансгендерными, открывали в себе обратное и продолжали жить счастливо, будучи нормальными, геями или бисексуальными. Наши обсуждения помогли Ноэль осознать, что другие подростки тоже борются со своей сексуальностью и что они не уроды. Такая борьба является нормальной составляющей взросления.

Попытки Ноэль лучше понять свою сексуальность растянулись на годы. Прояснение своей сексуальной ориентации было важной частью этой борьбы. Боязнь того, что она урод или что другие назовут ее лесбиянкой, много значила для нее, но она позволила своим чувствам направлять ее. Ко времени завершения наших сеансов было еще неясно, является ли она гомо-, гетеро- или бисексуальной, но она уже чувствовала себя удобно относительно любой из этих возможностей.

Через несколько лет Ноэль позвонила мне, увидев мою статью в журнале. Она уже начала учиться в колледже, ее отношения с Тори развивались, хотя они никогда не имели сношений. Она сказала мне, что у нее были другие сексуальные отношения, а сейчас она в интимных отношениях с женщиной. В то время она считала себя бисексуальной.

Работа с Яном, Ноэль и другими подростками помогла мне понять, что для большинства из них сексуальная ориентация не является выбором. Зачастую они довольно долго и мучительно пытаются понять свои сложные ощущения, которые уже давно существуют. В любом случае они нуждаются в помощи и поддержке, поскольку сами не в состоянии поддержать себя. Сексуальная ориентация молодежи определяется многими факторами. Когда она изменяется в каком-либо направлении, то чаще всего это происходит не от действий врача, а в результате собственного роста и развития юной личности.

Глава 8 РАССКАЗ О ДВУХ БЕРЕМЕННОСТЯХ

Как странно, что ты веришь во что-то теоретически, но когда это случается с тобой, то приходится делать другой выбор.

Мария

Я не хочу этого ребенка только из-за борьбы с моей матерью.

Наоми

Туманным утром в начале сентября школьные маршрутные такси, которыми я пользовалась несколько раз в неделю, не работали. Пришлось сесть в мою машину сначала мне и двум моим дочерям, а затем их друзьям Брет и Дженифер. Обычный вопрос: нужно ли нам остановиться, чтобы они выпили какао, а я кофе? Как раз в то утро я решила, что мне действительно нужно кофе, и мы подъехали к Лаве Яве. Трое из них вышли, а я осталась в машине, пытаясь включить обогреватель (было прохладно) и обсуждая звучавшую в машине музыку со старшей дочерью, тоже сидевшей в машине. Бубнила взятая напрокат магнитофонная кассета. Я слышала ее уже тысячу раз. Она хотела слушать Мадонну («Это заводит меня») или, если можно, Сару и Винни из утреннего шоу «Радио Ас». Я сказала ей, что в это утро выдержу все, кроме Алисы. Мы сошлись на лучших хитах Элвиса Пресли. Трое посыльных вернулись с нашим питьем, и мы отправились дальше. Задумавшись, я пропустила свой поворот и резко затормозила.

— Мам, какао разлилось по всей машине! Ты сильно тормознула, — сказала младшая дочь. Она не смогла найти салфетки, так что я тронулась, протянув ей утреннюю газету. Разлитое подтерли. Затем сзади раздался другой голос:

— Я не хочу ехать сюда, только взгляните на их лица, они полны ненависти.

— Куда ехать? — спросила я. Я взглянула и увидела, о чем идет речь. Два десятка шумных пикетчиков маршировали с плакатами. Они сердито смотрели на мою машину. Почему? Машина с тремя девочками, одним мальчиком и мной? Демонстранты направились к нам, и я быстро поехала.

— Что это? — спросила я.

— Мам, ты должна знать. Это клиника, где делают аборты.

В машине воцарилось молчание. Затем заговорил Брет:

— Знакомая девочка шла сюда, так им пришлось удирать. Ее мать думала, что они собираются убить ее.

— Вечером легче попасть туда. Тогда их не так много.

Другой голос сказал:

— Это довольно тяжело. Они думают, что дети хотят этого?

Я уехала, запомнив эту сцену со злыми лицами, которая не раз возвращалась ко мне впоследствии. Эти люди на улице думали, что я везу подростка на аборт. Я не нашла, что сказать ребятам, осознав, что к подобной ситуации была болезненно не готова. Наконец, я сказала им, что очень удивлена. Этих слов было достаточно для возобновления разговора. Прежде чем я их высадила, я услышала, что они думают по поводу беременности подростков.

Возвращаясь в университет на прием первого пациента, я не могла выбросить из головы эти злые лица. Тринадцатилетняя Мария сидела на полу возле моего кабинета. Рядом с ней лежал переполненный рюкзак. В первый раз Мария пришла ко мне три недели назад, пораженная новостью о своей беременности. На прошлой неделе ей сделали аборт. Сегодня, увидев меня в приемной, девочка, кажется, почувствовала облегчение. Она вскочила, подняла с пола рюкзак и просунула одну руку под лямку. Я взялась за другую лямку, и мы вошли в кабинет, неуклюже подтаскивая ее груз.

— Мария, как только ты тащила это в гору?

Ее изящное, слегка болезненное лицо осветилось неровной улыбкой. На следующей неделе ей нужно поставить скобки у ортодонта. Процедуру пришлось отложить в связи с ее беременностью. Она взглянула на мое чуть теплое молоко с более чем умеренным интересом, и я спросила, завтракала ли она. Она покачала головой, и я предложила ей на выбор кружку или палочки для завтрака. Она взяла палочку из абрикосовых орехов и откусила побольше.

— О, я принесла вам это, — она подошла к рюкзаку, вынула оттуда бумажный пакет и достала нарезанную на несколько кусочков, завернутую в кальку и перевязанную темной ленточкой выпечку. — Это люмпия, филиппинский яичный рулет. Моя мама приготовила его для вас.

Мария пробормотала эти слова, дожевывая остатки палочки для завтрака. Комната наполнилась сладким ароматом овощей в рулете.

— О, Мария, спасибо. Я не могу удержаться, давай попробуем вместе.

— Сначала вы. Я всегда ем его дома.

— Как дела дома?

Ее губы задрожали.

— Так тяжело. Я думаю, мама старалась сделать это для меня, хотя эта люмпия для вас. По крайней мере, теперь она разговаривает со мной. — По лицу Марии текли слезы. — Когда она обнаружила, что я беременна, она даже не разговаривала со мной. Хотя сегодня перед уходом обняла меня.

Я вспомнила, как педиатр Марии позвонила мне в первый раз.

— Линн, это Анна. Ты не можешь принять после обеда одну девочку? Она только что обнаружила, что беременна. Ей тринадцать лет, она из большой филиппинской семьи. Сейчас они все у меня в кабинете, кричат на нее. Она сидит на полу, закрыв лицо руками, и ничего не говорит.

В шуме голосов на фоне нашего разговора я расслышала визгливый женский голос: «Скажи нам, кто это сделал! Скажи нам!»

Мне показалось, что я должна закричать, чтобы меня услышали на другом конце линии.

— Анна, ты в клинике? Я еду к тебе.

Через двадцать минут у двери кабинета Анны я еще раз услышала визгливый голос, доносившийся изнутри. Я постучала, и измученная Анна открыла дверь. «Ты позволила дотронуться до себя! Ты проститутка!» — таков был перевод этих выкриков с тагалогского языка, как я узнала позже. Я положила руку на плечо Анны и спросила, что она считает наилучшим решением в данной ситуации. Я почувствовала, что ей хотелось, чтобы все вышли из ее обычно тихого кабинета.

— Я думаю, что ты должна увести ее отсюда, — сказала она, указывая на хрупкую девочку, дрожащую на полу. — Я разберусь с семьей.

— Ты уверена?

Она мгновенно улыбнулась мне и сказала:

— Почему бы тебе не привести ее сюда через полчаса?

Я протянула руку дрожащей Марии, которая крепко схватилась за нее и последовала за мной. На полпути я спросила:

— Не хочешь посидеть на улице? Здесь рядом есть небольшой садик.

Она еще держалась за мою руку и выразила согласие кивком. Мы пошли туда, и я спросила:

— В какой школе ты учишься?

Она назвала известную школу в городе для старших классов.

— Ты еще молода для этой школы, не так ли? Тебе только тринадцать?

— Я обогнала на один класс, — сказала она.

Мы пришли в маленький садик в японском стиле и сели на скамью. Здесь было спокойно, особенно после шума в кабинете Анны.

— Что там случилось, Мария?

— Доктор Джозеф рассказала вам?

— Она сказала, что ты беременна.

Последовало долгое молчание. Девочка снова закрыла лицо руками, но я знала, что она следит за мной сквозь пальцы. Она считала, что могла видеть меня, а я ее нет. Через некоторое время я спросила:

— Как это случилось?

— Мальчик из девятого класса нашей школы. Он помогал мне делать уроки. Мы каждый день после уроков ходили вместе в библиотеку. Мои родители каждый день работали в своем магазине до семи часов. Они не знали. Они думали, что я учусь.

— Как он выглядит?

Ее руки опустились, и слабый румянец разлился по ее лицу.

— Он разговаривал со мной, говорил обо мне удивительные вещи. Он был первым, кто делал это. Затем все немного изменилось, он обнимал меня. Я садилась к нему на колени, — она мельком глянула на меня, проверяя, понимаю ли я почему.

— Тебе было хорошо?

— Так хорошо. Мой папа обычно сажал меня на колени, когда я была маленькая.

— Ты хотела, чтобы он делал это и сейчас?

— Да. С тех пор, как они купили этот магазин, он все время работает. И так устает, что засыпает не раздевшись. Я думаю, что и мама тоже не хочет сажать меня на колени.

— Почему?

— Она думает, что я слишком большая. Я слишком большая.

— Ты слишком большая, чтобы посадить тебя на колени?

— Да. Хотя Раффи это не заботило.

Она снова улыбнулась и обняла колени руками, наклонившись вперед. Я не поняла, что она произнесла имя своего друга. Я видела, что она начинает мне доверять, но помнила выкрики ее матери.

— Мария, как ты воспринимаешь то, что сейчас услышала?

— Я напугана. У нас был секс только один раз. Я беспокоюсь, что мама собирается убить Раффи. Он не хотел. Я сама подтолкнула его.

— Ты его заставила?

— Не совсем, но начала я. Меня никто не принуждал. Моя мама кричит: «Кто это сделал с тобой?» Она не знает.

— Ты очень обеспокоена реакцией твоих родителей?

— Не папиной, а маминой.

— А чем отличается реакция папы?

— Ему это не нравится, но он не собирается называть меня проституткой.

— Мария, я знаю, ты только что узнала об этом, но ты подумала, что хотела бы сделать?

— Я думала об этом, но я не знаю. Вы пойдете со мной, когда я буду разговаривать с родителями?

— Пойду.

— Мне нужно поговорить и с Раффи тоже.

— Кажется, это хорошая мысль. Есть о чем поговорить. — С моря дул ветер, и она дрожала от холода. — Ладно, Мария, ты уже готова вернуться?

— Не совсем, но после этого никто не захочет встречаться с моей мамой.

Нам пришлось встретиться с ее мамой через несколько минут. Кэрол, мать Марии, за все время встречи с семьей ничего не сказала. Ее глаза были закрыты, она держалась за ограду розария и молилась. Вместо нее говорил отец Марии.

— Мы ей поможем. Меня не радует это, — он взглянул в глаза своей дочери, — но мы очень любим тебя и знаем, что сейчас нужны тебе. — Затем он обратился ко мне: — Ее старшая сестра работает у врача. Она нам поможет.

Мария благодарно посмотрела на него, и встреча закончилась спокойно.

На следующей неделе пришлось поработать. Я встретилась с Марией три раза: с ней одной, вместе с Раффи и вместе с ее матерью. К счастью, старшая сестра Марии Лиана поддержала ее и оказалась достаточно искушенной в том, какие варианты выбора есть у девочек, оказавшихся в положении Марии.

— Доктор Понтон, мы найдем лучших людей, чтобы поговорить с ней. Я хочу, чтобы она знала все варианты. У меня есть близкая подруга, которая консультирует по поводу абортов. Мария может поговорить с ней. Я работаю в больнице для приемных детей, где тоже консультируют. Знаете ли вы детей, которые решают вырастить ребенка?

— Знаю. Она может посетить Дом Святой Елизаветы и поговорить там с некоторыми девочками. Как у вас дела в семье?

— Тяжело. Мама еще не приняла это. Мы не знаем, что она думает. Она пока ничего не говорит.

— Лиана, Мария — ее ребенок. Очевидно, это очень тяжело для нее.

— В разговоре со мной она упомянула о сексе только однажды: «Никогда и ничего не делай до свадьбы, Лиана». Это все, что она сказала. Мне было тогда восемнадцать.

— Ваша сестра гораздо моложе, чем вы были тогда. — Вспомнив про кусты роз, я спросила: — Говорила ли когда-нибудь ваша мама о том, каковы ее чувства по поводу беременности подростков?

— Нет, я ничего не знаю про ее чувства, относящиеся к беременности, абортам, усыновлению и женитьбе подростков. Она никогда не говорила об этом. Меня это беспокоит, поскольку Марии нужна ее поддержка.

— Ну, — сказала я, — по крайней мере у нее есть вы и ваш папа.

Я вспомнила о словах Лианы во время встречи с Марией и ее матерью. Сеанс был трудным.

— Мария, ты опозорила меня. Я никогда не думала, что это может случиться с тобой.

Кэрол не выразила своего мнения о беременности Марии или о вариантах выбора (сделать аборт, отдать на усыновление или растить ребенка), но сказала: «Какая сейчас разница, если это случилось с моей дочерью?» Я поблагодарила ее за то, что она пришла, а Кэрол начала плакать.

— Меня беспокоит то, что я была ужасной матерью для своей дочери. Я не предупредила ее о сексе и назвала ее проституткой, когда узнала о беременности.

— Кэрол, упреки в свой адрес и в адрес своей дочери не помогут. Надо иметь мужество пережить это, и у вас с Марией оно есть, — я сказала это, будучи не вполне уверенной в своих словах. По крайней мере в отношении Кэрол.

Сеанс закончился объятиями Марии и Кэрол, но гнев Кэрол на себя и на свою дочь не исчез. Он уменьшался, но затем снова усиливался, и она опять упрекала дочь:

— Мария, как ты могла сделать такое со мной? — а потом обращалась ко мне: — Доктор Понтон, она была названа в честь Святой Девы. Как она могла забеременеть?

Через три недели, когда мы с Марией ели люмпию, я размышляла об этом. Оглядываясь на прошлое, я увидела, что реакция Кэрол на беременность своей дочери затмила ее озабоченность чувствами дочери. Чем больше мы разговаривали, тем больше я понимала: Кэрол была уверена, что ее ребенок будет защищен от беременности силой ее веры. Она не разговаривала со своими детьми о сексе, поскольку они были защищены от риска. Беременность Марии стала для нее ударом. Неспособность Кэрол поверить в то, что это действительно случилось, парализовала ее. Она не могла помочь дочери, потеряв себя в своей собственной борьбе. Когда ее гнев на Марию уменьшился, она рассердилась на Святую Деву, что та не защитила ее дочь. Я предложила отцу Марии поговорить со священником их прихода, чтобы тот встретился с Кэрол и исповедовал ее.

Мария тоже воспротивилась обсуждению своих чувств о том, что случилось с ней. Она беспокоилась о родителях и не хотела навредить им в дополнение к тому, что уже сделала.

В то утро мы с ней сидели и смотрели на туман, окутывающий мост, пили чай и ели выпечку, приготовленную ее матерью.

— Как ты себя чувствуешь?

— Тяжело. Знаете, я всегда была против абортов. Мне не верится, но я знаю, что не могу быть матерью, по крайней мере именно сейчас.

— Это было бы очень тяжело для тебя.

Она расплакалась, отвернувшись от меня, чтобы я не видела ее лица.

— Как странно, что ты веришь во что-то теоретически, но когда это случается с тобой, то приходится делать другой выбор.

— Что помогло тебе сделать выбор?

Я участвовала в процессе выбора, так что хотя бы отчасти уже знала ответ. Но я хотела, чтобы Мария сумела подумать о том, через что она прошла.

Мария поднялась, глядя в окно на клубящийся над волнами туман.

— Я стала значительно старше, чем месяц назад, но я видела этих девочек в Доме Святой Елизаветы с их детьми. Я не смогла бы сделать то, что делают они. Я много думала о том, чтобы отдать ребенка на усыновление, но Лиана считает, что мама превратила бы мою жизнь в ад. Раффи и папа сказали, что будут на моей стороне, что бы я ни сделала. Наконец я приняла решение.

— Нелегкое для тебя, Мария.

— Я чувствую, что перешла от тринадцати лет к двадцати трем.

Работая с девочками в подобных ситуациях, я стремлюсь к тому, чтобы позволить им сделать собственный выбор, удостоверившись, что они рассмотрели все возможности. К сожалению, для многих это первый выбор в сфере сексуальности. Одним прыжком они оказываются далеко за поцелуями или презервативами.

Большинство американцев убеждены, что в Соединенных Штатах беременность подростков приняла характер эпидемии. На самом деле среди незамужних женщин, имеющих ребенка, две трети старше восемнадцати лет, хотя за это клеймят позором подростков. Так почему же столько энергии и гнева направлено на эту «проблему» и на подростков? Кристен Люкер полагает, что девочки-подростки принимают на себя удар всеобщей обеспокоенности большими экономическими и социальными изменениями, растущим количеством разводов и матерей-одиночек.

Хотя проблема подростковой беременности является наиболее острой, она не так сильно отличается от всех проблем молодежной сексуальности. Молодежь стала козлом отпущения в вопросах сексуальности, притом девочки в большей мере, чем мальчики. Все больше взрослых женщин отдают предпочтение беременности и воспитанию ребенка в одиночку. Это одно из заметных изменений в социальной жизни Соединенных Штатов, хотя оно не воспринимается с таким единодушным осуждением, как поведение подростков.

Причины подростковой беременности еще недостаточно понимают. Не все девочки беременеют по одной причине. Это не только «случай». У каждой из них обычно бывает несколько сопутствующих факторов. Мария была одинока. Она училась в старшем классе с более трудной программой и сочла удобным заниматься после уроков вместе с мальчиком старшего возраста.

Она чувствовала себя уютно, когда он обнимал ее. Ее родители очень много работали, у них оставалось мало времени, чтобы уделить ей внимание. Объятия и поцелуи ее друга напоминали Марии о том, как хорошо она чувствовала себя на коленях у отца. Воспоминания об этом разожгли ее желание иметь больше удовольствий. Мария испытывала и сексуальное желание, разбуженное ласками Раффи. Она не была пассивным партнером: «Я подтолкнула его... Начала я. Меня никто не принуждал». Это была борьба девочки, желавшей узнать, что зажигает ее чувства, так что открытие Марии было чрезвычайно важным для нее. Гнев матери, обнаружившей беременность дочери, был направлен на это желание: «Ты позволила ему прикоснуться к тебе! Ты проститутка!» К счастью, отец и сестра Марии, хотя и были расстроены тем, что в таком раннем возрасте она не предохранялась, все же сказали ей, что очень любят ее. Подобно многим подросткам, при первом (и единственном) сношении Мария не использовала презерватив.

Узнав о своей беременности, Мария прошла через несколько очень болезненных стадий взросления. Она была против абортов, но решила, что слишком молода, чтобы выносить ребенка или воспитать его. Многие девочки, подобно Марии, отрицательно относятся к абортам. В ранней юности многим девочкам в первый раз задают эти вопросы. Они пока еще больше дети, чем взрослые, и боятся любой медицинской процедуры, которая ассоциируется у них с недавно проведенной болезненной операцией, например, с удалением миндалин. Размышляя о самой беременности, а не о перспективе аборта, Мария внимательно слушала своего педиатра, которая рассказала, что ее таз еще не вполне развит и возможны осложнения при вынашивании ребенка до конца срока беременности. А мы с Марией разговаривали еще и о том, что она пока эмоционально не подготовлена к воспитанию ребенка. Очевидно, ее отношения с матерью были неустойчивыми задолго до того, как Мария забеременела, и до принятия решения о материнстве надо было многое проработать.

В тринадцать лет Мария сама еще очень нуждалась в материнской опеке и поддержке.

Девочки, которые не ладят со своими матерями, чаще забеременеют в подростковом возрасте. Кэрол боялась ласкать и обнимать своих детей, и Мария искала физического контакта, который был недавно потерян из-за занятости отца. В своей сексуальной активности с Раффи она обнаружила подобные комфортные ощущения. Многие девочки-подростки полагают, что ребенок обеспечит им еще и физический комфорт, им будет кого обнимать и любить. Мы с Марией не очень много поработали в этом направлении, ее мать щедро угощала люмпией, но сопротивлялась посещению моих сеансов вместе с Марией, поэтому Мария не очень продвинулась в понимании своей матери.

Насколько важна роль матери для забеременевших девушек, показывает и наша следующая история.

Путешествие Наоми

Семнадцатилетнюю Наоми прислала ко мне ее мать Сесиль, профессор университета. Когда Наоми сообщила ей о своей беременности, мать провела компьютерный поиск по печатным публикациям и нашла меня по статье о принятии рискованных решений юными девушками. Сесиль позвонила мне, ожидая, что я посоветую ее дочери сделать аборт.

— Доктор Понтон, я знаю, что вы очень заняты, но вы должны принять мою дочь сегодня во второй половине дня. У нее мало времени на принятие решения.

— Решения о чем?

— Ах, ну, она беременна. Она действительно беременна почти четыре месяца. Она говорит, что хочет этого ребенка. Я надеюсь, что вы убедите ее принять... не быть предубежденной.

Не было ли предубеждений у этой матери? Соображала ли она, о чем меня просит? Или насколько это невозможно?

— А ваша дочь желает увидеться со мной?

— Да. Это максимум, на что я заставила ее согласиться.

В тот день у меня все было занято, и она согласилась отложить встречу на два дня.

Я положила трубку, желая узнать, в самом ли деле хочет прийти ко мне дочь этой женщины. Держу пари, что не очень.

Через два дня я впервые встретилась с Наоми. Выглянув в приемную, я сразу отметила ее точеный профиль. У девочки был нос прекрасной формы и кожа цвета кофе с молоком. Ее глаза были закрыты, ноги она скрестила под собой, а в ушах были наушники. В моей обычно шумной приемной чувствовалось умиротворение.

— Наоми?

Ответа не последовало. Казалось, что она пребывала в состоянии транса. Позднее я выяснила, что Наоми слушала музыку для медитации. Я повторила ее имя громче. Глаза девочки открылись, и пристальный взгляд встретился с моим.

— Доктор Понтон, мне очень приятно встретиться с вами. У этой комнаты мощная аура. Я забыла, где нахожусь. Здесь очень мирно.

Наоми взяла свой плейер для компакт-дисков и вошла в мой кабинет. Я почувствовала, как вместе с ней пришла и некоторая доля умиротворения. Она села в большое кожаное кресло, снова подтянув под себя и скрестив свои длинные ноги. Наоми начала разговор прежде, чем я заговорила. Вместо того, чтобы задавать ей вопросы, я сама оказалась в роли интервьюируемой.

— Я знаю, что Сесиль звонила вам. Мне все равно, что вы ей сказали, но мне любопытно узнать, что она сказала вам.

— Она сказала, что ты беременна уже почти четыре месяца. Если тебе все равно, что я скажу, то для чего же ты пришла? — поинтересовалась я.

Она помолчала.

— Не все равно, но на этот раз я должна быть очень осторожной.

Я отметила слова «на этот раз», но решила спросить иначе:

— Почему быть осторожной, Наоми?

— Сесиль пытается управлять мною и всеми в семье. До сих пор ей это хорошо удавалось.

Мышцы на скулах Наоми напряглись, и я начала понимать необходимость быть осторожной, по крайней мере, отчасти. Она была напугана тем, что и я вовлечена в эту процедуру в качестве простирающейся руки материнского контроля. Одна из моих пациенток как-то заметила: «Мама, когда я борюсь с тобой, я лучше узнаю себя». Эта борьба является нормальной и ожидаемой частью взросления. Однако здесь была существенная разница, Наоми беременна почти четыре месяца. Ставки были высоки.

— Как твоя мать преуспевает в управлении тобой, Наоми?

— Блестяще. Она думает обо всем, анализирует и затем заставляет тебя делать, потому что ты, видите ли, действительно хочешь сделать это. Ты видишь, что это лучший способ и другого нет. Ты видишь, разве нет? Она плюет на твое мнение.

Я не только поняла, но и почувствовала это при телефонном разговоре. Я знала, что Наоми подозревала подобную борьбу со мной.

— Так что в большинстве случаев, когда ты перестаешь следовать решениям своей матери, ты не чувствуешь себя побежденной.

— Да, отчасти. Она хочет этого аборта. Она хочет убить моего ребенка.

— Как ты ощущаешь свою беременность?

Наоми была готова ответить, но с любопытством посмотрела на меня, я тоже. Должно быть, это такая игра. Она медленно спросила:

— Ладно, а каковы ваши намерения? Вы за аборт, как Сесиль, или работаете на Общество Христианских Прав и хотите, чтобы я отдала ребенка на усыновление — черного ребенка, которого поместят в ужасный воспитательный дом. Или может быть, вы думаете, что я должна выйти замуж, если собираюсь вырастить этого ребенка? — Последние слова Наоми почти выкрикнула.

— Это твое дело. Важно, что ты захочешь, а не я, — спокойно сказала я. Мне было нетрудно представить Сесиль и Наоми, обменивающихся громкими аргументами. Куда делась поза медитации, в которой я увидела Наоми несколько минут назад?

— Так вы предлагаете помочь мне разобраться в этом?

— Если смогу. Хотя и тебе нужно поработать со мной.

— А если я не знаю, чего хочу?

— Если бы ты знала, это удивило бы меня. Ты в трудном положении.

— Я знаю. Вы видели когда-нибудь, как люди смотрят на беременных девочек? Как будто они... мы грязные. Или глупые.

— Кто так смотрит на тебя?

— Когда я прихожу на прием в университетскую клинику и поднимаюсь на акушерский этаж. Все глядят на свои ноги, еще одна «падшая» девочка-подросток. Конечно, то, что я черная, еще хуже. Тогда они полностью списывают тебя со счетов. Именно от этого моя мать и хочет защитить меня. Именно поэтому она хочет, чтобы я сделала аборт.

— Я не думаю, что твоя мать хочет, чтобы тебя списали.

— Хотя я думаю, что она тоже верит в это. Она никогда не допускала такой мысли, вот и все. Но когда она принимается за свое, я знаю: она думает, что меня спишут со счетов, если у меня будет ребенок. А она тоже хороша. Я только начала верить в себя. — Наоми помолчала. — Но не всегда.

Я продолжала молчать, чувствуя, что Наоми еще есть что сказать. И она сказала.

— Я хотела забеременеть. Это не удивляет вас? Я пыталась забеременеть пять месяцев.

— Почему, Наоми?

— Я хочу иметь ребенка. Я хочу быть матерью.

— Как ты воображаешь, на что это будет похоже?

— О, знаете, я хочу, чтобы ребенок был завернут. Мы будем гулять по улице вместе, мы всегда будем вместе. И эти люди будут глядеть на нас, а мне будет все равно, потому что это мой ребенок. У меня кое-кто будет. Вы понимаете?

— Ты не чувствуешь, будто у тебя что-то есть?

Изящный рот Наоми медленно зашевелился, и я думала, что увижу слезы. Но вместо этого она дотянулась до большой черной сумки, вынула оттуда книгу и дала ее мне. Это был томик стихов.

— Знаете, это написала Сесиль. Она посвятила ее мне «Моей дочери Наоми».

Книга была изрядно зачитана, обложка потерта. Хотела бы я знать, носит ли ее с собой Наоми повсюду. Ребенок и книга казались тяжелой ношей для девушки, даже если ты их любишь.

— Эта книга — чувства моей матери.

— А твой ребенок?

— Доктор Понтон, я уже была беременна раньше.

— Именно это ты подразумевала, когда сказала, что на этот раз тебе надо быть «более осторожной»?

— Да, я хочу этого ребенка.

— Я верю, Наоми. Но несколько минут назад ты сказала, что не знаешь.

Она гневно прищурилась.

— Вам нужно спрашивать это, по крайней мере, я надеюсь, что вы должны спрашивать это. Потому что если вы не обязаны так делать, то это бесчувственный вопрос.

— Я должна спрашивать это, Наоми.

— Знаете, я тоже люблю свою мать. Я говорила вам, что они глядят на меня как на еще одну беременную черную девочку. Моя мать думает, что я не замечаю этого, но она ошибается. Я вижу все. Она говорит: «Получи образование, Наоми, и они будут хорошо обращаться с тобой. Стань профессором, тогда они будут хорошо обращаться с тобой».

— А как же ребенок?

— Возможно, ребенок — это мой способ сказать, что меня не заботят их взгляды. Мне все равно, что скажут эти люди.

— Как ты решилась на аборт при своей первой беременности?

— Тогда я думала так же, как моя мать. Мне было только пятнадцать. В следующем месяце мне будет восемнадцать.

— Кто забрал тебя оттуда тогда?

— Мой друг. Тот же самый, который у меня сейчас. Тогда он хотел, чтобы я сделала аборт, считая, что мы слишком молоды. На этот раз он будет на моей стороне, что бы я ни решила.

— Ты хочешь прийти ко мне еще раз вместе со своей матерью?

— Нет, не хочу.

— Хотела бы ты, чтобы я поговорила с ней?

— Возможно. Хотя вы не сможете изменить ее мнение. Вы знаете это, не так ли?

— Я не изменила твое.

— Нет, не изменили.

Прощальная улыбка Наоми говорила о торжестве и большом облегчении.

Час Сесиль

Иногда матери и дочери знают друг друга слишком хорошо. Как Сесиль знала, что Наоми не собирается изменять свое мнение об аборте, так и Наоми понимала, что ее мать не собирается менять свое мнение, по крайней мере сейчас.

Сесиль пришла сразу после занятий, раньше назначенного времени. Ей было за сорок. Она сидела у меня в приемной, подключив свой переносной компьютер к сетевой розетке. Когда я появилась, она взглянула на меня и начала обстреливать вопросами еще до того, как мы вошли в кабинет и сели.

— Какие у меня возможности выбора, если она не захочет этого аборта?

— Это не ваш выбор, Сесиль, но вы можете по-разному обойтись с этим.

— Я не хочу «обойтись». Моя сестра «обходится» с этим. У нее в доме живут двое ее дочерей с детьми. Она обходится с ними как надо...

— Я не подразумеваю, что Вы должны ухаживать за ребенком, Сесиль. Я говорю о том, как вы обойдетесь со своими чувствами.

— Вы подразумеваете, что я не должна бегать в родильный дом? Именно этого они дожидаются.

— Кто «они», Сесиль?

— Я не знаю. Я не хочу такой жизни. Я слишком много трудилась для своего образования, для всего. И хочу чего-нибудь другого для своей дочери.

Вспомнив, как Наоми показывала мне книгу стихов матери, я сказала Сесили, что, по моему мнению, жизнь ее дочери уже другая. Настроенная более чем скептически, она спросила, почему Наоми так жаждет ребенка, если ее жизнь так отличается?

— Она сказала мне, что ребенок — это ее страсть.

— Как только появится ребенок, она сразу же изменит свое мнение обо всем этом.

— Возможно, хотя я так не думаю. Она много размышляла об этом.

— Жизнь моих племянниц — ад, сущий ад. Они бросили школу и не вернутся обратно. Их дети постоянно плачут.

— То же самое, на ваш взгляд, произойдет с Наоми.

— Нет, абсолютно нет. Во-первых, я — это не моя сестра. Наоми нужно через два месяца закончить школу. Она уже подыскивает работу в начальной школе, но, доктор Понтон, она может получить стипендию в Барнарде или Велесли! Я не могу понять, почему она собирается бросить все это.

— И я совершенно не могу понять этого, Сесиль. Мы с вами обе долго ждали, когда можно будет иметь своих детей. Кажется, ваша дочь не хочет так делать.

— Я предполагаю, что должна помочь ей деньгами.

— А Вы хотите сделать это, Сесиль? Здесь у вас тоже есть варианты выбора.

— Ну, я — не моя сестра. Я не собираюсь иметь полный дом орущих детей. Я думаю, она действительно их так любит, я имею в виду мою сестру, — Сесиль улыбнулась. — Может быть, ребенок Наоми не будет кричать. Она все время практикует медитацию, говоря мне, что это успокаивает ребенка.

— Захотите ли вы, чтобы Наоми со своим ребенком жили у вас?

— Захочет ли она? Я догадываюсь, что она может захотеть. Сначала я думала, что она захочет жить со своим дружком, но они то снова вместе, то снова врозь. Я слышала, что ему предлагают стипендию как спортсмену и он может согласиться.

— А Наоми знает?

— Именно она и сказала мне. Мне это не важно. Но нет, я не собираюсь вышвырнуть ее. Я не могу так сделать.

Несмотря на то, что Наоми не хотела совместного сеанса со своей мамой, я была уверена, что они помогли бы друг другу. Без них я могла бы вообразить, как Сесиль ощущает вмешательство в жизнь своей сестры или как Наоми заворачивает ребенка и их пожитки и убегает из дома. Я решила дать им некоторое время, чтобы выяснить отношения, и ждала. Долго ждать не пришлось.

Через две недели позвонила Наоми:

— Доктор Понтон, а вы выезжаете на дом?

— Обычно нет, Наоми, а в чем дело?

— Я немного... лежу в постели. Врачи беспокоятся, что я могу потерять ребенка. Они уложили меня на четыре недели.

— Надолго. А как ты себя чувствуешь?

— Не очень. — Последовала длинная пауза, и мне показалось, что она плачет. Затем раздался сердитый голос: — Моя мать сводит меня с ума.

- Как?

— Я даже не знаю. В этом весь бред. Она такая приятная... Почему я так злюсь на нее за это? Что неладно со мной?

— Возможно, с тобой ничего плохого не случилось, Наоми. Строгий постельный режим любого может сделать беспокойным. Ты описывала счастливую картину, как ты заботишься о своем маленьком ребенке, завернутом в одеяло. А сейчас мать заботится о тебе, лежащей в постели, и вся картина перевернулась.

— Вы имеете в виду, что я хочу воспитывать, а не быть воспитываемой? Думаю, вы правы, но мы здесь все равно нуждаемся в вас.

— Я подумаю об этом, Наоми, но я собираюсь поговорить об этом с Сесиль.

Через несколько дней я сидела в гостиной у Наоми и Сесиль. Из магнитофона мягко звучала запись морского прибоя, используемая для медитации. Наоми сидела на диване в куче подушек и казалась моложе своих восемнадцати лет, но чуть более нервной, чем обычно. Сесиль полностью контролировала ситуацию. Она заварила травяной чай, разлила его в кружки и кивнула на фотографии в рамках на камине.

— Это папа Наоми. Он преподает экономику в нашем штате. Мы давно развелись, но теперь он бывает у нас гораздо чаще, чем преподает в нашем районе. Справа моя сестра со своими дочерьми и их детьми...

— Мам, перестань.

— Извини, Наоми. Я только подумала, что доктору важно посмотреть на нашу се...

Наоми сначала рассердилась, а потом стала печальной.

— Я не знаю, как будто она, — Наоми шевельнулась в направлении к Сесиль, — всегда имела весь этот набор: свою работу, свою книгу. Сейчас она превращается в совершенную бабушку. А я тем временем не могу ничего сделать правильно, даже завести ребенка.

Сесиль перестала разливать чай и взглянула на дочь:

— Ты именно так чувствуешь?

— А как ты думаешь? Как ты думаешь, каково быть твоей дочерью? Ты во всем так совершенна.

— Совершенна? Именно такой ты видишь меня?

Наоми по-муравьиному зашевелилась на диване, как будто желая встать, но пока была вынуждена сидеть, как велено. Наконец покорившись, она откинулась назад.

— Нет, не так. Ну, может быть. Только ты делаешь все так хорошо.

— А ты чувствуешь, будто ты не можешь?

— Да. Нет. Не знаю. Боже, я чувствовала, что я делаю все прекрасно со своей беременностью, пока не случилось это, — сказала она, колотя по стопке подушек, на которых покоилась.

— А сейчас ты не чувствуешь, что делаешь прекрасно? — спросила я.

— А вы как думаете? Только взгляните на меня.

— Я смотрю на тебя. Ты отдыхаешь в постели, заботясь о себе и своем ребенке.

— Ну, в каком-то смысле чувствуется, будто для меня все пропало. Некоторое время я чувствовала, будто у меня все есть. Мне нравилось быть беременной, пока не случилось это.

— Что изменилось? — спросила я.

— Может быть, то, о чем вы сказали по телефону. Я лежу в постели, а она заботится обо мне. Это не то, чего я ожидала. Я чувствую, как глупо говорить об этом.

— Не кажется ли тебе, что твоя мама никогда ничего не делала плохо? — спросила я.

Наоми посмотрела на мать.

— Да. Большую часть времени я чувствую именно так.

— Большую часть времени, Наоми? — спросила Сесиль.

Наоми повернулась к Сесиль.

— Ты великая мама. Только ты сводишь с ума.

— Я заставляю тебя чувствовать себя маленькой. А это не очень хорошо.

— Мам. Не все происходит из-за тебя.

Я уже заметила, что Наоми по-другому смотрит на мать. Сесиль тоже кое-что поняла. А теперь то же самое сделала Наоми.

Мы продолжали спокойно разговаривать, пока я не выпила чай. Сесиль проводила меня до дверей квартиры. Она вышла со мной наружу и стояла так близко, что я ощутила тепло ее тела. Она прошептала:

— Доктор Понтон, она оставила ребенка только потому, что не согласилась со мной? Может быть, ей нельзя было оставлять этого ребенка? Должна ли я поговорить с ней об этом?

— Сесиль, вы все прекрасно делаете. Я знаю, что она много размышляет обо всем. Продолжайте слушать ее. Я и в самом деле не знаю, что еще сказать.

Было около восьми часов. Я была измучена и, добравшись до машины, посидела несколько минут. Я уже давно не ездила по вызовам. Это тяжелая работа. Наконец, я действительно не знала, что ответить на вопрос Сесиль.

Что должны говорить родители беременным девочкам-подросткам? И когда? Сесиль боролась с желанием сказать своей дочери: «Не оставляй этого ребенка, особенно если хочешь что-то доказать мне. Лучше делать это другими способами». Она хотела, чтобы жизнь дочери была лучше, чем ее собственная жизнь. Если Сесиль вмешается сейчас, не создаст ли она еще больше проблем в их взаимоотношениях? Она только что слышала, как Наоми сказала: ей кажется, что у матери есть ответы на все вопросы, что она совершенна. Сможет ли Сесиль действительно осознать, что Наоми стремится сама найти ответы, а потому имеет право на ошибки?

Отъехав наконец от их дома, я осознала, что не существует простого, определенного ответа на вопрос Сесиль. Нет ничего такого, что вы можете сказать беременной девочке независимо от ее обстоятельств. Родители и другие взрослые должны находится рядом и быть достаточно открытыми, чтобы выслушать рассказы подростков о вариантах их выбора, даже если иные из них, на наш взгляд, могут разрушить их жизнь.

Через две недели я снова оказалась в гостиной Сесиль и Наоми рядом с Наоми, которая все еще соблюдала постельный режим и сидела, опираясь на громадный холм из подушек. Она попросила меня по телефону встретиться с ней наедине. «У меня есть кое-что, с чем нужно разобраться. Сесиль еще сводит меня с ума, но с ней действительно все в порядке, все дело во мне».

Любой другой девушке понадобилась бы масса времени, чтобы осознать: это она сама, ее борьба. Большинству подростков вовсе не удается это понять, но Наоми была другой. Она была сильной. И поскольку я находилась здесь, она не стала тратить время зря.

— Доктор Понтон, я не хочу, чтобы этот ребенок появился на свет только из-за борьбы с моей матерью.

— Случилось то, во что ты, мне кажется, веришь, Наоми?

— Может быть, сначала было похоже на это. Я хотела показать ей, — она засмеялась, — а возможно, и каждому, что я могу сделать что-нибудь хорошо, сделать что-нибудь хорошее. Но сейчас я чувствую иначе. Сесиль действительно великая мать. Она много мне дала, даже если она столь совершенна. Она очень любила меня, она всегда давала мне уверенность, я знаю. Я чувствую, что тоже могу быть хорошей матерью, — Наоми немного помолчала и поправила себя: — Нет, великой матерью. Я не буду точно похожей на нее, но тоже буду великой.

— Ты о многом подумала.

— Застрявши здесь, не имеешь другого выбора.

— У тебя есть выбор, Наоми.

— Да, но я его не вижу.

— Ты разговаривала с мамой? — спросила я, уже догадываясь об ответе.

— Все время... Она рассказала мне много историй. И она не была такой совершенной в моем возрасте.

Роды и что было дальше

В тот же вечер мне позвонила Сесиль и сообщила, что согласна с решением Наоми. Это не ее решение, но она может его пережить и, что гораздо важнее, поддержать свою дочь в этом. Поддержка Сесиль оказалась чрезвычайно важна. Менее чем через два месяца Наоми раньше срока родила мальчика Тоби, весом 1200 г. Тоби провел несколько недель в больнице для недоношенных детей, борясь за свою жизнь. Все это время с ним были или Наоми, или Сесиль. Наконец, он оказался дома, в их квартире.

Наоми не пошла в колледж ни в тот год, ни на следующий. Она работала по нескольку часов в той же больнице, где лежал Тоби. В колледж она поступила только через два года, когда за жизнь и здоровье Тоби можно было уже не опасаться и он смог посещать «обычный» детский сад.

Все это время Сесиль и Наоми продолжали посещать меня примерно один или два раза в месяц. Самый трудный период был сразу после рождения Тоби, когда педиатры говорили им, что его шансы выжить не более 50 процентов. Я посетила мать и дочь, сидевших у его постели.

Сначала я пыталась убедить их, что все будет хорошо, вспоминая свои давно забытые познания времен своей стажировки в качестве педиатра: «Если кислород установлен...» Потом я осознала, что тоже пытаюсь быть слишком совершенной и спасти ситуацию, в которой все идет по своим собственным законам.

В тот вечер Наоми ругала себя после изучения толстой книги по педиатрии, взятой в библиотеке.

— Доктор Понтон, я виновата в этом. Такие проблемы часто бывают у подростков.

Ее взгляд был направлен поверх крошечного сына, занятого героической борьбой за свое дыхание. Она смотрела на Сесиль, которая мгновенно уснула в кресле-качалке, все еще продолжавшем покачиваться. Благодарный взгляд Наоми на свою дремавшую мать сказал мне об их отношениях гораздо больше любых слов. За время беременности Наоми созрела, но, что еще важнее, изменились ее отношения с матерью. Они стали командой, непобедимой командой.

Раскрытие тайны решений

Многие политики в Вашингтоне (округ Колумбия) предполагают, что девочки-подростки заводят детей, чтобы получить пособие и жить независимо или потому, что не знают ничего лучше. Однако истинные причины подростковой беременности далеки от этого. Беременность редко бывает только «делом случая». И хотя она не всегда кажется самым мудрым выбором, обычно это происходит в результате сложного процесса принятия решений.

Одно из наиболее подробных исследований недавно было проведено Анной Дин, профессором психологии развития Нью-Орлеанского университета. Она изучала девочек-подростков и их матерей и выяснила, что девочки, не способные к успешному отделению[2] от своих матерей, в 90 раз чаще беременеют в подростковом возрасте. Многие девочки, изучавшиеся доктором Дин, происходили из бедных семей, большинство — из афро-американских. Для таких девочек завести ребенка означало гарантировать продолжение связи с важной родственной системой, в которой их матери играют определяющую роль. Для многих девочек в Соединенных Штатах сознательный выбор беременности зачастую оказывается лучшей возможностью в мире, предлагающем им только нищету и ограниченные, если не сказать минимальные, возможности выбора карьеры.

Это противоречит широко распространенному мифу о том, что сексуальная деятельность подростков происходит импульсивно и обусловлена вышедшими из-под контроля гормонами. Во многих случаях такая активность в значительной степени основана на сознательном, почти рационально обдуманном решении. Решения, следующие за беременностью, также очень сложны, в них играют роль многие факторы. Большое влияние часто оказывают ожидания социального окружения девочек. Истории Марии и Наоми свидетельствуют о том, что ключевым моментом является восприятие подростками желаний родителей, сексуальных партнеров и врачей.

Как очень многие молодые женщины, Наоми предпочла остаться незамужней и растить своего сына одной (хотя с помощью своей матери). И снова это не было импульсивным выбором. Отец Тоби получил стипендию как спортсмен и уехал в колледж. Через два года он вернулся и стал учиться в местном колледже, чтобы вместе с Наоми заботиться о Тоби, когда она поступила в колледж. И хотя Наоми пришлось трудно, она не подала документы на материальную помощь и не вышла замуж за отца Тоби.

Наоми представляет группу молодых и более старших женщин, предпочитающих не выходить замуж. В 1991 году почти 30 процентов детей родились вне брака, предполагается, что к 2004 году их число приблизится к 50 процентам. Причины этой тенденции сложны. Я спрашивала Наоми, рассматривала ли она вариант замужества с отцом Тоби, она ответила, что много думала об этом. Доводом в пользу замужества было желание пресечь оскорбительные замечания, направленные против нее и на Тоби, и защитить его от позора, с которым он может столкнуться, если будет воспитываться незамужней матерью. Однако веской причиной для отказа от замужества было то, что она не чувствовала большой привязанности к отцу Тоби. Кроме того, Наоми говорила: «Я могу себе позволить что-то еще, я как будто главная». (Обстоятельства изменились, когда отец Тоби вернулся и принял участие в его воспитании. Он старался наладить отношения с сыном, и Наоми должна была научиться разделять как ответственности, так и власти в жизни своего сына.)

В этой главе я сосредоточила внимание на историях двух взрослеющих девочек, которые стали беременными. С одной стороны, истории Марии и Наоми очень отличаются. Одна — филиппинка, другая — афро-американка. У одной беременность обнаружилась после первого опыта сексуального сношения, другая старалась забеременеть в течение пяти месяцев. Одна не хотела аборта, но знала, что не может вырастить ребенка или просто выносить его, чтобы передать на усыновление, другая решила завести ребенка вопреки мнению матери.

Однако эти истории имеют и общие черты. Ни одна из них не делала свой выбор легко или импульсивно. Они обе прошли через трудный процесс принятия решения. В ходе этих попыток обе они узнавали о своем теле: Мария от своего педиатра, Наоми — из книг. Обе они пережили суровые наказания, которые наше общество назначает девочкам, проявляющим сексуальность. Марию назвала проституткой ее мать, а Наоми выслушивала оскорбительные суждения по поводу беременных черных девочек-подростков. И обе они получили поддержку по крайней мере от одного из взрослых.

Приблизительно четыре из десяти случаев подростковой беременности заканчиваются абортами. Количество абортов у подростков с 1980 года устойчиво сокращается, потому что, вопреки преувеличениям средств массовой информации, число подростковых беременностей уменьшается и еще меньше подростков решаются на аборты. Свое решение сделать аборт девочки-подростки чаще всего объясняют тем, что не чувствуют себя достаточно зрелыми (физически или эмоционально) для выполнения родительских функций. Примечательно, что более чем в 60 процентах случаев решение об аборте подростков принимается с согласия по крайней мере одного из родителей.

Однажды утром я снова проехала мимо больницы, где делают аборты. Я вновь увидела злые лица, но не уверена, что это были те же самые люди. Хотя при взгляде на их лица я вспоминала статистику, многие болезненные стороны этой проблемы помогли мне понять истории девочек, с которыми я работала. Эти истории объясняют, как и почему девочки становятся беременными. Я представляю, как тринадцатилетнюю Марию или какую-нибудь похожую на нее девочку везут в эту больницу, и ее мать, подхлестываемая злобой людей, окруживших машину, выкрикивает больше обидных слов своей дочери. Я представляю, как Наоми идет по коридору акушерского отделения, встречая осуждающие взгляды. Две забеременевшие девочки, два разных выбора, и обе наказаны. В нашей стране взрослые отворачиваются от таких девочек в то время, когда им больше всего нужна поддержка. Это нужно изменить. Например, мы можем — в школах или за их пределами — развивать программы социальной поддержки, помогающие оценивать риск и его последствия, которые научат юные умы осознать ключевые моменты в процессе принятия любого решения, включая решение забеременеть. И если девочка забеременела, она уже будет обладать навыком оценивать ситуацию и делать необходимый выбор. Но в жизни молодых людей ничто не может заменить поддержку взрослых. И не должно заменять. Мы можем и должны подниматься навстречу всем вызовам судьбы вместе с молодыми людьми, когда они в нас нуждаются.

Глава 9 ТЕМА ЛАРЫ

Секс, позор и болезни, передающиеся половым путем

...Я уже чувствовала себя проклятой за то, что думаю только о сексе, которым я все время занималась.

Лара

Лара, девочка с мягким голосом, родилась и выросла в Батон Руж, штат Луизиана. Она пришла ко мне через полгода после того, как узнала о том, что ВИЧ-инфицирована. В мой кабинет уже приходили подростки с этой проблемой. За последние пятнадцать лет мне пришлось работать более чем со ста пятьюдесятью молодыми людьми, жившими и умиравшими от ВИЧ. Но Лара с самого начала была другой. Я чувствовала особенно сильную связь с ней. Мы впервые встретились в один из тех жарких дней, которые редко случаются весной в Сан-Франциско. Я открыла окно и увидела, как она идет по тропинке в мой офис с букетиком голубых и белых цветов. Она протянула мне букет и сказала, что собрала его, поднимаясь по крутому холму к моему офису. Она немедленно поблагодарила меня за то, что я согласилась принять ее, потому что даже в Сан-Франциско нелегко найти психотерапевта. Я знаю, что в Сан-Франциско большинство женщин этой специальности, работающих с подростками, обычно не берут новых пациентов. Моя частная практика тоже переполнена, но я стараюсь выделить время для молодежи, страдающей от ВИЧ. Лара быстро уселась, втиснувшись в один из тесных уголков, обставленных в викторианском стиле. У меня создалось впечатление, что она не хочет занимать слишком много места.

Когда она наклонилась, чтобы поднять упавший на ковер цветок, я почувствовала ее духи со слабым запахом фиалок. Гораздо чаще меня просто валят с ног взрывы синтетических запахов от парфюмерии, которые приносят в мой кабинет подростки: «Томми Герл», «Кельвин Кляйн». Но у Лары духи были другими, спокойно-чувственными. С самого начала мы с ней хорошо работали вместе. Мы нашли бумажный стаканчик для диких цветов и поставили их на столик между нами. Несколько минут Лара молчала. Я тоже сидела тихо и ждала. Разливающийся по комнате свет отражался от волос Лары, выделяя золотистые прядки на фоне более темных, пепельных.

На ней было бледно-желтое платье без рукавов, которое она бессознательно разглаживала, стараясь найти первые слова. Я не хотела, чтобы она чувствовала неловкость от моего пристального взгляда, и потому глядела в окно, пока она не заговорила.

— Я узнала ваше имя несколько месяцев назад, когда заболела.

Ее глаза затуманились, и снова прошло несколько мгновений, пока она нащупала в своей сумочке белый льняной платочек. Год за годом наблюдая девочек, выдирающих из залатанных рюкзаков измятые бумажные салфетки, я была удивлена, увидев такой платок. Это напомнило мне о моем происхождении, о старомодных французских тетушках с кружевными платочками за корсажем. Наконец беззвучный плач Лары прекратился. Ее платок промок, и она принялась за мою коробку с «клинексами».

— Я не позвонила раньше потому, что знала, что вы скажете.

— Ты знала?

— Да... Я знала, вы будете думать, что я была... — ее голос задрожал от самоосуждения. Она подыскивала слово: — прос... ужасной личностью.

— Почему ты так думаешь о себе?

— Разве вы не знаете? — она смотрела на меня, как будто я была инопланетянкой.

— Лара, я не знаю. Я знаю, что существует много причин, по которым трудно видеться или разговаривать с психиатром. Я знаю, что надо иметь смелость прийти ко мне.

Она отвернулась и снова начала плакать. Я увидела, как содрогались ее плечи. Снова долгая пауза, во время которой я ждала, а затем так же тщательно подбираемые слова.

— Доктор Понтон, вы тоже француженка из Луизианы?

— Француженка из Канады, — уточнила я.

— Как моя мама. Вы выглядите как моя мама.

Лара была не первым подростком, говорившим мне, что я похожа на ее или его маму. Она уже спросила, не такое же ли у меня происхождение, как у ее семьи, и я уже подумала о своих тетушках с их изящными платочками и о себе с букетиком диких цветов. Мы должны были понять, как связаны и как будут развиваться наши чувства. Хотела бы я знать, чувствует ли и она эти связи с самого начала нашей работы.

Глубоко вздохнув, я спросила:

— А твоя мать подумала бы, что ты ужасная личность?

— Если бы она узнала, что я собираюсь рассказать вам, то подумала бы. И вы подумаете тоже. Я знаю, что вы подумаете так! — Она согнулась, и ее плечи, выглядывающие из выреза платья, задрожали.

Мне хотелось закричать в ответ: «Нет, я не подумаю, и твоя мать тоже не подумает», но я не стала. Вместо этого я терпеливо ждала, когда Лара перестанет плакать, и готовила ей чашку чая с имбирным персиком. Когда я подала ей чай, она улыбнулась сквозь слезы:

— Даже чашки как у моей мамы.

Наблюдая, как Лара пьет чай, я подумала, что она еще сосредоточена на своей матери, но теперь я поняла, что этим она начинает надоедать себе и мне. Не слишком ли много мам? Я решила разобраться с этим.

— Я предполагаю, что она тоже поит тебя персиковым чаем.

Широко улыбнувшись, она пошутила:

— Да, но охлажденным, доктор Понтон. Это же юг.

— Лара, у меня нет льда. Так что извини.

— Все нормально в самом деле.

Это «нормально» означало, что я прошла проверку и она готова начать разговор. И Лара начала рассказ. Через час, когда я закончила наш сеанс, она еще рассказывала. Ее история выливалась, иногда захватывая ее и меня.

Лара была младшей из пяти детей в католической семье. Она посещала католические школы в той же последовательности, что и ее братья и сестры. Лара рано развилась и начала проявлять интерес к сексу. Под этим она понимала не физическое развитие, а озабоченность сексуальными идеями. Девушка сказала мне, что начала мастурбировать с семи или восьми лет. Лара верила, что ее «возросший» интерес к сексуальным вопросам отчасти разжигался системой запретов, принятых в католической школе, где ей многократно напоминали о том, как важно избежать до брака не только полового сношения, но и любых сексуальных мыслей и действий. Эти ограничения возбуждали ее интерес к сексуальности и постепенно вырабатывали убеждение, что раз она интересуется этим, значит она плохая личность, проститутка. Разумеется, мастурбация уже делала ее проклятой, по крайней мере монахинями в ее школе.

В католической школе, где училась Лара, неохотно обучали использованию противозачаточных средств и представляли их как нечто, что может понадобиться в отдаленном будущем, когда она выйдет замуж. О том, что такое ВИЧ, речь почти не заходила, так как риск заражения ВИЧ был очень мал для дожидавшихся замужества учениц. О презервативах упоминали, но никогда не показывали и, конечно, не обеспечивали ими. Лара отказалась от этой программы, полагая, что она не имеет отношения к ней, девочке, которая в то время уже была сексуально активной. Она сказала, что монахини не понимали ее сексуальности. Она спрашивала: «Как они могли?»

В шестнадцатилетнем возрасте Лара начала сексуальные эксперименты с мальчиками, и первое половое сношение совершила в семнадцать лет. Она не использовала презервативы или другие противозачаточные средства. Она уже считала себя проклятой за то, что ее так интересовала сексуальная сфера, так зачем же суетиться с предохранением? Такое отношение к себе влияло и на выбор партнеров, по ее словам, «плохих парней», отличавшихся, как она поняла позже, весьма рискованным поведением.

Для всех людей, а в особенности для молодых, важно провести широкомасштабное просвещение относительно ВИЧ и СПИД. Такие программы должны быть терпимы к разным взглядам и подходить к каждому индивидуально. Программа сексуального просвещения может только навредить, если она исключает всестороннее обсуждение реальных ситуаций, в которых могут оказаться подростки, и вариантов выбора поведения в таких ситуациях. В старших классах школы Лара осталась непросвещенной относительно ВИЧ, касающейся непосредственно и ее жизни. Школьная программа лишь заставила девушку почувствовать себя еще более изолированной из- за ее сексуальности. Эта программа только усугубила ее представление о себе как уже проклятой за сексуальные мысли и поведение.

Жизнь Лары перевернулась, когда один из ее сексуальных партнеров, молодой человек старше двадцати лет, спросил ее, почему она не предохраняется. Он посоветовал ей пойти в местную клинику контроля за рождаемостью и вызвался сопровождать ее. Он рассказал, что в ранней юности тоже не пользовался презервативами, испытывая судьбу и подвергая себя риску при каждом сексуальном контакте. Ему повезло: он избежал заражения после контакта с ВИЧ- инфицированным. Постепенно он понял, насколько неразумным было его поведение. Через две недели Лара получила положительный результат. Это произошло на следующий день после того, как ей исполнилось девятнадцать лет.

Лара очень быстро поняла, какое проклятие связано с ВИЧ-инфекцией. Испуганный «дружок», у которого результат был отрицательным, быстро исчез. Это очень сильно ранило ее. И хотя Лара поняла, почему он больше не хочет иметь с ней сексуальных отношений, она все-таки надеялась на его поддержку.

В течение нескольких месяцев у Лары было только одно желание — спрятаться. Она запиралась в квартире, спала, часто не открывала дверь и не отвечала на звонки у двери и по телефону. Она считала заражение ВИЧ-инфекцией наказанием, подтверждением того, что она была «плохой личностью» из-за своей сексуальности. Опасаясь, что Лара может совершить самоубийство, друзья привели ее в больницу, которая направила ее ко мне.

После нашего первого сеанса Лара охотно пришла на следующий. Она была интересным рассказчиком и развлекала меня историями о своей семье на юге, о братьях, о сестрах, о дядях и даже о собаке. Она очень живо представляла характерные черты южан. Мне очень нравилось слушать ее, и я с нетерпением ожидала наших встреч. Я люблю свою работу и радуюсь со своими пациентами, но должна признать, что моя реакция на Лару чем-то озадачила меня. Так что же такое было в сеансах Лары, что так привлекало меня? Наконец я поняла, что Лара напоминает мне мою бабушку, прекрасную Ангелину. Она рассказывала свои истории с милым французским акцентом, и они всегда прерывались смехом слушателей. Этот смех я слышала теперь в своем офисе каждую неделю по нескольку раз.

А Лара сказала мне, что я напоминаю ей ее старшую сестру Клэр. У меня тоже в уголках глаз от смеха появлялись морщинки и была такая же манера путать французские глаголы с английскими существительными. Мы с Ларой много говорили о ее сестре. Мы не упоминали о ее матери, хотя я чувствовала, что ее присутствие постепенно возрастает. Лара еще не сказала ни своей матери, ни Клэр, ни кому-либо из семьи о своей болезни, хотя постепенно начала делиться этой информацией со своими друзьями. Она пыталась решить, сообщить ли Клэр. Это был первый шаг, над которым мы работали после полудня за чашкой крепкого чая «Лапсонг Сучонг», подходящего для обсуждения серьезных проблем.

— Ладно, вообрази, что я — это Клэр. Изложи мне все, Лара.

— Это верно. Она сказала бы «Изложи мне все» точно так же. Вы обе такие старые. — Лара захихикала.

Я увидела, что она беспокоится и боится начать.

— Не старые, а древние, Лара, но попытайся сделать это.

— Начинаю: «Ой, Клэр, помнишь монахинь в школе Святой Жанны д'Арк? Как ты могла забыть их? Они были такие требовательные. Знаешь, как они терроризировали меня, когда начинали рассказывать нам про секс? Я в самом деле чувствовала, что собираюсь быть похожей на них, превратиться в них, что они могут превратить меня в себя, что я засохну, если буду прислушиваться к их словам. Ну, так я и не слушала. Я все делала наоборот. Я занималась сексом с парнями и не предохранялась. Знаешь, когда они начали рассказывать, я уже чувствовала себя проклятой за то, что думаю о сексе, которым все время занималась. Не знаю, проклята ли я, но я заразилась ВИЧ».

Она прервала последнее предложение, и слова выплеснулись так быстро, что я едва расслышала их. В комнате наступило странное спокойствие, а наша ролевая игра показалась реальной, даже слишком реальной.

Я пыталась найти слова, стараясь придумать, что может сказать в этом случае сестра Лары, но в тот же момент остро осознала, что почувствовала Лара по отношению ко мне. Я увидела, что она ужаснулась тому, что сказала.

— Лара, спасибо, что ты сказала мне — Я протянула ей руку. Когда наши руки встретились, Лара крепко обхватила мои пальцы.

Пока мы оставались в таком положении несколько минут, по ее лицу катились слезы. Она содрогалась, я тоже, но руки были крепко сжаты.

В тот вечер Лара позвонила Клэр. Они проговорили несколько часов, и Лара почувствовала тепло и доброту своей сестры. «Лара, ты храбрая. Я горжусь тобой». Клэр воодушевила Лару рассказать все их матери. Она даже вызвалась присутствовать там, когда Лара будет рассказывать. Подбодренная поддержкой сестры, Лара вернулась в Батон Руж.

Я была обеспокоена. Я работала с другими подростками, которые рассказывали родителям о своей ВИЧ-инфекции. Иногда родители поддерживали их и находили нужные слова. Но иногда и нет. В своем шоке, злости и страхе они прерывали контакты, иногда безвозвратно теряя отношения. Я не хотела, чтобы так случилось с Ларой, но была не в силах управлять этим.

Когда она отправилась в Батон Руж, я была и обеспокоена, и удивлена своими мыслями и чувствами о Ларе. Хотя девушка мало рассказывала о своей матери, можно было предположить, что она хорошо знает ее. И что еще важнее, она научилась познавать себя. Она верила, что готова рассказать. Я должна была поддержать ее. Но почему же я так беспокоилась о ней? Да, она была ВИЧ-инфицирована, но я хорошо знаю, что многие дети с ВИЧ живут и не умирают, по крайней мере здесь, в Соединенных Штатах, где есть и лекарства, и питание, и знания. Я понимала, что мое беспокойство отчасти связано с ВИЧ, но осознавала, что есть что-то еще. И еще я хотела знать, вернется ли Лара.

На первый сеанс после поездки домой Лара пришла в просторной серой блузке с длинными рукавами и в мешковатых джинсах. Как только она стала рассказывать, у нее начался кашель и никак не прекращался. Я встала, чтобы дать ей воды, потом села, потихоньку беспокоясь, пока она боролась с кашлем. В прежние годы, когда не было лекарств, мне приходилось сидеть с молодыми людьми, у которых кашель не прекращался. Потом они умирали от СПИДа. Слушая Лару, я не могла забыть их медленного сухого кашля. Я старалась выбросить это из головы.

— Лара, что случилось?

— Я не знаю, могу ли рассказать об этом, доктор Понтон.

Она в первый раз назвала меня доктором. Это напомнило мне о том, что в данный момент я нужна ей как врач. Мне нужно было обратить более пристальное внимание на уже налаженные связи.

Для любого практикующего психотерапевта ключевым моментом является четкая идентификация с пациентом. Она часто помогает мне понять реакции пациента или позволяет легче почувствовать его боль. Но эти узы могут представлять проблему. Я была обеспокоена, что все эти связи с Ларой, которые так радовали меня, могут помешать мне помочь ей. Была ли я обеспокоена тем, что она может умереть, как Грег или Брендон, с которыми я работала и которые уже умерли? Было ли наше с ней католическое образование так сходно? Не пропустила ли я чего-то важного из того, что она говорила, ослепленная собственными мыслями и чувствами? Я надеялась, что не пропустила, но почти потерялась в догадках. К действительности меня вернула Лара, дернув за свитер.

— Меня тошнит!

Я схватила ее за руку и отвела в ванную. Несколько минут мы сидели на кафельном полу. Лару не вырвало, но она продолжала тихо кашлять, на ее лице выступил пот. Я взяла одеяло для нее, мы перешли в кабинет и уселись на ковре возле обогревателя. Лара постепенно приходила в себя, ее лицо еще было серовато-бледным, но потеть оно перестало.

— Твоя поездка очень была трудной? — спросила я.

— Совершенно невозможной. Она начала кричать, как только мы сказали ей. — Я не стала спрашивать, кто такая «она». — Она не разговаривала со мной два дня... Я чувствовала себя так, как будто убила себя. Потом она согласилась повидаться со мной перед самым отъездом. Она держала себя в руках, доктор Понтон. Она сказала: «Лара, я сожалею, что так случилось. Твоя семья постарается помочь тебе». Не наша, а моя семья. Больше она не захотела говорить об этом — ни тогда, ни потом. — Лара перестала кашлять и плотно завернулась в одеяло. Я увидела, что она еще дрожит. — Доктор Понтон, мне надо было уйти, о, мне надо было уйти, но я не уходила. Я начала упрашивать ее поговорить со мной: «Мама, пожалуйста!» А она только сказала: «Бог позаботится о тебе. Я не собираюсь разговаривать об этом». Я закричала: «Бог никогда не разговаривал со мной. Мне нужна ты, мама, пожалуйста». Но она посмотрела мимо и стала молиться на латыни. Я почувствовала, будто схожу с ума. Клэр отвела меня в свою квартиру. Я оставалась у нее до самого отлета. Клэр была удивительной.

— А твоя мама? — медленно спросила я.

— Я чувствовала себя так же, как тогда. После анализа, когда сидела, запершись в своей комнате, и собиралась убить себя. Я повторяла Клэр, что хочу покончить с собой. У нее большая сила воли. «Не здесь, Лара. Ты ведь знаешь, что я не переношу вида крови». Это прозвучало так глупо, что мы обе стали хихикать. Мы не могли удержаться и захохотали. Я так сильно люблю ее. — Затем, вспомнив мой вопрос, Лара добавила: — Моя мама отправила мне открытку с пожеланием здоровья. Вы можете поверить? Я вернулась, а меня ждет открытка. Я не больна! — Потом она поглядела на одеяло, в которое завернулась. — Ну, ладно, может быть, теперь я схватила грипп или еще что-нибудь.

— Несколько минут назад ты выглядела очень больной, но сейчас уже лучше. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Как она могла отправить мне такую открытку?

— Лара, я не знаю. Некоторые родители очень мало знают о ВИЧ. Из того, что ты рассказала ясно, что она была в шоке.

— Клэр сказала то же самое. Но, доктор Понтон, она всегда была такой. Что бы я ей ни сказала, она всегда отступала. Улыбается, как Дева Мария, но заморожена, как статуя. Когда она не разговаривает, мне так плохо. Я ужасно чувствую себя. Это я дала себе ВИЧ.

— Нет, Лара, ты заразилась ВИЧ, а не дала его себе.

— Но я была так беззаботна. Без презервативов. У вас в приемной надпись: «Используйте презервативы!». Я знаю, что вы считаете меня глупой.

Итак, это другая сторона моей связи с ее матерью. Я тоже порицала бы мать Лары.

Я знала, что на этот раз должна тщательно выбирать слова, но знала и о том, что должна быть честной с ней.

— Лара, ты занималась с сексом без предохранения. С презервативом было бы безопаснее. Однако физический или психологический риск все равно оставался бы. Секс связан с риском. Ты не была глупой, у тебя были неправильные представления о нем. Я знаю, что это не избавит тебя от ВИЧ, но не ты первая делаешь такую ошибку. Ты слишком строга к себе.

— Я в самом деле все испортила. Моя мама права.

— Я не уверена, что мы действительно знаем о чувствах твоей матери, но мы знаем, что ты ругаешь себя.

— Ну, кого я ругаю?

Она отбросила одеяло и опять задрожала, но на этот раз от гнева. Он наполнил мой кабинет. У меня не было достойного ответа на вопрос Лары. Было кого ругать: мальчишку, заразившего ее вирусом, мать, не захотевшую разговаривать с ней, парня, который бросил ее, узнав о ее состоянии, монахинь, которые добавили к ее чувствам вину за сексуальность, и, конечно, саму Лару, которая отказывалась защищать себя. Но разве помогло бы ей это сейчас?

Я знала, что Лара сейчас испытывает злость оттого, что заразилась ВИЧ. Многие подростки, с которыми я работала, чувствовали печаль, но некоторые в течение нескольких месяцев были в бешенстве после такой новости. Я знала, что пока еще не могу остановить ее самобичевание. Она сейчас была охвачена чувствами, и это в какой-то мере давало им выход. Я увидела, как сильно ее ранила реакция матери. Лара уже верила, что ее сексуальные чувства были «плохими» и что она получила ВИЧ в наказание за них. Она считала реакцию матери (сначала крики, а затем ледяное и вежливое изгнание) дополнительным наказанием. Я не имела понятия, что чувствует ее мать, но видела, какой болью наполнена Лара. Я предложила ей подождать в приемной, пока она не почувствует себя достаточно хорошо, чтобы отвезти ее домой, и пообещала позвонить позже вечером, чтобы убедиться, что все нормально.

Через несколько часов я сидела в своем кабинете над статьей, но чувствовала себя совершенно измотанной. Я смотрела на отражение огня в электронагревателе, когда зазвонил телефон.

— Доктор Понтон? Доктор Линн Понтон?

— Да, я у телефона.

Последовало долгое молчание, прерываемое частым дыханием.

— Это Анна Бекуа, мать Лары. Клэр сказала мне, что вы, вероятно, не сможете разговаривать со мной, но я так обеспокоена насчет Лары. Когда она сказала мне о своем заражении ВИЧ, я была в ужасе. Я не знала, что сказать ей. Я так сожалею — сожалею о ВИЧ и о том, как я обошлась с ней. Рассказала ли она вам, что случилось? Что я должна сделать?

— Ваша старшая дочь права, Анна. Я не могу разговаривать с вами без позволения Лары.

И снова я боролась с собой. Мне хотелось сказать Анне: «Скажите это Ларе. Позвоните ей и поделитесь этим». А что, если это ухудшит положение? Я совсем не понимаю этих матерей. У нее еще хватило храбрости позвонить мне. Я повесила трубку и задумалась, правильно ли я поступила. Обычно я могу действовать тогда, когда есть достаточно много способов решения задачи. В случае с Ларой я была нерешительна. Я боялась ошибиться. В моей голове засела фраза «смертельная ошибка». Я знала, что не осуждаю Лару, но она сделала ошибку, и, может быть, фатальную.

Пока я сидела, глядя на огонь, меня осенило. Я боялась — боялась за Лару и немного за себя. Я тоже старалась быть такой храброй, чтобы помочь ей найти в себе мужество, и совсем упустила из виду, что боюсь за нее. Но до настоящего момента я не осознавала своего страха за себя.

Я начала наблюдать Лару, когда ВИЧ-коктейль еще был экспериментальным лекарством. Никто из подростков, с которыми я тогда работала, еще не использовал его. Через два года ситуация изменилась настолько, что большинство ВИЧ-положительных подростков, с которыми я работаю, здоровы. Сидя в одиночестве в своем кабинете поздним вечером, я поняла, как боялась работать со многими из них, а не только с Ларой.

Вскоре телефон зазвонил снова. Я предполагала, что это должна быть Лара. Хотела бы я знать, звонила ли ей мать. Может быть, Анна почувствовала мое невысказанное послание: «Поделитесь этим со своей дочерью». Это была плачущая Лара. Но Анна не звонила ей.

— Я напугана, доктор Понтон.

— Как ты думаешь, отчего это происходит?

— Я в самом деле плохо чувствую себя.

— Так плохо, что чувствуешь, будто можешь навредить себе? — спросила я, хотя на самом деле не хотела. Не важно, как я формулировала вопрос, он всегда кажется мне бестактным.

Она ответила с сарказмом:

— Все верно, вы делаете свою работу, доктор Понтон, но в эту ночь я не собираюсь покончить жизнь самоубийством, если вы хотели спросить об этом.

— Лара, такие вопросы относятся к моей работе, и я очень сожалею, если огорчила тебя. Я рада, что ты кажешься более энергичной и даже сердишься на меня. Что случилось?

— Я боюсь заснуть.

— Какие мысли?

— Меня беспокоит, что я умру... — ее голос затих.

— Ты беспокоишься, что вирус убьет тебя.

— Наверное. Это глупая мысль.

— Нет, не глупая, Лара.

— Иногда я выпиваю на ночь, много. Наверное, чтобы заснуть.

— Это помогает?

— Да, со сном, может быть, помогает, но я встаю еще более подавленная. Доктор Понтон, почему это случилось со мной?

— Лара, я не знаю. Нам не известны ответы на многие вопросы.

Кажется, что-то в моих словах успокоило ее, в голосе снова появилась поддразнивающая нотка.

— По крайней мере вы не говорите эту ерунду о презервативах.

— Лара, ты знаешь эту ерунду.

— Да, я звонила в эту группу.

— Какую группу?

— В вашем кабинете висит список телефонов групп для ВИЧ-положительных подростков. Вы говорили мне о ней.

— Я рада, что ты позвонила.

— Спасибо, что вы поговорили со мной. Мне стало лучше.

Когда она сказала это, я вспомнила о другом телефонном звонке. Мне надо было сообщить Ларе о звонке Анны.

— Лара, твоя мать звонила сегодня вечером.

— Она позвонила?

— Да. Я не могла разговаривать с ней без твоего позволения, но хочу, чтобы ты знала об этом звонке.

Она молчала.

— С тобой все в порядке?

— Не знаю. А почему она звонила?

— Лара, я не уверена, почему она звонила. Она сказала, что беспокоится о тебе и сожалеет о своем поведении, когда ты сообщила ей о ВИЧ-инфекции. Она сказала, что действовала так потому, что ей было очень страшно.

Последовало долгое молчание, потом Лара сказала:

— Боже, я рада, что она испугалась. Нас двое теперь.

Я не добавила «нас трое», но подумала об этом уже после того, как повесила трубку.

Зачем же ты, Ромео?

Проходила неделя за неделей, наши встречи с Ларой продолжались. Ситуация улучшалась. Она часами разговаривала с матерью по телефону и рассказывала ей о том, как расстроилась и испугалась, когда мать выставила ее, услышав печальную новость. Мать извинялась, слушала, плакала и снова извинялась. Анна сумела рассказать Ларе, что была охвачена страхом, когда Лара сказала ей. Да, она ругала Лару, но ругала и себя. Они обещали поддерживать друг друга и говорили о том, что может означать ВИЧ-инфекция для будущего Лары. Они не говорили о том, как заразилась Лара. Она не говорила об этом также и со мной.

— Я хочу ей рассказать, доктор Понтон, но мне трудно говорить об этом здесь.

— Почему ты так думаешь, Лара?

В тот день за моим окном туман клубился над волнами. Солнце, сиявшее во время наших первых сеансов, исчезло несколько месяцев назад. Лара глядела в окно. Я спросила, не хочет ли она, чтобы я включила обогреватель.

— Вы думаете, мне от этого будет лучше, доктор Понтон? Ничто не может сделать мне лучше.

— Лара, ничто из того, что мне известно, не может сделать тебя ВИЧ-отрицательной. Но есть вещи, которые ты можешь сделать и делаешь. Ты заботишься о своем здоровье. Ты уговорила своих соседок ограничиться только натуральной пищей... — Я помолчала. — Иногда помогают и разговоры об этом. Ты почти ничего не сказала о том, как, по твоему мнению, произошло заражение. Что ты думаешь об этом?

— Мне нравится разговаривать с вами, но не об этом. Большую часть времени я прихожу сюда и думаю: «Я собираюсь сказать ей, что я нимфоманка, что я так глупа, что решила прекратить все, воздерживаться всю жизнь...» — Лара резко остановилась, удивившись самой себе.

— Продолжай.

— Не могу. Что-то останавливает меня. Я так ужасно чувствую себя.

— Ты беспокоишься о том, что я могу подумать?

Она подарила мне горькую усмешку.

— Не только Вы, доктор Понтон. Даже я сама не могу слушать свою историю. Это убивает меня... — внезапно она начала глотать ртом воздух, а я вспомнила, как ее чуть не вырвало у меня в кабинете. Она сползла со стула на пол и просидела там несколько минут, делая медленные глубокие вдохи. Это было волнение, а не простуда. Лара снова села на стул. Я увидела, что она приготовилась рассказывать.

— Доктор Понтон, я проклинаю себя. Это не монахини и даже не Бог. Я знала о презервативах, но не пользовалась ими.

— Почему, Лара?

— Я чувствовала себя такой плохой, оттого что занималась сексом. Даже несмотря на то, что сердилась на монахинь, которые запрещали мне делать это. Я чувствую, что заслужила ВИЧ. Я уже проклята за свою сексуальность. Так что я заслужила наказание, — она остановилась и взглянула на меня. — Вот оно, наказание.

— ВИЧ — тяжелая штука, Лара. Он должен ощущаться тобой как наказание.

— Это и есть. За это я должна отказаться от секса.

— Люди с ВИЧ-инфекцией занимаются сексом. Они ответственно делают это.

— Доктор Понтон, кто захочет иметь секс со мной?

— Лара, на этот счет нет никаких гарантий. Но я работаю со многими ВИЧ-инфицированными, и некоторые из них нашли удивительных партнеров.

— По-вашему, это кажется таким легким, — в ее голосе зазвучал сарказм.

— Тогда, Лара, извини, это не так легко. Но ты очень строго относишься к себе.

— Вы подразумеваете, что если я не хочу заниматься сексом с ВИЧ-инфицированным, то почему я думаю, что кто-то захочет иметь секс со мной?

— Ты так чувствуешь?

— Иногда. Я думаю, что так чувствовал мой друг.

У меня перехватило дыхание. Она впервые упомянула своего друга после того первого дня с дикими цветами.

— На что был похож разрыв между вами?

— Плохо. Я ощущала, будто он чувствует жалость ко мне. Он старался быть таким тактичным. «Лара. Я тебя люблю». Если бы он только сказал: «Лара, я вынужден бросить тебя, потому что ты заразилась ВИЧ и...» — Лара не смогла закончить предложение.

— Попытайся закончить его, Лара.

— И я так боюсь, что не могу быть с тобой, — она закусила губу.

— Это то, что он не сказал и о чем ты не позволяла себе подумать.

— Как я могла? Он был такой милый, доктор Понтон, но робкий. И я считала, что это не очень хорошо. Хотя это правда. Когда он бросил меня, я потеряла голову. Может быть, еще из-за того, что я не могла видеть, как он испуган. Я лишь чувствовала, что только у меня, а не у него есть причина бояться.

— Это жутко, Лара.

Почувствовав облегчение от того, что мы заговорили о ее друге, она начала раскрываться.

— Он изменил мое самоощущение в смысле секса. С ним было хорошо, не как с другими парнями. Я хотела делать с ним все, и это нравилось ему. И мне нравилось. Более чем нравилось. Он хотел знать все о моем прошлом. Я рассказывала ему, и он все равно любил меня. Это даже заводило его. Доктор Понтон, это была фантастика. Я начала себя чувствовать совершенно по-другому, словно быть сексуальной хорошо, будто я не какая-нибудь извращенка. Я на самом деле подумала, что это может быть в некотором роде великим. Когда он бросил меня, это было так, как если бы он сказал мне: все, что мы делали, было плохим, будто после всего этого я проститутка.

— Все старые ощущения вернулись.

— И даже хуже. Я чувствовала, будто все пережитое с ним было неправильным, даже хорошее.

— Ты и сейчас так чувствуешь?

— Вроде того, но это изменяется, — она улыбнулась, как если бы собиралась открыть мне секрет, который утаила.

— Ну, я пошла в ту группу. В ту, о которой вы мне говорили.

— И как там?

— В порядке. Они организовали, а мы сыграли пьесу, обновленная версия Шекспира, с одной только разницей: все заражены ВИЧ.

— Как это было?

— Я была Джульеттой.

— Как в «Ромео и Джульетте»?

— В той же самой. «Ромео, Ромео, я заразилась ВИЧ». Что вы об этом думаете?

— Что ты думаешь об этом?

— Для первого раза все было хорошо. Мы можем сделать еще лучше и даже показывать его на улицах, в старших классах школ.

Я представила Лару, изображающую ВИЧ-положительную Джульетту. Я знала, что исполнение роли познающей себя Джульетты потребовало от нее громадного мужества. Даже несмотря на то, что не рассказала, как именно заразилась вирусом, она по крайней мере может сказать людям, что заражена. Я увидела, что у нее есть прогресс.

— Что скажет Джульетта школьницам старших классов?

— Кроме обычных слов о том, что Ромео претендует на мое сердце: «Ах, Ромео», — чувство юмора Лары проглядывало сквозь эти слова, — я скажу им, что заниматься или не заниматься сексом — это нормально. Их выбор. И если они его делают, то это не означает, что они плохие. Но они должны делать выбор для себя. И им нужно предохраняться.

— А ты делала его для себя?

— Не думаю. Я не думаю даже, что знала, кто я такая, доктор Понтон. Я использовала секс, вернее, позволяла парням использовать меня, чтобы выяснить, кто я.

— И выяснила?

— Да, но не тем способом, о котором я думала. Вы не можете себе представить, как мне было плохо, когда люди говорили, что я похожа на ангела, маленького ангела с золотыми волосами. Они только из-за моего внешнего вида думали, что знают меня! У них и мысли не было, что даже я сама не знаю себя. Поскольку я выглядела такой неиспорченной, они не думали, что я занимаюсь сексом. Когда они так говорили, мне еще больше хотелось делать это.

— Тебя в самом деле раздражало, когда они действовали так, будто знают тебя.

— Это бесило меня! И сейчас бесит, — она состроила мне гримасу.

— Лара, тебе не кажется, будто я пытаюсь сказать тебе, кто ты?

— Нет, но это тяжело. Вы задаете такие вопросы, от которых мне тошно. А это нелегко.

— Да, Лара, нелегко.

Многим подросткам трудно разговаривать о сексуальности. Добавьте только что открывшийся факт заражения ВИЧ, и это станет почти невозможным. Лара старалась больше узнать о себе и о своей сексуальной принадлежности именно в то время, когда обнаружила, что заражена ВИЧ. Она осознавала не только то, что у нее есть сексуальные желания, но и то, что эти желания правильные. Она исследовала многие вопросы, о которых могла бы узнать в школе.

Школа Лары — не единственное учебное заведение, в котором действуют усеченные и, возможно, вредные программы предупреждения. Доктор Элайн Ятс, детский и подростковый психиатр, широко известная благодаря работе по сексуальному просвещению, считает, что в США проблема молодежной сексуальности имеет шизофренический характер. Молодежь подвергается воздействию разнообразных средств массовой информации: музыкальные клипы, телевидение, кино и т. д. Ежедневные дозы информации масс-медиа представляют подростков так, будто им нравится безответственный секс или сексуальная эксплуатация. В то же время культура требует, чтобы они полностью воздерживались от сношений.

Доктор Ятс выделяет бессознательные факторы, препятствующие более эффективному сексуальному просвещению молодежи, в том числе и специализированному, касающемуся ВИЧ-инфекций. Первым фактором является неспособность признать, что молодежь («дети», по мнению многих американцев) сексуально активна. Например, Лару воспринимали как «маленького ангела». Зачастую игнорируются статистические данные, свидетельствующие об очень раннем начале сексуальных отношений. Когда я разговариваю с родителями о сексуальной активности молодежи, даже здесь в умудренном и прогрессивном районе Бухты они нередко полагают, что это какие-то другие дети занимаются сексом в каком-то другом городе.

Вторым бессознательным фактором является идея о заслуженном наказании за сексуальную активность, которая была так широко распространена в общине Лары. Эта идея базируется на весьма упрощенным представлении: поскольку сама по себе сексуальная активность — это плохо, значит, плохи и те, кто занимается сексом. Эффективное сексуальное просвещение должно идти только по пути «естественного закона» наказания плохих людей за плохие дела.

Лара верила, что сексуальность уже сделала ее «плохой» и что она неисправима. Некоторые из этих мыслей были сознательными, но много она не осознавала, пока через несколько лет не стала лечиться у меня.

В программах сексуального просвещения и информации о ВИЧ особенно часто преподносится тезис о том, что сексуальность пагубна и наказуема. Они делают акцент в основном на сексуальных злоупотреблениях. Зачастую школьные курсы изображают сексуальное поведение как нечто ужасное, когда дети могут стать или становятся жертвами. Насколько другими были бы эти первые программы, если бы они концентрировались на нормальном сексуальном развитии, поощряли познание себя и здоровое сексуальное любопытство. Программы для детей начальной школы перерастали бы по мере изменения потребностей детей во всеобъемлющие программы.

История Лары затрагивает вопрос о том, какой тип сексуального просвещения работает лучше. Программы, проповедующие воздержание (одна из них была в школе Лары), считают исключительной ценностью умение отложить сексуальное сношение. Конгресс Соединенных Штатов в 1998 году ассигновал 250 миллионов долларов на особые программы, которые учат воздерживаться от секса до свадьбы. Но проблема в том, что эффективность влияния, призывающего к воздержанию, очень ограничена. Даже наиболее хорошо спланированные и организованные программы воздержания не показали долгосрочных преимуществ по сравнению с программами безопасного секса, в результате которых поведенческие изменения заметны даже через многие месяцы. Программы безопасного секса тоже касаются проблемы воздержания, но особое значение придают информации, а также тренингу навыков и поведения. Они особенно важны для сексуально активных подростков, поскольку дают длительные эффекты и существенно снижают опасность рискованных поступков.

В Соединенных Штатах ВИЧ еще воспринимается как запретная тема. В 1913 году в книге «Тотем и табу» Зигмунд Фрейд писал: «В качестве отправной точки я снова возьму простой факт. У примитивных народов существует страх, что за нарушением табу последует наказание, как правило, серьезной болезнью или смертью. Наказание падает на любого, кто нарушит табу». В глазах Лары и многих других зараженные ВИЧ нарушили табу. Как же тогда можно ввести в действие план предотвращения СПИДа там, где он считается заслуженным наказанием за плохое поведение?

Распространенность ВИЧ в Соединенных Штатах падает, но не среди молодежи. По оценкам Центра контроля заболеваний, половину из сорока тысяч ВИЧ-инфицированных составляют люди в возрасте не более двадцати четырех лет. И Лара не одинока. Девочки более подвержены инфекции, чем мальчики. У них шейка матки и вагина еще находятся в процессе развития и во многом отличаются от соответствующих органов зрелых женщин.

Гетеросексуальные отношения, включая вагинальный и оральный контакты, являются наиболее распространенными путями заражения девочек. Очень многие девочки говорили мне, что хотят предохраняться, но их решимость слабеет из-за протеста партнеров. Жизненно важно научить девочек быть сильными и предохраняться. Необходимо лучше понимать, какая борьба происходит между девочками и мальчиками за использование презервативов. Доктор Джина Вингуд из университета Эмори беседовала с девушками из разных слоев общества о том, какую борьбу они вели со своими партнерами за использование презервативов. Она говорит, что многим девочкам легче отказаться от секса, чем уговорить своих партнеров использовать презервативы. Большинству труднее всего даются «переговоры», являющиеся важной частью сексуальных контактов. Этому есть много причин. Чаше всего сексуальные партнеры девочек старше их на три или четыре года. Один только этот факт сдвигает баланс сил, обеспечивая социальное и часто физическое преимущество старшему партнеру. Доктор Вингуд отмечает также, что девочки занимаются сексом, чтобы подтвердить свою физическую и сексуальную привлекательность. Эта не самая сильная позиция делает их более уязвимыми перед требованиями партнеров. Если девочка уверена в себе, ей легче ответить на вызов и настоять на своем. Важную роль играют также сексуальные злоупотребления. Девочек, с которыми плохо обошлись, легче запугать, они реже рассказывают об этом. Подготовка девочек к «переговорам» является важной частью их сексуальной готовности.

Мы с Ларой разговаривали о том, что она обсуждала с партнерами или кем-либо еще, когда была подростком. Большинство партнеров были старше ее и уверяли, что это совсем «безопасно». В конце концов она призналась мне, что не беспокоилась об этом, ей достаточно было секса. Настаивать на том, чтобы парень использовал презерватив, было так трудно.

Лара не отказалась от сексуальных отношений, хотя всегда использовала презервативы и сообщала партнерам, что она ВИЧ-инфицирована. Она боролась с проклятием ВИЧ-положительной. Пожалуй, наиболее важным было то, что она прекратила самобичевание. Вопреки чудесам медицины она остается ВИЧ-позитивной, но много работает над изменением другой части своего «наследия» для себя и других подростков.

Глава 10 ОБОРОТНАЯ СТОРОНА

Сексуальность, сила и принуждение

Я еще удивляюсь, почему не закричал тогда, почему ничего не сделал. Я остолбенел.

Гарт

Это тоже поразило меня, мама... Они вроде не спрашивали моего разрешения.

Агния

— Я здесь только по одной причине. Я не хочу, чтобы это случилось еще с кем-либо. Вы понимаете? — спрашивал восемнадцатилетний Гарт. В ожидании ответа он стоял у двери моего кабинета. Я интуитивно почувствовала, что он не собирается входить, если я не скажу, что поняла его. Я ответила утвердительно и пригласила пройти и сесть.

Гарт сел и принялся усердно развязывать тесемки на заляпанной коричневой кожаной папке, которую он вытащил из рюкзака. Со своего места я увидела стопку квитанций о вкладах, сообщений полиции и несколько подборок с вырезками из газет. Гарт аккуратно разложил их в ряд возле себя и снова взглянул мне в лицо.

— Сколько вы видели случаев, подобных моему?

— Ты двадцать пятый, Гарт.

— Двадцать пятый! Мой адвокат сказал мне, что вам известно много случаев, но двадцать пять... Двадцать пять мальчиков, обесчещенных священниками?

-Да.

— Так что я не единственный, — сказал он.

— Нет, не единственный.

— Почему так много?

— Я много раз задавала себе этот вопрос, Гарт. Никто не хочет выслушивать мальчиков, и многие годами ждут, чтобы рассказать свои истории. Это требует большого мужества.

— Да. У меня это заняло пять лет. Мне хотелось бы поговорить об этом быстрее, — придвинувшись к разложенным бумагам, он добавил: — Я сохранил эти чужие истории.

— Это помогло тебе?

- Да.

— И ты хочешь предотвратить подобные случаи с другими.

— Я делаю это, но двадцать пять, боже мой... Это кажется безнадежным, — он сглотнул. — И никто не говорит об этом.

— Ты говоришь об этом.

— Я хочу говорить об этом...

— Ты здесь. И это начало.

— А другие рассказывают об этом открыто?

— Нет, не рассказывают. Некоторые ждут больше десяти лет.

Я пока не хотел говорить об этом, но подумал о других детях. Боже, если этот парень еще делает это, то я покончу с собой.

Подобно многим другим подросткам, которые стали жертвами сексуального злоупотребления, Гарт нес на своих плечах слишком тяжелую ношу. Не Гарт, а злоупотреблявший священник был ответствен за то, что он сделал с другими детьми. Хотя Гарт должен был поверить, что он может что-то изменить. Он не был способен предотвратить злоупотребление по отношению к себе. Но у него была сильная потребность прекратить это по отношению к другим детям. «Я здесь только по одной причине».

— Гарт, то, что случается с другими детьми, важно, но не ты отвечаешь за это.

Он посмотрел на газетные вырезки, разложенные на коленях.

— Если бы они сказали что-нибудь...

— Если бы они сказали что-нибудь, то этого могло бы не случиться с тобой.

— Да. Глупо сердиться на них. В конце концов, как вы говорите, это сделали не они, а священник.

Гарту было нелегко выразить злость на других мальчиков, которые молчали. Сказав это наконец вслух, он не мог смотреть мне в глаза до конца сеанса. Все шло нормально. Мы сидели на полу, и Гарт читал мне выдержки из своей коллекции статей. Он еще не мог разговаривать о том, что произошло с ним, но по крайней мере мог читать истории о злоупотреблениях священника, а я слушала. Среди них были истории двух мальчиков, которых обесчестили в летнем лагере. Обоим было по тринадцать лет, в таком возрасте многие мальчики проходят период созревания. Это возраст начала, а не завершения развития, когда, по моим наблюдениям, пристают ко многим мальчикам. Первый рассказ Гарт прочел без видимых эмоций. Я заметила, что это потребовало от него больших усилий, даже нейтральный тон журналиста не мог замаскировать случившегося: содомский грех, физическое насилие, унижение священником, впоследствии благословившим одного из мальчиков. Эти истории было тяжело читать и тяжело слушать. Пока Гарт читал, я чувствовала, как в моем теле нарастает напряжение. Когда он отложил первую статью и принялся за вторую, я спросила, не хочет ли он сделать перерыв. Гарт покачал головой и продолжил чтение. С самого начала второй истории я поняла, что случаи обоих мальчиков очень похожи, по крайней мере жестокие действия описывались одинаковыми грубыми словами. Это был тот же самый священник. Гарт читал монотонно, и вдруг я услышала слово «ублюдок», произнесенное глубоким низким голосом. Гарт прочел истории других мальчиков и ушел, ничего не сказав.

После его ухода я заинтересовалась, действительно ли услышала то, о чем подумала. Я не была уверена. На столе моей помощницы в приемной я увидела конверт из оберточной бумаги. На его лицевой стороне была нацарапана мольба: «Пожалуйста, сохраните это». Внутри было только два рассказа о мальчиках из летнего лагеря.

На второй сеанс Гарт опоздал. Я ждала, размышляя над оставленными вырезками. Я была уверена, что истории в конверте имеют прямое отношение к его собственной, что он был «лагерным мальчиком». Но несмотря на сходство историй (тот же возраст, тот же священник, такое же злоупотребление), чувства и реакции жертв могли отличаться. На что это было похоже для Гарта? И что он почувствовал, узнав, что тот же самый человек делал подобное с другими детьми?

Гарт явился с опозданием на двадцать минут и начал быстро рассказывать, но не о злоупотреблении. Знаю ли я, что автобус 43 маршрута не всегда останавливается в Вилларде, ближайшем к моему офису? Если не выйти на этой остановке, то следующая будет у медицинского центра, а идти оттуда на двадцать минут дольше. Пока мы с Гартом обсуждали неправильное размещение остановок на маршруте, мне хотелось переключить разговор на его случай. Адвокаты просили меня побыстрее выяснить подробности и узнать, что может помочь лечению Гарта (если это возможно), а также постараться оценить, какой ущерб нанесен ему насилием. Я взглянула на оставленный мне конверт.

— Гарт, в прошлый раз ты мне оставил кое-что.

— Вы читали это? — на этот раз его взгляд встретились с моим.

— Ты сам уже читал мне.

-Да.

— Почему ты оставил мне именно эти истории, а не другие?

— Я рассчитывал, что с ними было бы легче.

— Для тебя или для меня?

— Для нас обоих, если бы я не рассказал вам.

— Ты думаешь, что это те же самые истории? Что если я прочту их, то узнаю твою историю?

— Подробности те же самые, — сказал он, — а ощущения...

— Ты мог разговаривать с кем-нибудь об этих ощущениях?

— Я сделал заявление адвокату, если вы подразумеваете это. Я написал его. Вам нужна копия?

— А ты хочешь дать мне ее?

— Мне легче ее дать, чем рассказывать об этом.

— Легче.

— Я хочу помочь другим мальчикам. Я хочу остановить такого рода дела.

— А как насчет помощи самому себе?

— Вы полагаете, что разговор об этом поможет мне! — Он на мгновение улыбнулся. — Все вы психиатры так думаете.

— На самом деле я не всегда думаю, что разговоры об этом могут помочь.

— Не думаете? — удивился Гарт.

— Иногда это слишком болезненно, а иногда дети просто не готовы к этому.

— Доктор Понтон, я ждал уже пять лет.

— Да, ждал. Это большой срок.

— Как мне начать, если я собираюсь сделать это?

— Ты уже начал, Гарт.

— В следующий раз я принесу вам мое заявление.

— Хорошо.

В следующий раз Гарт принес заявление и начал читать его.

«В тринадцать лет я впервые оказался вне дома в лагере. В то лето мои родители разводились, они хотели, чтобы я оказался подальше от их противоборства. В лагере был священник. Каждый вечер он присоединялся к разным группам мальчиков. Обычно он оставался с каждой группой на две ночи и выбирал двух мальчиков, по одному на каждую ночь. Все начиналось с того, что он стелил свой спальный мешок рядом со спальным мешком мальчика. Затем он предлагал помассировать спину каждому, и когда темнело, большинство мальчиков засыпали. В последнюю ночь путешествия он спал рядом со мной. Я помню, что он подтянул свой мешок ближе ко мне, и когда другие мальчики заснули, он расстегнул молнию с моей стороны. Я помню мягкий звук расстегиваемой молнии, затем он расстегнул и мой спальный мешок. Я лежал на животе и, повернувшись к нему, увидел его лицо, окаймленное светом угасающего костра. Он улыбнулся мне. «Не волнуйся, Гарт, теперь моя очередь потереть твою спину. Все будет в порядке, потому что ты такой удивительный мальчик». Я хотел что-то сказать. Я чувствовал, что мой рот шевелится. Я хотел говорить, но он начал растирать нижнюю часть моей спины, приговаривая: «Теперь твоя очередь, удивительный мальчик, только лежи тихо, и все будет здорово». Он продолжал гладить меня, временами запуская один палец в задницу и медленно двигая его туда и обратно. Сделав это, он вылез из своего мешка и взгромоздился на меня. Я остолбенел. Я почувствовал, что он шевелится на мне, и услышал его мычание. Когда его пенис вошел в меня, я почувствовал острую боль. Он снова и снова мягким голосом повторял «удивительный мальчик», продолжая вонзаться в меня, двигаясь назад и вперед, проникая все глубже и глубже, пока я не почувствовал его содрогания. Затем все прекратилось. Он был тяжелый, и я хотел только, чтобы он слез с меня. Мне было так стыдно из-за случившегося. Я был уверен, что с другими мальчиками этого не происходило. Я не мог уснуть всю ночь».

На середине Гарт перестал и начал просто рассказывать свою историю. Он запомнил ее.

— Теперь ты можешь говорить об этом, Гарт.

— Да, по крайней мере я рассказываю вам. Я продолжаю думать о том, что он делает это со многими другим детьми. Это так ужасно.

— Какая часть этой истории самая страшная для тебя?

— Кажется, я все время хотел убить этого парня. Он заставил меня чувствовать себя убийцей. Я так ненавижу его. Я продолжаю думать, как навсегда избавиться от этих барунов?

— Ну, прежде всего он был больше тебя и лежал на тебе. Было бы трудно уйти от него в окружении спящих мальчиков.

— Да, я знаю, но до сих пор удивляюсь, почему я не закричал, почему ничего не сделал. Я совсем оцепенел.

— Ты был в ужасе, Гарт.

— Я это знаю, но я ожидал, еще ожидаю от себя большего.

— Что бы ты хотел сделать?

Он засмеялся. Больно было слышать этот резкий смех.

— В том-то и дело, доктор Понтон, что вы задаете правильный вопрос. Мне хотелось бы изнасиловать мерзавца. Ну вот, я и сказал это. Я немногим лучше его.

— Но ты не сделал этого, Гарт.

— Нет, в любом случае не сделал.

В тот день после ухода Гарта я сидела успокоенная. Я обнаружила, что он испытывает целую гамму чувств по отношению к священнику: паралич, смешанный со страхом, желанием убить, изнасиловать его — все это он носил в себе годами. Но теперь Гарт по крайней мере начал рассказывать об этом.

В течение нескольких последующих недель я закончила работу с Гартом. Беседы с ним и подготовка его официального доклада заняли гораздо больше времени, чем предполагали я и его адвокаты, и мне понадобилось многократно спрашивать его. Наша совместная работа состояла из определенных этапов, и я почти не могла ее ускорить. Если бы я попыталась оказать давление, то Гарт замкнулся бы.

Пока мы работали, Гарт избегал единственной темы — сексуальных фантазий. С некоторых точек зрения нам нужно было бы поговорить и об этом. Из опыта работы с другими мальчиками, пережившими насилие, я знала, что в этой деликатной сфере насильник тоже оставляет следы. Я вспомнила свою работу с Джимом, двадцатилетним проектировщиком сетей, который пришел ко мне, потому что у него были трудности в работе с дисплеем. Перед ним всплывали образы отчаянно борющихся мужчин и мальчиков, которые заканчивались эротическими сценами. Джима это возбуждало и в то же время очень беспокоило. В ходе совместной работы выяснилось, что в восьмом классе Джим столкнулся с группой старшеклассников. Он надеялся, что ребята настроены дружелюбно, но они набросились на него и, громко смеясь, стали избивать. Один из мальчишек, от которого Джим меньше всего ожидал агрессии, даже порвал его нижнее белье. Джим не мог вспомнить точно, что случилось потом, помнил только, что бежал изо всех сил.

Воспоминания об этом происшествии долго преследовали его. Только спустя несколько недель после нападения он обнаружил, что его стали зачаровывать сцены противоборства между мужчинами и мальчиками. Он начал мечтать о таких сценах, а позже рисовать их и ходить на кинофильмы, в которых показывали такие насильственные действия. Это расстраивало и одновременно привлекало Джима, их образы преследовали его. Джим говорил, что в этих сценах он может в равной степени представлять себя как насильником, так и жертвой.

До прихода ко мне Джим ни с кем не разговаривал об этом нападении. Он был поражен тем, сколь сильны его чувства даже спустя годы после этого события. Он чувствовал себя преданным другими мальчиками, а особенно тем, кого считал своим другом, а всесильная память прочно закрепила в нем ощущение телесной слабости и полной беспомощности. В своих фантазиях он вновь и вновь проигрывал эти ощущения.

Двадцать пять мальчиков, с которыми я беседовала до Гарта, были изнасилованы в возрасте от одиннадцати до пятнадцати лет, обычно еще не имея никакого сексуального опыта, кроме мастурбации, когда они уже почувствовали эрекцию, но еще ни в кого не проникали. Беседуя с этими молодыми людьми, я наблюдала другие модели поведения. Каждый священник следовал своему шаблону поведения, независимо от того, скольких мальчиков он обесчестил, своему собственному причудливому «танцу обольщения». Почти всегда неотъемлемой частью этого «танца» было насилие: преимущество в росте, зажимание ног, заднего прохода, рта, иногда нашептывались угрозы: не рассказывай... ты заплатишь... никто и никогда тебе не поверит, ты мальчишка...

Насилие чаще всего совершалось в заведомо безопасных местах: ризнице, библиотеке, летних церковных лагерях. Каждый священник использовал свои слова, установки и действия по отношению ко всем обесчещенным мальчикам.

Хасси и его коллеги сообщают, что мужчины, пережившие в детстве насилие, чаще прибегают к алкоголю и наркотикам, более подвержены депрессии, имеют низкую самооценку, чувствуют безнадежность по отношению к будущему, озабочены контролем над своими сексуальными чувствами и внешним видом. Многие из тех, с кем я встречалась, страдали от депрессии. Все они имели низкую самооценку и чувствовали неуверенность в своем будущем. Большинство из них утратили тесные отношения с церковью. Насилие сделало их недоверчивыми к другим священникам и погубило их духовность. Исследователи заметили, что духовенство пользуется уважением и имеет особый подход к мальчикам, доверяющим их положению в церкви и общине, поэтому так трудно бывает выявить сексуальное злоупотребление. Если кто-то обнаруживает случившееся, то жизнь обесчещенных становится совсем кошмарной. Одноклассники обзывают их «мальчиками священника» и делают неприличные жесты. Многие отдаляются от общества, так как не могут ни с кем поделиться своей бедой.

Еще более разрушительное воздействие насилие оказывает на сексуальность. Многие живут в страхе повторного злоупотребления, хотя подобный случай произошел только с одним из двадцати пяти молодых людей. Некоторые приходили ко мне во время беременности своих жен, опасаясь собственных или чужих злоупотреблений по отношению к их детям. Все они боролись с сексуальными фантазиями, в которых присутствовали неясные фигуры, хватающие их, заставляющие раздвигать ноги или открывать рот. Они ненавидели эти эротические фантазии, вызывающие сильные чувства, хотели избавиться от них и притворялись, будто их не существует.

Роберт Столлер, психоаналитик и преподаватель Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, большую часть своей жизни изучал «темные стороны» сексуального поведения и фантазий, связанных с повторными проявлениями сексуальных злоупотреблений, которым подвергался человек в детстве. В работе «Секс и грех» он пишет о том, как плохое обращение в детстве преобразуется в воспоминания и сексуальные сценарии, которые люди, испытавшие его, воплощают в своей дальнейшей жизни. Эти сценарии порождаются силой, вызванной травмой, и включают в себя опасные, но возбуждающие способы поведения. Испытавшие насилие часто чувствуют прилив энергии. Большинство мальчиков, с которыми я работала, осознавали, что они были втянуты во внутреннюю борьбу темных сил, происходившую в самом священнике. Их собственные истории были очень болезненными, но в то же время могли сильно возбуждать. Это ужасное последствие подобных злоупотреблений по отношению к детям.

Не все мальчики или мужчины, пережившие сексуальное злоупотребление, способны обсуждать эту закономерность. Для многих она так навсегда и остается скрытой. Часто эта скрытность защищает их. Я с пониманием относилась и часто думала об этом во время работы с Гартом.

Мы договорились назначить заключительную встречу, когда он будет способен затронуть эту тему. Гарт читал подготовленный мной окончательный доклад, но вдруг остановился, дойдя до сцены у костра.

— Его лицо затухает, — сказал он мне, — понимаете?

— Не понимаю.

— Да, только тень или что-то еще и свет от костра. Это все, что я видел.

— Как часто ты это видишь? — До сих пор я не задавала Гарту такого вопроса.

— Почти каждый день.

— Слишком часто.

— Да, но так лучше.

Гарт рассказывал о своих фантазиях очень кратко, но я видела за ними гораздо больше. Ему были «нужны» фантазии со священником для того, чтобы мастурбировать. Это очень расстраивало его. Он чувствовал, будто священник ограбил его, отнял все прошлые и будущие фантазии, заменив их насилием. Гарт чувствовал себя униженным каждый раз, когда мастурбировал.

Для того чтобы помочь Гарту справиться с последствиями изнасилования. я порекомендовала ему четыре года лечения. Он позвонил мне, когда прошло почти три года. Не дожидаясь моих вопросов, он сказал, что образ священника ушел, осталось только ощущение, распространяющееся по всему телу. Лучше? Да, ему стало лучше, но на его жизни еще остается тень.

Почему жертвы насилия предпочитают молчать

Мальчики редко рассказывают как о физических, так и о сексуальных злоупотреблениях. Наша культура не слишком добра к «жертвам» — и женщинам и мужчинам. Но изнасилованные мальчики чаще стыдятся того, что с ними произошло, потому что наше общество предпочитает мужскую силу и самодостаточность.

Молчание мальчиков является только одной частью истории. Многие родители не верят своим сыновьям. Часто мальчики пытаются рассказать своим родителям о происшедшем, но те не дают им закончить и говорят, что священник такой славный и, должно быть, они вообразили это. Родители Гарта принадлежали именно к такой категории. Он сказал им, что «думал», будто священник «трогал его», а они ответили, что он определенно ошибается. Многие священники и другие чины католической церкви в Северной Калифорнии долго хранили молчание. Когда обнаруживали «эпизод» со священником, провинившегося лишь переводили в другой приход, и он продолжал злоупотребления. Авторы книги «Благослови меня, отец, на мои прегрешения: Взгляд на сексуальные злоупотребления, совершенные римско-католическими священниками» пишут об этой часто замалчиваемой проблеме, предлагая необходимые действия. Редактор Томас Планте предостерегает, что ситуация не изменится, пока католическая церковь не пожелает открыто обсудить тему сексуальности. Кроме того, он говорит об отсутствии свидетельств того, что духовенство мужского пола чаще пристает к детям и подросткам, нежели духовенство, в состав которого наряду с мужчинами входят и женщины.

Не только священники преступают закон. Злоупотребления по отношению к мальчикам и девочкам совершаются служителями других культов, учителями, тренерами, чиновниками, вожатыми бойскаутов и другими взрослыми, которым доверена забота о детях и подростках. Сексуальное насилие является только частью этих историй, последствия насилия, как физического, так и эмоционального, вплетаются в память и фантазии, а иногда, к несчастью, и в поведенческие шаблоны. Никто не хочет такого наследия для своих детей.

Хотя мальчики и мужчины не говорят о злоупотреблении, его последствия часто проявляются по-разному. Ставшие жертвами сексуального злоупотребления мальчики чаще вовлекаются в насильственный секс в роли принуждающей или принуждаемой стороны.

Беседуя с Гартом, я говорила, что у него хватило мужества рассказать о том, что с ним произошло. Смелости и решимости ему придали рассказы других молодых людей, тоже переживших подобное. А поскольку он поделился своей историей, теперь она поможет другим мальчикам. Правдивый рассказ о таком происшествии не всегда считается мужественным поступком. Мужчин, ставших жертвами злоупотребления, часто считают слабаками за то, что они допустили это — ведь настоящий мужчина не позволит совершить ничего подобного. Конечно, такой взгляд является еще одной версией обвинения жертвы. Их могут считать и жалобщиками — настоящий мужчина разобрался бы с этим сам. Осознание и поощрение тех громадных усилий, которые требуются для того, чтобы решиться на подобный шаг, помогут нам лучше понять, что такое мужество.

При формировании отношения к случаям сексуального злоупотребления особенно важна реакция родителей и семьи. Если семья отрицает или игнорирует факт насилия, борьба детей и подростков становится еще тяжелее, а сама история может так навсегда и остаться нерассказанной. На детей, подвергшихся инцесту, последующее отношение семьи, где это произошло, оказывает не меньшее влияние, чем сам факт злоупотребления. Когда насильником является пользующийся доверием взрослый, дети, ставшие его жертвой, так сильно переживают предательство родственников, что надолго перестают доверять всем или большинству взрослых.

Ночные ужасы

Перед тем как войти в мой кабинет на первый сеанс тринадцатилетняя Энджи остановилась перед зеркалом, чтобы поправить брови. Проходя рядом, я заметила, что глаза ее подведены бледно-лиловыми тенями. На лице Энджи было много косметики. Некоторые девочки ее возраста пытаются стать консультантами по косметике. Я пригляделась внимательнее. Под глазами Энджи были следы наспех подправленной туши. Похоже, что накануне она плакала.

В этот момент мы увидели ее мать, открывшую дверь в мой офис. Энджи бросила на нее уничтожающий взгляд. Не надо было ее беспокоить. Джин, мать Энджи, уже и так выглядела побитой, как будто груз всего мира лег на ее плечи. Меня это не удивило. Из предшествующего телефонного разговора я знала, что за несколько дней она много думала о том, что произошло. Джин была изнурена. Я протянула ей руку, а она схватила ее и не отпускала. Я сказала, что сначала хотела бы поговорить с Энджи, а затем мы должны встретиться втроем. Джин кивнула.

Из телефонного разговора я знала, что она не спала последние двое суток. Полиция позвонила ей ночью в субботу. Энджи и ее подругу забрали с вечеринки полураздетыми и пьяными. Полиция сообщила, что они занимались оральным сексом с несколькими мальчиками. Во время вечеринки никого из взрослых в доме не было. Мальчишки были несовершеннолетними, в основном девятиклассниками. Энджи и ее подруга Ребекка учились в восьмом классе. Полицию вызвали недовольные шумом соседи. Большую часть воскресенья Энджи и Ребекка промучились с рвотой в палате скорой помощи детского отделения университетской клиники. Девочек допрашивала полиция, которая хотела знать, хочет ли Джин возбудить дело против мальчиков.

Энджи, которой на вид можно было дать шестнадцать, держалась так, будто половину жизни провела в кабинетах психиатров. Она ловко вписалась в кресло, стоявшее в моем кабинете, поправив спинку так, чтобы стало удобно. Многие подростки не были способны сделать этого даже на последнем сеансе. С моего разрешения она включила электрический чайник и заботливо выбрала травяной чай с фирменным названием «Смягчающий напряжение». Я почувствовала, что она готова почти ко всему, пожалуй, кроме того, о чем нам с ней предстояло разговаривать. Энджи налила чаю нам обеим, я поблагодарила ее, обратив внимание на интересный браслет на ее запястье.

— Это для безмятежности.

— Безмятежности?

— Да, браслет, все у нас в группе носят их. Они бывают разные: одни для созидания, другие для любви, третьи для силы ...

— А ты выбрала безмятежность.

— Странный выбор, да?

— Странный?

— Ну, да, учитывая мою ситуацию.

Я тоже так думала, но знала, что ей лучше сказать это самой.

— Ты хочешь рассказать об этом? — спросила я.

— Нет, но моя мама говорит, что должна. Полиция хочет знать подробности.

— Ты разговаривала в полиции?

— Да, но я совсем ничего не помню. Мне еще выворачивает все кишки.

— Что ты помнишь?

— Что-нибудь?

— Да. Например, помнишь ли ты, как вы с Ребеккой попали на вечеринку?

При упоминании вечеринки глаза Энджи стали дергаться, она начала сильно тереть их еще до того, как поток туши устремился по щеке. Она принялась кусать ногти и схватилась за живот, временами складываясь пополам. Энджи глубоко дышала, захватывая ртом воздух и не могла говорить. Я поставила коробку с бумажными платками у ее ног. Она посидела несколько минут, сдерживая себя и постепенно регулируя дыхание.

— Энджи, мы можем не торопиться.

— Нет, все нормально, — она вытянула бумажную салфетку и привычным движением убрала потеки туши. — Я в порядке.

Энджи не была в порядке. Ее тело еще оставалось напряженным, как будто она ощущала тошноту, хотя ее перестало трясти. Я заметила, что яркий макияж и одежда в обтяжку, как у взрослой женщины, теперь перестали делать ее старше. Она выглядела как десятилетняя девочка в маминой одежде.

— Энджи, здесь мы можем распоряжаться временем. Я знаю, что полиция торопится, но мы не должны.

— Все нормально. Я уже в порядке. Я обойдусь. Вечеринка. Ну, это идея Ребекки. Я ночевала у нее, когда позвонил Тревор. Он сказал, что у него дома сейчас собрались знакомые ребята. Он сказал, что любит Ребекку и еще, что этот девятиклассник, действительно горячий парень и ди-джей, втрескался в меня. Тревор живет в двух кварталах от Ребекки. Так что мы прокрались на улицу и ушли туда. Ее родители думали, что мы смотрим видеофильмы в гостиной. Мы пришли к нему домой, и там действительно оказалась куча самых известных в нашей школе парней.

— Ты тоже одна из известных в школе, Энджи?

— Что-то в этом роде. Девчонкам это непросто. Хотя Бекки известная.

— Нужно много работать, чтобы стать известной.

Было видно, что она почувствовала облегчение. Хоть кто-то может понять ее.

— Да, вы ухватили самую суть для всех. И мальчишкам, и девчонкам нужно много работать.

— Итак, вы с Ребеккой были у него дома?

— Да. Все ребята напились. Бекки сразу стала пить водку, много водки. У ребят была воронка. Они наливали туда спиртное быстро, в самом деле быстро. Получалось, что они могут быстро пить.

— А Ребекку они тоже поили через воронку?

— Да. Она немного захлебывалась, но Тревор только продолжал лить.

— Ты тоже тогда стала пить?

— Да, я пила, но не так, как они.

— Ты пила когда-нибудь до этого?

— Нет. Я только прихлебывала. Это не очень вкусно. Они говорили: ты что, не можешь попробовать? Ты же можешь. В любом случае на меня повлиял ди-джей. Он начал говорить, что я самая привлекательная девочка в школе. Мы разговаривали, и вроде все было хорошо. Тогда...— она снова начала задыхаться, — я оглянулась, и увидела, что Бекки взяла эту штуку в рот. Это было похоже на сумасшествие. Я не хотела смотреть.

— Что было потом, Энджи?

— Я разговаривала с ди-джеем и вся покрылась потом. Я думаю, что, наверное, упала в обморок или что-нибудь еще.

— Ты думаешь?

— Доктор Понтон, я не знаю. Я не знаю, что случилось потом.

— Ты не помнишь?

— Нет. Следующее мое воспоминание — палата скорой помощи и рвота. — В моем кабинете у Энджи не было рвоты, но она потела и дрожала, ее трясло. — Я такая глупая.

— Как ты думаешь, что могло произойти?

— Бекки сказала, что она помнит, как я дала одному парню затрещину, не ди-джею, а другому. Она вроде помнит, как пришла полиция.

— А ты не помнишь?

Она покачала головой.

Я пристально глядела на Энджи, размышляя. Ей только тринадцать. Все произошло так быстро... спиртное через воронку, я знала об этом методе. Ребята используют его, чтобы быстро напиться, но особенно тяжело было слушать о комбинации выпивки с оральным сексом, и со всем этим впервые пришлось столкнуться Энджи, которая была вынуждена больше пить, чем осознавать.

— Думала ли ты, Энджи, о том, что могла ты захотеть сделать?

— Нет, я только хотела, чтобы этого не случилось.

— Ты сегодня ходила в школу?

— Да, моя мама организовала. С нами встретилась директор, с Бекки и ее родителями.

— Это помогло?

— Вроде. Мама хочет поговорить с вами о том, что сказала директриса. Мне кажется, у нее есть кое-какие мысли о том, что может помочь мне в школе. Наверное, возмещение ущерба и что-то вроде этого.

— Как ты пережила это?

— Я безумно боялась за маму. Во-первых, из-за всего вместе. Боже, я чувствовала себя ужасно, затем в это дело вмешалась директриса, потом меня притащили сюда увидеться с психиатром, узнать, не нападение ли это или еще что-нибудь.

— Ничего не пропало, Энджи. Что ты еще думаешь о случившемся ночью в субботу?

— Вроде того, что я больше никогда не буду делать это?

— Ну, если ты чувствуешь, что это тебя чему-то научило, как ты предотвратишь это? Мне интересно узнать, как ты считаешь, почему это могло случиться.

— Потому что я была глупа.

— В чем состояла твоя глупость?

— Я слишком много выпила.

— А как насчет секса?

Она опустила взгляд.

— Когда я оглянулась и увидела, что Бекки вытворяет с парнем, то была шокирована. Она самая известная девочка в школе. Она была пьяна, но...

— Но это очень рискованная ситуация.

— Да, и парни... Я думала, что Тревор действительно любит ее.

— Не похоже, чтобы тебе понравилось, как он с ней обращался.

— Нет. Хотя она проделала это с двумя ребятами.

— Под «проделала это» ты имеешь в виду оральный секс?

— Да. О чем она думала?

— Она была очень пьяна, да и ты тоже. Алкоголь изменяет взгляд на вещи.

— Я не помню ничего. Директриса сказала, что ни я, ни Бекки не соглашались на секс с этими парнями, так что мы не позволяли. Но мы были пьяны.

— Как насчет парней?

— При мысли о парнях, спускающих мне в рот, когда я без сознания, я просто становлюсь больной. Что если бы я задохнулась и умерла?

— Энджи, это недопустимо, что ребята занимались сексом в такой ситуации. Я очень сожалею.

- Но?

— Никаких «но». Ты была пьяна, но это не означает, что ты была согласна на оральный секс или на какой-нибудь другой вид секса.

— Вы действительно так думаете?

— Да, думаю. Это трудная ситуация, хотя непонятно, какой выбор был бы для тебя лучшим.

— Вы не думаете, что я шлюха? — Энджи впервые посмотрела мне в глаза.

— Нет, я думаю, что ты сделала неправильный выбор.

— Да, в этом вы правы.

— Ты хочешь присутствовать, когда я буду разговаривать с твоей мамой?

— Хочу.

Взглянув в приемной на лицо Джин, я увидела, что она плакала. В отличие от своей дочери, она не так заботилась о косметике, чтобы попытаться скрыть это. Я пригласила ее в кабинет.

— Доктор Понтон, директор собиралась позвонить вам сегодня.

— Прекрасно, Джин. Это важно. Я обязательно перезвоню ей, если она не дозвонится и оставит сообщение на автоответчике. Ваша дочь делает хорошую работу, рассказывая о происшедшем. Она осознала, что поставила себя в очень рискованное положение.

— Она сделала это? — Джин с удивлением посмотрела на Энджи. — Она не говорила мне такого.

— Боже, мама, я чувствую себя такой дурой.

Джин сидела спокойно, стараясь понять, о чем рассказала ее дочь.

— Джин, последние два дня для вас тоже были действительно трудными, — мягко сказала я.

Джин кивнула. После долгой паузы она заговорила надтреснутым голосом, дрожащим от слез.

— Энджи чувствует, что все испорчено. Ну, и я тоже так чувствую. Во время встречи с директором я думала только об одном: «Как я позволила этому случиться?»

— Почему вы думаете, Джин, что вы позволили этому случиться?

Она покачала головой и прошептала:

— Наверное, я плохая мать. Я должна была лучше присматривать за ней. Этот секс, он шокировал меня.

— Меня тоже шокировал, мама, — сказала Энджи; ее голос стал выше и напрягся от слез. — Не похоже, чтобы они спрашивали у меня разрешения.

— Я знаю, Энджи, но вы улизнули, чтобы пойти на эту вечеринку, вы напились...

Пока мать говорила, по щекам Энджи текли слезы.

— Мне и так плохо, пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя еще хуже. Я уже чувствую себя грязной, как шлюха. Ты тоже так думаешь?

При упоминании слова «шлюха» рот Джин открылся.

— Энджи...

Крича и плача одновременно, Энджи выплевывала слова:

— Что ты думаешь, мама, о словах директора: «Какую репутацию нам защищать?» Она имела в виду не парней, мама. Это Бекки и я. Мы шлюхи, мы те, у которых теперь нет доброго имени.

— Энджи, — сказала Джин, — послушай меня. Ты не шлюха.

— Но я чувствую себя такой.

— У нас есть над чем работать, — сказала я. — На это может потребоваться некоторое время.

— Я думаю, что теперь все считают меня шлюхой.

— Энджи, — сказала я, — ты помнишь о том, что мы говорили о неправильном выборе?

— И теперь ты не одна, — сказала Джин.

— О чем вы говорите? — плакала Энджи. — Бекки? Вы думаете, что Бекки тоже шлюха?

— Нет, Энджи, — сказала Джин. — Я имею в виду себя. Я тоже сделала плохой выбор. И может быть, не один.

— Так что теперь я повержена навсегда? — спросила Энджи.

— Давай остановимся на минутку, Энджи, — предложила я. — Я думаю, Джин сказала только, что как мать она тоже сожалеет о своих решениях. Давайте разберемся, можем ли мы поговорить о том, какие у нас есть варианты выбора.

Джин заговорила первой.

— Полиция хочет знать, хотят ли Энджи, или Бекки, или родители Бекки и я возбудить дело против мальчиков?

— Знаете ли вы, Джин, что это значит?

— Я не вполне уверена. Они говорят, что Энджи была... — Джин глубоко вздохнула. — Энджи была слишком пьяна, чтобы стоять, и нельзя было ожидать от нее физического сопротивления или протеста, что она не могла быть добровольным партнером.

— Вы согласны с этим?

— Да.

— А как ты, Энджи?

— Я согласна.

— Энджи, — сказала Джин, — они еще предупредили, что это дело может быть отвратительным. Что мальчики могут оспаривать все и говорить, что ты согласилась на секс до выпивки.— Она внимательно следила за лицом девочки. — Я не уверена, что ты выдержишь такое давление. Я не уверена, что хочу этого от тебя.

К этому времени весь грим сошел с лица Энджи. Она выглядела старше и сильнее.

— Мама, я знаю, что смогу. Это то, что люди сказали бы обо мне, Бекки и тебе. Я только не знаю обо всем этом.

Энджи, Джин и я не смогли выработать решение до конца нашей встречи, но мы пришли к соглашению по двум вопросам. Они проконсультируются у адвоката по делам несовершеннолетних и попытаются понять, что может случиться при возбуждении дела против мальчиков. Я поговорю с директором, которая уже позвонила мне во время нашего сеанса. Джин поговорит с отцом Энджи, который живет в другом штате, и расскажет ему о случившемся. Они обе хотели внести свой вклад.

После ухода Энджи и Джин я перезвонила директору. Я очень хорошо ее знала, потому что часто выступала в этой школе, рассказывая об отношениях между родителями и учителями. Она сказала мне, что в самом деле беспокоится о репутации Энджи и Бекки, но и о репутации школы тоже. Знаю ли я, что вся эта история грозит взрывом?

Я спросила, что она думает о происшедшем.

— Если делу дать ход, то оно будет ужасным для этих девочек. Замешанные здесь мальчики никогда не скажут правду.

— Так что же вы предлагаете?

— Девочкам только по тринадцать, это разрушит всю их жизнь.

— Как же тогда, по вашему разумению, следует обойтись с мальчиками?

— Я не могу ничего сделать. Это случилось не в школе.

— Встречались ли вы с мальчиками и их семьями?

— Нет. Девочки и их семьи пришли сами. Я имею в виду, что это инициатива их родителей.

— Считаете ли вы, что родители мальчиков пришли бы, если бы вы их попросили?

— Я не знаю.

Поговорив еще немного, мы решили попытаться организовать встречу с мальчиками и их семьями и согласились поддерживать контакт. Несколько последующих дней мы много раз разговаривали с Энджи и Джин. Они действовали как команда, ищущая наилучшее решение. Со временем было решено подать заявление только на мальчика, который занимался оральным сексом с Энджи. Один из его приятелей подтвердил, что этот мальчик занимался сексом, когда она почти потеряла сознание. Районный адвокат предложил возбудить дело по обвинению в проступке, а не в изнасиловании. Энджи и Джин согласились с этим после долгих обсуждений с полицией и со всеми остальными. Ситуация с Ребеккой была совершенно другой. Мальчики сказали, что Ребекка согласилась на секс со своими друзьями еще до выпивки. Каждому участнику этой вечеринки не было и пятнадцати лет.

После нашего телефонного разговора директор хорошо поработала. Она вызвала мальчиков с их семьями и направила их на лечение. Она обсудила ситуацию со школьными адвокатами, и они разработали ролевую игру, чтобы все дети могли подумать о потенциальном риске алкоголя и наркотиков. Директор в конце концов решила свою главную задачу. Слухи прекратились, а репутация школы и девочек была спасена. По крайней мере, на время. Сначала просочилась информация о Бекки. Ее считали профессионалом орального секса, «школьным экспертом». Еще один инцидент произошел до того, как родители Бекки наконец организовали обсуждение с адвокатом. Ее популярность не пострадала, но самооценка снизилась.

История Бекки подтверждает, что многие дети 12—14 лет добровольно занимаются оральным и другими видами секса. Подобные истории убедили меня в том, что популярность чаще всего является дурной славой. И некоторые подростки предпочитают любую репутацию ее отсутствию. Иногда девочки чувствуют, что это повышает их статус. Мнение группы сверстников имеет для подростков особое значение, поэтому необходимо помогать девочкам учиться тому, как приобретать репутацию «мирными» сре3

дствами.

Жизнь Энджи тоже не была гладкой. О ней болтали мальчики, да и девочки тоже. Она защищала Бекки и себя, но устала от разговоров об этом. Она говорила мне, что чувствует себя так, будто должна носить значок с надписью: «Я совершила ошибку, но не только я». Стойкость этой девочки, которую я в первый раз увидела, когда с нее сошел грим, не изменила ей, и Энджи выдержала испытания. Джин научилась тому, чего никогда не хотела знать, например, как юридически формулируется изнасилование; кроме того, она убедилась, что ее дочь допустила ошибку, но сумела постоять за себя и идет вперед по жизни.

Вопрос согласия

И подросткам, и взрослым необходимо хорошо представлять себе, что на юридическом языке называется согласием на сексуальные отношения. Даже в наиболее прогрессивных штатах, где для сексуального акта требуется свободно данное согласие, закон не очень внятно определяет что это такое. Нарушением согласия считаются принуждение или физическая сила, но даже для принуждения нет четкого определения. В результате многие обвинители в случае изнасилования продолжают настаивать на свидетельстве о применении физической силы в большей мере, чем требуется для обычного сексуального сношения. Был ли изнасилован Гарт? Да, священник лежал на нем. У них было анальное сношение. Гарт не соглашался на него, но он не кричал и не сопротивлялся, разве что сжимал ноги. Он рассказывал мне, что остолбенел от шока. Кроме того, ему было тринадцать лет. Процессуально эта ситуация рассматривается как изнасилование только на основании возраста.

Энджи была слишком пьяна, чтобы протестовать. Также, как Гарт, она не сопротивлялась. Критики того подхода, который используется в США при обвинении в насильственном сексуальном акте, считают неправильным сосредоточиваться на определении насилия на основании применения физической силы. Они рекомендуют рассматривать это с точки зрения сексуальной автономии, иными словами, не были ли в конкретной ситуации проигнорированы права личности на собственный (его или ее) сексуальный выбор. И Энджи, и Гарт принуждались к сексуальным действиям, а их согласие не было получено. Нашему обществу в целом недостает знания об этой важной и пугающей сфере.

Изнасилование несовершеннолетними или несовершеннолетних является существенной проблемой. Результаты исследований несколько различаются, но молодежь в возрасте до двадцати лет ответственна за 18 процентов одиночных и 30 процентов групповых изнасилований. 11 процентов жертв изнасилования женского пола были в возрасте от 12 до 15 лет, а 25 процентов — от 16 до 19. Статистику по жертвам мужского пола получить гораздо труднее. Одно исследование сообщает, что 16 процентов изнасилованных мужчин подверглись этому в детском возрасте. Согласно докладу Министерства юстиции США от 1997 года 9 процентов жертв изнасилования составляют мужчины.

Зачастую насильник успевает надругаться над многими мальчиками, прежде чем вскроется злоупотребление. Важно понимать, что хотя изнасилование связано с сексом, оно служит не столько удовлетворению сексуальных потребностей, сколько подтверждению силы, потребности преобладать и управлять. Насилие гораздо чаще происходит в обществах, не уделяющих достаточно внимания защите всех своих членов. В Соединенных Штатах к таким категориям относятся женщины и дети. Насилие не является неизбежным, но для этого необходимо многое изменить. Ориентация культуры в этой сфере драматически воздействует на подростков. Исследования показывают, что многие юноши при определенных обстоятельствах считают допустимым насильственный секс. Например, многие подростки верят, что если девочка носит провоцирующую одежду, значит она напрашивается на изнасилование. Для разъяснения таких серьезных ошибок необходимо просвещение.

Венди Шалит пропагандирует возврат девочек к умеренности. Она полагает, что это от многого защитит их, в том числе и от изнасилования. Хотя ее позиция снова возлагает ответственность на жертву. Индустриальная культура США допускает слишком много насилия, поэтому нам нужно просвещать девочек и мальчиков о реальном риске. Девочкам необходимо знать о взглядах мальчиков на манеру одеваться. Но мы должны работать прежде всего над изменением всеобщей ориентации, чтобы нарушение сексуальных прав личности стало неприемлемым ни при каких обстоятельствах. Оно неприемлемо никогда. Это та сфера, в которой родители, школа и политики должны быть очень информированными и очень активными. Директор школы, в которой училась Энджи, в конце концов разработала программу для разъяснения учащимся недопустимости насилия на свиданиях и вечеринках, хотя сначала ей совсем не хотелось встречаться с мальчиками.

Я часто вспоминаю о первых адресованных мне словах Гарта: «Я здесь только по одной причине. Я не хочу, чтобы это случилось с кем-нибудь еще. Вы понимаете?» Я надеюсь, что все мы сможем понять и помочь в этих усилиях.

Глава 11 НЕ МОЕ ДЕЛО

Родители и секс

Раз я подслушивала, так теперь я вроде извращенка?

Кэси

Я знаю, что я не такой, как мой отец, но похоже, что могу стать таким.

Дерек

— Здесь надо быть только ей, а не мне. Только у нее есть сексуальная жизнь! — выкрикнула шестнадцатилетняя Кэси в первые минуты нашего первого сеанса. Ее мать Нина повторно вышла замуж. Она и направила свою дочь ко мне, настаивая на их совместном лечении.

Кэси продолжила. Она была одной из самых болтливых среди тех, кто не хотел лечиться у меня.

— Они с папой развелись после двадцати лет совместной жизни. Это во-первых. У них не все шло хорошо, так что ладно. Потом она встретила горячего парня, нового папу, не меньше. А могут ли папы быть горячими? Я так не думаю, хотя она, очевидно, думает.

— Давно ли твоя мама снова вышла замуж, Кэси?

— Они только что поженились и все время занимаются сексом. Что с ней случилось?

— Ты в самом деле думаешь, что здесь что-нибудь не так?

— Ну да. Ей за пятьдесят. Они похожи на белочек, такие милые. Такие слабые.

— Что ты ощущаешь в связи с этим?

— Я там, но ненадолго. Вы можете сделать для меня только одно — вытащить меня оттуда.

— Тебе не хочется жить там?

— Парень нормальный. Только не хочется быть там.

— На что это похоже?

— Я уже сказала: все время секс.

— Каковы ваши отношения с мамой?

— Обычно было здорово, — непрерывный поток слов Кэси приостановился. — Она классная мама, за исключением этого. Она всегда выслушивает меня. Она обычно видит дело с обеих сторон.

— И теперь тоже с обеих?

— Вероятно, да. Дело во мне. Я не могу вынести этого.

— Кэси, все это в целом очень серьезно для тебя. Похоже, что ты была очень близка со своей мамой, и ее повторное замужество сильно подействовало на тебя, особенно секс.

— Да. — Кэси замолчала и начала теребить свои косматые волосы, скручивая их в пучок.

— Ты встречаешься с кем-нибудь?

— Сейчас нет. В прошлом году у меня был друг.

— Похоже, что ты достаточно натерпелась с этим.

— В том-то и дело, похоже, что я должна встречаться, возможно, без секса. Это нечестно.

— Что в этом нечестного?

— Ну, свидания подростков. У родителей вроде все установилось.

— А с мамами твоих подруг так же?

— Нет, их жизнь запутана, а моя... она хорошая мама.

— Итак, хорошие мамы не ходят на свидания и не занимаются сексом.

Мы обе рассмеялись.

— В вашем изложении это звучит так смешно, — сказала Кэси.

— Но ты так думаешь?

— Да, наверно.

— А как насчет мамы?

— Да, — взгляд Кэси стал печальным. — Она говорила мне, что ее замужество с папой не было счастливым. У него часто бывали вспышки гнева. Он всегда старался управлять нами.

— Каким это было для тебя?

— Вообще-то тяжко. Я ведь очень любила его. Мама заступалась за меня.

— Как пошли дела после развода?

— Не так плохо. Я сама заступалась за него. Он старался измениться. Маме было очень трудно, но обычно она делала все хорошо.

— Мне трудно понять это, Кэси. Вы с мамой были и остаетесь очень близкими людьми, но вы обе прошли через множество изменений.

— Она сказала, что, может быть, я хочу, чтобы она была несчастной.

— А как ты думаешь?

— Я желаю ей счастья, но теперь я несчастна.

— Как ты пережила развод?

— Нормально. Я говорила вам, что им вместе не было хорошо. Дело только в том, что она так счастлива теперь.

— И это тяжело для тебя?

— Да. Возможно, она права. Я больше люблю ее несчастной.

— Может быть, так было чем-то легче для тебя?

— А?

— Ну, ты привыкла к этому. Вы были так близки, и никого другого не было. Кажется, тебе также действительно надоедает ее сексуальная жизнь.

— Да, но вы не можете это изменить.

— Держу пари, что ты права.

Через пару дней Нина, Кэси и я в первый раз встретились вместе. Нина, директор начальной школы, была одета в свободный серый брючный костюм. У нее были такие же густые и длинные темные волосы, как у дочери, только с одной стороны пробивалась седая прядь. Они задержались в приемной, доедая мороженое. Я заметила, что они едят его одинаково, с нижней стороны конуса к верхней. Возможно, они делали так, чтобы не испачкать ковер, но я догадывалась, что это указывает на их сходство во многом другом. Когда я прервала их, Кэси, помогавшая маме в школе, рассказывала историю об одной молодой учительнице.

— Так вот, мама, она не знала, что я твоя дочь, и сказала: «Эта директриса чересчур строгая». Потом она посмотрела на меня и все поняла. Она чуть не упала в обморок. Я ей сказала: «Не волнуйся, девушка, ты не за ту меня приняла».

— Так твоя мама, Кэси, не такой начальник, из-за которого стоит волноваться?

— Нет, учителя считают ее хорошей. Конечно, директорам положено быть страшными, правильно, мама?

— Правильно, Кэси.

— Нина и Кэси, вы обе выглядите так, будто заслужили премию года в номинации «Дочки-матери». Но вы сидите здесь, у меня в кабинете, о чем бы вам хотелось поговорить?

После короткой паузы Нина сказала:

— Мы хотим поговорить о сексе.

— О, мама, не надо снова о том же...

— Ну, Кэси, мы именно с этим попали в беду, давай сделаем еще попытку.

— Я уже рассказала ей все, — заявила Кэси, кивнув в мою сторону. — Все в порядке.

— Так что, теперь у вас нет недоразумений? — спросила я.

— Доктор Понтон, вы знаете, что я имею в виду. После нашего разговора я чувствую себя лучше. Мама стала больше времени проводить со мной.

— Так что все хорошо. Вы много разговаривали с мамой?

— Вроде того, — сказала Кэси. — Знаете, я сказала ей, что этот секс сводит меня с ума. Они стали вести себя тише, а я тоже стараюсь не прислушиваться.

— Ты слушала? О, Кэси...

— Это вроде шокировало меня, мама.

— Что шокировало тебя? — прямо спросила Нина.

— Это был не только шум. Вы были такими другими, такими счастливыми. То, что ты стала такой, говорит в пользу Брета... — она не могла найти слов и боролась с собой. — Мама, я рада, что ты счастлива. Ты заслужила это.

Я увидела, что у нее сохранились прежние ощущения.

— Кэси, но какие-то чувства у тебя остались.

— Да, остались, хотя ты и Брет всегда стараетесь быть вместе со мной. Мне жалко папу.

— Кэси, меня тоже удивляет ситуация с Бретом, — сказала Нина. — После развода я не ожидала встретить кого-нибудь. Мы с Бретом были просто хорошими друзьями, а потом произошло это. Я тоже отчасти чувствую неловкость из-за замужества с папой. Он и я очень старались.

— Я знаю, что ты старалась, мама. Может быть, если бы я была в колледже...

— Тебе трудно видеть это, Кэси.

— Ты такая счастливая и словно улетаешь куда-то далеко. Одна из моих подружек видела, как ты висела на Брете. Она сказала: «Твоя ли это мама?»

— Она что-нибудь еще сказала, Кэси? — спросила я, почувствовав что-то недосказанное.

— Ну, она удивилась, что ты такая сексуальная, ответила Кэси, глядя в глаза своей матери.

— Держу пари, что она употребила другие слова, — сказала Нина.

— Ну, нет... Не так, мама, но все в порядке... только это был удар.

— Что у твоей мамы есть сексуальная жизнь, — уточнила я.

— Да, это большое дело. И это удар.

— А сексуальная жизнь твоего папы действует на тебя таким же образом? — спросила я.

— Мой папа... Ну, у него бывают свидания, но я не так близка с ним.

— Значит это не то же самое.

— Вероятно, мама права. Мне надоедает видеть, какой счастливой сделал ее Брет. Я была единственной, кто делал ее счастливой, теперь все изменилось.

— Милая, — сказала Нина, — ты все равно делаешь меня счастливой.

Лицо Кэси засветилось.

— Прошу только об одном, не говори об этом так громко.

Нина улыбнулась. Я увидела, что она старается не захихикать. Кэси тоже улыбалась.

— Ну, — сказала я, — это выглядит смешно. Обычно в моем кабинете мамы просят детей не говорить слишком громко. Кажется, тебе еще есть что сказать, Кэси. Я думаю, твоя мама сможет выслушать то, что ты захочешь сказать.

— Гм. Я чувствую себя глупо... Но, мама, я хочу сказать про тебя, про Брета и про секс.

Мороженое у Нины кончилось, и я увидела, что она действительно слушает дочь.

— Попытайся, Кэси. Это не глупо.

— Я чувствую несправедливость по отношению к себе, будто тебе нехорошо заниматься этим по этическим или моральным соображениям.

— Потому что я мама?

— Может быть.

— Кэси, я понимаю твои чувства. Мы с твоим отцом долго ждали, прежде чем развестись. Все это время мы старались сохранить отношения. Это было нелегко. Мы оба многим жертвовали ради сохранения семьи. Большую часть времени я чувствовала, что мое счастье не так важно по сравнению со счастьем семьи.

— Ты так чувствовала?

— Да, и много лет, Кэси.

— Ну, это совсем нехорошо, мама, — она подошла и прикоснулась к руке Нины.

— Я знаю, Кэси. Но у меня не было легкого выбора. Ты упомянула морально-этические соображения. Для меня это окружающие люди и то, как ты к ним относишься.

— Хотя есть варианты, Нина, — сказала я.

— Да, они были. Кажется, я никогда не говорила об этом с Кэси. Я старалась защитить ее, — ответила мне Нина.

— Мама, лучше говорить со мной. Я могу понять.

— Я вижу, Кэси, что теперь ты можешь. Но несколько лет назад ты была слишком мала.

Нина и Кэси продолжали разговаривать в течение этого и следующего сеансов. Нина была хорошей матерью. Она больше рассказала дочери о своем выборе, но я заметила, что она все еще пытается сгладить углы и недооценивает масштаб восприятия своей шестнадцатилетней дочери. После окончания сеансов я почувствовала, что их взаимоотношения улучшились: столкновения еще были, но они уже могли откровенно разговаривать друг с другом.

Последние встречи мы провели порознь. Мой сеанс с Кэси был просветительским: не столько о том, что она не может говорить, сколько о том, что может. Мы продолжали разговаривать о ее ощущениях, связанных с недавним сексуальным пробуждением ее матери.

— Да, она разговаривает не так громко, но кое-что мне все еще не нравится.

— Стало быть, уменьшение громкости не решило всех проблем?

— Вы говорите о мамином сексе? Ну, это прошло...

— Какие идеи, Кэси?

— Да много всего, но это выглядит так тупо.

— Сомневаюсь, расскажи об этом.

— Ладно. Они еще шумят, но я стараюсь не слушать. И она всегда так счастлива. Это надоедает мне. Сумасшествие, правда? Она меняет одежду. Она выглядит лучше меня. И потом она по всему дому оставляет ласковые записочки, а? Почему это так сильно досаждает мне? Я испорченная, да?

— Что заставляет тебя так думать, Кэси?

— Не похоже, чтобы я заботилась о ней. Я привыкла не задумываться о ней. Она превосходная мама.

— Похоже, ты порядком привыкла к такому положению вещей. Она заботилась о тебе, а ты о ней действительно почти не думала. Что ты думаешь о ее теперешней жизни?

После долгой паузы Кэси печально сказала:

— Так ей лучше, — и помолчав, добавила: — Я в некотором роде снова с этим парнем. Да. С ним действительно... хм... легко разговаривать. Мы виснем друг на друге, смотрим видеофильмы и прочее.

— Значит, жизнь изменилась не только у твоей мамы?

Кэси покраснела, и я увидела, что она пытается что-то скрыть. Я отвела взгляд, а когда снова посмотрела на нее, она покраснела еще больше.

— Мы с Чарли лежали на диване и смотрели видео. Он был печальный, так что мы обхватили друг друга руками, действительно обнимались. Тут Брет и мама открыли дверь. Они сказали только: «Ох, привет», и закрыли дверь. Я чувствую смущение.

— А какого поступка ты хотела бы от них?

— Наверное, не открывать дверь или, может быть, вести себя более нормально. Например, войти и посмотреть фильм вместе с нами.

— Но тебе показалось странным, что они закрыли дверь. Ты разговаривала об этом со своей мамой?

— Да. Она сказала, что с уважением относится к моей личной жизни.

— Звучит правдоподобно. А ты как думаешь?

Лицо Кэси стало пунцовым, а на лбу выступили капельки пота.

— Ну, я не соблюдала этого по отношению к ней.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что я шпионила за ними. Например, пыталась подслушивать.

— Из всего сказанного тобой раньше, Кэси, следует, что они были слишком шумными. А теперь похоже на то, что им трудно было избежать подслушивания.

— Да, знаете, я действительно подслушивала их у двери.

— Что ты думаешь об этом?

— Не знаю. Наверное, я была любопытна, но личная жизнь...

— Ты хочешь сказать, что не относилась с уважением к личной жизни матери?

Кэси не могла произнести ни слова, но быстро кивнула в ответ.

— Ты должна чувствовать себя очень плохо из-за того, что во время наших общих разговоров просила говорить потише.

Еще один кивок и тихие слова:

— Раз я подслушивала, так теперь я вроде извращенка?

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

— Когда живешь рядом с другими людьми, секс трудно скрыть. Ты видишь и слышишь. Каждый бывает любопытным, это стимулирует.

Пока я не произнесла слова «стимулирует» Кэси была согласна со мной. Теперь я почувствовала, будто сказала не то слово.

— Стимулирует означает, что ее секс возбуждает меня? Вы это хотели сказать? Потому что никак не возбуждает!

— Кэси, я не совсем хорошо выразилась. Я имела в виду, что тебе трудно быть рядом с мамой, когда она так сексуальна. Возникает множество чувств, — я тоже вспотела.

— Ладно, но это не возбуждает меня никоим образом.

— Понятно.

Я собиралась расспросить ее, почему, например, ей так не захотелось думать о том, что я сказала, но решила пока остановиться. Кэси уже было над чем подумать после нашего сеанса. Мы о многом поговорили в тот день. Она призналась себе и мне, что нарушала частную жизнь своей матери. Кэси могла разговаривать о начале своих отношений с Чарли, что было совсем нелегко для нее, девочки, ценившей свою частную жизнь и очень сердитой на себя за вмешательство в частную жизнь своей матери. Суровая критика собственного поведения обычна для подростков. Они предъявляют к себе и другим, включая взрослых, очень высокие требования. Они часто подходят с довольно жесткими «мерками» по отношению к ожидаемому поведению во всех сферах, а не только в сексе. Нередко их мышление бывает черно-белым, и они не очень уверенно чувствуют себя в зоне полутонов. Родители и взрослые могут способствовать формированию у них большей гибкости, способности рассматривать вещи с разных сторон.

Мой последний сеанс с Ниной тоже дал мне пищу для размышлений. Нина, так же как и ее дочь, анализировала свое поведение.

— Доктор Понтон. Мы с Бретом стали вести себя потише, но я помню, как вы говорили, что, помимо дел с Кэси, есть и другие проблемы, и я согласна с вами.

— Нина, даже если вы совсем замолчите, у Кэси все равно останутся сильные чувства. Вы развелись с ее отцом и снова вышли замуж, на этот раз очень счастливо.

— Это так. Я беспокоюсь о том, что у Кэси все перемешалось, но не уверена, что должна была поступить иначе. Она, вероятно, рассказала вам, что я зашла к ней, когда она лежала на диване со своим другом Чарли. Скорее всего, это было невинным, но она выглядела такой виноватой. Наверное, меня беспокоит, что моя сексуальность может каким-то образом подтолкнуть ее... — она запнулась.

— Подтолкнет ее к сексуальной активности?

— Да. Конечно, до встречи с Бретом я беспокоилась о том, как она будет относиться к замужеству, если будет думать, что это всегда похоже на мою жизнь с ее отцом. И как все это повлияет на ее нравственность. Я хочу, чтобы она была высоконравственным человеком.

— Нина, у вас есть какой-нибудь повод предполагать обратное?

— Ну, я развелась и влюбилась в кого-то еще.

— И вы беспокоитесь, что ваш выбор может отрицательно повлиять на нравственные ценности Кэси?

— Постоянно.

— В чем аморальность ваших действий?

Последовало долгое молчание. Наконец Нина заговорила.

— Как директор начальной школы я помогаю нашим учителям разрабатывать программы обучения нравственным ценностям, так что я много думаю об этом. Но когда вы, доктор Понтон, ставите передо мной такой вопрос, я осознаю, что дело не в моем преподавании и даже не в мыслях о развитии морали, здесь это не подходит. Умом я понимаю, что нравственные ценности детей разведенных родителей не хуже, но интуитивно боюсь этого. Так что, может быть, у меня есть предрассудок.

— Возможно, Нина. Детям разведенных родителей часто труднее дается это, но вы, кажется, слишком упрекаете себя. Вы такая же мать, помогающая дочери развить собственные ценности.

— Вероятно, даже больше работающая сейчас!

Среди матерей и отцов, с которыми я работала, только Нина была обеспокоена влиянием развода и последовавшей сексуальной жизни на своего ребенка. За последние тридцать лет американские семьи очень сильно изменились. Давид Элкинд, проникновенно пишущий об этих изменениях, говорит о переходе от первоначальных «замкнутых» семей пятидесятых-шестидесятых годов к «проницаемым» семьям девяностых годов. Замкнутые семьи не только включают в себя хорошо знакомых членов (работающий отец, мать-домохозяйка и дети). Они включают в себя также набор убеждений, группирующихся вокруг важности материнской любви и преданности семье, зачастую за счет потребностей и развития матери, и убеждений, что взаимоотношения в семье важнее взаимоотношений вне ее. Каждое такое мнение поощряло жертвы матери во имя того, что казалось полезным для семьи. Элкинд описывает проницаемые семьи девяностых годов совершенно иначе. Прежде всего они отличаются разнообразием форм, среди которых есть традиционные семьи, семьи с двумя работающими родителями, семьи с одним работающим родителем, смешанные семьи и разведенные семьи с соучастием родителей. Но наиболее важное из отмеченных им различий состоит в том, что эти семьи не так замкнуты, они общаются с внешним миром. Семьи девяностых годов стали другими для матерей. Большинство из них работает вне дома. Ответственность дома и на работе может быть огромной. Ролевое перенапряжение от перегрузки, как физической, так и эмоциональной, может стать чрезмерным. Нина, разрывающаяся между работой директора школы, ведением домашнего хозяйства и совместными с бывшим мужем обязанностями по воспитанию Кэси, осознавала это бремя, но предъявляла к себе слишком высокие требования. Она пыталась играть роль матери в замкнутой семье, постоянно доступной детям, и одновременно матери девяностых годов. Первым важным шагом для нее было прекратить упреки самой себе.

История Нины и Кэси затрагивает важный вопрос о том, каким образом нужно делиться понятиями о ценностях и морали, и другой наиважнейший вопрос — как помочь подросткам в развитии их собственных ценностей и морали. Ценностями являются такие источники качеств, которые считаются существенно важными для личности или группы. Мораль является частью ценностей, она более специфична и сосредоточивается на принципах отличения правильного от неверного. По мере развития подростков их вера в базовые принципы, опирающаяся на идеологические основы, начинает в большей степени относится к собственным ценностям молодежи, чем к ценностям, переходящим по «наследству» от родителей или властей. Это сложный процесс, который происходит в поздней юности, часто гораздо позже завершения физического и эмоционального развития. Мальчики и девочки полагаются на разные источники при развитии морали. У мальчиков существует тенденция полагаться на традиционные идеи о морали, делающей основной акцент на справедливости, в то время как девочки выделяют то, что относится к заботе о других.

Что означает все это для подростков и родителей применительно к сексуальной сфере? Для подростков чрезвычайно важно развитие ощущений своих собственных ценностей и морали в этой сфере. Они обижаются на то, что им говорят о необходимости таких ценностей. В процессе развития ценностей у подростков происходит внутренняя борьба. Они часто бывают строги к себе и другим, видят все скорее черным или белым, чем в полутонах. При дальнейшем усложнении общество нередко наклеивает им ярлыки полной бездухрвности, несправедливо превращая в козлов отпущения и озлобляя их.

Помощь подросткам при развитии ценностей в сексуальной сфере должна быть дружеской, взрослым следует выступать в роли руководителей, а не судей. Этот процесс тоже весьма нелегок, как и обучение принятию решения в рискованных ситуациях. Подростки учатся не только в разговорах со взрослыми, но и на примерах. Они внимательно следят за родителями и другими взрослыми. Нина разговаривала с Кэси о своем моральном выборе в период развода и повторного замужества. Сама она разделяла традиционные ценности, согласно которым женщина должна быть дома, жертвуя собой ради семьи и детей. Но в то же время ее поведение было совершенно другим. Нина работала вне дома и была инициатором развода и повторного замужества. Подобно своей матери, Кэси тоже считала, что повторное замужество и сексуальность матери аморальны. Поскольку это относится к сфере развития подростков, обсуждение таких событий с родителями особенно важно. После нашего сеанса Нина снова поговорила с Кэси, поделившись своими сомнениями относительно выбора, но отметила, что не видит в своих действиях ничего аморального, хотя ее выбор может идти вразрез с общественным мнением. Этот разговор дал Кэси еще одну возможность обсудить, что она считает неудобным в принятых матерью решениях.

История Кэси и Нины напоминает и о том, какое место в сексуальных делах занимает уважение к частной жизни. Когда я затронула этот вопрос применительно к отношениям Кэси и ее друга Чарли, девочка смогла понять, что она вторглась в частную жизнь своей матери. Из последующего разговора с Ниной я узнала, что после моих сеансов они с Кэси продолжали разговоры о частной жизни и о сексе. Диалог начался.

Главные новости

Подростки узнают о сексе не со слов взрослых, но и из их поступков. Я наблюдаю это ежедневно. Однажды мне позвонила миссис Уотерс, школьный адвокат. Она беспокоилась о шестнадцатилетнем Дереке, который был хорошим учеником и членом баскетбольной команды.

— Доктор Понтон, я не знаю, видели ли вы в утренней газете статью про его отца, известного бизнесмена. Бедный ребенок весь день просидел у меня в кабинете. Он не хочет ходить на уроки. Он уверен, что все ребята знают.

— Знают что?

— В статье говорится, что его отец обвиняется в сексуальном дом