КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420151 томов
Объем библиотеки - 568 Гб.
Всего авторов - 200542
Пользователей - 95489

Впечатления

кирилл789 про Стриковская: Купчиха (Любовная фантастика)

потрясающе.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Гончарова: Маруся-2. Попасть - не напасть (Фэнтези)

Интриги, расследования, тайны! А главное - абсолютно непонятно, чем же все закончится...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: На Пороге Дома (Фэнтези)

написана в 2014 году, значит пятой книги не будет, жаль.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Мир драконов (СИ) (Фэнтези)

ой, как мне эти идеи рабства не нравятся, увы. хорошо, что вовремя герои взяли свои судьбы в свои руки.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Стать Собой (СИ) (Фэнтези)

приключенчески.)
прекрасный автор.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Воплощение (СИ) (Фэнтези)

класс. других слов нет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Пруд двух лун (fb2)

- Пруд двух лун (пер. Ирина Тетерина) (а.с. Ведьмы Эйлианана-2) (и.с. Век Дракона: коллекция) 1.05 Мб, 563с. (скачать fb2) - Кейт Форсит

Настройки текста:



Кейт ФОРСИТ ПРУД ДВУХ ЛУН

ГОРБУН

В час, когда ночь особенно темна, когда ток крови замедляется до предела, а потоки энергии находятся на спаде, из леса вышли трое путников. Они осторожничали, внимательно оглядывая окрестности. Хотя ночь была ясной и в свете двух лун искристо поблескивали заснеженные вершины Сичианских гор, в низине клубился туман и тропинка терялась в таинственной молочной белизне.

— Ты кого-нибудь чувствуешь впереди, старая матушка? — спросила Изолт.

— На тропинке — никого, хотя на постоялом дворе, похоже, довольно людно. Давайте прибавим шагу — скоро мы сможем остановиться и передохнуть.

— Ты это твердишь уже целую неделю, — фыркнул Бачи, тяжело опираясь на суковатую дубину. — Мне уже надоело пробираться вперед по ночам и прятаться днем, точно перепуганный заяц! Когда мы займемся чем-нибудь полезным?

Старая женщина круто развернулась и посмотрела на него снизу вверх.

— Идем, Бачи, ты будешь рад, когда перед тобой окажется миска с горячим рагу. Ты ведь уже давно жалуешься на голод.

— Особенно если принять во внимание, что все, что мы ели за последние несколько дней, это суп из сморщенных морковин!

— Лучше добывать еду по пути, чем попасть в лапы Красным Стражам, пытаясь пополнить запасы, — мрачно ответила Мегэн и пошла дальше.

— Первой пойду я, — остановила ее Изолт, бесшумно выскользнув вперед. — Бачи, не уходи далеко.

Вскоре холодная пелена тумана совершенно скрыла от них звездное небо. Тропинка шла под уклон, и ветви деревьев угрожающе тянулись к ним сквозь серую мглу, точно руки огромных скелетов.

Горбун не смог сдержать пугливую дрожь, и Изолт бросила на него презрительный взгляд.

Их ноги увязали в грязи, а в отдалении, еле различимое в клубящемся тумане, виднелось озеро. Слева чернели постройки постоялого двора, освещенные горящими факелами. Из низенького здания до них донесся взрыв хохота.

— Ты уверена, что нам стоит заходить внутрь, старая матушка? — спросила Изолт.

— На улице холодно и промозгло, а до парома ещё несколько часов, да и не ели мы толком уже несколько дней, — раздраженно отозвалась Мегэн. — Можешь оставаться здесь, если хочешь, а я войду. — Толкнув тяжелую входную дверь, она напомнила: — Следи, чтобы твой плащ не распахнулся, Бачи.

— Я же не совсем дурак, — огрызнулся тот, шагнув следом за ней.

Три путника пробрались к очагу, перешагивая через тела спящих и кучи вещей. Огонь, горевший в очаге, был единственным источником света, если не считать лампы на столе, за которым четыре человека все еще бодрствовали, потягивая эль из больших кружек и играя в кости. Один из них оторвался от игры и сказал:

— Эй, здорово!

Мегэн вежливо ответила ему, придерживая плащ, в который куталась. Хозяин указал им на стол.

— Есть хотите? — спросил он. — У нас есть баранье рагу и еще овощной суп.

— Суп устроил бы нас куда лучше, — ответила Мегэн. Он кивнул и принес им деревянные плошки с густым супом и поднос с черным хлебом. — Я смотрю, у вас сегодня полно народу, — заметила она.

Хозяин кивнул и почесал бороду.

— Да, вчера ули-бисту скормили одну ведьму, поэтому все считают, что сегодня утром паром доберется до другого берега благополучно, ведь змей уже набил себе брюхо.

— Верно! — воскликнула Мегэн. — Похоже, нам повезло.

Хозяин усмехнулся.

— О, я все равно привяжу у края воды несколько козлов. Не стоит дразнить эту тварь. — С этими словами он вернулся к игре в кости, а три путника занялись своим супом, греясь у очага.

— Надо поспать, — сказала Мегэн. — В углах должна остаться чистая солома.

— Да все что угодно будет лучше проклятых камней, на которых я спал всю эту неделю, — пробурчал Бачи. Он поплотнее замотался в свой плащ и поднялся на ноги. Дрожащий свет лампы упал на его горбатую спину, придав ему еще более зловещий вид. Игроки подозрительно уставились на него, и он ответил им таким свирепым взглядом, что они украдкой перекрестились, отгоняя зло.

Вскоре все затихло, лишь потрескивал огонь в очаге да время от времени вздыхал или всхрапывал кто-нибудь из спящих. Изолт уткнулась лбом в колени и потянулась. Несмотря на всю усталость этих утомительных недель, она вовсе не собиралась спать, намереваясь быть начеку до тех пор, пока они благополучно не переправятся на другую сторону озера. Охранять Зажигающую Пламя Мегэн было ее почетной обязанностью, но несмотря на тишину и покой спящего постоялого двора, Изолт знала, что опасность подстерегает их на каждом шагу.

Почти три недели она и ее спутники не знали отдыха, преследуемые солдатами Банри. Изолт приходилось, сжав зубы, удерживаться от того, чтобы дать им бой. Эта игра в прятки казалась ей трусливой, хотя Мегэн и запретила ей нападать на них, сказав:

— Мы должны ускользнуть от них, не оставив следов, ибо у нас еще недостаточно сил, чтобы начать войну.

Теперь они направлялись в лес Мрака, огромный темный лес, покрывавший почти все берега озера. Там, в безопасности Сада Селестин, скрытого глубоко в сердце заклятого леса, Мегэн надеялась встретиться с сестрой Изолт, Изабо. Лесная ведьма говорила, что в Тулахна-Селесте они все будут в безопасности.

Сквозь ставни уже начал просачиваться свет, когда хозяин с топотом спустился вниз по лестнице, повязывая поверх килта видавший виды кожаный фартук и почесывая лохматую голову. Изолт, не желая привлекать к себе внимания, притворилась спящей, вполглаза наблюдая за тем, как он повесил над очагом котел с кашей и открыл ставни, впуская в комнату зарю. Спящие вокруг зашевелились, потягиваясь и зевая, а под закопченным котлом весело затрещал и вспыхнул огонь.

Мегэн села, показавшись вдруг себе невероятно старой и хрупкой в беспощадном свете начинающегося дня, а донбег высунул из ее кармана свой бархатный носик. Изолт помогла ей подняться на ноги, и лесная ведьма потянулась, распрямляя спину, и подтащила к себе мешок.

— Зря ты не поспала, — упрекнула она свою спутницу. — Я же сказала тебе, что здесь нет опасности.

Изолт удивилась, откуда старая ведьма узнала это, но покачала головой.

— Я высплюсь, когда ты будешь в безопасности, старая матушка, — ответила она.

— Хм, тогда приготовься к множеству бессонных ночей, моя дорогая!

Громкий звон колокола возвестил о прибытии парома, и постояльцы гурьбой высыпали на пристань, глядя на то, как широкодонная лодка, приводимая в движение облепленным тиной канатом, рассекает тусклую серебряную гладь воды. Фермеры сбились в одном конце причала, бросая косые взгляды на горбатую спину Бачи. Он нахмурился и злобно сверкнул на них своими необыкновенными желтыми глазами, взгляд которых, в сочетании с всклокоченными черными волосами и темной щетиной на щеках и подбородке, был очень устрашающим. Озеро, как обычно, было затянуто клубящимся туманом, но этим холодным ясным утром туман был негустым, и переменчивый ветерок легко разгонял его клочья. Как только паром ткнулся в причал, пассажиры хлынули на пристань, а ожидающие начали запрыгивать на паром; с борта и на борт в спешке полетели мешки с зерном и тюки с сеном. Никто не ждал, когда же морской змей поднимет из озера свою длинную шею. Сквозь туман донеслось боязливое блеяние козлов, привязанных на берегу, а те немногие животные, которых везли на пароме, были в плотных намордниках.

Путешествие по озеру проходило в той же нервозной спешке, и жилистый паромщик беспокойно оглядывал поверхность воды. Они успели пройти больше чем полпути, и в тумане уже замаячили спасительные стены Дан-Селесты, когда внезапно какая-то дородная матрона завизжала от ужаса.

— Ули-бист! - завопила она.

Все головы в ужасе повернулись туда, куда она указывала. Сквозь туман проступило длинное волнистое тело змея, огромными влажно поблескивающими кольцами вздымающееся над спокойной гладью озера. Его длинная шея и маленькая головка взметнулись высоко над носом парома, и казалось, что змей намеревается окружить его и раздавить. Все закричали, и мгновенно началась паника. Озерный змей издал оглушительный вой, и его бок — цвета морской травы — проехался вдоль борта. Паром закачался, и Изолт изо всех сил вцепилась в скамью, чтобы не полететь на пол. Одна только Мегэн не закричала и не упала, прямая и неподвижная, она стояла на носу, глядя в туман.

Змей хлестнул хвостом по палубе, выполняя какой-то сложный маневр в опасной близости от борта, так что паром угрожающе накренился и чуть не перевернулся. Изолт разглядела даже его гладкую чешуйчатую черно-зеленую кожу и массивные кольца. Бросив отчаянный взгляд на Мегэн, Изолт увидела, как старая ведьма наклонилась вперед, вытянув свою узловатую руку. На короткий миг толстое кольцо показалось из воды и потерлось о ладонь старой женщины, потом мелькнул огромный перепончатый хвост, и озерный змей ушел в глубину.

Еще дважды они слышали его жуткий вой, с каждым разом звучавший все глуше и глуше. Никто, кроме Изолт, не заметил мимолетного соприкосновения Мегэн с озерным змеем, хотя паромщик покачал головой и сказал:

— Ни разу еще не слыхал, чтобы ули-бист подошел так близко к судну и не потопил его!

Берег стремительно надвигался на них, выступая из тумана. Изолт разглядела огромные отроги гор, вздымающиеся из серой массы леса. Почувствовав внезапное беспокойство, она взглянула на город. Туман на миг расступился, и она увидела на пристани солдат в развевающихся на ветру красных плащах.

— Мегэн! — негромко позвала она.

Старая женщина оглянулась на нее и кивнула, натянув плед на голову так, чтобы он закрыл приметную белую прядь над ее лбом. Бачи тоже напрягся и поплотнее закутался в плащ. Изолт осторожно проверила свой маленький арсенал, висевший у нее на поясе, и несколько раз сжала и разжала пальцы, чувствуя, что замерзла и одеревенела после бессонной ночи. Мегэн бросила на нее предостерегающий взгляд, но ничего не сказала, поскольку паром уже ударился о причал и солдаты двинулись вперед.

Их было тринадцать, закутанных в свои красные плащи, чтобы не замерзнуть в сырости и холоде. Когда пассажиры начали сходить с парома, капитан, рослый, прекрасно сложенный мужчина с высокой переносицей и надменным выражением лица, шагнул вперед, зажав под мышкой украшенный перьями шлем. Он начал допрашивать фермеров, сверяя их ответы с кипой бумаг, которые были у него в руках.

Изолт заметила, что гордая осанка Мегэн куда-то делась, и она согнулась и зашаркала, как древняя старуха. Паромщик помог ей сойти на берег, и она со стоном вцепилась в его локоть.

— Все в порядке, бабушка, — ласково сказал он, — ули-бист уже уплыл.

Капитан недовольно посмотрел на толпу. У всех фермеров и их жен был до смерти перепуганный вид, но они, бесспорно, выглядели самим воплощением благонадежности. Потом его глаза приметили Бачи, и в них вспыхнул огонек.

— Так, что у нас здесь? — весело спросил капитан и направился к нему. — Горбун! Что ж, нам велели приглядывать за всеми калеками и прочими в таком же роде в окрестностях Дан-Селесты. Ведь главаря мятежников зовут Калека, верно?

Бачи ничего не сказал, лишь уголком глаза взглянул на гвардейца и уставился в землю. Капитан обошел вокруг него, ухмыляясь.

— Урод! Чудовище! Мы сбежали из цирка, да? — С этими словами он грубо толкнул Бачи, да так, что тот пошатнулся, и плащ, кончик которого был зажат в капитанском кулаке, съехал на сторону.

Показались огромные черные крылья, спрятанные под ним, и Бачи, уже успевший восстановить равновесие, вновь обрел величественный вид со своими широкими плечами, распрямившимися, когда он расправил необъятные крылья, подняв их высоко вверх.

— Святая Правда! — выдохнул капитан. — Да у нас тут ули-бист!

Солдаты бросились на Бачи, пытаясь завалить его на землю. Он громко закричал и начал отбиваться от них. Увидев, что он исчез в клубке кулаков и тяжелых подкованных башмаков, Изолт ринулась в бой, швырнув кинжал в горло ближайшего к ней солдата, и закрутилась на одной ноге, пнув другой еще одного в живот. Когда тот согнулся пополам, она ткнула локтем в горло третьего, а потом для верности поддала ему еще и коленом, так что он рухнул наземь как подкошенный.

Сделав безупречный кувырок назад, Изолт нанесла еще одному удар в спину, плашмя швырнувший его на землю, потом вихрем быстрых отточенных движений вывела из строя еще нескольких солдат, набросившихся на нее с другой стороны.

Капитан закричал, и некоторые из тех, кто держал Бачи, бросили его и накинулись на Изолт. Та вытащила свой кинжал из горла первого убитого и швырнула его в спину другого, слабо пытающегося встать, колесом выкатившись за пределы их досягаемости. Они попытались обойти ее с другой стороны, но она уже сняла с пояса восьмиконечный рейл и едва заметным молниеносным движением запястья метнула его в нападавших.

Они, как по команде, пригнулись, и рейл, вращаясь, просвистел над их головами, аккуратно перерезав сонную артерию солдата, стоявшего рядом с капитаном. Фонтан крови оросил причал. Капитан, чертыхнувшись, вытащил меч. Изолт улыбнулась и позвала рейл обратно в руку. Капитан быстро замахнулся на Изолт, но та втянула живот, и меч просвистел мимо всего лишь в дюйме от ее талии. Он снова и снова пытался ее ударить, но она каждый раз с улыбкой и без труда уходила от его удара. Побагровев, капитан замахнулся мечом, собираясь проткнуть ее, но Изолт в самый последний миг отступила назад, затем резко опустила руку ему на загривок, и он упал, выронив свой шлем, со звоном покатившийся по деревянной пристани.

На нее тут же набросились еще три солдата, но она ткнула одного под колено рейлом, а другого оглушила ударом кулака в висок. Стреноженный, первый рухнул на землю, крича в агонии, но второй просто потряс головой и снова набросился на нее.

Изолт уклонилась от его короткого копья и швырнула свой рейл, одновременно ударив ногой третьего нападающего. Ей удалось свалить второго, но третий ухватил ее за ногу и она сильно ударила его под подбородок, а потом вонзила в него рейл, который зажала в руке, как нож.

Второй солдат, шатаясь, поднялся на ноги и поднял палаш, но Изолт подпрыгнула высоко в воздух, подтянув колени к самому подбородку, потом развернулась в полете и пнула его в лицо. Приземлившись у него за спиной, она изо всех сил ударила его по почкам, а когда он упал, сорвала с пояса маленькую булаву и всадила ее прямо в нос солдату, пытавшемуся подобраться к ней сзади. Тот с воем схватился за лицо, а она, вцепившись в его копье, проткнула его насквозь, одновременно развернувшись так, что меч, запущенный ей в спину, отсек ему руку. Изолт толкнула мертвого солдата на нападавшего, сбив того с ног, но он ухватил ее за бедра и попытался свалить наземь.

Мегэн рванулась вперед, но Изолт так отчаянно боролась, что подобраться к ней было невозможно. Несколько пинков и ударов — и она уже освободилась от нападавшего на нее солдата, и откатилась в сторону от еще одного копья, воткнувшегося в то место, где она находилась всего несколько секунд назад. Изолт снова вскочила на ноги, без малейшего усилия отпрыгнув назад, отцепив от своей булавы головку и собираясь метнуть ее на кожаном ремешке. Солдаты заколебались, и она насмешливо бросила им:

— Что, струсили? Девчонки испугались?

Ошеломленный капитан, пошатываясь, встал на ноги и замахнулся на нее палашом. Она обеими ногами ударила его в живот, а потом со всего размаху опустила ему на голову свою булаву, снова подняла ее над головой и опустила на череп того солдата, который держал Бачи. Не дожидаясь, пока он упадет, она еще раз пнула одного из раненых солдат, попытавшегося дотянуться до своего меча, и отскочила за пределы его досягаемости, держа в руке его окровавленный меч. Теперь осталось всего трое солдат, да и те еле держались на ногах от ран, которые она нанесла им. Но и Изолт тоже выбилась из сил, а кровь, вытекшая из раненых, растеклась по причалу, делая доски предательски скользкими. Несколько минут солдаты пытались добраться до нее, но лишь одному удалось подойти достаточно близко, чтобы задеть ткань ее рубахи, разодрав ее. Она отразила его нападение быстрыми и сильными ударами и проткнула ему горло.

Опершись на меч, она ударила ногой вбок, попав одному в живот, но, упав, он увлек ее за собой на землю. Отчаянно молотя руками и ногами, она пыталась стряхнуть с себя его тяжелое тело, но было уже слишком поздно — один-единственный оставшийся солдат навис над ней и с торжествующим криком опустил свой меч. Но прежде чем смертоносное лезвие успело коснуться ее, он одеревенел и издал булькающий звук, меч выпал из его рук, а он начал заваливаться вперед, схватившись за конец копья, пронзившего его насквозь и вышедшего у него из живота. Изолт в изумлении подняла глаза и увидела суровое лицо Мегэн, которая только что отпустила древко.

— Ты убила его! — ахнула Изолт, стирая кровь с лица.

— Да, — мрачно подтвердила Мегэн. — Пойдем, нам надо уходить отсюда.

Она помогла Изолт подняться на ноги и подозвала племянника, скорчившегося у изгороди, зажимая живот руками, и чуть не плачущего от боли и ярости. Он, шатаясь, поднялся на ноги и поковылял вперед, таща за собой огромные черные крылья. Раненый капитан попытался встать, нащупывая свой палаш, но Изолт метнулась вперед и прикончила его одним ударом меча. Фермеры бросились от нее врассыпную, точно ожидая, что она нападет на них с клинком, с которого еще капала кровь, но Изолт, изнуренная до предела, опершись на меч, хватала ртом воздух.

— Пойдем, Изолт, — повторила Мегэн. — Надо бежать.

Девушка отбросила слипшиеся от крови рыжие кудри со лба и положила меч. Медленно и торжественно она перевернула ближайшего от нее мертвого солдата лицом вниз и расставила его руки в стороны. После этого она церемонно прикоснулась пальцами к своему лбу, векам, ушам и губам, сосредоточенно пробуя его кровь.

— Обними же мать нашу, смерть, как она обнимает тебя, и знай, что Белые Боги приняли твою кровь в жертву, — затянула она, потом неуклюже поднялась на ноги и двинулась к следующему трупу, вытащив рейл у него из горла и вернув его к себе на пояс.

Мегэн, все то время, что вокруг нее царили хаос и кровавая бойня, простоявшая безмолвно и неподвижно, с усилием выпрямилась, подняла руку и начала петь первые слова обряда мертвых.

— Мегэн! — Бачи был бледен, желтые глаза горели диким огнем. Его лицо и шея уже начали наливаться багровой синевой. — У нас нет времени!

Мегэн повернулась к нему.

— Изолт права, — ответила она. — Мы должны воздать должные почести мертвым.

Так в сером свете туманного утра они с Изолт исполнили ритуалы своих стран и религий: Изолт — пробуя кровь убитых и укладывая их так, как будто они обнимали землю, Мегэн — провозглашая слова древнего обряда. Когда они закончили, лицо Изолт было залито кровью, а рот и зубы почернели.

Пассажиры парома неподвижно лежали на земле, одни — скованные ужасом, другие — с изумлением. Изолт подобрала палаш капитана с замысловатым эфесом и черным от крови лезвием.

— Я забираю это как мою добычу! — звенящим голосом объявила она. — Заметьте, я оставляю оружие остальных, поскольку они дрались отважно, хотя и неразумно.

Старая ведьма повернулась и обратилась к толпе.

— Сегодня вы видели крылатого прионнса, — сказала она. — Знайте же, что все истории и слухи правдивы. Он действительно существует, и когда для Эйлианана настанет самый черный час, он придет и спасет вас всех.

— К чему нам крылатый человек, когда нас защищает наш Ри, — скривился один из фермеров.

По лицу Мегэн промелькнуло выражение глубокой печали.

— Ри может не всегда быть с вами и защищать вас, — ответила она. — Красный Странник, прошедший по нашим небесам, принес с собой знамения о войне и разрушении. Боюсь, что вести о наступлении Фэйргов правдивы, и говорят, что Ри уже не тот, каким был когда-то...

— Измена! — прошипела одна из фермерш. Мегэн повернулась и взглянула на нее.

— Я правду говорю, милочка, — сказала она, скидывая плед и демонстрируя белую прядь, вьющуюся через всю ее косу до самой земли. — Я — Мегэн Ник-Кьюинн, Колдунья Зверей, и я никогда не лгу! В полотно наших жизней вплелась алая нить, и нам предстоит встретиться с такой опасностью, какой мы не видели уже многие годы.

Не было никаких сомнений в том, что горцы узнали Мегэн, ибо по толпе пролетел единогласный вздох, и фермеры начали перешептываться — полуиспуганно, полуобрадованно. Многие из них переводили взгляды с нее на Бачи, и когда они заметили белую прядь в его черных кудрях и его орлиный нос, так похожий на нос Мегэн, по толпе пробежала еще одна волна возбужденного шепота, более громкого, чем в прошлый раз.

— Нас ждут тяжелые времена, в этом нет никаких сомнений! — воскликнула колдунья. — Но знайте, что ведьмы Эйлианана не исчезли — они настороже и они все еще защищают вас. Не бойтесь! Мы не враги вам.

С этими словами Мегэн повернулась и пошла прямо в клубящийся туман, а Изолт поковыляла за ней следом, стараясь держаться как можно ближе к старой ведьме. Бачи закутался в плащ из волос никс и, опять превратившись в горбуна, неуклюже зашагал за ними. Туман поглотил их фигуры, и они исчезли из виду.

КОЛЕСО ПРЯЛКИ ПОВОРАЧИВАЕТСЯ ВЕСЕННЕЕ РАВНОДЕНСТВИЕ

ПЕСНЯ СЕЛЕСТИН

Лес Мрака оказался темным и жутким местом. Островки, поросшие высокими соснами, перемежались огромными моходубами, увешанными серыми паутинами, вызывающими какое-то зловещее чувство. Повсюду плавали клочья тумана, скрывавшие переплетения исполинских корней, поэтому Изолт приходилось внимательно выбирать дорогу. Она держала свой арбалет наготове, положив на тетиву стрелу, ибо Мегэн сказала, что в заклятом лесу водится множество необычных существ, и Изолт пожалела, что забралась так далеко. Заметив, какими длинными стали тени, она развернулась и направилась обратно в Сад Селестин. Заходящее солнце все еще рдело на горизонте, а туман расстилался голубоватой дымкой, окутывавшей стройные деревья. Она дошла до поляны, где они расположились лагерем, и обнаружила Мегэн нетерпеливо меряющей поляну шагами, задумчиво нахмурившись.

— Вовремя ты вернулась! — сказала лесная ведьма. — Быстро мойся! Настало, наконец, весеннее равноденствие, и нам надо подготовиться. Сегодня Селестины соберутся в Тулахна-Селесте и, возможно, мы узнаем какие-нибудь новости о Изабо.

Изолт мгновенно повиновалась, зная, что такой тон в голосе Мегэн не стоит недооценивать. Колдунья места себе не находила с тех самых пор, как они добрались до Сада Селестин, поскольку там не оказалось Изабо, которую она рассчитывала найти. В саду не было ни единой живой души, если не считать лесных жителей, и, несмотря на то что Мегэн каждый день пыталась увидеть ее в своем магическом кристалле, она не смогла найти никаких следов своей пропавшей воспитанницы. После битвы на пристани трое беглецов поспешили как можно скорее добраться до спасительной тени Леса Мрака, слыша за собой тревожный звон набата. Старая колдунья кипела от гнева.

— Подумать только, а я-то хотела, чтобы Красные Стражи считали, что мы еще на том берегу озера! Теперь все искатели Оула накинутся на лес Мрака! После стольких лет, в течение которых мы пытались сохранить в тайне настоящую личность Бачи, позволить тайне выплыть наружу, и все из-за девчонки, которой следовало бы быть более осторожной!

— Это несправедливо! — сердито возразила Изолт. — Это же не я привлекла внимание солдат! Не я стащила с Лахлана этот грязный плащ!

— Нет, не ты, — тон Мегэн смягчился, но лишь самую чуточку. — Вы с Бачи оба первостатейные болваны! Почему ты не предоставила это мне, Изолт?

Изолт изумленно взглянула на нее. Что Мегэн могла сделать? Да из Бачи в два счета отбивную бы сделали, не вмешайся Изолт в драку, а потом их всех бросили бы в тюрьму. Там их допрашивали бы Пытатели Лиги Борьбы с Колдовством и приговорили бы к смерти, точно так же, как и ее сестру Изабо. Изабо лишь с огромным трудом удалось уйти от судьбы, но и то ее сначала жестоко мучил Оул. Если бы Изолт не вмешалась в драку и не убила солдат, их участь была бы столь же печальной. И все же Бачи не сказал ни слова благодарности, лишь поковылял вперед, нахмурившись больше обычного, а Мегэн бранила ее, точно она была нашкодившим ребенком, а не их спасительницей.

— Ладно, что сделано — то сделано, — сказала лесная ведьма. — Надо подумать, какую пользу можно из этого извлечь. По крайней мере, слухи о крылатом прионнса после этого будут распространяться гораздо быстрее.

Изолт, надувшись, вытерпела очистительные ритуалы Мегэн, на которых колдунья настояла как на необходимых перед тем, как пытаться проникнуть в заклятый лес. Им потребовалась почти неделя, чтобы пробраться через мрачные угрожающие деревья, но в конце концов они все-таки добрались до мягких лужаек и залитых солнечным светом аллей Сада Селестин. В самом сердце сада находился высокий холм, безупречно круглый и симметричный, с кругом из высоких камней, венчающим его зеленую макушку.

— Тулахна-Селеста, — сказала Мегэн, и в ее голосе радость мешалась с благоговением. Изолт была немного удивлена. После рассказов Мегэн она ожидала увидеть развалины величественного Города, но никак не этот скромный холм с простым кругом грубо обтесанных камней.

Они в молчании вскарабкались на холм и вскоре оказались над уровнем великанских деревьев, почти на той же высоте, что холмы и горы позади них. Камни, вдвое выше Изолт каждый, были накрыты другими камнями, образуя арки. На менгирах повсюду были выцарапаны символы солнц, лун, звезд и бегущей воды. По сравнению с замысловатой резьбой Башен, в которых Изолт выросла, они казались примитивными, как детские рисунки.

Внутри оказался всего лишь луг, а на нем еще камни, окружавшие пруд с зеленой водой. Окаймленная островками тростника, вода исчезала в пышных перьях осоки и клевера на западе, где когда-то из его глубин бил ручеек, стекавший по склону вниз и убегавший в лес. Радость на лице Мегэн медленно померкла, когда она не обнаружила никаких признаков чьего-либо присутствия ни на холме, ни в саду, и она угрюмо велела разбить лагерь и ждать.

— Наверное, Изабо скоро подойдет, — сказала она. — Может быть, она задержалась в лесу.

Когда они вместе собирали хворост и съедобные растения, Изолт заметила, что без тяжелого плаща Бачи движется гораздо легче, забыв даже про свою дубинку. Она решила, что это из-за того, что так он может удерживать равновесие при помощи крыльев, тогда как скрытые под плащом, они лишь мешают ему. Она начала раздумывать, почему же он не смог защититься тогда, на пристани. Он был высоким и крепким мужчиной, с мощными плечами и руками и парой убийственно когтистых лап. Почему он не воспользовался ими? Когда она спросила его об этом, он отвел взгляд, сжав зубы.

— Я думал, что Народ с Хребта Мира не задает вопросов.

— Разумеется, за это я тоже отвечу на твой вопрос, — сказала Изолт.

— Меня превратили в дрозда, когда мне было двенадцать, если ты помнишь, — огрызнулся он. — Меня только начали учить боевым искусствам, и хотя мне пришлось бороться, чтобы остаться в живых, пока я был птицей, теперь это все совершенно бесполезно.

— Я не понимаю почему.

— Я был дроздом четыре года, глупышка. Я скрывался в листьях, когда на меня падала тень ястреба, и улетал, когда видел, что эльфийская кошка вышла на охоту. Что мне теперь проку от этого?

— Но разве не ты распространял слухи о пришествии крылатого воина? Разве ты не готовишься к войне? Как ты можешь бороться за трон, если не в состоянии защититься даже от кучки солдат-недоучек? Ты отсиделся за спиной у девушки и у старой женщины...

— У тебя что, нет глаз, Изолт Дитя Снегов? Жизнь в облике когтистого калеки не способствует тому, чтобы стать воином. — Бачи неуклюже поднялся на ноги, языки пламени отбрасывали на его лицо зловещие тени.

— Почему? С такими плечами ты вполне мог бы стрелять из лука, ведь ты же такой сильный. Твои когти выглядят очень грозно. Не хотела бы я сойтись с тобой в рукопашной, если бы ты использовал свои когти так же, как это делает ястреб. И ты можешь нападать сверху, что дает тебе преимущество.

— Как я могу нападать сверху, если я не умею летать? — Бачи замахал крыльями, подняв такой ветер, что рыжие кудри Изолт сдуло у нее со лба. — Думаешь, эти крылья дают мне какое-нибудь преимущество, если не считать того, что они делают меня пленником моего собственного тела? Меня, Прионнсу Лахлана Оуэна Мак-Кьюинна, сына Партеты Отважного и прямого потомка Эйдана Белочубого, зовут ули-бистом и чудовищем. За мной, как за кроликом, охотятся солдаты моего собственного брата, и я вынужден постоянно жить скрываясь! Думаешь, я не хотел бы дать сдачи? Думаешь, я не мечтаю — обращаться с мечом так же ловко, как ты?

— Я могла бы научить тебя... — начала Изолт. Бачи отшатнулся от нее, снова закутываясь в плащ.

— Научить калеку, Изолт? Мне казалось, вы презираете слабых и убогих. Мне казалось, вы считаете, что беспомощных калек нужно оставлять вашим ужасным Белым Богам.

И, не дожидаясь ее ответа, он неуклюже ушел в темноту, оставив Изолт, багровую от стыда и ярости, стоять посреди поляны. Он сказал правду: слабых и больных младенцев в Прайдах выбрасывали, а тех, кто получал увечья в результате войны или несчастного случая, жалели и презирали. Она расстроилась, что Бачи об этом знает.

На следующее утро он поковылял в лес сразу же после того, как они доели свою кашу. Нахмурившись, Изолт искупалась и вымыла посуду в коричневом ручье, бежавшем между деревьев, на воде которого играли солнечные блики. Макушка зеленого холма, увенчанная Каменной диадемой, виднелась сквозь ветви массивного замшелого Дерева. Это зрелище моментально вернуло ей безмятежность. Подумаешь, какой-то вздорный горбатый болван рассердился и не хочет со мной разговаривать! Все равно он ничего для меня не значит...

Мегэн, поджав ноги, сидела на траве, вытаскивая из небольшого черного мешочка, стоявшего у нее на коленях, один за другим массу странных предметов. Ее донбег, Гита, носился туда и обратно, раскладывая то, что мог унести, в разномастные кучки.

— Волшебный мешок, — пояснила Мегэн. — Его соткала для Мак-Бренна одна из самых старых и мудрых никс. Эта бездонная сумка — очень полезная вещь при переезде или бегстве от неожиданных нападений. К сожалению, вытащить вещи оттуда можно только в том же порядке, в каком их туда клали, поэтому, если нужно найти что-то одно, это может быть очень утомительно.

Слушая лесную ведьму, Изолт помогала донбегу рассортировывать разнообразную утварь по кучкам, удивляясь некоторым необычным вещам, которые Мегэн решила захватить с собой в дорогу. Кузнечный молот и долото соседствовали со сломанной стрелой с белыми перьями и кружевной подвенечной фатой, — такой старой, что Изолт испугалась, как бы она не рассыпалась прямо у нее в руках. Там были прекрасные пледы с сине-зеленым узором, в который, точно огненная линия, вплеталась красная нить, а на высокой стопке книг, покачиваясь, стоял темно-коричневый глобус.

Изолт подняла шар за богато украшенную подставку и завертела его.

— А мы где?

Мегэн, не прекращая разбирать свою сумку, взглянула на глобус, и он осторожно выплыл из рук девушки и опустился на траву.

— Это глобус не нашего мира, — укоризненно сказала она. — Это один из двух глобусов Другого Мира, и если с ним что-нибудь случится, восстановить его будет нельзя. Поэтому я храню его в мешке, чтобы время не коснулось его. Пожалуйста, будь очень осторожна с моими сокровищами, Изолт. Многие из них я спасла от огня и предательства, и мне не хотелось бы, чтобы с ними что-нибудь случилось сейчас.

Она указала на одну из толстых книг, потемневшую от старости, в тисненом переплете.

— Это одно из величайших сокровищ Шабаша, и, спасая ее от Банри, я была в двух шагах от смерти. Это Книга Теней, и в ней хранится наше знание и история, а также множество могущественных заклинаний. Теперь, когда мы находимся в безопасности, в Тулахна-Селесте, я снова начну учить тебя и Лахлана.

— Магии? — радостно спросила Изолт.

Мегэн кивнула, но сказала:

— Но вам с Лахланом нужно учиться еще и многому другому: алхимии, географии и истории, кроме всего прочего. Вы оба настоящие невежды! — При этих словах Изолт уселась на пятки, а ее лицо приняло то выражение, которое Мегэн уже успела хорошо узнать. — Пожалуйста, без упрямства, Изолт, — предостерегла Мегэн. — Ты согласилась разделить свою участь со мной, и я действительно рада, что по воле Прях твоя нить пересеклась с моей. Я знаю, что это полотно украсит узор. Ты должна быть ко всему готовой.

Руки Изолт, лежащие на коленях, прекратили ходить ходуном.

— Кроме того, почему бы не воспользоваться возможностью и не научиться всему, что можешь? Знание — это сила, ты не можешь не понимать этого. Если тебе суждено когда-либо стать Зажигающей Пламя, как ты мечтаешь, ты должна быть готовой сделать для своего народа все, что в твоих силах. Я уверена, твоя бабка не хотела бы, чтобы ты здесь впустую тратила время.

Изолт молчала, только рыжие полукружья опущенных ресниц подрагивали на персиковых веснушчатых щеках.

— И, если меня не подводит память, твой отец впервые приехал в Башню Двух Лун, потому что узнал все, чему его могли научить мудрецы твоей страны. Он хотел постичь нашу мудрость и науки, и пока был с нами, упорно учился.

Подняв на нее глаза, Изолт сказала:

— Ты права. Быть Зажигающей Пламя — это гис Белым Богам. Выполнить его без усердия значит не воздать богам всех почестей. — Она запнулась, потом сдавленным голосом продолжила: — Позволь принести тебе мои извинения, старая матушка, и признаться в трусости и гордыне — худших из пороков. — Мегэн, казалось, очень удивилась и хотела что-то сказать, но Изолт хмуро продолжила: — Я боялась, что ты хочешь, чтобы я изучала твою мудрость для того, чтобы забрать меня из Прайдов и обратить меня на твою стезю; и я рассердилась на твоего племянника, когда он отверг мое предложение учить его, а я, возгордившись, думала, что ему следовало бы знать, что с моей стороны предложить ему это было огромной любезностью!

Мегэн удержала губы, готовые искривиться в усмешке, но ответила серьезно:

— Изолт, тебе не за что извиняться — все, что я хочу, это чтобы ты извлекла из своей силы все, что можно. Ты можешь вернуться на Хребет Мира, когда пожелаешь, хотя мне совсем не хотелось бы потерять тебя.

— Тогда я немного подожду и посмотрю, в какой узор ткачиха сплетет наши жизни, — точно так же серьезно ответила Изолт.

Мегэн была очень рада услышать ее слова, ибо они показывали, что девушка, по крайней мере время от времени, ее слушала, но решительно сказала:

— Не трогай парня, Изолт, это нехорошо. На него наложили действительно ужасное заклятие и он очень зол на колдунью. Ему и так сейчас нелегко.

Изолт открыла было рот, чтобы возразить, но вспыхнула и ничего не сказала, вспомнив ту хандру, которую у него вызвал ее вчерашний вопрос. Жизнь с этими южанами сделала меня грубой и высокомерной, подумала она. Задавать вопросы без позволения!

Когда Бачи, наконец, снова появился на поляне, его кудри слиплись от пота, на обнаженной груди и плечах живого места не было от царапин. Мегэн поманила его к себе, и ее морщинистое лицо было необычайно добрым.

— Послушай, Лахлан, мальчик мой, у меня тут для тебя килт и плед моего отца. И его сан-до и спорран. Я берегла их долгое время. Тебе нужна одежда, не можешь же ты идти по стране в старых штанах Изабо. Они тебе малы!

Бачи жадно схватил одежду, его топазовые глаза сверкали, хандру точно рукой сняло.

— Смотрите, на спорране герб Мак-Кьюиннов и на броши, которой закалывают плед, тоже. — Он повернул брошь, чтобы лучше ее разглядеть, и Изолт увидела эмблему — олень в прыжке с короной на ветвистых рогах. — Я не видел оленя, вставшего на дыбы, с тех пор, как был ребенком. — Его голос неожиданно сел. — А милый старый плед — мой отец никогда не носил ничего другого.

— Только не мой, — Мегэн погладила плед, свисавший с ее плеч. Глядя на его пышные складки, сколотые брошью с огромным изумрудом, нетрудно было поверить в то, что она происходила из рода Ри.

— Кто был твой отец, Мегэн? — спросил Бачи, поглаживая темно-зеленый бархат куртки. — Мне кажется, я никогда не знал точно степень нашего родства. Я просто помню, что ты всегда была рядом, когда я был ребенком.

— Да, я на самом деле всегда была рядом. Я была рядом, когда твой отец был младенцем, и твой дед, и прадед тоже. На самом деле, столько твоих предков играло у меня на коленях, что я почти всех их уже забыла. Ты мой правнучатый племянник — так будет наиболее правильно, если опустить примерно десять «пра».

В голосе Мегэн прозвучала такая ирония, что ни Бачи, ни Изолт так и не поняли, серьезно она говорит или шутит. Она улыбнулась и покрутила драгоценный камень у себя на груди.

— Моим отцом был сам Белочубый, — гордо сказал она. — Я его старшая дочь, а Мэйред Прекрасная, которая получила Лодестар после него, была моей младшей сестрой.

— Но Эйдан Белочубый умер четыреста лет назад!

— Нет, всего лишь триста пятьдесят девять. Он дожил до очень преклонных лет, мой дайаден, хотя и оставил престол, когда ему исполнилось семьдесят, решив, что пора дать шанс и дочерям. Мэйред получила Лодестар, а я — Ключ Шабаша в один и тот же год, в семьсот тридцать четвертом. Я никогда не забуду этот год.

— Но это значит, что тебе должно быть... — Бачи попытался в уме подсчитать ее возраст, но сбился.

— Напомни мне дать тебе несколько уроков математики, — сухо сказала Мегэн. — Мне четыреста двадцать семь лет, хотя спрашивать об этом было не слишком тактично с твоей стороны. Боже мой, я чувствую себя старухой, говоря об этом. Я почти забыла, как долго все это тянулось. Разборка бездонной сумки нагнала на меня ностальгию... Иди и надень килт и спорран моего отца, Лахлан, и носи их с гордостью, ибо он был воистину великим человеком, возможно, самым лучшим Мак-Кьюинном из них всех.

— Ты зовешь меня Лахланом. — Его голос был приглушенным. — Почему? Ты никому не позволяла называть меня Лахланом с того самого дня, как на меня наложили заклятие.

Мегэн улыбнулась и похлопала по его гладкой смуглой руке своей, узловатой и с набухшими синими венами.

— Здесь мы в безопасности. Можно не бояться подслушивающих ушей, никто не может увидеть нас здесь, под защитой Тулахна-Селесты, и никто из недругов волшебных существ не может приблизиться. Кроме того, мы уже объявили о тебе на причале. Тебе не кажется, что теперь уже половина Рионнагана знает, что один из пропавших прионнса нашелся? Я была пока не готова позволить Майе узнать, что ты жив и угрожаешь ее власти, но бойня на пристани меня подтолкнула.

Изолт стиснула зубы и промолчала.

— Так что, возможно, тебе уже пора прекратить быть Калекой и снова стать прионнса. Впредь я буду называть тебя Лахланом, и Изолт тоже, а когда мы соберем наши войска, они будут называть тебя Мак-Кьюинном, как и подобает.

Переодевшись, Лахлан вернулся; теперь он шагал с высоко поднятой головой и расправленными крыльями, и килт над его когтистыми ногами развевался в такт его горделивым шагам.

— Эта одежда не совсем по теперешней моде, — сказал он с сожалением, хотя и знал, что выглядит великолепно. Он накинул на обнаженные плечи плед и сколол его брошью с оленем, чей изумрудный глаз мерцал таинственным темным светом.

— Принеси мне рубаху, и я перешью ее для тебя. Если ты позволишь мне снять с тебя мерки, я могу сшить тебе рубаху с прорезями под крылья и под руки.

— Да, — быстро ответил Лахлан; он расстегнул брошку, державшую плед, и легко уселся перед Мегэн. Отблески костра играли на оливковой коже, подчеркивая очертания его груди. Изолт не могла отвести от него глаз, поскольку без Плаща Иллюзий Лахлан выглядел красивым мужчиной, мускулистым и с гладкой кожей. Даже в сложенном состоянии его крылья выглядели очень величественно, отливая синевой, точно крылья дрозда, а взъерошенные кудри падали на лоб каким-то очень, на взгляд Изолт, волнующим образом. Однако, напомнила себе девушка, он угрюмый и вздорный, грубый и неблагодарный. Когда Лахлан был весь замотан в полотно и надежно привязан к Мегэн мелькающей иголкой с ниткой, она проговорила тихонько:

— Я знаю, что ты сердишься, потому что Изолт заговорила с тобой о твоих крыльях и когтях, но тебе уже давно пора принять свое положение, Лахлан, и попытаться извлечь из него все что можно.

Удивленный, он попытался отшатнуться. Мегэн быстро схватила его, спокойно попросив:

— Подними-ка руку, парень. — Сколов полотно так, что он не мог двигаться, она продолжила: — Я знаю, что тебе пришлось нелегко и что ты до сих пор оплакиваешь своих братьев. Я и сама скучаю по ним и надеюсь, что, возможно, нам удастся найти кого-нибудь из них, все еще томящегося в теле дрозда... Хотя прошло уже тринадцать лет, сомневаюсь, что даже заколдованные, они смогли прожить так долго. Я вообще удивляюсь, как ты умудрился выжить за эти четыре года. — И она надолго замолчала.

Когда Мегэн заговорила снова, ее голос был тихим и твердым.

— Изолт предложила учить тебя борьбе, но ты был слишком горд, чтобы принять ее предложение. Сколь бы сильное отвращение я ни питала к насилию, должна сказать, что она права, ведь грядет война. Если знамения говорят правду, она будет страшной и кровавой. Ты твердишь, что хочешь отомстить Майе за ее колдовство и разрушить ее подлые планы, но вместе с тем отказываешься обрести силу и умения, которые будут тебе необходимы. Что за Ри из тебя получится, если ты не в состоянии ухватиться за возможность даже тогда, когда ее подносят тебе на блюдечке?

Даже в тусклом свете их костра Изолт заметила, как покраснел Лахлан.

— Отвяжись от меня, Мегэн! Ты только и делаешь, что пилишь и пилишь меня.

— Так ты хочешь отомстить Майе Колдунье?

— Да, прокляни Эйя эту бессердечную ведьму!

— Ты хочешь защитить людей, как делали все твои предки с тех самых пор, как наш предок Кьюинн привел их в эту страну?

— Думаю, да, — нахмурился он.

— Ты хочешь спасти Лодестар?

— Да, — ответил Лахлан после секундного замешательства, и в его голосе послышалась неожиданная нежность. — Он зовет меня, Мегэн, я все время его слышу. Я не перенесу, если он медленно погибнет без любви и прикосновений.

— Тогда отбрось свою гордыню и прими то, что мы с Изолт предлагаем тебе. У тебя есть способности, Лахлан, тебе не хватает только дисциплины и концентрации. Смирись с тем, что ты никогда не вернешь свое беззаботное детство и сильное безупречное тело, и выжми все из того, что у тебя есть.

— Ты не понимаешь, — сдавленным голосом проговорил он.

— Да нет, понимаю, мой мальчик, — в голосе Мегэн было больше любви и теплоты, чем Изолт когда-либо слышала. — Моя кровь кипит от ярости, когда я вижу, как обошлась с тобой Майя. Но я не могу вернуть тебе твой прежний вид, хотя и перепробовала все, что знаю. Ты должен принять свою судьбу, мальчик. Я долго об этом думала и не могу предположить, зачем еще Изолт была послана нам именно в это время, если не затем, чтобы научить нас тому, что она знает о битвах и воинском искусстве? Я верю в то, что ткачиха ведет свой челнок туда, куда нужно, и ты тоже должен в это поверить, Лахлан Крылатый.

Лахлан ничего не ответил. Когда Мегэн закончила перешивать рубаху, он безразлично натянул ее на себя и позволил ей пришить пуговицы на спине, вокруг крыльев, но так ничего и не сказал. Нахмурившись, он снова присел на корточки у огня и принялся хмуро ворошить угли прутиком. Изолт рискнула бросить на него взгляд и пришла в замешательство, когда он ответил ей пронзительным взглядом из-под сведенных бровей. На миг их глаза встретились, и Изолт смущенно отвела взгляд.

— Ты должна мне ответить на вопрос, Изолт Дитя Снегов, — с мягкой насмешкой заметил Лахлан.

Она храбро встретилась с ним взглядом.

— Да, это так.

Он удивленно поднял брови, потом снова уставился на угли.

— Тогда я, пожалуй, подумаю, о чем бы таком тебя спросить.

— Никогда не стоит тратить вопросы понапрасну, — согласилась она.

Он невольно улыбнулся, хотя и отвернулся так быстро, что Изолт успела заметить лишь складку на его щеке. Она улыбнулась про себя, вновь вернувшись к книге с заклинаниями, которую читала. Изолт каждое утро упражнялась со своим оружием на лесной поляне, оттачивая движения и позы и тренируя гибкость и силу. Обычно она делала это обнаженной, оставляя лишь башмаки да пояс с оружием, но Мегэн предложила ей не снимать штаны и рубаху, чтобы защитить бледную кожу от жгучего солнца. Изолт согласилась и очень обрадовалась позднее, когда заметила, что Лахлан наблюдает за ней из-за огромного моходуба. Воспоминание о том, как он смотрел на нее, когда она купалась, до сих пор отзывалось у нее в животе каким-то странным еканьем, и она обрадовалась, что не сняла полотняную рубаху, несмотря на жару.

Сначала у нее возникло было искушение продемонстрировать кое-какие из наиболее сложных движений в воздухе. Среди Шрамолицых Воинов Изолт была одной из самых ловких. Она могла совершать головокружительные кувырки и делать поразительные перевороты. Но вспомнив о том, что Лахлан всего лишь новичок, она стала делать то, что делала бы, если бы тренировала одного из своих юных учеников дома, в Гавани. Она показывала, как превратить сравнительно несложную последовательность движений в действенный оборонительный прием. Она снова и снова повторяла медленные плавные движения рук и ног, с каждым разом все усложняя и усложняя их; наконец она высоко подпрыгнула, одновременно ударив ногой вперед и вверх. Ей не надо было даже смотреть на Лахлана, чтобы удостовериться в его все возрастающем интересе, и она постепенно начала разнообразить, чтобы он понял, сколько существует примеров, которые можно использовать в борьбе.

К третьему дню Лахлан был уже сам не свой от желания попробовать исполнить все сам, и только тогда Изолт продемонстрировала ему, что могут сделать тренировка и дисциплина: она сделала несколько кульбитов, завершившихся кувырком в воздухе, после которого приземлилась на ветки его раскидистого убежища. Тогда он вышел из-за него, нахмурившись и скрестив руки на груди. Облачившись в одежду своего предка, он стал выглядеть одновременно гораздо более похожим на Ри и менее таинственным. Изолт замерла в ожидании.

— Почему ты всегда прячешь свои волосы? — огорошил он ее вопросом, потянув за длинный козырек ее полотняной кепки.

— Это тот самый вопрос, который ты хотел мне задать?

— Нет. Хотя мне хотелось бы узнать... Значит, ты хочешь научить меня бороться.

— Да, если ты не против.

— Мегэн, похоже, считает, что это может быть полезным. Только не пытайся поучать меня и не принимай этот свой обычный самодовольный вид.

— Сама любезность, как и всегда, Ваше Высочество.

Итак, пока Мегэн мерила шагами поляну и пыталась высмотреть Изабо в своем хрустальном шаре, Изолт начала учить Лахлана бороться. Сначала это было нелегко, поскольку он никогда не учился тому, чтобы шагать, как человек, или прыгать, как птица. Но постепенно он, по крайней мере, научился защищаться от нападения, а его движения, когда он ковылял по поляне, стали не такими неуклюжими.

* * *

Недели ожидания весеннего равноденствия дались Мегэн очень нелегко, и в этот вечер она была раздражительной и вспыльчивой. Когда они выпили травяной отвар, который им дала лесная ведьма, она сердито выбранила их, проверив на знание ритуалов равноденствия. Изолт и Лахлан выучили их накануне, но, возмущенные настроением ведьмы, они не смогли или не захотели вспомнить их.

— Тебе уже пора воспринимать ритуалы Шабаша всерьез, Лахлан! Ты должен знать все заклинания для всех праздников — не все они только ради показухи и мистификации...

— А зачем мне знать их все? Я стану Ри!

— Ты происходишь из рода самого Кьюинна Львиное Сердце, и в тебе дремлют великие силы. Ты не сможешь завоевать Лодестар, если эти силы так и останутся дремать. Ты должен знать о своих Умениях и Талантах как можно больше, прежде чем даже думать о Лодестаре. Хочешь быть Ри Эйлианана? Тебе понадобятся все твои силы, знания и мудрость, и все равно их не хватит...

— Да-да, я знаю, ты уже говорила мне все это раньше, — пробурчал Лахлан.

Мегэн неловко поднялась на ноги и начала собирать свои магические принадлежности.

— Так почему же ты тогда не слушаешь, что я говорю?

Она бросила Лахлану в руки охапку хвороста и надела Изолт на голову венок из вечнозеленых листьев. Гита вцепился в ее плед, и она развернулась и медленно пошла по направлению к Тулахна-Селесте.

— Если действительно так важно, чтобы я научился Умениям колдовства, почему ты на столько лет оставила меня у Энит? — внезапно вспылил Лахлан, шелестя крыльями. — Она же не ведьма из Башни, а всего лишь лесная знахарка, которая поет, чтобы заработать себе на еду.

— Может, Энит и не училась в Башнях, но у нее есть своя могущественная магия, — отрезала Мегэн, опершись на посох, чтобы отдышаться. — Ты знаешь, почему я оставила тебя у Энит, — продолжила она обеспокоенным голосом. — Ты все еще был больше чем наполовину птицей. Энит может приручить любую птицу, даже такую свирепую, каким был ты, похожий скорее на сокола, чем на дрозда. Она могла разговаривать с тобой на твоем языке...

— Петь, как дрозд, ты хочешь сказать, — нахмурился Лахлан. Подняв голову, он так запел, что у Изолт в горле встал соленый ком, и ей пришлось сглотнуть его, заставив себя не смотреть на юношу.

— Тебе было опасно оставаться со мной, — Мегэн говорила тихо и быстро. — За мной охотились повсюду, за мою голову была назначена награда, и все искатели страны пытались обнаружить меня. Я надеялась, что Банри не узнает, что тебе удалось пережить ее заклятие, поэтому мне пришлось надежно тебя спрятать. Ни у кого не было причин подозревать циркачей, и у Энит ты был в безопасности.

— Тем не менее, фургон циркачей — это не то место, где можно научиться премудростям колдовства, — не сдавался Лахлан. — Ты едва ли имеешь право упрекать меня в том, что я не знаю столько, сколько тебе хотелось бы, потому что ты оставила меня на воспитание у цыган.

— Да, ты прав, — с необычной кротостью ответила Мегэн, — но это не оправдание для того, чтобы не учиться теперь, когда ты снова со мной. Кроме того, ты знаешь, что сам захотел остаться с Энит, как только понял, что она связана с повстанцами. Ты ненавидел Банри и хотел бороться с ней.

— Да, потому что ты не хотела!

— Не говори глупости! — отрезала Мегэн, добравшись до увенчанной камнями вершины. — Ты же знаешь, что все это время я работала вместе с Энит, что я не могла свободно ходить по стране, потому что за мою голову объявили награду, а мое лицо знал каждый фермер и пастух. Ты просто не можешь вынести, что приходится работать в тени, тебе обязательно нужно покрасоваться перед всеми и заработать себе репутацию! Кроме того, ты ведь знаешь, что Энит пыталась научить тебя кое-чему из Умений Йедд, но ты всегда был слишком нетерпеливым и ленивым.

— Я едва помнил, как говорить, Мегэн, если ты еще не забыла об этом. Уйма времени прошла до той поры, когда я смог просто вызвать Единую Силу.

— Но ребенком ты всегда был очень силен, я так и не могу понять, почему ты теперь так боишься Силы...

Лахлан открыл было рот, чтобы возразить, но Мегэн повелительно подняла руку, требуя тишины, а сама опустилась на колени, как полагалось, прежде чем пройти через огромную каменную арку. Когда они прошли во внутренний каменный круг, солнце уже зацепилось за далекий пик Клыка, раскрасив ледник розовым и лавандовым. Наступил закат, время проводить обряды.

Весеннее равноденствие знаменовало конец зимы и мертвого времени и начало летних месяцев. Это была пора, когда магические потоки меняли направления, а в гармонии земли наступала перемена, ибо впервые после наступления холодной погоды день становился — столь же длинным, как и ночь. Будучи не таким важным праздником в календаре ведьм, как Бельтайн или Купальская Ночь, этот день тем не менее был одним из самых значительных, и его обычно праздновали, зажигая ароматические свечи, плетя венки и звоня в колокола. Хотя они были в лесу одни, Мегэн намеревалась отпраздновать равноденствие точно так же, как если бы Шабаш Ведьм все еще был в стране властью. Когда-то давно все семьи украшали свои дома ветками вечнозеленых деревьев и исполняли обряды, а из каждого деревенского молитвенного дома доносился громкий звон колоколов. Теперь, когда Шабаш был объявлен вне закона, а колдовство запрещено, лишь немногие отваживались праздновать весеннее равноденствие, да и те делали это втайне. Еще меньше было тех, кто перед этим проводил долгие часы, постясь и вознося молитвы, как потребовала от своих спутников Мегэн; а когда они произносили заклинания, это делалось вполголоса и с опасливыми взглядами.

С закрытыми глазами и венком из темных листьев на голове, Изолт перенесла одинокие часы Испытания, думая о покрытых снегом каменных пиках и белых долинах, всегда бывших ей домом. Изолт тосковала по Хребту Мира. Тепло этих зеленых холмов размягчало ее и замедляло ее движения, заставляя утопать в романтических грезах. И все же она гордилась, что пошла по стопам своего героя-отца, первого из их народа, кто пересек Проклятые Вершины и проложил путь в страну колдунов. Он погиб там — так она считала. Но драконы сказали, что он не мертв, а всего лишь где-то потерялся, и Изолт мечтала о том, как найдет его и с триумфом приведет обратно к бабке.

Пламя почти потухло, когда внезапно все чувства Изолт странно обострились. В кругу камней появился кто-то чужой. Распахнув усталые глаза, Изолт увидела три высокие бледные фигуры, медленно приближающиеся к костру. Она бесшумно положила стрелу на тетиву своего маленького лука и подняла его к плечу.

Без всякого предупреждения старая узловатая рука схватила ее, вынудив опустить арбалет. Если бы Изолт не узнала прикосновения Мегэн, она мгновенно убила бы ее, но в данный момент она подавила инстинктивное побуждение защищаться и выпустила из рук лук и стрелу.

Я же сказала, что мы здесь в безопасности, Изолт, когда ты научишься доверять мне? - раздался глубоко в ее мозгу голос ведьмы. — Если бы ты выстрелила и убила одного из наших хозяев, ты совершила бы великое зло, ибо Селестины — благороднейшие из всех существ, а мы укрываемся здесь благодаря их доброте. Научись думать, прежде чем убивать, дитя мое, иначе ты будешь таким же злом, как и те, кого мы пытаемся ниспровергнуть.

Изолт кивнула, хотя и наблюдала за бесшумным приближением таинственных фигур с недоверием. Может быть, Зажигающая Пламя Мегэн и была готова протянуть руку дружбы всем существам без исключения, но Изолт определенно не собиралась этого делать.

Селестины были высокими и худыми, с белыми волосами, струящимися у них по спинам. Их просторные одеяния из бледного шелка слегка мерцали, и их фигуры окружал еле видный светящийся нимб. В темноте их лица казались неразличимыми, хотя время от времени она видела блеск их глаз. Приложив пальцы одной руки ко лбу, они поклонились Мегэн. Воздух наполнился гулким гудением.

Мегэн поднялась на ноги, поклонилась и ответила им точно таким же низким и тихим гулом. Он походил на жужжание роящихся пчел, мурлыкание эльфийских кошек, дружный шелест листьев или шум дождя.

— Близится полночь, — тихо сказала Мегэн своим подопечным. — Скоро мы начнем петь заклинания и танцевать, а на рассвете Селестины своим пением призовут солнце к жизни. Вы можете присоединиться, если уловите мелодию; но если не сможете вытянуть звук, не начинайте. Это очень плохой знак, если песня прервется, а песня Селестин требует выносливости и умения контролировать свое дыхание.

Из темноты появилось еще одно волшебное существо, оно было ниже ростом, чем остальные, — и сутулым. Это был мужчина. Когда он подошел поближе к костру, чтобы поприветствовать Мегэн, Изолт увидела, что его лицо изборождено морщинами, которые на лбу были настолько глубокими, что его глаза скрывались в тени. Они с Мегэн некоторое время погудели друг другу — этот звук удивлял Изолт своей гибкостью и выразительностью. Хотя девушка и не знала, о чем они говорили, она расслышала в тоне этого гудения радость и гостеприимство, а также множество вопросов. Он положил один суставчатый палец между глаз Мегэн, а она склонила голову и застыла в такой позе очень надолго. Потом он взял ее ладонь в свои и позволил ей таким же образом прикоснуться к себе. Так тихо, что Изолт не услышала его приближения, сквозь внешний круг камней прошло еще одно существо из рода Селестин, которое присоединилось к остальным и негромко загудело. Они с Мегэн обнялись, и Изолт услышала повышающуюся интонацию тревожного вопроса в голосе Мегэн.

К тому моменту, когда Мегэн, наконец, вернулась к костру, Изолт почти заснула. Лахлан ерзал под взглядами Селестин, собравшихся у воды. Когда Мегэн приказала им зажечь факелы, он с облегчением отвел глаза и подтолкнул Изолт когтями.

Пять белых фигур окружили темный пруд на вершине холма и в вежливом молчании ждали, пока Мегэн проводила над Изолт и Лахланом обряды ведьм. Изолт уже начала привыкать к поведению Мегэн, но до сих пор чувствовала себя неловко и даже глупо, распевая песнопения и танцуя вокруг костра под взглядами этих высоких торжественных фигур. Они так и притягивали к себе ее взгляд, вызывая удивление, смешанное с подозрением. Селестины с их длинными белыми гривами и резкими угловатыми лицами напоминали ей Народ Хребта Мира, а там никогда не следовало поворачиваться спиной к незнакомому Хан'кобану, если можно было этого избежать. В серой предрассветной тишине Селестины наконец зашевелились, сделав шаг вперед, чтобы взяться за руки. Зажженные факелы, которые Изолт, Лахлан и Мегэн держали в руках, сгорели до основания, рдея еле видным огнем. Костер догорел до углей, и Изолт почувствовала, что в глаза ей как будто насыпали песку, а все тело ноет после ночи, проведенной без сна и еды.

Один за другим Селестины начали гудеть; одни гудели так низко, что звук скорее ощущался как легкая дрожь в венах, артериях и органах, чем слышался; другие — высоко и чисто, точно журчание водопада. Мегэн присоединилась к кругу Селестин около пруда; она была совсем крошечной по сравнению с их высокими фигурами. Ее песнь сплелась с песнью Селестин, то взвиваясь, то снижаясь в будоражащем кровь ритме.

Горизонт уже начал понемногу светлеть, когда в их песнь внезапно вплелся чистый и щемяще красивый голос. Изолт, сидевшая у костра, изумленно подняла глаза и увидела, что Лахлан тихо выступил вперед и взял Мегэн за руку, присоединившись к кругу певцов. Его крылья были широко расправлены, лунный свет серебрил иссиня-черные перья, подчеркивая красивую линию его шеи и подбородка. Изолт могла лишь смотреть на него и слушать, исполненная беспомощной тоски.

Темные камни уже четко вырисовывались на светлеющем небе, когда к хору присоединились многочисленные птицы. Зажурчала вода, и на поверхности пруда забурлили прозрачные пузыри, заставив воду в пруде перелиться через каменный выступ и побежать вниз по склону холма. Лахлан все пел и пел, и Изолт казалось, что она еще никогда не слышала ничего прекраснее. Встало солнце, расцветив серый пейзаж, и песня Селестин медленно затихла.

— Молодец, мой мальчик! — воскликнула Мегэн. — Иди посмотри, Изолт! Летний ручеек побежал.

В центре пруда бил прозрачный родник. Там, где вода каскадом сбегала по западному склону холма, точно по волшебству показались цветы: крошечные алые звездочки водных лилий, золотистые лютики, голубые незабудки, белые бутончики земляники и мохнатые розовые головки клевера.

Селестины возбужденно гудели, и Мегэн обняла племянника.

— Верно, в твоем голосе скрыто волшебство! — воскликнула она, и ее морщинистое лицо залили слезы. — Летний ручей бежит, и он гораздо сильнее, чем был многие годы! Они говорят, что это лучшая рассветная песнь со времен Указа о Волшебных Существах, ибо осталось так мало Селестин, а у многих на сердце такая тоска, что они не хотят петь! Ох, Лахлан, я так удивлена и так рада! Энит говорила, что ты отказывался пользоваться своим голосом, хотя она знала, что он обладает колдовской силой. У тебя настоящий Талант — посмотри, как сильно течет ручеек!

Самая младшая из Селестин, стройная женщина, одетая в бледно-желтый шелк, вышла вперед, взяла Лахлана за руки и внимательно посмотрела ему в глаза. На его лице мелькнуло удивленное выражение, потом он явно смутился.

— Ничего особенного, — сказал он хрипло. — Это казалось естественным. Я слышал, как нарастает мелодия...

Бросив на него еще один долгий испытующий взгляд, она подошла к Мегэн, и они, обнявшись, отошли, погрузившись в разговор. Селестины по одному подходили к Лахлану, кланяясь ему и прикасаясь пальцами сначала к его лбу посередине, потом к своему. Он нахмурился, не зная, как отреагировать, но они просто радостно улыбались ему и уходили вдоль летнего ручейка, сбегавшего вниз по холму. Воздух был напоен дурманящим ароматом цветом, а в небе носились жаворонки, заливаясь песнями. Казалось, весь лес радостно ожил, зашелестели яркие листочки, а ниссы игриво плескались в полноводном ручье.

На холме остался лишь самый старший из Селестин, задумчиво погрузивший пальцы в жидкий шелк родника, с лютиком, запутавшимся в бороде. В ярком утреннем свете его лицо казалось невероятно морщинистым, как будто он на своем веку повидал немало боли и горя. Его редкие волосы и борода были белыми, точно шерсть гэйл'тиса, бледные глаза мерцали. Почувствовав на себе взгляд Изолт, он поднял глаза и приложил пальцы к своему морщинистому лбу. Несмотря на улыбку, с его лица так и не исчезло грустное выражение. Мегэн и Селестина закончили, наконец, свой разговор. Лицо Мегэн светилось, черные глаза сияли от радости:

— Пойдемте, вкусим от плоти нашей матери, выпьем воды от ее тела и будем праздновать, ибо время года сменилось, и наступили зеленые месяцы, — возвестила она, и ее голос зазвенел от радости. — И будем праздновать, ибо Изабо жива и сейчас находится на пути в Риссмадилл! Облачная Тень видела ее и, несмотря на то что Изабо была тяжело ранена, она исцелила ее в момент смены времен года. Она дала Изабо Седло Ахерна, которое поможет ей быстро добраться до голубого дворца. Она говорит, что та часть Ключа, которую я отдала Изабо, все еще цела. Какой камень свалился с моей души!

Мегэн повернулась к Облачной Тени и издала горловой гудящий звук, который, по всей видимости, и был языком Селестин. Селестина ответила ей таким же звуком, подошла и села рядом с Изолт, которая разломила хлеб, а затем жадно впилась зубами в ломтик спелого плода.

Приветствую тебя, Изолт Ник-Фэйген...

Изолт оглянулась, но ни Мегэн, ни Лахлан, казалось, ничего не слышали. Тогда она поняла, что Селестина улыбается ей и тихонько гудит. Ее глаза были ясными и прозрачными, как вода.

У нас, Селестин, нет голосовых связок, как у людей. Мы не можем говорить на вашем языке, а среди вас лишь немногие могут подражать нашим звукам. Мегэн, единственная из всех, кого я знаю, смогла научиться этому, и это заняло у нее несколько столетий. Но некоторые из нас могут разговаривать с вами мысленно, если вы восприимчивы. В твоих жилах течет кровь Хан'кобанов, а они в родстве с Селестинами, поэтому мне легче разговаривать с тобой.

Как ты назвала меня? - спросила Изолт.

Изолт Ник-Фэйген. Я могла бы назвать тебя и Хан'дерин да Хан'ланта, ибо тебе принадлежат оба этих имени. Ты — потомок злосчастного союза Фудхэгана Рыжего и Хан'ланты из Прайда Огненного Дракона, жившей многие сотни лет назад.

Хотя в тебе совсем немного крови твоих предков Хан'кобанов, ты унаследовала некоторые их качества — острое зрение, боевой дух, но я называю тебя твоим человеческим именем, ибо именно с ними отныне связана твоя судьба.

Но я — преемница Зажигающей Пламя! - Изолт автоматически ответила без слов.

И преемница ведьм тоже. Потомкам Фудхэгана пора уже занять свое место в человеческом обществе. Тысячу лет твоя семья жила вдали от своих родных. Пора воссоединиться... Знаешь, я встречала твою сестру.. Вы очень похожи, больше, чем я ожидала. Ей предстоит нелегкое путешествие, но я думаю, что и цена твоей судьбы тоже будет высокой. Тебе предстоит сделать трудный выбор, и от твоего решения будет зависеть больше, чем ты можешь понять. Но не бойся. Хотя тебя ждет много боли, в твоей жизни будет и много радости.

Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Мне всегда было трудно общаться с такими людьми, как ты. Я изучила ваши мысли и эмоции, но между тем, что я знаю, и тем, что я могу сказать, всегда остается пропасть. Я каждый раз удивляюсь, какая путаница творится у вас в головах и какие у вас нечеткие эмоции.

Мне кажется, у меня в голове нет никакой путаницы...

В мысленном голосе Селестины ясно послышалась улыбка.

Ну разумеется, тебе так кажется. Вам, людям, всегда так кажется. Не много мне встречалось рас, более заносчивых, чем вы, тем более, что среди вас так много глупцов. Но все-таки, среди вас есть и те, кто по-настоящему велик духом и сердцем, и я стараюсь не судить обо всех по большинству.

Спасибо...

Селестина издала высокую трель, заставив Мегэн с улыбкой обернуться на них.

Вы, люди, всегда удивляете меня. Я забываю, как легко вы живете. Да, ваш век короток. Я боюсь, что Селестины воспринимают все чересчур серьезно, Мегэн говорит, что нам недостает... чувства юмора, если я правильно выразилась. Странное выражение, ибо как юмор может быть чувством? Существует всего шесть чувств...

Моя бабка всегда ругает меня за то, что я воспринимаю жизнь недостаточно серьезно.

Да, у Хан'кобанов нелегкая жизнь. Они всегда помнят о тяжести смерти, пригибающей их к земле.

Впервые за всю их странную беседу Селестина издала звук, похожий на человеческий. Она произнесла «Хан'кобаны» в точности так, как сказали бы это они сами: резкое, гортанное «Хан», а за ним два понижающихся в тоне звука, означающие «Боги». Дети Богов! От этого звука по коже бежали мурашки, точно от одинокого крика ворона на закате.

На том же самом языке Изолт ответила:

— Жизнь на Хребте Мира трудна.

Верно. Нам, лесным жителям, хорошо. Ну, или, по крайней мере, было хорошо. Мягкий голос в голове у Изолт затуманила тихая печаль. Нас, кого люди называют Селестинами, когда-то было больше, чем звезд на небе. Мы жили в лесах и долинах и заботились об этой стране. Да, у нас были враги — у кого их нет? На нас часто нападали те, кого вы зовете сатирикорнами, злыднями и гравенингами. Иногда со своих снежных вершин спускались орды Хан'кобанов...

Изолт вдруг, вздрогнув, поняла, что сложный бутон из морщин на лбу Селестины раскрылся, и на нее смотрит третий темный глаз. Он влажно поблескивал, такой яркий, что Изолт будто ударили мечом. Два других глаза под ним были прозрачными и пустыми.

Под задумчивым взглядом Селестины, сложившей длиннопалые руки на коленях, Изолт невольно попятилась назад.

Вид моего третьего глаза пугает тебя? Почему-то это всегда беспокоит людей, может быть, из-за того, что они утратили свой многие годы назад. И все же, если он останется закрытым, как я смогу правильно понять тебя и найти способ разговаривать с тобой?

Изолт внимательно посмотрела на глаз в центре морщинистого лба Селестины.

Значит, своим третьим глазом ты видишь меня по-другому?

Именно. Это трудно описать. Я вижу твои эмоциональные энергии, твои тайные мысли...

А разве у нас нет третьего глаза? Мегэн говорила что-то такое...

Да, но твой лоб гладок, а твой третий глаз физически не может видеть. Это как шестое чувство, которое вы используете. Твой третий глаз закрыт пеленой, и ты должна научитьсясбрасывать ее. Третий глаз твоей сестры был запечатан Мегэн, но недавно ее сильно ударили в лоб, и этот удар сорвал печать Мегэн. Теперь эта пелена быстро сойдет.

Так что же ты видишь во мне своим третьим глазом?

Ты мечтаешь о крылатом юноше и ругаешь себя за то, что позволила себе думать о нем. Он вздорный и заносчивый, твердишь ты себе. Успокойся, говорю я тебе, ибо я чувствую, что ваши судьбы лежат рядом. В голосе крылатого юноши таится колдовство: этим утром летний ручей бежал сильнее, чем всегда. Он питает лес и сад, и теперь все вернется к жизни, все возродится... Не сердись, я говорю то, что вижу. Твои чувства к этому юноше так перепутаны, что я почти ничего не могу понять.

Лахлан Мак-Кьюинн раздражает и бесит меня, если это то, что ты понимаешь под запутанными чувствами. Я редко думаю о нем. Изолт уставилась на плод, который держала в руке, избегая трехглазого взгляда Селестины.

Думаю, я вижу тебя лучше, чем ты видишь себя сама. Бесполезно пытаться скрыть правду от Селестин, нам нельзя лгать о чувствах и эмоциях.... А теперь я должна идти к дедушке, он очень соскучился по мне за последние месяцы. Подумай о том, что я сказала тебе, и успокойся. Нельзя всегда контролировать свои мысли и чувства, и нет ничего недостойного в том, чтобы обнаружить, что твой путь лежит не в том направлении, как тебе казалось.

Я — преемница Зажигающей Пламя, - упрямо повторила Изолт.

Облачная Тень поднялась на ноги, отряхнула свое бледно-желтое шелковое платье и улыбнулась Изолт.

Прощай, Изолт Ник-Фэйген...

Изолт подняла голову, тут же встретив взгляд топазовых глаз Лахлана, прикованный к ней, и сердито уставилась на него. Тот немедленно ответил ей таким же взглядом.

Мечтать об этом надутом индюке? Вот еще!

СВЕТ НОЧИ И ТЬМА СОЛНЦА

Диллон Дерзкий подполз на животе к гребню холма, сделав своим помощникам знак не вставать, потом поднял голову и посмотрел вниз. Тропинка, идущая по берегу стремительной реки Малех, была пустынна насколько хватало взгляда. Он подождал несколько минут, прислушиваясь и наблюдая, потом сложил губы трубочкой и быстро трижды просвистел лазоревкой. Его заместитель, Джей Скрипач, тут же махнул рукой, давая группе оборванных ребятишек, спрятавшихся за огромным валуном, знак двигаться дальше. Они поспешили вперед, ведя за собой дряхлого старика в нищенской одежде, чья длинная спутанная борода была заткнута за пояс из веревки. Его глаза были белыми и пустыми, и он нащупывал дорогу, постукивая по земле высоким посохом.

— Путь свободен, Хозяин, я думаю, мы можем спокойно идти вперед, — доложил Диллон, гладя пятнистую головку своего лохматого щенка.

— Хорошо, — отозвался Йорг Провидец, повернув слепое лицо к мальчику. — Сегодня весеннее равноденствие, и я считаю, что мы должны совершить обряды и попытаться связаться с моими друзьями, хотя мне как-то тревожно так открываться в пустынном месте. Если поблизости окажутся какие-нибудь солдаты и увидят нас, они поймут, что мы соблюдаем старые обычаи, и тогда мы окажемся в беде.

— Не бойся, Хозяин, мы будем охранять тебя и никому не дадим в обиду.

— Спасибо, я знаю это, — ответил старый провидец с оттенком иронии в голосе. За последние несколько недель, что он путешествовал в компании Диллона Дерзкого и его шайки, Йорг понял, что они могут отлично позаботиться о нем.

Йорг познакомился с этими ребятишками в трущобах Лукерсирея, когда они помогли ему и его маленькому помощнику Томасу ускользнуть из лап Лиги Борьбы с Колдовством. Мальчик, наделенный поразительной способностью исцелять прикосновением рук, привлек к себе внимание искателей, вылечив узников темницы Оула. Весть о чуде разнеслась, точно на крыльях, и в городе поднялся бунт против ненавистного Оула. Под руководством грязного и нечесаного Диллона, которого тогда знали под прозвищем Паршивый, городские ребятишки-нищие водили солдат за нос, а Йорг с Томасом тем временем успели бежать в горы. Благодарный Диллону за помощь, Йорг предложил мальчику присоединиться к ним в их странствиях, но он не ожидал, что тот примет это предложение вместе со своей шайкой. Йорг, однако же, обнаружил, что у него язык не поворачивается велеть оборванным и грязным ребятишкам вернуться в трущобы Лукерсирея, ведь он сам вырос в этих переулках и знал, что это за жизнь. Вне зависимости от того, насколько трудным и опасным был предстоящий им путь, с ним дети были в большей безопасности, чем беспризорничая на улицах Лукерсирея.

Но после недели пути в обществе Лиги Исцеляющих Рук, как они теперь называли себя, Йоргу пришлось признать, что это не дети были под его защитой, а, скорее, он под их. Диллон Дерзкий, разумеется, стал вожаком Лиги, и управлялся со своим войском с изобретательностью и ловкостью закаленного в боях генерала. Хотя он сам всю жизнь провел в городских трущобах, несколько человек из его шайки выросли в деревне, и он выспросил у них все что мог, чтобы лучше организовать уход от погони в сельской местности.

Они оставляли за собой ложные следы, тщательно заметая истинные, собирали ягоды и коренья, разыскивали места для привалов, расставляли силки на кроликов и птиц, а их патрули тщательно прочесывали дорогу впереди и позади. Только самая старшая девочка, Джоанна, робкого вида бродяжка с длинными косами мышиного цвета, попросила освободить ее от разведывательных экспедиций, согласившись вместо этого искать съедобные растения и готовить еду.

Через несколько дней Лукерсирей остался далеко позади, и зеленые предгорья сменились острыми утесами и ущельями, заросшими лесом и наполненными хрустальным звоном водопадов. Со всех сторон возвышались острые пики гор, а по глубокому ущелью змеилась река, заставляя путников никуда не сходить с узкой тропинки. Главная проблема была в том, что Красные Стражи тоже должны были отправиться вдоль реки, если, конечно, не хотели пробираться сквозь поросшие густым лесом горы. В конце концов путешествие Лиги превратилось в игру в прятки, в которой очень помогало острое зрение Иесайи, ворона Йорга, летевшего у них над головами, и вещие чувства старого провидца.

Самую большую опасность для них представляли искатели Оула, которые время от времени сопровождали патрули Красных Стражей. Йорг с его годами практики мог без труда окружить себя магической защитой, но с остальными членами шайки все обстояло сложнее. Томаса защищали магические перчатки из волос никс, но все остальные никак не могли скрыть свои мысли, а некоторые из них были явно наделены способностями к магии. Искатели были обучены выслеживать любого обладателя малейшей искры магического таланта, и постоянно существовала опасность того, что кто-нибудь из ребят неосознанно совершит какое-нибудь магическое действие, которое выдаст их присутствие искателю.

Йоргу уже пришлось запретить Джею Скрипачу играть на его видавшей виды старой скрипке. Однажды ночью худенький смуглокожий мальчик поиграл для них, и Йорг увидел магию, вплетенную в звуки его музыки с той же ясностью, с какой человек, наделенный обычным зрением, видит звезды на небе.

Младшая из двух девочек, живая и подвижная Финн, очень расстроилась за Джея и на следующее утро набросилась на Йорга.

— Тебе что, не понравилось, как Джей играл? Почему ты велел ему остановиться? Он как волшебник со своей скрипкой, мне всегда так казалось! Разве тебе это не нравится?

— Конечно, нравится, это было прекрасно, Финн, но именно потому, что он волшебник со скрипкой, я и остановил его. Его музыка полна магии, а это опасно, когда кругом шныряют искатели ведьм.

Йорг почувствовал на себе восторженный взгляд сверкающих глаз.

— Правда? — ахнула Финн. — Это настоящая магия? Я всегда так говорила!

И она вприпрыжку унеслась прочь, вне всякого сомнения, для того, чтобы разыскать Джея и пересказать ему слова старого провидца.

Позже к нему подошел сам Джей, и голосом, хриплым от тщательно сдерживаемых чувств, робко начал:

— Финн сказала, ты думаешь, что в моей музыке магия...

Йорг похлопал мальчика по руке.

— Да, Джей, именно так я и думаю, хотя и не могу сказать тебе, насколько она сильна. Если бы Шабаш все еще существовал, я бы посоветовал тебе отправиться в Карриг, но теперь от Башни Сирен остались одни лишь камни.

— Значит, никакой надежды нет...

— Я этого не говорил, — возразил Йорг. — В нашей стране остались еще ведьмы, мальчик мой, и если все получится, то мы больше не будем скрываться по углам от преследователей, а будем заново строить Башни. Тогда все наше будущее изменится.

Джей Скрипач был не единственным, показавшимся старому провидцу наделенным способностями. Сама Финн тоже обладала магической силой, и Йорг поймал себя на том, что размышляет о ней. Он спросил ее о семье, но она была найденышем и почти ничего не помнила о своем прошлом. В Лукерсирее она была ученицей вора и наемного убийцы по имени Керси, жестокого и злого человека, который частенько ее поколачивал и заставлял воровать. Единственной вещью, которая могла пролить свет на ее прошлое, был потускневший и поцарапанный медальон, который она носила на шнурке на шее. Она дала Йоргу его пощупать, и он немедленно ощутил знакомое покалывание наложенного заклинания. Слепой старик пробежал по нему пальцами и почувствовал фигурку какого-то животного — не то собаки, не то лошади. Хотя он подробно расспросил ее, она совсем ничего не помнила ни о том, как талисман попал к ней, ни о том, что он значил; знала только, что не должна с ним расставаться.

— Почему твой хозяин не забрал его у тебя? Он не мог не знать, что в нем скрыта магия.

— Он дальше своего носа не видел, — ответила Финн. — Он не был настоящим искателем ведьм, таким, как Главная Искательница Глинельда. — Она поежилась.

— Ты знаешь Главную Искательницу Глинельду? — заинтересованно спросил Йорг, зная, что она никак не могла не почувствовать в маленькой девочке силу, которую почувствовал и он.

Она кивнула, потом, сообразив, что старый провидец не может увидеть ее, приглушенно сказала:

— Ага.

— А она знала тебя?

— Ага.

— Ты часто с ней виделась?

— Нет, не очень. Примерно раз в пару месяцев. Каждый раз, когда она бывала в Лукерсирее, она вызывала Керси, а он брал меня с собой во дворец, и она проверяла меня.

— Проверяла? Как?

— Она задавала мне вопросы и испытывала меня — просила находить для нее разные вещи.

— Находить вещи?

— Наша Финн — Главная Ищейка! — со смехом вмешался Джей. — Она может найти все, что пропало, Хозяин. Старик Керси нажил на ней целое состояние! Люди приходили к нему и просили найти всякие вещи — пропавших собак и украшения, сбежавших любовников и все такое! Он притворялся, что входит в транс, а потом брал с них деньги за то, чтобы найти потерянное, а Финн искала. Но он все спускал на виски, а когда напивался, с ним не была никакого сладу.

Йорг еще раз пробежал пальцами по амулету, раздумывая, что это за фигурка. Собака или волк? Он подумал, безопасно ли будет попробовать связаться с Мегэн, потом решил, что не стоит этого делать, ведь поблизости могли быть искатели. Попытаюсь, когда мы доберемся до дома, подумал он. Мегэн интересно будет знать о протеже Глинельды... в особенности такой, которая обладает Талантом Поиска.

— Он был ужасный человек, — сказал Джей — Бил Финн, если она не делала то, что он велел ей. Мы все радовались, когда он умер.

Финн не стала дожидаться, пока Главная Искательница Глинельда отдаст ее кому-нибудь еще, а просто собрала свои вещи и сбежала к своим друзьям на улицу. Похоже, никто ее не хватился. Единственным ее страхом было то, что Главная Искательница может ее выследить.

— Но зачем ей это нужно? — спросил Йорг, заставив Диллона с Джеем дружно расхохотаться.

— Вот и мы все время так говорим, — давясь смехом, заявил Диллон.

— Пылающие яйца дракона! — рассердилась Финн. — Что бы вы ни говорили, я это знаю! У Главной Искательницы на меня какие-то планы, она сама так сказала! Я боялась ее, но никогда не осмеливалась не сделать то, что она велела мне. Я знаю, что она готовила меня к ужасным делам, иначе зачем ей было учить меня всем этим штукам?

— Каким штукам? — мягко спросил старый слепой.

— Ну, например, как выдергивать волосы или как следить за кем-то так, чтобы он ничего не заметил. Она даже научила меня читать! Зачем бы она стала учить меня читать, если не хотела, чтобы я делала для нее что-то плохое?

Йорг чуть было не расхохотался, хотя это был бы горький смех. Вместо этого он попытался сказать ей что-то успокаивающее, но Финн непокорно продолжила:

— Не понимаю, почему я не могу просто болтаться вместе с Диллоном и Джеем — ведь никому нет никакого дела, чем они заняты, почему же кого-то волнует, чем занята я?

Обеспокоенный их уязвимостью, старый провидец начал учить ребят защищать свои мысли и к наступлению весеннего равноденствия даже достиг в этом деле кое-каких успехов. Мысль о том, чтобы отпраздновать слом времен, была встречена со всеобщим энтузиазмом. Найдя хорошо укрытую опушку в одном из поросших густым лесом ущелий, Йорг позволил им послеполуденный отдых, который ребята употребили на то, чтобы приготовить разнообразные угощения и сплести толстые гирлянды из листьев. Он был очень удивлен их возбуждению, и подумал, что, похоже, в Лукерсирее у них было не слишком много возможностей повеселиться.

Весеннее равноденствие обычно предварялось Испытанием, длившимся с захода солнца до полуночи, но Йорг решил, что требовать этого от его юных спутников было бы чересчур, и попытался уложить их спать, пообещав, что разбудит их, когда настанет время слома времен. Но они не смогли заснуть, а лежали у костра, под затянутым облаками ночным небом, перешептываясь и хихикая, пока Йорг, усевшись настолько удобно, насколько позволяло его старое тело, думал об Эйя, погрузившись в себя. Он узнал момент слома времен, почувствовал его и поднял сонных ребятишек.

Они уселись вокруг огня с венками на головах и горящими головнями в руках, а он своим кинжалом начертил вокруг них магический круг. Воткнув свой посох там, где круг замыкался, он затянул ритуальную песнь. Дети послушно запели вместе с ним.


О ночи тьма, о солнца свет,

Вы нам откройте свой секрет,

Найдите в нас добро и зло,

Мертвящий холод и тепло.

Найдите их, они в нас есть:

Веселье — грусть; бесчестье — честь,

И чернота, и белизна,

О ночи свет, о солнца тьма.


Снова повисла тишина. Йорг кинул в огонь пригоршню душистых листьев и корешков, и желто-зеленые языки пламени с шипением взметнулись вверх. Он жестом велел ребятам начинать танец, а сам негромко затянул:

— О нескончаемый круг жизни и смерти, преобрази нас, раскрой свои секреты, распахни дверь. В тебе мы будем свободны от рабства. В тебе мы будем свободны от боли. В тебе мы будем свободны от беспросветной тьмы и от света без темноты. Ибо ты есть свет и мрак, ты есть жизнь и смерть. И ты есть все времена года, поэтому мы будем танцевать, пировать и веселиться, ибо время тьмы отступило, сменившись зеленым временем, временем любви и сбора Урожая, временем преображения природы, временем быть мужчиной и женщиной, временем быть младенцем и древним стариком, временем прощения и временем искупления, временем потери и временем жертвоприношения, ибо ты — мать наша, и наш отец, и наше дитя, ты — скалы и деревья, звезды и глубокая пучина моря, ты — Пряха, и Ткачиха, и Разрезающая Нить, ты — рождение, жизнь и смерть, ты — свет и тьма, ты — ночь и день, закат и восход, ты, о нескончаемый круг жизни и смерти...

Дым заклубился вокруг него, и Йорг почувствовал, как его восприятие растягивается, расширяется, становится огромным и тонким, как перистое облако, гонимое ветром. Он не осмеливался открыться Силам с тех самых пор, как они покинули Лукерсирей, и ощутил, как на него нахлынул шквал впечатлений, грозя захлестнуть с головой.

Из костра в ночное небо улетали искры, и он полетел вслед за ними. Он увидел сплетение энергий, которым была река, яркие огни ночных тварей, бродящих в лесу, и более маленькие искорки их жертв, затаившихся в папоротниках. Он увидел еще один лагерь всего за несколько вершин от той, где расположились они, и услышал, как скучливо переговариваются солдаты, и почувствовал недоброе присутствие искателя. Паника сжала его сердце — он не подозревал, что кто-то находился в такой близости от них!

Он попытался развернуться, возвратиться обратно в свое тело, но Силы уже овладели им. На него нахлынула волна видений: красные облака, стремительно несущиеся с юга, содрогающиеся от грома; сверкание мечей и кольчуг, полускрытых в тумане; приливная волна, серебристая от чешуи и плавников, поднимающаяся и накрывающая равнины Клахана; белая лань, скачущая по лесу в попытке убежать от волка, преследующего ее с красными от жажды крови глазами.

Мегэн в опасности, подумал он, но властный поток видений снова закрутил его и унес за собой. Он увидел Финн, окутанную тьмой; крылатого мужчину с огненным луком в руках, стреляющего пылающими стрелами; девушку, протягивающую руку к своему отражению в зеркале, которое вдруг оживало и хватало ее за запястье. И, уже падая обратно, в свое дряхлое тело, обмякшее у угасающего костра, он снова увидел образ, который так тревожил его — одна луна, пожирающая другую, после чего наступала тьма.

Йорг медленно обрел обычное сознание, чувствуя в своих венах наступление рассвета и слыша топот детских ног, все еще танцующих вокруг костра. Он не мог сказать, сколько часов отсутствовал. Он устал, так устал, что не мог ни поднять руки с колен, ни заставить себя говорить.

— Наступает рассвет, пришло утро, а тьма уходит, — наконец прохрипел он, почувствовав, что дети как один рухнули на землю, прекратив танцевать, и от них исходила такая же усталость, оцепенение и опустошенность.

— Давайте вкусим от плоти нашей матери, выпьем воды от ее тела и будем праздновать, ибо время года сменилось, и наступили зеленые месяцы, — сказал Йорг, и дети со смехом набросились на скромное угощение, которое приготовили днем. Старик понимал, что впервые хлеб, вода и плоды были для них чем-то большим, чем просто еда, они стали плотью и кровью земли, наполненными силой... Он знал, что время переломилось и в них тоже.

После еды Йорг осторожно разомкнул магический круг и затушил костер, потом дрожащим голосом сказал:

— Дети мои, мы должны найти убежище. Я должен поспать. Солдаты близко... Мы должны спрятаться. Приглядывайте за мной, сегодня мой дух совершил далекое путешествие, и я устал. Очень устал.

Он почувствовал их страх, но ничем не мог помочь им; положив гудящую голову на руки, он попытался унять бешеный стук своего сердца. Сквозь грохот крови в ушах до него донесся голос Диллона, раздающего команды, и топот быстрых ног — подчиненные отправились выполнять его поручение.

Тонкий голосок Финн сказал:

— Всего через несколько холмов отсюда есть пещера, я знаю... Мы сможем довести его дотуда?

Потом Йорг ощутил прикосновение маленьких верных ладошек, поддерживающих его со всех сторон. Позволив им вести себя, он поплелся вперед, все еще сжимая свой кинжал, а ворон, летящий над ними, беспокойно закричал.


Лиланте лежала на траве, глядя в раскрашенное в рассветные цвета небо. Скоро уже лагерь циркачей начнет просыпаться, и ей придется прятаться. Сейчас, однако, никто не мешал ей наслаждаться первыми проблесками начинающегося дня. Леса и поляны Эслинна были домом для множества птиц и зверей, которые совершенно без страха порхали и скакали вокруг нее. Они знали, что древяница — точно такое же лесное существо, как и они сами.

— Лиланте! — голос циркача вспугнул животных, которые быстро скрылись в лесу. На опушке показался Дайд Жонглер с дымящейся деревянной миской в руках. — Вот, горяченькая, — искушающе проговорил он.

Она напряглась, пальцы ног искривились. Ее ступни были широкими, коричневыми и узловатыми, и она старалась прятать их каждый раз, когда Дайд был поблизости. Через миг он поставил плошку на землю и отошел на несколько шагов назад. Она осмелилась взять еду лишь тогда, когда он был в добрых шести футах поодаль, и принялась жадно есть, глотая одну ложку за другой без перерыва.

— Язык обожжешь, — предостерег он ее.

Она не ответила, лишь ниже склонилась над миской. Он улегся на спину и начал жонглировать шестью золотистыми шариками. Она зачарованно глядела на них, образовывавших в воздухе все более и более замысловатые узоры.

— Скоро мы отделимся от остальных фургонов, — сообщил он. — Можешь пойти с нами, если захочешь. — Она дочиста выскребла плошку и со вздохом отставила ее. Золотые шарики образовали мелькающее кольцо, которое постепенно поднималось все выше и выше в воздух.

— Тебе бы этого хотелось? Ну, присоединиться к нам, я хочу сказать.

Она долго не отвечала, сосредоточившись на шариках. Потом медленно сказала:

— Мне не нравится твой отец.

— Мне самому временами он не слишком нравится, — весело отозвался Дайд. — Но не стоит беспокоиться, все это пустое сотрясание воздуха. Если ты ему понравишься — а я не вижу никаких причин, почему ты могла бы ему не понравиться, — он будет обращаться с тобой, как с Банри.

Лиланте ничего не сказала, теребя подол своего грязного плаща тонкими пальцами-прутиками.

— Энит не допустит, чтобы тебе причинили вред. Она держит па в ежовых рукавицах, так что не волнуйся об этом.

Он поднялся на ноги, почесав жидкую бороденку, пробивавшуюся на его подбородке.

— Лиланте, мне надо идти. Ты подумаешь о том, чтобы путешествовать поближе к нам? В этих лесах не слишком безопасно, ты же знаешь.

Лиланте улыбнулась при мысли, что в лесу может быть небезопасно для нее, но кивнула.

В тот вечер, когда стемнело, циркачи сварили суп из солонины, вскрыли бочонок с виски и пропели до самой ночи. Лиланте затаилась под одним и фургонов, восторженно глядя на них и слушая. Музыка будоражила ее кровь, ей хотелось петь и танцевать вместе с ними, в особенности когда Дайд заиграл на своей гитаре. Он сидел на упавшем стволе дерева, точно демон, с гитарой в руках, и от его музыки у нее захватывало дух. Другие циркачи один за другим пустились в пляс, кружась перед костром так, что у Лиланте еле хватило воли лежать спокойно. Даже самый маленький карапуз начал покачиваться и приседать на месте, хлопая в пухлые ладошки, когда его бабушка развлекала всех, танцуя веселую джигу, так что только тощие коленки мелькали в вихре цветастых юбок.

Только бабка Дайда не присоединилась к общему веселью, усевшись на своем обычном месте у огня, поблескивая янтарными бусами. Через некоторое время она запела, и ее голос оказался таким чистым и звонким, что у Лиланте по спине побежали мурашки, а в горле встал комок. Увидев на щеках старой женщины слезы, она не удивилась, ибо песня потрясала силой чувства, скрытого в ней.

После песни Энит Серебряное Горло веселая компания немного поутихла, а дети, повалившись прямо у костра, заснули. Взрослые остались бодрствовать, потягивая виски и распевая баллады. В полночь они снова начали танцевать, но на этот раз их движения были медленными и величавыми, и в них проскальзывала какая-то ритуальность. Подобравшись поближе, Лиланте услышала, что они негромко поют:

— ...найдите их, они в нас есть: веселье — грусть, бесчестье — честь, и чернота, и белизна, о ночи свет, о солнца тьма, — пробормотала Лиланте и обнаружила, что вспоминает детство, те его годы, когда еще не был издан Указ о Волшебных Существах. На ее глаза навернулись слезы, она медленно повернулась и уползла назад в чащу.

На следующее утро шум сборов привлек ее обратно в лагерь. Она бесшумно забралась на дерево и оттуда наблюдала за последними прощаниями циркачей и просьбами к семейству огнеглотателя остаться вместе со всеми.

— Вы же знаете, что песни звучат совсем не так, если нет Дайда и Энит, — сказала одна из женщин, сидевшая на подножке своего фургона с гитарой в руках. — А что будет акробатическая труппа делать без нашей малышки Нины?

Отец Дайда пожал плечами.

— Ну, я не хочу браться за старое. Вы же знаете, что я боюсь путешествовать по Блессему со времен той заварушки в Дан-Идене.

— Будешь знать, как жульничать в кости! — усмехнулась женщина, перебирая струны.

Циркач хрипло расхохотался.

— Ну, ну, Эйлин! Ты же знаешь, что я не жульничал — просто кости взяли да и упали так, как мне было надо! — Он был высоким и очень смуглым, малиновая рубашка была почти того же цвета, что и его губы, а кожаная жилетка стала чуть тесновата.

— Ой, Моррелл, ну разумеется, кость со свинцом всегда немного помогает Госпоже Удаче! Дело твое, но что ты будешь делать в этой глуши? Глотать огонь для развлечения птиц?

— Могу я немного отдохнуть? — ответил Моррелл. — Видит Эйя, я достаточно поработал на дорогах. Кроме того, во время нашего последнего путешествия я обчистил весь Блессем, так что я сомневаюсь, что вам найдется чем набить животы. — Он насмешливо фыркнул. — Нет, — продолжил он, — я решил поискать какое-нибудь новое пастбище. В этих лесах должны были остаться какие-нибудь дровосеки или углежоги, ну а если нет, что же, у меня еще есть полбочонка виски и немного солонины, чего мне еще желать?

— Что-то подсказывает мне, что ты затеваешь какую-то чертовщину, — сказал один из мужчин, прислонившийся к боку своего фургона. — И все-таки, баба с возу — кобыле легче. Мне не придется делить с тобой выручку, когда ты так напиваешься, что не в состоянии даже зажечь свои факелы.

— Ха! Да что станет с твоими представлениями без меня и Дайда?

— Они станут куда более безопасными! — фыркнула Эйлин, потом вскочила на ноги, прежде чем Моррелл Огнеглотатель смог выдумать достойный ответ. — Нет, нет, Моррелл, пусть хотя бы один раз последнее слово останется за мной! Похоже, очень даже неплохо, что мы расстаемся. Может быть, мы встретимся с вами в Дан-Горме на летнем фестивале?

— Может, и встретимся, может, и не встретимся. Посмотрим, хорошо ли будут платить дровосеки, и надолго ли хватит моего бочонка с виски!

Он помахал вслед остальным фургонам, покатившимся по широкой и ровной дороге, потом велел сыну и дочери собираться в лагерь.

— Наконец-то мы от них отделались! Теперь мы сами по себе — куда хотим, туда и едем!

Носком ободранного ботинка он накидал поверх углей грязи и затоптал их в землю. Из леса выбежала Нина, ее рот был перепачкан ягодным соком, в рыжеватых волосах запутались листья и веточки.

— Да ты у меня сама как древяница! — расхохотался ее отец и, подхватив ее, закружил на руках. — Уф! Ты стала чересчур большой для таких развлечений!

— Я ни капельки не выросла, — засмеялась Нина. — Просто ты слишком растолстел, вот и все!

— Я? Растолстел? Да я в самом расцвете сил!

— Если ты так полагаешь, значит, в последнее время не смотришься в зеркало, — раздался мелодичный голос его матери. С зачесанными с морщинистого смуглого лица назад снежно-белыми волосами, Энит доковыляла обратно до своего фургона. Лиланте еще не встречалась с бабушкой Дайда, поскольку старая циркачка почти не могла ходить — ее кости были так искривлены, что даже пальцы походили на шишковатые прутики. Она редко отходила от фургона больше чем на несколько шагов, ревностно оберегая его.

— Дайд! — Моррелл приложил руки рупором ко рту и громко прокричал имя сына. — Где, сожри тебя гравенинги, ты шляешься?

— Здесь, па! Я просто искал Лиланте, чтобы сказать ей, что остальные циркачи, наконец, уехали... Но она скрывается. Я не могу ее найти.

Лиланте ниже приникла к своему суку. Она слишком долго была в одиночестве, чтобы с легкостью расстаться со своей свободой. Они покричали ее, потом впрягли в фургоны лошадей.

— Не беспокойся, сын, — сказал Моррелл. — Вряд ли она прекратит идти за нами после того, как провела с нами столько времени.

— Может быть, с ней что-нибудь случилось. Лучше бы она не защищала от меня свои мысли.

Лиланте улыбнулась про себя. Ей было нетрудно думать о деревьях и небе, ветре и солнечном свете, и эти мысли играли на поверхности ее разума, надежно скрывая все остальные. Людям, которые почти не умели контролировать свои мысли и были слишком слабо связаны с окружающим их миром, это давалось гораздо труднее. Даже Дайд, который оказался на удивление в этом силен, не мог поставить такую же надежную защиту, как Лиланте.

Она подождала, пока цокот копыт почти не затих, спрыгнула с дерева и пошла за ними. Слова Моррелла на короткий миг заставили ее почувствовать себя униженной, но по сути своей они были верными. Лиланте, не собиралась расставаться с циркачами.

Через несколько часов Лиланте ощутила где-то на краю ее восприятия чужой разум. Она осторожно мысленно прощупала окрестности и ощутила голод, жажду крови и желание поохотиться. Она никогда не сталкивалась с этим разумом, но мысли были ей знакомы, они очень походили на мысли крысолова, которого она помнила со времен своего детства, человека, который на забаву жителям деревни натравливал на собак полчища крыс. Слегка поежившись, Лиланте ускорила шаги, решив, что ей действительно стоит держаться немного поближе к фургонам. Она забеспокоилась — почувствовал ли этот разум Дайд, и ответом ей послужил его тревожный зов. Торопись! - думал он. Надвигается опасность! Лиланте понеслась со всех ног, но циркачи ушли уже слишком далеко. Она почувствовала, что преследователи уже все ближе и ближе, и развернулась, чтобы встретить их лицом к лицу, запуская босые ноги глубоко в землю. Она ощутила, как по ней пробежала дрожь превращения, и скорее почувствовала, чем увидела, как они вырвались из леса и понеслись к ней.

Их было семеро — длинноволосых женщин с раздвоенными копытами и рогами всевозможных форм. На них были короткие килты из плохо выделанной кожи и ожерелья из человеческих зубов и зубов животных, подпрыгивающие над тремя парами их грудей. Вдоль хребтов тянулись гребни из жестких щетинистых волосков, заканчивающиеся длинными хвостами с кисточками. Заулюлюкав со злобной радостью, они принялись размахивать палицами, сделанными из деревяшек и камней, связанных веревками.

Тело Лиланте вытянулось и изогнулось, руки удлинились, превращаясь в тонкие белые ветви, свисавшие до самой земли, а волосы покрылись мелкими зелеными цветочками.

Они напали на нее, нагнув головы, и она мысленно поблагодарила свои крепкие корни, когда на ее ствол одно за другим начали налетать тяжелые тела, стряхивая листья и ветки. Ни на миг не останавливаясь, они скакали вокруг нее, бодая рогами стройный ствол; но без запаха крови, который подстегнул бы их, это занятие им скоро наскучило, и они унеслись вслед за караваном.

Как только они скрылись, Лиланте обрела свой человеческий облик, беспокоясь за своих друзей. Зная, что она ничем не может им помочь, она все-таки во весь дух помчалась по их следам. Завернув за поворот, она увидела фургоны, стоящие у большого дерева, вокруг которых скакали рогатые женщины. Нина заняла оборону у одного из входов с чугунной сковородой в руке, умудряясь не подпускать их. Моррелл размахивал палашом, пытаясь защитить лошадей, которые испуганно ржали и вставали на дыбы. Дайд спрятался за повозкой Энит, зажав в каждой руке по длинному кинжалу. Когда рогатые женщины накинулись на фургон, он ударил одну из них в плечо так, что по ее боку полилась кровь. Но запах крови лишь еще больше возбудил их, и фургон опасно закачался.

Внезапно женщина с семью рогами запрыгнула на ступеньки и атаковала Нину, не обращая внимание на удары сковороды, градом сыпавшиеся на ее голые плечи. Нина закричала и упала. В тот миг, когда Лиланте подумала, что ту неминуемо растопчут, Энит начала петь.

Песня оплетала разум Лиланте своей мягкой гармонией. Она ощутила, как все ее чувства притупляются, отчаянно колотящееся сердце успокаивается. Не сознавая, что делает, она шагнула вперед, потом еще раз, ее тело покачивалось, глаза были полузакрыты. Из ее горла вырвалось что-то, похожее на мурлыканье. Гудя и раскачиваясь, она думала о весенних рассветах, глубоких водах и звездных ночах. Шаг за шагом она, пританцовывая, подходила к фургону все ближе и ближе. Какой-то частью своего разума она равнодушно заметила танцующие фигуры рогатых женщин, раскачивающихся в такт песне. Нина поднялась со ступенек, на ее лице сияла блаженная улыбка. Музыка стала тише, и Лиланте почувствовала, что у нее закрываются глаза, а дыхание замедляется. Танцующие фигуры одна за другой вздыхали и поникали, сворачиваясь калачиками и засыпая.

Когда Лиланте проснулась, была уже ночь, а она лежала, закутанная в одеяло, от которого пахло лошадьми. Она открыла глаза, Удивляясь, почему чувствует себя такой спокойной и восхитительно отдохнувшей. Позади нее была каменная стена, на которой играли отблески огня. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к раздающимся рядом с ней голосам.

— Научишь меня этой чудесной песенке? — спросил грубый голос.

— Не могу, Бран, — ответила Энит. В ее голосе звучала грусть. — Я поклялась никогда больше не петь ее. Йедды мертвы, их певческое мастерство утеряно. Что толку жить в прошлом? Кроме того, это может быть опасным. — Не меняя тона, она добавила: — Наша древяница проснулась. Как ты себя чувствуешь, Лиланте?

— Я не древяница, — сказала Лиланте. — Народ моей матери — древяники, но они тоже не принимают меня. Я называю себя полудревяницей.

— Никогда не слышала о полудревяницах.

— И я тоже, — сказала Лиланте. — Думаю, я одна такая.

— Хм, думаю, что отпрыски людей и древяников действительно редкость. Я считала, что это вообще невозможно.

— Ну, по всей видимости, все-таки возможно, — сказала Лиланте и села, потягиваясь. — Что произошло? Кто эти ужасные рогатые женщины? Где мы?

— Я усыпила их своей песней, — сказала Энит. — К сожалению, я усыпила и вас всех тоже, но магия ни для кого не делает различий.

— А меня не усыпила, — сказал незнакомый голос. Лиланте приподнялась на локте, чтобы посмотреть, кто это сказал. Это оказался клюрикон — низкорослое мохнатое существо с остроконечной мордочкой и большими мохнатыми ушами. Когда он двигался, уйма маленьких блестящих предметов, висящий на цепи у него на шее, звенела и переливалась, и Лиланте вспомнила, что клюриконы неравнодушны ко всему блестящему.

— Верно, не усыпила, Бран, — согласилась Энит. — А почему мне не удалось тебя убаюкать? — Все существа, которые слышали мою песню, должны были заснуть.

— Магические песни на меня не действуют, — сказал Бран и вскочил на ноги, бросившись помешивать варево, кипевшее в горшке над огнем, который горел в массивном каменном очаге. Над решеткой был каменный экран, украшенный звездами и еле видными рунами, а под ней — эмблема с двумя масками; плачущей и смеющейся.

— Клюриконы невосприимчивы к магии, — сказала Лиланте. — Но у них есть своя магия, они обладают способностью чувствовать чужую магию и сопротивляться ей.

Энит взглянула на нее с интересом.

— Это действительно так?

— Ну, моя мама всегда учила меня именно так.

— Правда? Я думала, тебя вырастил отец.

— Ну да. Но мама была поблизости. Я часто залезала на ее ветви, а она разговаривала со мной. Она очень многое мне рассказала про всех лесных существ и про то, как все было до того, как пришли вы, люди. — В голосе Лиланте прозвучала горечь. — Я много раз пыталась найти ее, но она не всегда оказывалась поблизости. У древяников не очень сильные семейные связи, и она не понимала, с чего это я могу захотеть быть рядом с ней.

— А ты, конечно же, хотела к маме, как все человеческие дети.

— Да.

— А древяники бродят, где захотят, да? У них нет деревень или каких-то поселений? Никакого места, куда ты могла бы приходить?

— Нет. Я всегда искала, но когда они принимают форму дерева, их очень трудно найти. Кроме того, я была им не нужна. Моя мать всегда считала, что я очень странное на вид существо.

— Красивая девушка, вот ты кто, — улыбнулся ей Бран, демонстрируя острые зубы.

Лиланте очень удивилась, почувствовав, что кровь бросилась ей в лицо. Энит улыбнулась и сказала:

— Да, она очень красивая девушка, пусть и не совсем такая, как обычные островитяне. Интересно, что ты так рано проснулась. Посмотри на остальных, они до сих пор спят без задних ног, и я готова поклясться, что и сатирикорны тоже все еще не очнулись.

— Сатирикорны? Так это были они? Я никогда их не видела.

— Бран говорит, что окрестные леса кишат ими. Полагаю, они происходят из Тирейча.

Энит налила Лиланте в плошку горячего бульона и отломила хлеба, с трудом справившись с этой задачей своими скрюченными пальцами.

— Бран говорит, что сатирикорнов сюда привезли солдаты. Интересно, не использует ли Майя Незнакомка их природную злобность для того, чтобы никто не ходил в этот лес. Содержать здесь охрану было бы трудно — слишком мало тропинок и поселений. Насколько легче позволить сатирикорнам рыскать без помех, убивая всякого, кто окажется достаточно глуп, чтобы войти в лес.

— Но разве они не ули-бисты? Тогда Банри должна будет их казнить.

— Майя достаточно ясно продемонстрировала, то она готова использовать тех волшебных существ, которые обладают необходимыми для нее качествами.

Лиланте обнаружила, что ее заколотило от ярости, и ее решимость бороться против Банри только усилилась. Почему за ней охотятся, когда Банри позволяет другим ули-бистам жить?

Энит кивнула.

— Да, меня это тоже приводит в ярость, милая. Хотя я думаю, что большинство людей охотно закроют глаза на магию, если она служит их целям, не важно, насколько ревностно они чтут Правду Банри.

Лиланте медленно проглотила ложку бульона, потом робко спросила:

— Как ты сделала так, что мы все заснули? Ведь это была магия?

— Да, была. Это магическая песня.

— Так значит, ты ведьма?

— Я не башенная ведьма, нет. Моя мать была знахаркой, а отец бродячим менестрелем. Я выросла в лесной глуши и пением сзывала птиц к себе на ладонь. Петь магические песни меня научила одна Йедда, которая изо всех сил пыталась заманить меня в Шабаш. Она сказала, что в моем голосе скрыта магия, и я тоже смогу стать Йеддой, если откажусь от своей свободы. Я не захотела остаться, поэтому уселась в свою маленькую повозку и уехала, хотя Лизбет Сирена была очень сердита, что я отказала ей. Я жила так, как мне хотелось, путешествуя и распевая песни в свое удовольствие, и теперь все мои дети и внуки живут точно так же.

— Значит, ты уже долгое время не пела песню сна?

— Нет, не пела, и вообще никаких магических песен не пела, хотя и обнаружила, что просто петь в какой-то степени тоже означает творить волшебство. Такое заклинание, которое я наложила сегодня, слишком опасно, чтобы разбрасываться им направо и налево, к тому же у меня больше не лежит к этому сердце.

Лиланте дочиста выскребла миску последним оставшимся кусочком хлеба и только тогда оглянулась вокруг. Они сидели на шкурах и старых одеялах, наваленных на широкие каменные плиты, такие старые, что в центре них образовались глубокие ямы. Балки сводчатого потолка потемнели от старости, стены были украшены горгульями. Хотя Лиланте уже многие годы не была в четырех стенах — и считала, что больше никогда не сможет зайти ни в одно помещение, — она чувствовала себя уютно и спокойно. Сквозь щель в полуразрушенной стене виднелась темная и теплая ночь, а снаружи она чувствовала близко подступающий к стенам лес. Старая женщина, закутанная в шаль, была доброй и пела, точно птица, а Лиланте так долго была в одиночестве. Вздохнув, она поуютнее устроилась в своих одеялах, оглядывая лежащие фигуры. У ее ног на одеялах свернулся калачиком Дайд, его рот был полуоткрыт, смуглая щека раскраснелась. У него был такой трогательный и беззащитный вид, что Лиланте почувствовала, как у нее странно защемило где-то в груди. Она почувствовала на себе взгляд Энит и вспыхнула.

— Сколько они еще проспят? — прошептала она.

— Полагаю, всю ночь. Надеюсь, что сатирикорны проспят столько же. Я еще не рассказала тебе новость. Твоя подруга Изабо — ученица Мегэн. Она жива! Она, еле живая от лихорадки, как-то сумела ускользнуть от искателей и добраться сюда. Бран ухаживал за ней почти целый месяц, ибо она была близка к смерти, как он говорит, а потом Селестина, которая здесь скрывалась, вылечила ее.

Древяница радостно вскрикнула, а клюрикон Бран довольно пояснил:

— Я знал, что она поможет Изабо.

— Так здесь была Селестина? — в глазах Лиланте вспыхнул возбужденный зеленый огонь.

— Да, одна из тех немногих Селестин, что все еще хотят иметь дело с людьми. Это Облачная Тень, которая часто помогает повстанцам. Они с Мегэн Повелительницей Зверей очень близки.

— Значит, Изабо жива! Она вправду жива?

— Да, жива, жива, хотя и искалечена телом и духом. Бран говорит, что Облачная Тень сделала для нее все, что могла, но Изабо все же потеряла два пальца левой руки. Понимаешь, ее пытали пальцедробителем.

— Что это такое? — еле слышным голосом спросила Лиланте.

— Тиски. Они раздавливают пальцы до самых суставов...

Древяница задрожала.

— Бедная Изабо, какой ужас! Но она, по крайней мере, осталась жива.

— Да, это последнее, что мы о ней слышали, но повсюду рыщут сатирикорны, а ей предстоит еще долгий путь...

— В ее поиске.

— Да... — начала Энит, но ее прервал клюрикон, который сидел с торжественным видом и раскачивался вперед-назад.


Там, где силе нет пути,

Где напором не пройти,

Я дотронусь кулачком,

Справлюсь лишь одним щелчком.


Когда они непонимающе уставились на него, его хвост разочарованно поник, и он сделал лапой жест, как будто отпирает дверь. Их выражение не изменилось, и он снова затянул свой стишок.

— Мне очень хотелось бы еще кое-что спросить тебя о Селестине, Бран, — ласково сказала Энит. — Что еще говорила Облачная Тень?

Бран всплеснул лапами, слегка подпрыгнув от возбуждения.

— Она сказала, что голова Из'бо закрыта пеленой, и что в ее жилах течет кровь волшебных существ...

— Изабо — ули-бист ! — ахнула Лиланте. — Значит, она тоже полукровка, как и я?

— "В тебе столько же человеческой крови, сколько и крови волшебных существ, если люди с Хребта Мира включены в вашу классификацию", — процитировал Бран. Потом, уже своим обычным голосом, добавил: — А еще она сказала, что ответ скрыт в темных звездах, а время придет, когда настанет зима.

— Когда настанет зима? Тёмные звезды? — прошептала Энит, перебирая узловатыми пальцами свои янтарные бусы, горевшие теплым медовым светом. — Так же загадочно, как и все, что говорят Селестины.

Взгляд Энит затуманился, став отсутствующим, и над маленькой компанией повисла тишина. Потом старуха зашевелилась и щелкнула бусами.

— Я сказала Брану, что он должен пойти с нами. Ему опасно оставаться здесь, когда сатирикорны так беспокойны. Даже если он и сможет заставить их держаться подальше от Башни, они пошлют Банри весть о том, что здесь кто-то живет, и сюда придут солдаты и искатели ведьм. — Ее голос звучал презрительно, и они поняли, что она имела в виду как искателей Оула, так и многочисленных охотников за наградами, которыми кишели деревни. — Вокруг этой башни было слишком много волшебства, чтобы это осталось незамеченным.

— А куда мы пойдем? Куда? — спросила Лиланте.

— Мы приехали к Башне Грезящих, потому что до нас дошли сведения о том, что кто-то пользовался здесь Магическим Прудом, и мы надеялись, что это вернулся кто-нибудь из Грезящих. Но похоже, это была Селестина, а сейчас она уже ушла. Поэтому мы отправимся в Блессем, — сказала старая женщина.

Клюрикон тут же прекратил резвиться, и его лицо приняло до смешного обеспокоенное выражение.

— Я не хочу в Блессем, — сказал Бран. — Блессем — плохое место для клюриконов.

— Я никому не дам тебя в обиду, — пообещала Энит. Лиланте тоже покачала головой.

— Я не могу идти в Блессем. Меня сожгут, если обнаружат. Я же ули-бист, не забывай. Я не могу идти туда, где солдаты.

— И я тоже ули-бист, - озадаченно проговорил Бран.

— Нас сожгут, если обнаружат. Мы не можем идти в Блессем!

— Не беспокойтесь, дети мои, — сказала Энит. — Я позабочусь о вас. Не пугайся так, девочка. Я уже почти двадцать лет укрываю ведьм и повстанцев! В фургоне Моррелла есть двойное дно, и ты сможешь там спрятаться, если мы окажемся в опасности, или забраться на крышу и притаиться за резьбой. Со мной вы будете в гораздо большей безопасности, чем здесь, в лесу, среди сатирикорнов и Красных Стражей. Кроме того, вы говорили, что хотите помочь нам. У меня есть причины вернуться обратно в Блессем.

— Зачем? Почему это так важно? Разве мы не можем просто остаться в лесу?

— Боюсь, что нет, милая. Даже если бы я хотела провести остаток своих дней, разгоняя сатирикорнов, я не смогла бы. Нет, у меня тревожные вести от Мегэн. Она говорит, что с Красными Стражами, которые напали на ее долину в Кандлемас, был месмерд. Похоже, что похищения детей, обладающих Талантом, могут быть как-то с этим связаны. Я хочу выяснить, правда ли то, что их похищают месмерды, или это всего лишь слухи. Если все-таки правда, то боюсь, что за этим стоит Маргрит Эрранская. Она действительно серьезный противник, и я хочу быть уверена, что она не затевает чего-нибудь такого, что могло бы расстроить наши планы.

— А что такое эти мес... мес...

— Месмерды — это волшебные существа, которые живут на болотах. Они очень опасны, и если Ник-Фоган каким-то образом убедила их помочь ей в ее игре, мы можем оказаться в очень трудном положении. Понятия не имею, зачем месмердам соглашаться сопровождать солдат или воровать детей. Это кажется очень странным. Зачем Маргрит Ник-Фоган это понадобилось? Какие планы она строит? Я хочу найти ответы на эти вопросы, поэтому мы отправляемся в Блессем, откуда приходит больше всего слухов о том, что кто-то видел месмерда. Не исключено, что нам самим придется отправиться на болота, чтобы найти ответы. Посмотрим.

— Но они же убьют меня, если найдут...

— Девочка, если ты хочешь бороться против Майи ты должна отдавать себе отчет в том, что тебе придется постоянно смотреть в лицо опасности и даже смерти. Я не могу сделать за тебя это выбор. Я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы защитить вас с Браном, но грядут ужасные времена. Что ты выбираешь? Доверишься ли ты мне и Пряхам или же будешь пытать счастья в лесу?

Древяница молчаливо сжимала руки, лежавшие на коленях.

— Я пойду с вами, — сказала она наконец. — Хотя и умираю от страха при одной мысли об этом.

— Вот это храбрая девочка, — сказала Энит. — Просто помни о том, что мы все тоже поплатимся жизнями, если тебя обнаружат. У меня тоже нет никакого желания напоследок стать топливом для мерзких костров Оула. У нас много друзей по всей стране и они помогут нам, а циркачи могут приезжать и уезжать, когда им вздумается. Так что не бойся, я позабочусь о тебе.

Древяница кивнула, хотя ее лицо все еще было бледным и напряженным.

Энит ободряюще похлопала ее по руке и сказала:

— Мы отправимся в путь чуть свет и все заткнем уши, чтобы я снова могла усыпить сатирикорнов песней. Это даст нам сколько часов форы. Бран, почему бы тебе не сложить то, что тебе понадобится, чтобы быть готовым к отъезду?

Маленькое мохнатое существо церемонно кивнуло и начало собирать свои вещи.

Набив полный мешок еды и одежды, он тихонько запел себе под нос:


По холмам и вдоль ручья,

По лесу петляя,

Вдаль тропа ведет меня,

А куда — не знаю.


По коже у Лиланте пробежали колючие мурашки, и она подумала, что она такая же храбрая, как сама Изабо. После того, как они с ученицей ведьмы расстались, она не переставала тревожиться и не находила себе места. Изабо заставила ее устыдиться своих бесцельных блужданий. Теперь она пойдет по стопам Изабо, и, возможно, они снова смогут увидеться. Она никогда еще не чувствовала ни к кому такой естественной и тесной привязанности, как к рыжеволосой Изабо Найденыш.

— Почему бы тебе еще не поспать? — предложила Энит, черная сгорбленная фигурка, закутанная в множество шалей и шарфов. — Завтра будет трудный день.

Лиланте послушно улеглась на одеяло. Сквозь щель в осыпавшейся стене виднелись звезды, мерцающие на багряном небе.

— Темные звезды... — задумчиво произнесла она. — Интересно, что Селестина хотела сказать?

— Ночью появляются, хотя их никто не зовет, а днем исчезают, хотя их никто не крадет, — сказал Бран, оторвавшись от своих сборов.

— Что? — переспросила Лиланте. Он указал на ночное небо.

— Ночью появляются, хотя их никто не зовет, а днем исчезают, хотя их никто не крадет, — повторил он.

— Ох, ты имеешь в виду звезды! - воскликнула Лиланте, и он заплясал джигу, крича:

— Звезды, звезды! — и Лиланте задумалась, насколько много маленькое существо понимало на самом деле.

Она подложила руку под голову и услышала, как Бран пробормотал:

— Темные звезды и наступление зимы.

Эти слова почему-то заставили ее покрыться мурашками, которые поползли у нее по коже и вдоль позвоночника, и она засомневалась, правильное ли решение приняла, присоединившись к циркачам в их борьбе против Майи Колдуньи. Точно почувствовав ее тревогу, Энит Серебряное Горло запела тихую колыбельную, и Лиланте снова утонула в вязкой темноте сна.

ЧЕРНЫЙ ВОЛК

Свинцовое небо сыпало колючую снежную крупу, а капризный ветер разносил ее по воздуху. Всадник приподнимался в своих стременах, тщетно пытаясь лучше разглядеть дорогу. Из леса справа от него донесся волчий вой, и он безжалостно пришпорил свою усталую лошадь. Волки гнались за ним с того самого момента, когда он переправился через реку и оказался в Рурахе, и с каждым разом вой раздавался все ближе и ближе. Теперь они подобрались слева, так близко, что кобыла в ужасе заржала и бросилась вперед, в снежную мглу. Искатель Реншо наклонился вперед, подхлестнув лошадь, которая послушно поскакала галопом. Теперь он уже видел волков, несущихся за ним. Это были огромные серые поджарые звери, сверкающие голодными желтыми глазами и грозно рычащие на бегу. Он уже увидел показавшуюся слева ледяную поверхность озера Кинтайр и понял, что замок Рурах должен быть за ним. Ему очень повезет, если удастся добраться до него, обогнав волков, которые щелкают зубами у самых копыт перепуганной лошади. Он вытащил кинжал и вонзил его в грудь одного из них, который подпрыгнул, пытаясь вытащить его прямо из седла. Лошадь понеслась бешеным галопом, оторвавшись от стаи, и искатель обтер лезвие о свои белые штаны. Впереди раздался еще один вой, и сердце у Реншо упало. Он вгляделся в снежную мглу и увидел волка, сидящего на мосту через реку Вальфрам. Его морда была поднята к сизому небу, черный мех почти растворялся в темноте, сгустившейся под деревьями. Реншо узнал зверя. Эта волчица уже чуть было не убила его сегодня днем. Реншо еле удалось отбиться от нее башмаками и кинжалом, но если бы не быстрота его лошади, он вряд ли избежал бы смерти. Но сейчас кобыла уже очень устала, а на заснеженные поля быстро опускались ранние сумерки. Остальная часть стаи гналась за ним по пятам, а среди деревьев он заметил новые крадущиеся темные фигуры. С вызывающим криком он развернул кобылу и погнал ее прочь с дороги, вдоль берега. Снег доходил ей до холки, и его ноги мгновенно оказались погруженными в холодную белую массу. Потом лошадь оказалась на льду, и, взметая ледяное крошево, поскакала по замерзшей поверхности озера. Реншо услышал за спиной громкий волчий вой и, оглянувшись через плечо, увидел, что они гонятся за ним. От деревьев отделилась еще одна стая и бросилась ему наперерез, угрожая отрезать его от берега. Он еще подстегнул бегущую из последних сил кобылу.

До берега оставалось лишь несколько ярдов, а волки уже почти догнали его, когда раздался оглушительный треск проломившегося льда. Дико заржав, кобыла ухнула в ледяную черноту. На миг искатель оказался под водой, потом его голова вынырнула на поверхность и он ухватился за стремя. Кобыла отчаянно пыталась выбраться на лед, но он затягивал ее обратно, выбираясь сам. Потом он побежал, ибо замок уже маячил впереди, а волки добрались до трещины во льду. Он был совершенно уверен, что они набросятся на его кобылу, которая все еще отчаянно пыталась выбраться из ледяной воды. К его ужасу, они перескочили через ее голову и погнались за ним под ликующий вой черной волчицы.

Реншо несся, как никогда, пригибаемый к земле тяжестью своей промокшей одежды, которая уже начала обледеневать, становясь жесткой. Впереди уже виднелся подвесной мост, к счастью опущенный, и Реншо тяжело побежал по дороге, пытаясь кричать. Его шею опалило горячее дыхание, а потом невыносимая тяжесть придавила его к земле, и его накрыла волна жгучей боли.


Энгус Мак-Рурах, Прионнса Рураха и Шантана, склонился над стаканом с виски, вытянув ноги перед огнем, когда внизу послышался какой-то непонятный шум. Он поднял каштановую голову, но не сдвинулся с места. Вскоре пришел управляющий, почтительно поклонившийся ему.

— Там внизу искатель, милорд, — сказал он.

Энгус мгновенно напрягся.

— Здесь, в замке?

— Да, милорд. На него напали волки, и он едва спасся.

Очень жаль, горько подумал Энгус. Поднявшись на ноги, он поплотнее закутался в свой плед и пошел за управляющим вниз по длинной лестнице, по которой гуляли сквозняки, в нижний зал. Там ждали его слуга Дональд и несколько стражников с моста. Перебивая друг друга, они пытались объяснить ему, что произошло, и строили предположения всю дорогу по внутренним дворикам, садам и через заснеженный двор к сторожке. На одном из топчанов лежал искатель, из раны на голове которого сочилась кровь. Его малиновая туника была изорвана на спине, и Энгус увидел, что его жестоко искусали. Он услышал волчий вой и, подойдя к узкому окошку, выглянул наружу. Уже совершенно стемнело, но он разглядел огромную стаю волков, бродящих по мосту. Они нюхали окровавленный снег и рычали, чувствуя запах раненого искателя.

Одна из них, огромная волчица с черным вздыбленным загривком, спокойно сидела в самом центре моста, не сводя со сторожки желтых глаз. Энгус отчетливо видел ее в дымном свете факелов. Казалось, что она смотрит прямо на него.

Он знал эту волчицу. Она была вожаком стаи, охотившейся в краях вокруг замка Рурах, и он часто видел ее, когда выезжал в лес. Она выходила из кустов, садилась там, откуда могла наблюдать за ним, и смотрела на него своими странными желтыми глазами. Связь клана Мак-Рурахов с волками была давней, на их гербе был изображен черный волк, стоящий на задних лапах, и хранителями многих членов семьи Энгуса были волки.

Поэтому, несмотря на то, что стая, обитавшая у замка Рурах, за последние несколько лет совсем обнаглела, Энгус никому не позволял обижать их. Похоже, его покровительство не осталось незамеченным, ибо, хотя волки постоянно и нападали на группы солдат и купеческие караваны, ни одного человека, носящего герб Мак-Рурахов, они ни разу не тронули:

— И что нам делать с искателем, милорд? — спросил слуга. — Вышвырнуть обратно волкам? Мы не сообразили, что это искатель, до тех пор, пока не отогнали их и не внесли его сюда.

Энгус боролся с искушением. Он не испытывал особой любви к Оулу, равно как и его люди. Вполне можно было бы сказать, что искатель погиб, пытаясь добраться до них. Он нахмурился и вытащил из крепко сжатой руки искателя свиток с гербовой печатью. Он был подписан рукой самой Банри, и Энгус со страхом подумал о том, что дорого бы дал за то, чтобы не читать того, что скрывалось под этой печатью.

К сожалению, он был совершенно уверен в том, что у Банри были свои методы приглядывать за теми, кого она считала неблагонадежными. Несколько раз она узнавала о таких вещах, которых не должна была знать. Например, об опорном пункте повстанцев, разместившемся в Башне Пытливых пять лет назад. Энгус был счастлив позволить мятежникам занимать кучу сгоревших обломков при условии, что они не будут чересчур много охотиться в его лесах. Он не видел, кому они могут повредить здесь, так далеко от людей.

Банри думала по-другому. Она послала в земли Энгуса солдат и похитила его маленькую дочку, поступив умно и по-хитрому. Девочку захватили, когда она играла у ручья, пока женщины стирали белье. Все мужчины в это время были на охоте и услышали о произволе только когда вернулись, шесть дней спустя.

— Она будет заложницей, — холодно сказал командующий искатель, — поскольку Прионнса Энгус Мак-Рурах не сумел искоренить мятежников и ведьм, как предписывает указ Ри. Если вы не отведете гвардию Банри к их убежищу, вашу дочь убьют.

Энгус очень любил свою дочку, которой было всего шесть лет. Несмотря на ненависть к Красным Стражам, которые после Дня Предательства стали жестокими и высокомерными, Энгус согласился отвести их к Башне. Ему страстно хотелось попытаться предупредить повстанцев, но он очень боялся навлечь беду на свою дочь. Всех мятежников уничтожили, а Энгусу было велено найти тех, кому удалось бежать. Он неохотно, но от этого не менее хорошо справился и с этой задачей, гадая, кто же рассказал Банри о том, что он может найти что угодно, если знает что искать. Ибо не было никаких сомнении в том, что она знала это. Формулировка поручений была составлена таким образом, чтобы дать ему понять, что ему не следует пытаться водить ее за нос, оправдываясь тем, что они ускользнули от него. Он позволил бежать лишь одной ведьме, ученице его сестры Табитас, и то лишь потому, что знал Сейшеллу Вызывающую Ветер долгие годы. В юности она не дала им с сестрой утонуть, когда они втроем катались на лодке в озере у замка Рурах и неожиданно попали в сильную грозу. Сейшелла укротила неистовый ветер, так что лодка оказалась в безопасности, а гроза ушла в другую сторону. В память этого дня он позволил Сейшелле скрыться, поставив, когда его допрашивали, защиту на свои мысли, как его учили в Башне.

С холодным и тяжелым сердцем Энгус сказал;

— Нет, позаботьтесь о нем, и когда он будет в состоянии, перенесите в замок и поместите в третью лучшую комнату. Я поговорю с ним, когда он придет в себя.

— Вы уверены, милорд? — вполголоса спросил Дональд. — Мы в два счета от него избавимся, если скажете. Можно сделать это рано утром, когда все будут спать.

Энгус покачал головой.

— Слишком опасно, старый друг. Пусть живет. Я приму все, чему суждено произойти.

Поднявшись по лестнице в свои комнаты, Энгус обнаружил, что его жена Гвинет поджидает его там. Она была одета в теплое бархатное платье, отделанное мехом, а по спине струились белокурые волосы, доходившие почти до колен.

— Я слышала, у наших ворот искатель, — сказала она напряженным голосом. Некогда прекрасное, теперь ее лицо несло на себе неизгладимую печать горя, блестящие зеленые глаза потускнели от слез. Он кивнул.

— Они привезли нашу девочку? — спросила она, так сильно сжимая руки, что побелели косточки.

Он покачал головой, не в силах встретиться с ней взглядом. Она разочарованно поникла, развернувшись, чтобы уйти.

— Думаю, искатель привез дальнейшие приказания для меня, — сказал он хрипло. Его жена не ответила, лишь быстро вышла из комнаты, опустив лицо, залитое слезами.

Энгус залпом проглотил целый драм виски и налил себе еще, его рыжебородое лицо было мрачным. На миг он задумался о том, чтобы не подчиниться Банри. Замок Рурах ни разу не сдавался врагу, даже в те долгие годы гражданской войны, предшествовавшей Пакту Эйдана и коронации первого Ри.

Но дух неповиновения продержался лишь один миг. Несмотря на свою уверенность в том, что замок Рурах смог бы оказать сопротивление практически любой силе, он испытывал почтение перед Банри. Разве не она разрушила Башни и низвергла всех ведьм? Несмотря на все ее утверждения, Банри должна обладать чудовищной силой. Как иначе она смогла бы так восторжествовать в тот ужасный день много лет назад?

Энгус не особенно любил ни ведьм, ни ули-бистов, но не испытывал к ним и ненависти. Его собственная сестра была ведьмой, и притом очень могущественной. Она была самой молодой Хранительницей Ключа со времен самой Мегэн Ник-Кьюинн. Когда до него дошла весть об изгнании Табитас, он очень горевал и негодовал на Ри, который так внезапно ополчился на Шабаш. Но что он мог сделать? Он хотел лишь, чтобы его и его людей оставили в покое, хотел охотится в горах на гэйл'тисов, рыбачить в стремительных горных реках, а холодной зимой нежиться у огромного камина вместе с женой и детишками, играющими у его ног.

Он горько рассмеялся. Хорошая вышла шутка! Его единственная дочь похищена, а его красавица жена, Ник-Шан, тихо угасала от горя. Рурах был диким и пустынным краем, совершенно не тем местом, которое могло бы помочь леди пережить такую страшную утрату. Здесь не было ни вечеринок, ни праздников, ни даже случайно забредших циркачей, которые позволили бы ей отвлечься от своего горя. Хотя прошло уже пять лет, у них не родилось других детей, потому что его красавица жена больше не приглашала его в свою постель.

На следующий день искатель оправился достаточно, чтобы можно было попробовать перенести его в замок. Он послал одного из людей Энгуса привести своего хозяина, что заставило лицо Мак-Рураха побагроветь от гнева. Тем не менее он пришел, предварительно переодевшись в свой килт и плед, чтобы напомнить искателю, кто он такой.

Искатель непринужденно расположился в одном из резных кресел в огромном зале замка Рурах с кубком вина в руке, протянув ноги в меховых домашних туфлях к огню. Его плечо было туго перебинтовано, рука висела на перевязи. Он не сделал никакой попытки ни встать на ноги, ни поклониться, как следовало бы, вместо этого искатель небрежно указал Энгусу на кресло. Прионнса сжал зубы и сел.

— Очень рад, что я очнулся и обнаружил, что нахожусь в замке, — сказал искатель, не позаботившись о том, чтобы обратиться к Энгусу соответственно титулу. — Я слышал, что волки в Рурахе совсем распустились, но не могу поверить, что меня чуть не убили у вас на пороге. Почему вы не перебили их всех? Позаботьтесь об этом.

Энгус так разъярился, что не смог вымолвить ни слова, и это спасло его, ибо искателю и в голову не приходило, что его приказание могут не исполнить. Не останавливаясь, он продолжил:

— Прошло уже три недели с тех пор, как я покинул дворец по приказу нашей благословенной Банри, и я загнал трех лошадей до смерти, чтобы добраться сюда.

Энгус против своей воли почувствовал восхищение. Да, в его жилах, должно быть, течет кровь Тигернана, если он сумел так быстро проехать такое расстояние. Потом он внезапно похолодел. Что за поручение дала ему Банри, что ее гонец несся сюда в такой спешке?

Как вы знаете, наша милостивая Банри озабочена тем, чтобы недавнее восстание было жестоко подавлено, и народ Эйлианана знал, что в стране будет мир и порядок. Предыдущая Главная Искательница, к нашему прискорбию, не справилась с этой задачей. В последние месяцы участились сообщения об активности ули-бистов, а проклятая Архиколдунья снова выползла из своего укрытия и ходит по стране, где хочет, подстрекая крестьян к бунту и вызывая недовольство драконов...

— Я слышал, что солдаты Банри атаковали и убили беременную королеву драконов, и это стало причиной их недовольства, — заметил Энгус. Он был рад слышать, что Мегэн Ник-Кьюинн все еще жива, и улыбнулся про себя при мысли о старой ведьме, которая сеяла смуту везде, где бы ни появлялась.

Лицо искателя стало еще более хмурым, и он продолжил, как будто ничего не слышал.

— Безвременная кончина Главной Искательницы Глинельды, очевидно, стала результатом злого колдовства, поскольку ее сбросил на землю ее собственный конь, на которого наложила чары одна из учениц Архиколдуньи. Этот жеребец всегда был кротким созданием, но после того, как молодая ведьма похитила и околдовала его, Главная Искательница Глинельда перестала с ним справляться. В конце концов, Банри возвысила до этого положения Искателя Гумберта, а он доверил мне задачу уничтожить очаги скверны в Рионнагане и Клахане.

Искатель Реншо замолчал, чтобы полюбоваться собой, явно довольный своим новым назначением. Он не заметил складки, прорезавшей лицо прионнса при упоминании об имени нового Главного Искателя, ибо Энгус давно и хорошо знал Гумберта. К тому времени, когда Реншо снова поднял взгляд на прионнса, лицо Энгуса уже разгладилось, и на нем был написан лишь терпеливый интерес.

— Он заверил меня в том, что с вашей любезной помощью ваши владения в Рурахе были очищены от мятежников, и велел мне передать вам предписание провести такую же зачистку в Рионнагане, — продолжил искатель.

Энгус кивнул, хотя и почувствовал, как у него екнуло сердце. В Рурахе и на самом деле совершенно не осталось повстанцев и ведьм, но лишь потому, что последние пять лет Оул жестоко и беспощадно расправлялся с ними. Рейд на мятежников в Башне был молниеносным и убийственным, а тем немногим, кому удалось ускользнуть по горам в Рионнаган или Шантан, дорога назад была заказана. Энгуса заставили вести искателей туда, где укрывались обвиняемые в колдовстве, — в основном дряхлые старухи и старики, и ему пришлось смотреть, как они горят у столба. Но что еще хуже, Красные Стражи устроили жестокие репрессии против его собственных людей за ту помощь, которую они оказывали повстанцам, и предупредили его, что последуют новые, если до них дойдут сведения о помощи, оказанной любому врагу Короны, будь то ведьма, мятежник или волшебное существо.

Искатель продолжил перечислять несчастья, обрушившиеся на Ри в Рионнагане. О некоторых из них, например об убийстве целого легиона солдат, посланных против драконов, на Драконьем Когте и последующем бунте солдат в Сичианских горах, Энгус уже слышал. Он, разумеется, знал и о Калеке, и о том, как тот снова и снова ускользал из когтей искателей. Слышал он и о растущем недовольстве крестьян постоянным свирепствованием Красных Стражей, ибо и его собственные люди тоже роптали против притеснений.

Но слухи о крылатом воине, который, как говорили, идет спасать народ Эйлианана от беды со сверкающим Лодестаром в руке, до него еще не доходили. Не слышал он и о чуде в Лукерсирее и последующем бунте его жителей против барона Рентона и его солдат. Эти новости показались ему крайне интересными. Возможно, дни магии действительно возвращались. Он был очень удивлен вспышкой ностальгии, которую вызвала эта мысль, и обнаружил, что снова думает о сестре и о колдуне, жившем в замке и так многому научившем его, когда он был еще ребенком. Оба были мертвы, как и многие другие, наделенные Талантом, и его накрыла волна гнева. Но на его лице ничего не отразилось, и он принялся внимательно слушать то, что говорил искатель.

— ...и Ри постановил, что Калека, как его называют, является главным врагом Короны и должен предстать перед судом. Он приказал мне просить вас снова предоставить свои услуги Короне и раз и навсегда уничтожить этого бесчестного злодея. Последние сведения говорят о том, что его видели в компании Архиколдуньи Мегэн, родственницы самого Ри. В последний раз его видели близ Дан-Селесты, но он скрылся в печально известном Лесу Мрака, и с тех пор его больше не видели. Ри желает, чтобы оба были пойманы, поэтому он приказал мне привезти вам несколько вещей, принадлежащих Архиколдунье, чтобы вы могли прикоснуться к ним и найти ее.

Энгусу совершенно не нужно было ни к чему прикасаться. Он хорошо знал Мегэн Ник-Кьюинн еще со времен, предшествовавших Дню Расплаты. Мегэн обедала за его столом и спала под его кровом. Все, что было нужно Энгусу, чтобы узнать ее местоположение, это подумать о ней и сосредоточиться на ней, но искателю рассказывать об этом он не стал. Он взял в руки пожелтевшую от времени шелковую крестильную сорочку Мак-Кьюиннов и прислушался к множеству историй, которые она рассказывала. С бесстрастным видом он покачал головой и объяснил искателю, что эта сорочка слишком стара и ее надевали слишком многие, чтобы помочь ему сконцентрироваться.

— Я чувствую самого Ри, — сказал он, не желая, чтобы искатель понял, насколько силен его дар ясновидения. — Эту сорочку надевали на Ри спустя многие годы после Мегэн, и на его братьев тоже. Я ощущаю лишь совсем слабую тень Мегэн.

Искатель вытащил другие вещи — нож, который когда-то носила Мегэн, и бумагу, исписанную ее почерком. Притворившись, что концентрируется, Энгус был вынужден признать, что этого достаточно для него, чтобы сосредоточиться на Архиколдунье, и Реншо удовлетворенно кивнул. Прежде чем вернуть все искателю, Энгус еще раз провел рукой по старинной крестильной сорочке с длинными вышитыми полами.

Он действительно чувствовал жизненную энергию Ри более отчетливо, чем след Мегэн. Сконцентрировавшись, он определил, что Джаспер находился далеко на юге, вероятно, в Риссмадилле, а Мегэн — где-то в нагорьях Рионнагана. Однако, что его очень озадачило, он ощутил еще и третье сознание, связанное с этой крестильной сорочкой. Оно было отчетливее и сильнее, чем два других, и похоже, находилось на севере, рядом с Мегэн. Ничего не сказав об этом искателю, Энгус долго ломал над этим голову. Кто же это мог быть? Мегэн и Джаспер были единственными, кто остался от некогда великого и сильного клана. Три брата Ри исчезли еще в детстве, а единственная оставшаяся Ник-Кьюинн, их кузина Матильда, погибла в пламени Дня Расплаты. След был свежим; кто бы это ни был, он надевал эту сорочку уже после Мегэн и Джаспера. Маленькими глоточками отпивая виски, Энгус раздумывал о том, возможно ли, чтобы какой-нибудь из пропавших прионнса Эйлианана был до сих пор жив.

Искатель внимательно следил за ним, но Энгус надежно скрывал свои мысли, и его лицо ничего не выражало. С раздражающим беспокойством он снова удивился, как же случилось, что его способности к ясновидению и способности искателей Банри считала допустимыми, тогда как любой намек на какие-либо магические способности у всех остальных приводил к пыточной камере и мучительной смерти. Почему ему позволили жить, а за Архиколдуньей Мегэн, хрупкой старой женщиной, которая некогда была самой могущественной ведьмой во всей стране, охотились, точно за обычной преступницей?

Искатель откинулся в своем кресле назад и сказал вкрадчиво:

— А Банри велела мне передать вам, что, когда Архиколдунья и Калека окажутся у нее в руках, вам будет разрешено навестить вашу дочь и собственными глазами убедиться в том, как счастливо ей живется в Риссмадилле. Банри теперь, когда ей самой предстоит стать матерью, обнаружила, что понимает родительские чувства, и не хочет, чтобы вы волновались за счастье своей дочери.

Эти слова вонзились в сердце Энгуса, точно нож, потому что подарили ему лихорадочную надежду и одновременно насторожили. Это было предостережение, он знал это. Он в миллионный раз подумал, как же так случилось, что он может почувствовать и найти что угодно, кроме своей собственной плоти и крови. Его дочь была скрыта от него, теряясь за завесой какого-то заклинания, обманывающего его чувство направления, но, несмотря на то что он знал, что она все еще жива, у него не было ни малейшего понятия о том, где она и как себя чувствует. Он поклонился и удалился, не желая, чтобы искатель видел, насколько это обещание взволновало его.

В ту ночь Энгус мерил шагами свою спальню, горя в лихорадке нерешительности. Ему следовало вышвырнуть искателя волкам, когда представилась бы такая возможность, тогда он не стоял бы сейчас перед невыносимым выбором. Он знал Мегэн Ник-Кьюинн и желал ей только добра. Разве он мог выследить ее и выдать Оулу, обрекая на пытки и сожжение у столба, как уже произошло со многими ведьмами? И все-таки разве у него был выбор? Его дочь была у Банри, и он мог вернуть ее, только подчиняясь приказам Банри. Если он хочет снова увидеть свою малышку, он должен выполнить желание Майи, и чем скорее он это сделает, тем раньше сможет снова обнять свою потерянную дочь.

Приняв решение, Энгус почувствовал, как у него с плеч свалилась тяжесть. Его мысли сосредоточились на предстоящей ему задаче, и, как всегда, он почувствовал, как его охватывает возбуждение погони. Если Энгус начинал поиск, он никогда не отступал, не завершив его. Иногда погоня была короткой и быстрой, иногда долгой и мучительно медленной. Но в любом случае он достигал своей цели. Может быть, когда Архиколдунья Мегэн будет мертва, Банри, наконец, оставит его и его семью в покое...

ПРЯЖА СВИТА НАЧАЛО ВЕСНЫ

ШКОЛА НАЧИНАЮЩИХ ВЕДЬМ

Финн поддерживала старого провидца под спину, ошеломленная тщедушностью его тела, прикрытого грязными лохмотьями. Они пробирались сквозь заросли папоротника, достававшего им до груди, и кусты серой колючки, цепляющейся своими шипами за все подряд. Заросли деревьев на короткое время укрыли их, но горный хребет за ними был таким крутым, что они смогли отойти от дороги лишь на несколько сотен ярдов. Йорг дрожал, несмотря на то что солнце уже всползло над горами и пригревало их спины.

— Ужасно видеть его в таком состоянии, — сказал Джей.

— А ты не можешь его вылечить? — спросила Джоанна. Все посмотрели на Томаса, который озабоченно жевал кончик своей перчатки.

— Тогда я вылечил бы и его глаза тоже, — ответил он. — Мне нельзя к нему прикасаться.

Их лица погрустнели, потом Диллон хрипло сказал:

— Мы все равно не смогли бы, потому что солдаты близко, а вы же знаете, что мы должны скрываться.

Зашевелился папоротник — из разведки вернулся Парлен, белый как мел.

— Солдаты прямо за гребнем, — прошептал он.

— Ты не видел, там была пещера?

— Я видел очень узкую трещину, которая может вести в пещеру...

— Здесь есть чертовски хорошая пещера, — гнула свое Финн.

— Среди солдат есть искатели ведьм?

Парлен кивнул. Диллон задумчиво пожевал губу, потом сказал:

— Думаю, нам лучше затаиться. Всем нагнуть головы. Как только они уйдут, мы спрячемся в пещере.

Они слышали, как солдаты промаршировали вниз по течению. Все дети старательно думали о папоротнике, и это, похоже, сработало, поскольку, несмотря на то что искатель мазнул взглядом по склону, на котором они прятались, отряд не остановился. Прошли бесконечно долгие минуты, прежде чем они, поддерживая еле стоящего на ногах провидца, спустились по склону и направились вдоль ручья к пещере.

Внутри было темно, и какой-то миг в пещере царила неразбериха. Наконец, зажгли огонь, и по стенам заплясали похожие на гоблинов тени. Пещера была узкой и высокой, у входа резко пахло кошачьей мочой. Щенок заскулил и принялся обнюхивать пещеру, зажав хвостик между задними лапами.

Внезапно Эртер, споткнувшись обо что-то, вскрикнул.

— Я на что-то наступил, — запищал он. — Смотри, Паршивый, это маленькая кошка...

Распрямившись, он показал тело котенка, уместившееся у него на ладони. Густой мех был испачкан свежей кровью.

— Бедный малыш! — сказала Джоанна. — Глядите, тут еще один!

В неверном свете костра они нашли тела семи животных, пятеро из которых были крошечными котятами. Все были черными, словно ночь, с кисточками на ушах. Финн подняла одного. Он лежал на ее ладони, крошечные ушки были прижаты к голове. Приступ горя сжал ей горло, она склонила голову над его тельцем, и на залитый кровью мех закапали слезы.

— Бедная киска, — сказала она.

Внезапно руку обожгло болью, и от удивления она чуть было не уронила котенка на землю.

— Она жива! — тихонько воскликнула Финн и почувствовала на своей ладони еле ощутимое шевеление. Ей пришлось подставить большой палец под черную головку, чтобы котенок перестал кусать ее, несмотря на то, что из длинной раны на его боку сочилась кровь. — Томас, — прошептала она, — что делать? Ты должен ей помочь.

Без колебания он стащил перчатку и прикоснулся ко лбу котенка. Малышка прекратила шипеть и извиваться, блестящие сине-зеленые глаза медленно закрылись.

— Что случилось? — закричала Финн. — Что ты сделал?

— Она спит. — Томас натянул свою черную перчатку обратно. Очарованная, девочка склонилась над котенком и увидела, что рана затянулась. Она подняла голову, ее ореховые глаза сияли.

— Спасибо, Томас!

— Эй, ты что? — рассердился Диллон. — Томас, ты с ума сошел! Искатели совсем близко, покарай их Эйя!

— Меня попросила Финн, — виновато сказал Томас, и Финн безропотно выслушала резкий выговор Диллона Дерзкого. Спящий котенок был мягким, точно комок пуха гэйл'тиса, и Финн прижала его поближе к себе. Почувствовав, как трепещет маленькое сердечко, Финн снова ощутила, что в ее груди шевельнулось какое-то чувство, очень похожее на боль.

— Чем бы ее покормить?

Диллон нахмурился.

— Ты ведь не собираешься ее взять? Солдаты не держат котят, лейтенант Финн!

— Но Паршивый, она же умрет, если мы не позаботимся о ней, — возразила она. — Не можем же мы сначала вылечить его, а потом позволить умереть от голода!

— Томасу не следовало ее лечить, — сердито заявил Диллон. — И это все после того, как я сказал о необходимости затаиться! Если солдаты найдут нас, это будет твоя вина, Финн! И прекрати называть меня этим дурацким прозвищем. Я Диллон Дерзкий!

— Я считаю, что они просто звери, — сказала Джоанна. — Они перебили их ради развлечения. Эти солдаты должны были знать, что мы не можем скрываться в этой пещере, если в ней были эльфийские кошки.

— Почему это они должны были это знать? — широкое веснушчатое лицо Диллона повернулось к Джоанне с интересам.

— Ну, эльфийские кошки дрались бы до последнего, но не уступили бы свою пещеру, — сказала Джоанна. — Я думала, что все это знают. Они всегда защищают свою терри... терри...

— Территорию, — с отсутствующим видом сказала Финн.

— Да. Они действительно дикие. Их нельзя приручить, так что нечего даже и пытаться, Финн, ты никогда не заставишь их подойти к тебе. Они очень маленькие, но очень драчливые!

— Она совсем малышка, — не сдавалась Финн, прижимая пушистое тельце поближе.

— Это не важно, — сказала Джоанна. — Ее нельзя приручить.

Губы Финн упрямо сжались, и она непроизвольно стиснула кошечку слишком сильно. Внезапно мирно спящая малышка превратилась в извивающийся, шипящий и царапающийся комок меха. Острые клыки вонзились в ладонь Финн, и котенок выскочил у нее из рук, скрывшись в темноте.

— Посмотри, что ты наделала, — закричала она и начала обыскивать пещеру, но маленькой эльфийской кошки и след простыл. Чуть не плача, Финн, подчинившись строгому приказу Диллона, улеглась в постель, поскольку ее крики разбудили остальных, но долго еще не могла уснуть.

Утром Диллон распорядился скрыть вход в пещеру за колючими ежевичными кустами и выставить дозор. Финн была безутешна, несмотря на то что котенок несколько раз выныривал из темноты, чтобы вонзить свои клыки в чью-нибудь щиколотку. Его мех был таким черным, что он мог находиться буквально под ногами и все же оставаться невидимым.

Финн налила в деревянную мисочку Йорга, с которой он обычно просил милостыню, воды, но котенок не подошел к ней. Джоанна, страстно желавшая чем-нибудь помочь, пообещала Финн наловить рыбы. Несмотря на то, что у них не было ни крючков, ни лесок, Джоанна оказалась редкостной мастерицей ловить рыбу голыми руками. Этому научил ее двоюродный брат еще в те времена, когда она жила в деревне, и за последний месяц она уже выловила таким образом несколько рыбин.

— Не волнуйся, малышка, я позабочусь о тебе, — прошептала Финн. — Тебе, наверное, очень хочется пить. Полакай водички, а я вернусь назад с рыбой, как только смогу. — К ее удивлению, в ответ ей раздалось слабое приглушенное мяуканье, хотя самого черного котенка нигде не было видно.

Две девочки подоткнули юбки и храбро залезли в ледяную воду Малеха, стараясь держаться поближе к берегу, где течение было не таким сильным, и двигаться как можно тише. Джоанна показала Финн, как медленно подводить пальцы под тело форели, пошевеливая ими, как листьями водорослей. Джоанна почти немедленно поймала толстую рыбину, но Финн оказалась слишком шумной и нетерпеливой, распугав всех остальных. Они осторожно спустились вниз по течению, чтобы попробовать снова, и на этот раз Джоанна поймала двух.

— Чтобы наловчиться, нужно время, — утешающе сказала она, когда, промокшие до нитки, они возвращались обратно в пещеру. После того, как все они жадно съели свои порции рыбы, Финн осторожно пошла в глубь пещеры.

— Киска! — позвала она. — Давай, малышка, попей водички и съешь рыбки. Тебе, наверное, очень хочется есть и пить.

Ответом ей было жалобное мяуканье, и она увидела эльфийскую кошку, забившуюся на высокий уступ и сверкавшую оттуда своими раскосыми бирюзовыми глазами. Мни, заканчивающиеся кисточками, были прижаты к голове, а острые клыки угрожающе поблескивали.

— М-м-м, рыба, — прошептала Финн.

Хвост эльфийской кошки захлестал по бокам. Двигаясь очень медленно, она отщипнула кусочек и протянула его котенку, чтобы он понюхал. Черный клубок меха немедленно зашипел, оцарапав Финн руку. Не удержавшись от вскрика, она отдернула руку и засунула палец с показавшимися на нем капельками крови в рот. За спиной у нее отпускали язвительные шутки Диллон с Эртером, но она не обращала на них внимания.

— Я твой друг, — укоризненно сказала она котенку, пытаясь передать чувство тепла и безопасности. — Я твой друг. Я принесла тебе рыбу. — Она медленно протянула кусочек еще раз, но кошечка снова поцарапала ее.

Некоторое время она сидела молча, подавляя нетерпение и давая котенку привыкнуть к ее присутствию. Наконец, природное любопытство взяло свое и, все еще прижимая уши, котенок подобрался немного поближе, глядя на Финн сверкающими глазами. Девушка снова отщипнула кусочек рыбы и протянула его котенку, и на этот раз он, хотя и зарычал, все же не напал на нее. Финн увидела, как крохотный черный носик затрепетал, учуяв запах форели, и подняла миску, поставив ее неподалеку от его лап. На этот раз он жадно сунулся мордой прямо в миску. Как только она опустела, котенок сел и принялся вылизываться; уставшая Финн свернулась калачиком прямо там, где сидела, и уснула.

На следующее утро дети были слишком перепуганы, чтобы осмелиться выйти из пещеры, поскольку перед самым рассветом их разбудил Эртер, испуганно рассказавший о большом отряде солдат, который только что прошел мимо, сметая все на своем пути.

— Мы отдохнем еще денек, дети мои, — ласково сказал Йорг, — просто чтобы убедиться в том, что мы все пришли в себя после весенних обрядов. — Он вздохнул, и ворон Иесайя вскочил к нему на колени, чтобы слепой провидец мог почесать ему шейку. — Мне действительно хочется скорее попасть домой, но день отдыха никому из нас не повредит.

Финн провела весь день в попытках приручить дикого котенка, который восстановил силы и был полон пыла. На руках у нее живого места не осталось от его бесчисленных царапин и укусов, лицо и шея тоже слегка пострадали. Большая часть остальных ребят держалась подальше и дразнили Финн за ее безрассудную решимость приручить эльфийскую кошку.

— Они не приручаются, — в сотый раз повторила Джоанна. — Эльфийские кошки скорее умрут, чем покорятся человеку. Оставь ее в покое, Финн.

Но Финн сидела безмолвная, точно тень, глядя на эльфийскую кошку и стараясь излучать любовь и желание защищать. Время от времени она предлагала котенку еще еды или воды, но по большей части сидела неподвижно, используя все Умение Молчаливого Общения, которому Йоргу удалось ее научить. Котенок периодически выгибал спину дугой и шипел, но относился к присутствию Финн заметно терпимее, чем накануне.

На следующий вечер, после еще одного дня молчаливого общения, эльфийская кошка, наконец, взяла еду у Финн из ладони, не пытаясь ее оцарапать. В ту ночь, когда Финн спала в глубине пещеры, на добровольное изгнание куда она себя обрекла, она проснулась и обнаружила, что котенок свернулся клубочком у нее на шее, мурлыча так громко, что она испугалась, как бы его урчание не разбудило всех остальных.


Сад Селестин цвел нежным весенним цветом. Птицы перелетали с дерева на дерево, взмахивая яркими крыльями, детеныши донбегов цеплялись за спины матерей, а на полянах порхали облака бабочек, беззаботно проживая отпущенное им короткое время. Там, где по зеленеющему лесу вился летний ручей, тянулась лента из цветов.

По мере того, как дни становились все длиннее и теплее, Лахлан терял покой, но Мегэн лишь сказала:

— Уже скоро нам придется уйти отсюда, так что наслаждайтесь бездельем, пока можете.

— Куда мы пойдем? — оторвалась от Книги Теней Изолт.

— Мы должны начать собирать наши войска. Лагеря повстанцев разбросаны повсюду, по всему Эйлианану. Некоторые из них совсем маленькие, другие довольно велики, размером с деревню. Мы хотим собрать их под наши знамена и начать обучать. У Лахлана уже есть свое войско, Синие Стражи...

У Лахлана засверкали глаза.

— Они были личными телохранителями моего отца, но Банри распустила их, сказав, что в них больше нет нужды. Я наткнулся на одного из их командиров, Дункана Железный Кулак, который стал повстанцем вместе со мной, и теперь он уже четыре года подыскивает подходящих парней и обучает их. Он один из немногих, который знает, кто я такой на самом деле.

— Нам надо найти какое-то место, чтобы построить опорный пункт, который было бы легко защищать, но трудно найти, он должен располагаться неподалеку от пересечения Белочубых и Сичианских гор, — пробормотала Мегэн. — Так мы сможем напасть одновременно с севера и с запада. Интересно... Я знаю, что убежище Йорга находится где-то поблизости от Клыка...Не подойдет ли нам это место? Мне очень хотелось бы, чтобы он ответил на мой зов, но он, очевидно, опасается связываться со мной. Надеюсь, что с ним все в порядке.

В следующие несколько дней Изолт нещадно гоняла Лахлана, безуспешно пытаясь его заставить воспользоваться своими крыльями. Даже когда она сбивала его с ног, он упорно прижимал крылья к боку. Задумчиво прикусив губу, Изолт показала Лахлану другой набор упражнений, которые должны были помочь ему узнать пределы своих сил и научить его соразмерять их.

Она также решила извлечь пользу из огромной силы его рук и плеч и потренировать его в стрельбе из лука, и его естественная предрасположенность к этому оружию ничуть не удивила ее. Однажды она вернулась из легендарного Сада Селестин с длинным ясеневым суком, из которого выстругала большой лук и натянула на него длинный и прочный волос Облачной Тени. К ее удивлению, Лахлан не только научился натягивать лук, но и достиг достаточной меткости в стрельбе, когда она показала ему, как делать стрелы.

Однажды утром она предложила ему прогуляться к одному из ближайших холмов и посмотреть на хищных птиц, гнездившихся в скалах. Изолт хотела показать Лахлану, как они пользуются своими крыльями и когтями, в надежде на то, что это сможет научить его применять их.

Они завернули в салфетку хлеб и сыр и пошли по зеленым аллеям Леса Мрака. Стаи белых бабочек порхали в лучах света, пробивающихся сквозь темные кроны деревьев, а через тропинку, по которой они шли, перескочил рыжий пятнистый олень. Где-то вдалеке заливалась древесная ласточка, вплетаясь в дружный хор дроздов и трясогузок. Лахлан тоже начал петь, и его песнь, звеня, сквозь нависающие ветви полетела к небу, так что птицы летели перед ним, отвечая на его пение своим.

Когда его песня, отзвучав, замерла, Изолт начала учить его стратегии и тактике, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно суше. Когда смуглое лицо Лахлана светилось восторгом песни, он нарушал ее душевное равновесие, а Изолт не хотела терять спокойствие.

Они вместе наблюдали за хохлатым соколом, налетевшим на кролика и унесшим оцепеневшего зверька в могучих когтях, и Изолт все это время объясняла и растолковывала ему каждое движение птицы.

— Если у тебя нет под рукой ни ножа, ни меча, ты всегда можешь обезглавить своего врага когтями, — наставляла она, удивленная тем, как побледнел Лахлан.

Молодые люди подкрепились тем, что захватили с собой, и молча улеглись под деревьями. Очнувшись от грез о снегах, Изолт обнаружила, что топазово-желтые глаза Лахлана прикованы к ее лицу. Он лежал на боку, подпирая кудрявую голову рукой, плечи обрамляло блестящее черное крыло. Она встретилась с ним взглядом и увидела, как его худое лицо залил румянец. У Изолт что-то сжалось в животе, кровь забурлила. Она заставила себя безразлично отвести взгляд.

— Я хотел бы задать тебе мой вопрос, — голос Лахлана был тихим и хриплым.

Она храбро выдержала его внимательный взгляд и спокойно ответила:

— Пожалуйста.

— Почему ты ушла из Тирлетана... Ну, разве ты не... У тебе не было никого, кто удержал бы тебя там? — он смешался.

Она плавным движением села, положив руки на бедра ладонями вверх.

— Ни одна мысль о том, чтобы покинуть Хребет Мира, не приходила мне в голову до тех пор, пока я не встретила Мегэн. Я знала, разумеется, что когда-нибудь мне придется оставить Прайд и пересечь горы в поисках пары. Таков долг Зажигающей Пламя...

Лахлан взглянул на нее. Чувствуя, как тяжело заколотилось ее сердце, она сдавленным голосом продолжила:

— Он должен быть сильным, мудрым и добрым, с голубыми глазами, как у всех Зажигающих Пламя, и рыжими волосами. Лишь тогда народ будет уверен в том, что для них будет рождена истинная Зажигающая Пламя.

Лахлан снова отвернулся, положив голову на руки так, что она не могла видеть его лица.

— Поэтому я знала, что однажды мне придется пересечь горы. Но я думала, что до этого пройдет еще много лет, ибо я только что достигла своей шестнадцатой весны. Но потом пришла Мегэн и сказала, что я должна пойти с ней. Моя бабка видела сны о том, что я уйду, и сказала, что я должна найти свою тень и свою судьбу, поэтому я подчинилась.

Она замолчала и приняла расслабленную позу. Взглянув на лицо Лахлана, она увидела, что он, нахмурившись, своими смуглыми пальцами рвет травинку на части.

— Очень полный и исчерпывающий ответ, — сказал он только.

Изолт отправилась ополоснуть свои горящие щеки водой из ручейка, который сбегал по каменистому склону горы. Он был очень холодным, и Изолт опустила руку в его искрящийся жидкий лед, чувствуя, как на нее накатывает невыносимая тоска по Хребту Мира. Она загляделась в его струящуюся хрустальную глубину, зачарованная этой стихией, чуждой ее ледяному миру. Внезапно она еще глубже погрузила пальцы в воду и поймала что-то, похожее на маленькую ледышку. Вытащив руку, она обнаружила в кулаке странный камень, мерцающий переливчатым бледним сиянием, точно лунный свет на снегу. Она показала его Лахлану. Он бросил на нее завистливый и недоверчивый взгляд, потом быстро поковылял прочь, колотя по кустам своей дубинкой.

Изолт пошла за ним, разглядывая камень. В некоторых местах в нем виднелись вкрапления базальта, но в целом он был дымчато-молочным. Она засунула его в карман и стала осторожно пробираться по кустам вслед за Лахланом, угрюмо шагавшим прочь. Она не понимала его, а то, чего Изолт не понимала, ей всегда хотелось покорить.

Позже, когда Изолт показала камень Мегэн, ведьма окинула его острым взглядом, пробормотав:

— А, лунный камень, — и спрятала его к себе в карман.

В тот вечер они с Лахланом оба были очень молчаливы, а наутро Мегэн принялась усиленно обучать Изолт гаданию по магическому шару и мысленному общению. К немалой досаде Лахлана, он ничего подобного не удостоился, и Мегэн позволила ему лишь побыть зрителем на их утреннем уроке. Он недовольно брюзжал, расхаживая туда и обратно у костра и беспокоясь за своих товарищей-повстанцев.

Наконец Мегэн резко сказала:

— Уймись, Лахлан. Ты точь-в-точь как петух на раскаленной сковороде! Я связалась с Энит, и она отдала Подполью приказ готовиться к действиям. Ты же знаешь, что она держит в руках все нити — а уж дергать за них она отлично сможет и без тебя, можешь не сомневаться в этом!

Большую часть времени они проводили в занятиях, ибо Мегэн была убеждена в том, что Лахлану следует знать все, что может ему понадобиться для того, чтобы завоевать Лодестар и трон. Кроме географии, политики и истории, они учили астрономию, алхимию, математику, древние и современные языки, а практически весь досуг посвящали чтению каких-нибудь магических книг или свитков Мегэн.

Самой интересной из них была Книга Теней. Такая огромная и тяжелая, что Изолт с трудом поднимала ее, она пестрела цветными картами и схемами, заклинаниями и магическими формулами, сказаниями и описаниями битв и коронаций, родов и похорон.

Сокровищами, которые хранила эта книга, овладеть было не так-то просто. Казалось, ее страницы перемещаются по собственной воле, и сколь бы тщательно Изолт не помечала заинтересовавшую ее страницу, книга каждый раз открывалась совершенно в другом месте. Как бы она ни пыталась, вернуться на какую-либо страницу по собственной воле Изолт не удалось ни разу. Казалось, Книга Теней сама решает за нее, что ей читать. Очень часто девушка едва удерживалась от того, чтобы не захлопнуть ее в раздражении, в особенности тогда, когда книга настойчиво раскрывалась на страницах, посвященных любовным чарам или снадобьям для выведения веснушек. Лахлан же вообще с бранью отшвыривал ее прочь каждый раз, когда пытался читать, заставляя Мегэн поднимать брови со словами:

— Господи, да Изабо еще младенцем разобралась, как пользоваться Книгой!

Но все это лишь добавляло Изолт решимости проникнуть сквозь завесу ее тайны. Мегэн говорила, что открывать Книгу нужно с чистым, ничем не занятым умом, думая только о том, что хочешь узнать. Но как Изолт ни пыталась опустошить свой ум, похоже, Книга не желала ей подчиняться, и она захлопывала тяжелый тисненый переплет.

— Почему она не отвечает мне? — кричала она.

— Ты задаешь ей не те вопросы, — отвечала Мегэн.

— А ты не можешь просто сказать мне ответ? — попыталась как-то раз подольститься к ней Изолт.

— Нет, — ответила колдунья.

Изолт почувствовала, как от гнева у нее на шее напрягаются мышцы.

— Это нечестно, ты никогда не отвечаешь на мои вопросы, а сама мне все время их задаешь. Если ты задаешь вопрос, это значит, что и ты тоже должна ответить на один!

— В таком случае, Мегэн должна ответить на несколько тысяч, — лаконично заметил Лахлан. Мегэн нахмурилась.

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы, Изолт. У тебя есть Книга Теней — ты должна научиться пользоваться ею. Книга Теней — волшебная книга, иногда она может унести тебя в самые неожиданные места. Учение — это путь, Изолт, и ты всегда должна идти по нему в одиночестве.

В ту ночь, когда они смотрели на луны, встающие над далекими лесами Эслинна, Мегэн спросила:

— Скажи мне, Изолт, у твоего народа есть какие-нибудь старые предания или легенды о темных звездах или созвездиях?

— О темных звездах... по-моему, нет.

— Облачная Тень говорит, что я должна наблюдать за темными созвездиями и что они хранят в себе разгадку.

— И что это значит?

— Если бы я знала, глупышка, то не спрашивала бы тебя.

Изолт взглянула вверх, на звезды, россыпями усеивавшими небо от горизонта до горизонта, образуя фигуры, которым Мегэн давала странные имена: Огнеглотатель, Дитя с Урной, Кентавр и Его Борода, Огненный Орел.

— Зато я знаю легенду о лунах, — сказала она. — Видишь, какой сегодня ясный след от ладони Сестры-Луны на боку Брата-Луны?

— След от ладони? — переспросила Мегэн.

Изолт одним плавным движением уселась прямо, скрестив ноги, и размеренным речитативом начала рассказ о том, как одна девушка из Прайдов, желая знать, кто ее тайный любовник, измазала руки пепле костра, а потом стала искать того, на чьей коже были отпечатки. И увидела на боку своего брата серые следы ладоней. Поняв, что ее любовником был ее родной брат, она бросилась со скалы.

— Боги, приняв ее жертву, обратили ее в прекрасную голубую луну, которая озаряет наши ночные небеса, давая нам свет. Ее брат, обезумев от горя и раскаяния, бросился вслед за ней и превратился в красную луну, которая вечно преследует свою Сестру-Луну по всему небу. Говорят, что раз в пять тысяч лун Белые Боги сжаливаются над Сестрой-Луной и Братом-Луной и позволяют им снова любить друг друга, хотя всегда под покровом темноты.

— Это воистину интересная история, — медленно ответила Мегэн. — Она почти ничем не отличается от той, что мы рассказываем нашим детям о проклятой любви между Гладриэль и Магниссоном. Их тоже обратили в луны, но Селестины смягчили жестокость проклятия и позволили им видеться снова раз в четыреста лет. — Внезапно темное лицо Мегэн озарилось радостью. — Две луны, которые тянутся друг к другу, чтобы поцеловаться или укусить, — сказала она напряженным голосом. — Ну разумеется! Должно произойти лунное затмение!

— Затмение? Откуда ты знаешь?

— Теперь я вспомнила. Когда я была еще совсем ребенком, мой отец водил нас с Мэйред через лабиринт к Пруду Двух Лун посмотреть на затмение. Его всегда интересовали звезды и планеты, и я помню, как он обсуждал это с Мэйред. А меня больше интересовала мышь-соня, которую я нашла в саду и несла по лабиринту в кармане.

Изолт и Лахлан одновременно усмехнулись, а лесная ведьма продолжила:

— Он велел нам смотреть на луны — и медленно, очень медленно они слились и потемнели. Все звезды засверкали с невиданной яркостью, а потом вокруг слившихся лун медленно появился сияющий ореол. Именно тогда мой отец выковал Лодестар, охладив его в воде пруда, который весь светился магией лун и звезд. Смотрите! — она указала на две луны, висевшие над их головами друг рядом с другом. — Видите, как увеличивается темный ореол вокруг них? Видите, как от них расходятся четыре луча темноты, как будто черные маяки заставили все звезды расступиться? Темный крест, вот как называл это мой отец. Вот что имела в виду Облачная Тень, говоря о темных созвездиях. Она имела в виду пространства между звездами!

— И что это означает для нас? — спросил Лахлан. — Это плохое предзнаменование или хорошее?

— Когда Магниссон, наконец, заключит Гладриэль в объятья, все исцелится или погибнет, спасется или сдастся... — пробормотала Мегэн.

— Что это значит?

— Мне надо подумать над этим, — ответила Мегэн. — Я знаю, что у меня в голове полно идей. Посмотрим, что из них выйдет, если вообще что-нибудь выйдет. По крайней мере, теперь мы знаем, что значили сны Йорга. Затмение лун — момент очень большой магической важности. В ту ночь Сила будет разлита повсюду.

— А когда оно произойдет?

— Мой отец сделал Лодестар в мой восьмой день рожденья, в Самайн, ночь, когда преграда между мирами живых и мертвых тоньше всего. Это произойдет в эту ночь. Если мы сможем спасти Лодестар в ночь затмения и окунуть его в заклятые воды, тогда его силы возобновятся. Вот что Облачная Тень имела в виду, когда говорила, что время придет в Самайн.


Еще две недели Лига Исцеляющих Рук пробиралась через Белочубые горы, ухитряясь скрываться от солдат, прочесывающих холмы. Ворон Иесайя оказался неоценимым помощником, паря в высоте над лесистыми долинами и предупреждая их обо всех лагерях, расположенных впереди.

Сичианские и Белочубые горы сходились под огромным треугольным пиком, носившим название Клык, но горы были такими крутыми, что в них почти не было троп. Одним из немногих способов перебраться с одной гряды на другую был высокий гребень голой скалы. Одни лишь дикие козы могли перейти его, и за это он получил название Козьего Мостика, вздымаясь высокой аркой над зелеными долинами Рионнагана.

Когда Диллон понял, что их Учитель намерен перейти этот узенький мостик, он чуть не споткнулся.

— Господи! Ты что, хочешь, чтобы мы перешли по нему?

Йорг оглянулся.

— А, значит, ты уже видишь его, верно? Отлично. Иесайя, слетай туда! — Ворон с хриплым криком поднялся в воздух, оглядывая землю блестящими бусинками глаз. — А теперь, Диллон, мальчик мой, веди меня вперед.

Один за другим дети, разом утратив всю свою веселость, последовали за ним, бросая боязливые взгляды на каменный мостик. Между выступом валунов и склоном утеса виднелась узкая щель. Проскользнув в нее, они очутились на узкой лестнице, которую выдолбила в камне вода. Местами им приходилось карабкаться по ней, цепляясь пальцами за крошечные трещинки и пытаясь не смотреть вниз. Легче всего подъем дался Финн, которой нередко приходилось пробираться в замки, взбираясь по их наружным стенам. Она перепрыгивала с камня на камень, точно дикая козочка, а ее эльфийская кошка, которую она назвала Гоблин, не отставала от нее ни на шаг. Добравшись, наконец, до вершины, они все поплюхались животами на наклонный гребень, так что с одного края свисали их головы, а с другого — ноги. Внизу виднелась земля, отделенная от них головокружительным расстоянием.

— Я боюсь, — захныкала Джоанна, обеими руками вцепившись в гребень.

— Я бою-ю-юсь, — передразнила ее Финн.

— Прекрати быть такой трусихой! — скомандовал Диллон.

— Солдаты! — внезапно сказал Йорг. — Пригнитесь, ребята, и не поднимайте головы!

Все девять детей приникли к гребню, вжавшись в твердые камни и слыша, как сильно стучат их сердца. Диллон слегка вытянул голову, оглядывая одним глазом солдат, скачущих внизу по долине. Обнаружив, что долина, по всей видимости, заканчивается тупиком, капитан приказал своим людям возвращаться, и солдаты ушли, не заметив созданной самой природой лестницы, ведущей к каменному мосту. Хотя они находились слишком далеко, чтобы можно было расслышать что-то из сказанного солдатами, Диллон заметил, что они не выказывают особого усердия, и улыбнулся про себя. Это были самые обычные учения — солдаты не знали, что беглецы находились наверху.

— Лучше бы еще немного полежать, — сказал Диллон. — Иначе они увидят нас, когда мы будем переходит гребень.

— Солнце низко? — поинтересовался Йорг. — Мне, разумеется, все равно — я не делаю различия между ночью и днем. Но вам, возможно, будет трудновато переходить в темноте.

Джоанна тихонько вскрикнула и еще сильнее прижала брата к себе. Даже Финн, казалось, слегка забеспокоилась; они все обернулись и принялись разглядывать западный край неба. Долину прочерчивали темные тени от остроконечных пиков.

— Ну, примерно час-другой у нас есть, — прикинул Диллон.

— Уйма времени, — заключил Йорг и радостно улыбнулся Иесайе, неторопливо подлетевшему к ним и казавшемуся совершенно черным на фоне яркого неба.

Оценка Йорга оказалась чересчур оптимистической. К тому времени, когда солнце зашло за горизонт, он давно пересек гребень, но большинство ребятишек еще оставалось на узкой перемычке. Наконец, вся Лига благополучно добралась до другой стороны, но переход так их вымотал, что они расположились на ночь там же, где упали. Их разбудил занимавшийся над горами рассвет, и они сбились в кучку на краю огромной скалы, потрясенные необъятностью расстилавшегося перед ними мира.

— Отсюда видны три страны, — сказала Джоанна. — Видите? Эта маленькая серебряная ниточка — река Вальфрам, а вон тот темный лес — Рурах.

— Рурах, — помедлив, проговорила Финн, подобравшись поближе к западному краю, чтобы лучше видеть густо поросшие лесом склоны. За ними на фоне светлеющего неба вздымался ввысь конический пик Клыка, вершина которого была скрыта клубящимися облаками.

— Дикая земля, — сказала она негромко. — Дикая и пустынная.

— Говорят, что в лесах Рураха до сих пор водится множество странных существ, которых здесь, в Рионнагане, почти не осталось. — Джоанна слегка поежилась. — Говорят, здесь очень опасно.

— Похоже, это место как раз для любителей приключений, — негромко сказала Финн.

После скудного завтрака они продолжили свой путь и к полудню спустились с гор в следующую долину. С каждым часом Йорг казался все более и более возбужденным, его ковыляющие шаги удлинились и стали более проворными. Наконец они добрались до стремительного ручья и пошли вдоль его русла вверх по крутому склону, поросшему серой колючкой и золотистым терновником. Над их головами возвышались огромные скалистые стены, одна из которых хранила следы оползня. Ручеек, весело журча, бежал по камням, образуя неглубокий пруд, где они смогли умыться и вдоволь напиться холодной свежей воды. Только после этого они огляделись вокруг и забеспокоились, не сбился ли их Учитель с дороги, ибо нигде не было видно никакого входа в долину, одни лишь огромные валуны громоздились повсюду.

— Сюда. — Ощупав поверхность скалы пальцами, Йорг обошел самый крупный валун и вдруг исчез.

Ребята проворно последовали за ним в узкий извилистый проход между утесами, скрытый валуном. Должно быть, в этой расселине некогда бежал ручей, но оползень перекрыл его русло, и ребятам пришлось протискиваться в щели между упавшими обломками скалы.

Наконец они добрались до выхода, ведущего в длинную и широкую котловину, со всех сторон окруженную красной скалой, похожей на застывшую кровавую волну. В дальнем конце виднелось небольшое озерцо, в которое с хрустального ледника на вершине скалы обрушивался водопад.

— Иесайя говорит, что в этих стенах множество пещер, но та, в которой я устроил свое жилище, вон в том направлении. — Йорг отправился в дальний конец долины. Озерцо под нависающим выступом скалы отливало темной зеленью, основание водопада слепило глаза сверкающей льдистой белизной. Там и сям темные отверстия вели в небольшие пещерки. Йорг завел своих спутников в одну из них и зажег на конце своего посоха колдовской огонь, чтобы они смогли рассмотреть ее уютное убранство.

На деревянных полках, пугающе непрочно прикрепленных к сводчатым стенам, громоздились книги, свитки и всевозможные пузырьки. С грубой подставки свисали сушеные травы, а пол украшало гнездо из шкур и шерстяных одеял. Деревянный брус наверху, покрытый глубокими царапинами, явно служил ночлегом ворону.

— А теперь кыш отсюда! Здесь слишком мало места для вас всех. Вам придется найти себе другие пещеры, ибо эта крошечная щель еле вмещает нас с Иесайей!

Ребятишки возбужденно высыпали наружу. Следующие несколько часов их веселые крики не замолкали, звонко разносясь по всей долине. Они обнаружили пещеры, более просторные, чем любой купеческий дом, и столь же роскошно украшенные, пусть и колоннами и арками из камня, а не подушками и занавесями. Они носились в зарослях кустов и деревьев, вспугивая древесных ласточек в их гнездах. Они даже переругались из-за того, кому в какой пещере жить, но, наконец, Финн с Джоанной торжествующе завладели самой лучшей из них — небольшой, но глубокой, с родничком, бьющим у входа, и закопченной трещиной в дальнем ее конце, которая служила свидетельством того, что здесь уже разводили костры.

Мальчики устроились в пещере на противоположном конце от жилища Йорга. Она была гораздо больше девчоночьей, и в ней был мягкий песчаный пол и высокий замысловатый потолок. Хотя там и не оказалось естественного дымохода, сквозь который мог бы выходить дым от их костра, в дальнем ее конце нашлось крошечное озерцо с ледяной водой и галереи, ведущие в другие пещеры, поэтому все, кто хотел, могли ночевать в отдельных спальнях. Они нарезали папоротника, чтобы сделать себе матрасы, а Джоанна решила приготовить пир, чтобы отпраздновать окончание их путешествия. Долина изобиловала растениями и животными, а Диллон не сомневался, что сможет наловить в озере рыбы.

Солнце уже почти село, когда они послали Коннора на другой конец долины позвать Йорга на пир. Вернулся мальчик притихший, ибо старик, шагавший за ним, больше не был тем грязным и оборванным нищим, которого все они знали. Он искупался в озере, и его снежно-белые волосы и борода струились вниз по длинному одеянию из бледно-голубого тонкого полотна. Вдоль подола, по воротнику и рукавам вился замысловатый золотой узор, а темно-синий плед был сколот на груди брошью с драгоценным камнем. Он стал казаться выше и держался с величавым достоинством, почти не опираясь на свой посох.

Они поприветствовали его с необычайным почтением и усадили у костра. Улыбнувшись им, он серьезно проговорил:

— Я, наконец, поговорил с Мегэн, и она подала одну идею, которая пришлась мне очень по душе. Она хочет, чтобы я основал здесь Теургию, первую подобную школу за шестнадцать лет. Все вы можете остаться здесь, со мной, и учиться всему, чему я смогу научить вас.

— Я никогда раньше не слышал о Теургии, — осторожно сказал Диллон, не уверенный, что ему понравилось это слово.

— Это школа, ребята. Школа для начинающих ведьм и колдунов. Да не пугайтесь вы так! Я чувствую ваш испуг даже отсюда. Вам больше по душе жизнь впроголодь на улицах Лукерсирея или здесь, в этой тихой долине, со мной и Томасом?

Ребятишки послушно забормотали, что они, разумеется, лучше будут жить здесь.

— Во всех Башнях были школы, а детей посылали в ту, которая больше всего подходила для его Таланта. Те, у кого не было явного Таланта, или чьи наставники считали, что их подопечным необходимо более широкое и общее образование, отправлялись в Теургию Башни Двух Лун. Это была самая большая и считавшаяся самой лучшей школа, потому что там помощников учили многим различным Умениям.

Говоря это, старый колдун жадно ел, в то время как здоровый аппетит его маленьких спутников, казалось, изрядно испортился. Когда Йорг описал им все те вещи, которым им предстояло научиться, они постепенно перестали есть вовсе, испуганно переглядываясь.

Потом, точно внезапно что-то припомнив, слепой провидец добавил:

— Да, еще одна новость, которая может заинтересовать вас. Мегэн попросила меня выяснить у Иесайи как можно больше о расположении этой долины. Когда я описал ей, что он видит, она сказала, что, возможно, пришлет нам компанию. Похоже, она ищет место, где можно устроить лагерь повстанцев....

Мальчики немедленно вскочили на ноги, возбужденно загалдев.

— Сюда идут повстанцы? Они будут стоять здесь, в этой долине? — закричал Диллон. — Может, они научат нас драться на мечах? А может быть, сюда придет и сам Калека! Ведь он же предводитель всех повстанцев , в стране? Ура! Похоже, скучно здесь не будет!

И ребятишки пустились в пляс вокруг костра, тут же забыв о злосчастной Теургии.


В грязном мешке было темно и душно. В глазах щипало от пота, и он крутился в своих путах, хотя и знал, что бежать невозможно. Он испытывал свои веревки на прочность уже несколько недель, и все, чего ему удалось добиться, это лишь в кровь стереть запястья. Те, кто поймали его, позаботились о том, чтобы он не смог сбежать.

Дуглас Мак-Синн не мог точно сказать, сколько дней прошло с тех пор, как его подкараулили и поймали в лесу, окружающем Риссмадилл. Ему казалось — целая вечность. Он ехал по лесу, когда его кобыла неожиданно встала на дыбы и тревожно заржала, а из зарослей наперерез ему метнулось что-то непонятное. Все, что он успел запомнить — это какое-то серое мерцание да странный запах сырости, точно из открытой могилы. Потом над ним навис огромный крылатый серый призрак, и мальчик утонул во взгляде его мерцающих глаз. Мир покачнулся и опрокинулся, замедляя свое движение, земля черным пятном понеслась на него, а потом все померкло.

Очнулся он очень нескоро, в мешке и связанный, голова у него болела, все чувства были странно притупленными. Изредка мешок с него снимали, и он мог попить воды или с отвращением проглотить несколько ложек холодной клейкой каши. Еще реже его развязывали, и он, пошатываясь, брел в кусты, чтобы облегчиться. Он почти ничего не видел, потому что в глазах у него было темно, но зато слышал какой-то низкий гудящий шум. Этот странный звук вместе с воспоминанием о когтистых лапах его похитителей убедили его в том, что его захватили не люди. Но кто же тогда? Или что?

Дуглас содрогался от страха при мысли, что стал пленником какого-то дьявольского ули-биста, и без конца ломал голову, пытаясь выяснить, почему это произошло именно с ним. Несмотря на то что он был единственным сыном и наследником прионнса Каррига, Линли Мак-Синна, их страна вот уже пять лет находилась под властью Фэйргов. Некогда одни из самых богатых и гордых правителей, теперь Мак-Синны были беженцами из собственной страны, зависящими от Ри. Похищение Дугласа в надежде на выкуп было совершенно бессмысленным, поскольку его отец, Мак-Синн, просто не смог бы заплатить.

Вокруг него раздавался плеск воды, а сквозь сырую вонь мешковины пробивался запах болота. Где же я могу находиться? — подумал он, пытаясь унять панику, сжимавшую горло.

Его швырнули в воздух и потащили вперед так, что веревки глубоко впились ему в живот, потом без предупреждения бросили на очень холодный и очень твердый пол. Он не смог удержаться, чтобы не вскрикнуть от боли, и услышал властный женский голос, произнесший:

— Я же велела вам не причинять ему вреда! Несите его в тронный зал!

Кто-то потащил его по полу, и он скорчился в своих путах, чувствуя, как страх леденит его кровь. Его тряхнули, потом милосердно перерезали веревки. Дуглас выбрался из вонючего мешка, жадно глотая свежий воздух и пытаясь стереть грязь со своих слипшихся ресниц, и с трудом поднялся на ноги, глядя на своих похитителей со смятением и ужасом. Это были высокие крылатые существа с огромными фасетчатыми глазами, выдающимися хоботками и тремя парами многочленистых когтистых лап.

— О, еще один ученик для нашей Теургии, — сказал женский голос. — И — талантливый притом!

Дуглас обернулся, зашатался и чуть не упал. Сжав челюсти, он вызывающе уставился на женщину, сидящую на огромном троне перед ним. На ней был вересково-лиловый плед, накинутый поверх черного шелкового платья и сколотый на груди серебряной брошью в форме цветущего чертополоха.

— Кто вы такая? — срывающимся голосом спросил Дуглас. — Как вы осмелились привезти меня сюда против моей воли! Вы не имеете права!

Она рассмеялась мелодичным серебристым смехом, от которого у него по венам пробежали колючие льдинки.

— Я — банприоннса Эррана и могу делать все, что пожелаю, мой маленький петушок. Сейчас мы находимся в Башне Туманов, окруженной со всех сторон Муркмайрскими болотами. Не пытайся бежать, все равно не сможешь.

— Как вы осмелились похитить меня! Мой отец будет вне себя! Я — Прионнса Дуглас Мак-Синн, и вы не имеете права держать меня здесь против моей воли. Немедленно отвезите меня домой!

— В Карриг, мой шумный маленький лорд? У меня нет никакого желания отдавать еще один блестящий Талант этим мерзким кровожадным Фэйргам. Нет-нет, здесь ты будешь в гораздо большей безопасности, чем в Карриге.

— Я хочу домой, к отцу! — закричал Дуглас, сжав кулаки.

— Ну, Дуглас, — улыбнулась банприоннса, — где твои манеры? Ты что, не понимаешь, что попал в последнюю Теургию в стране? Здесь тебя научат использовать тот Талант, который я чувствую в тебе. Ты действительно из хорошего и благородного рода и должен обладать необыкновенными способностями к колдовству. У меня самые лучшие учителя во всей стране и несравненная библиотека. Ты станешь великим колдуном и научишься обращаться с Единой Силой...

— Нет! — воскликнул Дуглас. — Я не могу остаться здесь, я нужен отцу.

— Для такого малыша ты успел нажить себе опасных врагов, — улыбнулась Маргрит мальчику, и у Дугласа тут же упало сердце. Вздрогнув, он вспомнил опрометчивые слова, которые вырвались у него за высоким столом Ри. Не их ли банприоннса Эррана имела в виду? Он неодобрительно отозвался об Указе Ри Против Колдовства, который привел к гибели стольких ведьм, в том числе и Морских Ведьм Каррига. Ведь многие из них обладали способностью околдовывать Фэйргов своими песнями, и их смерть означала потерю самого могущественного оружия против морского народа. Он знал, что его необдуманные слова вызвали небольшой скандал, поскольку шепот побежал по большому залу быстрее, чем летящий шмель. Его собственный отец потом нещадно выбранил его, напомнив, что Ри дал им кров и стол, и глупо и невежливо было поносить хозяина, живя под его крышей. Дуглас покраснел, извинился и больше об этом не думал, но теперь в его душу закрался червячок сомнения.

— Вы должны отвезти меня домой, мой бедный отец будет вне себя от отчаяния! Я не хочу учиться в вашей Теургии. Я требую, чтобы меня отправили обратно в Риссмадилл!

Банприоннса Эррана откинула голову назад и рассмеялась, отчего у него по спине поползли мурашки. Молодой человек, нерешительно переминающийся с ноги на ногу у стены, принялся отчаянно делать ему какие-то молчаливые знаки. Дуглас рассерженно взглянул на него. Тот был убого одет, а его пальцы были перемазаны чернилами, поэтому Дуглас решил, что он, должно быть, кто-то вроде секретаря. Юноша снова приложил палец к губам, устремив на него такой умоляющий взгляд, что Дуглас проглотил возмущенную речь, готовую сорваться у него с языка.

— Я научу тебя, глупыш, что не стоит ничего требовать от Маргрит Эрранской, — ласково сказала банприоннса. — Хан'тирелл! Возьми его и хорошенько выпори за дерзость, а потом держи под замком на хлебе и воде до тех пор, пока я не сочту нужным его выпустить.

Дуглас, разумеется, пытался бежать. За следующие несколько дней он дважды умудрялся ускользнуть от беспрестанного надзора слуг банприоннса, и оба раза месмерд возвращал его с болот обратно, грязного, замерзшего и, хотя Дуглас ни за что не признался бы в этом, перепуганного. В первый раз Маргрит показала ему три маленьких скелета, свисающих с притолоки башни Теургии. Управляющий банприоннса казнил их за то, что они подняли бунт.

— Сколь бы блестящим твой Талант ни был, я не потерплю неповиновения, — сказала она, ласково улыбаясь. — Не пытайся бежать еще раз.

Вероятно, именно эта улыбка и ввела его в заблуждение. Дуглас сделал новую попытку сразу же, как только его выпустили из камеры. На этот раз Маргрит сутки продержала его в подземной темнице темной норе, находившейся в двадцати футах под землей. Прежде чем его опустили в эту вонючую и пугающую тьму, она кивнула Хан'тиреллу. Рогатый управляющий вытащил кинжал и одним легким движением перерезал горло одной из учениц, пухлой фермерской дочке. Она была из тех, кто обладал не слишком большим Талантом.

— Попробуй еще раз ослушаться меня, и умрет следующий, — пообещала Маргрит. — Видишь ли, мой мальчик, я чувствую в тебе Силу и не позволю тебе ускользнуть из моих пальцев.

На этот раз улыбка, которой сопровождались эти слова, не обманула Дугласа. Когда, мальчика вытащили наконец из тесной и темной тюрьмы, его лицо было неподвижным и бледным, точно высеченное из белого мрамора. Обе руки были в капельках крови в тех местах, где в них впились его ногти. И все же Хан'тирелл свел свои треугольные брови и сказал банприоннса:

— Он всего лишь юноша, ему от силы лет пятнадцать. Или ему помогли, или он действительно опасный малый. Эта яма ломала и куда более старших и сильных мужчин.

Маргрит схватила Дугласа за густые черные волосы и потянула его голову назад до тех пор, пока он не рухнул на колени с выгнутой спиной и глазами, повернутыми на нее. Она заглянула в эти сине-зеленые глаза и увидела там достаточно боли, чтобы быть довольной. Она свела свои тонкие брови, презрительно изогнула губы и отпустила его.

— Он — Мак-Синн, — пожала она плечами. — Вполне логично ожидать, что у него есть много скрытых резервов. Его ученичество уже началось. Накормите его, вымойте и пусть немного отдохнет. Когда он проснется, напомните ему, что по болотам летают месмерды, трясины охраняют болотники, золотая богиня несет сверкающую смерть, а мои глаза проникают всюду. Ему придется покориться моей воле.

Между тем Дуглас перенес эту ночь вовсе не в одиночестве. Скорчившись, он лежал в безмолвной тишине, когда до него донесся еле слышный лязг отодвигаемой крышки люка. Он подобрался и взглянул вверх — через еле видный далеко вверху край ямы кто-то наклонился.

Не бойся... Слова сами проникли в его мозг, а в его яму на веревке спустили объемистый сверток. Он ощупал его торопливыми пальцами и обнаружил толстую восковую свечу. Дуглас продолжил поиски, но, к его разочарованию, трутницы там не оказалось.

В тот же миг свеча загорелась голубым огнем, напугав его так, что он выронил ее. Он выругался, и в его мозгу тут же возникли слова:

Прости. Я не подумал, что ты можешь не знать, как вызывать огонь. Держи свечу спокойно, я зажгу ее снова.

На фитильке снова заплясал огонек, и при его свете Дуглас разглядел толстый ломоть хлеба, немного рыбы, свежий бельфрут и, что было самым приятным, бутылку тернового вина. Все было завернуто в толстый, но вылинявший плед.

— Кто ты такой? — прошептал он.

Человек, склонившийся над люком, никак не мог услышать его, но он ответил:

Тише. Поговорим потом. Я не мог оставить тебя здесь в таком положении. Если кто-то придет, постарайся спрятать плед, потому что любой сразу поймет, что он мой...

Люк захлопнулся, оставив Дугласа в неверном мерцании свечи. Он неуверенно сел и глотнул вина, потом закутался в плед. Чуть позже он смог поесть, а каждый глоточек вина грел его душу, точно летнее солнце. Свеча быстро догорела, но после того, как она погасла, он заснул. Когда он проснулся, вернулись обратно оцепенение, страх и боль, но воспоминание о голосе дало ему надежду.

Его неизвестный друг вернулся позже, чтобы вытащить сверток.

Не выказывай открытого неповиновения банприоннса, прошептал мысленный голос. Разговаривай учтиво, а свои мысли держи при себе. Это единственный способ...

У Дугласа было множество долгих дней на то, чтобы раздумывать о личности его тайного друга. Уроки шли с рассвета до заката, с единственным перерывом на скудный обед в полдень. Двадцать семь студентов Теургии держали в одной Башне — четырех комнатах, расположенных одна над другой и соединенных между собой шаткими деревянными лестницами, которые поднимали наверх, когда в них не было нужды. В комнатах было сыро и холодно, а туман, поднимающийся от Муркфэйна, проникал, казалось, до самых костей. Банприоннса частенько заявлялась в башню без предупреждения и экзаменовала учеников; их учителя были попеременно то мрачными, то саркастичными, то сердитыми, а еды всегда недоставало.

Дуглас был самым старшим из всех, и мужество, с которым он осмелился бросить вызов банприоннса, сделали его в их глазах героем, так что он без труда подчинил их себе с того самого момента, как влился в их ряды. Ближе всех по возрасту к нему была Гиллиан Ник-Эйслин, которую вместе с ее младшей сестрой Гислен похитили по пути в Дан-Иден, в замок прионнса. Они были племянницами самого Мак-Танаха Блессемского и могли проследить свою родословную на тысячу лет назад, от дочери к матери, вплоть до Эйслинны Грезящей.

Был там и мальчик из Равеншо, чьей бабкой была Ник-Бренн; была дочь Тигернана, похищенная с побережья Тирейча пиратами; трое ребятишек из Рионнагана, чья тетка, ученица ведьмы, погибла на костре. Еще одна ученица происходила из Эслинна, и ее угловатое лицо и длинные суставчатые пальцы выдавали в ней явные признаки присутствия крови волшебных существ. Еще у одного был всего один глаз, находившийся в центре такого угловатого лица, что оно казалось вырубленным из камня и было все покрыто серебристыми чешуйками лишайника. Он родился от изнасилованной в День Расплаты солдатами корриганки, которую те сочли мертвой и бросили. Из всех детей он выражал свою благодарность наиболее искренне, поскольку, если бы не месмерды, он окаменел бы насмерть.

Большинство же учеников было из Блессема — дети мелких лордов и баронов, богатых купцов и ремесленников. Один был сыном фермера, потомком старого рода знахарей и деревенских колдунов. Это его сестра погибла под ножом управляющего банприоннса, и он до сих пор не мог выйти из оцепенения, горя и ужаса.

Немало народу было и из Тирсолера, где колдовство было под запретом столь долго, что казалось просто чудом, как это Маргрит Эрранской удалось разыскать там кого-то, наделенного Талантом. Все они были подозрительными и угрюмыми детьми, скорыми на обиду и постоянно дразнящими других за их язычество.

Лишь редкие мысленные разговоры с тайным другом помогали Дугласу не поддаться тоске по дому и страху да еще уроки Мастерства и Знаний, которые оказались неожиданно интересными. Он учился даже быстрее, чем подозревали его учителя, побуждаемый мысленным голосом неизвестного друга.

Очень скоро Дуглас понял, что он не единственный, кто получает утешение и надежду от его загадочного друга. Раз в несколько ночей, пока дети спали, кто-то пробирался в Башню, оставляя небольшие подарки — еду и игрушки. Подарки всегда были спрятаны так, чтобы никто, кроме ребят, не мог их обнаружить: в поленнице, под связкой лоскутков, с которой девочки играли вместо куклы, за атласом. Он был самой читаемой книгой в классе, и не только потому, что принадлежал к числу немногих фолиантов с яркими картинками, привлекавшими к себе малышей, ведь и старшие ребята часто рассматривали карты своих стран, мечтая о доме. Дугласу было ясно, что лишь кто-то, кто с симпатией наблюдал за ребятами, мог заметить такие вещи, и он был уверен, что это тот же человек, который спустил ему в яму свечу и вино.

Однажды ночью Дуглас дождался, пока в Башне не стало тихо и темно, потом прокрался в класс. Через час, когда он совсем уже решил было пойти спать, до него донесся слабый шум. Он затаился и услышал звук открывающейся двери. Кто-то бесшумно вошел внутрь. Раздумывая, стоит ли зажечь свечу или нет, Дуглас замялся. Тихие шаги замерли, потом в его мозгу раздался знакомый уже голос.

Тише, ни звука, она будет слушать...

Стараясь даже не дышать, Дуглас послушно замер в своем убежище. Раздался какой-то приглушенный звук, потом наступила тишина. Он уже был как на иголках, когда, наконец, в очаге замерцал маленький огонек.

Именно тогда он понял, что его тайным другом был тот самый худой, сутулый и заикающийся юноша со смущенным румянцем и нервно ходящим кадыком, который в первый день пребывания Дугласа здесь подавал ему знаки в тронном зале. Мальчик видел его гуляющим вокруг замка с книгой, зажатой под мышкой, и завидовал его свободе.

Он открыл рот, собираясь заговорить, но долговязый молодой человек предупреждающе поднял руку, перемазанным в золе пальцем быстро начертил вокруг очага какую-то фигуру и поманил Дугласа к себе. Еле передвигаясь на сведенных спазмом ногах, мальчик повиновался и сел, поджав ноги, там, куда ему указали, безмолвно следя за тем, как его товарищ нацарапал еще что-то в золе и рассыпал вокруг нечто, очень похожее на соль.

Наконец молодой человек обернулся, застенчиво улыбнулся, вытер свою перепачканную руку о рубаху и протянул ее Дугласу со словами:

— Т-теперь мы можем п-поговорить, к-круг закрыт, а зола, с-соль и земля надежно рассыпаны. Меня зовут Айен. П-постарай-ся, чтобы никакая часть т-твоего т-тела не вышла за границу к-круга и звезды, а то заклинание п-перестанет действовать.

В ту первую встречу они проговорили полночи. На следующий день, несмотря на то что от зевоты у него сводило челюсти, Дуглас с еще большим вниманием слушал высохшего от старости колдуна, учившего их. Он решил, что его единственным шансом на освобождение было слушаться Айена, который сказал, что ему придется узнать еще очень многое о магии и ее применениях, прежде чем он может хотя бы надеяться сбежать от Маргрит Эрранской.

Они встречались еще раз семь, прежде чем Дуглас заметил вересково-лиловый оттенок поношенного килта Айена и его приметную брошь с чертополохом. Только тогда он сообразил, что его призрачный полночный посетитель был Прионнса Айен Мак-Фоган Эрранский, наследник Башни Туманов.

Его первой реакцией были шок и подозрение, но, как заметил Айен, если бы он хотел спровоцировать Дугласа на какой-нибудь неосторожный поступок, разве он стал бы надевать свой килт? Или приносить ему терновое вино?

— На самом д-деле, — сказал Айен, — я хочу б-бежать из этого места т-так же, как и ты. — Он попытался описать Дугласу, что такое расти в одиночестве в сердце Муркмайра, совсем без товарищей, если не считать нескончаемую череду сменяющих друг друга наставников. Если бы не его книги и не таинственная красота болот, Айен попытался бы убить себя. Несколько раз он пытался бежать, но за ним пристально наблюдали и охраняли. Потом он рассказал Дугласу, что его мать подыскала ему невесту, против его воли, и уже настроила ее против него.

— Она — Н-ник-Хильд, — объяснил он. — Моя м-мать заключила с-союз с Яркими С-солдатами из Т-тирсолера. За разрешение п-пройти через Эрран мы получим новые земли, их запретную б-библиотеку и невесту для п-придурочного сынка б-банприон-нса. — В его голосе звучала горечь.

— Яркие Солдаты хотят пройти через Эрран? Зачем? — голос Дугласа зазвенел от напряжения. За последнюю тысячу лет его страна немало натерпелась от воинственных тирсолерцев.

— Т-точно н-не знаю... Думаю, они хотят н-напасть на Мак-Кьюинна, поскольку Указ Против Колдовства лишил с-страну б-большей части ее силы. Моя мать г-говорит, что тирсолерцы устали м-мар-шировать по улицам Брайда, не имея в-возможности напасть на кого-нибудь. Она г-говорит, что лучше уж М-мак-Кьюинны, чем мы, ибо Яркие Солдаты жаждут напасть на кого-нибудь, а мы вполне м-можем направить их внимание на н-нашего с-старинного врага, Мак-Кьюиннов, а сами тем временем посмотрим, чем м-можно поживиться.

Дуглас был бледен как мел, его яркие сине-зеленые глаза сверкали.

— Мы должны бежать! — воскликнул он. — Надо предупредить Ри! Нельзя допустить нападения тирсолерцев. Они сожгут урожай и убьют людей — я видел, что они делают на марше. Должно быть, они собираются напасть на Дан-Иден, прежде чем идти на Дан-Горм... Мой отец находится в Риссмадилле, и весь клан тоже! Мы должны предупредить их!

Айен никогда особенно не задумывался об остальном Эйлианане, поскольку его страна уже тысячу лет была независимой. Его мать всегда говорила о Ри с пренебрежительным злорадством, и он знал историю их противостояния не хуже, чем собственное лицо. Он думал о последствиях договора своей матери лишь относительно самого себя, но слова Дугласа мгновенно разбудили в нем беспокойство. Он сразу же понял, что Дуглас прав. Если они смогут бежать и предупредить Ри о грядущем нашествии, возможно, удастся избежать большого кровопролития и горя, а древней вражде Мак-Кьюиннов и Мак-Фоганов, наконец, будет положен конец.

Так зародился союз между Мак-Фоганами и Мак-Синнами, и два заговорщика начали готовить побег из болот Эррана. Все, что им было необходимо, это подходящий случай...

НОЧЬ БЕЛЬТАЙНА

Через неделю после Дня Дураков Лахлан вернулся из леса, сияя, и, раскрыв кулак, показал Мегэн лунный камень.

— Я нашел его в ручье, — сказал он, и в его голосе послышалась тщательно скрываемая радость. Бросив взгляд на Изолт, он добавил: — Видишь, она не единственная, кому попадаются лунные камни!

— Ты ходил его искать? — строго спросила Мегэн, и он сморщил нос.

— Да, — признался он, — но клянусь, что сегодня даже и не думал о нем.

— Хорошо, — сказала старая ведьма, убирая молочно-белый камень.

На следующий же день она получила весточку от Йорга. Слепой провидец с отрядом ребятишек благополучно добрался до его убежища в горной долине. По просьбе Мегэн, Йорг послал своего хранителя Иесайю в разведку и рассказал ей о том, что видел ворон. К радости Изолт и Лахлана, долина, похоже, оказалась достаточно большой и уединенной, чтобы в ней могли скрыться около тысячи человек.

Возбужденно строя планы устройства лагеря повстанцев, они сначала не заметили внезапной молчаливости старой колдуньи, потом Лахлан резко спросил:

— Мегэн, в чем дело? Ты получила плохие новости?

— Да, Лахлан, в каком-то смысле. — Лицо Мегэн было белее мела, глаза поблескивали, точно осколки черного стекла.

— Чего мы должны бояться? — быстро спросила Изолт. — Нам нужно защищаться?

— Возможно... — Мегэн погладила коричневую бархатную шкурку донбега, свернувшегося калачиком между ее подбородком и плечом. — Тише, Гита, не шуми. Не надо бояться. — Ее голос внезапно сел, она прочистила горло, а потом мрачно сказала: — Прошу прощения, что испугала вас. У Йорга было видение, как будто по моему следу бежит черный волк.

— Волк? — недоумевающим эхом отозвалась Изолт. — Я убила не одного волка, старая матушка. Не надо бояться.

— Сомневаюсь, что ты убила хотя бы одного такого, как этот, — голос Мегэн был безрадостным. — Кроме того, я не позволю тебе сделать этого. В обычных обстоятельствах я была бы рада видеть этого волка, но... принимайтесь-ка за свои занятия. Вовсе незачем рвать на себе волосы и заламывать руки из-за какого-то сна. Время покажет, было ли это видение правдивым.

Она зашагала по поляне, одной рукой все так же поглаживая Гита, поглубже забравшегося ей под подбородок.

— Изолт, где та сломанная стрела, которую я вытащила из своей сумки?

Когда Изолт отыскала ее стрелу с белым оперением, колдунья снова уселась у костра, ее узкое лицо было задумчивым.

— Этой стреле около тысячи лет, — сказала она помедлив. — Ее сделал Оуэн Длинный Лук, мой предок и предок Лахлана. Я наблюдала за вами, дети, когда вы играли и боролись, и мне совершенно теперь ясно, что у Лахлана задатки превосходного лучника. Меньше чем через месяц он будет попадать в цель чаще, чем промахиваться.

Изолт с гордостью взглянула на своего ученика. Он и на самом деле обладал Талантом и Силой, чтобы далеко превзойти ее в умении обращаться с луком и стрелами.

— У Йорга было видение, как Лахлан стреляет из магического огненного лука. Он говорит, что Лахлан добился огромного успеха при помощи этого лука. Я тут же подумала о Луке Оуэна, который хранился в Башне Двух Лун вместе с множеством других важных магических предметов. Когда солдаты штурмовали Башню, я заперла зал реликвий, скрыв дверь и запечатав ее хитрым защитным заклятием. Лук Оуэна тоже был там. Я хочу найти его и отдать тебе, Лахлан. Этот лук Оуэн Мак-Кьюинн сделал собственными руками и не расставался с ним всю жизнь. Его магия должна была пропитать весь лук.

— Но ты же даже не знаешь, удалось ли луку избежать Сожжения, — возразил Лахлан.

— Что плохого в том, чтобы это выяснить? — рассердилась Мегэн.

— Но как? — Лахлан нетерпеливо забарабанил пальцами по книге.

— Если ты дашь мне закончить, я расскажу тебе об этом, — ответила Мегэн так же нетерпеливо. — Йорг собрал вокруг себя толпу ребятишек-нищих. Одна из них, похоже, обладает Талантом Поиска. Йорг говорит, что она на удивление сильна, и ей нужно всего лишь сконцентрироваться на том, что она хочет найти, и она тут же знает, в каком направлении это находится.

— Но разве ей для этого не нужно знать, что она ищет? Она никогда не видела Лук и не чувствовала его эманации, как она...

— Лахлан, почему ты вечно со мной споришь? Для этого она может воспользоваться стрелой, разумеется. Если она коснется его разумом, то сможет сказать, существует ли Лук до сих пор, я в этом уверена. Мы должны отправиться в Лукерсирей, чтобы спасти Лодестар; девочке сначала будет очень трудно обыскать развалины в поисках Лука, для того, чтобы он был у тебя к тому моменту, когда будет тебе нужен! Если видение Йорга правдиво, с ним в руке ты станешь непобедимым.

Эта идея явно понравилась Лахлану. Его топазовые глаза засверкали, смуглое лицо зажглось огнем возбуждения. Не в состоянии сидеть спокойно, он начал ходить по поляне, беспрестанно шевеля блестящими черными крыльями. Изолт глядела на него во все глаза, охваченная нежностью. Именно тогда, когда он бывал таким возбужденным, когда его неудержимая энергия перехлестывала через край, срывая все оковы, Изолт было труднее всего вспомнить, что ей нельзя думать о нем.

Мегэн пришлось шикнуть на него, со смехом добавив:

— Не распаляйся слишком, мой мальчик, может быть, он сгорел, или уничтожен, или ей не удастся найти его. Это всего лишь идея, причем такая, над которой стоит хорошенько поразмыслить. — Она повернулась к Изолт, все еще прикованной взглядом к Лахлану, и прокашлялась, чтобы напомнить ей о себе. Изолт покраснела как маков цвет и снова склонилась над Книгой Теней. Когда она заговорила, в ее голосе слышалась смешинка: — Я наблюдала и за тобой тоже, Изолт. Мне приходилось видеть только одного человека, который делал бы такие сумасшедшие прыжки, как ты. Все твои сородичи так умеют?

— Многие из Шрамолицых Воинов преуспели в подобных оборонительных маневрах, но я одна из лучших, — с напускной скромностью отозвалась Изолт.

— Ты делаешь их очень быстро и с такой силой, а не могла бы ты повторить помедленнее?

Изолт удивленно взглянула на нее.

— Думаю, да, — ответила она и, неторопливо и грациозно разбежавшись, взмыла в воздух.

— Великолепно! — зааплодировала Мегэн, а Лахлан что-то пробурчал и нахмурился, как делал всегда, когда Изолт демонстрировала легкость и грацию в движениях, так контрастировавшую с его собственной неуклюжестью.

— А ты могла бы спрыгнуть с того сука и не разбиться? — спросила Мегэн, указывая на огромную кривую ветку приблизительно в десяти футах от земли.

Изолт улыбнулась.

— С легкостью, — сказала она и, с непринужденным проворством забравшись на дерево, спрыгнула вниз.

— А вон с того?

Изолт наморщила лоб и пожала плечами.

— Я попробую, если ты так хочешь.

Лахлан нахмурился.

— Она же расшибется, глупая старуха, — непочтительно заявил он.

— Не думаю, — ответила Мегэн, и Изолт довольно уверенно справилась с прыжком с двадцатифутовой высоты. Мегэн показала на следующий, и, с усмешкой пожав плечами, Изолт снова взобралась на дерево. Отсюда был виден почти весь лес, и, взглянув вниз, она почувствовала, как сердце тяжело заколотилось о ребра.

— С тобой все в порядке? — забеспокоился Лахлан. — Не делай этого, если боишься, Изолт, падение убьет тебя.

Изолт прыгнула. Земля была далеко внизу, но она падала очень быстро. Рыжие кудри отбросило с лица, и на глазах у нее выступили слезы. Деревья слились в одно смутное коричнево-зеленое пятно, потом земля стремительно понеслась на нее. Изолт охватил ужас, но она подготовила тело к приземлению, расслабив мышцы и сосредоточившись на чувстве равновесия. Мир снова стал похожим на себя и полет замедлился. Изолт упала на землю, но, несмотря на то что на ногах удержаться она не смогла, даже не ушиблась.

— Клянусь зеленой кровью Эйя! — ахнул Лахлан. Его лицо побелело, тело было напряжено как струна. — Ненормальная! — накинулся он на нее. — Ты же могла погибнуть!

— Мегэн не стала бы просить меня сделать это, если бы не думала, что я смогу, — ответила Изолт, хотя теперь, когда она очутилась на земле, ноги у нее ощутимо дрожали.

— Я действительно не стала бы этого делать, хотя риск был, я готова это признать. Я видела раньше, как другие ведьмы проделывали подобный фокус, но не была уверена, справится ли с ним Изолт.

— Она могла погибнуть!

— Лахлан, мальчик мой, матерью Изолт была Ишбель Крылатая. Она могла парить в воздухе с такой же легкостью, как семечко бельфрута на ветру. Разумеется, мне было интересно, не унаследовала ли Изолт ее Талант. Совершенно ясно, что она сильна в стихиях воздуха и духа, а тем самым единственным человеком, который мог делать такие прыжки, что я видела, была Ишбель.

— Ты считаешь, что я могу летать? — ахнула Изолт.

— Может быть, и нет, — ответила Мегэн. — Никто не учил Ишбель летать, она делала это так же естественно, как дышала. Она даже взлетала над постелью, когда спала. Я не видела в тебе никаких намеков на такой выдающийся Талант, но все же мне было интересно. Даже если ты и не можешь летать, я знаю, как можно с большой пользой применить твое умение прыгать с высоких стен.

— Ты думаешь о крепостном вале за Башней, который защищает Лукерсирей со стороны леса? — спросил Лахлан.

— Именно о нем. Мы можем потренировать Изолт в прыжках, пока сидим здесь.

За следующие несколько недель Изолт выяснила, что может перепрыгивать барьеры в несколько раз выше ее собственного роста и спрыгивать с высоты более ста футов, отделываясь лишь несколькими легкими ушибами. К собственному изумлению, она обнаружила, что может контролировать скорость своего падения, и к празднику Бельтайн уже умела слетать вниз медленно, точно перышко.

Утро первого дня мая выдалось ясное и прохладное. Мегэн разбудила их как обычно, но когда они съели свою кашу и выпили чай, она с улыбкой сказала:

— Сегодня Бельтайн. Почему бы вам не устроить себе отдых? Вы оба хорошо себя вели и усердно работали. Никто не работает в Майский Праздник.

Эта мысль очень понравилась и Лахлану, и Изолт, хотя вскоре стало очевидно, что у Мегэн есть на них свои планы. Они собирались устроить праздничный пир, и Изолт с Лахланом должны были пригласить на него Селестин, ибо, как сказала Мегэн, «что же это за пир, если нас только трое!» Ей нужны были дрова для костра, много цветов для венков, а также орехи и фрукты, которые можно было найти в лесу в это время. Как и Мегэн, никто из Селестин не брал в рот мяса, а количество овощей и фруктов, которое требовалось для того, чтобы наполнить их желудки, казалось совершенно невероятным.

Изолт и Лахлан с легким сердцем отправились в лес. После часа неспешной прогулки они набрели на тропинку, бежавшую между зарослей моходубов, чьи великанские серебристые стволы, плавно изгибаясь, уходили вверх. Они пошли по дорожке, вившейся по склону холма, заросшего колючим кустарником. Наконец она привела их к небольшой полянке, окружавшей маленькое лесное озерцо.

На его берегу стояла хижина, построенная из ила и глины. Из трубы тонкой струйкой тянулся дымок.

— Думаю, нам лучше вернуться назад, — заколебавшись, проговорила Изолт.

— Из-за какой-то крошечной хижины? — ухмыльнулся Лахлан, выбираясь на полянку вслед за ней. — Ну уж нет! Давай сходим и посмотрим, кто там живет.

— Мегэн говорит...

— Мегэн говорит, Мегэн говорит! Мало ли что она говорит! Ты собираешься всегда ее слушаться?

— Нет, это просто разумно. Мегэн говорила, что в лесу живет много злых волшебных существ, помнишь?

— Не бойся, моя красавица, я защищу тебя! — усмехнулся Лахлан.

— Да ты не смог бы защитить даже курицу! — огрызнулась она, идя вслед за ним по поляне. Она настороженно оглядывалась вокруг, но не видела никаких признаков жизни. За лачугой виднелся ухоженный садик, заросший цветами и овощами, а на деревьях были установлены два улья. Среди зарослей тимьяна и окопника стоял небольшой изогнутый менгир, рядом с которым лежали кучи более мелких валунов. Дерево купало свои ветви в прозрачной озерной воде, по рябой от ветра поверхности которой плавали бледные лилии.

— Я никого не вижу, но чувствую, что за нами наблюдают, — прошептала Изолт и вытащила из колчана стрелу, приладив ее к своему арбалету. Не в состоянии отделаться от тревожного чувства, она двинулась вперед, держа лук наизготовку. Она шагнула к грубо сделанной двери и открыла ее. За дверью оказалась опрятная маленькая комнатка, у одной стены которой стояли стол и кресло с высокой спинкой, сделанные из отполированного дерева, и три стула. Над очагом висел кипящий горшок.

— Здесь никого нет, но хозяева не могли уйти далеко, — сказала он. — Пойдем, Лахлан. Я думаю, нам не стоит здесь оставаться.

Он пожал плечами, соглашаясь с ней, и они зашагали прочь от хижины, направляясь обратно к тропинке, которая вывела их сюда. Услышав какой-то шум, она стремительно обернулась и поняла, что валуны каким-то образом сдвинулись с места.

— Давай же, Лахлан, здесь небезопасно. — Она ускорила шаги, подняв лук так, что он оказался нацеленным на самый высокий из камней, и в тот же миг ее лук вспыхнул прямо у нее в руках. Она вскрикнула и уронила его. Как только лук очутился на земле, пламя исчезло и она увидела, что он совершенно цел. Изолт нагнулась за ним, и тут сильные руки внезапно схватили ее за талию и потащили вниз. Она мгновенно рванулась, но что-то держало ее запястья мертвой хваткой.

— Лахлан, беги! — закричала она, но крылатый прионнса поднял лук и прицелился. В тот же миг его лук превратился в пригоршню шипящих и извивающихся змей, которых он с проклятием отбросил в сторону.

— Это всего лишь иллюзия! — закричала Изолт. — Беги! Приведи Мегэн!

Но было уже слишком поздно. Еще одно из этих приземистых и невероятно сильных существ сбило Лахлана с ног.

— Тащите их в хижину! — раздался хриплый брюзгливый голос. — Поблизости могут оказаться еще какие-нибудь люди. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь их заметил.

Изолт увидела, что менгир превратился в старое и неимоверно уродливое существо. Она — это была женщина — стояла на грядке с травами, сжимая в когтистых руках деревянную лопатку. Изолт рывком подняли на ноги, и она бросилась на своих обидчиков. Несмотря на то что ей удалось сбить одного из них с ног, он не отпустил ее, и она рухнула наземь вместе с ним. Прежде чем она сумела прийти в себя, их с Лахланом втащили в хижину, и три приземистых существа привязали их к столбу в центре комнаты.

Старая женщина уселась в кресло с высокой спинкой, грязные седые волосы рассыпались по ее покрытому бородавками морщинистому лицу. Длинный шишковатый нос свисал до самого подбородка, а между ними змеилась тонкая ниточка рта. Поблескивавшие глазки были простыми щелками под кустистыми седыми бровями.

— Злыдня! — простонал Лахлан. — И хобгоблины вдобавок. Везет же мне!

Изолт ничего не сказала, она незаметно попробовала веревку на прочность и внимательно окинула взглядом каждый предмет в маленькой комнате. Потолка не было, и были ясно видны все перекладины и настил остроконечной крыши над ними. На перекладинах болтались повешенные сушиться травы, наполняя воздух дурманящим ароматом. У одной из стен стояла кровать, аккуратно застеленная домоткаными одеялами.

Вокруг старухи сгрудились три существа, которые повалили Изолт и Лахлана на землю. Это были маленькие и толстые создания, с темной кожей и волосами, выпученными глазами и толстыми пальцами, напоминающими корни, которые заканчивались тупыми когтями. Изолт попыталась вспомнить все, что читала о злыднях и хобгоблинах.

— Зачем вы сюда явились? Чего хотите? — спросил брюзгливый старый голос.

— Мы всего лишь осматривали окрестности, — сказал Лахлан. — Лучше отпусти нас. Они скоро придут нас искать.

— Они? Они? Кто такие эти они?

— Солдаты.

Она зашипела.

— Солдаты! Значит, мы убьем вас прямо сейчас, пока они не пришли. — Один из хобгоблинов рванулся вперед, и Изолт увидела, что в руке он сжимал огромный меч. Несмотря на то что он был длиннее, чем его хозяин, тот без труда поднимал его. Изолт узнала один из двух обоюдоострых палашей, которые были у Красных Стражей.

— Нет! — воскликнула она.. — Мы не друзья солдатам. Мы не причиним вам вреда.

— Да, а сами приходите, выглядывая и вынюхивая, и угрожаете нам своими мерзкими стрелами...

— Мы не хотели, — сказала Изолт. — Мы просто хотели посмотреть, куда идет эта тропинка. Мы не знали, что здесь ваш дом. Простите нас и отпустите, а мы обещаем, что тоже оставим вас в покое.

— Ну да, обещания, обещания, вы, люди, вечно только и делаете, что раздаете обещания. Знаем мы, сколько стоят ваши обещания!

Тот хобгоблин, что стоял с палашом, злобно захихикал и угрожающе замахнулся. Старуха еле заметным жестом остановила его. Приободренная, Изолт мягко продолжила:

— Правда, мы не желаем вам зла, и нам действительно очень жаль, что мы потревожили вас.

Старая женщина хрипло расхохоталась.

— Да уж, думаю, вам действительно жаль.

— Вы должны отпустить нас. Вам же будет хуже, — вмешался в разговор Лахлан. — Я — Прионнса Лахлан Мак-Кьюинн. Если вы хоть пальцем нас тронете, то пожалеете об этом.

Это имя явно произвело на старуху впечатление. Она подняла глаза, и на миг ее силуэт как будто расплылся. Лахлан продолжил.

— Эйдан Мак-Кьюинн был моим предком. Я его прямой потомок. Вы же знаете, его зовут другом всех волшебных существ. Именно Белочубый составил Пакт о Мире и позаботился о том, чтобы все волшебные существа могли жить спокойно и без страха.

— Да уж, знаю я вашего Эйдана Мак-Кьюинна. Грош цена его обещаниям. Он говорил, что волшебных существ никогда больше не будут преследовать и обижать. Он говорил, что все мы сможем жить свободно.

— Его обещания были искренними, — пылко сказал Лахлан. — Я его потомок и обещаю, что Пакт Эйдана снова вступит в действие. Это не Мак-Кьюинны начали травить вас, это была...

— Ложь, ложь! Это Мак-Кьюинны подписали Указ о Волшебных Существах, это из-за Мак-Кьюиннов меня выгнали из дома! Это Мак-Кьюинны травили всех бедняжек, вроде моих хобгоблинов, жгли их, топили или использовали для своих забав. Ты лжешь!

— Но он не виноват, Джаспер не виноват! Его околдовали, навели злые чары.

Изолт впервые слышала, чтобы он защищал своего брата. Глаза старухи в складках сморщенных век блеснули.

— Ты лжешь, как и все люди, лжешь и лжешь.

— Моя тетка, Мегэн Ник-Кьюинн, будет искать нас! Если вы причините нам какой-нибудь вред, она рассердится!

— Мегэн Ник-Кьюинн мертва! — огрызнулась злыдня. — Теперь я знаю, что вы гнусные лжецы, как и все люди! Мегэн Повелительница Зверей жила еще до того, как я родилась, думаете, я этого не знаю? Если бы Мегэн была жива, она никогда не разрешила бы Мак-Кьюинну так обойтись с нами! Вы считаете, что сможете провести меня вашими россказнями, но я умная и хитрая, я знаю, что вы говорите неправду. — Она выскочила из комнаты, на ходу махнув хобгоблинам узловатой рукой. — Пойдемте, мои крошки, вы мне нужны. Мы убьем их и зароем тела глубоко-глубоко в землю, и никто не узнает, что они были здесь!

Изолт и Лахлан остались в одиночестве. Тревожное ожидание своей участи усугубилось доносившимися до них непонятными звуками. Создавалось впечатление, что кто-то рыл землю. Их руки встретились и пальцы с силой переплелись.

— Прости, Изолт. Ты была права. Нам не стоило рисковать.

— Это моя вина, — горько сказала Изолт. — Я должна была предвидеть это.

— Почему это вдруг твоя вина? — рассердился Лахлан. — Вечно ты берешь все на себя. Это я хотел пойти и посмотреть...

— Я — Шрамолицая Воительница.

— Если ты, Изолт, еще раз это скажешь, клянусь, я придушу тебя!

— Можно подумать, что ты сумеешь! — насмешливо отозвалась она.

Он оттолкнул ее пальцы, как будто они ужалили его. За тонкими стенами послышался такой звук, как будто кто-то затачивал что-то железное. Изолт инстинктивно снова схватила его за руку — она была теплой и сильной; Лахлан мгновенно сжал ее ладонь.

— Как ты думаешь, скоро Мегэн нас хватится?

— Через несколько часов. Она просто подумает, что мы еще гуляем. Мы же всегда возвращаемся поздно. — Он заколебался, потом сказал: — Изолт...

— Что?

— Да так, ничего.

Какой-то миг они стояли молча, так и не разнимая рук, потом он налег на веревки, пытаясь повернуться к ней. Она извернулась в своих путах так, чтобы попытаться увидеть его лицо. Его губы коснулись ее щеки, потом скользнули по ней вниз. Не замечая боли в выкрученных плечах, она еще чуть-чуть подалась вперед, их губы встретились — и замерли. Поза была неудобной, руки и плечи мгновенно ответили пульсирующей болью, и им пришлось вернуться в прежнее положение. Они молча склонились друг к другу, и ее щека прижалась к перьям его крыла.

— Мы должны бежать, — сказал он. — Дай подумать...

— Они не забрали у меня мой пояс с оружием, — прошептала она. — Кинжал... если бы нам удалось вытащить его из ножен, мы могли бы перерезать веревки. Попробуешь дотянуться?

Он поцеловал ее снова, и на этот раз поцелуй был долгим и неторопливым. Когда он наконец оторвался от ее губ, Изолт вся дрожала. Она почувствовала его пальцы на своей талии и передвинула пояс так, чтобы он мог дотянуться до него.

— Я нащупал рукоятку. Как мне ее?.. А, понял.

— Не урони! — прошептала она. — Осторожно.

Лахлан наконец, вытащил нож и принялся ожесточенно пилить веревку. Его руки были связаны так туго, что он едва мог передвигать лезвие, но постепенно, по мере того, как одна часть за другой оказывались перерезанными, давление ослабло.

— Дело пошло, — пробормотал он, замычав от напряжения.

Дверь приоткрылась, впустив внутрь луч света. Они оба замерли, пытаясь загородить кинжал. Изолт, привязанная лицом к очагу, изогнулась, пытаясь оглянуться, и почувствовала дрожь Лахлана. На пороге стояли хобгоблины — один с палашом в руке, два других с только что наточенными ножом и топором. Изолт насторожилась — только бы Лахлану удалось перерезать веревки!

Хобгоблины заплясали вокруг, их широкие плоские ноги зашлепали по грязному деревянному полу. Лахлан отпрянул, прижавшись к столбу, когда кончик палаша просвистел в нескольких дюймах от его груди. Хобгоблины что-то распевали на своем гортанном языке, время от времени громко выкрикивая какую-нибудь фразу. Отчаянно оглядывая комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы им помочь, Изолт думала:

Как странно. Мегэн всегда говорила, что хобгоблины — миролюбивые существа. Я думала, что именно поэтому их осталось так мало...

Когда на пороге показалась старуха, мозг Изолт заработал с лихорадочной скоростью. Она вспомнила иллюзорных змей и пламя, валуны в огороде, чистоту и опрятность маленького домика. Злыдни были известны своей неряшливостью и неопрятностью, а также исключительной злобностью. Стала бы злыдня называть хобгоблинов «бедняжками»? Могла ли ее хижина быть такой чистенькой, а сад настолько ухоженным? И, если Изолт не ошибалась, умением наводить иллюзии обладали не злыдни, а корриганы.

В тот самый миг, когда песнопения хобгоблинов достигли крещендо, а старая согбенная женщина подняла сморщенную руку, чтобы отдать приказ, Изолт воскликнула:

— Нет! Пожалуйста, госпожа, вы должны нас выслушать! Мы ваши друзья! Мы на самом деле путешествуем вместе с Мегэн Повелительницей Зверей. Лахлан ее пра-пра-правнучатый племянник, и мы все боремся за то, чтобы свергнуть злую Банри, околдовавшую Ри и заставившую его начать гонения на ведьм и волшебных существ. Если вы убьете Лахлана, то убьете последнюю надежду Эйлианана! Пожалуйста, послушайте нас!

— Чтобы вы смогли наплести мне новых небылиц?

— Позвольте нам доказать вам, кто мы такие! Он действительно Лахлан Мак-Кьюинн — разве вы не видите, что на нем тартан Мак-Кьюиннов? И его брошь. Лахлан, покажи ей свою брошь. Я знаю, что вы не та, кем кажетесь. Я знаю, что вы не злыдня. Я понимаю, что вы считаете нас заодно с солдатами, которые жгли и вырубали лес и выгнали вас сюда. Но мы не имеем с ними ничего общего, правда!

Старуха быстро пересекла комнату и схватила Лахлана за черные кудри, оттянув его голову назад. Она внимательно посмотрела на него, заметив белую прядь над бровью и сине-зеленый тартан, потом своим длинным узловатым пальцем щелкнула по броши, скалывавшей его плед, на которой виднелся герб в виде вставшего на дыбы оленя.

— Так значит, — прошипела она, — он все-таки Мак-Кьюинн. — Она засмеялась неприятным смехом. — Несомненно, я получу за тебя отличный выкуп.

— Только не от Ри и Банри, — горько усмехнулся Лахлан. — Если ты убьешь меня, это будет именно то, чего они хотят. Они охотятся за мной уже многие годы!

Она заколебалась, явно не зная, что же ей предпринять.

— Если вы освободите нас, мы отведем всех вас к Мегэн Повелительнице Зверей, и вы увидите, что она все еще жива, — попыталась убедить ее Изолт. — Я знаю, что она будет очень рада встретить корриганку.

Жуткая старуха зашипела и отпрянула.

— Я знаю, что ты не злыдня, — сказала Изолт все тем же негромким вкрадчивым голосом. — Ты настоящая мастерица иллюзий. Тебе удалось обвести нас вокруг пальца! Я — Шрамолицая Воительница. Никому и никогда не удавалось победить меня, но ты с твоим умом и смекалкой положила нас на обе лопатки.

— Но убив нас, ты ничего не выиграешь, — решительно вступил Лахлан. — Мы ничем не угрожаем тебе. Мы боремся за то, чтобы вернуть славное время Мак-Кьюиннов, когда люди и волшебные существа жили в мире. Убей меня — и дни, когда ты могла свободно перемещаться по стране, никогда не вернутся. Оставь меня в живых, — и клянусь, что, когда я стану Ри, я возвращу Пакт о Мире.

Очертания злыдни внезапно расплылись и изменились. На ее месте стояла прекрасная молодая женщина с водопадом роскошных белокурых волос. Одетая в ниспадающее лазурно-голубое платье, перевязанное под грудью малиновой лентой, она плавной походкой двинулась к Лахлану и обвила руками его шею.

— Значит, ты хочешь стать Ри, — мелодичным голосом сказала он. — Если ты поклянешься, что я стану твоей банри, я отпущу тебя. Видишь, я могу быть красивой, если захочу. Я могу быть тем, чем тебе будет угодно. Я стану твоей банри и буду править вместе с тобой.

Корриганка прижалась к Лахлану всем своим упругим молодым телом и притянула его голову к своей. До Изолт донесся звук поцелуя. Ее пронзила жестокая боль, ошеломив ее своей силой. Она почувствовала, как Лахлан вжался в столб, его крепко связанные руки дрожали. Она закрыла глаза.

Лахлан сипло сказал:

— Я не могу. Прости, но я не могу ни жениться на тебе, ни сделать тебя моей банри. Я солгал бы тебе, сказав, что сделаю это.

— Я что, недостаточно красива для тебя? — усмехнулась корриганка, снова целуя его, напористо и страстно. Изолт почувствовала, как она задрала его килт и принялась ласкать юношу, и ее обожгла волна ярости. Она страшно пожалела, что у нее связаны руки и она не может хорошенько отлупить эту нахальную красотку с ее прислужничками-хобгоблинами и освободить их обоих.

Лахлан как-то ухитрился отстраниться от корриганки.

— Это бесполезно, — сказал он низким и хриплым голосом. — Я не могу любить тебя и жениться на тебе. Я сделаю для тебя все, что смогу, но это не в моих силах.

— Отчего же? — спросила она, удивив Изолт спокойствием своего голоса.

— Мой брат женился под воздействием чар. Банри приворожила его и навлекла на него беду. Я не допущу, чтобы то же самое произошло со мной.

Корриганка с неожиданной яростью сильно ударила его по губам.

— Ты понимаешь, что я убью тебя? Вы оба умрете!

Изолт почувствовала, как пальцы Лахлана сжали ее пальцы и вложили в них кинжал. Она начала отчаянно пилить веревки, прикрытая от корриганки крылом Лахлана.

— Вовсе необязательно соблазнять меня, чтобы заручиться моей помощью, — сказал Лахлан, и его голос был голосом Ри, властным и решительным. — Я поклялся оберегать и защищать народ Эйлианана. Если ты отпустишь нас, я клянусь не рассказывать никому о том, что ты живешь здесь. Потом, когда я стану Ри, я пошлю тебе такой выкуп, какой ты пожелаешь. Золото, драгоценные камни...

Она топнула ногой.

— Да не нужно мне твое золото, — прошипела она. — Почему ты не поддаешься мне? Я всегда покоряла мужчин своей красотой... Не понимаю.

— Ты действительно не понимаешь, — сказал Лахлан горько. — Красота — не ключ к моему сердцу. Майя была настоящей красавицей, но ее сердце было полно коварства и злобы. Все красивые женщины, которых я знал, предали меня. Верно говорят тирсолерские жрецы: красота таит за собой порочность и лживость.

На миг воцарилось молчание. Почувствовав, что веревки начали поддаваться, Изолт рискнула оглянуться. Хобгоблины сгрудились у ног корриганки, а она стояла, опустив задумчивое лицо вниз. Потом внезапно ее силуэт снова расплылся и, к изумлению Изолт, на том месте, где только что стояла белокурая красавица, она увидела себя.

Одетая в замызганные штаны и белую рубаху, корриганка была как две капли воды похожа на Изолт, с ее буйными огненно-рыжими кудрями, ярко-голубыми глазами и теплой кожей, усыпанной бессчетными веснушками. Она услышала, как Лахлан негромко ахнул, и корриганка опять прижалась к нему, целуя его и гладя его мускулистые руки.

— Видишь, я могу быть тем, кем тебе будет угодно, — прошептала она голосом Изолт. — Если тебе нужна эта девчонка, я буду ею для тебя.

Лахлан снова покачал головой, и его крылья беспокойно шевельнулись под тугими веревками.

— Даже если ты и будешь выглядеть как она, — сказал он мягко, — ты никогда не сможешь стать ею.

В тот самый миг веревки, наконец, разлетелись, и Изолт чуть не упала на колени. Лахлан, пошатнувшись, шагнул вперед; потом, сообразив, что они свободны, попытался схватить корриганку. Та немедленно превратилась в мышь и проворно бросилась прочь. Хобгоблины разом бросились вперед, схватив Лахлана, который еще нетвердо держался на ногах.

Изолт молнией метнулась вперед и поймала мышь за хвост. Мышь мгновенно превратилась в песчаного скорпиона, но Изолт не разжала руки, она не боялась ядовитого хвоста, извивающегося в опасной близости от ее ладони. Девушка чувствовала, что держит бородавчатую ногу, несмотря на то, что Лахлан кричал, чтобы она немедленно отпустила скорпиона.

— Ты погибнешь, если он ужалит тебя, — отчаянно закричал он. — Леаннан, отпусти его!

Хотя это ласковое обращение и взволновало ее, она так и не разжала рук. Песчаный скорпион превратился в гадюку, потом в орла с убийственно острым клювом, потом в поджарого рычащего шедоухаунда. Вся в синяках и ссадинах, Изолт не разжала рук и тогда, когда вокруг начала биться посуда и летать мебель и даже стены дома задрожали, как будто были готовы вот-вот на них обрушиться. Она знала, что все это лишь иллюзия и корриганка может сбежать от них только в том случае, если она отпустит ее. В конце концов, обессиленная, корриганка обрела свой естественный облик и без сил опустилась на пол, так и не вырвав ногу из стальных пальцев Изолт.

Она была маленькой и плотной, резкие черты лица казались вырубленными из камня, а тело было сгорбленным от старости. У нее был всего один глаз, окруженный глубокими морщинами. Волосы, серо-зеленые, точно мох, сосульками свисали вокруг ушных впадин, а тусклая шершавая кожа была покрыта серебристыми чешуйками лишайника. Изолт прижала к ее горлу свой кинжал.

— Скажи хобгоблинам, чтобы отпустили Лахлана, — велела она.

Такая усталая, что она была не в состоянии шевельнуть рукой, корриганка подала знак хобгоблинам. С изумленными лицами они отпустили юношу.

— Положите оружие на пол, — сказала Изолт. Когда они не повиновались, она тряхнула корриганку, как будто та была куклой, и повторила приказ. После еще одного обессиленного жеста хобгоблины бросили оружие. Изолт поднялась на ноги, таща за собой корриганку. — Мы отведем вас к Мегэн, — сказала девушка. — Она будет рада, что мы нашли вас. И не пытайся пустить в ход твои штучки, или я убью тебя, а потом и хобгоблинов. Не думай, что это пустые угрозы. Я с огромным наслаждением воткну в тебя этот нож.

Корриганка кивнула, ее старое лицо окаменело от страха.

Изолт резко кивнула Лахлану.

— Веди их, Мак-Кьюинн.

Лахлан с небольшим беспокойством взглянул на нее и подчинился. Подняв оружие хобгоблинов, он положил на свой лук стрелу и нацелил ее на неприятеля.

— Давайте, пошевеливайтесь, — грубо велел он.

Обратно по тропинке, вьющейся сквозь заросли моходубов, они шли в мрачной тишине. Ярость Изолт быстро остыла, ее место заняла какая-то опустошенность. Она не могла забыть того, как корриганка целовала и ласкала Лахлана и какие чувства это вызвало у нее. Как ни странно, больше всего она была сердита на Лахлана. Он целовал ее лишь за несколько минут до корриганки, он сжимал ее пальцы в своих, он выставил ее слабой и глупой.

Казалось, они брели до поляны у подножия Тулахна-Селесты целую вечность — колющие шипы преграждали им путь, сухие ветви падали на головы, вьющиеся растения обвивали лодыжки. Лесу не нравился кривой нож Изолт. Даже тропинка завела их туда, где в прошлый раз ее не было, и лишь их знание леса и чувство направления позволили им добраться до цели.

В то время, когда они наконец вышли на поляну, Мегэн помешивала суп в котле, висевшем над костром. Она подняла глаза и увидела съежившихся хобгоблинов и напряженную фигуру корриганки, от горла которой Изолт так и не отняла свой нож.

— Это еще что такое? — воскликнула она. — Ах, бедняжки! Изолт, отпусти ее немедленно!

— Только тогда, когда буду уверена, что она больше не сможет выкинуть никаких фокусов, — хмуро ответила Изолт. — Благодаря ей мы чуть не пошли на корм червям.

Мегэн выбежала вперед — только серые юбки взметнулись вихрем — и всплеснула руками.

— Ах, бедняжки! Теперь вы в безопасности. Я не позволю причинить вам вред. Изолт, брось нож!

— Прекрасно, — ответила Изолт и отпустила корриганку. Застонав, та неуверенно двинулась вперед, и Мегэн усадила ее у огня.

— Пойдемте, — с улыбкой сказала она хобгоблинам. — Здесь вы в безопасности. Садитесь вот здесь. Я позабочусь о вас.

Она подвела трех коротышек к костру и осторожно усадила их, потом обернулась к Изолт и Лахлану, сверкая гневными черными глазами.

— Не стыдно вам пугать и обижать этих несчастных? Хобгоблины — самые кроткие из всех существ на свете, они и мухи не обидят...

— Видела бы ты, как эти несчастные скакали вокруг нас с топорами. Тогда они вовсе не выглядели такими кроткими, — огрызнулась Изолт. — Нам еле-еле удалось спастись! Что же до этой... этой... мерзавки, то она издевалась над нами и угрожала нам! И пыталась соблазнить Лахлана!

— Понятно, — протянула Мегэн. Внезапно ее глаза блеснули. — Эй, а что это вы делали, когда попали в лапы к корриганке, а? По-моему, я предупреждала вас о том, чтобы вы не заходили в Лес Мрака?

— Мы просто гуляли, — пристыженно ответила Изолт, и в тот же миг Лахлан воскликнул:

— Это я во всем виноват, Мегэн, я заставил Изолт выйти на ту поляну.

— Неужели? И как же? Что-то я еще не видала, чтобы тебе удалось заставить Изолт сделать что-нибудь против ее воли.

— Ему действительно никогда бы это не удалось, — отозвалась Изолт, вспомнив, с какой легкостью она позабыла все свои благие намерения и с каким пылом она отвечала на его поцелуи в хижине корриганки. Она швырнула кинжал на землю с такой силой, что он воткнулся в землю и застрял там, подрагивая. Потом, чувствуя, как пылает ее лицо, она зашагала прочь с поляны в направлении Тулахна-Селесты.


Изолт стала взбираться на холм. Девушка поднималась так быстро, что у нее сбилось дыхание, и она сжала кулаки. За спиной у нее слышался голос Лахлана, звавшего ее, но она заткнула уши. Сквозь каменные круги она пробежала к озерцу на вершине холма и там встала на колени, умывая лицо и руки.

У камней показался Лахлан.

— Изолт... — начал он нерешительно, потом подошел и уселся рядом с ней.

Она уставилась взглядом на свои башмаки, чувствуя себя так же неловко, как и обычно рядом с ним.

— Извини, — выдавил он наконец.

— За что? — воинственно спросила она.

— Я не хотел, чтобы она... ну, сама понимаешь что, — сказал он сбивчиво. — Я не знал, что она собирается делать.

— Не слишком-то ты сопротивлялся. — Слова показались жалкими даже ей самой.

— Ради Эйя, Изолт, я был привязан к столбу. Что я должен был делать?

— Не знаю. Укусить ее!

Лахлан выругался и неуклюже поднялся. Она опустила голову, ковыряя траву носком башмака. Юноша несколько раз начинал что-то говорить, но замолкал, потом пробормотал:

— Что толку? — и поковылял прочь.

— Боги! — воскликнула Изолт, потом бросилась лицом вниз на траву и лежала так долгое время, а ее мысли раз за разом бежали по одному и тому же кругу. В конце концов она села, еще раз умылась и решительно приказала себе прекратить вести себя, точно глупая девчонка. Они с Лахланом считали, что их смерть уже недалеко. Вполне естественно было поддержать друг друга. Это совершенно не значило, что он любит ее или что она любит его. Это значило лишь то, что они оба испугались смерти.

Их судьбы расходятся, напомнила она себе еще раз. Ему предстоит стать Ри Эйлианана и посвятить жизнь служению своему народу. А она — преемница Зажигающей Пламя, и ее жизнь связана с Прайдами. Она не может просить его отказаться от короны и пойти вместе с ней на снежные вершины, а сама она никогда не предаст свою бабку.

Удивляясь, почему эти логичные и рациональные размышления только усилили ее боль, Изолт поднялась на ноги и только тогда увидела, что рядом с ней сидит Мегэн, усердно двигая спицами.

— Ну что, полегчало? — осведомилась старая ведьма.

— Не слишком, — призналась Изолт.

— Санн и хобгоблины останутся и разделят с нами пир, — сообщила Мегэн, складывая вязание. Изолт нахмурилась. — Не надо сердиться, что корриганка попыталась использовать свою Силу, чтобы завоевать Лахлана, — с улыбкой сказала колдунья. — Это единственная Сила, которой она обладает. В наши черные времена все мы используем все, что только можно, чтобы спастись и защититься. Кроме того, Лахлан ведь не поддался ей, верно? Редкий мужчина может устоять перед чарами корриганки.

— Он целовался с ней! — воскликнула Изолт. — Он целовался с ней целую вечность!

Мегэн улыбнулась и пожала плечами.

— Он всего лишь мужчина, — ответила она. — Кроме того, а чего ты ожидала? Парень по тебе с ума сходит, а ты только и делаешь, что споришь с ним да задираешь его.

— Ничего он не сходит! — возмутилась Изолт. — Это он со мной спорит! Или молчит и дуется.

— Да, он неопытен в искусстве любви, — согласилась Мегэн. — И я знаю, что он легко обижается и долго не отходит. Но ведь и ты точно такая же, милая. Свет не видывал таких упрямых детей; еще хуже, чем моя Изабо, а уж она-то упрямица, каких поискать. — Изолт ничего не ответила, и Мегэн продолжила; — Дай ему шанс, Изолт. Он не доверяет женщинам с тех самых пор, как Майя навела чары на Джаспера, а то, что она сделала с ним самим, лишь ухудшило положение. Он так долго был исполнен гнева и отчаяния, что я боюсь, как бы он вообще не разучился испытывать более нежные чувства...

Изолт нетерпеливо махнула рукой, тут же успокоившись. За все время, пока они спускались по склону холма, она не сказала ни слова. Выйдя на поляну девушка увидела корриганку, которая сидела у огня, помешивая варево в котле.

— Смотри, как бы она не накидала в суп поганок, — сказала Изолт, резко отходя от Мегэн.

К тому времени, когда Изолт развеяла свое дурное настроение, насобирав огромную охапку дров, она слегка устыдилась собственного поведения и пожалела о том, что так явно выказала свои чувства. Волоча за собой тяжелую вязанку дров, она направилась обратно на поляну. В тот миг, когда она появилась на краю леса, на другом конце поляны показался Лахлан. Он тащил такую груду дров, которой хватило бы им не меньше чем на месяц. Никто не смог удержаться от смеха.

— Ну, сегодня вечером у нас будет роскошный костер, — сказала Мегэн. — Вы оба молодцы. Пойдем, мы украшаем поляну и строим беседку из цветов для празднества.

Взрыв невольного смеха помог немного разрядить обстановку. Оба отправились к ручью умыться, и Лахлан снял килт, чтобы ополоснуть голову и руки. Встав рядом с ним на колени, Изолт пробормотала неловкое извинение. На обнаженной коже юноши играли солнечные зайчики; Изолт не могла заставить себя посмотреть на него. Вместо этого она опустила кончики пальцев в воду, покрытую легкой рябью, а он коснулся ее руки.

— Прости, что я натворил таких дел.

Она подняла голову и посмотрела в его золотистые глаза. У нее екнуло сердце. Она не смогла отвести взгляда. Лахлан мгновенно вспыхнул и отвернулся, плеснув себе в лицо водой. Изолт была не в состоянии вымолвить ни слова. Его пальцы сжали ее запястье, и она снова взглянула ему в глаза. Какой-то миг они смотрели друг на друга, потом зазвенела посуда — Мегэн хлопотала у костра. Его губы знакомо искривились, и он отодвинулся.

Изолт тщательно вымылась, окунувшись с головой. Когда она выбралась на берег, нащупывая свою рубашку, ее пальцы наткнулись на что-то шелковое. Она отбросила влажные кудри с глаз и увидела Облачную Тень, сидевшую под деревом с маленьким свертком материи для нее. Девушка взяла его, и в руки ей ярд за ярдом хлынули прозрачные невесомые волны. Это был тот же самый материал, из которого были сделаны одеяния Селестин, сотканные без единого шва из шелка прядильного червя. Бледно-желтое, как весенние примулы, одеяние сидело на ней превосходно и чрезвычайно шло к ее огненным волосам. Мегэн улыбнулась, увидев ее, и Изолт заметила темный румянец, заливший щеки Лахлана, хотя он и отвернулся, бросив на нее лишь один быстрый внимательный взгляд.

— Ты помнишь все, что я говорила тебе о Майском Празднике? — спросила колдунья.

Не уверенная, что она вообще что-либо помнит, кроме взгляда и прикосновения Лахлана, Изолт покачала головой, увенчанной короной из цветов.

— Это очень древний обычай, перенесенный из Другого Мира Первым Шабашем, — сказала Мегэн. — Это прославление рождения, плодовитости и цветения всей жизни, прославление Эйя как матери, одетой в зеленую мантию, несущей жизнь в поле и в лоно.

— А почему Селестины сегодня не поют? — быстро спросила Изолт. — Мы сидим здесь, на поляне, не лучше ли нам подняться на холм? Разве они не празднуют Май?

— Бельтайн — это обычай Шабаша, — ответила Мегэн. — У Селестин свои верования, основанные на движении солнца и звезд. Они отмечают праздники равноденствия и солнцестояния, а урожая — нет. Они никогда не возделывали землю и поэтому не испытывают потребности благословлять урожай. Бельтайн, Ламмас, Кандлемас и Самайн — это праздники смены времен года, которые не имеют особого значения для Селестин. Сегодня они пришли просто для того, чтобы быть с нами и разделить наш пир.

Старая ведьма отправила Лахлана в лес за молодым дубком, из которого можно было бы сделать майское дерево, потом усадила Изолт плести гирлянды, которые нужно было развешивать между деревьями. День был утомительным и полным неожиданностей, и Изолт, расслабясь, сидела на земле, сплетая цветы и ветки. Она была бесконечно тронута, когда донбег, блестя глазками, подбежал и устроился у нее на коленях.

Лахлан вернулся из леса с высоким стройным дубком, который они пышно украсили лентами и цветами. Солнце уже село за деревья, и по поляне протянулись темные тени. Они знали, что костер полагалось разжигать на восходе луны, поэтому торопились закончить развешивать фонари и цветочные гирлянды. Изолт осторожно переложила спящего донбега на одеяла Мегэн и присоединилась ко всем.

Праздник удался на славу. Пришли все Селестины из Леса Мрака, с радостной серьезностью приветствуя корриганку. Санн привела нескольких своих друзей, чтобы познакомить их с Мегэн, — каменистые овраги вдоль горной гряды привлекали множество корриганов. Повсюду носились хобгоблины, возбужденно вереща и шлёпая огромными плоскими ступнями по траве. Из леса, привлеченные смехом и запахом еды, прискакали два клюрикона. В воздухе, точно танцующие цветки, порхали ниссы, размером не больше ладони Изолт, но издающие больше шума, чем все остальные гости, вместе взятые. Мегэн настояла на том, чтобы они совершили все обряды Бельтайна, несмотря на смех наблюдавших за этим волшебных существ. Лахлана — как единственного присутствующего мужчину — сделали Зеленым Человеком, и когда Изолт украсила его листьями, смеху и шуткам не было конца. Затем ее избрали Майской Королевой, поскольку она, как сказала Мегэн, была самой юной и красивой из присутствующих. В дрожащем свете костра, чувствуя, как терновое вино горячит ее кровь, Изолт обнаружила, что ее глаза словно магнитом притягивает к прекрасному смуглому лицу Лахлана. Несмотря на то что напряженность между ними так и не исчезла, это было уже не прежнее холодное молчание, а, скорее, осведомленность и невысказанный вопрос. Им было трудно встречаться взглядами, но неизменно обнаруживалось, что они все-таки смотрят друг на друга. Изолт пришлось бороться с желанием прильнуть к нему, ибо он, казалось, обладал какой-то аурой, опьяняющей ее как вино.

Мегэн хлопнула в ладоши и велела им занять свои места вокруг майского дерева. На этот раз Лахлан повиновался ей первым, протянув руку Изолт. Она взяла ее не без робости, снова ощутив, какими маленькими казались ее пальчики в его ладони. Клюриконы заиграли на своих деревянных флейтах, хобгоблины застучали по крошечным барабанам, а Лахлан затянул веселую песенку, под которую в Эйлианане танцевали с незапамятных времен.

Стоя у костра и вдыхая душистый дым, клубами уходящий к звездному небу, Изолт чувствовала, как ее кровь бурлит и поет в жилах. Когда-то давно танцы вокруг майского дерева с венком из цветов на голове показались бы ей несусветной глупостью, но теперь, проведя почти три месяца в обществе Мегэн, она считала это столь же естественным, как и дыхание.

Как только майское дерево закончили украшать зелеными, белыми и бледно-золотыми лентами, все принялись танцевать. Мегэн схватила за руки одного из хобгоблинов и, к его великому удовольствию, закружила его в танце; Санн танцевала с другим. Затем она подошла к Лахлану, взяла его за руки и плотно прижалась к нему; ее фигура приняла самый соблазнительный человеческий облик, какой только можно было вообразить. Изолт не успела почувствовать ревности, поскольку Лахлан с улыбкой отстранил от себя корриганку и поймал руку Изолт, притянув ее к себе. Танцуя, он запел мелодичную любовную песню, которая затронула самые глубокие чувства Изолт. Она знала, что он вплетает в свою песню магию, его топазовые глаза были прикованы к ней. Это был зов, приказ, мольба, томление. Она пожирала глазами его смуглые орлиные черты, чувствуя, что в ней бушует пламя, не видя никого другого, как будто они танцевали только вдвоем.

Наконец, танцоры бросились врассыпную. Лахлан схватил ее за руку, легонько потянув ее, и она, пригнув голову, побежала за ним. Когда они умчались прочь с поляны, Мегэн рухнула у костра, довольно гудя о чем-то с Селестинами и корриганами и поглаживая свернувшегося у нее на коленях Гита.

Выждав момент, когда пламя костра скрылось за великанскими моходубами, Лахлан притянул Изолт к себе и поцеловал. Их окружала теплая вздыхающая тьма ночного леса. Его губы скользнули по ее шее, а ее руки вплелись в перья его крыльев. Изолт погрузилась в волнующие ощущения, пораженная тем, какой мягкой оказалась его кожа, какими теплыми и нежными были его губы, пахнущие солнцем и терновым вином.

Они опустились на землю, и она очутилась в шелковистом капкане его крыльев. Бормоча бессвязные слова любви, он ласкал изгиб ее колена. Своей тяжестью он прижимал ее к земле, а его рука скользила все выше и выше по ее бедру. Внезапно он отклонился, пытаясь увидеть ее лицо в призрачном свете луны. Изолт сжала его руку, и он прильнул губами к ее шее. Она притянула к себе его голову и поцеловала в губы, и он, задохнувшись, снова прижался к ней, не в силах утолить свой голод.

Она проснулась, когда на небе уже серел рассвет, слегка дрожа от холода, и увидела, что Лахлан уже не спит и смотрит на нее. Юноша укрыл ее своим крылом, точно гигантской ладонью, и она подвинулась поближе к нему. Почувствовав прикосновение ее обнаженной кожи, он наклонил голову, поцеловал ее, и они снова любили друг друга, на этот раз медленно и с бесконечной нежностью.

Рука об руку они вернулись обратно на поляну уже одетые, оставляя на росистой траве следы босых ног. Мегэн сидела у костра, все вокруг нее было усеяно увядающими цветами. Их шаги немного замедлились, стали нерешительными, и они робко заулыбались, не осмеливаясь встретиться с ней взглядом.

— Ну что ж, дети мои, — сказала Мегэн довольно строго. — Говорят, что Бельтайн — ночь влюбленных. Надеюсь, что это была истинная страсть, а не действие моего тернового вина.

Они взглянули друг на друга и улыбнулись. Босые ноги Изолт были все исцарапаны когтями Лахлана, и она сочувственно их осмотрела.

— Так я и предполагала, — сказала Мегэн, и в ее голосе слышались тревога и радость одновременно. — В эту ночь вы изменили свои судьбы, и судьбу целой страны понимаете ли вы это? Вы сделали выбор, который изменит всю нашу жизнь.

Они встревоженно переглянулись.

— И ты вплел чары в свою песню, Лахлан. Ты был не прав. Никогда больше не применяй такое принуждение.

— Я знала об этом, Мегэн, — тихо сказала Изолт. — Думаешь, я не смогла бы воспротивиться ему, если бы захотела? Это было не принуждение, скорее, способ... общения. Я понимала, что делаю.

Лахлан крепко сжал ее пальцы.

— Я не хотел привораживать ее, — сказал он внезапно. — Я просто хотел... — Он запнулся и покраснел.

— Да, ты до сих пор не знаешь, ни какая сила скрыта в твоем голосе, ни как ее использовать, — сказала Мегэн. — Очень жаль, что ты почти ничему не научился у Энит. Она отлично знает все подводные камни колдовских песен. Тем не менее, ты, по крайней мере, начинаешь применять их, и как оказалось вполне успешно. Ох, дети мои! Не могу сказать, как я рада и как обеспокоена. Что за дитя вы произведете на свет! Зачатое в Бельтайн, рожденное в Хогманай, одновременно с рождением нового года! Вот уж воистину, на кросна, что ткут полотно наших жизней, натянули новую нить. Изолт могла лишь в смятении глядеть на нее.

РОЖДЕНИЕ МЕСМЕРДОВ

Воды Муркмайра были неподвижны, отражая облачное небо, угловатую паутину тростников и камышей и изящный силуэт плывущего лебедя. Тишину нарушал лишь еле слышный шепот ветра в тростниках.

На мелководье, где немногочисленные древесные скелеты тянулись голыми ветвями к небу, в зарослях камышей плавало длинное ожерелье из прозрачных икринок. В тот миг, когда лебедь, взмахнув белыми с малиновой каймой крыльями, взмыл в воздух, влажно поблескивавшие икринки начали раздуваться и дрожать. Хрупкий студенистый барьер медленно лопнул, и в ил выползли крошечные черные существа. У них были суставчатые тела, окруженные мягкими панцирями, шесть изогнутых ног, а два маленьких усика до сих пор были мягкими и липкими от зародышевой жидкости. Хотя они и не обращали никакого внимания друг на друга, у них было общее сознание, и грозди их ярких глаз видели не только то, что было перед ними, но и то, что видели все их братья по кладке. Дрожа от голода, они поползли по болоту, не упуская ни одного самого крошечного насекомого или рыбки, которых они могли бы ухватить и медленно, с наслаждением, проглотить.

В глубине болот, тянувшихся по обеим сторонам озера, рой месмердов почувствовал миг, когда полопались оболочки икринок. Вцепившись в ветви массивных водяных дубов, с серебристыми крыльями, неподвижно сложенными по обеим сторонам тела, они довольно потирали лапы, и в воздухе разливался низкий многотональный гул. Большинство из них были еще очень молоды, у них были твердые тела под плотными серыми одеяниями и переливчатые зеленые глаза. Гул нарастал, и к нему присоединился еще один, более звучный и глубокий голос. Из лесной чащи на юге показался их старейшина, его длинный живот подрагивал в такт молниеносным резким движениям крыльев, таким быстрым, что невооруженному глазу было бы трудно уловить их. Все месмерды представили перед своим мысленным взором лицо, фигуру, запах и эмоциональную ауру Мегэн Повелительницы Зверей, ведьмы, погубившей их яйцебрата, и все до единого свежевылупившиеся нимфы месмердов впитали в свой общий разум этот образ, а вместе с ним и жажду мщения. Вскоре траур будет окончен. Как только нимфы вырастут и пройдут свой первый метаморфоз, они покинут Муркмайр и отправятся на поиски той, кто обманула и убила их брата. Если они погибнут, их яйцебратья, в свою очередь, встанут на их места и завершат общее дело, а каждое последующее поколение унаследует жажду возмездия.

Месмерды никогда ничего не забывали.

Потирая лапы в предвкушении этого момента, они так яростно затянули песнь ненависти, что вспугнули стаю снежных гусей, взлетевших с деревьев и закружившихся в воздухе, тревожно гогоча. На Башне, построенной на острове в самом сердце Муркмайра, Маргрит Ник-Фоган оторвалась от древней книги заклинаний и довольно прищурилась.

КРОСНА ЗАПРАВЛЕНЫ ЛЕТО

ИЗАБО КАЛЕКА

Изабо лежала на подушках, безучастно глядя в узкое окно в противоположной стене и прижимая левую руку к груди. Рука больше не болела, лишь тупо ныла временами, да мерзли пальцы, которых больше не было.

Комната, в которой она лежала, была увешана ветхими гобеленами, пол украшал толстый ковер, а в камине горел огонь. Изабо, всю жизнь прожившей в доме-дереве, это казалось почти немыслимой роскошью, и в другое время она от души наслаждалась бы уютом. Но сейчас на душе у нее было черно, и она никак не могла избавиться от этого гнетущего чувства, несмотря на все советы Кухарки Латифы и поддразнивания и смешки служанок, которыми она командовала. Все, о чем Изабо могла думать, это лишь о том, что по ее вине бесценный талисман Мегэн чуть было не попал в лапы Оула. Ее опекунша доверила ей отнести его из их секретного убежища в горах во дворец Ри, а она делала одну ошибку за другой. Сначала она спасла этого невежу-горбуна от Оула, потом украла собственного жеребца Главной Искательницы и приехала на нем в столицу провинции — город, в котором Главная Искательница Глинельда была правительницей. Потом ее пытали и приговорили к смерти. Ей постоянно снилось костлявое лицо Главного Пытателя и темная вода озера Тутан, куда ее бросили на съедение озерному змею. Изувеченная рука с недостающими пальцами точно укоряла ее, и она, прижимая ее к груди, сопротивлялась всем попыткам вовлечь ее в жизнь двора в Риссмадилле. Загадочный талисман, спрятанный в заглушающем мешочке из волос никс, забрала у нее Латифа, доверенное лицо Мегэн во дворце, и с тех пор Изабо больше не видела его и ничего не слышала о нем, хотя его отсутствие и отзывалось в ней постоянной ноющей болью и тоской.

В дверь резко постучали. Не дожидаясь ответа — а его вполне можно было и не ждать, ибо Изабо так и не ответила, — дверь распахнули, и в комнате появилась женщина средних лет с миской, над которой поднимался ароматный пар. Женщина была очень низенькой и толстой, с лицом, похожим на поджаристую булочку, двумя маленькими глазками-изюминками, аккуратным вишневым ротиком и носом-пуговкой. Говорить она начала еще до того, как вошла в комнату, и не закрывала рта все то время, которое она там пробыла.

— Ну что, все лежим, уставившись в стену, и жалеем себя, да? Жалость еще никого ни до чего хорошего не доводила, насколько мне известно. Пора бы тебе встать и заняться делами, поскольку безделье — это то, чего я всегда терпеть не могла и не вижу никаких причин начинать терпеть сейчас. Безделье вызывает разговоры, в особенности безделье, которому я потакаю, а нам не стоит давать пищу для разговоров, и так уже пошло слишком много слухов. Похоже, здешние пустоголовые девицы возомнили тебя романтической личностью, а я не могу этого допустить. Единственный способ заставить их прекратить строить догадки — это чтобы ты спустилась в кухню и жила и работала вместе с ними. Кроме того, я ничему не смогу тебя научить, если ты так и будешь лежать здесь и страдать. Так что давай, поешь бульону, а потом вставай, надевай платье, которое я принесла тебе, и спускайся в кухню. Я пошлю одну их этих лентяек показать тебе дорогу, так что советую тебе быть готовой к тому времени, когда она придет, поскольку я не могу попусту тратить время, как ты.

Изабо ничего не сказала, отвернувшись к стенке и прижав руку поближе к телу. Латифа, не замолкая ни на секунду, поставила миску с супом на прикроватный столик, вытащила из комода серое платье, встряхнула его и положила на стул. Она бросила на Изабо пронзительный взгляд маленьких глазок, потом продолжила на одном дыхании:

— Вовсе незачем так изводить себя, милочка, и если ты еще немножко проваляешься в постели, то просто разучишься ходить. Лежебокам не место у меня на службе! Так что если хочешь получить ужин, тебе придется спуститься вниз и заработать его. Мне некогда таскать тебе подносы, и моим девушкам тоже.

Дверь за ней со стуком захлопнулась, и Изабо с силой вжалась в подушку. Почему они все не оставят меня в покое? Она снова почувствовала странный звон в голове и решила, что слышит слабые отголоски разговоров. Но это было невозможно, поскольку каменные стены были такими толстыми, что сквозь них не мог бы проникнуть ни один звук.

И снова Изабо на миг охватило пугающее ощущение, что она сходит с ума. Она сжала пальцы здоровой руки, решительно отключая свой разум. Этот страх часто мучил ее с тех пор, как она добралась до Риссмадилла. Очнувшись от лихорадки с ощущением полной ясности сознания, она подумала, что может слышать мысли всех окружающих ее людей. Чувствуя себя слабой и хрупкой, точно семечко бельфрута, она откинулась назад на подушки и погрузилась в самые глубокие тайники душ тех, кто ухаживал за ней, — в их тайные желания и ревности, их мелкую злость и предубеждения.

Позднее эта ясность исчезла, и она решила, что это чувство было всего лишь последствием лихорадки. Но оно вернулось опять — волнами звуков и мыслей, накатившими на нее, так что ей было никак не сконцентрироваться на том, что ей говорили другие. Временами это походило на два уровня разговора одновременно — то, что человек говорит, и то, что он при этом думает на самом деле.

За этими краткими моментами прояснений обычно следовала ужасная мигрень, при которой слова, образы, мысли и воспоминания, свой и чужие, проносились в ее мозгу вихрями мучительной боли. Тогда все, что Изабо могла делать, это лишь лежать и пытаться вспоминать тишину — тишину укромной долины, где она выросла, и тишину разрушенной Башни, где она встретилась с Селестиной. В такие моменты она прижимала пальцы ко лбу, пытаясь унять боль и звон, которые, казалось, сосредоточены были между ее бровями.

Раздался стук, и в дверь просунулась одна из служанок, любопытно блестя глазами. Это была хорошенькая румяная блондинка по имени Сьюки. Она завязала ленты своего льняного чепца под ухом, что придавало ей легкомысленный вид.

— Ну ты даешь! — воскликнула она. — До сих пор в постели! У тебя что, опять болит голова? Так госпожа Латифа даст тебе своего поссета, но я не стала бы заставлять ее снова подниматься сюда! Может быть, тебе помочь одеться, ведь тебе самой с больной рукой неудобно? Конюхи говорят, что было глупо с твоей стороны лишиться руки, спасая какого-то кролика, но мы с девчонками считаем, что ты очень храбрая...

Болтая так же беспрерывно, как Латифа, и, судя по всему, точно так же не нуждаясь в том, чтобы перевести дух, служанка отдернула простыни, стащила ноги Изабо с кровати и усадила ее. Потом бесцеремонно обтерла ее лицо влажным полотенцем и расстегнула пуговки ее ночной рубашки. У Изабо, казалось, не было никаких сил сопротивляться, точно так же, как и выполнять то, что ей говорили. Когда служанка обтирала ее, она взглянула на свое тело и пришла в ужас при виде того, как она похудела. Ее ноги превратились в худые голубоватые прутики, а все ребра выпирали над впалым животом. Так же ясно, как если бы служанка высказала это вслух, она услышала ее мысль: Бедняжка, просто смотреть страшно, одна кожа да кости...

Через несколько минут Изабо была на ногах, одетая в ту же одежду, что и служанка: серый лиф с широкой юбкой поверх многочисленных нижних юбок и белый фартук, повязанный на груди. С детства привычная к брюкам, Изабо чувствовала себя, точно спеленатый младенец. Подняв ее подбородок шершавой обветренной рукой, Сьюки проворно повязала на ее остриженную голову белый чепец, завязав его бантом. Изабо подняла руку, ощупала свою голову и тут же на нее нахлынула новая волна переживаний.

До того, как она пришла в Риссмадилл, ее волосы были буйной лавиной огненных кудрей, достававших ей до пят. Но Латифа обрезала их, пытаясь вылечить лихорадку. После этого болезнь пошла на убыль, но Изабо обнаружила, что не может простить старую кухарку за потерю ее единственной прелести. Взглянув в зеркало, она не узнала себя в худой поникшей фигуре с осунувшимся лицом и в белом чепце, которую оно отразило.

Все так же не переставая болтать, Сьюки повела ее по каменным коридорам и бесконечным лестницам на кухню, расположенную в низком длинном крыле, удаленном от главных помещений дворца. Вместительная кухня занимала почти весь первый этаж. Рядом находился кладовые, погреба, маслобойня, пивоварня, коптильня, винный погреб, сыродельня, гербарий, где находились вывешенные на просушку цветы и семена, и ледник, в котором готовились желе и шербеты и хранили свежее мясо. По коридорам сновали служанки со стопками чистого белья и дымящимися ведрами, а один раз мимо них прошли два мужчины, шатающиеся под тяжестью объемистого бочонка с элем.

Сьюки без всяких разговоров отвела Изабо на кухню, заполненную людьми, которые приглядывали за выпачканными сажей печами, мешающими дымящиеся котлы на огне, мыли посуду и резали овощи. Один из слуг энергично потрошил банаса, распластанного так, что длинные переливчатые перья хвоста разметались по столу. У Изабо дрожали ноги, и она с радостью опустилась на табуретку в углу. Она всей кожей чувствовала любопытные взгляды слуг, работающих рядом, но они были слишком заняты, чтобы тратить на нее много времени, так что вскоре все вернулись к прерванной работе. Мысли некоторых из них заставили ее щеки покрыться красными пятнами, но они были ничуть не хуже тех, что пришли ей голову при виде собственного отражения в зеркале. Она прислонилась головой к теплому камню печи и закрыла глаза.

— Ага, хорошо, что ты встала, — рядом с Изабо остановилась Латифа. — Пойдем, ты поможешь мешать соус и следить, чтобы собаки, которые крутят вертел, бежали равномерно.

Изабо никогда еще не приходилось видеть ничего подобного этим маленьким собачкам, которые беспрестанно бежали в своих деревянных колесах, вращая огромные туши, насаженные на вертел. Она не привыкла к собакам, поскольку видела лишь редких косматых овчарок в горных деревушках. А эти собаки, с висячими ушами и пестрыми шкурами, были немногим больше кошек. У одной была жесткая шерсть и черное пятно на глазу, придававшее ей довольно дурашливый вид. Другая была почти вся белая, с шелковистыми ушками и пятнистыми лапами. Латифа дала ей тонкий и гибкий прут и велела хлестать их, если они замедляли ход, останавливались, чтобы почесаться или слишком усердно облизывались на постоянный запах мяса. Изабо взяла его с большой неохотой. Повесив головы, собаки трусили вперед, никогда не меняя шаг; на тощих боках живого места не было от шрамов и царапин.

Когда Изабо приблизилась, маленькие собачки шарахнулись от нее, и она положила прут на пол.

— Как вас зовут, малыши? — прошептала она. Они ответили ей испуганным взглядом потускневших глаз, и она ласково погладила их по головкам, ощутив жалость, смешанную с гневом, когда они съежились и отстранились. Осознавая, что все слуги смотрят на не, она села на свою табуретку и начала медленно помешивать жирный соус, кипевший в большой плоской кастрюле, стоящей с краю огромного очага. От жары и запаха жарящегося мяса ее замутило — все, что она могла сделать, так это лишь сдерживать тошноту, но Латифа была права, Изабо и так уже обратила на себя слишком много внимания своей горячкой и изувеченной рукой. Она должна была изображать из себя простую деревенскую девочку, которую бабка послала в город наняться на службу. Чем скорее она начнет играть свою роль, тем лучше. И все же, сидя на табуретке и мешая соус рядом с понуро бегущими собаками, она закрыла глаза, и на ее ресницах заблестели слезы, покатившиеся по впалым щекам.

Внезапно запахло горелым, и через секунду Изабо получила увесистую оплеуху, вернувшую ее обратно на землю. Чувствуя, как слезы щиплют ей глаза, она встрепенулась и увидела одного из лакеев, нависшего над ней. Соус в кастрюле пошел комками, один бок огромного кабана дымился, а пестрый терьер, воспользовавшись возможностью, энергично чесался.

— Ах ты, тупица! — заорал лакей. — Он еще раз замахнулся, но Изабо уклонилась от удара, с неуклюжей поспешностью вскочив с табуретки. Другие слуги столпились вокруг, сочувственно восклицая, а одна из служанок побежала за Латифой. Изабо шмыгнула прочь, прижимая одну руку к щеке, а другую, изувеченную, пряча на груди. Выбежав сквозь массивную арку в огород, она услышала звук ударов и поскуливание собак.

В длинном, обнесенном стеной саду не было никого, кроме сгорбленного старика, чистящего ульи, расположенные у дальней стены. Никем не замеченная, Изабо проскользнула в тень яблонь, подвязанных к штакетнику вдоль стены и усеянных крошечными почками, и уселась на грязную тропинку за кустами розмарина, прижимая ладонь к горящей щеке и уткнувшись головой в колени. Они дрожали. Через некоторое время ласковое прикосновение солнечных лучей к ее спине, довольное жужжание пчел в цветах, знакомый уютный запах земли и трав немного утешили ее. Она утерла мокрые щеки передником и привалилась к стволу одной из яблонь.

— Ты всю юбку себе перемазала, девочка. Латифе это совсем не понравится.

Вздрогнув, Изабо подняла глаза и увидела кривоногого старика, опершегося на лопату у грядки в нескольких ярдах от нее. Она взглянула вниз и поняла, что он был прав. Ее серая юбка, еще час назад такая чистая и аккуратная, была вся облеплена грязью.

— И щеки тоже вымазала. — У Изабо на глазах невольно снова выступили слезы. — Ну-ну-ну, девочка, не горюй. Давай-ка, умойся, а я одолжу тебе свою платяную щетку.

Сквозь высокую арку ворот он вывел ее из сада в широкий мощенный брусчаткой внутренний двор. Изабо смутно помнила, что она проходила здесь в тот день, когда впервые пришла в Риссмадилл, но тогда она была в лихорадке, и все, что осталось от ее воспоминаний, это нескончаемая каменная аллея, которую ей пришлось преодолеть, чтобы добраться от мостика над ущельем до кухни.

Слева донесся шум конюшен и псарен — хохот, крики, ржание лошадей, звон молотков, лязг ведер, лай собак. Изабо резко шарахнулась, и старик ласково взял ее за руку. Они вошли в узкую дверцу и очутились в небольшой анфиладе комнат, тихой и сумрачной. Старик объяснил Изабо, что раньше он был главным конюхом в Лукерсирее. Он приехал в Риссмадилл вместе с молодым Ри, и ему отдали этот уголок конюшни, так что он мог находиться там, когда ему вздумается.

За комнатами находился маленький огороженный участочек. Там цвел еще один сад, хотя и в старых ведрах и кадках, а не аккуратно разбитый на квадраты и треугольники, как огород. Несмотря на то что здесь росли и травы, в основном в кадках буйно цвели дикие цветы. Изабо робко улыбнулась, ибо среди них было много таких, которые она знала, — маленькие душистые цветы лугов и лесов.

— Это мой тайничок, — извиняющимся тоном проговорил старичок. — Я скучаю по горам, поэтому и пристрастился покупать саженцы и семена у торговцев, когда они заходят сюда. Меня зовут Риордан Кривоногий, а ты, как я вижу, не кто иной, как Рыжая.

— Меня зовут Изабо, — застенчиво ответила она.

Во дворе был насос, и старик накачал ей воды, чтобы она смогла умыть лицо и руки. Изабо отстегнула верхнюю юбку, чтобы было удобнее счищать с нее грязь, и села на бочонок в нижней, сняв с себя чепец и подставив остриженную голову солнцу. Возвращаясь из огорода, она прятала свою изувеченную руку под фартуком, теперь же осторожно прижала ее к себе, надеясь, что Риордан Кривоногий ничего не заметил. Даже если он и увидел ее, то виду не подал и принес ей попить. Вода была теплой и пахла землей.

— Под скалой бьет родник, — поэтому еще Мак-Кьюинн перенес свой двор сюда, — объяснил ей старик. Воду выкачивают из самой глубины насосами. Говорят, в королевских покоях есть пресная и соленая вода, и можно даже ее подогреть, что, по мне, слишком уж смахивает на колдовство.

— Кому придет в голову купаться в соленой воде?

— Чертовски хороший вопрос, девочка, я часто спрашиваю себя об этом. Говорят, это полезно для здоровья и помогает сохранить красоту, и в это и вправду можно поверить, если Банри до сих пор так свежа и хороша. Но если это действительно так, нашему бедному Мак-Кьюинну стоило бы тоже купаться в ней, ибо он с каждым днем все больше и больше худеет, и вид у него измученный. Правда, говорят, что он не станет этого делать, поскольку питает здоровую неприязнь к морю, как и подобает потомку рода Мак-Кьюиннов.

Изабо задумчиво допила воду, намотав на ус этот странный факт, а старик продолжил.

— Раньше здесь, разумеется, был старый замок, прежде чем Мак-Кьюинн перевел двор сюда из Лукерсирея. Это был замок Мак-Бренна, построенный в те дни, когда он владел этой бухтой. Здесь, на этой огромной скале, слишком хорошее место, к тому же окруженное со всех сторон рекой, чтобы не выстроить здесь крепость. С собственным источником воды и запасными выходами из морских пещер она почти так же неприступна, как Лукерсирей. Да будь это не так, сомневаюсь, что слишком многие из нас, стариков, переехали бы сюда из Сияющих Вод, слишком уж близко к морю расположен Риссмадилл. Не понимаю, как люди в Дан-Горме могут жить на пустынных берегах залива. Эти жалкие стены — не слишком надежная защита от Фэйргов.

Риордан Кривоногий оторвался от прополки, которой занимался, и задумчиво сказал:

— Не хочу лезть не в свое дело, Рыжая, но не пора ли тебе обратно на кухню? Я знаю Латифу уже довольно давно, и она не любит, когда ее заставляют ждать.

Изабо в панике вскочила на ноги, снова вспомнив о своем промахе на кухне, который совсем вылетел у нее из головы.

— Спасибо, — выдавила она, пристегивая юбку. — Прости, что помешала.

— Ничего страшного, девочка. Рад был помочь. Вот, не забудь свой чепец.

Изабо благодарно взяла свой муслиновый чепец и поспешно натянула его. Риордан сказал негромко:

— И еще один совет, Рыжая. Латифа не любит, когда ее девушки безропотно сносят обиды. Расскажи ей все по чести, и она не будет к тебе слишком строга.

Изабо сочла этот совет стоящим, хотя она и получила нагоняй, он был недолгим и справедливым. В наказание Латифа отправила ее в постель с кружкой горячего поссета с травами и велела лечь спать. В первый раз за многие недели Изабо спала крепко и без кошмаров, — видя во сне мужчину с золотистыми глазами, который увлекал ее в нежную темноту любви.


Через неделю после Бельтайна Изолт и Лахлан, выйдя рука об руку из чащи моходубов, обнаружили Мегэн, сидящую на земле, сгорбившись и уткнувшись лицом в ладони. Забытый хрустальный шар лежал на траве, поблескивая жемчужной белизной. Гита стоял на задних лапках, положив передние на руки Мегэн и расстроенно стрекоча. Шаги Изолт ускорились.

— Старая матушка, что стряслось?

Впалые щеки Мегэн блестели от слез.

— Изабо...

Изолт молниеносно вскинула голову и переглянулась с Лахланом.

— Что-то случилось с Изабо?

— Она в безопасности, она и Ключ... все в порядке. — Она нетерпеливо вытерла щеки. — Простите. Я просто так рада, что с Изабо все в порядке! Она была очень больна — Латифа боялась, что она не выкарабкается, но она молодая и сильная, и лихорадка, наконец, отступила. — Она несколько раз глубоко вздохнула. — Я знала, что у нее все получится. Ключ в безопасности! Теперь у нас все три части, и все, что нам нужно, это снова соединить их. Надо как-то получить обратно те две части, которые находятся у Латифы, но как?

— Почему этот Ключ так важен, старая матушка? — Изолт, набравшись храбрости, задала вопрос, который уже долгое время мучил ее.

Мегэн, похоже, немного удивилась.

— Помнишь, я рассказывала тебе, что я использовала Ключ, чтобы скрыть одну вещь, которая не должна была попасть в руки к Майе? Это был Лодестар, магическая сфера, которая отзывается только на Мак-Кьюиннов. Я спрятала его в Пруду Двух Лун и заперла окружающий его лабиринт на Ключ. Потом я разломила его на три части и отдала одну из них Ишбель, а другую — Латифе. Я и представить не могла, что мне понадобится шестнадцать лет, чтобы снова найти Ишбель! И все это время Лодестар лежит там в темноте и холоде, и его силы медленно иссякают. Пока мы не соединим вместе эти три части, мы не сможем спасти и использовать его силы в нашей борьбе.

Она посидела молча, глядя на пепел костра, и сказала:

— Есть и еще одна новость, и она нерадостная. То, что драконы сказали мне о заклятии, осуществленном в ночь кометы, правда. Это действительно было Заклинание Зачатия, ибо Латифа говорит, что Банри носит дитя...

Лахлан побледнел.

— Эта мерзавка беременна? Не верю своим ушам! Шестнадцать лет она была бесплодной, как мул! Мы рассчитывали на то, что наследника не будет — я думал, что останусь единственным! И что теперь будет?

— Свилась новая нить, — ответила Мегэн. — Что она для нас означает, покажет лишь время.

— Она намеревается стать регентом и править от имени своего младенца! — воскликнул он. — Нужно остановить ее. Чтобы фэйргийский младенец унаследовал трон Эйлианана — я не допущу этого!

— Значит, у тебя есть сведения, которых нет у меня? — саркастически осведомилась Мегэн. — Ты знаешь о происхождении Майи Незнакомки, тогда как за шестнадцать лет все наши попытки узнать об этом ни к чему не привели?

Щеки Лахлана зарделись, но он упрямо продолжил:

— Если она не Фэйрг, значит, я не Мак-Кьюинн! Ты же слышала, как она поет, верно? Ты слышала рассказы о том, как она выскальзывает из дворца по ночам и едет к этому ужасному морю? Да ни один островитянин не станет не то что купаться в море ради собственного удовольствия, а даже прогуливаться по его берегам. Она точно Фэйрг! Она приворожила Джаспера при помощи своей мерзкой фэйргийской магии — это все часть плана свержения власти Мак-Кьюиннов и возвращения побережья Фэйргам...

— Предположим, что это правда, и Майя действительно Фэйрг. И как она так долго остается в сухопутном обличье? Ты же знаешь, что Фэйрги погибают, если слишком долго находятся вдали от соленой воды. Как она могла выдержать, лишь время от времени купаясь в море? И хотя ее красота очень необычна, а глаза бледные, как у всех Фэйргов, она ничем не отличается от любой человеческой девушки. Даже в своем сухопутном обличье Фэйрги не похожи на людей.

— Это все ее магия...

— Возможно. Если это так, то у нее должен быть действительно могущественный Талант, раз ей удалось сохранять иллюзию целых шестнадцать лет под таким пристальным наблюдением. Мы знаем, что она могущественная колдунья, ибо она обратила тебя в дрозда. И она может подчинить своей воле одновременно целую толпу людей и сильных ведьм тоже. И все же я никогда не слышала, чтобы принуждение входило в число Умений Фэйргов, равно как и создание иллюзий. Если она ниспровергла ведьм, это еще не значит, Лахлан, что она Фэйрг, хотя я довольно часто думала, не может ли это быть объяснением ее действий. Как бы то ни было, ее ребенок — Мак-Кьюинн, и он не отвечает за действия своей матери, поэтому я не хочу, чтобы пролилась его кровь.

— Но...

— Нет, Лахлан, наши планы остаются в силе. Мы добудем Лодестар и посмотрим, как будут развиваться события. Только когда Джаспер умрет, я позволю тебе поднять Лодестар, ибо даже ради удовлетворения твоего юношеского нетерпения я не допущу, чтобы один Мак-Кьюинн обернул Наследие Эйдана против другого. Может быть, Джаспер и был околдован ведьмой из моря, но он все еще законный Ри и твой брат.

— Хорошим же братом он мне был!

— Откуда ему было знать, Лахлан? Пожалей Джаспера, ибо чары, которые она наложила на него, вытягивают из него жизнь, и Энит говорит, что он не протянет и года.

— Теперь, когда она носит его ребенка, он ей стал не нужен, — горько сказал Лахлан. — Она убьет его, как убила Доннкана и Фергюса! А я торчу здесь, в этом мерзком лесу, уткнувшись в книги, точно паршивый ученик писца, в то время как должен быть там, пытаясь спасти его!

— И что ты смог бы сделать? — спросила Мегэн. — Тебя сожгли бы как ули-биста, и наши надежды сгорели бы вместе с тобой. Нет, нет, мальчик мой, не время падать духом. Теперь у нас есть все три части Ключа, и мы гораздо ближе к освобождению Лодестара, чем когда бы то ни было.

— Его песня становится еле слышной, — в голосе Лахлана прозвучала печаль.

— Думаю, Майя полна решимости сделать так, чтобы мы не смогли освободить его, пока его песня не замерла вообще. Если Джаспер умрет и назовет ребенка наследником престола, тогда Майя действительно будет править Эйлиананом, и это предвещает темное и страшное будущее всем нам. Мы должны добраться до Лодестара до рождения зимы! Это означает, что мы должны соединить ключ, проникнуть во дворец в Лукерсирее — да, не забудь, что в одном крыле дворца теперь располагается штаб Оула, — освободить Лодестар и отдать его в руки Лахлана.

— Или твои, — сказал правнучатый племянник Мегэн. — Лесная ведьма мрачно посмотрела на него, но ничего не сказала. — Ты тоже можешь укротить Лодестар, Мегэн, — сказал Лахлан, и в его голосе чувствовалось беспокойство. — Я знаю, что в действительности это ты заставила Фэйргов отступить в Битве при Стрэнде.

— На Лодестаре была рука Джаспера, — сказала Мегэн резко. — И ты должен это помнить.

— Но ты говорила ему, что делать, и делилась с ним своей силой.

— Лахлан, меня может не оказаться рядом, чтобы поделиться с тобой силой или знаниями. Ты должен это понимать. Тебе придется раскрыть секреты Лодестара самому. Зачем, как ты думаешь, я так гоняла вас с Изолт?

— Что ты хочешь сказать? Почему тебя не окажется рядом?

— Мы не знаем, в какой узор ткачиха сплетает нити, мой мальчик.

— Чего ты боишься? — в спокойном голосе Мегэн Изолт расслышала что-то непонятное.

Колдунья взглянула на нее своими непроницаемыми черными глазами.

— Я рассказывала тебе, что Йорг видел сны о черном волке, вышедшем на охоту...

— Но что они означают?

Мегэн вздохнула.

— Лахлан, ты можешь ответить на ее вопрос?

— Черный волк — это герб клана Мак-Рурахов. Они славятся своим Умением Поиска и Обнаружения.

— Молодец, мальчик мой, ты не забыл того, чему тебя учили в детстве! Да, я боюсь, что Банри пустила Мак-Рураха по моему следу, а избавиться от преследования черного волка, если уж он взял след, почти невозможно... Но меня предупредят о его приближении, так что не бойтесь.

— Он не найдет тебя. Я позабочусь о тебе, старая матушка.

— Спасибо, Изолт, — ответила колдунья с еле заметным оттенком иронии. — Очень на это надеюсь. Но мы всегда должны принимать во внимание любые возможности. До Самайна может произойти все, что угодно, и это наводит меня на следующую мысль. Я хочу устроить вам Испытания. То, что вы с Лахланом оба нашли лунные камни, не простое совпадение, Изолт. Это всегда знак, что помощник готов пройти ученическое Испытание. Традиция Шабаша такова, что настоящие уроки колдовства не начинаются до тех пор, пока вас не примут в ученики. Вы сердились, что я не обучала вас секретам ведовства и колдовства, но это знание действительно может быть опасным. Лишь когда вы пройдете Испытания, я могу быть уверена, что вы обладаете необходимой дисциплиной, а такие вещи лучше всего устраивать в правильный момент и правильным образом. Купальская Ночь — воистину могущественный момент, лучше которого не приходится и желать. Это значит, что у нас осталось всего несколько недель, чтобы отшлифовать ваши Умения и подготовить вас. Последнюю неделю вы оба на уроках витали в облаках. Я знаю, что вы считаете меня суровой наставницей и предпочли бы целыми днями напролет валяться на солнышке и заниматься любовью. Я очень рада, что вы полюбили друг друга, и не стану отрицать, что надеялась на это. Но сейчас у нас нет времени на нежности. У вас осталось совсем немного, чтобы научиться всему, что может понадобиться Ри и Банри.

— Но, старая матушка...

— Тише, Изолт, дай мне закончить. Думаю, нам стоит оставаться в лесу как можно дольше — хотя бы до Купальской Ночи, чтобы Лахлан смог воспеть летнее солнцестояние вместе с Селестинами и вы могли вместе перепрыгнуть через костер...

Изолт больше не могла сдерживаться.

— Но Мегэн, ты же знаешь, что я не могу стать женой Лахлана!

Лахлан вскинул глаза, его темные щеки залились румянцем.

— Что ты имеешь в виду?

— На мне лежит гис...

— Но ты легла со мной — ты говорила, что любишь меня!

— Да, но...

— Значит, ты врала мне?

— Нет, я говорила правду, но я просто не понимала...

— Но ты же пошла со мной в лес! Неужели ты не понимала, что я... Неужели ты не знала, что я хотел?..

— Ты никогда не говорил ничего о женитьбе.

— Ты не хочешь выходить за меня замуж? — он явно не верил собственным ушам.

— Но, Лахлан, ты же знаешь, что я не вольна делать то, что мне хочется, что моя жизнь была отдана в гис...

Он неуклюже поднялся на ноги, его глаза полыхнули желтым огнем гнева.

— Значит, все то, что мы говорили друг другу в ту ночь, было ложью? Ты не любишь меня, я правильно тебя понял?

Изолт почувствовала, как в ней тоже закипает гнев.

— Нет, почему ты не хочешь выслушать меня? Ты ведь знаешь, что я преемница Зажигающей Пламя! Я не могу предать доверие моей бабки!

— Но ты могла бы стать Банри Эйлианана! — Лахлан больно сжал ее запястье.

— И что мне до этого? Я ничего не знаю о ваших Ри и Банри! Я просто хотела быть с тобой...

— Ну неужели ты не можешь понять, что я хотел, чтобы мы всегда были вместе! Как ты могла подумать, что это всего лишь на ночь или на неделю? Ты носишь моего ребенка — ты что, не понимала, что я хотел, чтобы мы поженились?

— Зажигающая Пламя не может быть ничьей женой, — надменно сказала Изолт, вырывая руку.

— Тогда уходи! Уходи обратно в свои снега, если это то, чего тебе хочется! Ты мне не нужна! — Лахлан круто развернулся и поковылял в лес, сжав кулаки.

— Твоя бабка может смотреть в магический кристалл? — спросила Мегэн.

Удивившись, откуда колдунья узнала, о чем она думает, Изолт пожала плечами.

— Не знаю, — ответила она, пытаясь не показать, как расстроена. — Хан'кобаны могут разговаривать друг с другом мысленно, иногда даже через большие расстояния, и бабушка несколько раз говорила со мной так.

— Тогда у тебя должно получиться связаться с ней, если ты попытаешься сделать это, — сказала Мегэн убежденно. — За последнее время ты сделала большие успехи. Но она находится очень далеко, и вас разделяет горная гряда, которая может заглушить твой голос. Попробуй, может быть, ты сможешь связаться с ней.

В тот вечер крылатый прионнса не вернулся на поляну. Сглотнув комок горечи, Изолт снова и снова пыталась позвать свою бабку, но у нее так ничего и не вышло. В конце концов, она завернулась в одеяла и заснула у костра, впервые после Бельтайна не ускользнув в лес, чтобы быть с Лахланом.

Ей снилось, что она снова на Хребте Мира. Вокруг нее были кружащиеся снежинки, со всех сторон доносился вой волков. Внезапно послышался хруст снега под чьими-то ногами. Она зажгла в ладони слабый колеблющийся от ветра огонек и подняла его вверх, чтобы оглядеться. Золотистый свет упал на белую гриву с черной каймой и оскаленные клыки снежного льва, поднимающего морду к ее груди. Прежде чем она успела закричать, свирепая морда оказалась выше, и из-под нее выглянуло лицо ее бабки, закутанной в шубу из снежного льва.

— Зажигающая Пламя, я нашла тебя, — выдохнула Изолт на языке Хан'кобанов. — Я звала тебя и никак не могла дозваться. Благослови меня, старая матушка.

Лицо под оскаленной маской снежного льва было худым, скуластым и очень бледным. Волосы, когда-то огненные, теперь были так обильно тронуты сединой, что в них проглядывали лишь редкие, еле заметные искры. Зажигающая Пламя медленно подняла руку, покрытую синей сеточкой вен, и осенила лоб Изолт знаком Белых Богов.

— Я слышала твой зов, моя правнучка. Но бесконечные горы разделяют нас, и я не могла говорить с тобой. Поэтому я пустилась в путь по дороге снов, чтобы поговорить с тобой, чувствуя, что у тебя на сердце лежит какая-то тревога.

— Зажигающая Пламя, я должна сделать признание, — сказала Изолт.

— Делай свое признание, а я вынесу, свой приговор, — ответила ее прабабка.

Чувствуя, как задрожали ее колени, ибо кара Зажигающей Пламя всегда была справедливой, но от этого не менее жестокой, Изолт тихо сказала:

— Я полюбила мужчину из этой страны и легла с ним, Зажигающая Пламя. Я ношу его дитя.

Глаза Зажигающей Пламя блеснули холодным голубоватым светом на бледном властном лице.

— Я знаю это, правнучка. Я видела во сне дитя и почувствовала момент, когда оно было зачато.

Изолт подождала некоторое время, но ее прабабка больше ничего не добавила.

— Что мне делать, Зажигающая Пламя? — воскликнула она. — Я подвела тебя и не выполнила свой долг преемницы Зажигающей Пламя. Я предала Белых Богов. — Ее голос сорвался.

— Ты задала мне вопрос, Хан'дерин. Ты можешь предложить мне в ответ свою историю?

У Изолт упало сердце. Она слишком долго пробыла вдали от Хребта Мира. Она потупила глаза.

— Да, Зажигающая Пламя. Я отвечу на любой твой вопрос.

Зажигающая Пламя села прямо, точно аршин проглотила, положив развернутые ладонями вверх руки на свои меха.

— Я отвечу тебе, Хан'дерин, хотя это был пустой вопрос. Вот мой ответ: ты должна выбрать путь, в который веришь, и чувствовать, что он будет верным, а потом идти по этому пути.

— И это твой ответ? — воскликнула Изолт. Ее прабабка ничего не ответила. Изолт склонила голову, понимая, что поступила глупо. Зажигающей Пламя такие вопросы не задают.

— А теперь я задам тебе вопрос, Хан'дерин. Ответишь ли ты на него полно и правдиво?

— Да, Зажигающая Пламя, — голос Изолт был еле слышен. Она боялась вопросов своей прабабки — они всегда попадали не в бровь, а в глаз.

— Ты любишь этого человека-дрозда?

— Да, Зажигающая Пламя, — ответила Изолт дрожащим голосом. — Я говорила себе, что не должна и не буду этого делать, но я люблю его, люблю! Я хочу родить ему ребенка, я хочу быть с ним, он волнует меня, как никто другой до него... — Она замялась, понимая, что ее тон был слишком страстным, чтобы Зажигающая Пламя осталась довольна. — Зажигающая Пламя, я хочу быть с ним, — выдавила она. — Вообразить мою жизнь без него — все равно что представить свое будущее как ледяную пустыню. Но я должна выслушать тебя и узнать твой приговор. Пожалуйста, помоги мне! Я хочу поступить так, как будет правильно. Но знай: мне нелегко будет оставить Лахлана. Он прикипел к моему сердцу.

Зажигающая Пламя глубоко вздохнула.

— Я должна кое о чем рассказать тебе, Хан'дерин, что, возможно, мне следовало открыть тебе раньше. — Нараспев, в манере сказителей Хребта Мира, она вновь рассказала историю о том, как ее сестру-близнеца вырастил прайд Боевых Кошек, несмотря на то что в культуре Хан'кобанов близнецы были запретны, и того, который рождался вторым, оставляли в снегу умирать. — Однажды Старая Мать предсказала, что дочери Хан'феллы спасут прайдов от тьмы. Тогда прайды поняли, что этому ребенку надо оставить жизнь, хотя все очень боялись.

Изолт уже не раз слышала эту историю, но не стала ни выказывать нетерпения, ни отвлекаться. Несмотря на свое беспокойство, она сидела тихо и слушала Зажигающую Пламя, которая описывала свое горе многие годы спустя после того, как ее собственная дочь умерла в родах вместе с новорожденной дочерью, оставив ей одного лишь внука.

— Я просила богов сказать мне, за что меня так жестоко наказали. Но безжалостный ветер не принес мне никакого ответа, а мои сны были наполнены предзнаменованиями, которых я не могла понять. Мне указали, что божественность должна переходить от дочери к дочери, а я роптала на богов за то, что они захотели передать власть Зажигающей Пламя в руки моей сестры, моего врага.

В конце концов, мой внук отправился в путешествие в страну колдунов. Потом мне были посланы сны об огне, смерти и злом колдовстве, и я поняла, что мой внук погиб. И я снова прокляла богов льдов и буранов, и снова мне был послан сон. Он был о том, что мне предстоит найти тебя, и я много раз рассказывала его тебе. Когда я нашла тебя, мое сердце возликовало, ибо я поняла, что ты — дитя моего внука. Я объявила тебя преемницей и смеялась над Прайдом Боевых Кошек, которые считали, что Хан'мерла, дочь Хан'дисы, должна унаследовать власть.

Впервые за все время рассказ Зажигающей Пламя прервался, и она отвела взгляд от своей правнучки. Старая женщина глубоко вздохнула, потом тихо продолжила:

— Я была не права, подогнав сон под свои желания. Я знала, что твоя единоутробная сестра до сих пор жива и что у Белых Богов должна была быть какая-то причина на то, чтобы оставить жизнь вам обеим. Поэтому на Летней Встрече я нарушила молчание многих поколений и заговорила с Хан'мерлой, Старой Матерью Прайда Боевых Кошек, и назвала ее преемницей Зажигающей Пламя...

— Ты не хочешь, чтобы я была преемницей Зажигающей Пламя? — Изолт была ошеломлена.

Ее прабабка никак не отреагировала на то, что ее перебили, хотя ее лицо и застыло в маске неодобрения.

— Зажигающая Пламя была великим даром Белых Богов людям Хребта Мира в награду за их долгое изгнание. Она была дана для того, чтобы нести тепло в одинокой ночи, защищать людей прайда от врагов. Зажигающая Пламя — это дар Белых Богов всем людям, и она должна служить им безраздельно.

Гнев Изолт внезапно куда-то испарился, и ее накрыло волной радости, когда она поняла, что сказала ее бабка. Она была свободна следовать за Лахланом и родить ему сына, как предсказывала Мегэн. В тот миг ничто больше не имело значения, хотя она и знала, что в ней течет кровь Зажигающих Пламя и когда-нибудь Белые Боги призовут ее к ответу.

Ее прабабка вышла из позы рассказчика, перевернув ладони и погладив белый мех своей шубы.

— Ты встретишь свою сестру в первый день зимы, когда пелена между двумя мирами тоньше всего. Вы были разделены, теперь же настало время воссоединиться и быть сильными. Вы — как лепестки розы, соединенные в сердцевине. Лишь вместе вы будете одним целым. Я видела это в моих снах.

Ее суровые голубые глаза потеплели, а выражение угловатого лица смягчились. Изолт казалось, что она бежит, и кружащаяся в снежном вихре темнота наползает на нее, и она падает в эту бездонную темноту, — падает, падает и никак не может упасть. Она проснулась, не понимая, где находится, и увидела рассвет, медленно сочащийся сквозь листья темных деревьев, и Мегэн с Гита на плече, внимательно смотревшую на нее.

— Все в порядке? — спросила колдунья. Изолт кивнула и встала на ноги.

— Лахлан не возвращался? Мне нужно поговорить с ним.

Изолт бодрым шагом взбежала по крутому склону и обнаружила Лахлана, примостившегося у одного из огромных менгиров. Его лицо было суровым и исступленным, каким она никогда еще его не видела, глаза покраснели, у губ залегла жесткая складка. Она встала рядом с ним на колени, взяв его руки в свои. Он смотрел прямо перед собой и ничего не сказал.

— Моя прабабка сказала, что я могу сама выбрать свой путь, и я призналась ей, что хочу быть с тобой. Я могу стать твоей женой, если ты все еще хочешь этого.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Ты действительно этого хочешь?

— Да, я действительно этого хочу. Я хочу, чтобы наши дороги никогда больше не расходились. А ты?

Он кивнул и взял ее пальцы в свои ладони. Они дрожали.

— Ты уверена? — спросил он. — Я не хочу, чтобы ты потом жалела об этом.

— Жалела о том, что я с тобой? Я никогда не пожалею об этом.

Он уткнулся лбом в ее лоб.

— Подумай хорошенько, — сказал он. — Я же должен знать, Изолт, я должен...

Она не дала ему договорить, крепко поцеловав в губы и сказав:

— Я люблю тебя, Лахлан, клянусь тебе в этом. Я хочу быть с тобой всегда.

Он обнял ее так сильно, что она была не в состоянии ни дышать, ни двигаться, его крылья укутали ее, снова погрузив в темноту.

— Ты должна пообещать, что никогда меня не покинешь, — сказал он так тихо, что она едва его услышала. — Что никогда не покинешь и никогда не предашь.

— Обещаю, — сказала она и почувствовала, что снова отдала себя в гис.


Солнечный дворик Риордана Кривоногого стал для Изабо тихой гаванью в трудные недели раннего лета. Он и служанка Сьюки были единственными, кто проявлял к ней симпатию, все же остальные слуги выходили из терпения из-за ее постоянных ошибок. Некоторое удовлетворение ей принесло то, что она сумела расположить к себе собак, которых близость к жарящемуся мясу мучила точно так же, как и ее, хотя и по совершенно другим причинам. Она ни разу не воспользовалась своим хлыстом, а завоевала их расположение при помощи кусков говядины, которые тайком вылавливала из своей миски. Она понимала, что остальные слуги сочтут ее нежелание есть мясо, мягко говоря, странным. В худшем случае, это могло послужить доказательствам ее причастности к стану сочувствующих ведьмам, ибо многие из уцелевших членов Шабаша — в их числе и ее опекунша Мегэн — и подумать не могли о том, чтобы взять в рот плоть животных. В Риссмадилле все слуги до единого были ревностными гонителями ведьм, и мальчики-посудомои не раз доводили Изолт до дурноты своими рассказами о сожжении ведьм в Дан-Горме.

Она изо всех сил старалась казаться обычной деревенской девушкой, которая, будучи спрошена о своей жизни, может говорить лишь об овцах и урожаях. Ее нежелание бить хлыстом собак, крутящих вертел, сначала вызывало язвительные насмешки, но как только кухонная челядь увидела, как они стараются угодить ей, насмешки прекратились сами собой.

Несмотря на всю свою любовь к лошадям, Изабо обходила конюшни стороной. Нахальные конюхи раздражали ее, а шум и суматоха казались невыносимыми. Кроме того, эти лошади только напоминали ей о ее друге, верном жеребце Лазаре, который доставил ее из Эслинна в Риссмадилл, чуть было не поплатившись жизнью за это путешествие. Она оставила его пастись на свободе в лесах Равеншо, но понимала, что ему опасно находиться в такой близости от людей. Город кишел недовольными моряками; скучающие лорды почти каждое утро выезжали на охоту; а времена теперь, когда Фэйрги перекрыли все торговые пути, настали тяжелые.

Толпы недовольных торговцев и капитанов кораблей целыми днями осаждали большой зал, пытаясь добиться аудиенции Ри, но придворные чиновники лишь кормили их бесплодными обещаниями. Лед сошел уже больше месяца назад, весенний прилив закончился, так что все условия для попытки выйти в плавание к западному берегу были как нельзя лучше. Но сообщения о том, что моря кишат Фэйргами, заставляли моряков опасаться покидать берег, не получив обещания защиты.

В конце концов, купцам удалось встретиться с Банри, и она согласилась послать флот из тяжеловооруженных торговых кораблей из Рураха в Шантан. Они перевозили мешки с зерном, бочонки с элем и виски, огромные глыбы соли из солеварен в Клахане, а также ножи и украшения, сделанные кузнецами Дан-Горма. На обратном пути в трюмы кораблей должны были загрузить мрамор, селитру и драгоценные металлы, добытые в Сгэйльских горах. Тем временем голодающие горожане отправлялись на поиски еды в лес, и Изабо беспокоилась как о жеребце, так и о священной реликвии, которую одолжила ей Селестина, о Седле Ахерна, которое она спрятала в дупле.

Но сбежать из дворца было невозможно, поэтому Изабо оставалось лишь надеяться, что они в безопасности. Она не осмеливалась рассказать о своих страхах Латифе. Хотя старая кухарка очень походила на одного из своих знаменитых пряничных человечков, она правила огромным штатом слуг с непререкаемой деспотичностью. В большом муслиновом чепце, повязанном поверх седых кудрей, и с огромной связкой ключей, висящей на кольце у нее на поясе, она, казалось, находилась во всех местах сразу, и от ее острого взгляда не могла ускользнуть ни одна мелочь, равно как ни одна пылинка не могла избежать ее придирчивого пальца.

Как и все остальные дворцовые слуги, Латифа выражала безграничную преданность Банри, хотя большинству из них удавалось лишь изредка мельком увидеть ее, снуя по огромному дворцу. У некоторых девушек обожание достигало такой степени, что они хранили бархатные клочки от ее платьев и обмылки, которые им удавалось стащить из ее купальни.

Однажды утром Изабо проснулась на рассвете и очень рано спустилась на кухню, решив немного побродить в сумрачном душистом саду. В стенах дворца она часто чувствовала себя запертой в душную клетку. Латифа была уже на кухне, и стояла на коленях перед одним из огромных очагов.

— Отлично, ты пришла, — сказала она без предисловий. — Я беспокоилась, услышишь ли ты мой зов. Я подумала, что нам стоит поговорить. Не бойся, этот очаг окружен секретными знаками, поэтому ничье колдовство не сможет нас здесь обнаружить. Я хотела бы, чтобы ты, если сможешь, приходила сюда ко мне каждое утро, до восхода, как встало солнца. Твоя опекунша сказала мне, что у тебя Талант огня и ты хотела бы побольше узнать о нем. Кроме того, я должна научить тебя скрывать свои мысли, потому что ты слишком сильно шумишь, а я не хочу, чтобы ты навлекла на меня беду просто потому, что не умеешь себя контролировать.

— Я слишком сильно шумлю? — переспросила Изабо, не веря своим ушам. Она никогда еще не была такой тихой и одинокой, как в последние несколько недель. Почему Латифа решила, что она слишком сильно шумит?

— В своих мыслях, глупышка. Ты совершенно не умеешь себя контролировать. Если ты хочешь оставаться здесь в безопасности, то никогда не должна позволять своей маске соскользнуть. Ты никогда не должна даже думать о том, что хочешь скрыть от других. Если ведьм почти не осталось, это еще не значит, что не существует тех, кто может подслушать твои мысли, девочка. Например, я могу, а твои мысли такие громкие, как будто ты их кричишь. К счастью, те, кто до сих пор слышал их, не опасны для тебя, но я не могу позволить тебе свободно ходить по дворцу, пока ты не научишься обуздывать свои мысли.

Ничего не понимаю, подумала Изабо.

Старая ведьма кивнула.

— Не понимаешь, я это вижу. Это не твоя вина, поэтому не пугайся так, девочка. Я объясню тебе. Понимаешь, Изабо, Мегэн запечатала твой третий глаз, чтобы ты не смогла рассказать о ней. Впервые она наложила печать в твой восьмой день рождения, ибо ты привлекла к ней и к себе внимание искателя Оула и устроила большой переполох. Нет, помолчи, девочка, дай мне закончить. Каждый день из тех восьми лет, что прошли после этого, она усиливала печать, поэтому она была очень крепкой. Но сейчас эта печать каким-то образом слетела с твоего чела.

— Главная Искательница запустила в меня пресс-папье во время суда, и оно очень больно меня ударило, — неуверенно сказала Изабо, коснувшись шрама между глазами.

— Да, это могло стать причиной. Но за такое внезапное освобождение приходится платить, и я вижу, что ты начала слышать такие вещи, которых предпочла бы не слышать. Кроме того, тебя мучают головные боли и головокружения. Все это последствия потери пелены, скрывавшей твой третий глаз. В Шабаше считают, что такая пелена состоит из семи слоев, которые обычно сбрасываются медленно, в течение многих лет. Из-за того, каким образом была сбита печать Мегэн, ты потеряла по меньшей мере три слоя пелены сразу. Мы не рассчитывали, что все произойдет так. Я планировала снимать печать Мегэн медленно и постепенно, в то же время уча тебя всему, что знаю об использовании духа...

— Ты хочешь сказать, что М... М... М... что она блокировала меня? — Изабо не могла поверить услышанному. В ее душе взметнулся вихрь противоречивых эмоций: унижение, гнев и обида, лишь немного смягченные знанием того, что у ее провала на Испытании Духа были свои причины. Она часто беспокоилась, почему у нее нет тех сверхъестественных чувств, которыми должны обладать все ведьмы. То, что Мегэн нарочно блокировала ее, ни о чем ей не сказав, разозлило Изабо, но и прояснило множество вещей. Почему она так и не смогла произнести имя Мегэн ни разу за время своего путешествия, несмотря на колдовство, пытку и желание признаться. Почему древяница Лиланте не смогла почувствовать ее, несмотря на свое экстрасенсорное восприятие, такое же острое, как и у Мегэн. Селестина, Облачная Тень, сказала, что ее лицо скрыто пеленой, и эта пелена — творение не ее рук. Теперь Изабо поняла, что она имела в виду.

— Так было нужно, Изабо. Тогда, в том маленьком недоразумении в Кариле искатель ведьм узнал Мегэн. После этого ей стало очень рискованно передвигаться по Рионнагану. Восемь лет она могла путешествовать по стране сравнительно свободно, поскольку никто не знал, жива она или мертва, и где она может скрываться. Но когда ты использовала Силу на глазах у искателя, ты привлекла к ней внимание, и очень скоро повсюду опять появились ее описания. Каждый искатель спал и видел, как бы поймать Мегэн Повелительницу Зверей, в последний раз замеченную в Рионнагане...

— Я не знала, — прошептала Изабо, чувствуя вину и обиду одновременно.

— Она понимала, что ее могут поймать, и хотела обезопасить тебя. Так что это было сделано не просто так. Кроме того, могу сказать тебе, что Мегэн очень хорошо тебя знала и боялась того, что ты можешь натворить, обладая Силой, в такие опасные времена. Так что она запечатала твой третий глаз до тех пор, пока ты не повзрослеешь достаточно, чтобы понимать это.

Изабо поняла, что Латифа утешает ее, но все же почувствовала, что ее негодование немного утихло.

— Но у нас не слишком много времени, ибо девушки уже скоро встанут, — скороговоркой продолжила старая кухарка. — Покажи мне, как ты вызываешь огонь.

Изабо всегда с легкостью управлялась со стихией огня, но не прибегала к своим возможностям со времени своего пленения и пыток. Она нерешительно попробовала и обнаружила, что смогла вызвать лишь крошечную искорку, которая вскоре потухла. Латифа поджала губы, но ничего не сказала. Изабо принялась сбивчиво оправдываться, но Латифа знаком приказала ей замолчать.

— Страдания не могут повлиять на твои врожденные способности, — сказала она ласково. — Но обращение к Единой Силе требует веры в себя, а я вижу, что твоя вера поколеблена. Мы начнем с самого начала.

Латифа засунула пухлую руку в самое сердце пылающего огня и стала перекатывать угли в ладони так, как будто это были простые луковицы.

— Огонь — самая странная из всех стихий, самая опасная и самая трудноконтролируемая. Как и вода, он — верный слуга, но жестокий хозяин. Когда имеешь дело с огнем, нужно всегда быть очень осторожной, ибо он может изогнуться в твоей руке, точно гадюка, и ужалить. Чтобы стать Колдуньей Огня, необходимо раз за разом выковываться в нем, точно меч. Для этого нужны чистота и сила, а чтобы стать закаленной, как меч, ты должна страдать.

И все же, несмотря ни на что, это самая ласковая и щедрая из стихий. Огонь обогревает тебя, когда ты спишь, освещает твой путь в темноте, позволяет тебе готовить пищу и есть ее, посылать сигналы. При свете церемониального костра мы танцуем и поем, а когда мы женимся, то перепрыгиваем через него. Свет звезд сияет нам каждую ночь, а свет солнца — каждый день. Целительный огонь митана помогает нам победить усталость и боль, а ядовитый огонь паслена убивает. Из него возникает искра жизни и стихия смерти, когда огонь превращается в пепел. И это самый важный секрет огня, ибо из пепла возрождается жизнь. Огонь — это стихия преобразования.

Голос Латифы стих, превратившись в шепот, и она протянула руку к Изабо. Несмотря на то что все это время ее ладонь лежала на пылающих углях, на красной обветренной коже не осталось никаких следов, а на круглом лице — никаких признаков боли.

— Секрет покорения стихии огня в контроле, — сказал она. — С остальными стихиями строгий контроль нужен не всегда, но с огнем никогда нельзя утрачивать свое господство. Мегэн сказала мне, что у тебя есть Силы, но с контролем ты не в ладах; поэтому именно этому я начну обучать тебя в первую очередь. В то же время ты научишься подчинять себе свои мысли и отгораживаться от чужих. Это займет много времени, поэтому я предупреждаю тебя сейчас. Нетерпение опасно, когда имеешь дело с Единой Силой, в особенности с огнем. Тебе будет трудно, ибо я вижу, что ты импульсивная и несдержанная натура. Таков один из парадоксов Единой Силы — те, у кого больше всего склонности и желания к покорению определенной стихии, испытывают в ее использовании самые большие трудности. Ты понимаешь?

— Ты хочешь сказать, что именно потому, что у меня такая пылкая натура, я наиболее сильна в стихии огня, но что я не смогу научиться правильно использовать огонь, пока не научусь обуздывать свой нрав?

— Именно! Я рада, что ты не такая глупышка, как мне показалось сначала. А теперь есть ли у тебя какие-то вопросы, которые ты хотела бы задать мне, прежде чем дворец начнет просыпаться?

Изабо робко начала:

— Я раздумывала о Майе...

— Никогда не называй Банри по имени, как сейчас! — предостерегла ее Латифа. — Кто ты такая, чтобы говорить о ней так? Всего лишь простая девчонка!

— Но я...

— Ты должна всегда помнить о том, что надо придерживать свой язык, девочка, — сказала старая кухарка, — и хотя никакой колдун не может увидеть нас здесь, кто угодно из слуг может подслушать. Никогда не забывай, что любая оговорка может стоить тебе жизни. Так что ты хочешь знать о Банри?

— Похоже, она всех здесь расположила к себе, — задумчиво сказала Изабо. — И она любит купаться в соленой воде.

— Ого! Значит, не так ты сильно витаешь в облаках, как кажется. И что, как ты думаешь, это значит?

— Не знаю, — сказала Изабо. — Купание в соленой воде — это очень странно, я никогда не слышала раньше, чтобы кто-нибудь принимал соленые ванны. Я помню, как Мегэн говорила мне, что когда-то раньше задумывалась, не может ли Банри быть Фэйргом, а ниспровержение ею Башен — частью какого-то хитрого плана Фэйргов, чтобы завоевать обратно свои земли. Но она сказала, что это невозможно, поскольку Фэйрги живут в соленой воде и не могут долго прожить вдали от моря. Но если Банри каждый день купается в соленой воде, не может ли это объяснить то, как ей удалось выжить на суше?

— Может быть, это и вправду так, — согласилась Латифа, — хотя я прожила рядом с Банри уже шестнадцать лет и ни разу не видела никаких признаков, которые точно говорили бы о том, что она не человек. Да и какая же должна быть магия, чтобы ей удалось так хорошо скрыть свои плавники и чешую! Я тоже не представляю, как такое было бы возможно, ибо Фэйрги не имеют с нами ничего общего и никогда не обладали способностями наводить иллюзии, в особенности такие сильные, какой должна быть эта! Нужно помнить еще и о том, что она из Каррига, где у людей нет такого страха перед морем, как у нас. А теперь беги в огород и принеси мне лука, ибо я чувствую, что по лестнице спускаются Сьюки и Элси, а я не хочу, чтобы они застали нас вдвоем. Держи ушки на макушке, а глаза широко открытыми и рассказывай мне обо всем интересном, что услышишь.

С того самого дня Изабо каждое утро просыпалась пораньше и спешила спуститься в кухню, радуясь возможности встать со скомканных простыней, влажных от нескончаемых сновидений. Как ни странно, все, что ей приходилось делать сначала, это лишь смотреть на огонь. Сидя на полу на подушке, она наблюдала за тем, как Латифа разводила огонь разными способами и используя разные дрова. Она смотрела, как съеживались тонкие прутики, превращаясь в пылающие волоски, и как большие поленья истлевали изнутри.

Латифа учила ее и закрывать свой разум, так что Изабо, наконец, удалось отогнать чужие мысли, постоянно крутившиеся в ее собственных. По ночам ее все еще преследовали сны — как восхитительные, так и ужасные, но, по крайней мере, ее дни стали спокойными и тихими.

Будучи кухаркой, Латифа с особенным удовольствием учила Изабо развивать чувства вкуса и запаха, хотя эти уроки и проходили при свете дня, под равнодушными взглядами остальных слуг. Главным методом обучения Изабо овладению стихией огня было обучение ее искусству приготовления пищи. Когда Изабо довольно резко возразила, что не понимает, что общего готовка имеет с магией, Латифа сказала твердо:

— У нее очень много общего с магией, глупышка. Она означает понимание природы пищи и работу с ее природой и силами стихий для того, чтобы превратить ее во что-то другое. И что это тогда, если не магия?

Хотя Латифа девочкой и провела восемь лет в Башне Двух Лун, она не была полноправной ведьмой — ее так и не приняли ученицей в Шабаш, как приняли Изабо. Ее мать была дворцовой кухаркой, и мать ее матери тоже. Она обучалась своей кухонной магии на материнских коленях, и годы в Теургии лишь усилили и укрепили те знания и таланты, которыми она уже обладала. В отличие от Мегэн, ее умения были целиком и полностью почерпнуты из практики.

Так Изабо провела множество нескончаемых утренних часов, переходя за Латифой от кастрюль к сковородам и от сковород к печам, от маслобойни до ледника и от ледника до коптильни, слушая объяснения старой кухарки о том, как жара и холод изменяют состав пищи, которую они готовили. Невольно это сложное хозяйство заинтересовало девушку, и она узнала много нового о стихии огня, чему Мегэн никогда не учила ее.

Все утро, пока Изабо сновала вслед за старой кухаркой по всему кухонному крылу, та протягивала ей одну за другой полные ложки, чтобы она понюхала или попробовала еду. Рыжеволосая девушка отказывалась пробовать те кушанья, в которых было мясо, что вызывало частые стычки. Несмотря на все заверения Латифы, что многие члены Шабаша никогда не отказывались от употребления в пищу мяса животных, одна мысль об этом наполняла Изабо ужасом. Мегэн учила ее чтить жизнь во всех ее проявлениях, а многие из существ, которых лорды и их слуги с удовольствием поедали, принадлежали к тому же роду, что друзья детства. Несколько раз Латифа попыталась обмануть ее, но нюх Изабо обострился до такой степени, что она могла обнаружить в блюде мясо даже тогда, когда оно было добавлено туда даже в самых небольших количествах. Латифа всплескивала своими пухлыми руками и говорила:

— Все, о чем я прошу тебя, упрямая девчонка, это чтобы никто ни о чем не догадался, не то поварята начнут болтать об этом, а этого я не потерплю!

Многие обычаи дворцовой кухни шокировали Изабо и вызывали у нее отвращение. С наступлением лета пришло и время сыроделия, и Латифа приказала заколоть ягнят, чтобы можно было использовать их сычуг для сквашивания молока. Мегэн и Изабо всегда использовали для этих целей сок дикого чертополоха, и Изабо никогда не приходило в голову, что кто-нибудь может предпочесть убийство животных сбору колючих цветков чертополоха, пусть даже долгому и трудному. Она еле сдержала тошноту и больше не могла есть сыр, несмотря даже на то, что понимала, насколько странным это покажется тем, кто заметит этот факт.

Туши забитых вепрей и оленей, которые каждый день доставляли охотники, тоже были для Изабо пыткой. Она не могла понять, как Латифа может смотреть на них, не говоря уже о том, чтобы готовить и есть, но кухарка следила за приготовлением пищи на тысячу человек в день. Каждый день она пробовала бессчетное количество блюд, приготовленных из тел убитых свиней, овец, коз, оленей, кроликов, гусей, кур, голубей, перепелов, фазанов и рыбы.

Изабо до сих пор ни разу не видела ни Ри, ни Банри, ни кого-либо из лордов или придворных, ибо никому из слуг не разрешалось прислуживать в огромном обеденном зале. Лордам прислуживали их собственные пажи, а слугам дозволялось лишь приносить подносы с едой из кухни до сервировочного столика, стоящего вдоль одной из стен.

Старая кухарка ни разу больше не попросила Изабо вызывать Единую Силу. Девушка уже начала тревожиться, не утратила ли она свои способности к магии. В последний раз она воспользовалась Единой Силой для того, чтобы убить человека, который пытал ее. Она лихорадочно твердила себе, что эта смерть спасла ее от нечеловеческой боли и унижения, даже от смерти. Она спасла талисман и убила единственную живую душу, которая знала о том, что он был у нее. Это была заслуженная смерть, смерть во благо. И все же, казалось, в ней что-то сломалось, что-то такое, что было не так-то легко починить, и, по мере того, как дни становились все более длинными и жаркими, она все больше и больше беспокоилась о том, сможет ли вообще когда-нибудь восстановить свои силы.


Хотя летние сумерки обычно были долгими, однажды вечером стемнело сразу же после того, как солнце утонуло в грозовых облаках. Над теплой и влажной землей поднимался туман, и не было слышно птичьих голосов. Изолт ускользнула в сумрачный лес, на ту поляну, где Лахлан упражнялся в стрельбе из лука. На нем был надет один только килт, обнаженная грудь блестела от пота. Притаившись Изолт увидела, как он с усилием натянул лук, отчего его мышцы заиграли под смуглой кожей, потом со звоном спустил тетиву. Стрела со свистом рассекла воздух, расщепив другую, которая уже торчала из мишени ровно посередине.

— В яблочко! — воскликнула Изолт.

— Да, у меня уже действительно неплохо получается, — гордо сказал Лахлан, притягивая ее к себе, чтобы поцеловать в шею. Она обвила его руками, целуя его влажную кожу. — Как ты себя чувствуешь, леаннан ? — спросил он. Девушка скорчила гримаску и из стороны в сторону помахала рукой.

— Не слишком, — призналась она. — Мегэн говорит, чтобы мы побыстрее возвращались к костру. Туман поднимается, и ей что-то неспокойно.

Когда они вернулись в лагерь, туман густыми клубами обволакивал мощные корни деревьев, и лицо у Мегэн было напряженным.

— Слава Эйя, вы вернулись! Мне не нравится этот туман, а в воздухе висит какой-то запах... или ощущение... Я беспокоилась за вас с тех самых пор, как вы ушли. Думаю, сегодня ночью вам стоит остаться у костра.

К тому времени, когда они, завернувшись в пледы, приготовились спать, туман уже шевелил над ними своими призрачными пальцами. Изолт ничуть не удивилась беспокойству Мегэн. Было что-то зловещее в этом беспрестанно клубящемся тумане, в том, как он не желал идти дальше, как будто только магия Мегэн удерживала его от того, чтобы хлынуть и поглотить их.

Когда Изолт проснулась, было уже очень поздно. Ее обволакивал туман, она лежала неподвижно и вслушивалась. Через некоторое время девушка отползла от теплого тела Лахлана. Немного поеживаясь под прикосновениями влажных пальцев тумана, она обошла поляну, сжимая в кулаке обнаженный кинжал. Постель Мегэн, сделанная из мха и папоротников, была пуста.

Нахмурившись, Изолт пристально осмотрела деревья и увидела колдунью, в накинутом на плечи пледе, вглядывающуюся в туманную тьму. Мегэн почувствовала ее приближение и обернулась, приложив палец к губам. Ее лицо было мрачным.

— Что случилось?

— Изолт, разбуди Лахлана. Только быстро и бесшумно. Прячьтесь в лесу. Когда сможете, бегите к Тулахна-Селесте.

— Зачем?

— Я чувствую... что-то. Какое-то сознание, которое мне не знакомо. Опасное.

Изолт кивнула и поспешила обратно. Лахлан уже проснулся сам и вглядывался в туман, сжав губы. Они быстро оделись и начали пробираться сквозь лабиринт изогнутых корней. Оба остро чувствовали приближение опасности.

Мегэн была примерно там, где Изолт оставила ее, она сгорбилась, как кочерга, и сложила на груди руки. Даже в темноте они видели, как она рассержена.

— Я что, не сказала вам, чтобы вы шли к Тулахна-Селесте? Почему вы вечно меня не слушаетесь?

— Мы не дети, Мегэн! — Лахлан подошел к своей тетке, такой хрупкой и крошечной, по сравнению с его мощной фигурой, и тем не менее кажущейся от этого еще более внушительной.

— Пожалуйста, Лахлан, послушай меня. Сегодня здесь творится что-то странное, и у меня есть ужасное подозрение... Если то, чего я боюсь, действительно правда, вам нельзя в это вмешиваться.

— Но что...

— Боюсь, что это месмерды пришли за мной — я помню, что они мстительная раса. Это пришло мне в голову, когда я нашла ту маленькую кучку пахнущего болотом пепла на пороге моего дома-дерева. Я защитила тот люк действительно хитрым заклятием, ибо я поняла, что им будет гораздо легче пробраться в него снизу, в тот самый миг, когда они разожгли огонь. Но тогда у меня были другие заботы, и эта мысль вылетела из головы. Если это правда и я не просто подозрительная старая ведьма, тогда вам лучше держаться от этого всего подальше. Изолт, возьми мою сумку и береги ее, помни что в Книге Теней есть ответы на все вопросы, если только ты можешь научиться обращаться с ней...

Внезапно раздался громкий писк, и Гита с разбегу вскочил на плечо своей хозяйки. Изолт стремительно развернулась и увидела высокую серую фигуру, появившуюся из тумана. Инстинктивно она выпустила стрелу, но к тому времени, когда она долетела до того места где миг назад находились фасетчатые мерцающие глаза невиданного существа, месмерда там уже не было. Он метнулся через поляну, потянувшись к Мегэн своими когтями. Внезапно серые одеяния осели на землю — Лахлан вытащил свой палаш и одним молниеносным ударом отсек ему голову.

Тело месмерда растаяло, оставив такой сильный болотный запах, что Лахлана чуть не вырвало.

— Не вдыхайте его! — велела Мегэн. — Не прикасайтесь! Уходите, живо!

Прикрывая рот уголком пледа, Изолт на бегу прощупала туман всеми своими чувствами. Она скорее ощутила, чем увидела, месмерда, призрачным облаком плывущего к ней. Быстрее молнии она вонзила ему в глаз свой меч, и серое существо забилось в агонии, истекая зеленой кровью.

Она присела, обтерла меч о траву, с ошеломлением заметив, что его поверхность испещрена дырами, как будто проеденными кислотой. Шум взрыва заставил ее вскочить на ноги, прижав меч к бедру. Мегэн послала еще в одного крылатого обидчика синий ведьмин огонь, и он превратился в огромный шар сине-зеленого пламени, от которого по всему лесу распространялся зловонный дым.

Они отступили назад, кашляя и задыхаясь от вони. Гита, скорчившись на костлявом плече Мегэн, предостерегающе закричал, и лесная ведьма инстинктивно подняла руку. Месмерда, летевшего на нее с ветвей, снесло ветром, появившимся как бы ниоткуда. Почти в тот же миг он восстановил равновесие, расправил прозрачные крылья и метнулся в сторону, чтобы напасть на Лахлана. Изолт швырнула в него свой рейл, и тот просвистел через одно из его крыльев, заставив серое существо завизжать от боли, прижав разорванную перепонку к телу. Вслед за этим она вонзила свой меч ему в грудь так глубоко, насколько у нее хватило сил.

Взгляд девушки привлекло зеленое мерцание его переливчатых глаз. В голове у нее странно зашумело, руки соскользнули с рукоятки меча и безвольно повисли по бокам. Она утонула в зеленом водовороте, пошатнулась и упала, почти не осознавая, что умирающий месмерд поймал ее своими шестью лапами и наклоняет свое странное лицо к ее лицу. Ее захлестнула сладкая волна мучительной нежности, и она подняла руку, чтобы погладить его блестящий панцирь.

В тот самый миг, когда болотный запах дыхания месмерда коснулся ее ноздрей и глаза сомкнулись, а губы раздвинулись в блаженной улыбке, чудовище внезапно оцепенело и растворилось в воздухе, а серое одеяние медленно осело на землю, накрыв бесчувственную Изолт.

Лахлан вытащил кинжал и схватил Изолт на руки, почувствовав, как рыжие кудри безжизненно рассыпались по плечу. Через каждые несколько шагов из темноты вылетал еще один месмерд, но Мегэн просто окутывала его пламенной синевой, и они один за другим взрывались, превращаясь в пепел. Наконец, они добрались до подножия холма, и Лахлан начал взбираться по крутому склону, шатаясь под тяжестью безвольно повисшей на нем Изолт. Они ввалились в ворота, и Мегэн начала лихорадочно трудиться над пугающе безжизненным телом Изолт.

— Поцелуй месмерда — смерть, — сурово сказала она, энергично растирая грудь Изолт едким маслом. — Надеюсь, мне удастся спасти ее. Зачем вы вернулись за мной, Лахлан? Именно этого я и боялась! — Она замолчала, с усилием вдувая воздух из собственных легких в рот Изолт так, что ее грудь заходила ходуном в искусственном ритме.

Лахлан был белее мела, от носа к губам, точно высеченные в мраморе, протянулись две глубокие складки.

— Нет, она не может умереть! — выкрикнул он. — Месмерд едва дыхнул на нее!

— Будем надеяться, что этого было недостаточно, — ответила Мегэн. — Не стой надо мной, Лахлан. Смотри в оба, потому что это только мое предположение, что месмерды будут держаться в стороне от Тулахна-Селесты. Может быть, сейчас они подбираются к нам, а лес никак не защитит нас, потому что они могут просто лететь над деревьями.

Она снова приникла губами ко рту Изолт. Целую сводящую с ума вечность она выдыхала воздух ей в рот, останавливаясь лишь для того, чтобы нажать ей на грудь положенными одна на другую ладонями. Наконец, ее подопечная закашлялась и начала дышать сама. Вскоре она уже дышала свободно, хотя и не пришла в сознание. Мегэн снова растерла все ее тело резко пахнущим маслом и влила ей в рот митан, так что она захлебнулась и закашлялась, застонав.

К восходу солнца пульс Изолт выровнялся, а на покрытые шрамами щеки вернулся румянец. Мегэн озабоченно прошлась по лесу и обнаружила тринадцать маленьких кучек пепла, пахнущего трясиной. Она осторожно собрала все до последней пылинки в горшок, который закупорила и закопала глубоко в землю. Чувствуя, что у нее самой трясутся ноги, а к горлу подступает тошнота, она сделала несколько глотков своего драгоценного бодрящего митана.

— Вот теперь мы попали в настоящую беду, — простонала она. — Если они послали стольких отомстить за одного своего сородича, погибшего в моем доме-дереве, что же они сделают в отмщение за тринадцать погибших месмердов?

— Откуда они узнают? — ответил Лахлан, мешая овсяную кашу в тяжелом котле, висящем над костром.

— У них общая память, — сказала Мегэн. — Единственный способ освободиться от вендетты месмердов — это убить всех родственников до единого — кажется, они называются яйцебратьями. Если хотя бы один яйцебрат остался в живых, они узнают, что произошло, и захотят моей смерти. А теперь и вашей с Изолт тоже. — Она вздохнула. — И что мне прикажете делать, если вы вечно меня не слушаетесь?

ИСПЫТАНИЯ ДУХА

За неделю до Купальской Ночи во дворце начали собираться гости, и слуги сбивались с ног. Изабо была изумлена и ошеломлена, ибо она никогда не подозревала, какого труда стоят торжества подобного масштаба. Целый день и половину ночи Латифа сновала туда-сюда, приказывая снять люстры, чтобы можно было почистить тысячи хрустальных подвесок, делая сотни конфет, пирожных и желе, ощипывая дюжины банасов и приберегая их роскошные хвосты для того, чтобы потом украсить перьями готовое мясо.

Изувеченная рука позволила Изабо избежать большей части тяжелой работы, но Латифа не давала ей присесть с раннего утра и до позднего вечера. Она была так занята, что у нее не было времени ни раздумывать о загадочных силах Банри, ни даже беспокоиться об очевидной потере своих собственных сил. Каждое утро она вставала задолго до рассвета, чтобы встретиться с Латифой на кухне, потом проводила весь день на ногах, подгоняемая нетерпеливыми лакеями. В лучшем случае ей удавалось доковылять до своей спаленки примерно в полночь, но чаще всего она оставалась на ногах и первые несколько часов после полуночи, следуя за старой кухаркой, которая, позвякивая ключами на поясе, сновала из одной кладовой в другую.

Изабо держала свои мысли при себе, обнаруживая, что с каждым днем ей становится все легче и легче скрывать свой внутренний мир. Она натянула на себя личину простой деревенской девушки, и каждый день чувствовала себя в ней все более и более уютно. Тем временем она слушала и наблюдала, как велела ей Мегэн, и обнаружила много такого, что привело ее в недоумение.

Любимой темой разговоров служанок была Банри. Они обсуждали покрой ее рукавов, ее прическу и то, как замечательно, что она, наконец, забеременела. Их преданность так контрастировала с тем, что Изабо до сих пор слышала о Майе Колдунье, что это вызвало у нее огромное желание посмотреть на Банри. Изабо всегда слышала разговоры о Майе как о злой, коварной, опасной и жестокой женщине, поэтому теперь, услышав о том, как она добра, щедра и внимательна, девушка не знала, чему ей верить.

За два дня до Купальской Ночи Изабо спросила Латифу, когда ей представится возможность увидеть Банри. Ответом на этот робкий вопрос была увесистая оплеуха.

— Кем ты себя возомнила, что хочешь за такой короткий срок вознестись так высоко! Ты всего лишь простая девчонка! Научись сперва подносы носить так, чтобы не обливаться, тогда и будешь спрашивать, когда тебе разрешат прислуживать где-нибудь поблизости от Банри, в особенности сейчас, когда она носит дитя, благослови ее Правда! Марш назад на свою табуретку, пока не получила еще!

С горящей щекой Изабо поплелась обратно в свой угол. Пощечина Латифы так ее ошеломила, что она проплакала почти весь день, утираясь концом фартука. Вечером, когда кухня опустела, кухарка дала ей одного из своих знаменитых пряничных человечков, только что вынутого из печи.

— Перестань плакать, девочка, твой фартук уже хоть выжимай, и нос весь покраснел. Нельзя же быть такой глупышкой и задавать мне такие вопросы перед всеми! Я же говорила тебе, имей терпение. А теперь я думаю, что тебе не помешает немного свежего воздуха и одиночества. Я забыла, что ты еще не привыкла ко всему этому. Отдохни завтра. Я скажу, что ты заболела от расстройства, что тебе не дали увидеть нашу прекрасную Банри.

При мысли о том, что ей представится возможность выбраться за давящие стены дворца, у Изабо радостно подпрыгнуло сердце. Ей казалось, что эти серо-синие стены подбираются к ней все ближе и ближе. Первая ее мысль была о Лазаре. Окажется ли гнедой жеребец там, где она его оставила? Сможет ли она отыскать его? На следующее утро она завязала в салфетку немного хлеба и фруктов и отправилась к мосту через ущелье, по обеим сторонам которого стояли солдаты. Она шла с низко опущенной головой, опасаясь солдат, но, оказавшись на другом берегу, оперлась локтями на перила и с удовольствием огляделась вокруг.

Гладь залива блестела на солнечном свете, величественные шпили Риссмадилла взмывали в голубую высь. На скалах у основания утеса белоснежно пенилась вода, обрушиваясь в ущелье, отделявшее великанский каменный палец от суши. На противоположном берегу виднелся город, построенный из того же самого голубоватого камня, что и дворец. У причалов покачивались сотни кораблей. В дальнем конце залива она заметила ворота, открывавшие систему шлюзов, контролировавшую вход в гавань. За ними виднелось какое-то голубоватое мерцание, которое могло быть только морем.

Это зрелище потрясло ее до глубины души. Море, прекрасное и опасное море, о котором она столько читала, находилось лишь в часе ходьбы от нее, плещась о дамбу, которую многие годы назад построили морские ведьмы. Ей страстно захотелось взглянуть на него поближе — Мегэн говорила, что его воды простирались, насколько хватало глаз и даже еще дальше.

Но сегодня Изабо намеревалась углубиться в леса Равеншо, где она оставила Лазаря. Эти леса подходили вплотную к парку, окружавшему дворец, образуя вокруг его границ надежную преграду. К северу тянулись нескончаемые холмы Рионнагана, на востоке находилась сторожка и дворцовые ворота, выходящие на городскую площадь. Изабо прошла по длинной аллее, обсаженной деревьями, потом пересекла лужайку и направилась к лесу. Как только дворец скрылся из виду, она начала изучать местность. На берегу залива двое мальчишек ловили рыбу; по парку бродил егерь с арбалетом, висящим на спине, и двумя гончими; под деревьями паслись козы, за которыми присматривали две девочки в огромных белоснежных чепцах. Высоко в небе парил ястреб, с когтей которого свисали малиновые ленточки. Кроме них, на многие мили вокруг не было ни одной живой души. Лазарь... довольно нерешительно мысленно позвала Изабо. Ответа не было. Она дошла до границы парка и сквозь маленькую калитку, сделанную в стене, прошмыгнула в лес.

Там было очень тихо. Изабо медленно, но уверенно шла вперед. Она болела так долго, что очень ослабла и не хотела изнурять себя слишком долгим утомительным путешествием. По давней привычке она оглядывалась в поисках цветов и трав и аккуратно выкопала несколько таких, которые, как она решила, Риордан Кривоногий был бы рад иметь в своем маленьком садике.

В конце концов она добралась до поляны, где спрятала магическое седло и уздечку. К ее огромному облегчению, они в целости и сохранности находились в дупле огромного дерева, которое охраняло защитное заклятие. Завернутое в одеяло, седло было сухим, и ни мыши, ни донбеги не устроили гнезда в его набивке. Она хорошенько протерла и седло, и уздечку пропитанной маслом тряпочкой, которую позаимствовала в конюшнях, пока никто не видел.

Было чуть раньше полудня, и Изабо очень устала. Она присела в тени дерева и перекусила, наслаждаясь солнечной рябью на своей спине. Лазаря нигде не было видно, и она забеспокоилась, сможет ли когда-нибудь отыскать его снова.

Изабо уже начала раздумывать, не прогуляться ли ей к морю, когда, наконец, услышала долгожданное протяжное ржание. Вскочив на ноги, она мысленно закричала: "Лазарь,Лазарь! " — и увидела гнедого жеребца, несущегося к ней между деревьями. Он остановился перед ней как вкопанный, и она бросилась ему на шею. Он ткнулся бархатным носом ей в плечо и нежно дунул, потом потерся о нее головой.

У Изабо на глазах выступили слезы.

— Я так по тебе скучала, — сказала она ему, и он ударил копытом о землю и заржал.

Воспользовавшись упавшим сухим стволом, как подножкой, она вскочила на коня, и они понеслись по лесу к гигантскому валу, защищавшему сушу от океана. Взобравшись на его вершину, Изабо впервые хорошенько рассмотрела море.

Между ней и водой лежала полоса бесплодного песка, усыпанного ракушками и сухими водорослями и изборожденного извечным узором, оставленным волнами. Далеко-далеко под лучами солнца блестела вода — аквамариновая и опаловая у берега и сине-лиловая у горизонта. Там и сям в пропахшем солью воздухе парили белокрылые птицы. Она присела и долго смотрела на ленивые волны, теперь понимая, почему первые поселенцы Эйлианана назвали его «Мьюир Финн» — Прекрасное Море.

Тени уже начали вытягиваться, когда гнедой жеребец отвез ее обратно в Риссмадилл, высадив ее недалеко от границы леса, чтобы никто его не заметил. Девушка обвила руками его шею и долго прижималась к нему щекой. Потом он поскакал обратно в заросли, а она отправилась в долгий обратный путь к дворцу. На ходу она автоматически наклонялась и собирала растения, как делала всю свою жизнь. Вскоре ее передник был до краев полон цветами, листьями и корешками, так что ей пришлось связать его за кончики и нести на спине, как мешок. Браня себя за то, что не смогла вести себя как обычная деревенская девушка, она все же пронесла мешок через парк, уверенная, что Латифа и Риордан Кривоногий будут довольны.

На противоположном берегу Дан-Горм уже начал кое-где поблескивать огнями, а воды Бертфэйна сияли, раскрашенные цветами заката. Голубая и чистая, Гладриэль в одиночестве плыла над самым горизонтом, дожидаясь появления второй луны. Где-то далеко в темнеющем небе хрипло прокричал ястреб, заставив ее вздрогнуть. В тесной каморке Риордана Изабо смыла с лица и рук конский пот. Она развязала свой передник, и старый конюх принялся перебирать цветы и корешки, причмокивая от удовольствия. Изабо сокрушенно подумала, что она, должно быть, была рассеянной, как никогда — передник был битком набит крестовником. Хотя и полезное растение, оно было сорняком и росло во всех канавах и полях, доставляя садоводам немало хлопот. Многие крестьяне использовали его отвар, чтобы лечить запоры, но чересчур крепкий настой мог привести к куда большим проблемам. Она пожала плечами, но все же завернула желтые бутончики обратно. Молодые листья очень помогали от мастита, а одна из служанок Банри только накануне искала такое лекарство. Должно быть, она бессознательно набрала их, тогда как ее сознательные мысли были совершенно о другом. Старый конюх был так рад корешкам и цветам, которые она принесла ему, что не задал ей ни единого вопроса о том, где она была и почему вернулась вся в конском волосе. Вместо этого они завели беседу о растениеводстве, и Изабо пообещала приносить ему новые растения каждый раз, когда ей позволят выйти за пределы дворца.

Собирая дикие травы для Латифы, Изабо надеялась, что это послужит тому, чтобы ее прогулка повторилась. Кухарка вечно жаловалась на то, как трудно стало добывать редкие ингредиенты для ее деликатесов теперь, когда торговые корабли больше не выходили в море. Изабо, выращенная лесной ведьмой, знала о свойствах растений не меньше любой лесной знахарки. Она накопала множество травок, которые не росли в огороде и которым, как она знала, Латифа будет очень рада.

Старая кухарка засияла от удовольствия, когда Изабо вывалила на стол перед ней огромную охапку растений.

— Ох, какая же ты умница! — воскликнула она. — Как ты узнала, что мне нужна очанка? Не говоря уж об этих грибах — рогачах. Я подам их сегодня на ужин Банри, может быть, они улучшат ее аппетит. Бедная девочка, она почти ничего не ест с тех пор, как дитя в ее лоне начало ворочаться.

Изабо одним пальцем указала ей на крестовник, и Латифа кивнула. Ее глаза сверкнули, челюсти сжались. Потом ее лицо снова засияло и она принялась болтать.

— Пойдем, ты, должно быть, умираешь от голода. У меня как раз в горшке кипит славный овощной суп. Я рада, что на твои щеки снова вернулись розы. Если ты будешь приносить мне такой же замечательный букет с каждой прогулки, клянусь, я буду отправлять тебя гулять каждый день!

Изабо плюхнулась в пустое кресло у стола. Несколько служанок кивнули ей, а один поваренок подмигнул. Потом ее снова перестали замечать, и разговоры вернулись к наступающим Купальским праздникам. Будучи преданными Правде, слуги были очень осторожны, чтобы никто не подумал, что они могут придавать празднику какое-то священное значение, и говорили о нем лишь как о долгожданной светской вечеринке. Изабо, которую учили, что Купальская Ночь — это одна из самых главных магических дат, это казалось немыслимым. Мегэн создала множество своих заклинаний и амулетов именно в день летнего солнцестояния, а влюбленные выбирали этот день для того, чтобы вместе перепрыгнуть через костер и принести друг другу свои обеты.

Изабо обнаружила, что этот обычай совсем не изменился, поскольку за столом прислуги, обсуждавшей, кто с кем будет прыгать через костер в этом году, не смолкали шутки и смех. Костер разводили на огромной площади перед дверями дворца, и всех слуг пускали в сады Ри, где проходили торжества. Ожидались танцы и представления, на которые съезжались циркачи и менестрели со всего Эйлианана. От углей костра зажигали факелы, которые веселая процессия проносила по всему дворцу, разжигая все очаги и фонари.

Купальскую Ночь праздновали и в городе, хотя там в огне должен был погибнуть какой-то бедный колдун. Изабо поежилась, подумав о том, как горожане разожгут свои фонари углями костра, который только что поглотил человека. Она не понимала, как у них поднимется на это рука.

Вечером все слуги должны были где-то работать, и за право выполнять задания на улице во время пира и празднеств разгорелись нешуточные споры. У Изабо, как у одной из самых низших кухонных служанок, разумеется, вообще не было никакого выбора. От Сьюки она услышала, что ей досталось одно из самых худших дел — прислуживать на пиру за нижними столами. Беда была не только в том, что ей удалось бы лишь ухватить на бегу несколько кусочков, но и в том, что прислуживать она должна была слугам лордов, которые очень любили щипать служанок. Но было и одно, хотя и маленькое, утешение — ей предстояло находиться в нижнем зале, примыкающем к главному, в котором сидели прионнса и высшая знать. Обычно слугам удавалось сквозь щели в занавесях подглядеть, как пируют и веселятся великие лорды, хотя, если их заставали на месте преступления, им приходилось несладко.

— Может быть, ты даже сможешь поглядеть на Банри, — возбужденно сказала Сьюки. — Дорин говорила мне, ты очень печалилась, что до сих пор ее не видела.

На следующий день Сьюки подошла к ней и ласково сказала:

— Банри сейчас играет для придворных, как делает в каждые Купальские праздники. Мы все смотрим из-за занавесей, и ты, может быть, пойдешь с нами?

Изабо вспыхнула от радости, поскольку остальные девушки не часто приглашали ее в свою компанию. Сьюки повела ее, временами переходя на бег, по бесчисленным лестницам и коридорам, пока наконец они не добрались до галереи, выходящей в главный зал.

Придворные, однако, были не видны, скрытые от Изабо массой колышущихся белых чепцов и серых юбок. Сьюки взяла Изабо за руку и потащила за собой сквозь толпу, и Изабо на этот раз не оробела, а, воспользовавшись своим высоким ростом и худобой, принялась пробираться мимо бесчисленных шепчущихся и хихикающих девушек, с острыми локтями и в многочисленных нижних юбках.

Вдруг толпа затихла — и одетые в атлас и бархат придворные, и слуги, подглядывающие из-за занавесей и резных каменных ширм галереи. Первые аккорды музыки разбили тишину и полились стремительными водопадами, которые, казалось, стремились и никак не могли подобраться к какой-то немыслимой развязке. Снова и снова музыка воспаряла вверх и опускалась вниз, и по спине у Изабо побежали мурашки. Она встала на колени у стены и приникла к одной из щелочек в кладке, но все, что она смогла увидеть, это лишь перекинутые через плечо пледы придворных, несколько широких каменных ступеней и апатично вытянутую мужскую ногу, обутую в богато украшенную туфлю.

Мелодия изменилась, зазвучала ниже, ритм ускорился, а потом невидимая музыкантша начала петь. Ее голос оказался неожиданно низким, но в нем звенела такая властность, что Изабо почувствовала, как по всему ее телу пробежала дрожь.

— Моя любовь, мой бесценный, моя бесценная любовь, — пела Банри, голос ее взвивался все выше и выше, точно луговой жаворонок, пока, наконец, не достиг крещендо, да так, что у Изабо на глазах выступили неожиданные слезы. — Моя любовь, мой бесценный, моя бесценная любовь, мой лорд!

— Мой лорд! — снова и снова возносился к высокому сводчатому потолку завораживающий голос. Наконец последняя пульсирующая нота замерла, и галерея взорвалась аплодисментами. Изабо хлопала так же восторженно, как и все остальные. К ее удивлению, все вокруг бросились обнимать ее, она отвечала им тем же и присоединилась к громким крикам публики. Лакеи и служанки больше не прятались за занавесями, но выглядывали с галереи, некоторые из них даже утирали слезы, и все хлопали и топали ногами.

Наконец шум утих, укрощенный еле слышной трелью кларзаха Банри. Бархатная туфля медленно отодвинулась назад, и Ри, еле двигаясь, вышел вперед в свободной зеленой тунике, надетой поверх серых лосин. Он был худым и смуглым, с аккуратно подстриженными усами и бородой и отсутствующим, почти бессмысленным выражением лица. Он что-то пробормотал и протянул руку жене, выводя ее вперед. Но все, что Изабо смогла увидеть, были лишь тонкие белые пальцы Банри без единого кольца, сжимающие руку Ри.

Когда Банри развернулась, собираясь уйти, длинный бархатный шлейф ее платья потянулся по ступеням, кроваво-красный, точно роза. Сердце Изабо гулко бухнуло, отозвавшись резкой болью. Он цвета, что и платье Главной Искательницы Глинельды. Сжав холодные потные руки, она упала на колени.

— Рыжая, что случилась? — наклонилась над ней Сьюки. Ее толкали со всех сторон — смеющиеся и щебечущие служанки спешили вернуться к работе.

Изабо покачала головой.

— Просто голова немного кружится, вот и все, — выдавила она, потом медленно поднялась на ноги. Она оперлась на стену, чтобы прийти в себя, потом внезапно вздрогнула, инстинктивно затаив дыхание. Внизу, в стремительно пустеющем зале, одетая во все черное маленькая женщина смотрела наверх, прямо на нее. Изабо видела, какими бледными были ее глаза на темном широком лице, и как напряженно они вглядывались в галерею. Она инстинктивно юркнула обратно за занавеси.

— Это Сани, личная служанка Банри, — прошептала Сьюки.

Несмотря на то что старуха была худой и сгорбленной, точно паук, она излучала такую силу, как будто была до зубов вооруженным воином. Все такая же сосредоточенная, она стояла и смотрела на галерею, до тех пор пока стайка служанок не упорхнула за занавеси. Еще долго после того, как она ушла, ни одна из девушек не осмеливалась сдвинуться с места, хотя Изабо и не могла понять почему.

— Она просто жуткая, — прошептала Сьюки. — Мы все ее боимся. Я думаю, она просто бдительная старая служанка, но все равно стараюсь не подходить к ней близко. — Две девушки заспешили по коридору обратно. — Знаешь, она ведь спрашивала о тебе, — добавила Сьюки беззаботно.

— Спрашивала обо мне? Служанка Банри?

— Да, правда, я не знаю зачем. Она спрашивала нас с Дорин, не появилась ли во дворце новая рыжеволосая девушка, и если да, то откуда она пришла. Мы сказали, что ты здесь, но при смерти.

— Неужели это действительно правда?

— Да, мы все думали, что ты умрешь. В общем, она сказала, что даст по пенни каждой из нас, если мы придем к ней и расскажем, выжила ты или умерла, и мы сказали, что все сделаем, но, разумеется, никуда не пошли. Ни Дорин, ни я не хотим приближаться к ней слишком близко, даже за пенни. Кроме того, они с Латифой не слишком ладят, а ты ведь знаешь, какой у Латифы характер, и нам приходится мириться с этим, тогда как, если постараться, можно не попадаться на глаза Сани целую неделю или даже больше.

Цокая каблуками по каменным ступеням, две девушки бросились обратно на кухню. Новость о том, что собственная служанка Банри интересовалась ею, озадачила и немного испугала Изабо. Она не понимала, откуда старуха вообще могла узнать о ее существовании, не говоря уже о ее связи с Мегэн. Изабо попыталась уверить себя в том, что вопросы старой служанки вовсе не означали, что ее в чем-то подозревают, но не могла выбраться из холодных щупальцев ужаса, которые сжимали ее. Воспоминания о том, что она пережила в застенках Оула, были еще слишком свежи, чтобы она могла легко отмахнуться от подобного происшествия.

Очутившись в жаркой, переполненной людьми кухне, Изабо не могла больше беспокоиться о Сани, поскольку Латифа засыпала ее приказами, следовавшими один за другим без перерыва. К Купальскому пиру предстояло сделать еще столько, что у Изабо не осталось ни времени, ни энергии, чтобы беспокоиться о чем-либо вообще. В эту ночь, как ни измучена Изабо была работой и впечатлениями этого длинного дня, она спала очень плохо, видя в своих снах одни малиновые одеяния и кровь.


За день до летнего солнцестояния Изолт, отдыхавшая в тени моходуба, не веря своим ушам, услышала вдалеке трубный рев дракона.

— Эсрок! — закричала она, вскочив на ноги. — Не может быть...

Рев повторился, на этот раз он длился так долго, что по спине у Изолт побежали мурашки драконьего страха и она поняла, что это не обман слуха. Потом в прозрачном воздухе мелькнули яркие крылья, и она почувствовала запах серы.

— Эсрок! — закричала она еще раз и заспешила по лесу к Тулахна-Селесте, уверенная, что драконья принцесса приземлится именно там, поскольку колючие ветви деревьев могли повредить ее нежные крылья. Золотисто-зеленая маленькая королева, кружа, опускалась с небес к каменному кругу, чуть не задевая своими широкими крыльями высокие менгиры. На спине у нее виднелись две фигуры.

Они были еще слишком далеко, чтобы Изолт могла разглядеть их, и она перешла на бег, мигом забыв о своей утренней тошноте. Девушка проворно пробежала по аллее, перепрыгивая через извилистые корни деревьев, выбежала к подножию холма и на одном дыхании взлетела по его крутому зеленому склону. Уже из последних сил, чувствуя боль в боку, она нырнула в каменные ворота и очутилась в объятиях прабабки.

— Зажигающая Пламя! Что ты тут делаешь?

Старая женщина поцеловала Изолт между бровей и на резком гортанном языке Хан'кобанов пробормотала приветствия и благословила ее рыжую голову.

— Я приехала посмотреть, как ты выходишь замуж, — ответила она. — Неужели ты подумала, что я останусь в стороне? Моя правнучка садится на спину дракона, так почему бы и мне не поступить так же?

— Изолт, красавица моя! — воскликнул хриплый голос, и Изолт оказалась крепко прижатой к костлявой груди Фельда.

— Как здорово снова увидеть тебя, Фельд! Эсрок! Неужели ты позволила людям сесть тебе на спину?

Мама посоветовала мне размять крылья, а я слышала, что ты нашла себе пару. Разумеется, я захотела увидеть его и посмотреть, достаточно ли великодушно его сердце и достаточно ли сильны его крылья для такой повелительницы драконов, как ты...

— Мегэн сказала, что в это солнцестояние тебе предстоит пройти Испытания, и я нужен ей, чтобы замкнуть круг, — сказал Фельд с широкой улыбкой на лице, поправляя перепачканным в чернилах пальцем очки. — Я должен был привезти с собой Ишбель, но что бы я ни делал и ни говорил, она не хотела просыпаться, так что я в конце концов решил привезти твою прабабку. Она, конечно, не из Шабаша, но все-таки ведьма.

— Я не ведьма, но хотя бы обладаю Силой, — запинаясь, сказала Зажигающая Пламя на обычном диалекте. Проведя тысячу лет с Прайдами, потомки Фудхэгана почти забыли этот язык, но они с Изолт снова выучились ему от Фельда, пришедшего жить в Проклятую Долину.

Эсрок, стегнув гибким хвостом, объявила, что проголодалась и собирается поймать кого-нибудь себе на обед. Изолт со смехом предостерегла маленькую королеву, чтобы она не вздумала ловить кого-нибудь в лесу Мрака, если не хочет, чтобы Мегэн и Селестины напустились на нее.

— Очевидно, у Оула есть свои стада на пастбищах вокруг Дан-Селесты, — предположила она. — Почему бы тебе не поохотиться там? Только будь осторожна. Ты все-таки последняя королева драконов и не должна закончить свою жизнь на отравленном копье!

Эти мерзкие красные ведьмы уже нарушили Пакт Эйдана, поэтому я не вижу никакой причины, почему бы мне не сделатьто же самое, зевнув, сказала Эсрок, показав длинный гибкий язык, голубой, как небо над их головами. Она расправила свои прозрачные золотые крылья и легко взвилась в воздух, накрыв своей тенью холм, а потом унеслась прочь.

Изолт одной рукой взяла за локоть Фельда, другой — Зажигающую Пламя и повела их вниз по склону, на поляну, не в силах сдержать радости при виде двух из самых близких ей людей во всем мире. Если Зажигающая Пламя охраняла и направляла ее зимы, то Фельд приглядывал за ней летом, и именно эти двое научили Изолт почти всему, что она знала.

Представляя Лахлана своей суровой и гордой прабабке, Изолт чувствовала некоторый трепет. Под испытующим взглядом Зажигающей Пламя Лахлан вспыхнул и заерзал, но удивил Изолт тем, что не замкнулся по своему обыкновению в угрюмом молчании. Вместо этого он принялся очаровывать старую женщину, обратившись к ней с ритуальным жестом и приветствием Хан'кобанов и выказывая ей искреннее почтение. Через некоторое время суровый взгляд Зажигающей Пламя смягчился, и Изолт облегченно вздохнула.

В тот день вокруг костра не смолкали разговоры и смех. Фельд, за последние восемь лет проведший много времени в одиночестве, подозрительно размяк под действием тернового вина Мегэн. Вся компания дружно хохотала при виде его попыток сплясать джигу, когда Изолт внезапно подняла глаза и увидела бледную призрачную фигуру, стоявшую под деревьями и наблюдающую за ними.

Первой ее реакцией должен был быть приступ страха. Вместо этого Изолт накрыла теплая волна безмерного счастья. Она узнала эту стройную фигурку, окруженную ореолом струящихся серебристых волос. Восемь лет она провела в заботах об этой хрупкой женщине, расчесывая ее невероятно длинные волосы, заставляя ее проглотить немного воды или жидкой каши. Женщина, стоявшая на опушке, была Ишбель Крылатой — ее матерью.

Она просто стояла, ничего не говоря, стояла и смотрела. Смех и шутки медленно смолкли.

— Ишбель! — ахнула Мегэн. — Ты пришла!

— Да, Мегэн, я пришла, — тихо ответила Ишбель. — Я снова слышала в моих снах твой голос и поняла, что ты ждешь меня здесь. В последнее время мой сон часто прерывают. — Она вздохнула и переступила через корень дерева. — Изолт... — сказала она, протянув руку к своей дочери. На щеках Изолт выступили красные пятна, на фоне которых белые ниточки шрамов стали очень заметными, и она, неуклюже поднявшись на ноги, пересекла поляну и подошла к матери. Пальцы Ишбель переплелись с ее пальцами. — Ты носишь дитя, моя маленькая.

Изолт кивнула. Ишбель вздохнула, и в ее ярких голубых глазах блеснули слезы.

— Подумать только, мои малышки такие взрослые. Это так странно...

Она уселась вместе с ними у костра, и Изолт не могла оторвать от нее глаз. Несмотря на то что последние восемь лет в весенние и летние месяцы она видела Ишбель Крылатую каждый день, она не знала, кем спящая волшебница приходится ей.

Ишбель спросила, есть ли какие-нибудь новости об Изабо, и Мегэн рассказала ей, что та находится в безопасности в Риссмадилле с Латифой Кухаркой. Она нерешительно спросила о Ключе, и ее напряженность немного уменьшилась, как только она услышала, что Мегэн нашла все три части символа власти Хранительницы Ключа.

Тени становились все длиннее и длиннее, и вскоре должно было начаться Первое Испытание ночи — одиночества и поста, — которое должны были вынести все помощники, прежде чем получить разрешение пройти остальные Испытания, чтобы войти в Шабаш. Ишбель повернулась к Изолт и спросила робко:

— Может быть, ты немного погуляешь со мной, дочь моя?

Они бродили вдвоем по полосам света и тени, обе робея и не зная, что сказать. Наконец, Изолт нарушила молчание:

— Я часто раздумывала, не потому ли мне велели ухаживать за тобой, что ты моя мать.

— Я всегда чувствовала, что ты рядом.

— Почему ты ни разу не проснулась?

— Я бродила в далеких краях. Я не знала, как найти дорогу обратно. Я искала...

— Моего отца?

— Да. — Глаза Ишбель были полны слез. — Но я не смогла найти его.

— Королева драконов сказала Мегэн, что он жив.

Ишбель покачала головой.

— Если бы он был жив, ответил бы мне, — сказала она. — Ничто не помешало бы ему ответить на мой зов.

Изолт склонила голову и сжала кулаки. Она знала, что драконы никогда не лгали. Ишбель грустно улыбнулась ей и сказала:

— Твой отец был замечательным человеком, Изолт. Я очень жалею, что вы с Изабо не знали его.

Изолт кивнула головой и рассказала матери несколько историй, которые Шрамолицые Воители Прайда Огненного Дракона рассказывали о нем зимними ночами у костра.

— Он был самым молодым из всех, кто получил все семь шрамов, — сказала она. — А еще он говорил с драконами и летал на их спинах.

Ишбель рассказала ей о том, как расцветала их любовь, добавив тихо:

— Ты знала, что вы с Изабо были зачаты в Купальскую Ночь? Тогда мы думали, что это предвещает вам счастье. Так странно, что ваши пути пошли не так, как мы мечтали...

Ее голубые глаза снова наполнились слезами, но она прогнала печаль и сказала нежно:

— Мегэн говорит, что у тебя большие способности в стихии воздуха.

— Да, похоже, это действительно так. Я всегда могла позвать то, что мне принадлежало, к себе в руку. И еще я могу прыгать... — Она поколебалась, потом выпалила: — Ты можешь научить меня летать?

— Не знаю. Я всегда умела делать это и никогда не могла никому объяснить, как это у меня получается. Возможно, ты унаследовала Талант, хотя если это так, почему ты до сих пор не летаешь?

— Может быть, ты попробуешь объяснить мне? Или хотя бы показать? Мегэн говорит, что многим Умениям можно научиться, слушая и наблюдая.

— Верно, — согласилась Ишбель, взмыв на несколько футов над землей. Она взмахнула ногами и медленно и невероятно грациозно сделала сальто назад. Улыбнувшись под пораженным и завистливым взглядом Изолт, она всплыла вверх и уселась на толстый сук высоко над головой дочери. Потом нежно погладила шершавую кору и позвала: — Садись рядышком, Изолт.

Та согнула ноги в коленях и сделала высокое сальто, пролетев лишь в нескольких футах под веткой, на которой сидела Ишбель.

— Зачем ты бегаешь и прыгаешь? — спросила Ишбель. — Ты используешь энергию тела и мышц, а не Единую Силу. Ты перемещаешь воздух, вместо того, чтобы он перемещал тебя. — Она спорхнула с ветки и медленно, как пушинка, опустилась на землю, встав рядом с дочерью. — Ляг на землю, — велела она. — Закрой глаза. Прислушайся к ветру в ветвях. Расслабь все мышцы и почувствуй себя легкой как перышко, легкой как пушинка, легкой, как семечко бельфрута, легче...

Ее голос превратился в теплый нежный ручеек, сладкий, точно мед. Через некоторое время Изолт показалось, что она парит в воздухе. Потом голос Ишбель вернул ее обратно.

— Я взлетела? — спросила Изолт. — Мне казалось, что да.

Ишбель покачала головой.

— Ты почти сделала это, дитя мое. Я почувствовала, как изменился воздух, наполнился энергией. Думаю, ты сможешь это сделать, если продолжишь попытки. Часто для того, чтобы что-нибудь сделать, мы должны быть уверены в том, что это в наших силах. Я чувствую, что ты всегда сосредоточивалась на энергиях своего тела, а не на мировых энергиях. После Испытания я буду знать больше.

Ночь Испытания ведьмы провели на Тулахна-Селесте. Когда темнота начала понемногу отступать, Изолт поднялась, разминая затекшее тело, и принялась за свои упражнения, разогревая мышцы и разгоняя кровь. Лахлан безмолвно присоединился к ней, обнаженный, как и она; потом из леса вышла Мегэн, закутанная в облако своих жестких седых волос. Белая прядь, точно река, сбегала к ее ногам, расширяясь там, точно дельта реки. Фельд шел за ней по пятам, очень смущенный после того, как он столько лет провел полностью одетым в холоде Проклятой Долины. Он распушил свою длинную бороду и внимательно разглядывал землю.

Ишбель слетела с небес, испугав их, поскольку они считали, что она придет по склону холма. В бледном свете начинающегося дня она казалась сделанной изо льда, такими белыми были ее губы и кожа и такими светлыми — волосы. Лишь в ее глазах был цвет, и они были голубыми, как весенний лед.

Когда ведьмы начали собираться, то же самое сделали Селестины. Они медленно поднимались по холму, призрачные в своих светлых одеяниях. Их собралось гораздо больше, чем Изолт с Лахланом видели когда-либо до этого. Как они все добрались сюда? - молчаливо удивилась Изолт. Она заметила, что многие из них, казалось, материализовались прямо в каменных воротах.

Облачная Тень бросила на нее загадочный взгляд своих кристально ясных глаз. Они пришли по Старым Путям, разумеется. Песня летнего ручья сделала Старые Пути менее опасными, чем они были долгие годы, и многие мои сородичи жаждали услышать пение крылатого юноши и увидеть, как сильно бьет родник. Истории о крылатом юноше разлетелись по холмам и лесам...

Точно зная, что все Селестины пришли для того, чтобы услышать его, Лахлан запел еще более восхитительно, чем прежде. За последние несколько месяцев он преодолел нежелание использовать свой птичий голос и сейчас заливался звонкой песней, вплетавшейся в гул и трели Селестин. Из недр земли снова забил родник, сбегая по склону холма. Там, где волшебная вода бежала по лесу, вырастали и зрели фрукты, наливались соком ягоды, твердыми зелеными шариками начинали выглядывать из-под листьев орехи. Птицы стаями слетались к ручью, чтобы нырнуть в искрящийся поток, а ниссы плескались на мелководье, и их серебристый смех походил на перезвон далеких колокольчиков.

Все Селестины были поражены силой и прозрачностью летнего ручья; в воздухе зазвенели их высокие трели. Они хотели прикоснуться ко лбу Лахлана, но Облачная Тень увела их в сад, зная, что крылатому прионнса еще предстоит выдержать Испытания.

Как только волшебные существа ушли, Мегэн безмолвно начертила на земле шестиконечную звезду в круге и велела молодым людям занять свои места. Непривычно разволновавшись, Изолт повиновалась. Она знала, что должна выдержать экзамен, если хочет получить разрешение вступить в Шабаш ученицей, а она жаждала как можно полнее познать тайны магии и колдовства.

Прежде чем подвергнуться ученическому экзамену, помощники должны были еще раз доказать свою Силу в Первом Испытании Силы, которое большинство из них проходило в восьмилетнем возрасте. Лахлан в детстве свое Первое Испытание прошел с легкостью, но после этого ему пришлось пережить колдовство и изгнание, и у него больше не было той спокойной уверенности в себе, которой он отличался когда-то. Изолт же Мегэн устроила Первое Испытание вскоре после того, как они впервые встретились, чтобы определить пределы ее Силы, так что, несмотря на то что ее воспитали далеко за границами сферы влияния ведьм, она представляла, чего ожидать.

Всю весну и лето их с Лахланом усиленно готовили ко Второму Испытанию Силы, и они знали все ответы наизусть. В обоих был очень силен состязательный дух, и они пытались обойти друг друга. У Изолт вышла заминка на Испытании Воды, а у Лахлана возникли трудности с огнем, но в конце концов они прошли Испытания, и им было приказано выковать их первые кольца ведьмы, как велел обычай. Мегэн придирчиво наблюдала за тем, как они оправляли найденные ими лунные камни. Изолт вставила свой камень между двумя однолепестковыми розами и выгравировала на серебре кольца вьющийся узор из шипов. Это был узор, который она отлично знала, поскольку ее кольцо с драконьим глазом было сделано по тому же образцу. Лахлан укрепил свой лунный камень в переплетении оленьих рогов, выгравировав на кольце оленей, взвившихся в прыжке. Обычай велел ученикам обмениваться первыми выкованными ими кольцами со своими наставниками. Поскольку Мегэн учила и Изолт, и Лахлана, ей было нелегко выбрать, с кем из них обмениваться кольцами. Лахлан был ее родственником и поэтому имел первоочередное право. Но кольцо с лунным камнем, которое она носила, всего лишь шесть месяцев назад сделала для нее Изабо, получив взамен то, что выковала предыдущая ученица Мегэн, Ишбель. Мегэн очень не хотелось расставаться с кольцом Изабо. В обычных обстоятельствах она носила бы это кольцо по меньшей мере восемь лет, пока ее ученицу не приняли бы в Шабаш полностью, а она сама была бы вольна принять в ученики другого помощника.

Присутствие Ишбель и Фельда еще больше запутало дело. Ишбель была матерью Изолт, но Фельд обучил ее многому из того, что она знала. В конце концов, Мегэн решила позволить Фельду выступить в качестве наставника Изолт, поскольку кольцо с лунным камнем, которое он носил, было сделано для него отцом Изолт, Хан'гарадом. Старая колдунья сочла правильным, что у одной сестры окажется кольцо ее матери, а у другой — отца. Хан'гарад сделал свое кольцо в виде свернувшегося дракона, что очень подходило девушке, которую вырастили эти огромные волшебные существа.

Это означало, что Лахлан должен был получить кольцо Ишбель, которое много лет назад, на ее Втором Испытании Силы, отдала ей Мегэн. Кольцо было сделано руками Табитас Бегущей-с-Волками и, несомненно, было наполнено силой. Если Мегэн Ник-Кьюинн учила Ишбель, почему бы Ишбель было не выступить наставницей Лахлана, родственника Мегэн?

— Мальчику достанется воистину могущественное кольцо, — сказала старая колдунья, целуя свою бывшую ученицу в знак благодарности.

Когда оба испытуемых с гордостью надели свои кольца на правую руку, им осталось пройти последнее испытание — Испытание Духа. На этом экзамене Изолт смогла отплатить Лахлану за его самодовольную радость по поводу ее неудачи на Испытании Воды. Она с легкостью уловила эманации от броши в виде болотной розы, которую дала ей Мегэн, и узнала, что она когда-то давно принадлежала женщине со вспыльчивым нравом, легко увлекающейся и одинаково скорой на пощечины и поцелуи.

После того как Изолт, запинаясь, рассказала все это, она с удивлением увидела, что Фельд промокнул глаза своей длинной бородой и вздохнул:

— Да, это воистину моя матушка. Как живая!

Лахлан не смог ни услышать голоса из прошлого, ни увидеть образы прошлых владельцев, ни даже получить отголосок эмоций от шарфика, который ему дали, — каждый из этих вариантов был бы допустимым ответом. Несмотря на все уроки Мегэн, он не смог преодолеть нежелание раскрыть свой разум. Единая Сила завораживала и отпугивала его одновременно. Он действительно узнал самые черные ее стороны — как рассказала Мегэн, его старшего брата околдовали и подчинили чужой воле, еще двух братьев превратили в птиц и погубили, а сам он до сих пор был заперт в теле получеловека, полуптицы. Колдунья сказала, что на своем Первом Испытании в восьмилетнем возрасте он продемонстрировал исключительно многообещающие результаты. Он исчез, когда ему было всего десять, а вновь обрел свой человеческий вид в пятнадцать. Восемь лет он отказывался позволить Мегэн или Энит учить его, чувствуя такую горечь и гнев, что все, о чем он был способен думать, это лишь о борьбе против проклятой Банри.

Первое Испытание Духа он прошел с легкостью, поскольку ему нужно было только потянуться и получить мысль или образ из разума кого-нибудь другого. Второе Испытание Духа заключалось в том, чтобы открыться и прочитать энергетические потоки, исходящие от какой-либо вещи. У него уже был подобный печальный опыт в прошлом, когда еще ребенком он сильно обжегся, взяв как-то раз в руки туфельку Майи Незнакомки. То, что для всех послужило лишь доказательством детской злости и ревности, заставило его обвинить новую жену брата в том, что она одна из ужасных Фэйргов, заклятых врагов их страны. Джаспер был в ярости, и лишь вмешательство Майи спасло мальчика от порки. Но Лахлан предпочел бы наказание тому, что последовало — холодному молчанию его любимого брата и его отдалению. Лишь Доннкан и Фергюс поверили ему, и это было всего лишь за несколько недель до того, как Банри превратила их всех в дроздов и выбросила из своего окна.

Что бы Мегэн ни говорила, ничто не могло помочь ему преодолеть это препятствие. Старая колдунья надеялась, что напряжение Испытания подтолкнет его, но он просто покачал головой и с ничего не выражающим лицом вернул шарфик.

Поскольку Лахлан не прошел Второго Испытания Духа, ему предстояло пройти дополнительное Испытание в одной из стихий — точно так же, как на полгода раньше пришлось сделать Изабо. Он выбрал воду и с легкостью продемонстрировал свою способность подчинить себе эту стихию, образовав в чаше маленькую кружащуюся воронку, а затем изменив направление ее вращения на противоположное.

Ишбель нежно улыбнулась им обоим.

— Теперь вы должны показать нам, как вы используете все силы стихий. Вам пора сделать себе по кинжалу ведьмы, которые вы будете использовать во всех священных обрядах и церемониях.

— Возьмите серебро, рожденное в недрах земли, — нараспев произнес Фельд, — выкуйте его огнем и воздухом и охладите водой. Вставьте его в рукоять из священного орешника, который вырастили собственными руками. Произнесите над ним слова Вероучения и наполните его собственной энергией. Только после этого вам будет разрешено войти в Шабаш.

Изолт и Лахлан с готовностью повиновались, желая, чтобы Испытания побыстрее завершились и они могли встать на ноги и потянуться. Изолт, привычная к работе с оружием, закончила первой и со вздохом облегчения произнесла над узким клинком благословение Эйя.

Когда все уже спускались по склону холма, Ишбель нахмурилась и вполголоса сказала Мегэн:

— Не странно ли, что Изолт оказалась столь сильной в стихии духа, тогда как Изабо — столь слабой? Можно подумать...

С детства привыкшая прислушиваться ко всему, что происходит вокруг, Изолт заинтересованно подняла глаза и была очень удивлена, увидев, как впалые щеки Мегэн впервые со времени их знакомства залила краска. Что такого было в этом замечании, что могло смутить Мегэн? И неужели Изолт действительно оказалась хоть в чем-то лучшей? Она уже привыкла, что ее постоянно сравнивают с ее сестрой, и это сравнение всегда оказывается не в ее пользу. Она с интересом смотрела на румянец Мегэн, но старая ведьма метнула в ее сторону предостерегающий взгляд и ничего не сказала.

Остаток дня они провели в праздности, поскольку все очень устали от Испытаний. Мегэн настояла, чтобы Лахлан и Изолт находились порознь, поэтому Облачная Тень увела крылатого прионнса в сады к другим Селестинам. Позже Изолт услышала, как он пел для них, и почувствовала, что ее наполняет нежность. Как далеко Лахлан ушел от того угрюмого подозрительного горбуна, каким он был при их знакомстве! Она подумала о том, были ли столь же сильно заметны изменения, которые произошли с ней самой.


День клонился к вечеру, Купальский праздник был в самом разгаре, когда Латифа отыскала Изабо. Та как раз собралась присесть за длинный стол и перекусить хлебом с медом. Как-то так получилось, что за весь день во рту у нее не было ни крошки. Она уже чуть было не впилась зубами в кусок хлеба, когда Латифа поймала ее за руку.

— Погоди, девочка, поешь попозже. Пойдем со мной. Я хочу, чтобы ты вычистила печь.

Сьюки состроила Изабо сочувственную гримаску, видя, с какой неохотой рыжеволосая девушка встала из-за стола. Все служанки терпеть не могли чистить печь, которая нагревала водяные трубы, поскольку работа это была нудная и грязная, её обычно приберегали для самых низших поварят. Все гадали, что же такого натворила Изабо, чтобы так рассердить Латифу, если ее наказание было столь суровым. Изабо и сама была озадачена.

К ее удивлению Латифа повела ее в совершенно противоположном направлении. Они поднялись по узенькой черной лестнице, выше комнат служанок, выше, чем Изабо когда-либо забиралась. По длинным галереям, узким коридорам и извилистым лестницам Латифа провела ее в самую старую часть дворца. Залы здесь были узкими, а их стены были сделаны из серого камня, а не из сияющего голубого мрамора.

Позвякивая ключами, висящими у нее на талии, Латифа остановилась посреди коридора и отдернула складки старинных занавесей. За ними скрывалась небольшая дверца. Латифа пошарила в своей массивной связке и выудила длинный ключ с богато украшенной головкой, отперла дверь, и они проскользнули внутрь. Изабо почувствовала, что ее любопытство начинает разыгрываться не на шутку.

Они стояли в темном помещении. На кончике пальца Латифы взметнулось высокое пламя, и кухарка, махнув другой рукой, сделала Изабо знак идти за ней, Изабо шагнула в колышущуюся тьму, осторожно выбирая, куда ступить. Повернувшись спиной к Латифе, она подняла правую руку и попыталась сделать так же, как та. Но ей удалось высечь лишь крошечную искорку, так что она засунула руку обратно под фартук — ко второй, изуродованной.

Они подошли к темной винтовой лестнице и начали подниматься вверх. В темноте бешено метались тени и слышалось шумное пыхтение Латифы. Лестница привела их в круглую башню, и они очутились в теплом сумраке. На каждом витке лестницы было высокое окно, а напротив него — старинная дверь с грязным и покрытым паутиной замком. Сначала сквозь стрельчатые окна были видны лишь серые стены и крыши, незнакомые Изабо даже после всех тех недель, что она исследовала дворец. Потом они поднялись над зданием, стоявшим перед башней, и Изабо разглядела темные леса Равеншо. Через несколько витков она начала различать за остроконечной крышей дворца проблески залива. С каждым поворотом вид становился все более широким и великолепным.

На вершине башни оказалась небольшая комнатка с огромными арочными окнами, большими по высоте, чем сама Изабо, открытыми воздуху. В амбразурах засвистел ветер, он принялся играть завязками чепца Изабо и взметнул вверх ее фартук.

Открывавшийся вид заставил ее вскрикнуть от восторга, ибо за Бертфэйном расстилалось море. За ними садилось солнце, и башня отбрасывала длинную тень на крышу дворца. Вода казалась фиолетово-голубой дымкой, закат раскрашивал острова в цвета пламени. Из другого окна местность казалась утопающей в океане бархатистых абрикосовых сумерек, в котором там и сям уже начинали зажигаться крошечные искорки огней. Четыре высоких подсвечника стояли в четырех углах комнаты, указывая стороны света.

— Зачем мы сюда забрались? — спросила Изабо.

— Сегодня же Купальская Ночь, девочка, ты же знаешь это? Мы, члены Шабаша, всегда стараемся собраться вместе, когда удается, а это одно из наших тайных мест. Ни одно из дворцовых окон не выходит на Башню, а в лесу нет никого, кто мог бы увидеть наши огни. По крайней мере, мы на это надеемся. Этот дворец построили на месте куда более древнего замка, где когда-то жил клан Мак-Бреннов. Родственник Ри позволил ему занять дворец, когда Ри решил перевести двор из Лукерсирея. В былые времена здесь совершали множество магических ритуалов, и дверь оплетена отвращающими чарами, которые отведут отсюда людей, которые могут захотеть пробраться сюда. Очень немногие догадываются о том, что здесь вообще что-то есть, несмотря на то, что это место хорошо видно с залива.

— Я очень надеялась и планировала совершить Купальские обряды и в этом году, но, когда вокруг столько людей, это действительно опасно! И все же Эйя не оставляет нас, ибо Банри в постели, будь благословенно ее дитя, а эта ее кошмарная служанка ушла в город. На причалах начались волнения, а Ри слишком слаб и болен, чтобы заняться этим. Поэтому я не могла упустить такой шанс. Мы должны использовать всплеск Силы и соединить Ключ. Еще месяц или даже больше нам не представится такой отличной возможности, и я не могу позволить ей ускользнуть, пусть нам и очень важно не подвергать Ключ опасности.

— Что ты называешь Ключом? — спросила Изабо.

Латифа раздраженно прищелкнула языком.

— По правде говоря, Изабо, временами я думаю, что ты просто дурочка! Мегэн что, ничему тебя не учила? Ключ — это священный символ Шабаша, круг и гексаграмма. Он находится у Хранительницы Ключа, самой могущественной ведьмы в Шабаше.

— Ой, да, я это помню...

— Ну, надо надеяться! Что, как ты думаешь, ты несла сюда все эти месяцы?

— Я несла Ключ? Ключ Хранительницы? Нет!

— Неужели Мегэн ничего тебе не сказала? По правде, она просто одержима секретностью. Я все время это забываю. Да, ты несла Ключ, или, правильнее, его часть. У меня вторая, а у Ишбель Крылатой — третья. Понимаешь, Мегэн разломила Ключ на три части...

Изабо припомнила загадочные слова слепого провидца Йорга. Он сказал, что она «несет ключ, который разомкнет цепи, связывающие нас». Потом Селестина тоже говорила ей о каком-то ключе. Она сказала, что Мегэн заперла Лодестар Ключом, без которого его нельзя освободить. Она сказала, что сила Лодестара истощается. Его нужно держать в руках и прикасаться к нему, питать и расходовать его Силу, а он лежит во мраке и пустоте, сказала Селестина. И если его найдут и используют в Самайн, тогда воистину все спасется или сдастся...

Известие о том, что она несла часть Ключа, неожиданно открыло Изабо глаза на очень многое. Как только этот крошечный кусочек головоломки встал на свое место, за ним последовало и множество других. Время придет в Самайн...

Латифа опустилась на колени на пол крошечной башенной комнатенки и вытащила из вместительного кармана своего фартука знакомый Изабо маленький черный мешочек. Изабо вскрикнула от радости, и у нее просто пальцы зачесались от желания схватить талисман. Каким-то образом он превратился в часть ее самой. Из-за его утраты, точно так же, как и из-за утраты пальцев, эти несколько последних месяцев Изабо чувствовала, как будто жива лишь наполовину.

Кроме того, Латифа извлекла из кармана кинжал, связку свечей, пучок каких-то трав и мешочек с солью. Она осторожно вытащила из подсвечников старые огарки, темно-зеленые и остро пахнущие лавром и можжевельником, так что Изабо сразу поняла, что их зажигали в Бельтайн. Старая кухарка заменила их высокими белыми свечами, благоухавшими драгоценными душистыми маслами — из розмарина, дягиля и левкоя, — для исцеления, освящения, укрепления душевных сил и защиты от зла. Изабо удивил этот набор — обычно Купальские свечи делали с лавандой и розой для любовных чар и гадании. Но Латифа куда больше Изабо знала о свечной магии, поэтому девушка ничего не сказала.

Услышав звук шагов, Изабо напряглась. Двигаясь с необычайной для женщины ее комплекции быстротой, Латифа в несколько прыжков очутилась у лестницы и пристально пригляделась.

— Туариса, ну наконец-то! — воскликнула она. — Я уже начала волноваться.

Главная ткачиха и швея дворца, Туариса была высокой худой женщиной с густыми каштановыми волосами, собранными на затылке в небрежный пучок. Изабо уже несколько раз встречалась с ней. В руке у женщины было ведро воды.

— Волноваться незачем, — сказала она. — Мне очень трудно подниматься, но я всегда справляюсь с этим.

Изабо почувствовала неловкость, поскольку не знала, как себя вести и что говорить.

— Добрый вечер, Рыжая. Рада видеть, что стряпня Латифы помогла нарастить немного мяса на твои кости.

Прежде чем Изабо нашлась, что ответить, до них донеслось чье-то тяжелое дыхание и медленные шаги. Изабо ахнула, увидев пришельца, пытающегося отдышаться после тяжелого подъема по крутой лестнице. Это был Риордан Кривоногий. От него пахло конюшней, а к куртке прилипла солома. Он подмигнул ей, снял берет перед Латифой и Туарисой и положил на пол свой посох. Изабо часто видела, как он опирался на него, задумчиво стоя в огороде, но ей никогда и в голову не приходило, что это может быть колдовской посох. Это была суковатая ветка орешника, отполированная и натертая маслом до теплого блеска и увенчанная деревянной шишкой, за долгие годы отполированной руками старого колдуна до сияющего глянца.

— Очень рад видеть тебя, Рыжая, и вас, Латифа и Туариса. Нелегко мне было добраться сюда, в коридорах не протолкнуться, а три ваших лакея решили встать у меня на пути. — Он подмигнул Изабо и негромко добавил: — Конюхов не пускают во дворец, как вам хорошо известно.

Последним пришел мужчина, которого Изабо никогда прежде не видела. Он был одет в черный шелк, а его остроконечная черная бородка была искусно завита. Его длинные белые пальцы были унизаны кольцами, включая кольцо с лунным камнем и опалом. Изабо удивилась, что он осмелился надеть их, поскольку те, кто носил кольца с камнями, подпадали под подозрение. Под мышкой он зажимал тонкую тросточку, покрытую изящной серебряной чеканкой.

— Изабо, это Дугалл Мак-Бренн, наследник Прионнса Равеншо и родственник Ри. Милорд, это Изабо Найденыш. — Худощавый лорд поклонился, проведя пальцем по своим завитым усам. Изабо неуклюже склонила голову.

Латифа развела огонь на каменном блюде, установленном прямо в центре комнаты, и сделала своим товарищам знак войти в круг со звездой. Изабо молчаливо указали на обращенный к северу конец звезды, Риордан кривоногий сел рядом с ней, Туариса — на западе, а Дугалл Мак-Бренн — на востоке. Изабо сидела прямо, точно стрела, и смотрела, как Латифа концом кинжала очерчивает вокруг них круг и пентаграмму.

— Изабо, следи за тем, чтобы ни одна часть твоего тела не оказалась за пределами магического круга, — предупредила кухарка. Изабо вскинулась, собравшись заявить, что она не какая-нибудь невежественная помощница, но строгое и сосредоточенное выражение лица Латифы остановило ее, и она не сказала ни слова.

Латифа окропила круг водой и посыпала солью, произнеся нараспев:

— Я благословляю и заклинаю тебя, о магический круг, кольцо силы, символ совершенства и постоянного обновления. Береги нас от бед, береги нас от зла, охраняй нас от вероломства, сохрани нас в своих глазах, о Эйя, повелительница лун.

Она сделала то же самое с пересекающимися линиями звезды.

— Я благословляю и заклинаю тебя, о звезда духа, пентакль Силы, символ огня и тьмы, света в глубинах космоса. Наполни нас своим темным огнем, своей пылающей тьмой, мы все твои сосуды, наполни нас светом.

Латифа заняла место там, где находилась вершина звезды, тяжело опустившись на пол. Когда солнце начало опускаться за горы, они затянули ритуальную Купальскую песнь. Изабо пела ее с детства, и знакомые слова и ритм успокоили ее натянутые нервы. Она никак не могла избавиться от чувства страха. Они совершали запретный обряд в самом сердце дворца Ри. А что если кто-нибудь их слышал? А вдруг Сани вернулась и почувствовала, что во дворце совершается магия? А что если какой-нибудь из участников или участниц обряда был шпионом Оула? Опасности казалась такими многочисленными, что стук сердца Изабо отдавался у нее в ушах барабанным боем.

Когда они закончили, уже наступили сумерки. Огонь бросал на их лица красные отблески, по стенам мелькали черные тени.

— Восходит луна, — негромко сказала Латифа. — Сконцентрируйте свою энергию, друзья мои, храните ваш дух. Колдовство начинается.

Она медленно вытащила талисман из мешочка из волос никс. В тот же миг Изабо почувствовала, что ее словно ударило исходящей от него огромной силой. Казалось, он поет. Это был узкий треугольник, на плоских поверхностях трех сторон которого были написаны магические символы. Латифа подняла его над огнем и отпустила. В клубах душистого дыма талисман поплыл над пламенем.

Латифа встала на колени, отвязала огромную связку ключей, висевшую у нее на поясе. Изабо видела эти ключи каждый день с тех пор, как пришла в Риссмадилл, поскольку кухарка никогда не снимала их. На огромном кольце висели ключи от кладовых, погребов, шкафов с бельем и подвалов. Кухарка аккуратно сняла с него ключи всевозможных форм, размеров и металлов и кучей сложила их на пол у своих пухлых коленей. В руке у нее осталось кольцо, на котором они висели. Изабо обнаружила, что никак не может сосредоточиться на нем. Латифа сделала над ним несколько последовательных сложных жестов, что-то бормоча себе под нос. Вспыхнуло зеленое пламя. Внезапно сила, заключенная в магическом круге, удвоилась, песня зазвенела с невиданной гармонией.

Теперь Изабо смогла посмотреть на кольцо ничем не замутненным взглядом. Она увидела, что оно сделано из того же темного металла, что и ее треугольник. Оно было плоским с обеих сторон и покрытым магическими символами.

— Это часть Ключа! — воскликнула она.

— Верно, — ответила Латифа. — Удивительно, что может сделать слабенькое заклинание для отвода глаз. Я шестнадцать лет носила круг от Ключа на поясе, и никто так ничего и не заметил.

На востоке взошла Гладриэль, голубая и прозрачная. Малиновое лицо Магниссона только начало выглядывать из-за горизонта. Лишь несколько самых высоких пиков были все еще позолочены последними солнечными лучами; остальные утопали в сумраке. Латифа вполголоса начала петь:


Во имя Эйя, отца и матери всего сущего, повелеваю тебе.

Властью всех богов и богинь, кто суть одно и то же, повелеваю тебе.

Силой вселенной, времени и пространства, повелеваю тебе.

Сделай целым то, что было сломано;

Соедини то, что было разделено.

Всей силой земли и моря,

Всей энергией лун и солнца -

Сделай целым то, что было сломано;

Соедини то, что было разделено.

Всей силой земли и моря,

Всей энергией лун и солнца -

Сделай целым то, что было сломано;

Соедини то, что было разделено.

Таково наше желание, такова наша воля,

Пусть свершится то, что предначертано,

Пусть исполнится наше заклинание.


Начиная песнь, Латифа выпустила кольцо в воздух над костром. Оно повисло в нескольких дюймах над неподвижным треугольником. Последние лучи солнца погасли, и комнату залил лунный свет. Серебристое сияние Гладриэль смешалось с теплотой света Магниссона — большая из двух лун поднялась над горизонтом. Когда Латифа выкрикнула последние слова, треугольник и круг с громким щелчком соединились. В тот же миг Изабо ощутила какое-то изменение в атмосфере, а песнь Ключа превратилась в тихую колыбельную.

Пять ведьм смотрели, как талисман парит над углями, круг, пересеченный сторонами треугольника. В лунном свете знаки, вырезанные на плоских поверхностях, казались глубокими ямами. Сделав неуловимый жест и пробормотав какое-то слово, Латифа вернула на место отводящее глаза заклинание, потом осторожно повесила ключи на край круга.

Несмотря на то что Изабо собрала всю свою волю в кулак, она не могла сосредоточить внимание на кольце. Девушка смутно видела, что там, где кольцо раньше было пустым, теперь пересекали его металлические полосы, но ее взгляд проскальзывал мимо, прежде чем она успевала разглядеть их. Латифа улыбнулась ей чуть усталой улыбкой.

— Готово, — сказала она. — Ключ еще не завершен, но у нас есть две его части, а третья находится в руках Мегэн. Мы сейчас гораздо ближе к тому, чтобы освободить Лодестар, чем были за все эти шестнадцать лет.

— Будем надеяться, что осталось уже недолго, — сказал Прионнса Равеншо. — Лодестар уже слишком давно находится под землей.

Они все потянулись и зашептались, и Латифа разомкнула кинжалом магический круг и позволила им встать и разойтись. Изабо было велено затоптать огонь и прибраться в комнате, пока остальные по одному начали расходиться. В конце концов осталась одна Латифа, придирчиво наблюдающая за тем, как Изабо подметает пепел при помощи маленького совочка и щетки, которые она захватила с собой, думая, что ей предстоит чистить, печь.

— Теперь можешь пойти поесть, — улыбнулась ей Латифа. — Мне пришлось заставить тебя поголодать, пока не закончились Купальские обряды, но теперь для сегодняшних празднеств тебе понадобятся все твои силы. Ночь будет длинной.

КУПАЛЬСКАЯ НОЧЬ

Айен Мак-Фоган очнулся от прикосновения к его плечу. Управляющий его матери, Хан'тирелл, проскользнул в его комнату без единого звука. Айен вздрогнул и перевернул чернильницу. Темно-синяя река в одно мгновение растеклась по всему столу.

— Хан'тирелл, — сказал он, промокая разлитые чернила. — Как т-ты меня н-напугал! Что случилось?

— Ваша мать просит доставить ей удовольствие вашим присутствием в тронном зале, — ответил управляющий с резким акцентом. Его угловатое свирепое лицо и загнутые рога не вязались с его вежливыми манерами и выражением, точно так же, как и три длинных параллельных шрама на каждой впалой щеке, белевших на его коже. Айен боялся Хан'тирелла, который был знаменитым среди своих сородичей воином. Он отлично знал, что управляющий относится к нему с презрением.

— З-замечательно, скажи моей м-матери, что я сейчас приду, — сказал он, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровие.

— Как прикажете, милорд.

Хан'тирелл вышел столь же бесшумно, как и появился.

Айен мгновенно поднялся на ноги и поспешил в свою спальню, на ходу снимая перепачканную чернилами рубаху. Из кувшина, стоявшего на столике, он налил воды в таз, расписанный узором из чертополохов, и принялся решительно оттирать лицо и руки. Пригладив пятерней свои мягкие каштановые волосы, он натянул чистую рубаху. Немного подумав, он сменил свой старый потертый килт на пару бархатных черных штанов с пурпурной каймой на коленях, пурпурный с черным камзол и расшитые чертополохами чулки. Лучше не давать матери никакого повода придраться к нему. Она была не в духе с тех самых пор, как месмерды рассказали ей о гибели своих яйцебратьев в Лесу Мрака. Целый выводок месмердов погиб от руки Мегэн Ник-Кьюинн и ее спутников, в результате чего вся раса удалилась в болота, чтобы оплакивать своих погибших сородичей. Остались лишь те, кто был на службе у банприоннса, а это означало, что многие планы Маргрит пришлось отложить.

Айен по широким коридорам добежал до великолепной широкой лестницы и поспешил вниз так быстро, как только мог. Никто не осмеливался заставить банприоннса Эррана ждать, если хоть как-то мог этого избежать. Когда он приблизился к огромной двустворчатой двери в тронный зал, его шаги замедлились, и он нервно пригладил волосы и одернул одежду, прежде чем толкнуть двери.

Его мать полулежала на пурпурных подушках своего резного позолоченного трона, разглядывая кольца, украшавшие почти каждый ее палец. По обеим сторонам стояли шеренги солдат, облаченных в длинные белые плащи, кольчуги и шарфы. Их плащи и стяги были украшены алыми крестами. Во главе их стояла Бертильда. Ее плотное одеяние не могло до конца скрыть того факта, что левой груди у нее не было.

Айен остановился в нерешительности, но быстро взял себя в руки. Стараясь ступать с величавым достоинством (и отчетливо сознавая, что выглядит полным болваном), Айен прошел в центр комнаты и поклонился, проговаривая про себя: правую ногу вперед, левую поставить, согнуть правую в колене, сделать жест левой рукой...

— Дорогой, твой поклон с каждым днем становится все более аристократическим, — промурлыкала его мать. — Ты начинаешь больше походить на Мак-Фогана. Поклонись своей невесте.

Айен остолбенел. Выпрямившись, он быстро оглядел зал и увидел стройную белокурую девушку, сидящую на одном из шезлонгов, расставленных вдоль стены. На ней было скромное серое платье, волосы прикрывал серый чепец. Она походила скорее на горничную в сельском доме, чем на банприоннса. Рядом с ней сидела женщина с суровым лицом и явно заметной щетиной, торчащей с подбородка.

Айен поклонился, с ничего не выражающим лицом, так грациозно, как только мог. Девушка довольно робко поднялась и сделала реверанс.

— Эльфрида Элиза Ник-Хильд, я имею огромное удовольствие представить моего сына, Прионнса Айена Стратклайда Мак-Фогана, наследника Башни Туманов и всего Эррана. Эльфрида, — дочь и единственная наследница Дитера Мак-Хильда, бывшего Прионнса Тирсолера.

Айен скорее почувствовал, чем увидел, как поза солдат стала еще более застывшей, а худенькая фигурка его невесты напряглась.

— Айен, твоя невеста проделала долгий путь, чтобы соединиться с тобой. Ей нужно отдохнуть перед церемонией, чтобы предстать на ней во всей своей красоте. Свадьба будет сегодня, в семь часов вечера. Подготовься.

Чувствуя, как стремительно забилось его сердце, Айен склонил голову в знак согласия, бросив украдкой еще один быстрый взгляд на свою будущую жену. Все несколько месяцев, прошедшие с тех пор, как его мать сказала ему, что устроила его брак с Ник-Хильд, Айену снились кошмары об огромной энергичной девице, которая обойдет его в верховой езде, в стрельбе и в борьбе. Мак-Хильды были потомками Бертильды, величайшей воительницы, которую когда-либо знал мир, известной своей безжалостностью и огромной силой. Эта Ник-Хильд была маленькой, с острым личиком и огромными испуганными серыми глазами. Айен почувствовал, что нервозность его, как рукой сняло, и осмелился быстро улыбнуться ей, пока его мать была занята беседой с бородатой фрейлиной. К его радости, она улыбнулась в ответ, и ее довольно некрасивое лицо стало нежным и милым.

— М-могу я показать вам ваши к-комнаты, м-миледи? — спросил он.

— Можешь, — отозвалась его мать, бросив быстрый пронзительный взгляд на них обоих. — Она будет жить в твоих комнатах, Айен. Я хочу, чтобы наследник был зачат как можно скорее. Надеюсь, твои комнаты в подобающем виде, чтобы их можно было показать твоей невесте?

Айен залился мучительным румянцем, подумав о побросанной как попало перепачканной в чернилах одежде, о столе, заваленном книгами и бумагами, теперь в пятнах от чернил, о своей неубранной постели.

— Насколько я понимаю, нет, — улыбнувшись, произнесла Маргрит. Она повернулась к бородатой женщине и доверительно сказала: — Говорят, яблочко от яблони недалеко падает. Отец моего сына был захудалым лордом, куда больше интересующимся охотой да тем, как бы зажать в углу очередную приглянувшуюся ему служанку, чем делами государства. Боюсь, что Айен унаследовал его недостатки.

На этот раз Айен покраснел до корней волос, его пальцы невольно сжались в кулаки. Маргрит улыбнулась и проворковала:

— Летите, мои маленькие голубочки. Эльфрида, дорогая, мы должны подобрать тебе какое-нибудь более подходящее платье. Ты выглядишь, как служанка. Я пошлю тебе свою швею. А пока, Айен, постарайся не набрасываться на нее. Она станет твоей всего через несколько часов, вот тогда и лишишь ее девственности. Мы должны быть уверены, что она все еще девица, когда вы будете произносить брачные обеты.

Айен увидел, как девушка залилась краской и смущенно опустила глаза, и с горечью подумал, почему его мать всегда была такой грубой, когда все считали ее тактичной и деликатной. С еще одним коротким поклоном он протянул Эльфриде руку. После недолгого колебания она вложила свои пальчики в его ладонь. Они были холодными и дрожали. Айен подавил побуждение ободряюще сжать их и повел ее в коридор.

По дороге к его покоям они не сказали друг другу ни слова. Айен метался между мыслями о побеге и желанием утешить ее. Лишь уверенность в том, что его мать пошлет за ним в погоню месмердов, удержала его от немедленного бегства. Красный от смущения, он провел ее в неубранную гостиную.

— П-прошу п-прощения, я не з-знал, что вы должны п-приехать.

Она обеими руками сняла свой чепец, скрывавший волосы цвета бледного золота, безжалостно перетянутые на затылке черной лентой. Ее личико было таким маленьким и бесцветным, что эта прическа совершенно ей не шла — глаза казались слишком большими. Когда он протянул руку, чтобы взять у нее чепец, она испуганно сжалась и едва не отшатнулась от него.

Он мучительно думал, что сказать.

— Н-неужели никто из вашей семьи не п-приехал, чтобы посмотреть на вашу с-с... — он на миг запнулся, потом все же выдавил — свадьбу?

Она покачала головой.

— У меня нет семьи, — тихим голосом сказала она. — Все погибли в беспорядках. Моя мать умерла, когда я родилась, а отец — вскоре после нее.

Айен проклял себя за неловкость. Его учили истории и политике всех стран на Дальних Островах. Он знал, что королевскую семью Тирсолера давно свергли, а вместо нее страной управлял Совет, выбираемый из воинов и жрецов. Несмотря на несколько успешных восстаний, поднятых Мак-Хильдами, Совет снова и снова свергал королевскую власть и уже больше двадцати лет непререкаемо правил в стране. Наследник трона, Дитер Мак-Хильд, погиб больше пятнадцати лет назад, пытаясь вырваться из тюрьмы, в которой жил всю свою жизнь. В то время Эльфриде должно было быть около трех лет, ибо сейчас ей было восемнадцать. Она выглядела моложе своего возраста. Он подумал, что она, вероятно, родилась и росла в той же самой тюрьме, что и ее отец, и почувствовал, как в его сердце шевельнулась острая жалость.

В тот же миг Эльфрида подняла глаза. Ее нежные бледные губы были решительно сжаты.

— Филде и Совет отлично обращались со мной. Они кормили и учили меня за счет народа, и я благодарна им за это. Моя жизнь была легкой и безмятежной по сравнению со многими добродетельными людьми, и я возношу благодарности и благословения нашему святому Господу за то, что мне оставили жизнь, несмотря на запятнанное колдовством прошлое моей семьи.

Айен довольно пугливо оглянулся по сторонам, потом громко сказал:

— Я хочу кое-что п-подарить вам, миледи. — Он быстро завел красивую музыкальную игрушку и поставил ее играть вальс. Потом он взял Эльфриду за руку и прошептал ей на ухо: — Вы не можете не п-понимать, что вы — один из последних оплотов м-ма-гии! Не позволяйте, чтобы моя м-мать услышала, как вы г-говорите о своем «запятнанном прошлом». Она будет очень с-сердита, и, п-по-верьте мне, ее лучше не с-сердить.

Эльфрида метнула на него взгляд своих огромных серых глаз и прошептала в ответ:

— Она что, подслушивает за вами в ваших комнатах?

— Она подслушивает везде, — шепотом ответил Айен.

Эльфрида кивнула.

— Я к этому привыкла. В Брайде за мной вечно шпионили. Вы должны рассказать мне, что мне разрешается говорить и делать. Не бойтесь, я не забуду.

Чувствуя, что его невеста с каждой минутой нравится ему все больше и больше, Айен за руку отвел ее к амбразуре окна, и они уселись за необъятными занавесями.

— Н-никогда не вздумайте не согласиться или не подчиниться ей, — зашептал он. — Н-никогда не позволяйте отразиться на в-ва-шем лице ни одному чувству, которое она не х-хочет видеть. Вы должны с-скрывать ваши настоящие мысли, а это трудно, ибо она м-может прочитать ваши мысли, если вы не б-будете осторожны. Она считает, что вы сильны в магии. Это так?

Ее лицо напряглось.

— Не знаю. Меня никогда не учили. Иногда... иногда я просто знаю всякие вещи...

В Брайде тех, кого подозревали в колдовстве, сжигали. Айен знал это и сжал ее руку. Она не ответила на его пожатие.

— Вы д-должны учиться так быстро, как т-только можете. Я буду помогать вам, когда с-смогу.

Она кивнула, и он придвинулся к ней ближе. Ее кожа была восхитительно гладкой и безупречной, и от нее исходил какой-то еле уловимый свежий запах. Он ощутил, как у него внутри все сжалось от желания и плохого предчувствия, и немного отодвинулся. Она подняла на него блестящие серые глаза, и он робко спросил:

— Что вы д-думаете по п-поводу этого б-б-брака?

— Я благодарна Филде за то, что она устроила для меня такой выгодный брак. Я возношу благодарности нашему Святому Отцу за его благословение и прощение и молюсь, чтобы я оказалась достойной этого. — Ее речь снова стала гладкой, точно она повторяла что-то, заученное наизусть.

— Вы не х-хотите... разве вы не... не боитесь? Т-так далеко от родины?

— Я счастлива, что больше не в Тирсолере! — с неожиданной яростью сказала она. — Как бы ужасно здесь ни было, хуже, чем в Брайде, быть уже не может!

Айен уже хотел задать ей еще один вопрос, когда почувствовал, как занавесь немного приподнялась, как будто от сквозняка.

— Посмотрите, Эльфрида! Видите этих летящих лебедей? Разве они не п-прекрасны?

Эльфрида бросила на него острый взгляд, потом извернулась на своем сиденье так, как будто смотрела на затянутый дымкой Муркмайр. За озером над болотами клубился серый туман, но в ясном небе летели два лебедя, и розовые и малиновые перья их крыльев пылали в предзакатном свете. Девушка издала крик искреннего восхищения и встала на сиденье коленями, глядя на то, как они исчезали за украшенными причудливым орнаментом минаретами Башни Туманов.

Айен отдернул занавеси и с легкой дрожью в голосе сказал:

— А т-теперь мне лучше оставить вас, миледи, ибо вы, должно быть, очень устали и хотите принять ванну и отдохнуть. Прошу простить беспорядок в моих комнатах, я сейчас же пришлю сюда горничных...

Как он и ожидал, Хан'тирелл вошел в его комнату и сделал вид, что собирает разбросанную одежду.

— Ах, Хан'тирелл, ты как всегда очень вовремя. Миледи Эльфриде нужна помощь. Оставляю ее в твоих надежных руках.

Еле заметное удивленное выражение, мелькнувшее на лице Хан'тирелла, доставило Айену невероятное удовольствие. Ибо, возможно, впервые за эти двадцать три года Айен взял верх над управляющим, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы лицо не выдало его чувств. Только выйдя из комнаты, он позволил себе легкую улыбку и поспешил по бесконечным коридорам в Башню, где располагалась Теургия его матери. Перед старинной дверью, обитой железом, не было ни одного стражника, поскольку Маргрит была совершенно уверена, что ее невольные ученики больше не станут пытаться бежать после закончившейся столь плачевно последней попытки.

Айен с легкостью отпер замок и проскользнул внутрь. Затем он запер за собой дверь и повернулся к детям, заполнявшим комнату, приложив к губам палец. Никогда нельзя было знать, подслушивает его мать или нет.

По всем стенам комнаты на книжных полках были в беспорядке набросаны книги и свитки. Большую часть комнаты занимал длинный стол, весь в кляксах и царапинах. На буфете лежал каравай черного хлеба, обкромсанный тупыми ножами, и стоял кувшин с холодной водой. Айен пожалел, что не догадался прихватить с собой какое-нибудь угощение для ребятишек. Его мать считала, что держать невольных учеников впроголодь было действенным способом подчинить их себе.

Большинство младших детей с надеждой сгрудилось вокруг Айена, когда он подошел поближе к очагу, так что ему пришлось покачать головой и показать им свои пустые карманы, прежде чем они выпустили его. Бормоча извинения, он подошел к креслу у дальнего конца стола, где сидел высокий мальчик, бесцельно играющий в карты с тремя ребятами помладше.

Дуглас Мак-Синн улыбнулся ему, сверкнув глазами цвета морской волны, и махнул левой рукой. Три других мальчика немедленно сорвались со своих мест и затеяли у окна очень шумную игру. Под прикрытием их смеха Айен прошептал:

— Она з-здесь.

Дуглас мгновенно понял, кого он имеет в виду, и подумал: пора уходить.

Не думаю, мысленно ответил Айен. Сейчас ядолжен быть занят приготовлениями к свадьбе. Скоро меня хватятся. Думаю, нам надо еще немного подождать.

Но не можешь же ты жениться на этой огромной грудастой блондинке!

Айен улыбнулся, потом прошептал:

— Она действительно блондинка, но не такая уж огромная.

— Ты видел ее?

— Да. Ее з-зовут Эльфрида. С ней примерно шестьдесят солдат, и, очевидно, еще около тысячи м-маршируют по б-болотам. Это просто безумие! Моя м-мать, должно быть, отправила болотников провести их, иначе они н-никак не смогли бы п-пройти через болота. Я готов поклясться, что она д-дорого взяла с них за свою помощь.

— Тысяча! Не слишком-то много.

— По-моему, к-камеристка Эльфриды говорила, что точно такой же по размеру дивизион п-пытается перейти Великий Водораздел, чтобы напасть на Б-блессем из Эслинна.

— Даже если они припасли веревки и лестницы и солдаты будут взбираться по ним, все равно у них уйдет много времени, — со знанием дела сказал Дуглас. Он сам как-то раз пытался взобраться по склону утеса в триста футов высотой и знал, что это нелегкая задача.

— Да, это так, но кто з-знает, когда они начали? — заметил Айен. — Сегодня К-купальская Ночь. Они могли начать переходить Великий Водораздел, когда т-таял снег. Именно тогда моя м-мать заключила с ними союз, значит, тогда их планы должны были быть близки к воплощению. Им очень просто спрятаться в Эслинне, поскольку н-немногие сейчас живут в лесах.

Дуглас кивнул, его лицо было угрюмым.

— Ты прав. Мы действительно не имеем об этом никакого понятия.

— Я п-попытаюсь выяснить у Эльфриды.

— Но она же из Тирсолера! Ты не можешь доверять ей!

— Д-думаю, что смогу, — задумчиво сказал Айен. — Но не с-сейчас. Хотя она не испытывает н-никакой любви к Филде, Дуглас. Подумай об этом. Церковь свергла ее семью, а ее саму всю жизнь д-держала в тюрьме. Все, чего она хочет, это быть подальше от них.

— Готов биться об заклад, что она хочет восстановить в Тирсолере монархию, — воскликнул Дуглас. — Тогда она станет банприоннса.

— М-может быть. Кто знает? Но я думаю, она б-будет нашей союзницей.

— Ты не можешь рассказать ей о наших планах побега!

Айен предостерегающе приложил палец к губам, чтобы его друг говорил потише.

— Я не с-скажу ей, — ободряюще прошептал он. — По крайней мере, пока. Но сегодня вечером она с-станет моей женой. Когда-нибудь мне все равно п-придется рассказать ей.

— Так скоро? Сегодня?

— Да, моя м-мать не любит терять времени. Кроме того, сегодня Купальская Ночь — думаю, она всегда х-хотела, чтобы я п-прыгнул через костер именно сегодня, она очень строго придерживается т-традиций.

— Ох, Айен, мне так жаль! Ты точно уверен, что не хочешь бежать сегодня?

— Нет. Думаю, что все б-будет лучше, чем я п-представлял.

— А, значит, она красотка, — поддразнил его Дуглас.

— Нет, не к-красотка, но очень милая девушка и куда умнее, чем кажется на первый взгляд. Мы оба зависим от желаний и амбиций других людей, по крайней м-мере, это у нас общее.

— Сегодня вечером, — пробормотал Дуглас.

— Да. М-может быть, вам разрешат п-посмотреть. Моя м-мать позаботится, чтобы все было как можно более п-пышно. Может быть, я и всего лишь сын мелкого лорда, но все-таки п-потомок Фоган. — В его голосе снова прозвучала горечь. — Я п-попрошу у м-ма-тери разрешения. П-пора воплотить парочку наших планов.

Он попросил у матери разрешения сразу же, указав на то, как разумно было бы дать ученикам чуть больше свободы и привилегий теперь, когда они поняли, что неповиновение ни к чему не приведет.

— Разве Фоган не г-говорила, что удар стальным кулаком, сразу же за к-которым следует поглаживание бархатной перчаткой, лучший способ сломить человеческий д-дух?

— Фоган этого не говорила, но тем не менее это мудрый совет, — скривившись, сказала его мать. — Похоже, ты, наконец, начал кое-что соображать, Айен. Последние несколько месяцев я была тобой довольна, ты был разумным и делал то, что я тебе приказывала, не дуясь и не раздражаясь, чего я терпеть не могу.

— Спасибо, м-мама, — ответил Айен. Несмотря на все его усилия, язык у него заплетался. Поколебавшись, он сказал: — Мне пришло в голову, м-мама, что ученикам не п-повредят небольшие п-прогулки в саду или на озере. Сейчас лето, а они все такие... б-бледные и худые. Разве не ты не раз говорила мне, что нужно т-тренировать тело так же, как и душу, что истинные ведьмы должны быть столь же сильны физически, как и д-духовно?

— Да, я действительно это говорила, Айен, — потеплевшим голосом сказала его мать. — Я всегда сокрушалась, что ты все время сидишь, зарывшись в своих книгах. Чтобы полностью реализовать свой потенциал, нужны не только душевные, но и физические силы тоже.

— Еще я п-подумал, что, может быть, дети с-станут счастливее и спокойнее, если п-полюбят болота так же, как и м-мы. Если бы они только видели, как к-красиво там сейчас, когда молодые лебеди только начали учиться плавать и зацветают золотарник и мурквоад.

— Верно, верно, — пробормотала Маргрит. — Только я не верю, что они не попытаются бежать.

— Как они могут бежать? — пожал плечами Айен. — Они ничего не знают о потайных т-тропках и проходах, а м-месмерды всегда чувствуют, когда кто-то проходит по их т-территории...

— А болотникам приказано не пропускать никого без моего разрешения. Ты прав. Если ты или кто-нибудь из колдунов все время будет с ними, не вижу никакой причины, почему бы им не погулять на воздухе и не насладиться красотами наших топей. Я распоряжусь.

— М-может быть, как часть свадебных т-торжеств? — предложил Айен. — Свадебный п-пикник?

Его мать решительно покачала головой.

— Нет, вполне хватит того, что им разрешат выйти из Башни Теургии, чтобы посмотреть на твою свадьбу. Слишком много уступок за такое короткое время приведут лишь к тому, что они начнут позволять себе вольности. Скажи Хан'тиреллу, чтобы приглядывал за ними повнимательнее, и вели подыскать им приличную одежду. Да, пусть выберет самых хорошеньких девочек в служанки Эльфриде. У нее нет никого, кто нес бы ее шлейф, и вообще никаких слуг, кроме этой ужасной бабищи с бородой. Она что, ничего не слышала о том, что ее можно выщипывать? Эти тирсолерцы не имеют никакого понятия о вкусе. Я не пущу эту бородатую страхолюдину на свадьбу, можешь быть в этом уверен!

— Да, м-мама, — кротко отозвался Айен и удостоился еще одного одобрительного взгляда банприоннсы.

— Значит, тебе понравилась твоя невеста, Айен?

Он глубоко вздохнул, прежде чем ответить, тщательно выбирая слова.

— Да, м-мама, теперь, когда я все обдумал, вполне понравилась. Она из очень хорошей с-семьи, но никогда не сможет в-во-зомнить себя значительнее, чем Эрран, поскольку в своей стране б-была отверженной. У нее есть Талант, я уверен в этом, но ее никто не учил, и она будет рада тому, что мы дадим ей, а мы с легкостью сможем слепить из нее все, что нам б-будет угодно. Она была несчастна в своей с-стране, поэтому очень рада оказаться здесь и не будет все время тосковать по дому и семье. Думаю, она мне подойдет.

Маргрит, помедлив, кивнула.

— Похоже, ты становишься мужчиной, сын мой, — сказала она. — Посмотрим, завершит ли женитьба этот процесс.

Айен кивнул головой в знак согласия, изо всех сил стараясь не показать своего ликования. Он так легко получил то, что хотел! Воистину, его попытки копировать поведение Дугласа, которые он предпринимал последние несколько месяцев, уже начали приносить свои плоды. Теперь все, что ему оставалось сделать, это вытерпеть свадебную церемонию, провести ночь со своей женой (задача, которую Айен уже начал нетерпеливо предвкушать) и ждать, когда представится возможность освободиться.


Изолт проснулась от того, что мать поцеловала ее в лоб. Удовлетворенная, Изолт растянулась на солнышке. Поляна была увешана цветами, а под огромными деревьями были расставлены яства, приготовленные к свадебному пиру. Мегэн и Зажигающая Пламя отвели ее к пруду и вымыли душистым мылом с травами, которое сделала Мегэн. Изолт вышла из пруда на траву, а Зажигающая Пламя взяла ее мокрые волосы в ладони и высушила так, что они превратились в густые огненно-рыжие локоны, струящиеся у нее по спине. Облачная Тень протянула ей подвенечное платье — голубое, словно летнее небо, расшитое белыми и лимонно-желтыми луноцветами, поднимающимися от подола вверх и обвивающимися вокруг выреза. На ней не было никакой другой одежды, ноги были босыми, на одной руке поблескивал лунный камень, на другой вспыхивал золотом драконий глаз.

С поляны донесся смех и дробь барабанов хобгоблинов. Клюриконы начали играть на дудочках, напомнив Изолт о праздновании Бельтайна, когда они с Лахланом танцевали и любили друг друга в первый раз. Она потягивала вино, чувствуя, как внутри нее растекается тепло, и удивлялась собственной безмятежности. Она никогда не собиралась выходить замуж, и вот сейчас лишь считанные минуты отделяли ее от свадьбы.

Мегэн затянула слова свадебного обряда, и Изолт с Лахланом, взявшись за руки, встали у костра. Они принесли свои обеты в тот самый миг, когда солнце заходило за горизонт, и поляну залило золотым светом. Над Холмом Селестин висели две луны, круглые, точно монеты.

Изолт и Лахлан трижды обежали вокруг костра, поднося правую руку к пламени, потом развернулись и сделали еще три круга, в обратную сторону. Лахлан развернул Изолт, и она, схватившись за свой венок, еще три раза обежала вместе с ним вокруг костра. Хобгоблины забарабанили в бешеном ритме, клюриконы задули в свои деревянные флейты, а Зажигающая Пламя неожиданно издала долгий торжествующий вопль. Все засмеялись, а Лахлан притянул Изолт к себе, поцеловал ее в губы и приготовился прыгать через костер. Сначала он заколебался, но Изолт прошептала ему на ухо:

— Если ты воспользуешься своими крыльями, все будет в порядке, глупый!

Он метнул на нее сердитый взгляд и побежал вперед так быстро, что она чуть не упала. Когда они прыгали через костер, он расправил оба крыла и впервые за все время с силой взмахнул ими. Они с Изолт взлетели над пламенем, которое зашипело и затрещало, и на этот раз Изолт остановилась в замешательстве.

— Ты летел! — закричала она. — Лахлан, ты почувствовал это? Ты по-настоящему летел!

Он крепко схватил Изолт за руку, так что она ахнула, и сгреб ее в объятия, целуя, к огромному удовольствию нисс, которые порхали у них над головами, точно стрекозы.

— Вы поклялись быть верными друг другу, заботиться друг о друге и уважать друг друга, живя и любя с бесстрашием, добротой и верой, — сказала Мегэн. — Вы набрались сил от плодов земли, вы дышали воздухом, пили воду и бросали вызов пламени. Пусть же теперь ваша кровь смешается и прольется, скрепляя ваш обет.

Лахлан, посерьезнев, лезвием своего сан-до сделал небольшой разрез на своем пальце и на пальце Изолт, и они прижали свои ранки друг к другу над костром так, что капля крови упала в огонь.

Мегэн сказала:

— Как смешивается ваша кровь, так соединяются ваши жизни и судьбы. Да будет ваш путь свободным от камней и шипов!


Огромная площадь в Дан-Горме была залита светом бесчисленных фонарей и забита людьми. Все пришли посмотреть на Летнюю Ярмарку, фестиваль циркачей. Проводящие большую часть года в дороге, циркачи, менестрели и трубадуры собрались со всех концов Эйлианана и Дальних Островов, чтобы обменяться умениями и побороться друг с другом. Множество старых друзей вновь соединялись на короткое время Летней Ярмарки, а город был всегда полон путешественников, пришедших и приехавших сюда, чтобы смотреть, слушать и удивляться.

Фургоны Энит Серебряное Горло и Моррелла Огнеглотателя заняли одно из лучших мест на площади, а циркачи воспользовались возможностью и продемонстрировали перед собравшейся толпой несколько своих самых изумительных сценок. Дайд жонглировал мечами с такой скоростью, что дух захватывало; Моррелл глотал пылающие факелы и изрыгал пламя, точно дракон; Нина кувыркалась, вертелась колесом и прыгала через горящий обруч, а Энит пела душещипательные любовные песни, от которых очень у многих на глаза навернулись слезы. Теперь она сидела на ступеньках своего фургона и степенно обменивалась приветствиями с проходящими мимо циркачами. Никто не заметил, как идущий мимо купец украдкой сунул ей прямо в руки объемистый пакет. Все глаза были прикованы к огромному языку пламени, который выдыхал Моррелл.

Дайд поймал свои сверкающие мечи и раскланялся, а потом под бурю аплодисментов и свистков выбежал из круга, где шло представление, и юркнул обратно в свой фургон.

— Переулок Медников, на закате, — вполголоса произнесла его бабка, когда он поднимался мимо нее по ступеням фургона. Он ничем не показал, что слышал ее.

Через двадцать минут Дайд вышел из фургона в абрикосовые сумерки летнего вечера. Свой небесно-голубой с малиновым костюм он сменил на пару коричневых штанов и стал похож скорее на писаря или приказчика, чем на циркача.

— Пойду гляну, не приехала ли телега Айвена Желтобородого, — крикнул он бабушке, которая еле заметно кивнула, продолжая помешивать кипящее над огнем рагу. Он нырнул в толпу, пробираясь сквозь неразбериху фургонов. Время от времени он останавливался поболтать с кем-нибудь из знакомых циркачей, окидывая окружающих его людей острым взглядом и мысленно прощупывая их. Удостоверившись, что никто не идет за ним и не обращает на него никакого внимания, он выбрался с площади и пошел по городским улицам.

К тому времени, когда солнце начало клониться за горизонт, он был в квартале кузнецов, шагая по ступеням, ведущим к Переулку Медников. Дети и собаки наслаждались теплым вечером, играя на улицах, а несколько женщин высовывались из окон, собирая белье, развешанное на веревках, словно карнавальные флаги. У Дайда сильно колотилось сердце, но он не чувствовал тревожного холодка, который означал бы близкую опасность. Он остановился на углу и как бы ненароком оглянулся, потом зашагал по темному маленькому переулку.

Большинство кузниц было закрыто из-за позднего времени, но в дальнем конце переулка одна высокая дверь была открыта. Дайд подошел к ней, поколебался, точно пытаясь принять какое-то решение, потом открыл ее и шагнул внутрь.

Оказавшись во мраке кузницы, он тотчас же сбросил с себя маску случайного прохожего. Он взглянул в глазок, хитрым образом спрятанный в стене, а старик, сидящий на скамье и занятый починкой пряжки, закрыл двери и окна. Удостоверившись, что все в порядке, они немного расслабились, и старик сделал Дайду знак проходить в комнаты.

Они поднялись по лестнице на чердак, и старик вытащил секретную панель, за которой в потолке обнаружилась узкая полость. Сверху была солома, снизу — штукатурка и балки, и в полости, казалось, еле-еле мог бы спрятаться один человек. Дайду предстояло пробраться по центральной балке, которая проходила по всему ряду домов в этом квартале. Один неверный шаг — и его нога, проломив потолок, угодила бы к кому-нибудь на чердак.

Он поблагодарил старика, одним гибким движением забрался в дыру на потолке и пополз. Медленно и с огромными усилиями продвигаясь вперед, он изо всех сил старался не чихнуть, потому что в нос ему постоянно лезла солома. Когда наконец он добрался до места своего назначения, колени у него дрожали. Он осторожно открыл панель и выбрался на чердак.

Дайд поспешил по лестнице вниз, прислушиваясь к малейшему шороху, и юркнул через пустой дом в винный погреб. Он уверенно отыскал ложную винную полку, отодвинул ее и проскользнул в еще один большой подвал, освещенный одним-единственным фонарем. Там его уже ждали двенадцать товарищей-повстанцев, переодетых в форму Красных Стражей. Они сгрудились вокруг него, хлопая его по спине и спрашивая о Нине и Энит. Дайд пережил вместе с ними немало приключений, поскольку большинство ведьм привозили на казнь в Дан-Горм, поэтому здесь, в столице, повстанцы были наиболее активны. Среди всего прочего они спасли от ужасной смерти множество ведьм и колдунов.

Дайд поспешно переоделся в красный килт и куртку. Из сумки он вытащил меч, завернутый в красный плащ, заткнул его за пояс и щегольски набросил плащ на плечи. Вызвав дружный смех повстанцев, он сделал несколько жеманных шажков, помахивая плащом, и сказал:

— О да, я просто прекрасный солдат! Такой хорошенький в своих прелестных малиновых нарядах!

Несмотря на то что Дайд волновался о том, как пройдет предстоявшее им дело, он знал, что должен поддерживать дух своих людей.

В погребе был люк в потолке, выходивший на пол склада в казарме Красных Стражей. Когда-то в этих казармах размещались Телохранители, личные гвардейцы Ри. После того, как их распустили, помещения заняли Стражи Банри. Никто из Телохранителей не догадался передать секреты военного штаба своим преемникам, и теперь об этом подвале знали лишь повстанцы — благодаря Дункану Железный Кулак.

Дайд первым вскарабкался наверх, осторожно отодвинув старую мебель, прикрывавшую люк. Он стоял на страже, а мятежники по одному выбрались вслед за ним во тьму склада. Снова замаскировав вход, они бесшумно один за другим выбрались в небольшой огороженный дворик. Из-за стены доносились крики и удары — солдаты баловались с оружием.

Оглядевшись, чтобы удостовериться, что во дворе никого нет, повстанцы пошли вперед. Теперь уже было действительно опасно, ибо они находились в самом сердце оплота их врага. К счастью, казармы были почти безлюдны, поскольку на время Купальских празднеств множество солдат отправилось в подкрепление дворцовой и городской страже.

Именно с этого мгновения в игру предстояло войти Госпоже Удаче, а Дайд, в отличие от своего отца, не был игроком. Он любил твердую уверенность. Сжав челюсти, циркач повел своих людей на главную площадь, где тренировались солдаты. Тринадцать повстанцев передвигались неторопливо, настороженно глядя вперед, и, никем не замеченные, обогнули площадь и вышли к стене. Дайд облегченно вздохнул и обнаружил, что ладони у него взмокли от пота.

Они подошли к башне, где держали узников. Дайда с головой накрыла волна отчаяния и ужаса, и он решительно отгородил свой разум от царящей здесь обстановки. Несколько его товарищей тоже почувствовали эту гнетущую атмосферу и побледнели, но их шаги не стали менее уверенными, он был очень горд ими.

Повстанцы не стали выходить во двор перед Башней, а остались в полумраке коридора, карауля подходы с обеих сторон. Старая кухарка сказала им, что эль, в который она подсыпала одно из своих зелий, подействует через два часа, и они ориентировались именно на это время. Дайд мог лишь надеяться, что стражники не станут дожидаться смены, чтобы начать праздновать Купальскую Ночь.

Дверь башни распахнулась, и оттуда, шатаясь, вышел солдат, держась руками за живот. Они бесшумно шли перед ним, дожидаясь, когда он подальше зайдет в темноту, потом приблизились к нему и схватили за руку.

— Что случилось, солдат? Тебе плохо?

— Что-то не то... съел, — выдавил он. — Нам нужна... смена. Мы все... заболели... или отравлены. Надо позвать... на помощь.

Дайд легонько ударил его по затылку рукояткой меча, и тот упал на спину на руки одному из повстанцев.

— Запри его где-нибудь, — велел Дайд хмуро, — а потом жди. Через десять минут начинаем.

Когда они явились в караулку, доложив, что прибыли на смену, сидевший в передней комнате стражник был совсем зеленым и потным и все время зажимал ладонью рот.

— Благодарение Правде, вы пришли! Должно быть, последний бочонок эля был сделан из испорченного хмеля, потому что, скажу я вам, нам всем здесь худо, как проклятым кошкам!

По нему пробежала судорога, и он помчался в заднюю комнату, откуда донеслись звуки рвоты. Дайд подавил улыбку. Он не знал, как старая кухарка это сделала, но она выполнила свое обещание. Никто не задал сменщикам никаких вопросов; солдаты были слишком рады представившейся возможности отправиться в лазарет. Все двенадцать поплелись прочь, передав ключи Дайду и предупредив его, чтобы не притрагивался к элю.

Как только они исчезли из виду, Дайд расставил часовых, махнув рукой остальным, чтобы следовали за ним, и помчался по лестнице в камеры, расположенные наверху. Циркач не опасался, что кто-нибудь придет и помешает ему. В этом году в Башне находился всего лишь один узник, но достаточно важный, чтобы стеречь его приставили целый батальон стражников. Дайду очень хотелось поскорее освободить его и убраться прочь.

Узником был колдун по имени Гвилим Уродливый. Когда-то он жил в Башне Туманов, сбежав туда после Сожжения и найдя приют в единственной стране, которая до сих пор признавала магию. Через десять лет он покинул болота и присоединился к повстанцам, боровшимся против Оула. Он никогда не говорил о своей жизни в Эрране, но все знали, что это месмерды поймали его и отнесли к Красным Стражам. Никому не удавалось тронуть чертополох и не уколоться.

Дайду нравился смуглый молодой колдун, а его магию он находил очень полезной. Новость о том, что Гвилима Уродливого предали и бросили в тюрьму дожидаться сожжения на Купальском костре, привела его в ужас. Даже если бы Дайд и не питал к Гвилиму никакой симпатии и не испытывал нужды в информации об Эрране, он все равно убедил бы Энит организовать его спасение.

Колдун был в ужасном состоянии. Одну ногу ему раздробили в железном приспособлении, называемом «сапог», которое раскрошило кости ступни, лодыжки и голени. Лечением ужасной раны никто не озаботился, и Гвилим был почти без сознания. Все его тело покрывали синяки и порезы, и лишь один карий глаз широко раскрылся, когда дверь его камеры, лязгнув, распахнулась. Увидев Дайда, он улыбнулся, но тут же сморщился, поскольку от улыбки разорванные губы снова обожгло болью.

Дайд улыбнулся ему в ответ, кляня про себя Оула, который выбрал для пытки сапог и сделал их побег почти невозможным.

— Да, Гвилим, ты никогда не был особенно красив, но теперь твое прозвище принадлежит тебе по праву, — сказал он, занимаясь ранами колдуна. Он знал, что его пытали, и приготовился заранее. Он дал ему воды с сиропом из дикого мака и валерианы, потом велел своим людям крепко держать колдуна. Затем, сжав зубы, он вытащил кинжал и перерезал ногу Гвилима чуть ниже колена. Вызвав огонь, он прижег рану и перевязал ее бинтами, на которые разорвал свою рубаху.

— Молодчина, — хрипло сказал колдун. — Помогите мне подняться, быстро.

— Как им это удалось? — спросил Дайд, пытаясь скрыть сострадание.

— Месмерды дыхнули на меня, но предпочли предать меня мучительной смерти, а не дарить мгновенное блаженство их поцелуя, — угрюмо ответил Гвилим. — Думаю, ко всему этому приложила свою прекрасную руку Маргрит Эрранская. Я очнулся, когда они надели на меня сапог. Не слишком радостное это было пробуждение.

— Ты заговорил?

Гвилим покачал головой.

— Нет, хотя бы этого удовольствия я им не доставил. Они пообещали вздернуть меня на дыбу, если я не расскажу им о своих связях с повстанцами, но до Сожжения осталось всего лишь несколько часов. Скоро они должны попытаться еще раз выжать из меня эту информацию, если вообще собираются это делать.

— Тогда лучше побыстрее убраться отсюда, — ответил Дайд.

Они захватили для Гвилима солдатскую форму, но из-под килта торчал ужасный окровавленный обрубок, а лицо было слишком избито, чтобы обмануть даже самого невнимательного наблюдателя. Они никак не могли замаскировать его под солдата. Они спорили о том что же делать, когда Дайд услышал голос своего помощника, предупреждающий об опасности.

— Кто-то идет.

Дайд спрятался за дверь, сделав знак остальным, чтобы последовали его примеру. Гвилим устало сел на соломенном тюфяке, боль выгравировала на его лице глубокие складки, тянувшиеся от крючковатого носа ко рту. Он сардонически взглянул на свою отрубленную ногу, потом спрятал обрубок под тряпье, служившее ему одеялом.

Дверь камеры распахнулась, и внутрь вошел одетый в красное искатель, высокий и бледный как смерть мужчина с засаленными черными волосами, зачесанными назад с его бледного лба.

— Ага, ты очнулся, колдун, — сказал он. — Ну что, готов к новой встрече с Пытателем?

— А тебе-то зачем утруждаться? — грубо спросил Гвилим. — Ты же говорил мне, что я стану развлечением для толпы. Они явно предпочтут посмотреть, как человека сожгут целиком, а не по частям.

— Думаешь, им не все равно? Кроме того, они дважды подумают, как помогать мятежникам, видя, как великий колдун Гвилим Уродливый умоляет о пощаде..

— Ну уж нет, я не буду умолять, — ответил Гвилим в тот миг, когда рукоятка кинжала Дайда опустилась на затылок искателя. — А вот ты, думаю, будешь.

Он поднял руку и направил ее на обмякшую фигуру искателя, вытянув два пальца. Сосредоточенно нахмурившись, он пробормотал заклинание, и черты лица искателя начали расплываться, превращаясь в изрытую оспинами кожу и крючковатый нос Гвилима.

— Размозжите ему ноги, ребята. Пусть попробует, каково это, умирать в мучениях.

— Ты хочешь, чтобы его сожгли вместо тебя? — спросил Дайд, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Гвилим кивнул, его грубые черты на миг искривились в жестокой улыбке.

— Мне это кажется справедливым, а тебе? Это он надевал на меня сапог.

Дайд кивнул. Его люди стащили с искателя одежду и кинули смятый ворох Гвилиму. Свирепо ухмыляясь, они принялись топтать правую ногу бесчувственного искателя тяжелыми сапогами, пока она не превратилась в отвратительное месиво из крови и костей. Боль привела его в чувство, но они снова ударили его по голове, и он опять впал в забытье. Они поспешно переодели его в изорванные и окровавленные лохмотья колдуна и принялись уничтожать все следы своего пребывания в камере. Это означало, что отрезанную ногу Гвилима нужно было завернуть во что-нибудь и унести — задача, при мысли о которой всех замутило.

Они закрыли искателя в камере и протащили Гвилима по лестнице в караулку, где напряженно ждали остальные повстанцы.

— Как мы донесем его до подвала? — озабоченно спросил один из них.

Дайд нахмурился и сказал:

— Мы не можем тащить его через площадь в таком виде, — сказал он. — Придется прибегнуть к маленькому трюку. Мы можем сказать, что искателя поразил тот же недуг, что и стражей. Если бы это было действительно так, что бы мы стали делать? Вынесли бы его отсюда на носилках! Гвилим! Это заклятие, которое ты наложил на искателя, чтобы он выглядел точно так же, как ты... Можешь сделать то же самое с собой?

— То есть, чтобы я стал похож на него? — устало спросил колдун. — Ну разумеется. Не просто же так я прожил многие годы с самой королевой иллюзий. Я могу стать похожим на кого угодно. Это называется заклинанием красотки. Иллюзия длится не слишком долго, но для наших целей хватит.

— Тогда накладывай заклятие, а мы найдем тебе носилки. Мы вынесем тебя у них перед носом!


Очень усталая, Изабо вернулась на кухню, налила себе овощного супа и взяла хлеба, усевшись на дальнем конце длинного стола. Повсюду сновали слуги, и в кухне стоял гул от разговоров. Изабо не обращала на них внимания, жадно глотая суп и думая о том, что узнала в этот вечер. То, что Риордан Кривоногий оказался колдуном, стало для нее почти таким же потрясением, как и осознание того, что она принесла третью часть Ключа к самому порогу Банри. В кухню, взволнованно щебеча, впорхнула стайка служанок. Видя, что Изабо погрузилась в размышления, они окружили ее, затараторив наперебой.

— Ты уже видела их, Рыжая? — спросила веснушчатая Эдда.

— Они приплыли на огромном корабле с большими белыми парусами с красными крестами.

— Сначала им даже отказались открывать шлюзы.

— Бока их корабля все в дырах там, где Фэйрги пытались пробить их. Им пришлось заткнуть пробоины промасленной тканью, чтобы плыть дальше.

— Они всю дорогу сражались с Фэйргами! — воскликнула Элси.

— Погодите, вы о чем? — спросила Изабо. Нестройный хор голосов ответил ей.

— Тирсолерцы...

— ...приплыли на корабле...

— ...даже женщины у них в латах и с мечами...

— Они хотят снова начать торговлю...

— ...и вместе бороться против Фэйргов.

— ...госпоже Сани пришлось пойти на пристань, потому что портовые власти не впустили бы их без разрешения Ри, но он, бедняжка, лежит в лихорадке, и его нельзя тревожить!

— ...с ними жрец, и понюхала бы ты, как от него пахнет! Фу! — торжествующе закончила Эдда.

Изабо была столь же взволнована и заинтригована, как и они все. Это был первый контакт между Тирсолером и всем остальным Эйлиананом более чем за четыреста лет, настоящее историческое событие. Она часто раздумывала о запретной стране, которую было видно из некоторых мест ее родной долины. Выглядела она почти так же, как и все остальные страны, за исключением высоких церковных шпилей, возвышавшихся над каждой деревней. Поговаривали, что тирсолерцы должны были молиться в своих церквях целых три раза в день, а всех, кто отказывался, жестоко наказывали.

Изабо знала, что тирсолерцы отрицали философию ведьм, веря в сурового бога солнца, который строго наказывал их за малейший проступок. В отличие от ведьм, которые полагали, что все боги и богини суть разные названия и воплощения единого духа жизни, тирсолерцы верили в одного бога с одним именем. Они считали свои верования единственной истинной верой и полагали, что всех остальных людей нужно заставить поклоняться их богу. Много раз они пытались обратить в свою веру соседей. Когда их миссионерам и странствующим проповедникам не удалось склонить людей к своей религии, они попытались применить силу.

Мегэн считала их самыми грозными врагами жизненного уклада Эйлианана, ибо не было другой такой неодолимой силы, как сила фанатиков. «Дело не только в том, что они считают себя правыми, — говорила она. — Они исполнены такой убежденности и религиозного пыла, что не могут или не хотят допустить возможность существования других взглядов. Для них существует лишь одна истина, тогда как тот, кто обладает мудростью, знает, что истина — это многогранный кристалл».

Изабо показалось, что философские противоречия, которые когда-то разделяли Тирсолер и остальной Эйлианан, перестали быть столь непримиримыми. В Яркой Стране магия и колдовство были запрещены несколько сотен лет. День Расплаты с его огненным наследием в Брайде, главном городе Тирсолера, должно быть, сочли благом. После него вера ведьм в свободу вероисповедания сменилась неопределенной, но беспощадно насаждаемой Правдой Банри, которая также полагала возможным лишь один путь. Возможно, тирсолерцы пришли из-за Великого Водораздела потому, что надеялись возобновить свои крестовые походы?

Весь двор строил догадки. Сановники уединились в покоях Ри, которого эта новость подняла с постели. Скоро уже весь двор знал, что Яркие Солдаты пришли искать помощи против наступления Фэйргов. Морской народ совершил набег на северное побережье Тирсолера тогда же, когда они напали на Карриг и Шантан. С детства воспитывающиеся как воины, тирсолерцы противостояли им пять лет, но каждой весной и осенью прилив приносил их во все больших количествах.

Теперь, с наступлением осени снова приближался прилив, и Фэйрги грабили и жгли прибрежные города и деревни так же далеко к югу от побережья, как и сам Брайд. Тирсолерцы несли от этих набегов огромные потери и решили послать флот кружным путем в Дан-Горм просить помощи и совета, пока южные моря еще оставались свободными от этих жестоких и бесчеловечных обитателей моря.

Изабо была единственной, кто счел странным, что тирсолерцы решили просить о помощи именно сейчас, после четырех столетий изоляции. Хотя посланцы улыбались и вели сладкие речи, девушка жалела, что не может обсудить это с Мегэн, которая тоже сочла бы их внезапное дружелюбие странным, Изабо была уверена в этом.

Однако времени на раздумья у нее почти не было, поскольку, как только она доела суп, помощники управляющего принялись наперебой загружать ее работой. Она следила за вертелами, собирала травы для Латифы, помогала носить еду менестрелям и циркачам и заменяла сгоревшие свечи в большом зале.

В главной части дворца начали собираться толпы ярко одетых придворных и дам, и Изабо в своем белом чепце и фартуке носилась туда и обратно с широко раскрытыми глазами. Ей так хотелось быть роскошно одетой банприоннса, как, например, шесть дочерей Прионнса Блессема. На них были шелковые платья, затканные розами и лилиями, а в их золотые волосы были искусно вплетены живые цветы. Ни одна из них не заметила спешившую мимо Изабо, с головой погрузившись в веселье, танцы и флирт со сквайрами.

Суматоха была вызвана появлением тирсолерцев, которые плотной группой вошли в зал под своими стягами. В своих серебряных латах и белых плащах они выделялись на фоне ярких шелков и бархата придворных; их суровые настороженные лица контрастировали с праздным удовольствием, написанным на лицах всех остальных. Даже хорошенькие банприоннса Блессема прекратили хихикать и сплетничать и во все глаза уставились на чужеземцев.

Тирсолерцы должны были есть за высоким столом, что было знаком особой милости, и нужно было очень быстро освободить для них места за столом. Это означало, что многих из высокородных сквайров пересадили в меньший зал, где прислуживала Изабо. Несмотря на свои довольно внушительные размеры, меньший зал уже тоже был переполнен, и Изабо потратила большую часть вечера на беготню от одного многолюдного стола к другому. Она не могла носить тяжелые подносы только одной рукой, но подавать была в состоянии, поэтому, к собственному смятению, оказалась запертой в малом зале, не имея никакого предлога, чтобы выйти.

Изабо терпеть не могла прислуживать за столами. Сквайры вечно щипали ее за зад, когда она подливала вино в их бокалы. Именно Изабо стали бы винить, если бы она уронила кувшин, и все же она почти ничего не могла сделать, чтобы вырваться из их грубых объятий с одной рукой, при этом не допустив никакой ошибки.

Ночь шла, и их попытки схватить ее все реже и реже увенчивались успехом по мере того, как вино затуманивало их чувства. Она наловчилась уклоняться и ускользать от них и уже начала думать, что сможет продержаться остаток ночи, получив не слишком много оплеух от более старших слуг. В этот миг толстый сквайр в камзоле, весь перед которого был заляпан едой, ухватил ее и потянул к себе на колени. Прежде чем она смогла вырваться, он прижался своим горячим слюнявым ртом к ее губам. Выйдя из себя, Изабо укусила его. Он завопил и отшвырнул ее прочь — она упала на пол. Чепец у нее съехал набок, юбки задрались.

Все сквайры залились грубым смехом. Толстяк, шатаясь, поднялся на ноги, пытаясь расправить мятый и грязный камзол и оглядываясь в поисках Изабо.

— Вот нахалка! — пробормотал он, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. — Думает, что может кусать меня, да? Ну, я ей покажу!

Изабо поднялась, подобрала свой муслиновый чепец и попыталась ускользнуть незамеченной. Сквайр поднял скатерть и заглянул под стол, приговаривая:

— Ну, курочка, где ты прячешься?

Изабо спряталась за спиной одного из высоких слуг и под прикрытием его широких плеч на цыпочках прокралась к двери.

Она уже выбралась из зала, когда, к собственному ужасу, увидела Сани, стоящую за дверью. Несмотря на то что все, кроме служанок и лакеев, нарядились в свои самые яркие одежды, старая женщина была с головы до ног одета в черное и походила на черного жука, попавшего в стаю бабочек.

За спиной у Изабо пьяный сквайр, протянув руки начал пробираться к ней. Она перевела взгляд с него на Сани, чувствуя себя попавшей в ловушку. В тот самый миг старая женщина обернулась и увидела Изабо с чепцом в руке и растрепанными рыжими кудрями. Колючие бледные глаза остановились на ней, и Изабо точно пригвоздило к полу. Она не могла сдвинуться с места и лишилась дара речи, то ли от страха, то ли от тайной силы старой служанки.

— Значит, это ты внучатая племянница Латифы, — сказала Сани. Изабо медленно кивнула.

— Которая недавно прибыла из Рионнагана.

Она снова кивнула.

— Ты остриглась?

Изабо хотела объяснить, что она болела и лежала в лихорадке, и волосы обрезали, чтобы сбить жар. Но она не смогла вымолвить ни слова, язык отказывался ей подчиняться, поэтому она просто кивнула еще раз.

Старая женщина усмехнулась.

— Ты что, язык проглотила?

— Нет, госпожа, — выдавила Изабо, ее голос был тонким и писклявым. Она увидела, что глаза старой женщины — такие бледно-голубые, что они казались почти бесцветными — окинули ее взглядом, и девушка слегка задрожала. Взгляд Сани стал еще более острым, когда она заметила ее руку, обмотанную бинтами и полускрытую фартуком.

— Ты поранилась? — спросила она бархатным голосом, и Изабо увидела, как ее взгляд метнулся к крошечному шраму между ее бровями.

— Да, госпожа, — вежливо ответила она.

— И как же это случилось? Покажи мне.

Изабо еще глубже спрятала изувеченную руку под юбки. Она не могла придумать ничего такого, что можно было бы сказать. Наконец, она вспомнила ту историю, которую сочинила Латифа, и выдавила:

— Я засунула руку в кроличий силок.

— Не слишком умно, верно?

— Да, госпожа.

Голосом елейным, точно драгоценное масло, старая женщина прошептала:

— Покажи мне твою руку, родственница Латифы-кухарки, — но прежде чем Изабо успела отреагировать, она почувствовала, что толстый сквайр остановился у нее за спиной, схватив ее за руки так, чтобы она не могла вырваться, и впился слюнявыми губами ей в шею.

— Подари мне поцелуй, моя красавица, — забормотал он заплетающимся языком. — Сегодня Купальская Ночь, время любви...

В обычных обстоятельствах Изабо отпихнула бы его, но сейчас, когда Сани преградила ей выход и начала задавать ужасные вопросы, она упала в его объятия, так что он пошатнулся назад. Они рухнули на стол, потом на пол, и сквайр очутился на ней. Изабо ухитрилась выбраться из-под него и заползла под стол, а дюжина рук подняла пьяницу на ноги.

— Она снова ускользнула! — закричал он. — Вот чертовка! Найдите ее, ребята!

Опять последовала игра в кошки-мышки вокруг стола, но, в конце концов Изабо спас один из слуг, устроивший ей разнос за то, что флиртовала со спутниками лордов. Вконец разволновавшись, Изабо разрыдалась.

— Я не виновата! — закричала она. — Он был слишком силен! Я пыталась убежать, я даже укусила его, когда он попытался поцеловать меня!

— Ну-ну! Не плачь, девочка. Возвращайся на кухню, а я ничего не скажу Латифе.

Утирая слезы фартуком, Изабо натянула чепец на растрепанные кудри. Она сделала большой крюк, чтобы не попасться на глаза Сани, которая все еще рыскала за дверью, сбежала по широкой лестнице в холл, а оттуда в сад, который заполонили толпы гуляк. Обходя стороной длинные цепочки танцующих, она, наконец, нашла темный уголок, где могла посидеть и прийти в себя. Ее сердце бешено колотилось, и ей пришлось сесть на траву, жадно глотая прохладный ночной воздух. Сани что-то подозревает , подумала она. Как она могла узнать?

Изабо попыталась подумать, но ужас сбивал ее с толку, так что все, что ей удалось сделать, это сжать кулаки и попытаться успокоиться. Сьюки говорила, что Сани была настоящей главой Оула. Может быть, она слышала обо мне от искателей ведьм. Должно быть, в нагорьях Рионнагана это была большая новость — что рыжеволосую ведьму поймали и пытали. Но все думали, что я погибла. Меня бросили озерному змею. Никто не знал, что я жива, пока я не пришла сюда. Никто здесь не знает, кто я такая на самом деле, кроме Латифы...

Эти мысли приободрили ее, и она еще раз повторила их про себя. Потом она вспомнила, каким потрясением оказался для нее вид красных юбок Банри и как Сани смотрела на нее потом. Должно быть, она каким-то образом выдала себя. Латифа говорила, что ее мысли были такими же отчетливыми для того, кто мог бы их прочитать, как будто она кричала о них в полный голос. Возможно, Сани на самом деле ничего и не знала, а просто насторожилась, уловив случайную тревожную мысль, которой Изабо позволила ускользнуть. Это предположение было столь утешительным, что Изабо поднялась на ноги хотела расправить юбки, и замерла, так и не завершив это движение.

«Значит, ты остриглась», — сказала старуха. А в первый раз она спрашивала Сьюки и Дорин о новой рыжеволосой служанке месяц назад или даже больше. У Изабо снова затряслись руки и ноги, и она серым мешком осела на траву. Все было правдой. Сани откуда-то знала обо всем...


Незадолго до полуночи заключенного вытащили из камеры и провели вокруг главной площади Дан-Горма в шутовском колпаке, после чего привязали к столбу посреди площади, окруженному огромной кучей дров. Все это время он просил и умолял своих захватчиков о пощаде, крича, что он не колдун, а искатель Оула. Стражники только смеялись. На площади плясали циркачи, вращая горящие обручи и изрыгая огромные языки пламени. Барабаны бухали, дудки свистели, а толпа была наполнена возбужденным предвкушением. Жители Дан-Горма привыкли к огненным казням Оула, и лишь немногие в толпе чувствовали жалось к вопящему человеку. Наконец к куче дров поднесли факел, и желтые языки пламени взметнулись к небу. Когда огонь начал лизать ноги приговоренного, чары рассеялись, и в искаженном страданием лице человека проступили черты Искателя Айдана Жестокого. Искатели, выстроившиеся перед костром, сразу же узнали своего товарища, но его было уже не спасти. Они закричали, требуя принести воды, но его уже проглотила яркая завеса пламени, и истошные вопли оборвались.

ЛЕС МРАКА

Энгус устало поправил свой ранец и сказал:

— Уже недалеко, Дональд. Вон там уже поблескивают огни Дан-Селесты. Замечательно было бы найти где-нибудь теплую и мягкую постель, верно?

— Да, милорд, — ответил слуга. — Мне уже до смерти надоело спать на камнях. Думаю, я становлюсь слишком стар для всех этих разъездов по стране.

Энгус мог лишь согласиться с ним. Они ехали по скользким булыжникам, за ними грохотали стремительные пороги Риллстера. Впереди возвышались городские стены, из-за которых доносился скрип огромного мельничного водяного колеса.

Через городские ворота они вошли во внутренний двор, застроенный гвардейскими казармами, который вел на широкую площадь, со всех сторон окруженную высокими и узкими, точно сжатыми по бокам, домами с остроконечными крышами. Шумная толпа, состоявшая в основном из солдат и торговцев, выливалась из трактира, на вывеске которого сиял свежей краской красный дракон, изрыгающий пламя. Энгус направился туда.

Он знал, что Архиколдунья находится лишь в нескольких днях пути. За все те долгие месяцы, что он пробирался по горам, она оставалась на одном и том же месте. Он полагал, что у нее должно быть какое-то хитрое убежище, поскольку знал, что солдаты беспрерывно охотились за ней с того самого момента ранней весной, когда появились вести о ней. Он знал, что нет лучшего способа собрать новости, чем пить в том же месте, где и люди, обладающие нужными тебе сведениями.

Трактир был переполнен, и двум рурахцам пришлось пробираться мимо тесно прижатых друг к другу тел, множество из которых было в красной форме. Энгус нашел место, где можно было присесть, а Дональд протолкался к бару, где прислуживали четыре полногрудые красотки, явно объяснявшие огромную популярность трактира.

Присев на краешек скамьи, Энгус прислушивался к гулу разговоров вокруг него. Для него не составило никакого труда собрать нужные ему сведения. Все разговоры в трактире были ни о чем ином, как о злой колдунье Мегэн и ее ужасных спутниках. В центре внимания был молодой волынщик, не старше семнадцати лет, единственный, кто прошел по Лесу Мрака и уцелел. Его описание леса заставило глаза Энгуса расшириться. Он говорил о шедоухаундах, перегрызающих горло солдатам; зыбучих песках, которые разверзались у них под ногами; камнях, которые двигались и говорили; деревьях, сплетавших свои ветви с корнями; тропинках, которые водили солдат по кругу до тех пор, пока они не умирали от голода и жажды.

Удивляясь, почему он до сих пор не получил своего виски, Энгус обернулся и увидел группу Красных Стражей, решивших выместить свою досаду на его кривоногом слуге. Один из них сорвал с него берет и держал его у него над головой, а другой полировал его лысую макушку ветошью. Блестящая лысина слуги была розовой от возмущения.

Когда один из солдат дернул Дональда за длинную бороду, Энгус поднялся на ноги, вынимая из ножен свой меч. Лицо слуги побагровело.

— Как ты посмел! — взревел он, боднув того в живот. Солдаты вытащили ножи, но в стычку вступил Энгус, сверкая своим мечом.

— Я не собираюсь устраивать драку, ребята, — сказал он мягко. — Я — Мак-Рурах, а это мой слуга. Троньте его хоть пальцем, и я сочту это личным оскорблением. Оскорбить меня — значит оскорбить мою власть, а за это вы поплатитесь своими головами. Понятно?

Заводила, коренастый краснолицый мужчина, смерил Энгуса с ног до головы наглым взглядом, потом процедил:

— Не слишком-то ты похож на прионнса.

— Внешность может быть обманчивой. — Энгус отбросил свой выцветший плед, чтобы солдаты могли разглядеть герб с волком на его броши. Они забеспокоились, он почувствовал это, но нахальный заводила не хотел так просто отказываться от развлечения.

— Кто угодно может нацепить брошь с волком, — сказал он, крутя в руках берет Дональда. — Это ничего не значит.

— Никто не может носить герб клана Мак-Рурахов, если только он не является потомком самого Рураха Пытливого, — спокойно ответил Энгус, но в его голосе прозвучала угроза. — Такая непочтительность карается смертью. Для человека на службе у Мак-Кьюинна ты просто невежда.

— Я служу Банри, — ответил солдат.

— Ты служишь Банри? — недоверчиво спросил Энгус. — Это значит, что Ри ты не служишь? Ты считаешь ниже своего достоинства служить Мак-Кьюинну, потомку самого Кьюинна Львиное Сердце!

Внезапно поняв, куда завел его разговор, солдат потер рукой усы.

— Нет, нет, я просто хотел сказать, что мы — Красные Стражи — поклялись служить и охранять Банри. У меня и в мыслях не было... — он запнулся, издал нервный смешок, потом протянул измятый берет Дональду, который натянул его на свою лысую голову. — Мы не хотели обидеть вашего слугу, милорд, — заюлил он, быстро пятясь назад.

Заявление Энгуса о том, кто он такой, обеспечило им лучшие комнаты во всем трактире, и он позволил принести ему горячей воды, чтобы помыться, и отдал свою выпачканную в грязи одежду и башмаки, чтобы их выстирали и высушили. Утром он проснулся совершенно отдохнувшим и обнаружил, что Дональд подливает виски в его кашу.

Дональд был все еще разгневан вчерашним происшествием и, прислуживая своему господину, продолжал бурчать себе под нос, призывая проклятия на головы всех, кто считает бороду поводом для насмешек. Лишь когда поднос опустел, он сообщил Энгусу, что внизу его ожидает искатель.

Прионнса застонал.

— Вот что бывает, когда заявляешь о том, кто ты такой, перед полным залом Красных Стражей, — вздохнул он. — Принеси мне одежду, я подготовлюсь.

Молодой искатель, ожидающий в общем зале, был ужасно худым, а под туго натянутой кожей ходили желваки. На его длинном бархатном одеянии было всего лишь две пуговицы, указывающие на то, что он всего лишь низший служащий, совсем недавно поступивший на службу. Но его темные глаза горели религиозным пылом, а медальон был начищен до нестерпимого блеска.

Сильно нахмурившись, искатель сказал, что Оул недоволен Энгусом Мак-Рурахом, Прионнса Рураха и Шантана, который, прибыв в Дан-Селесту, первым делом не объявился у Главного Искателя Гумберта и не попросил у него разрешения на пребывание в его городе. Энгус прервал сокрушенную речь искателя, поджав губы и присвистнув.

— Так значит, Гумберт здесь, да? Плохо.

Искатель сжал челюсти, как будто пытался расколоть орех.

— Неужели? И чем же так плохо то, что Главный Искатель Гумберт находится в Дан-Селесте?

— Эй, парень, не стоит так заноситься. Мы с Гумбертом знакомы очень давно. Передай ему, что я приду попозже.

— Главный Искатель Гумберт требует, чтобы вы предстали перед ним немедленно!

— Да, да, я знаю, что требует. Но сначала я должен сделать несколько дел, так что ты просто передай ему, что я скоро появлюсь.

На самом деле у Энгуса не было никаких дел, которые не могли бы подождать, но не в его характере было срываться и бежать по первому приказу Гумберта Кузнеца, который последние семь лет возглавлял Оул в Рурахе и Шантане и послал на огненную смерть множество бедных знахарок и колдунов. В прошлом у Энгуса и Гумберта было немало стычек, когда лорд отчаянно пытался защитить своих людей. Возможно, сейчас было бы мудрее пойти с искателем, но Энгус не мог заставить себя сделать это. Он все еще был Мак-Рурахом и выполнял поручение Банри. Пускай немного помаринуется , со злобой подумал Энгус.

Оул расположился в лучшей гостинице города, большом заведении с острой крышей, убранство которого было перегружено красным бархатом и гобеленами на патриотические темы. Шагая за молодым искателем, Энгус не мог отделаться от какого-то неуютного ощущения. За каждым столом сидели искатели, большинство из которых было погружено в изучение маленьких красных томиков, носящих название «Книга Правды». Эта книга была издана Оулом для того, чтобы помочь распространению его версии истории. Некоторые играли в шахматы или триктрак, но ни карт, ни костей не было видно, а бокалов с вином было гораздо меньше, чем можно было бы ожидать от такого переполненного трактира. Многие из них вперились в Энгуса тем лишающим спокойствия взглядом, которому Оул учил своих искателей, а он положил руку на рукоятку меча и тщательно закрыл свои мысли, как его учили в детстве.

Они поднялись по парадной лестнице; и молодой искатель довольно нервно постучал в резную дверь и с поклоном провел Энгуса внутрь. Главный Искатель сидел за массивным столом и писал что-то изящным пером. Это был тучный мужчина с вислыми щеками, покрытыми шрамами от прыщей. Его малиновый плащ топорщили двадцать четыре небольшие бархатные пуговицы, указывающие на его высокий чин. Он не поднимал взгляда, молчаливо шурша пером.

Энгус оглядел роскошные покои, заметив пышные шелковые занавеси и пуховые подушки. Его орехово-зеленые глаза блеснули при виде графина с виски. Не колеблясь, он щедро плеснул виски в широкий хрустальный бокал и одним глотком опорожнил его. Главный Искатель раздраженно взглянул на него. Энгус снова наполнил бокал, уселся в одно из кресел и протянул грязные башмаки к огню.

— Благодарю вас за то, что почтили меня своим присутствием, Мак-Рурах, — с едкой иронией сказал Главный Искатель.

— Я — лорд из клана Мак-Рурахов и Прионнса Рураха и Шантана, — холодно парировал Энгус. — Обращайтесь ко мне соответственно моему титулу.

— А я Главный Искатель Оула, всего Эйлианана и Дальних Островов, и вы будете обращаться ко мне так, — ответил Гумберт, и его пухлые щеки побагровели, приняв оттенок перезрелой сливы.

— Непременно, о Главный Искатель всего Эйлианана и Дальних Островов, — согласно отозвался Энгус. — Вам самому-то это не надоест?

Через полуприкрытые веки он увидел, как пухлые пальцы искателя сжали перо.

— А у вас здесь отличный виски, Гумберт Главный Искатель всего Эйлианана. Я чертовски рад промочить горло, поскольку испытываю жажду с тех самых пор, как прибыл сюда. Похоже, здесь перестали гнать виски, хотя я так и не смог получить вразумительного ответа почему. Некоторые говорят, что виной тому этот мерзкий озерный змей, другие твердят о драконах. Хотя как такое может быть? Я уверен, что ни один дракон не осмелится сунуть морду в Рионнаган, когда Главный Искатель Гумберт на страже.

— Что вы здесь делаете? — сердито спросил Гумберт.

— Я здесь по поручению Банри, Главный Искатель, — вежливо отозвался Энгус, подпустив в свой голос лишь слабый намек на удивление.

— Покажите мне ваши документы! — рявкнул Гумберт.

Энгус невозмутимо вручил искателю свиток с королевской печатью и с собственной неразборчивой подписью Банри.

— Как вы сами можете здесь прочитать — вы умеете читать, Гумберт? — Банри вызвала меня в Рионнаган, чтобы я поймал Мегэн Ник-Кьюинн и предводителя мятежников, известного под выразительным прозвищем Калека. Странно, что вы не придумали никакого другого имени для этого мятежного господина. Искатель Реншо рассказал мне, что вы несколько раз ловили его, но он каждый раз ухитрялся проскользнуть у вас между пальцами.

Гумберт раздраженно перебил его, но Энгус раздраженно возвысил голос и продолжил с любезной иронией:

— Я не знаю точно, почему Банри считает, что я могу быть ей полезен, но, похоже, она думает, что это так. По всей видимости, Оулу не совсем по силам арестовать этих гнусных мятежников.

— Они опасные и жестокие выродки, приговоренные к смерти за государственную измену, убийство и колдовство, — Гумберт наклонился вперед настолько, насколько ему позволило его необъятное брюхо, стискивая перо в кулаке. — Архиколдунья пустила в ход свои ужасные заклинания, чтобы поднять всех ули-бистов от Драконьего Когтя до морей. Дракон действительно показывался в нагорьях, ибо я видел его собственными глазами — огромного золотого зверя, который изрыгал на нас огонь! Моря и заливы кишат Фэйргами, в лесах рыщут волки...

Энгус вздрогнул и немедленно понял, что маленькие буравящие глазки этого не упустили. Не останавливаясь, Главный Искатель продолжил:

— Дикие звери лесов и полей беспокоятся, собаки нападают на своих хозяев, даже звезды на небесах сбились с пути из-за их гнусного колдовства. Темные силы этих мерзавцев ужасны, они порождают безумие и страх и отвращают народ от Правды. Снова и снова пытались мы схватить их за горло, но каждый раз они ускользали от нас.

Слегка подустав от разглагольствований Гумберта, Энгус зевнул, пнул ногой полено и прикончил свой виски.

— Как ни огорчительно мне слышать о всех ваших муках, день проходит, а у меня еще есть дела. Вы спросили меня, что я здесь делаю, и я ответил вам. Слушая вас, я начинаю понимать, почему Банри понадобился я. От черного волка, друг мой, еще никто не ускользал. Если уж я кого-то нашел, то держу его крепко. Поэтому я поступлю так, как велела моя Банри. Я отыщу Мегэн Повелительницу Зверей и сам привезу ее в голубой дворец...

— Ну разумеется, вы прогуляетесь по этому мерзкому Лесу Мрака, возьмете ее за маленькую ручку и уведете, я полагаю! — заорал Гумберт, теряя последние остатки учтивости. Двадцать четыре малиновые пуговки задрожали, еле выдерживая натяжение ткани.

— Как я делаю то, что делаю, не ваша забота, — парировал Энгус. — Все, что вам нужно знать, это то, что я сделаю так, как приказала Банри.

— Я — представитель Банри, — заявил Гумберт. — Вы должны отчитываться передо мной...

Энгус расхохотался.

— Не думаю, — сказал он любезно. — Не забывайте, я все еще прионнса и лорд одного из одиннадцати кланов. А вы — всего лишь сын кузнеца, даже во всем вашем дорогом бархате и золоте. — Он поднял руку, останавливая зашипевшего от ярости Гумберта: — Да, да, я помню, вы — Главный Искатель всего Оула, всего Эйлианана и Дальних Островов. У меня отличная память, Главный Искатель, и если я правильно помню Джаспера Мак-Кьюинна, он ни за что не позволил бы вам считать себя выше человека благородных кровей. Неплохо было бы вам вспомнить, что этой страной все еще правит Мак-Кьюинн — по крови, по праву рождения и по велению Лодестара, а Майя Благословенная Банри — лишь по праву брака.

— Лодестара больше нет...

— Может и так, но Мак-Кьюинн до сих пор у власти, Гумберт Кузнец, не забывайте это. А теперь мне пора уходить...

— Подождите! — Гумберт вскочил на ноги, потянув к себе свиток. Даже стоя, Главный Искатель был на добрых шесть дюймов ниже Мак-Рураха, и он, отодвинув кресло, вышел из тени Энгуса, чтобы еще раз перечитать свиток. Энгуса немало позабавило то, как он шевелил губами, произнося про себя каждое слово.

В конце концов Главный Искатель уяснил, что было написано в бумаге, и некоторое время стоял в молчании, поблескивая своими маленькими глазками. Энгус нагнулся и вытащил свиток у него из пальцев.

— Так я пойду, — сказал он.

— Подождите, — повторил Главный Искатель более кротким голосом. — Выпейте еще виски, милорд. — Энгус пожал плечами и вылил себе в бокал почти полграфина, потом уселся на край стола, покачивая мускулистой ногой. Скрывая свое раздражение, Главный Искатель обошел вокруг стола, наполнил свой стакан и сделал глоток. Потом задумчиво покачался вперед-назад. — Так значит, вы полагаете, что можете поймать Архиколдунью Мегэн и Калеку.

— Я точно знаю только, где находится Мегэн, хотя мне говорили, что Калека может быть с ней, — ответил Энгус.

— Калека находится вместе с ней, это точно, и он крылатый, как один из тех ангелов, в которых верят тирсолерцы, — сказал Гумберт с изумлением в голосе.

— Но вы уверены, что он предводитель мятежников?

Гумберт нахмурился и глотнул виски.

— Прежняя Главная Искательница, Глинельда, дважды ловила его, один раз у Лукерсирея, а потом на Перевале. Именно она первой обнаружила, что у него есть крылья. Она охотилась за Калекой и была совершенно уверена, что это именно он.

— А какие у вас доказательства? Какие свидетельства того, что он командует мятежниками, какие бумаги с его подписью, какие признания?

— О, мы без труда получим эти признания от него самого!

Энгус промолчал, не желая думать о методах, которые Оул использовал для того, чтобы вырывать признания в колдовстве и измене. Ему приходилось видеть Гумберта за работой, после чего он долго не мог избавиться от ночных кошмаров. Он отвернулся, чтобы Главный Искатель не заметил, как сильно он побледнел. Но Гумберт, разумеется, заметил и снова рассмеялся.

— Мне этого недостаточно, — решительно сказал Энгус. — Мне приказано найти Калеку, но я должен точно знать, кого преследую, и не могу делать это на столь шатких основаниях. Мне нужен документ, подписанный им, или хотя бы обрывок его одежды...

Гумберт бросил на него острый взгляд, и Энгус начал лихорадочно думать: Неужели он знает, как я ищу? Банри должна знать, и Реншо явно знал. Мне не следовало ничего говорить.

— Если Калека находится с Мегэн, то я захвачу их обоих и привезу благословенной Банри сразу двоих. Если же главарь мятежников не с ней, тогда я займусь Калекой после возвращения из Риссмадилла... — спокойно продолжил Энгус, ничем не проявляя своего смятения.

— Нет, приведите Архиколдунью сюда, в Дан-Селесту, а я сам отвезу ее в Риссмадилл, — велел Гумберт. Энгус понял, что искателю хотелось присвоить себе всю славу. Несмотря на то что он надеялся подвести Главного Искателя именно к такой мысли, прионнса начал притворно отказываться.

— Нет, это разумно, милорд, — принялся убеждать его Гумберт. — Если вам придется искать этого неуловимого Калеку, это сбережет вам многие месяцы пути. Как только старая ведьма окажется у нас в руках, мы тут же закуем ее в цепи. Я сам надену на нее железные кандалы, рябиновую колодку и ослаблю ее Пыткой, и тогда она больше не ускользнет от нас!

Энгус не стал разубеждать Главного Искателя в его заблуждении насчет того, что ведьму можно удержать железом и рябиной. Но, тем не менее, предупредил его, что Ри может не согласиться с тем, чтобы один из пытателей Оула допрашивал его родственницу.

— Куда лучше, если ответственность за это возьмет на себя Банри, — сказал он небрежно, надеясь, что его намек будет понят. При одной мысли о том, что старая наставница его сестры попадет в жестокие руки Гумберта и его пытателей, Энгусу становилось тошно.

Не желая больше выносить омерзительное присутствие Главного Искателя, Энгус согласился на то, чтобы Гумберт послал с ним в лес войска. Хотя он и знал, что все они, скорее всего, погибнут или сойдут с ума, но только пожал плечами и предупредил Главного Искателя, что им придется подчиняться его и только его приказаниям.

— Разумеется, разумеется, — сказал Гумберт, потирая пухлые руки и провожая Энгуса к двери. — Очень рад был снова увидеть вас, милорд, и снова работать с вами.

Энгус лишь неразборчиво буркнул что-то в ответ.

* * *

Городские ворота распахнулись на рассвете следующего дня. Оттуда вышла колонна людей, возглавляемая маленькой фигуркой в килте и сдвинутой на одно ухо шапочке, играющей на волынке. Это был тот же самый волынщик, которого Энгус заметил в трактире две ночи назад. Прионнса велел ему сопровождать войска, поскольку из всех солдат, посланных в Лес Мрака, лишь он один выбрался оттуда в здравом уме и трезвой памяти.

Под звуки волынки десять солдат в килтах маршировали в колонне по два человека, неся за спиной палаши. Энгус и Дональд ехали позади на выносливых скакунах в окружении еще четырех кавалеристов, на копьях которых колыхались знамена. За ними бежали городские сорванцы, крича и улюлюкая.

Когда темная масса замшелых деревьев приблизилась, волынка начала запинаться.

— Прекрати свой кошачий концерт, парень, — добродушно сказал Энгус. — Сомневаюсь, что деревья будут от него в восторге. — Он грациозно спрыгнул с седла, и Дональд последовал его примеру. Энгус поднял глаза на четырех всадников и извиняющимся голосом сказал: — Боюсь, здесь нам придется спешиться. Думаю, лошади не слишком пригодятся нам среди корней. Вам четверым придется вернуться в Дан-Селесту с нашими скакунами и объяснить это Главному Искателю.

— Но он сказал...

— Ну же, парень, взгляни на этот лес. Лошади будут нервничать, а здесь повсюду торчат корни этих деревьев. Мне не доставит никакого удовольствия пристрелить какую-нибудь лошадь, потому что она сломает ногу.

— Трое вернутся, а я пойду с вами, — ответил глава четверки кавалеристов, перекинув ногу через луку седла и легко спрыгнув на землю. Это был высокий, одетый с иголочки, чернобровый мужчина по имени Кейси Соколиный Глаз. Кроме палаша, висевшего у него на спине, он был вооружен длинным копьем.

— Если ты хочешь пойти, то тебе придется оставить это копье, — сказал Энгус. — А вы должны оставить ваши пики, ребята. Все остальное оружие должно остаться в ножнах, если только я не прикажу вам нападать. Если в этом лесу действительно находится Сад Селестин, деревья должны были впитать их интуитивную магию и почувствовать, если вы будете думать о насилии. Закрывайте свои мысли и не снимайте палаши с ремней.

После того, как трое всадников ускакали, оставшиеся четырнадцать безмолвно вошли в зеленоватый сумрак леса. Энгус мгновенно почувствовал тени, вившиеся по их следам. Хотя он ни разу так и не увидел ничего определенного, время от времени уголком глаза он улавливал какое-то молниеносное движение, ощущал, что за ними наблюдают, идут по пятам, слышал непонятные звуки, которые тут же затихали. Заметив, как солдаты беспокойно закрутили головами, ища источник шума, он пояснил кратко:

— Шедоухаунды. Не стоит волноваться. Они просто любопытны, хотя если бы у нас было мясо или кто-то истекал бы кровью, они напали бы на нас.

Они продолжили путь в молчании. Примерно через час один из пехотинцев, вскрикнув от неожиданности, споткнулся и упал вперед. Когда он поднялся на ноги, из ссадины на его лбу сочилась кровь. Шедоухаунды подобрались ближе, рыча и скуля, и там, где свет падал на их расширенные зрачки, поблескивали зеленые огоньки их глаз. Солдаты отогнали их, крича и размахивая оружием, а Энгус натуго перевязал ссадину.

Через несколько часов ходьбы по пересеченной местности стало холодать, а над землей начал подниматься туман. Маленький отряд сбился поближе друг к другу, лица солдат стали тревожными или воинственными, в зависимости от характеров. Эшлин, молодой волынщик, разнервничался, как и солдат с разбитым лбом. Энгус и Кейси насторожились, но самообладания не потеряли, а по лицу Дональда было невозможно понять, о чем он думает и думает ли о чем-нибудь вообще. Его морщинистое смуглое лицо хранило выражение спокойной готовности принять все, что уготовано судьбой, которое, видимо, поколебать могло очень немногое — кроме надругательства над его бородой, разумеется.

Нескольким пехотинцам, очень неуверенно чувствующим себя в клубах тумана, который поднялся уже им до талии, явно очень хотелось вытащить из ножен мечи.

— Спокойно, ребята, — сказал Энгус. — Давайте привяжемся друг к другу, чтобы не потеряться.

— Как мы сможем найти дорогу? — спросил Эшлин. — Ни зги же не видно. В прошлый раз мы бродили так черт знает сколько времени, не зная, где запад, а где север. Многие просто исчезли в тумане, и больше мы их не слышали.

— Север там, парень, — сказал Энгус, ткнув куда-то в туман. — Вы не заблудитесь, если будете держаться рядом со мной.

— Откуда вы знаете? — спросил Флуанн Рыжебородый, один из воинственных солдат.

Энгус понимал, что должен быть очень осторожным и тщательно скрывать свой Талант от этих людей, поскольку все они были ярыми охотниками на ведьм, привыкшими сопровождать в походах искателей Оула. Он встал на один из толстых корней и погладил ствол моходуба.

— Видите, на этой стороне ствол зарос мхом? — Солдат подозрительно кивнул. — А на другой стороне ствол голый. Такой мох растет только на северной стороне. Если вы заблудитесь, ощупывайте стволы и направляйтесь прямо на юг. Так вы точно выберетесь из леса.

— Вы довольно много знаете о Лесе Мрака для человека, который здесь не живет.

— У нас в Шантане тоже много моходубов, — ответил Энгус, привязывая веревку к поясу Кейси. — Тебя не просто так прозвали Соколиным Глазом? — спросил он. Высокий солдат кивнул. — Замечательно, тогда ты пойдешь первым. Эшлин, держись поближе к Дональду.

Один за другим они привязали к своим поясам веревки, а затем Кейси повел цепочку между извилистыми корнями. Несмотря на то, что была середина дня, в лесу было сумрачно, и темнота угнетала их.

Из тени бесшумно вышла волчица. Шерсть на ее загривке была слегка вздыблена, зубы оскалены. Немедленно зазвенела дюжина мечей, но Энгус закричал:

— Палаши в ножны! Я что, разрешил вам обнажить оружие?

Не веря своим глазам, он в смятении смотрел на волчицу. Это была та самая матерая самка, которую он часто видел в лесах Рураха, с черным загривком, начинавшим серебриться от старости. Он не мог поверить, что она смогла забраться так далеко от родных мест. Она уставилась на Энгуса немигающим взглядом желтых глаз и угрожающе оскалилась, густая шерсть вдоль хребта встала дыбом. Дональд отстегнул свой лук, но Энгус жестом остановил его.

— Она не нападет на нас, — сказал он, хотя и не знал, почему так уверен в этом.

Он отвязал от пояса веревку, соединявшую его с остальной цепочкой, и отошел туда, где его спутники не могли видеть и слышать его. Волчица не отрывала от него пылающих глаз, все еще рыча.

— Что случилось, черная волчица? — тихо спросил Энгус. — Я думал, мы с тобой друзья. Ты чувствуешь впереди опасность? — Она не сдвинулась с места и продолжала скалить зубы. Он сделал осторожный шаг вперед, потом еще один, и она зарычала. — Мне придется позволить им убить тебя, если ты не пропустишь нас, — предупредил Энгус. — Я не хочу этого.

Она беспокойно переступила лапами, тихонько заскулив. Он сделал еще один шаг, и она зарычала, но не прыгнула. Еще несколько шагов — и его рука будет на ее голове. Он медленно двинулся вперед, затаив дыхание, и его пальцы легонько коснулись ее густого меха. На миг ее желтые глаза встретились с его глазами, потом она развернулась и исчезла.

Он вернулся обратно к цепочке солдат, надменно глядя на их сердитые недоверчивые лица. Некоторые из них беспокойно переминались с ноги на ногу, но под его взглядом выстроились в ряд, почти не ропща. Все знали о давней дружбе Мак-Рурахов с волками.

День плавно перешел в раннюю ночь; и шедоухаунды подбирались все ближе и ближе, их черные гибкие тела мелькали по обе стороны маленького отряда. Энгус велел разбить лагерь на небольшой опушке, хотя в лесу было так сыро, что все попытки Дональда развести костер окончились неудачей. Старый слуга был оскорблен в лучших чувствах, когда Кейси Соколиный Глаз взял дело в свои руки, но кавалерист вскоре разжег огонь, и пламя взвилось вверх, выгравировав темные тени на стволах деревьев. В неверном свете костра деревья, раскачиваясь, были похожи на нетерпеливых людей. По всему лесу метались черные силуэты с зелеными глазами, горевшими ярко, словно свечи.

Энгус определил график ночного дежурства, и, поев почти в полной тишине, все, кроме часовых, завернулись в одеяла. Еще до рассвета их разбудили отчаянные крики Эшлина. На мокрой траве с перегрызенным горлом лежал часовой, убитый шедоухаундами. Это был тот самый солдат, который разбил себе лоб. Звери бесшумно подкрались к нему под прикрытием мрака, но возня, которая началась над телом, разбудила чутко спавшего Эшлина. Побледнев и еле сдерживая тошноту, юноша с обнаженным кинжалом стоял над обглоданным телом. Ему удалось отогнать шедоухаундов горящей головней, вытащенной из костра, но огромные черные существа все еще рыскали вокруг поляны, кровожадно сверкая глазами. Больше в ту ночь никто уже не спал.

Как только темнота рассеялась достаточно, чтобы стало можно различить утопающие в тумане моходубы, отряд продолжил свой путь. Солдаты, хмурые и напряженные, все же достаточно быстро повиновались приказам Энгуса. Он настоял на том, чтобы они снова привязались друг к другу, и строго-настрого запретил им вынимать мечи из ножен. Через несколько часов один из солдат наступил на гнездо паука-мрачника и был укушен. На его агонию было ужасно смотреть. Они засыпали его тело сучьями и листьями, зная, что шедоухаунды выкопали бы его, даже если бы он был похоронен, и продолжили свой путь в тягостном молчании.

Вскоре после того, как сгустились сумерки, из подлеска на них набросилась стая шедоухаундов. Они накатили огромной рычащей волной, переплетаясь друг с другом, точно клубок змей. Трое солдат за считанные секунды расстались с жизнью — страшные зубы огромных собак разорвали им горло. Остальные сбились в кучу, спина к спине, отбиваясь тяжелыми палашами. Несмотря на то что вскоре по обеим сторонам от них выросли кучи черных тел, пал еще один солдат, а за ним другой.

Лицо Энгуса было мрачным: ему куда лучше других было известно, как трудно остановить стаю шедоухаундов. Даже поодиночке убить их было нелегко; когда же они собирались вместе, их сила и жестокость становились практически неодолимыми. Он всадил свой кинжал в грудь одного из них, с радостью заметив, как зеленое пламя в его глазах померкло, но в тот же миг в его руку впились клыки другого. Его пронзила обжигающая боль, но он все-таки ухитрился ударить зверя кинжалом. Шедоухаунд, не разжимая зубов, повис на нем, и Энгус упал на одно колено.

Внезапно среди деревьев мелькнула черной молнией волчица, налетевшая на стаю шедоухаундов с тыла. Она вонзила клыки в шею шедоухаунда и оттащила его от Энгуса. Рыча и визжа, они клубком покатились по земле, потом волчица поднялась — с ее клыков сочилась зеленовато-черная кровь. Бок о бок дрались Энгус и волчица, пока стая, наконец, не дрогнула и не отступила. За считанные секунды на погруженной в густой туман поляне не осталось ни единой живой души, кроме пяти тяжело дышащих и чертыхающихся человек и черной волчицы, которая подняла морду и торжествующе завыла. На земле осталось лежать семеро их товарищей и втрое больше шедоухаундов.

В тот день они дальше не пошли. К тому времени, когда тела были убраны, раны перевязаны, и все подкрепились капелькой виски, уже совсем стемнело. Где-то вдалеке завывали шедоухаунды, а лес подступал все ближе к ним, зловещий, как никогда. Волчица снова исчезла в подлеске, но Энгус знал, что она неподалеку.

— Мы пошли неверным путем, — сказал Энгус. — С этим лесом бесполезно бороться; мы ни за что не победим его. Я хочу, чтобы вы все вернулись назад.

Кейси Соколиный Глаз покачал головой.

— Мы не можем этого сделать, милорд, — почтительно ответил он. — Нас послали помогать вам и защищать вас, и мы не можем вернуться назад только потому, что путь оказался трудным. Мы с самого начала знали, что он будет опасным.

— Но мне будет лучше без вас, — нетерпеливо сказал Энгус.

— Как это? Это опасный лес; мы должны позаботиться о вашей безопасности, милорд.

Энгус не мог объяснить им, почему без них он будет в большей безопасности. Он просто нетерпеливо повторил, что хочет, чтобы все они вернулись обратно.

— Мы выполняем приказы, милорд.

— Да, и это я их вам отдаю. Я хочу, чтобы вы повернули обратно.

— Мы получили приказ от самого Главного Искателя, — ответил Кейси. — Ничто из того, что вы можете сказать, не убедит нас пойти против него. Если мы погибнем в этом лесу, наша смерть будет куда милосердней, чем то, что Главный Искатель сделает с нами, если мы ослушаемся его приказаний.

Энгус заскрипел зубами от досады, но делать было нечего. Сидя в угрюмом молчании, он большими глотками пил виски из своей фляги и раздумывал, куда делась черная волчица. Он не мог поверить, что она следовала за ними всю дорогу до Леса Мрака. Ее появление привело Энгуса в замешательство. При виде нее у него екнуло сердце, но все это время он чувствовал, что упускает что-то очень важное, его преследовало навязчивое ощущение чего-то знакомого, которое приводило его в растерянность.

Это была нескончаемо длинная ночь. Кейси Соколиный Глаз снова развел большой костер и воткнул горящие факелы по окружности поляны, но темнота смотрела на них десятками больших и маленьких глаз. Три раза на них нападали шедоухаунды, которых удалось отбросить лишь после жестокой схватки и короткого появления волчицы. Утром они увидели, что земля вокруг поляны пестрела следами, среди которых виднелись когтистые отпечатки хобгоблинов.

Огнем, топором и мечами они прожигали и прорубали свой путь сквозь заросли шиповника и ежевики, а вокруг них враждебно чернел заколдованный лес. Дональд шел с одной стороны от Энгуса, Кейси — с другой, а Флуанн защищал уязвимого молодого волынщика, шедшего позади. Энгус знал, что он подошел уже близко, так близко, что он чувствовал запах Мегэн, щипавший ему ноздри и щекотавший горло. Ему приходилось бороться с лесом за каждый шаг, но кровь в каждой его вене бурлила от возбуждения погони. Его волнение передалось и остальным, и они вместе пробивались вперед, не позволяя ничему замедлить их продвижение или разделить их. Они не остановились даже тогда, когда опустились сумерки, продолжая идти вперед, крепко сжав в каждой руке по смолистому факелу.

Наконец они пробились через последнюю стену колючих ветвей и оказались на заросшей травой лужайке, бархатистой в лунном свете. Воздух был благоуханным и свежим; легкий ветерок ерошил их мокрые от пота волосы и прохладными прикосновениями гладил исцарапанные лица. Туман рассеялся, и над их головами сияли россыпи звезд.

— Сад Селестин, — вздохнул Энгус. — Спрячьте оружие, ребята. Здесь оно ничем нам не поможет.

Они неохотно повиновались, и Энгус принюхался к ночи, чувствуя запах своей добычи. Она была близко, очень близко. Он пошел по саду, топча башмаками ароматные цветы. Остальные последовали за ним, притихнув от страха и волнения. Впереди виднелся высокий холм, вздымающийся над верхушками деревьев. Камни, венчавшие его, белели в свете луны.

— Она там, — пробормотал Энгус. Потом слегка возвысил голос и сказал: — Вам нельзя идти дальше. Оставайтесь у ручья и не обнажайте оружие. Мы находимся в Саду Селестин, и нельзя сказать, чтобы здесь нам были рады. Один непочтительный или насильственный поступок — и все пропало. Нет, Дональд, ты тоже должен остаться. Ты мне не понадобишься.

— Но милорд... — попытался возразить старый слуга. Энгус покачал головой.

— Останься, старый друг, и прикрой мою спину. В одиночестве Прионнса Рураха молчаливо пошел между деревьями. Он чувствовал, что за ним наблюдают, но не делал никаких враждебных движений, и скрытые наблюдатели никак не проявляли себя. Он прошел по поляне к подножию холма и там спрятал под кустом свой меч и кинжал. По склону холма журчал ручей; Энгус умылся, наслаждаясь его хрустальной свежестью, и только после этого начал подъем.

Мегэн Ник-Кьюинн сидела у одного из огромных камней, глядя через лес на озеро, которое ярко сверкало в лунном свете. Услышав его шаги, она подняла голову и улыбнулась.

— Приветствую тебя, Энгус Мак-Рурах. Я ожидала тебя. Много времени утекло с тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Почти двадцать лет, миледи, — ответил он и поклонился ей.

— Так много? Ох, ну конечно, это было еще до того, как Табитас стала Хранительницей Ключа.

— Да, — ответил он, и в его голосе прозвучала печаль. — Ты знаешь, что я пришел, чтобы передать тебя в руки Оула?

— Разумеется, знаю. Зачем же еще я стала бы ждать тебя здесь? Но у нас еще есть время. Подожди немного, Энгус, и давай поговорим. Последние двадцать лет не слишком пощадили тебя, как я вижу.

— Да, это были действительно суровые годы.

— Ты скучаешь по сестре, я чувствую это. Неужели ты до сих пор не нашел ее? Ты меня удивляешь.

— Я не могу сосредоточить на ней мое сердце. Она скрыта от меня какими-то странными и тревожными тенями.

— Но ты же Мак-Рурах, Энгус, неужели ты не видишь сквозь эти тени?

Он покачал головой и медленно присел на траву рядом с ней. Ее суровое лицо было озарено лунным светом, но глаза утопали во тьме.

— Почему?

— Не знаю.

— Мне тоже было нелегко найти ее, — сказала Мегэн. — Но сейчас она совсем рядом. Я говорила с ней..

— С Табитас? Табитас здесь! Где? — он стремительно вскочил на ноги.

— Сядь, Энгус, она скоро покажется сама, если пожелает. Ты не слишком ясно видишь, верно?

— Да, — ответил он, и в его голосе как будто что-то надломилось.

— Я слышала об охотах на ведьм, которые свирепствовали последние несколько лет в Рурахе и Шантане. Не очень-то это похоже на тебя, Энгус, так жестоко и бессердечно обращаться со своим народом.

— Не меня надо в этом винить! — воскликнул Энгус. — Оул не дает нам вздохнуть. Новый Главный Искатель — жестокий и коварный человек, который находит удовольствие в том, чтобы ломать людей, подчиняя их своей воле...

— Значит, он сломал и тебя тоже?

Энгус с отвращением плюнул.

— Нет! Позволить такому жалкому прыщавому деревенскому остолопу, как Гумберт Кузнец, сломать волю Мак-Рураха! Ну уж нет!

— Так что же с тобой произошло, Энгус? Ты больше не возглавляешь свой клан?

— У них моя дочь, — сказал он тихо, опустив голову и устало сгорбившись. — Они похитили ее у меня пять лет назад.

— Понятно, — с мягкой интонацией в голосе проговорила Мегэн. — Именно тогда охота на ведьм в Рурахе стала такой беспощадной. Они угрожали расправиться с ней, если ты не будешь делать то, что им нужно?

— Да.

— Очень многие погибли тогда от огня, и некоторые действительно обладали Силой, но большая часть — лишь ее крохами. Почему они были так жестоки?

— В то время главой Оула в Рурахе и Шантане был Гумберт Кузнец, который жаждал выдвинуться и снискать благосклонность Банри. Он хотел наказать и меня тоже, насколько я понимаю, ибо он родом из Шантана. Многие шантанцы до сих пор ненавидят клан Мак-Рурахов за то, что мы правим их страной, несмотря на то что я получил эту власть не силой, а благодаря браку. Он и Банри похитили мое дитя и приказали мне уничтожить повстанцев, которые скрывались в Башне Пытливых, как будто я какой-то наемный убийца. Но у них была моя дочь, и они вымещали свое неудовольствие на моем народе. Я не осмелился пойти против их воли.

— Но ты дал уйти Сейшелле Зовущей Ветер, ученице своей сестры.

Он взглянул на нее с удивлением и досадой.

— Да, дал. Я солгал им и сказал, что все погибли. Откуда ты узнала?

— Она пришла ко мне, в мое тайное убежище, чтобы помочь в деле, которое мне тогда предстояло и рассказала мне обо всем, хотя долгое время я была в неведении о состоянии дел в Рурахе и Шантане. Сейшелла погибла — месмерд поцеловал ее.

— Месмерд! Одно из этих ужасных существ с болот? Но как? Почему? Вы что, были в Эрране? — В его голосе звучало сильнейшее недоверие, поскольку он знал, что Мегэн ни за что не рискнула бы укрыться в туманных болотах Эррана, где правили Мак-Фоганы.

Она не стала рассказывать ему, где провела последние шестнадцать лет, а лишь коротко пояснила, что месмерд был вместе с легионом Красных Стражей и искателем.

— Знаю, это действительно странный союз, но ничуть не более странный, чем Мак-Рурах и Банри, — печально усмехнувшись, сказала она.

Энгус вспыхнул и закусил губу.

— Мне очень горько слышать о том, что Сейшелла погибла, — сказал он отрывисто. — Однажды она спасла мне жизнь и преломила хлеб под моей крышей.

— Как и я.

Он ничего не сказал.

Мегэн положила руку ему на локоть. Под кожей перекатывались сведенные судорогой мышцы.

— Захватить твою дочь и угрожать ее жизни и здоровью — это воистину жестокое принуждение, — мягко сказала она. — Я поняла, что ты придешь, и ожидала тебя. Я знаю, что если черный волк начал охоту, то спасения от него нет. Я пойду с тобой добровольно, как ты и предвидел. Но сначала задам тебе один вопрос.

— Какой? — сдавленным голосом спросил он.

— Почему ты не выследил свою дочь, как выследил меня? У тебя действительно сильный Талант. Не будь ты наследником трона Рураха, мы попросили бы тебя поступить к нам в ученики и войти в Шабаш. Ты должен был отыскать ее, плоть от твоей плоти, безо всяких усилий.

— Думаешь, я не пытался?! — взорвался Энгус, давая волю гневу. — Я обыскал всю страну от побережья до побережья. Я знаю, что она все еще жива, но ее как-то скрыли от меня. Я не вижу свою собственную дочь!

Мегэн не произнесла ни слова, неотрывно глядя ему в лицо. Застонав, он рассказал ей всю историю и поведал о том, как его Талант раз за разом играл с ним злую шутку и уводил в сторону, заставляя его чувствовать, что Фионнгал где-то поблизости, когда все это время она находилась вдали от него, и постоянно мучительно ощущать присутствие своей дочери, не будучи в состоянии определить ее местонахождение.

— Откуда ты узнал, что Фионнгал далеко?

— Потому что ее не было рядом, — ответил он. — Столько раз я чувствовал, как будто она находится в соседней комнате, но ее никогда, никогда там не было.

— У твоей дочери есть Талант?

Он резко кивнул.

— Она носит ваш герб?

Он снова кивнул.

— Мне кажется, — задумчиво сказала Мегэн, — что на герб наложили обманные чары. Это очень простой фокус, который может сделать кто угодно, обладающий даже незначительным умением, но очень действенный в случае, подобном вашему. Каждый раз, когда ты сосредоточиваешься на ней, медальон уводит тебя в совершенно противоположном направлении. И она тоже не может найти тебя, поскольку чары действуют и против ее Таланта тоже. Все, что тебе понадобится, чтобы найти ее, это всего лишь идти против своего естественного побуждения. Сосредоточься на ней, а потом иди туда, куда твой Талант не велит тебе идти.

Его глаза вспыхнули надеждой и лихорадочным возбуждением.

— Неужели это так просто? — воскликнул он. — И все эти годы меня вводило в заблуждение элементарное заклинание!

— Возможно, причина в нем. Это всего лишь предположение, Энгус, но оно единственное, которое приходит мне в голову. Попытайся, если хочешь. А пока, возможно, тебе стоит знать, что слепой колдун Йорг собирает вместе ребятишек, обладающих Талантом, чтобы открыть новую Теургию. В компании маленьких попрошаек, с которыми он подружился, есть девочка с очень сильным Талантом Поиска. Она носит на шее потертый медальон, который на ощупь напоминает собаку или волка. Может быть, это?..

Ее вопрос так и остался без ответа, ибо Энгус вскочил на ноги и принялся взволнованно мерить шагами лужайку.

— Неужели это моя Фионнгал? — спросил он. — Главная Искательница Глинельда не раз говорила, что она в Риссмадилле с Банри, но я обыскал все коридоры и кладовые дворца, все улицы и дворы Дан-Горма, но не нашел и следа моей девочки.

— Я не могу сказать, твоя ли это дочь или другая девочка, — ответила Мегэн. — Такой сильный Талант, как у нее, — редкость... и теперь я припоминаю, как Йорг рассказывал мне, что Глинельда следила за ее воспитанием. Но эта девочка никогда не бывала во дворце. Она была ученицей вора и наемного убийцы на службе у Оула, в Лукерсирее.

Энгус нахмурился, и его рука бессознательно потянулась к поясу, где обычно висел его меч.

— Тогда я надеюсь, что это не моя дочь, — пробормотал он. — Слишком жестокое ученичество для моей маленькой девочки.

— Для любой маленькой девочки, — поправила его Мегэн.

Прионнса кивнул.

— Ты права, — ответил он. Еще некоторое время он ходил туда-сюда по залитой лунным светом траве, потом повернулся к ведьме и сказал: — Думаешь, и с Табитас точно так же? Я сумею найти ее, если буду искать в противоположном направлении?

— Нет, — сказала Мегэн. — Ты не сможешь найти Табитас, потому что ищешь ее не в том облике. Ты считал, что она все та же, — какой ты всегда ее знал. Но она стала другой, совершенно другой. Ее разум и душа больше не те, которые ты помнишь. Энгус, Майя обладает очень странной и пугающей силой, о которой я слышала лишь в преданиях из Другого Мира. Она может превращать людей в кого угодно. Табитас превратилась в волчицу и с тех пор долгое время жила в лесах вокруг замка Рурах. Она недалеко от тебя и сейчас ждет в лесу.

Энгус был ошеломлен. Он мог лишь тупо смотреть на нее, словно она говорила на незнакомом языке. В ярком свете луны Мегэн видела его раскрытый от удивления рот.

— Табитас. Моя сестра. Ты говоришь, что ее превратили волчицу?

— Да, похоже на то. Она приходила сюда прошлой ночью, и мы поговорили. Она больше не помнит никакого другого языка, кроме языка зверей. Шестнадцать лет она была заперта в теле волчицы и не могла ни до кого достучаться. Она много раз пыталась поговорить с тобой, но твой ум был закрыт. Замкнут на замок. Через некоторое время она оставила свои попытки. Она жила с лесными волками и сумела завоевать их преданность. Все это время они преследовали Банри, хотя с появлением кометы их Сила возросла. Табитас помнит календарь Шабаша; она знает, что год прохождения кометы очень важен.

— Табитас. Волчица.

— Боюсь, что да. Ирония судьбы, верно? Похоже, Майя с умом использует заклинания. Интересно, сколько отважных ведьм живут теперь в облике жаб и крыс?

Энгуса передернуло. Он вытащил из кармана богато украшенную флягу, отвинтил крышку, быстро сделал глоток, другой, затем остолбенело отложил флягу.

— Волчица, которая преследовала меня, — сказал он. Мегэн кивнула. — Волчица с седым загривком. Это Табитас? — Мегэн снова кивнула. — Не могу в это поверить.

— Мне очень жаль, Энгус, мальчик мой, но это действительно правда. Она пыталась остановить тебя, но не смогла и пошла за тобой. Вчера ночью я убедила ее позволить мне поговорить с тобой и попытаться доискаться до причин твоего союза с Банри.

— Это ничего не меняет, — внезапно сказал Энгус. — Ни предположение о том, что на Фионнгал было наложено обманное заклинание, ни рассказ о Банри, превратившей мою сестру в волчицу. Я знаю ваши штучки, я знаю, как вы, ведьмы, можете играть словами так, что становится невозможно различить, где правда, а где ложь.

— А как ты чувствуешь, то, что делает Банри, правильно и хорошо? — с ужасом спросила Мегэн. — Ты счастлив у нее на службе, Мак-Рурах, потомок ведьм?

Он отвернулся, лицо его окаменело.

— Это здесь ни при чем, Мегэн. Я поклялся выполнить эту задачу и не могу рисковать своей дочерью, положившись лишь на твои слова.

— Ты же знаешь, что я никогда не лгу, — сказала она твердо.

— Как я могу быть в этом уверен? Что теперь Вероучение ведьм? Вы клялись не убивать, но разве ты и твои спутники не убили множество солдат?

Она склонила голову.

— Это правда. Но знай, что я никогда не убиваю просто так и не лгу без причины. И все же в том бою мне пришлось поступить так, ибо это была воистину смертельная борьба. Но я не собираюсь ни лгать тебе, ни причинять вред, ибо я преломила с тобой хлеб и вкусила соли, и ты любимый брат моей подруги, которую я любила и которая до сих пор любит тебя.

— Я не хочу этого, Мегэн, — с отчаянием сказал Энгус. — Но я дал слово и не могу его нарушить.

— Знаю, — сказала она просто. — Я готова идти с тобой.

— А твои спутники? Где они?

— Я одна, — ответила она.

Он снова принялся шагать туда-сюда, потом повернулся и кивнул.

— Так и быть. Прости, Мегэн. Берегись этого мерзавца Гумберта. Он жестокий человек и жаждет сломить тебя. Мне приказано доставить тебя в его руки.

— Разве ты не отвезешь меня к самой Банри?

— Нет, он отменил ее приказы. Он хочет сам заполучить тебя.

— Это дело твоих рук, Энгус?

— Я заронил эту идею в его голову, — признался тот. — Не знаю, насколько это было мудро.

Мегэн кивнула.

— Спасибо тебе, Энгус, — сказала она, воспрянув духом. — Я подчинилась бы тебе, потомок Первого Шабаша и друг, но не считаю нужным подчиняться лизоблюду Банри. Пойдем, уже почти рассвело.

Они пошли к сереющему в рассветных сумерках лесу, но вдруг из-за деревьев вылетело маленькое коричневое существо и приземлилось на плече Мегэн. Это был донбег с расправленными кожистыми перепонками между лапами. Он возбужденно застрекотал и потерся бархатной головкой о ее подбородок.

— Гита! — воскликнула старая ведьма. — Почему ты вернулся? — Она застыла на месте, глядя в лес. — Нет! — закричала она. — ходите!

Резко обернувшись, Энгус увидел, как из-за моходубов выскочили двое молодых людей. Один был горбуном, закутанным в плотный плащ и держащим натянутый лук со стрелой, нацеленной прямо на него. Второй — стройным мальчиком в белом берете и штанах, грозно занесший кинжал.

— Отпусти Мегэн! — крикнул горбун и сделал несколько неловких шагов по направлению к ним.

— Я думал, ты одна, — осуждающе сказал Мегэн прионнса.

— Я тоже так думала, — с досадой ответила она.

— Мне было приказано привести Архиколдунью и предводителя мятежников, носящего загадочное имя Калека. Это он?

— Нет, — ответила Мегэн. — Он простой парень. Неужели ты думаешь, что у него хватило бы ума или хитрости возглавить восстание?

— Отпусти ее, я сказал! — снова крикнул тот и поднял лук так, что отравленное острие стрелы нацелилось Энгусу прямо в сердце.

— Бачи, опусти лук, — велела Мегэн. На их лицах отразилось недоумение.

— Но, старая матушка! — воскликнул второй, и по голосу Энгус понял, что это девушка, несмотря на коротко остриженные волосы и мальчишескую одежду.

— Я велела вам обоим уходить. Почему вы снова ослушались моего приказа?

— Ты думала, мы так просто уйдем? — закричала девушка. — Мы знали, что тебе угрожает опасность. Ты думала, мы просто бросим тебя и позволим ему взять тебя в плен?

— Изолт, ты что, не понимаешь? Ты должна заботиться о своем ребенке; если Бачи убьют или поймают, дитя останется нашей единственной надеждой. Ты же знаешь, что нужно делать. Почему ты нарушила мой приказ?

— Мы не дадим тебе попасть в лапы Оула! — Горбун проковылял еще немного вперед, его лицо исказила ненависть, лук угрожающе поднялся. Энгус почувствовал, как по всему его телу выступил пот, но не отвел глаз от стрелы.

— Нет! Вы позволите Мак-Рураху увести меня. Я что, неясно выразилась?

— Нет, — ответила девушка со странным акцентом. — Я не могу позволить тебе пожертвовать собой, Мегэн. Ты нужна нам. Ты Старая Мать, Зажигающая Пламя. Мы должны защищать тебя.

Мегэн усмехнулась с легкой горечью.

— Изолт, я не нуждаюсь в твоей защите, — ласково ответила она. — Мне больше четырехсот лет, и все это время я отлично заботилась о себе сама. Ты навлекаешь на меня опасность. Я хочу, чтобы вы с Бачи ушли, быстро и бесшумно. Поняли?

Они были сбиты с толку и растеряны. Мужчина с арбалетом опустил лук, так что стрела уперлась в землю, и Энгус вздохнул с облегчением. Внезапно девушка со стремительностью и грацией нападающей змеи прыгнула вперед, и он обнаружил, что в горло ему уперся пугающего вида кинжал.

— Мы уходим и забираем с собой Мегэн. Я не убью тебя, если ты отпустишь ее.

— Изолт, ты не понимаешь, — спокойно сказала Мегэн. — Мы можем уйти, но Энгус просто пойдет за нами. Куда бы я ни пошла, он будет преследовать меня.

— Но мы спрячемся...

— Он найдет нас.

— Но...

— Изолт, единственный способ остановить Мак-Рураха, когда он в поиске, это убить его. Он поклялся выследить меня, и он сделает это, даже если на это ему потребуется десятилетие.

Он почувствовал, как острое лезвие укололо его кожу.

— Значит, я убью его, — буднично произнесла девушка.

— Ты что, не понимаешь, что я скорее сдамся Оулу, чем позволю тебе причинить ему вред? Если бы я хотела бежать, ты думаешь, я бы не сделала этого? Он — Мак-Рурах. Целая земля — на самом деле, даже две — нуждается в нем и зависит от него. Он последний из своего рода, и это великий род, потомки Рураха Пытливого, который нашел для нас эту планету и пометил ее на звездной карте. Я преломила с ним хлеб и вкусила соли, и я не позволю тебе ранить или убить его. Поэтому опусти свой кинжал, Изолт, иначе я очень рассержусь на тебя.

Кинжал опустился. Энгус пощупал свое горло и ощутил под пальцами кровь.

— Но мы хотели спасти тебя, Мегэн, — растерянно сказала девушка.

— Если меня понадобится спасать, я сделаю это сама. А теперь иди, Изолт, и береги Бачи. Я возлагаю все надежды только на вас. — Она отцепила когти донбега от своей косы и, несмотря на его отчаянные попытки забраться обратно ей на руки, передала его девушке. — Береги Гита, Изолт, и охраняй сумку. Идите в лагерь повстанцев, как я говорила вам, и не волнуйтесь за меня. Когда настанет время, мы встретимся снова. А теперь я должна предстать перед Оулом. Если меня убьют, вы должны разыскать Изабо и соединить все три части Ключа. Ничто не должно помешать вам найти Наследие!

Изолт кивнула, и они с горбуном отступили в заросли.

— Погодите, — сказал Энгус, и, к его собственному удивлению, его голос сорвался. Он взглянул в узкое морщинистое лицо Мегэн и сказал твердо:

— Мне дали подержать твою крестильную сорочку, Мегэн Ник-Кьюинн.

Она немедленно поняла, что он хочет сказать. Взглянув на юношу, плотно закутанного с шеи до пальцев ног в огромный черный плащ, ведьма сказала:

— Ясно. Ну что ж, значит, тебе известно, что в живых остался еще один Мак-Кьюинн. Сними плащ, Лахлан.

Юноша отступил назад. Мегэн кивнула ему.

— Энгус знает, кто ты такой, Лахлан. Нельзя скрыть такие вещи от глаз Мак-Рураха.

Он неохотно распустил завязки плаща и сбросил его на землю. Освободившись от его укрывающих складок, он превратился в крепко скроенного мужчину, одетого в тартан Мак-Кьюиннов. Его мускулистые ноги заканчивались когтями хищной птицы, а из плеч росли два блестящих черных крыла. Он медленно расправил их и застыл в такой позе. У Энгуса перехватило дыхание.

— Это Лахлан Оуэн Мак-Кьюинн, младший сын Партеты Отважного. Майя превратила его в черного дрозда, когда он был совсем ребенком. Как видишь, мы не смогли найти противоядия, которое сняло бы ее заклятие. — Голос Мегэн был твердым и холодным, точно ледяная корка на пруду.

— Я поклялся арестовать его, — сурово сказал Энгус.

— Нет, не его, — твердо ответила Мегэн. — Ты сам сказал, что тебе было приказано захватить Калеку, предводителя мятежников. Лахлан — не Калека.

— Но... — воскликнул Лахлан.

— Он простой парень, — пренебрежительно сказала Мегэн. — Действительно, последние несколько лет он досаждал Майе Колдунье, но неужели ты думаешь, что у него хватило бы ума и хитрости подготовить и руководить всеми теми впечатляющими побегами, которые происходят по всей стране? Когда Майя околдовала Ри и низвергла Башни, ему было всего лишь семь. Неужели ты можешь всерьез думать, что он был достаточно взрослым и дальновидным, чтобы начать организовывать подполье еще тогда? Ведь сопротивление началось именно в то время, после Дня Предательства. Множество самых дерзких подвигов Калеки были совершены еще в те годы, когда Лахлан был заперт в теле дрозда. Я освободила его, когда ему было лишь пятнадцать, а сейчас ему всего двадцать три года — а до настоящей мудрости еще расти и расти. Ты ведь не можешь серьезно полагать, что он Калека?

— Я поклялся арестовать Калеку. Если это не он, то кто же тогда?

— Бродячая циркачка по имени Энит Серебряное Горло, — быстро сказала Мегэн.

— Мегэн, нет! Как ты могла! — голос Лахлана потрясение сорвался.

— Сейчас Энит в Блессеме, — продолжила Мегэн. — Это она настоящий вожак повстанцев, которого зовут Калекой. Многие действительно считают, что Калека — Лахлан, но мы никогда не позволяли никому узнать правду. Но это именно Энит организовывала и управляла всеми действиями повстанцев в последние шестнадцать лет. Она та, кого ты ищешь.

— Мегэн, остановись! Как ты могла ее предать! — По лицу Лахлана текли слезы гнева и отчаяния.

— Доверься мне, мой мальчик, — сказала она еле слышно.

Энгус кивнул головой.

— Замечательно. Я отвезу тебя к Главному Искателю, как обещал, а потом отправлюсь на поиски Энит Серебряное Горло.

ВЕРХОВНАЯ ЖРИЦА ЙОРА

Сани оглядела коридор и тихонько закрыла дверь, заперев ее на ключ. Лишь уверившись, что никто ее не подслушивает, она подошла к высокому комоду, где было спрятано Зеркало Лелы.

Она благоговейно вытащила серебряное зеркало из ящика и положила его на стол. Это была очень древняя священная реликвия королевской семьи Фэйргов и очень действенное приспособление для дальновидения. С его помощью Сани могла приглядывать за своими шпионами и врагами, связываться с королем и искателями, которые владели этим умением, и подслушивать за приватными разговорами.

Сани было строжайше запрещено прикасаться к зеркалу без прямого приказа Майи. Король Фэйргов слишком ревностно оберегал собственную власть, чтобы отдать столь могущественный предмет в руки верховной жрицы Йора. После всех этих шестнадцати лет Сани возмущало его решение. Она была посвященной в самые страшные тайны, способной взывать к силам Йора как к своим собственным — зеркало должно было принадлежать ей, а не быть доверено рукам полукровки.

Разумеется, его запрещение никогда не удерживало ее от того, чтобы пользоваться зеркалом, когда ей заблагорассудится. Старая жрица знала, пусть даже король и не подозревал об этом, что Майе нельзя доверять. Сани была твердо убеждена в необходимости держать бразды правления в собственных руках, даже если это и означало необходимость использовать зеркало тайком.

В последние месяцы находить уединение становилось все труднее и труднее. Майя проводила целые дни напролет в купальне в своих покоях. Она со страхом думала о необходимости идти в главный зал, где ее тут же атаковали нетерпеливые купцы, жаждущие новостей о торговой флотилии. Ее постоянно мутило, так что она даже не смогла вынести вида дикого вепря, загнанного лордами в ее честь. В общем, она находилась в такой растерянности, в какой Сани никогда еще ее не видела.

Лишь море приносило Банри облегчение. Обычно Сани очень неодобрительно относилась к тому, что Майя проводила время у воды, ибо Банри не могла позволить себе навлечь на себя подозрения. Но в это утро хитрая старая жрица открыла створчатое окно так, что всю комнату наполнил соленый бриз.

— Взгляни, как сверкает вода в заливе, — сказала она. Майя подошла к окну и подставила лицо свежему ветру, который мгновенно растрепал ее волосы. — Тебе нужен свежий воздух, — проворковала Сани. — Посмотри, какая ты бледная.

— Мне нужно поплавать, — слабо сказала Майя.

— Я могу сказать всем, кто будет спрашивать, что ты еще спишь... — искушающе сказала старая служанка и увидела, как лицо Майи озарилось радостью. Майя медленно спустилась в конюшни, приказала оседлать свою лошадь и поскакала к пляжу, навстречу морскому бризу, ласкавшему ее лицо и охлаждавшему кровь. Разумеется, это было опасно. Слишком многие могли заметить ее, когда она возвращалась обратно с мокрыми волосами и выпачканной в песке одеждой. Но это был риск, на который приходилось идти. Сани нужно было воспользоваться зеркалом.

Она уселась за стол, сделав какой-то хитрый жест над его серебряной поверхностью, и сконцентрировалась на внучатой племяннице Латифы-кухарки, рыжеволосой кухонной прислуге. Сани не всегда удавалось сконцентрироваться на девушке, но на этот раз зеркало сработало. Она увидела рыжеволосую девушку, сидящую на табуретке и кормящую обрезками мяса шелудивых собак, крутивших вертел. Сани разочарованно поджала губы. Она каждый раз надеялась, что застанет девчонку за колдовством или еще каким-нибудь предосудительным занятием, но та всегда казалась совершенно невинной, работая столь же усердно, как и все остальные служанки. Она понаблюдала еще немного, потом помахала над зеркалом рукой, убирая изображение.

Старая жрица впервые увидела рыжеволосую через неделю после Майского Праздника. Девушка была больной и слабой, немедленно впав в лихорадку после того, как передала Латифе что-то, спрятанное в мешочке из волос никс. Сани отлично знала, что такие мешочки делались специально для того, чтобы заглушить действие предметов, наделенных магической силой. Несмотря на все свои попытки, она так и не смогла узнать, что же такое девчонка принесла. Сани не любила быть в неведении. Это заставляло ее беспокоиться. Старая служанка была уверена, что это та же самая рыжая, которая наделала такого переполоха в Рионнагане. Сначала она помогла крылатому ули-бисту бежать. Это был самый серьезный удар, поскольку, похоже, это был именно тот загадочный Калека, который завладел умами и сердцами простого народа. Что еще хуже, — ее тайный страх, что он может оказаться одним из Пропавших Прионнса, теперь превратился в уверенность. Не могло быть никакого другого объяснения появлению крылатого мужчины с голосом дрозда и белой прядью, как у всех представителей клана Мак-Кьюиннов. Рыжеволосую ведьму предположительно пытали и казнили, но не прошло и месяца, как до Сани дошли новости, что ее видели целой и невредимой в компании с Архиколдуньей и крылатым ули-бистом . Похоже, она была не только могущественной ведьмой, но еще и искусной воительницей, поскольку у озера Тутан она перебила целый отряд Красных Стражей. Вся троица исчезла в таинственном Лесу Мрака, и все попытки выкурить их оттуда потерпели неудачу. Вскоре после этого Сани увидела ее в зеркале в каморке Латифы. Несмотря на то что казалось невозможным, чтобы девушка за такое короткое время смогла пересечь всю страну, Сани уже знала, что она очень опасная ведьма, обладающая огромной Силой. Возможно, Мегэн действительно приручила драконов, и теперь они служили ей. Или девчонка могла летать, как, по слухам, это делала Ишбель Крылатая. По крайней мере, в воздухе она кувыркалась столь же легко, судя по тому, что о ней рассказывали.

Первым побуждением Сани было немедленно убить девчонку. Подушка на лицо ночью, капелька болиголова в чае, шаткая ступенька на лестнице — все это было очень просто устроить. Но ее остановила осторожность. Из нее живой можно было пыткой или обманом вытянуть планы Архиколдуньи. Мертвая, девушка не смогла бы рассказать уже ничего.

Не в характере Сани было предпринимать поспешные шаги. Ее планы вынашивались десятилетиями и еще десятилетиями воплощались в действие. Она действовала в тишине и во мраке — зароняя зерно там, предположение здесь, — а потом терпеливо дожидалась результатов. Если уж она пестовала силы Майи тридцать пять нескончаемых лет, то может позволить рыжеволосой ведьме прожить чуть побольше.

Поэтому два месяца Сани собирала сведения, так и не увидев ничего, что могло бы подтвердить ее подозрения. Она тоже страдала от жары, даже еще больше, чем Майя, Но жрицы Йора были приучены переносить лишения, поэтому Сани страдала молча. У нее не было возможности сесть на коня и поехать на морской берег или плескаться весь день в купальне с прохладной соленой водой. Разумеется, спала она в купальне, поскольку без длительного погружения в морскую воду начинала плохо себя чувствовать и страдала от обезвоживания. Но днем ей приходилось носить плотную одежду, скрывавшую плавники и жабры у нее на горле. Она не обладала способностью Майи обманывать взгляд, ибо Фэйрги не умели наводить иллюзии. Этот Талан! Майя унаследовала от своей человеческой матери, и Сани приходилось прибегать к ее чарам, чтобы скрыть свои собственные фэйргийские черты. Она никогда не могла надолго оставить Майю, поскольку чары быстро рассеивались, и их приходилось постоянно обновлять.

Сани уже начала задумываться, не ошиблась ли она относительно внучатой племянницы Латифы. Огненно-рыжие волосы были довольно необычным явлением, но не настолько редким, чтобы Сани могла быть полностью уверена в том, что эта девушка — ученица Мегэн. Она могла быть той, кем казалась — деревенской простушкой, которой по воле случая достались волосы цвета только что отчеканенного медяка. Да, у нее действительно был загадочный мешочек из волос никс, но разве этому не могло быть обычного объяснения? Многие реликвии из Башен всплывали в самых неожиданных местах, и, возможно, девчонка не имела ни малейшего понятия о магических свойствах мешочка. Возможно, в нем хранился подарок от сестры Латифы, положенный в мешочек, чтобы удобнее было нести... Накануне Купальского праздника, после того, как Майя пела для своих придворных, Сани уловила такую какофонию эмоций, исходящую от девушки, что у нее снова появились подозрения. Такой приступ ужаса, и все при виде малинового бархата. Она разыскала девушку и сразу же выяснила две вещи, которых не знала раньше. Во-первых, теперь она была уверена, что это именно та рыжая, которая убила Главного Пытателя. Она вспомнила то, что вылетело у нее из головы, — ту ведьму в Кариле пытали пальцедробителем, который размозжил ей пальцы.

Вторым озарением было то, что она не могла быть той девушкой, что путешествовала в компании Мегэн. Эта бледная худышка с искалеченной рукой явно не могла перебить целый отряд Красных Стражей. Следовательно, должны были существовать две рыжие девушки. Проблема заключалась в том, чтобы понять, не по ошибке ли эту девчонку поймали и пытали, или же обе рыжеволосые девицы были связаны с Мегэн.

Сани недовольно сжала зубы и попыталась — безуспешно — сконцентрироваться на своей противнице. Эта старая ведьма была словно засевшая в ее пятке колючка морского ежа, которую следовало вытащить еще много лет назад. С тех пор, как Мегэн вновь появилась этой весной, все пошло наперекосяк, и Сани с ужасом думала о том, в какую ярость придет ее король.

У нее оставалась лишь одна надежда. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как они послали одного искателя в Рурах с приказами к их прионнса, — Энгусу Мак-Рураху. Сейчас он уже должен был начать преследование, и если кто-нибудь вообще мог выследить эту неуловимую Архиколдунью, так это он. Ее пальцы задергались при мысли о том, как Мегэн окажется у нее в руках. Мегэн и этот омерзительный урод, крылатый ули-бист . Сани как никто хотела узнать, как Мегэн удалось вернуть ему нормальный облик. Он должен был оставаться в теле черного дрозда до конца жизни.

Сани слишком хорошо понимала, каким веским может оказаться обвинение молодого Мак-Кьюинна. Никто не знал о силах Майи. Никто не знал, что умение изменять свой облик, унаследованное ею от отца-Фэйрга, трансформировалось в способность превращать кого угодно во что угодно. Знала лишь Сани, еще несколько жриц Йора да сам король, грозный отец Майи. Если рассказ крылатого ули-биста станет всеобщим достоянием, он может уничтожить все, что Сани так долго и кропотливо создавала.

Прошло уже больше тридцати лет с тех пор, как верховная жрица распознала скрытую силу в маленькой полукровке — дочери короля. Матерью Майи была Йедда, морская ведьма, обученная использовать свой голос, чтобы зачаровывать Фэйргов. Синеглазую и черноволосую красавицу похитили из Башни Сирен Фэйрги в один из своих жестоких набегов. Король увидел ее и возжелал. Удар, который должен был убить ее, лишь лишил ее сознания. Когда она очнулась, он вырвал ей язык, чтобы она не могла петь, и использовал как игрушку для своего удовольствия. Майя была зачата почти немедленно, поэтому король подарил Йедде жизнь. Мужчины-фэйрги гордились своей мужской силой, а множество королевских отпрысков погибло в войне с людьми. Он не мог убить человеческую женщину, пока она носила его дитя.

Через девять месяцев родилась Майя. Разочарованный тем, что она оказалась девочкой, король утратил всякий интерес к ее матери. У фэйргов дочери ценились даже ниже, чем хорошо обученные морские змеи или пещеры, в которых можно было укрыться от ледяных ветров. Не было ничего необычного в том, чтобы проиграть женщину другому мужчине в кости. Жрицы были единственными женщинами, к которым мужчины прислушивались, и лишь немногие осмеливались поднять на них руку. Поэтому большинство фэйргийских женщин жаждало быть избранными для служения Йору, но лишь немногие обладали необходимыми для этого способностями.

Сани лишь много позже поняла, что Майя может превращать людей в кого угодно. Внимание жрицы привлекла ее способность заставлять людей делать то, что ей нужно. Ведьмы именовали это принуждением — покорить волю другого человека силой собственной воли. Жрицы Йора называли это «леда», что значило просто «сила духа».

В то время Фэйрги обитали на нескольких голых скалах в северном море. Лишь самым могущественным мужчинам позволялось жить на скалах, все остальные довольствовались плотами, сделанными из топляков и сухих водорослей. Многие дети тонули еще прежде, чем успевали научиться пользоваться плавниками, ибо соперничество за пищу и место на плотах было очень жестким. Многие матери не брезговали тем, чтобы столкнуть ребенка другой женщины в море, освобождая место для собственных детей. У Йедды не было ни голоса, ни положения, поэтому и она, и ребенок неминуемо должны были скоро погибнуть. Однако малышке каким-то образом никогда не приходилось ни голодать, ни бороться за место на плоту. По мере того, как она росла, ее Силы становились все более заметными. Она даже умудрялась колдовством выманивать пищу у мужчин, и это было достаточно необычно, чтобы не заинтересовать Сани. Она забрала Майю у матери с перенаселенного зыбкого плота на крошечный островок, где жили жрицы Йора. На следующий же день Йедда перестала с отчаянным упорством цепляться за слизкое бревно. Она просто отпустила его. Ни у кого не возникло желания не дать ей уйти под воду. Фэйрги могли оставаться без воздуха под водой до пятнадцати минут. Они были приспособлены к жизни в такой холодной воде, что в ней иногда проплывали громадные айсберги. А люди не были. Королевская подстилка, должно быть, очень скоро пошла ко дну.

На холодном и мрачном острове жриц Йора Майя достигла зрелости. Ее воспитывали в подчинении своему отцу и жрицам и пичкали рассказами о величии Фэйргов. Ее научили иметь лишь одно желание — добиться признания в глазах ее отца и отомстить за свой народ людям, которые захватили их землю и моря. Сани была очень рада видеть, что девочка унаследовала человеческую красоту своей матери, ибо это должно было очень облегчить покорение сердца Ри. Унаследовала она и музыкальный талант матери, но Сани тщательно охраняла этот секрет, поскольку, если бы король узнал о нем, он вырвал бы у дочери язык из страха, что она может использовать его для того, чтобы околдовать его.

Сани лично занималась обучением девочки-полукровки, за что возблагодарила Йора, когда осознала Силу и возможности Майи. Она обладала не только необыкновенно сильной и искусной ледой, которая особенно проявлялась, когда Майя пела или играла на кларзахе, но и умением вытягивать силы из других, да так, что те ничего не осознавали. Большинство людей могло рассчитывать лишь на силу собственного духа и ума, тогда как Майя черпала магические силы из всех, кто ее окружал. Это означало, что ее силы были беспредельными.

Разумеется, те, у кого она черпала свои силы, постепенно истощались. Если Майя делала это достаточно долго, они заболевали и умирали. Ее муж Джаспер прожил дольше, чем все остальные люди, и Майя постоянно подпитывалась от него, так что с ней будет нелегко справиться, когда огонек его жизни, наконец, догорит, Разумеется, как только Майя поняла, что никак не может зачать, она перестала выкачивать из него силы так быстро, находя какие-то альтернативные источники силы. Фэйрги не могли допустить, чтобы Ри умер до того, как у них появится неоспоримое право претендовать на трон. Никто из них не предполагал, что Майе понадобится шестнадцать лет на то, чтобы зачать, и что для этого придется прибегнуть к могущественным чарам.

Способность превращать кого угодно во что угодно проявилась у Майи лишь тогда, когда она стала почти взрослой женщиной. Тогда планы Сани обрели завершенную форму, и она обратилась с этой идеей к королю. Он, разумеется, воспротивился ей, ибо это означало необходимость положиться на женский ум, а не на грубую мужскую силу. Но его последняя надежда отвоевать прибрежные земли катастрофически провалилась в Битве при Стрэнде. Армия Фэйргов была разбита настолько, что должны были потребоваться еще многие годы, прежде чем они снова смогли бы напасть. С огромной неохотой, но он все же дал разрешение.

Шестнадцать лет потребовалось, чтобы воплотить этот план в жизнь, и теперь почти все завершилось. В начале зимы должен был родиться младенец. Ри, бледная тень того пылкого юноши, которым он был когда-то, тихо угаснет. Банри позволит народу объявить ее регентом и будет править от имени ребенка. Тогда, наконец, силы людей будут сломлены, и Фэйрги снова будут властвовать на побережьях.

Сани уже бережно заворачивала зеркало в ветхий шелк, когда его серебряная поверхность снова начала затуманиваться. Кто-то пытался связаться с ней. Отчаянно надеясь, что это не король Фэйргов, Сани вгляделась в его глубины.

Клубящиеся облака медленно превратились в щекастое желчное лицо Главного Искателя Гумберта. Он вспотел от тревоги, смешанной с возбуждением, ибо из всех искателей он был наиболее искренен в своей ненависти ко всем вещам, связанным с колдовством. Он терпеть не мог использовать то же умение, за которое Оул отправлял ведьм на костер, и гораздо охотнее предпочел бы посылать гонцов. Но Сани не было дела до его расстройства, и она сказала, что или ему придется использовать магический шар, или она найдет другого Главного Искателя. Честолюбие пересилило, и Гумберт послушно связывался с Сани раз в неделю. Но это время не было обычным, и по его лицу было ясно, что Главный Искатель сильно взбудоражен.

— Мы поймали Архиколдунью! — выпалил он, как только было покончено с приветствиями. — Мак-Рурах привел ее меньше чем полчаса назад! Я не знаю, как ему удалось захватить ее, но в эту самую минуту ее заковывают в железо на городской площади!

Сани так и зашипела от удовольствия.

— Она нужна мне здесь! — своим свистящим голосом приказала она. — Сколько вам нужно, чтобы доставить ее ко мне?

— Самый быстрый путь — по реке, разумеется, — ответил Гумберт. — Я распоряжусь, чтобы ее привезли к вам на барке.

— Если она снова ускользнет, я вырву твое сердце и съем его! — предупредила она. Увидев, как побледнел Гумберт, она улыбнулась.

— Она не уйдет, клянусь вам! — воскликнул он.

— Очень надеюсь, — ответила Сани голосом сладким, точно отравленный сахар, и движением руки смахнула с поверхности зеркала бледное как мел лицо Главного Искателя. Когда она заворачивала магическое зеркало и убирала его, ее глаза странно сияли. Как только Архиколдунья Мегэн Ник-Кьюинн умрет, ничто больше не остановит ее.

ПЛЕННИЦА

Мегэн провели по улицам Дан-Селесты в железных кандалах. Она шла с высоко поднятой головой, с интересом рассматривая толпу своими черными глазами. Ее длинная коса была сколота на затылке, а складки пледа скрепляла огромная изумрудная брошь. Несмотря на оковы, глумящуюся толпу и конных солдат, окружавших ее со всех сторон, она выглядела скорее как банприоннса, чем как осужденная преступница.

В нее то и дело летели камни, яйца и гнилые фрукты, но каждый раз брошенный снаряд зависал в воздухе и отлетал обратно, прямо в лицо бросавшему. Чем сильнее бросали, тем мощнее был ответный удар. Ведьма при этом даже не глядела на обидчика и не пошевелила ни одним пальцем, она вообще не подавала виду, что замечает происходящее.

Мегэн дошла до главной площади и увидела там грубо сколоченный помост с большой деревянной клеткой, свисавшей с виселицы. Она улыбнулась, от души забавляясь, и ближайшие к ней солдаты тревожно переглянулись.

— Залезай, — приказали они грубо, потянувшись схватить ее за руки, но у них началось странное головокружение. Они остановились, пытаясь восстановить равновесие, и она шагнула вперед и взошла по лестнице без посторонней помощи. Несмотря на свой маленький рост, ей пришлось нагнуться, чтобы войти в клетку, которая бешено закачалась под ее весом. Демонстрируя удивительное для женщины ее возраста проворство, она уселась в самом центре, поджав ноги и приподняв плед так, чтобы к нему не прилипали навоз и солома, усеивавшие пол.

— Очаровательно, — сказала она. — Жилище, достойное банприоннса. Я делаю из этого вывод, что Гумберт Кузнец любит общественные дискуссии. Я слышала, что он не слишком умен, и теперь вижу, что это правда. Передайте ему, что я жду не дождусь, когда мне представится возможность поговорить с ним. А пока я хотела бы получить немного воды.

— Арестантам не положено воды, — возвестил сержант.

— О, это не для меня.

Он проигнорировал ее высказывание, а Мегэн пододвинула к себе свою большую сумку и расстегнула пряжку. Сначала она извлекла оттуда свое вязание, заставив одного из солдат невольно улыбнуться. Затем, к их растерянности, она вытащила кипу садовых инструментов. Выбрав из нее маленькие грабли и лопатку, она начала чистить пол клетки, разметая грязь по краям. Потом брезгливо подмела там, где сидела, отряхнула свою юбку и вытерла пальцы о материю.

Пока она трудилась, прилетела стайка голубей, покружила над клеткой и расселась на перекладине виселицы. Толстая серая кошка с оранжевыми глазами грациозно поднялась по ступенькам, проскользнула между прутьями и свернулась калачиком у нее на коленях, оглушительно мурлыча и уминая ее лапами. Собаки пробрались сквозь толпу, виляя хвостами, а огромный битюг, не обращая никакого внимания на окрики и хлыст возницы, подтащил телегу прямо к помосту, тычась в клетку мягким носом. Она погладила его морду сквозь прутья, и он снова ткнулся носом, отчего клетка опять закачалась, а кошка протестующе мяукнула.

Аккуратно сложив инструменты, Мегэн вытащила небольшой холщовый мешочек и высыпала на ладонь кучку семян. Толпа качнулась ближе к помосту, желая видеть, что она делает. Солдатам пришлось сдерживать их пересеченными копьями. Мегэн улыбнулась им, осторожно рассадив семена по окружности клетки. Взяв щепотку семян, она подула на них, и они, точно крошечные зонтики, разлетелись по воздуху. Она сделала точно так же еще три раза, по сторонам света, затем посмотрела вниз на сержанта и сказала:

— Как видите, мне нужна вода.

— Арестантам не положено воды. — У сержанта побагровела шея.

Мегэн, пожав плечами, сказала:

— То, что Красные Стражи запрещают, дарует Эйя.

К изумлению толпы, вдруг пошел небольшой дождик. Тучи были угрожающе темными и низкими весь последний час или около того, но казалось очень странным, что он начался именно в этот миг. Все поплотнее закутались в пледы и натянули на уши береты, гадая, что же будет дальше. Так же внезапно, как и начался, дождь закончился, и выглянуло солнце. От влажных булыжников мостовой пошел пар.

Толпа тихо ахнула, а сержант нервно дернулся. По прутьям клетки вились маленькие зеленые усики, а поверх кучи соломы и навоза весело зеленели молодые листья. Вскоре начали расцветать цветы, и клетка Мегэн превратилась в душистую беседку.

Сержант попытался сбить цветущие ветки, потом заметил маргаритки, цветущие в трещинах у него под ногами. Несмотря на все его попытки растоптать их, вскоре брусчатая мостовая превратилась в яркую мозаику из камня и золотистых цветов. Мегэн вытащила из сумки серебряный кубок, налила себе тернового вина и откинулась на мягкую сумку. Кошка у нее на коленях громко мурлыкала, перебирая лапами и щуря топазовые глаза.

Главный Искатель Гумберт в досаде остановился на ступеньках трактира. Вся площадь пестрела цветами, а подлая ведьма развалилась в клетке, вызывая перешептывания и улыбки в толпе. Враждебных криков было не слышно — их заглушили изумленные возгласы. Что еще хуже, кандалы из железа и рябиновая клетка не возымели совершенно никакого действия на ее гнусное колдовство. Он поплотнее запахнул свой малиновый плащ и вышел на площадь. За ним следовали двенадцать искателей — красные наконечники стрел, утихомирили толпу и заставили спины солдат вытянуться и застыть. Он поднял пухлую руку и ликующе возвестил:

— Теперь ты в наших руках, колдунья!

— Разве, Гумберт?

Он ударил по клетке кулаком, и кошка зашипела на него, выгнув спину. Мегэн погладила ее плюшевую серую шерстку и ласково улыбнулась Главному Искателю. Ее черные глаза с терпеливым интересом изучали его лицо.

— Шестнадцать лет ты ускользала от Оула, но теперь я, Гумберт, Пятый Главный Искатель Оула, поймал тебя!

— Вообще-то, это был Мак-Рурах! — вежливо поправила его Мегэн. — Думаю, ты лично не имеешь к этому совершенно никакого отношения.

— Заткнись, ведьма! Не смей разговаривать так с Главным Искателем!

— Он что, недавно на этой должности, что так часто напоминает всем, кто он такой?

Гумберт выхватил у солдата пику и попытался проткнуть Мегэн через решетку, но пика оказалась длинной и очень тяжелой, клетка почему-то завертелась, и пика запуталась. Гумберта чуть не сбило с ног, и несколько человек в толпе расхохотались. Он бросил пику, оттянув жесткий воротничок, как будто плащ был ему слишком тесен.

— Мегэн Ник-Кьюинн, вы обвиняетесь в государственной измене, колдовстве, убийстве, заговоре против трона и гнусной ереси. Утверждают, что вы собираетесь свергнуть нашего законного Ри и Банри и заключили союз с гнусными мятежниками, держащими в ужасе всю страну. По законам Правды, если вас признают виновной, вы будете приговорены к смерти через сожжение.

Мегэн ничего не сказала. Она гладила серую кошку и потягивала вино. Пухлые щеки Гумберта покраснели.

— Сегодня вечером вы будете подвергнуты Пытке, — сказал он хрипло. — Мы вырвем у вас признание и имена ваших мерзких заговорщиков.

— Ты что, забыл, что я родственница Ри, Гумберт? — сказала Мегэн. — После Сожжения мне была предложена полная амнистия, если я пойду к Ри и подчинюсь его воле. Этого никто никогда не отменял.

— Вас назвали врагом Короны и обвинили в колдовстве и измене...

— Последний оплот правосудия в этой стране — мой внучатый племянник, Главный Искатель, — сказала Мегэн с еле уловимой насмешкой в голосе. — Ему решать, виновна я или нет, и какой кары я заслуживаю, если виновна.

Лицо Гумберта побагровело, мясистый нос прочертили налитые кровью капилляры. На лице у него выступили капельки пота, и он снова оттянул воротничок, как будто тот душил его.

— Лига Борьбы с Колдовством была учреждена самой Банри и не подчиняется Ри.

— Тем не менее, Банри не правит страной — она Банри лишь по праву брака и подвластна своему супругу и господину, Джасперу Мак-Кьюинну, который является Ри по крови и праву рождения.

— Оул был основан с благословения Ри, — Гумберт схватился за сердце.

— Да, верно, но я сомневаюсь, чтобы он давал согласие на узурпацию его роли судьи и вершителя справедливости.

— Право Оула допрашивать того, кого мы считаем ведьмой, устанавливать вину и...

— Но вы же знаете, что я ведьма, — пожала плечами Мегэн. — Я не отрицаю этого обвинения. Не вижу никаких причин пытать меня для того, чтобы установить то, что и так всем известно. — Она помахала в воздухе рукой, и за ее пальцем протянулась дуга ведьминого огня. Толпа отшатнулась, а Главный Искатель указал на нее и воскликнул:

— Смотрите, гнусная ведьма творит свое черное колдовство!

— А чем, как ты думаешь, я занималась с тех самых пор, как прошла через ворота Дан-Селесты? — Мегэн говорила таким тоном, каким обычно разговаривают с не слишком понятливым ребенком. — Ты что, считаешь, что площадь расцвела просто по случайному совпадению? — Она улыбнулась и снова помахала рукой. На площадь обрушился дождь из цветов, и ребятишки со смехом принялись носиться, пытаясь поймать их. Несколько цветков приземлились на голову и плечи Гумберта, и тот раздраженно смахнул их, не заметив маргаритку, которая дерзко запуталась в его жестких кудрях, прямо за ухом. По толпе пробежал смешок, и один из искателей вышел вперед и зашептал что-то на ухо своему начальнику. Круглое лицо Главного Искателя побагровело от ярости, и он со всей силы хлопнул по яркому цветку пухлыми пальцами, но как-то умудрился промахнуться и лишь затолкал его за ухо под еще более ухарским углом. Смех усилился. Его заместитель аккуратно вытащил злополучную маргаритку и выбросил ее, а Гумберт попытался восстановить свое попранное достоинство.

— Увести ее! — рявкнул он.

Мегэн пригубила свое вино, потом сказала негромко:

— Предупреждаю тебя, Гумберт, я не позволю ни тебе, ни твоим мерзким приспешникам и пальцем ко мне притронуться. Думаешь, ты смог бы поймать меня, если бы я не позволила себя арестовать? Только попробуй подвергнуть меня пытке, и я буду вынуждена отказаться от твоего любезного гостеприимства.

— Ты не можешь ускользнуть из рук Оула! — прошипел Гумберт.

Мегэн улыбнулась.

— Ну разумеется, могу, — любезно ответила она. — Я делала это раньше и сделаю еще раз. Я здесь только потому, что это отвечает моим целям. Не забывай, что в День Предательства я ускользнула из лап самой Майи. Она и ее мерзкая служанка считали, что я у них в руках, но когда они сжали пальцы, меня там не оказалось. Думаешь, ты более могуществен, чем Майя Колдунья?

— Говори о благословенной Банри с должным уважением! — рявкнул Гумберт.

— Я уважаю только тех, кто этого действительно достоин. — Мегэн позаботилась о том, чтобы ее голос донесся до всей толпы.

Гумберт захрипел и обеими руками ухватился за ворот, как будто ему не хватало воздуха.

— И не забывай, у меня не один путь к бегству, — безжалостно продолжила она. — Поверь мне, если я говорю, что скорее умру, чем покорюсь твоим пыткам, это действительно так. Колдунья понимает, каким образом работает ее тело. Я стара, очень стара, мне совсем не трудно будет остановить мое сердце прежде, чем ты успеешь прикоснуться ко мне хоть пальцем. Все мои секреты умрут вместе со мной, а твоя возлюбленная Банри отнюдь не похвалит тебя, если такое случится.

Главный Искатель открыл рот, пытаясь что-то сказать; его лицо так налилось кровью, что, казалось, его глаза вот-вот вылезут из орбит. Мегэн наклонилась вперед, пригвоздив Гумберта всей силой своих острых черных глаз.

— О да, колдунья действительно может остановить биение сердца, — сказала она доверительно. — Если понимаешь механику своего тела, это достаточно простой трюк. Такое сердце, как твое, остановить так же легко, как сжать мою руку. — Подняв свою худую, прочерченную дорогами голубых вен руку, Мегэн сжала ее в кулак, и Гумберт, захрипев, пошатнулся. Он рванул воротничок, и пуговицы отлетели в разные стороны, точно горошины. Хрипло дыша и схватившись за сердце, он смотрел на колдунью как кролик на удава.

Мегэн откинулась назад, ее рука снова зарылась в мех мурлычущей кошки.

— Разумеется, подобные вещи были запрещены Шабашем, который принес клятву никогда не использовать Единую Силу во вред, а только для того, чтобы исцелять и помогать. Но ведь Шабаша больше нет, и я полагаю, что вероучения, которому мы когда-то присягали на верность, больше не существует. И все-таки я думаю, что для вас всех было бы лучше послать меня на допрос к Ри и Банри, как ты считаешь?

— Послать тебя на допрос к Ри и Банри, — повторил он.

— Да, послать меня к Ри и Банри. Чем быстрее, тем лучше.

— Быстрее, — повторил он.

— Умница, — одобрительно сказала она, глотнув еще вина.

Гумберт оглянулся вокруг. На лице у него было написано недоумение. Искатели смотрели на него с испугом, солдаты еле сдерживали презрение, а в толпе многие откровенно смеялись. Он прикусил губу и приказал солдатам запереть Мегэн на ночь и приготовиться утром отплывать на юг. Затем, так и не застегнув воротничок, он развернулся и ушел в гостиницу. Мегэн улыбнулась, сорвала цветок и бросила его маленькой девочке, смотревшей на нее во все глаза, которая с радостным смехом поймала его.

Солдаты начали обрывать цветы и вьющиеся стебли, задевая клетку копьями, но не осмеливаясь подойти ближе. Толпа все еще волновалась и гудела, несмотря на то что снова пошел дождь и над городом уже сгущались сумерки. Сторож с трещоткой вошел на площадь, гремя камнями в жестянке и приговаривая:

— Вот и солнце сядет скоро, станет сыро и темно, лампы зажигает город, по домам пора давно.

Мегэн безмятежно вязала, а кошка так и спала у нее на коленях. На краю толпы нерешительно переминался бледный маленький мальчик. Мегэн взглянула на него и ласково улыбнулась.

— Эта кошка — твоя подружка, да?

Он кивнул, готовый в любой миг сорваться с места, точь-в-точь пугливый жеребенок. Она погладила пушистую серую шерстку и почесала мягкую шейку.

— Твой дружок хочет, чтобы ты пошла с ним домой, золотоглавая. Спасибо тебе за компанию и поддержку.

Кошка зевнула и вытянула лохматые лапы, потершись спиной о колено Мегэн, прежде чем важно прошествовать к краю клетки. Она грациозно соскочила вниз, и мальчик взял ее на руки, бросив робкий взгляд на Мегэн. Та улыбнулась и сказала ему:

— Тебе стоит попытаться, может быть, золотоглавая удостоит тебя разговором. Кошки редко снисходят до людей, но если ты попытаешься, она, возможно, ответит тебе.

По тому, как мальчишка испуганно вздрогнул и оглянулся на нее, Мегэн поняла, что он слышал ее.

Солдаты открыли клетку, приказав ей прекратить свои колдовские штучки и дать отвести себя на ночь в безопасное помещение. Мегэн сложила вязание и убрала его в сумку, потом некоторое время рылась в ее объемистых недрах, несмотря на их строгие приказы немедленно прекратить это занятие. Тогда сержант наклонился, собираясь схватить ее за локоть, и замахнулся другой рукой, намереваясь ударить ее по лицу, но внезапно, чертыхнувшись, отдернул ее. Из складок одежды Мегэн вылетела оса и ужалила его за палец. Он затряс рукой от боли, с ужасом глядя на мгновенно появившуюся красную припухлость.

— У тебя есть сироп перетрума? Отличное средство от укусов ос, — заботливо посоветовала Мегэн. — Или лавандовое масло. Опусти палец в холодную воду, это снимет опухоль.

Сержант развернулся к ней, как будто намереваясь снова ударить ее, но внезапно остановился и закричал:

— Отведите ее на мельницу, мы запрем ее там на ночь с крысами и зерновыми змеями.

Мегэн рассмеялась.

— Крысы мне куда большие друзья, чем ты, солдат. Такая компания мне не в тягость. Но я предупреждаю тебя — крысы знают гораздо больше тайных входов и выходов из этого города, чем все ваши зеленые новобранцы, вместе взятые. Если хотите найти меня наутро, то я бы на твоем месте нашла какое-нибудь другое место.

Сержант нерешительно пожевал ус, потом воскликнул:

— Тогда мы запрем тебя в винном погребе в гостинице!

Мегэн внимательно рассматривала свои ногти. Один из солдат робко вмешался:

— Но ведь в погребе тоже водятся крысы...

Сержант опешил, потом рассердился, но взял себя в руки, сказав:

— Куда-нибудь подальше от зверей. И растений. Туда, откуда трудно выбраться, и где мы можем охранять все входы и выходы.

— Могу я предложить лучшую комнату в гостинице? — сказала Мегэн. — Прошло уже очень много времени с тех пор, как я в последний раз спала в удобной постели. Могу пообещать, что вам не придется волноваться, как бы я не ушла оттуда раньше времени. Наоборот, вам еще и потрудиться придется, чтобы растолкать меня утром!

У сержанта забегали глаза, но лица всех его солдат ничего не выражали. Он послюнил синеватую шишку на пальце и сказал:

— Отведите ее в гостиницу! И пусть кто-нибудь добудет мне сироп перетрума!


Мегэн проснулась рано на рассвете от непривычного шума пробуждающегося города. За городской стеной на лугу пастух дул в рожок, сзывая коз на пастбище. Из пекарни доносился стук теста, которое шлепали на деревянные доски, и треск углей в хлебных печах. Сторож с трещоткой обходил город, возвещая о наступлении «серого рассвета, промозглого и одинокого».

Она улыбнулась и огляделась вокруг. Возможно, ее поместили и не в самую лучшую комнату во всей гостинице, но, тем не менее, она была очень уютной. Постель была узкой и жесткой, но будь она хоть на йоту мягче, и Мегэн не смогла бы уснуть, настолько ее старые кости привыкли к корням деревьев и камням. Ей дали только одно тонкое одеяло, но у нее был свой плед и три мыши, пришедшие составить ей компанию. Солдаты оставили ее без еды и воды, но она прихватила с собой достаточно съестного, зная, что Оул вряд ли будет хорошо кормить ее, а что касается питья, то, ложась спать, она просто вывесила за окно кувшин. К утру он должен был наполниться до краев, поскольку всю ночь шел дождь. Она с удовольствием поужинала в одиночестве, насладившись пресным хлебом и холодным картофельным омлетом и запив их несколькими стаканами тернового вина.

Зола в камине запылала, давая жизнь новому огню, и Мегэн поплотнее завернулась в плед, усевшись в постели. Мыши протестующе запищали и зарылись поглубже в одеяло. Она легонько дернула за длинный розовый хвост и спустила узкую босую ногу с кровати. Доски были ледяными, и она быстро втянула ее обратно. Не было никакой необходимости мерзнуть — равно как и скрывать свою магию, — когда она находилась в самом штабе Оула. С мрачной улыбкой Мегэн откинулась обратно на подушки и стала готовить себе завтрак.

Створки окна распахнулись, и кувшин, висевший за окном, перелетел всю комнату, оставив открытое окно хлопать на пронзительном ветру, выплеснул воду в миску на умывальном столике и встал рядом с ним. Миска взмыла в воздух и повисла над огнем. Из сумки выпрыгнул мешочек с овсом, подлетел к огню и высыпал часть своего содержимого в кипящую воду. Из другого мешочка взметнулся небольшой соляной вихрь, приземлившийся в миску в тот миг, когда вода и овес перемешались. Вскоре в висящей над огнем миске запыхтела каша, и миска вместе с ложкой заплясали над кроватью. Мегэн осторожно попробовала кашу.

— Ой, горячая, — воскликнула она и подула на кашу.

Мыть миску она предоставила своим тюремщикам; ополоснулась сама прямо из кувшина и туго заплела волосы в косу. Как же ей не хватало Гита, который всегда помогал ей в этом долгом деле! Когда она была уже одета, солдаты пинком распахнули дверь, и она встретила их с горделивой осанкой и в опрятном виде.

Клетку, из которой вымели всю грязь, швырнули на задок повозки. Ее вытолкали на улицу, и она с трудом взобралась в повозку и снова устроилась в клетке.

— Гумберт не придет сказать мне «до свиданья»?

— Тихо! — закричали они, прижавшись к клетке, так что она могла видеть лишь их красные плащи. Она вытащила свое вязание, не обращая на них никакого внимания, такая безмятежная, как будто находилась в каком-нибудь сельском домике в полной безопасности. Время от времени кто-нибудь из них расходился и пытался ударить ее. Но каждый раз или повозка накренялась, или соскальзывала нога, и кулак пролетал мимо цели, а обидчик ранил самого себя. Вскоре большинство солдат потирало синяки и ссадины, хмурясь от суеверного страха и досады.

Повозка покатилась к городским воротам, и улицы снова заполнились зеваками. Но настроение толпы существенно отличалось от того, которое было во время ее первого проезда по городу. Многие все еще швырялись перезрелыми фруктами или камнями, но «снаряды» снова возвращались к тем, чьи руки их бросали, сколь бы искусно ни был направлен бросок. Сначала солдаты инстинктивно пригибались, но вскоре поняли, что если они не будут обижать Мегэн, то с ними не произойдет ничего плохого. К ужасу стражников, некоторые бросали цветы — всегда исчезавшие из виду так быстро, что никто не успевал заметить, чья рука их бросила. Тайные доброжелатели обнаружили, что все их добрые пожелания вернулись им сторицей. Некоторые находили на улице монеты или, возвратившись домой, обнаруживали больного ребенка чудесным образом исцелившимся. Другие заключали долгожданную сделку или находили доходную работу.

Повозка проехала через массивные ворота и начала спускаться по крутой извилистой дороге, ведущей из Дан-Селесты к озеру. Озеро Стратгордон было вторым в цепочке озер, называемой Жемчужным Ожерельем Рионнагана, и его берега были застроены пристанями, складами и гостиницами. Между Страттордоном и озером Тутан вода перекатывалась по грозным порогам, и нижнее озеро было пунктом высадки для пассажиров с юга и местом, где товары сгружали с лодок и нагружали вновь.

Клетку перенесли с задка повозки прямо на барку — Красные Стражи предпочли не рисковать. На случай попытки мятежников освободить колдунью был выставлен зоркий караул, но ничего не произошло, и лодочник, оттолкнувшись шестом от дна, повел широкую и низкую лодку прочь от причала. Течение подхватило барку и понесло по озеру к реке. Вода отливала серым и серебряным, свежий ветер рябил ее поверхность. Темно-зеленые деревья подходили к самому западному берегу, а над ними возвышались горы. На восточном берегу зеленые луга и фруктовые сады расстилались в широкой долине, утыканной остроконечными крышами деревень. Мегэн заметила, ни к кому не обращаясь:

— Сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз наслаждалась путешествием по Риллстеру! До чего же красиво, правда?

Путь по реке из озера Стратгордон до Лукерсирея занял больше недели, и все попытки запугать ведьму или уморить ее голодом провалились. Она питалась куда лучше солдат, поскольку ее сумка была до краев полна дикими дарами Леса Мрака. Она подогревала всю свою еду пальцем, каждый раз вспоминая при этом Изабо, которой никогда не хватало терпения дождаться, пока вода закипит. Днем она вязала или читала, а ночью спала, завернувшись в свой плед и не выказывая никаких признаков стеснения. Ее клетка кишела мышами и крысами, заставляя многих солдат содрогаться. Из клетки ей позволялось выйти лишь за тем, чтобы справить нужду через борт лодки. Сначала ее тюремщики настаивали на том, чтобы она делала это прямо в клетке, на глазах у всех солдат, но нечистоты неизменно оказывались в тарелке с завтраком Главного Искателя, и тот в конце концов сдался. Всем не давало покоя, как же Мегэн удавалось проделать этот фокус, ибо стражники не сводили с нее глаз, но, тем не менее, ничего неподобающего не замечали.

Пороги между озером Бремер и Лукерсирейским озером они преодолели, не заметив ничего тревожного. Главный Искатель был; уверен, что любая попытка спасти колдунью будет предпринята именно на этом этапе пути, ибо Риллстер нес свои воды через густые леса и глубокие ущелья, прежде чем обрушиться в огромное озеро под Сияющими Водами.

Они добрались до Лукерсирейского озера как раз перед закатом, и барочник бросил якорь на почтительном расстоянии от бурлящей пены, где водопад низвергался в озеро. Разбиваясь на сотни радуг там, где солнце дрожало на летящих брызгах, Сияющий Водопад обрушивался с отвесного утеса почти на двести футов вниз. Казалось, что купола и башни Лукерсирея плывут над ними на гребне волны.

Мегэн сидела в своей клетке, задумчиво глядя на город, четко вырисовывающийся на раскрашенном в цвета заката небе. Она щекотала нос огромной черной крысы до тех пор, пока та не начала чихать, хлопая лапками по усам.

— Похоже, пора бежать с тонущего корабля, — пробормотала Мегэн себе под нос с кривой улыбкой. Вытащив из сумки хрустальный шар, она взглянула в его молочную глубину. Солдаты вокруг клетки беспокойно зашевелились, но не осмелились ей препятствовать. Она сидела, затерявшись в его глубинах, до тех пор, пока на небе не показались звезды; тогда она со вздохом убрала шар.

Была почти полночь, когда часовой на носу лодки услышал шум кожистых крыльев, доносящийся откуда-то поблизости. Он стряхнул с себя странную сонливость, поднялся на ноги и взглянул на небо. Еле слышный шум на корме заставил его резко обернуться. Он увидел, как Мегэн вышла из клетки, причем замок почему-то оказался открытым, а цепь куда-то исчезла.

— Эй! — воскликнул он. — Ты что это делаешь?

Но никто не отозвался на его крик, и он с ужасом увидел, что вся дюжина солдат, охранявших клетку, лежит на палубе, объятая беспробудным сном. Прямо над ним раздалось хлопанье крыльев, и он инстинктивно поднял голову. На фоне круглых лун чернели узкие зазубренные крылья. Он увидел буйные разметавшиеся волосы, дикий блеск глаз, потом босая нога ударила его сзади по шее и припечатала к полу. Ошеломленный, он приподнялся на локтях и увидел, как существо с черными крыльями схватило Мегэн на руки и подняло в воздух. Несмотря на то что незадачливый стражник принялся выпускать в ночное небо стрелу за стрелой, было уже слишком поздно. Архиколдунья исчезла.

ТКАЦКИЙ ЧЕЛНОК ЛЕТИТ ОСЕНЬ

КРЫЛАТЫЙ ПРИОННСА

Ворон спикировал на ветку сосны и наклонил блестящую головку. Он хрипло каркнул, и Изолт, подняв брови, взглянула на Лахлана.

— Он говорит, что уже недалеко, — ответил Лахлан, втянув голову в плечи, чтобы защититься от дождя. Огромный Клык возвышался над всеми горами, его вершина скрывалась в черных грозовых тучах. Чтобы добраться сюда из Леса Мрака, у них ушло несколько недель, поскольку они шли по тайным тропинкам, не осмеливаясь показаться ни в одной горной деревушке. Они подошли к ручью, бегущему по крутому склону, и пошли вдоль его русла через густые заросли колючих шипов. Золотистые сливы, начавшие съеживаться на ветках, висели по обеим сторонам, а над их головами возвышался красный утес, склон которого был усеян огромными валунами. Иесайя подлетел к верхушке гигантской скалы, изумленно каркнул и исчез из виду.

Изолт и Лахлан осторожно последовали за ним, пробираясь по узкому вьющемуся проходу в скале. Донбег, сидящий на плече у Изолт, любопытно застрекотал. Часовые, скрывающиеся между скалами, заступили им дорогу, но Лахлана они знали, поэтому их беспрепятственно пропустили.

Вскоре до них донеслись удары, крики и звон мечей. Заржала лошадь, что в этом узком проходе прозвучало абсолютно неуместно. Лахлан убыстрил шаг и вышел в огромную круглую котловину, со всех сторон окруженную каменными стенами, и пещерами. На лугу стояли палатки, и повсюду тренировались и разминались вооруженные мужчины. С одной стороны блестело озеро, питаемое небольшим водопадом, низвергавшимся с уступа ледника высоко наверху. Изолт подняла глаза на симметричный Пик Клыка, который на короткое время стал виден через просвет в грозовых тучах.

— Череп Мира, — прошептала она.

У нее не было времени ни на что большее, чем бросить на гору, священную для народа Хребта Мира, тоскующий взгляд. Как только они вышли из укрытия прохода, их снова окружили часовые. Лахлан, возбужденно сверкая топазовыми глазами, окликнул их по именам. Приветственные крики часовых эхом отозвались по всему амфитеатру; из толпы огромными шагами вышел великан в голубой куртке и выцветшем килте и, схватил Лахлана за руки.

— Дункан! — воскликнул Лахлан. — Как я рад тебя видеть!

У Дункана было прямоугольное загорелое лицо, обезображенное старым шрамом, тянувшимся от уха и терявшемся в кустистой черной бороде. Его нос столько раз ломали, что определить его первоначальную форму было практически невозможно. Он был коренастым, как старый дуб, а руки бугрились огромными мышцами. Изолт подумала, что не хотела бы сойтись с ним один на один в рукопашной.

Он сжал Лахлана в медвежьих объят