КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402921 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171481
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Шляпсен про Бельский: Могущество Правителя (СИ) (Боевая фантастика)

Хз чё за книжка, но тёлка на обложке секс

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Шляпсен про Силоч: Союз нерушимый… (Боевая фантастика)

Правообладателю наш пламенный привет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Вязовский: Я спас СССР! Том II (Альтернативная история)

Очередной бред из серии "как я был суперменом"...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Следующая остановка – смерть (Альтернативная история)

А вот здесь всё без ошибки, исправлено вовремя.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Colourban про Александр: Счастье волков (Боевая фантастика)

RATIBOR, это я лопухнулся. Библиотека сама присваивает имя великого собирателя сказок всем современным сказкам для взрослых с авторством Афанасьева. То же и на Флибусте и на ЛибРуСеке. Обычно я проверяю и исправляю, в этот раз на CoolLib вовремя не исправил. Большое Вам спасибо!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Олие: Целитель [СИ] (Юмористическая фантастика)

Чего ж здесь суперовского?? Это я на предыдущий отзыв..

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Вязовский: Я спас СССР! Дилогия (Альтернативная история)

пока не ясно, кто же и как будет спасать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Адепт II: Вечный Огонь (СИ) (fb2)

- Адепт II: Вечный Огонь (СИ) 1.51 Мб, 405с. (скачать fb2) - Алексей Скуратов (Gexxogen)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== Глава первая: «Дезертир» ==========

Голубая вспышка молнии ломаной линией ударила из ниоткуда, пробив черноту неба, осветила холодным светом левую часть замка и растворилась во мраке. Низкой волной прокатился гром. Закололо в кончиках пальцев, излишне раздражая, слух уловил отдаленный глухой шорох, и первые крупные капли жирными темными пятнами отпечатались на каменной плитке. Опавшая листва зашелестела. Замковый двор накрыл сплошной ледяной ливень.

Одежда вымокла мгновенно.

Собственно, сил бежать еще уже не осталось. Только бы доползти до крыльца и подняться наверх, в холодную, пропахшую влагой и плесенью башню, преодолев несколько сотен обшарпанных ступеней, а там уж без сил упасть ничком на жесткую кровать и забыться. Только бы пережить очередную ночь, чтобы начать все сначала. Изо дня в день.

Вода смывала с безжизненных плит скудную листву и редкие песчинки, делала стволы кривых деревьев темнее. Кора разбухала, напитываясь влагой, в очередной раз принимала на себя частый каприз абстрактной природы этого абстрактного места. Потемневшие башни замка уходили в небо, терялись в грозных и нелюдимых тучах, освещаемых холодными всполохами. Фундамент дрожал. Пальцы выворачивало.

Не было смысла бежать. Он промокал едва ли не каждый день, и сегодня стоило сказать спасибо всем существующим Богам за то, что ливень накрыл замковый двор лишь к ночи, когда ему было дозволено подняться к себе и рухнуть в объятия мертвого сна, лишенного видений и вообще всяческих ощущений. Даже сейчас его единственной мыслью была надежда на то, что утром погода утихомирится. Видимо, надежда была бессмысленным самообманом, которым он тешил себя уже изрядно долго.

Он лишь бессильно выругался и отбросил потяжелевшие волосы, закрывающие обзор. Он привык к смирению, потому что Сила этого мира была куда более могущественной, чем то вообще можно было представить. Ему оставалось лишь собирать остатки воли в кулак и брести вперед, но не потому, что так хотелось, а потому, что существовала необходимость. С наступлением темноты узник потерянных духов обязан находиться у себя. С наступлением темноты из замкового подвала выбираются вещи пострашнее ливня и могильного холода древних стен.

Мужчина лет тридцати — очень высокий и прекрасно сложенный — пересекал двор, как призрак в густом тумане, сквозь плотную пелену неутихающего ливня был различим только нечеткий, но крупный черный силуэт, плавно двигающийся даже несмотря на нечеловеческую усталость. Да и не был он человеком. Разве что нелюдем с чудовищными способностями и страшными глазами, при взгляде в которые любой порядочный человек плевал через плечо и стучал по дереву, надеясь отвадить страшную беду. Нелюдь ненавидел свое призвание владеть Силой и распоряжаться ей, ведь именно Сила стала корнем всего зла, что происходило в его жизни. Без нее не обошлось и сейчас. Ибо нелюдем был Блэйк Реввенкрофт, Ифрит, овеянный дурной славой, чернота которой только нарастала, как снежный ком, пущенный с горы. Сначала отшельническое существование, потом бесчеловечность на Юге — те сожженные церквушки, а после и вовсе край — да где же это видано, чтобы мужчина отказался от женщин в пользу безродного мальчишки, которому тогда и двадцати не сравнялось? Словом, сплошной грех — страшно подумать…

Ну да и черт бы с ним. Кому какая разница теперь, когда он бесследно исчез одной теплой летней ночью? Когда закрыл за собой Переход и отгородил себя от жизни настоящего, материального мира? Может, о нем уже забыли. Похоронили, опустив в землю пустой гроб. Он не думал об этом. Сходил с ума первое время, метался, не находил себе места и глушил боль в нескончаемых тренировках, а потом время взяло свое, и тревоги покинули сердце. Блэйк потерял счет дням, запутался, сбился. Ему не снились сны — усталость сводила с ума. Воспоминания… Воспоминания оживляли боль, что распускалась кроваво-красной розой и шипами колола в самую душу, полосуя вдоль и поперек — на ленты.

Ступенька за ступенькой. Шаг за шагом. Двери, знакомые до боли, до тошноты, отвращения. Выводящий из себя скрип, приветствующий ржавым тонким голоском. Все те же каменные стены, голый пол и скудная мебель. Холод. Сырость. Досаждающий запах плесени. Все против человека жаркого пламени, которого угнетала эта влага. Все против Ифрита.

Чародей бросил равнодушный взгляд на комнатку, проплелся к окну, приваливаясь плечом к холодной стене. На серый пол лился слабый, едва живой свет двух лун, выглядывающих из-за чуть расступившихся тяжелых угольных туч, которые словно грузная скотина медленно плелись по небу. Вскоре исчез и он, погрузив помещение в кромешный мрак, в котором было трудно дышать. Единственное, на что нашел силы Блэйк — раздеться и упасть, согревая изнутри продрогшее тело. Изо дня в день. Снова и снова.

За окном шуршал ливень, слышались отдаленные раскаты грома и изредка вспыхивали слабеющие молнии, освещающие стену с подвешенными лаковыми ножнами да спинку кровати, на которой покоилась белая легкая ткань рубашки со скромной десяткой пуговиц. Чародей не влез бы в нее и при всем желании. Ловко сшитая материя принадлежала отнюдь не ему.

По обыкновению он не позволял себе прикасаться к ней ни при каких условиях. Даже спустя столько времени ему казалось, что она пахла грозой и ландышами, растущими в тени деревьев. Иллюзия аромата будоражила сознание, освежала память, оттенки ощущений, которые забывались. Иллюзия аромата была последней крупицей, напоминающей о том, кто он, откуда, и кто, возможно, еще ждет его, приняв якобы траур по якобы погибшему. Крупица былого висела на спинке жесткой кровати и звала притронуться хоть на мгновение.

И почему-то именно сегодня он не уснул сразу же, едва коснувшись головой свернутого плаща, а уперся взглядом в раскрытое окно, за которым шумели ледяные потоки воды и вспыхивали далекие молнии. И почему-то именно сегодня его рука дрогнула, потянувшись к легкой белой ткани, прошлась по ней пальцами, разглаживая складки батиста, с каким-то странным чувством сжала. Несмотря на принципы, он смотрел в окно, на сплошную стену дождя, прижимая ткань, словно та была последним шансом не сойти с ума и выбраться. Несмотря на потребности собственного организма, он не уснул сразу же, а немного позднее, потратив время на размышления и воспоминания, воспроизводя их снова и снова.

Стоило только закрыть глаза, вслушаться в звуки грозы и ощутить смешавшийся запах озона и той самой батистовой рубашки, как внутренности сжимались от осознания того, что он отрезан от мира и всего, что в нем находится. С волнением и подсознательными страхами сливалось тепло, идущее по всему телу до кончиков пальцев ног плавными волнами. Воспоминания нахлынули, картинка собралась из сотен осколков. Блэйк решительно был настроен бросить несчастную материю куда подальше, но не мог почему-то разжать пальцев.

Он так и уснул — в свете едва живых лунных лучей, под шум слабеющего ливня, вдыхая иллюзию аромата, который различил бы из тысяч подобных. И образ, медленно стирающийся из памяти, смутно стоял перед глазами.

***

Над Кантарой погибали летние ночные сумерки. Прохладный, сырой утренний воздух отрезвлял от головокружения, прояснял разум, но от этого становилось лишь паскуднее. Всю ночь моросил мелкий дождь, шрапнелью бил по крыше, навевая сонливость и спокойствие, чувство защищенности, однако нашептывай предания вечности он и неделю — чародей, не сомкнувший за эту ночь глаз, не уснул бы, отдавшись легким и безмятежным снам или более привычной ему маленькой смерти без ощущения собственного тела.

Парень спал крепко, хотя сегодня это явно не входило в его планы. Пристроившись под боком, опустив голову на плечо и повернувшись к груди, мирно спал, получая то самое чувство спокойствия и защищенности отнюдь не от дождевой мороси по крыше, глянцевой листве и окнам. Эта ночь его вымотала. Вымотала насмерть, до полного изнеможения, так, что тело отказывалось слушаться, и столь нежеланный сон цепко уволок за собой в незыблемые чертоги без надежды отпустить по крайней мере до полудня. И от созерцания безмятежного, спокойного юноши на душе становилось гадко. И от осознания того, что через несколько минут его придется разбудить, а потом и вовсе покинуть, бросить, ожившее сердце сжималось, густо обливалось кровью и тупая боль тянула грудь, словно незаживающая рана, уродующий шрам, который не затягивался.

Сумерки тлели слишком быстро. Некогда свинцовые, пасмурные и не по-летнему холодные, угрюмые и нелюдимые они безвольно серели, светлели, все меньше и меньше одаривая глянцевую листву спокойными тонами бархатного пепла. Морось все не унималась, настойчиво шуршала по вымокшей траве, пригибая ее к почерневшей земле. Из чуть приоткрытого окна тянуло сырой свежестью, холодящей кожу.

Нет, не так все должно было закончиться! Не так, черт возьми! За что они вообще боролись? За мирный совместный год? За спокойные три с половиной сотни дней без ежеминутного риска и страха быть убитым? Ради чего пришлось пролить столько крови, столько пережить, вытерпеть?.. Он решительно отказывался соображать что-либо по этому поводу. Искренне хотел впасть в ребячество и поверить в чудеса, переступая через родной сердцу скепсис. Но и сидеть на месте больше не мог. Нет, дело далеко не в том, что ему надоело коротать дни в наиприятнейшем обществе, жить нормальной, человеческой жизнью, нет…

Просто, видимо, не может быть все так хорошо, не может быть так, чтобы ему дозволено было остепениться и заняться собственной жизнью, обеспечить достойное мирное будущее адепта. Вести обрушились на голову, как снег в летний полдень. Из жара бросили в холод, сковали, швырнули о стену, превращая в густое месиво. Не прошло и года, как старые враги зализали раны и выползли из укрытий. Не прошло и года, как половина юга захотела отплатить за пролитую кровь, и даже сама Нерейд вновь взялась за него, отсиживаясь на Юге.

А он и не удивился, когда его едва ли не зарезали в переулке. Когда потом, чуть погодя, до него дошли вести о сумме за собственную голову. И понял, что не сможет защитить самое дорогое, что у него было. Попросту не найдет сил, чтобы дать отпор всем недоброжелателям. Понял, что находясь рядом, ставит под смертельную угрозу, подвергает опасности свое самое слабое, самое уязвимое место, что сейчас мирно спит на плече, согревая участок кожи теплым, глубоким дыханием едва приоткрытых губ.

Чародей знал, где искать силы, да такие, с которыми он даст фору архимагистрам. Долго думал, принимал решение, и все бы ничего, но одно «но» решительно рушило все планы. Ломало. Сжирало изнутри угрызениями совести и нежеланием уходить. Сводило с ума, лишая покоя и сна, способности здраво мыслить и думать о чем-то конкретном. Но оставаться на месте — рисковать. И собой, и, что важнее, им.

Сумерки погибали, задыхались, бились в предсмертной агонии, отчаянно хватаясь руками за сочную листву и малахитовые травы, крыши домов. Задушенным слезами голосом пела панихиду неутихающая морось, точно беспокойный дух кружил над обожженным курганом.

Уже несколько минут чародею было просто тяжело существовать. Дышать, делать хоть что-то. Думать и планировать, беспокоиться о том, как долго местонахождение его Хильдебраннда останется неизвестным, как надежно он спрятал его от всех глаз мира во огромном городе у черта на рогах, на самом краю Востока в глухих, древних лесах. Как оставил под опеку и защиту самое ценное старику Асгерду, пожалуй, последнему человеку, которому он мог по-настоящему доверять.

Он бессильно закрыл глаза свободной рукой. Бессильно выдохнул, пытаясь взять себя в руки, и понял, что вечно это длиться не может, а день, когда придется оторвать от сердца нечто бесценное, настанет.

— Аскель, — низко, скрывая панику, позвал чародей, касаясь плеча. — Пора.

Сонная безмятежность покинула лицо так же стремительно, как наступившее раннее утро разогнало по укромным уголкам хмурые, непогожие сумерки. Он отчетливо улавливал в глазах желание верить, что все происходящее — страшный сон. Однако нефритовые глаза были ясными и чистыми. Потерявшими и крупицы утренней сонливости и слабости. «Только не смотри на меня так, — отчаянно билось в сознании. — Только не добивай…»

— Блэйк, может…

— Иногда приходится жертвовать слишком многим. Слишком ценным и дорогим.

Он и сам не выдерживает. Сам прижимает его к себе, сгорая от какого-то сверхчеловеческого чувства, от желания остаться и не видеть, как он чахнет, и тускнеет некогда сильный, пылающий зеленым огнем чародейский взгляд. Ему просто плохо. По-людски плохо и страшно, невыносимо больно от того, как отчаянно пытается не разрыдаться у него на груди парень, как он дрожит. Не умоляет остаться, потому что все слишком хорошо понимает, потому что и сам боится рисковать и подставлять под удар.

Единственное, тянет к себе и полушепотом просит о последнем желании. Тихо, обжигая… на выдохе…

— Аскель!

Он просыпается. Просыпается, влажный от пота, с учащенным пульсом и растерянным взглядом. С тем призраком тупой боли в груди, что ожил и расцвел окровавленной розой, острыми шипами впиваясь в самое сердце. С рубашкой, зажатой в онемевшей руке. За окном шуршал угасающий ливень. Вспыхивали редкие молнии, сердито ворчал гром. С момента, как он заснул, не прошло и получаса. Получаса, который дал ответ на многие вопросы и натолкнул на многие мысли, которые за несколько минут раздумий собрались в цельную картинку, пугающую содержанием, но тем не менее побуждающую на настоящее безумие.

Желание вернуться придавало сверхчеловеческих сил.

Желание вернуться подтолкнуло к отчаянному поступку.

Снова.

***

Спустя несколько минут он, не ведая былой усталости, бежал по ступеням вниз, прямо на ходу закрепляя за спиной ножны и завязывая длинные черные волосы в низкий хвост. Блэйк уже понимал, что не сможет пройти незамеченным, что, вероятно, даже сейчас кто-то видит его, покидающего башню в запретный час, да только и на месте сидеть сил не осталось.

Мелькали крохотные, высоко расположенные окна, поднималась вековая пыль, тут же оседая на край тяжелого плаща из грубой ткани. Под потолком низко завывал сквозняк. Он спускался с завидной скоростью и неиссякаемым воодушевлением, все еще надеясь как можно скорее вылететь во двор, преодолеть глухой барьер, сковывающий любую телепортацию, и исчезнуть отсюда. Эманация глушилась полностью. Он был как призрак, лишенный телесной оболочки, и сейчас вряд ли кто-то мог обнаружить его пропажу сразу же. Последние ступеньки перешли из черных в серые — освещенные светом двух аномальных лун аномального места: туманного острова вне миров и времен. Пришлось сбавить. Дальше — озираясь по сторонам и сливаясь с редкими тенями деревьев, стремительно и извечно теряющих скудную темную листву.

Нет, даже осторожные шаги по сплошным лужам его выдавали. Ливень стих, равномерно и монотонно моросило, видимость прояснялась, что на руку ему не играло. Только на выходе он насчитал четырех бесформенных скильфов, снующих по замковому двору туда-сюда, а там, впереди, его ждал страж, обойти которого возможным не предоставлялось. А вот пройти тараном — можно рискнуть. Это был один из тех случаев, когда цель оправдывала любой риск и любые средства.

Создавалось впечатление, что духи прекрасно видели его, но нарочно не делали и попытки остановить и наказать за непослушание. Те, что были в поле зрения, колыхались на месте, словно черные огни беспокойных свечей, а сзади, из-за замка, выплывали все новые и новые свечи, бесцеремонно прожигая взглядом спину. Блэйк отчетливо ощущал, как концентрация силы неумолимо увеличивается, обещая изрядно потрепать. Отчетливо ощущал, чувствуя, как по спине ползет холод, но шел вперед, потому что стоит ему повернуться, и скильфы рванут с места, руша всю свою мощь на дезертира, посмевшего предать их и попытаться унести бесценные знания во внешний мир.

«Они все знают, — думал чародей на ходу, — они все прекрасно знают и хотят задавить массой. Они не отпустят…»

И тем не менее все еще продолжал путь, как делал это уже однажды — много-много лет назад. Замковый двор закончился, впереди раскинулась пропасть, над которой ниточкой висел тонкий, хрупкий мостик, по которому едва мог пройти один человек. У мостика не было бортиков, а под ним не было дна — только черная бездна, в которой стоял монотонный, низкий и утробный гул. Колдун ступил на узкую каменную тропку, спешно направился к последнему двору, охраняемому беспокойным и чутким стражем. Спиной же чувствовал преследователей. Преследователей, которых было не меньше десятка.

«Неполная дюжина на одного, — отметил он без особого восторга, — прекрасно. Иначе и быть не может».

Мостик кончался. Еще немного, и он переплывет в монолитную громаду всего парящего острова, останется только каким-то чудом перебороть стража и вырваться к открытому переходу, чтобы перескочить из этого мира в свой, прямиком на Восток, в Кантару.

Он не подозревал, что Кантара станет очередной несбыточной мечтой. Что туда он больше никогда не попадет. Ведь там его давно никто не ждал.

Концентрация все увеличивалась, эманация дюжины скильфов, низко вибрируя, сливалась в одну мощную волну, давя на уши и проходя через тело. Там, вдали, уже виден был титанически огромный страж — это закованное в магические цепи страшное существо, впускающее всех и не выпускающее никого. У существа было кошачье строение, шерсть искрилась, и последний рубеж был едва различим из-за клубов черного дыма, парящего над стражем Перехода.

Он был окружен с двух сторон. Сзади разъяренные хозяева, готовые сжечь за предательство; впереди — исполинских размеров преграда, пускающая при дыхании столбы огня и тучи выедающего глаза дыма. И тем не менее он зашел слишком далеко, чтобы отступать и возвращаться. И тем не менее, подойдя практически вплотную к титаническому созданию, Блэйк встал на месте, собираясь с силами для последнего рывка в таинственных угодьях, что затеряны среди нескончаемых Переходов и миров. Духи, колышась на воздухе, как пламя свечи, окружали, сужали круг, подступая ближе. Чудовище, охраняющее выход, ощерило пасть, напружинилось, готовое разодрать на кровавые ошметки. Время и материя потеряли смысл своего существования, минуты остановились. Сердце заспешило отсчитывать удары.

Первая волна едва ли не сбила его с ног — Реввенкрофт успел рвануть в сторону, обманным движением вывернуться и перенаправить поток от себя, в кучу сбившихся преследователей. Ему едва хватило времени, чтобы тут же развернуться и выскользнуть из-под удара стража, метившего в него чудовищно огромной когтистой лапой. Скильфы пришли в себя быстро. Подобное кошке создание и вовсе не восстанавливалось, только с воем рвануло вперед и сорвалось с цепей, выдрав те с корнем и оглушительно звякнув зачарованным металлом.

Все смешалось в извергающую заклинания массу.

Блэйк едва уворачивался, выплясывая между атакующими так, что ноги лишь изредка касались земли. Преследователи поочередно вылетали из беснующейся массы, пролетали над землей, восстанавливали равновесие и кидались снова, а заветный Переход не становился ближе. Спятивший монстр уже бесцельно рвал и метал, хаотично кидался из стороны в сторону, раздирая когтями то духов, то воздух и оглушительно ревел. Ифрит с трудом поспевал, кружась на лезвии клинка, как танцовщица из бродячего цирка. С того момента, как хозяева острова сорвались на него, атакуя бесчисленным количеством исключительных, уникальных чар, прошло не более минуты, но даже за это время дезертир успел вымотаться. Он просчитался, полагая, что преследователей легко будет разметать в стороны, а то и вовсе прибить. Не думал он, что те будут практически неуязвимыми. Чудовище не уставало бросаться, скильфы снова и снова поднимались, заходили со спины, без разбору палили все вокруг, а он был один. Один против гиганта и дюжины духов.

Он и не понял, что делает. Все происходило инстинктивно, но сложная формула сама всплыла в сознании, и пальцы заискрились холодным аметистовым светом. Воздух загудел, поднялся страшный ветер, отшвырнувший ошалевших полубогов, похожий на кошку монстр поджал хвост и дал деру, пугаясь неизвестной силы, а за спиной Ифрита зашипела вертикальная полоса, расширяющаяся и изливающая россыпи искр холодного фиолетового цвета.

С гулким грохотом портал раскрылся, взорвавшись аметистовым всплеском, духи было бросились вперед, как Блэйк развернулся на месте и нырнул в другой мир, скрывшись в обилии холодного, колючего, как лютая вьюга, света.

Нырнул, напоследок оставив небольшой презент.

Не ожидающие подвоха скильфы замерли на месте, окружив разгорающийся камень величиной с человеческое сердце.

Через несколько мгновений волна взрыва погребла под обломками замка и теряющие листву деревья, и высокую башню, и неутомимых стражей, и исполинских размеров кошку, шерсть которой трещала от огненных искр. Парящий остров превратился в груду обломков.

По разрушенной башне зашуршала холодная морось.

========== Глава вторая: «Ночные тревоги» ==========

Взрывная волна едва не задела его, стерев в кучку пепла, как он вылетел из портала, не совсем понимая, что на самом деле только что произошло. В глазах стоял слабый, затуманенный свет пасмурного холодного неба, ноги не нашли опоры, рукам не за что было схватиться. Он летел вниз, летел с приличной высоты неизвестно куда — даже сгруппироваться не успел, выпалил заклинание слишком поздно и со всего маху рухнул в ледяную воду, отвратительно разившую разложением.

Холод сковал тело. Ифрит, не теряясь в выражениях, проклял все и вся.

Он с трудом и по великому счастью нашел рукой черную ветку полузатонувшего искривленного дерева. По великому счастью не ушел в трясину с головой и не без усилий, совсем понемногу, тянул себя из субстанции наверх. Субстанция та состояла из стоячей стухшей воды, сгнившей ряски, корней и трав да и еще бог невесть чего. Вымокший плащ и доброго веса клеймор тянули вниз. На руку не играл и собственный внушительный вес.

Вытянув себя по пояс, Блэйк осмотрелся по сторонам: на многие метры вперед раскинулась буро-зеленая болотная вода с сомнительными бугорками-дорожками, петляющими в трясине. Камышовые темные заросли, прибрежный аир, ползущая по клочкам земли клюква, эти капли цвета темной бычьей крови, при одном взгляде на которые сводило челюсти; в метрах ста от него — густые темные заросли низких деревьев, которых холод и недостаток света превратили в горбатых, ломаных, тощих уродов, переплетающихся друг с другом в мудреном узоре. На многие метры не заметен дым, который, вероятно, мог бы подняться над домами. Глушь. Непроглядная глушь, трясина, холод и слякоть. Естественная до неестественности тишина. Умолкшие выпи, впавшие в анабиоз лягушки и бесследно пропавший гнус.

Западные Топи глубокой осенью, готовые встретить лютую, безбожную зиму, что скует льдом воду, выпарит влагу из деревьев, заставляя кору лопаться. Это те самые проклятые обширные болота, из которых едва ли возвращались, которые попросту не отпускали, забирая на пропахшее метаном дно. Топи, в которых не только по вине стихии гибли люди…

Блэйк узнал это место сразу. Все еще по пояс в болоте оглянулся и узнал место, в которое его закинул произвольный, случайный телепорт. Времени дивиться тому, что ему удалось открыть его, не было. Желания тратить магию на собственное извлечение, когда он собственноручно мог выбраться — и того меньше. Чародей в несколько мощных рывков выбрался из топи, выполз на полузатонувшее дерево, переводя дыхание и ориентируясь дальше. Сейчас главное найти хотя бы подобие приличного шеста, чтобы дойти до безопасного берега. Сейчас бы найти безопасный путь, чтобы не погибнуть так глупо после перепалки с полубогами — хозяевами парящего острова.

Но шеста не было. Не было и тени тропок, по которым можно было бы пройти. Создавалось впечатление, что Топи успели позабыть человеческие ноги, выбивающие дорожки среди этих гиблых пространств. Видимо, так то и было. Быть может, Ифрит и попытал бы счастья, рискнув пройти вслепую, да только мокрая одежда, холод и пронизывающий до костей болотный ветер глупить не позволяли. Определенно стоило переступить через свои малозначащие принципы и расщедриться на долю расчудесной магии. И Блэйк расщедрился, щелкнув тонкими огрубевшими пальцами.

Болотная трясина под ногами затвердела темной упругой дорожкой, ведущей к побуревшему, пожухлому берегу. Западные Топи дрогнули от чужеродной магии, глухо охнули порывом холодного ветра и, смирившись, стихли, как пес, разрывающийся лаем до того, как его огреют тяжелым хозяйским сапогом.

Нет, ему это определенно не нравилось. Блэйк как минимум рассчитывал явиться хотя бы в районе Кантары, а рухнул в Западные Топи едва ли не в сердце Северной империи, в грюнденбержских окраинах, от которых до Кантары, да хотя бы восточных границ — не меньше двух недель крепкого конного темпа. Самые ближайшие Переходы были безбожно далеко. Самая простая телепортация даже при фантастических силах для колдуна оборачивалась сплошной катастрофой как и сейчас — он нырнул в неизвестность, переместился, за что теперь страдал.

Он никогда не мог переносить этих перемещений. Путь через Переход напрочь изматывал его, а этот межпространственный скачок и вовсе скрутил в три погибели, едва нога коснулась безопасного берега Топей. Он попросту не выдержал. Без сил лег на землю, свернувшись змеей, тяжело хватал губами воздух и царапал пальцами землю. Побочные эффекты пришли не сразу, но с силой разрушительной и скотской. Создавалось впечатление, что органы кто-то забавы ради ворошил прямо внутри, сжимая, растягивая и отбивая сериями тяжелых ударов; голова болела немилосердно, ломило в висках, и холодный пот ручьями лился по спине, впитываясь в рубашку и прилипая вместе с ней. Настолько паскудно ему уже давно не было. Настолько неудачных телепортаций он еще не совершал.

И в себя он пришел нескоро. Инстинктивно смог отползти в заросли, скрывшись из виду, и там переждать страшнейшие последствия собственного возвращения. И если первая волна боли закончилась через неполный час, то озноб его бил до самой ночи. Зуб на зуб не попадал, все тело била лихорадочная дрожь, а чары не работали против магических же последствий. С наступлением сумерек и температура воздуха падала, заморозки намечались уже в ближайшие недели. Снова все играло против Ифрита — человека огня и жара.

Невидимое солнце медленно опускалось. Было рано, около шести часов после полудня, но мрак стремительно поглощал Западные Топи, и с наступлением кромешной темноты из убежищ обещали выбраться если и не духи, то уж наверняка призраки погибших, утонувших, сгинувших в трясине десятков людей. Дрожь отпускала, сил встать было до смешного мало. Но лежать на месте — собственноручно рыть себе же могилу. Он с трудом поднялся, опираясь на дерево, мелкими, осторожными шагами направился в гущу Криволесья, теряясь из виду и сливаясь своей черной фигурой с подлесным мраком.

Сейчас главное — пережить последствия телепортации и прийти в себя, чтобы продолжить путь или хотя бы решить проблемы насущные да как следует поразмыслить.

А уж потом гнать в Кантару. Пешком ли, верхом ли, применив ли полиморфические способности — не важно.

Только как можно скорее.

***

Глубокой ночью под беззвездным небом огонь вспыхнул по щелчку пальцев. Пламя радостно плюнуло искрами, взвилось столбом и прилегло к хворосту, лениво вылизывая черные хрупкие ветки. Тонкая струйка дыма поднялась над Криволесьем, разбавив безлюдность гиблых Западных Топей. Сгорали влажные ветки, поглощаемые колдовским огнем, пеплом оседали в сердце костра, и сгорали вместе с тем чародейские надежды на скорую встречу, превращаясь в куски угля — матовые огарки, не отражающие солнечного света.

И даже смертельно вымотавшись, Блэйк не спал — не мог убежать из окружающей действительности в кратковременное забвение, не мог перестать размышлять, судорожно пытаясь понять, сколько блуждал в туманных мирах. Нахохлившимся вороном, сложившим на груди руки, он сидел, протянув ноги, у костра, пожирал его ритмичный танец страшными нечеловеческими глазами, в которых стояла такая человеческая, такая обыкновенная смертельная усталость и отчаяние, страх. Страх перед встречей после долгого времени.

Что он скажет, когда увидит его? Что почувствует, встретившись с укоризненным или же, наоборот, любящим взглядом? Чего ему ждать? Быть может, он вернется. Вымолит прощение, и все то время разлуки вдруг превратится в кусочек нехорошего сна, ночного визитера — нежданного, нежеланного. А может… этого Блэйк боялся. Искренне боялся и обдумывал больше, чем позитивный расклад, будучи законченным реалистом и скептиком. Ему непроизвольно вспоминалась измена Нерейд — тот злополучный день, когда он, пропадав всего пару дней, вернулся и застал ее в постели с другим мужчиной. Что если это повторится? Что если Аскель, его Аскель…

Ифрит тряхнул волосами, тщетно пытаясь выбить из головы дурные мысли и успокоиться. Наконец, заснуть и хотя бы пару часов передохнуть, немного восстановить силы, ведь от осознания того, сколь много придется работать, чтобы достичь Кантары, голова шла кругом. Он вернулся в свой мир налегке, лишь с оружием и силой в натренированном скильфами теле. С желанием, с неистощимой надеждой на обретение собственного пристанища.

На жизненной меже он встречал многих людей. Проходил мимо десятков — высокомерный, холодный — черный бездушный колдун, король зимы, упрятавшийся от всех глаз мира в старинном замке, в глухих лесах. Король зимы был слишком неприступен и жесток. Строг и требователен, придирчив. Порой, он сам страдал от того, насколько тяжелым был его характер, насколько безжалостное начало жило в нем и уверенно побеждало свет. Не было милосердия, не было сочувствия и желания быть полезным людям. Не было в нем жизни. В нем ничего не было.

Однако Блэйк не был вечно один. Были и товарищи, и женщины. Наставники и наставницы, командиры и подчиненные. Была Нерейд, которой он отдал девять лет, девять долгих лет, которые почему-то не мог прервать раньше. И то мимолетное влечение, растянувшееся в годы, было двойственным. Тогда, когда он позволил себе поволочиться за острым языком и импульсивным характером, когда пошел за какой-то откровенной похотью и порочной красотой, сломал себе жизнь, потратил впустую целый отрезок существования. Но даже не смотря на все то, что связало его с этой чародейкой-ренегатшей, внутри он остался Блэйком. Тем, что за свою жизнь убил больше, чем старый рубака, и тем, кто по этому поводу никогда не страдал, пролив первую кровь в четырнадцать лет.

А потом появился мальчишка.

Безродный серый мальчишка — смертельно измотанный и перепачканный сажей, вшивый и дурно пахнущий, абсолютно безграмотный. Абсолютно безнадежный. Проклятие, свалившееся на голову, рушило планы на тихую, отшельническую жизнь в древних дебрях черных лесов. Появился бесфамильный Аскель, с трудом понимающий, что такое осанка и манжеты, горячая вода, холеные руки. Аскель, принявшийся обучаться каким-то варварски-мазохистским, но эффективным методом, часами зависая над книгами и пытаясь ловить магию за хвост. Мальчишка учился и становился смелее. Становился жестче и сильнее, держался все более осанисто и крепко. Сам того не замечая, перенимал черты характера наставника, подражал ему, хотя когда-то искренне ненавидел того, кто не давал воли и свободы слова. Да что там — свободы мысли… Да, он становился крепче. Показал, чего стоит, когда выстоял на эшафоте, пережив Нехалену, когда прирезал наемника и выбрался, прорубив путь к существованию. Чего стоит улица Гильдий, где смерть ходила по правое плечо и целовала каждого второго…

И с каждым днем, с каждым чертовым днем безродный интересовал все больше. Отвращение сменилось снисхождением, снисхождение оттаяло во льдах, медленно переросло в простую обязанность. Та хрупким, слабеньким зернышком явилась в промерзшей земле и проклюнулась ростком — привязанностью, едва на твердь полилась первая кровь адепта. И росток потянулся к свету. Над ним ревел ветер и плакали дожди, рядом умирали люди и рокотало пламя безжалостной войны, гремела хладнокровная сталь. А та привязанность все не умирала. Тянулась изо всех сил к теплу и свету, пока не выросла в нечто большее. В нечто такое, что швырнуло чародея в самое пекло и заставило пойти за мальчишкой через огонь, кинуться вплавь против течения полноводной реки, несшей к обрыву отнюдь не кристально-чистую влагу, а тяжелую и горькую кровь.

Мимолетная слабость пришла снова. Нежданно нагрянула и решительно отказалась лететь по ветру, уходя в течение бесконечности серых дней. Слабость, с которой Блэйк Реввенкрофт без труда боролся, сломала его и разбила внутренний стержень, удерживающий от очередной связи. Она пришла и забила ногами, ломая ребра и отбивая органы. Ибо чародей понимал, что мальчишка менял его, сам того не ведая.

И он не стал сопротивляться.

Аскель осознал себя раньше, чем к тому пришел чародей, и Блэйк это понимал. Если для юноши влечение и столь новое, противоречивое желание было первым в жизни, да к тому же таким сильным, искренним, то Ифрит знал себя больше сотни лет и понимал, чем все может закончиться. В конце концов, что-то подсказывало, что нужно быть последней сволочью, чтобы сломать адепту жизнь, поддавшись его тайным желаниям.

Предназначение определило иначе. Подсовывало невыносимые испытания, давая понять, что все происходящее лишь подталкивает их друг к другу.

Блэйк был тем, кто убил больше, чем старый рубака. Тем, кто не утруждал себя мыслями о том, что отнял жизнь, сломав существование окружавших того человека людей. А теперь сокрушался каждый раз после того, как отчитывал адепта и был с ним излишне строг. Ломался. Пока не стал иным.

Пока не понял, что Аскель один во всем мире мог дать ему то, чего не смог дать никто — вернуть к жизни. И тогда король зимы стал человеком…

В нем разгорался интерес, желание чего-то нового толкало вперед, и если в глазах особей прелестного пола он казался холодным, неприступным, совершенно не способным на ласку и человечность, то Аскель, видимо, что-то нашел в нем. Нашел что-то такое, чего, казалось, не мог найти и сам чародей. Каким-то неведомым образом паренек касался пальцами струн сложной темной души, прислушивался к рожденному звуку и делал свои выводы. Доверял. Возможно, слепо. Возможно, слишком сильно. Но ничего не мог с собой поделать.

Они ведь были совсем разными. Между ними стояло почти девяносто лет. Несопоставимые характеры: черное и белое, свет и тень, холод и жизнь, жестокость и неиссякаемое милосердие. Им попросту нельзя было существовать вместе.

Впрочем, не было жизни и врозь.

А тот последний, совместный год под мирным кантарским небом чудесным образом сближал, что походило на солнечное затмение: явление нечастое, странное, пугающее, но аморально красивое. Было что-то неповторимое в сочетании бессердечности и мягкости. Было что-то притягательное в том, с каким трепетом относился к юноше мужчина, давно переживший свой век — убийца и темный чародей. С какой нежностью держал его руки и смотрел в глаза. Черное и белое было идеальным сочетанием несопоставимого. Черное и белое не могло оставаться в вечной гармонии.

Когда все началось — эти неслучайные случайности, нападения и слежка, о которых Аскель поначалу не знал, Блэйк стал возвращаться к себе прежнему и часто срывался. Избегал общества, закрывался в комнате, порой, мог и накричать. Единственное, не поднимал руку. Никогда. В какой-то момент Реввенкрофт осознал, что это предел, что еще немного, и он выместит всю свою злобу, ненависть и отчаяние на адепта, но сдерживался. В кровь сбивал костяшки пальцев, разносил все то, что попадалось под руку, в конце концов уходил прочь, пока не проходил приступ неконтролируемой ярости.

Случилось так, что тянуть больше было нельзя. Рано или поздно, и колдун понимал это, придется поведать о том, что обстоятельства требуют немедленной разлуки на какое-то время.

Он не сомкнул глаз за несколько ночей. Просто не знал, как сказать об этом тому, кто видел в нем четко обозначенный смысл жизни. Это было сродни приговору: будто он сам — лекарь, который прямо сейчас вынужден был сказать больному, искренне желающему жить, о неминуемой гибели. На самом деле выдать простую, четко осмысленную фразу — всего лишь дело мгновения. Но заглянуть в глаза, увидеть, как в человеке разом все перегорает — это нечто иное. Совсем иное. Блэйк решился. Измотавшись от съедающих душу мыслей, призраком жизни пришел к адепту. Изменившийся, посеревший, осунувшийся. Пришел к нему поздней ночью, лег, перехватив руку под одеялом, крепко сжав ее, пытаясь унять волнение, и выдал все. Без прикрас. Жестко.

И ушел через несколько дней. Надолго.

Каждый день, каждый проклятый день он снова и снова видел то потерянное, убитое лицо, слышал дрогнувшее «почему». Сходил с ума, одержимо перебирая воспоминания, пытаясь хоть частично прочувствовать толику пережитого… Но ощущения выскальзывали из рук, а со временем стирался в памяти даже голос адепта, терялось в тумане времени его лицо.

Аскель стал Зовом. Голосом, который вел вперед. Именно Зов поднял Блэйка и заставил разнести замок скильфов. Именно он привел на Болота, вытащил из топей. Связь, установленная между близкими чародеями, проходила сквозь пространство и время. То, что ей удалось совершить это и сейчас, наталкивало на определенные мысли.

Чародей чувствовал напряжение и ноты страха.

Он не мог передать этого словами, но что-то подобно блохе в кошачьей шерсти не давало покоя, ерзало в сознании назойливой личинкой. Блэйк чуял тонкий душок недобрых дел в воздухе стоячих болот; соприкасаясь с почвой, перенимал ее беспокойство. Даже в огне, что танцевал в привычном и неизменном ритме, отражалось нечто странное, отталкивающее.

Ифрит слушал мир. Ловил в шуршании камыша и враждебных звуках топей вести из окрестных земель. Всматривался в беззвездное черное небо страшными глазами и анализировал… Что-то иное ожило в этом мире, пока он пропадал. В душу медленно прокрадывалась тревога. И она раздражала.

Атмосфера была слишком естественной. До неестественности. За несколько часов в зарослях не загорелся ни один спанки*, не взвыла болотная тварь, не простонал заблудший дух. Топи никогда не спали. Здесь бурлила жизнь, кипело варево нечисти, а сейчас, на пороге зимы, когда из толщи затхлых вод являлись особо жестокие и потерянные существа вроде самой Банши**, было непривычно и прямо-таки непристойно спокойно.

«Или же я слишком привык к тому, что меня хотят прибить, — подумалось Ифриту, — или здесь все-таки что-то не так. Не может быть так тихо в этом месте. Где угодно — но только не в Топях. А что еще необъяснимее, так это то, что за все это время я не чувствовал чужеродной магии. Вообще. Ни единой крупицы. Так не должно быть. Что-то… что-то случилось. И, думается мне, он уже мог предположить, что я вернулся. Еще бы на контакт вышел…»

Но за всю ночь он так и не поймал импульса. Ни малейшего отклика, тени мысли, которая позвала бы его за собой. Колдун многому научил адепта: слать телепатические сигналы, чувствовать потоки магии и различать, кому они принадлежат — в первую очередь. У них был уговор тут же выйти на связь. Однако Аскель не появлялся.

Блэйк всмотрелся в догорающее, слабое пламя, устало потер виски, хмуря брови. Да что за дьявольщина?.. Бессильно выругался и сам выслал сигнал — короткий, осторожный. Крупица концентрированного сознания, пропитанного той особой, реввенкрофтовской силой, вылетела в пространство, в один большой и бесконечный темный мир. А искомого объекта не было. Он вообще не мог найти ни одного чародея, не мог поймать ни одного потока, будто ходил по нескончаемому коридору, кидался от одной двери к другой, а все они были заперты — бей, не бей, не раскроются, впуская внутрь. Не было Аскеля. Не было Персифаля и Хантора, того же несносного Давена. Не откликнулся и Асгерд, прекрасно общающийся на телепатическом уровне.

Тогда ему стало по-настоящему страшно. Стало дико от мысли, что он — последний чародей в этом мире. Возможность того, что он просто ошибся временем и местом, телепортировавшись в Топи — нулевая, это было необходимое ему измерение. Либо все колдуны разом поставили блок, заглушили в себе все магическое начало, либо… В это он верить отказывался. Они не могли погибнуть. Аскель не мог.

Ночь угасала, ее душили неприятные, пугающие грязные сумерки, мутно очерчивающие уродливые корни и покрытые серой плесенью камыши. Было не столь холодно, как вечером, но сырой воздух гулял по коже и лип к телу. Возможно, зима немного повременит и занесет земли не раньше, чем через пару недель, за которые Блэйк сможет настичь адепта или хотя бы выйти на его след. Было логично подняться в небо, рвануть прямо на восток, просматривая края с высоты птичьего полета, но какое-то странное чувство заставило его и самому загнать магию в прочную клетку.

И он сделал это очень своевременно.

Между деревьями мелькнула тень человека.

Комментарий к Глава вторая: «Ночные тревоги»

* -Спанки — блуждающие в ночи огоньки.

** - Банши — ирландская бестия, что воем вещает смерть. Скорее сам душераздирающий голос, нежели воплощенный в некоем образе дух. Хотя трактуют и вполне конкретные образы.

========== Глава третья: «Ингваровская Сотня» ==========

«Не нужно убивать в себе все чувства,

Достаточно лишь ненависть убить.

Но быть рабами на своей земле — безумство,

Мы выбираем смерть за право жить»

Esse, «Шаэрраведд»

— Я пальцев не чувствую, — посетовал молодой темноволосый мужчина, ведя под уздцы тихую кобылку.

Мужчина этот, пряча нос в небогатый воротник, спускался по пологому склону ночной лощины, зачастую оступался и чрезмерно при том ругался, проклиная и существующих Богов, и ни в чем не повинных матерей, и даже безгрешные заросли, которые, между прочим, здорово его выручали.

— Постыдился бы в таком возрасте жаловаться на холод, — с укором ответил спутник. — Радуйся тому, что вообще можешь мерзнуть. Сам понимаешь, о чем я.

— Ну и сволочь же ты. Я-то всего-навсего понимания ждал, сочувствия. Поддержка из тебя, заметь, ни к черту. Ни обнять, ни поцеловать, ни разок-другой под звездным небушком…

— Лучше смотри под ноги, Давен. Поддержу, как только доберемся до ближайшего привала.

Было до жути безмолвно и мертво. С наступлением темноты они покинули брошенную медвежью берлогу в чаще леса, наскоро оседлали хилых, отощавших лошадок и спешно двинули на северо-восток, в очередной попытке залечь на дно и не попасться ингваровской Сотне. Уже несколько часов в мозгу крутились странные мысли по поводу необъяснимой тишины: создавалось впечатление, что сама природа чего-то испугалась и внезапно замолчала, навострила уши, готовясь к чему-то принципиально новому и грандиозному. Ветер не качал ветви, ветви же, в свою очередь, не трещали, не скрипели. Не шелестела жухлая трава, и даже птицы молчали, надежно скрывшись от глаз всего мира. Было безмолвно в темной безжизненной лощине, края которой полого опускались, переходя в плотный тоннель из терновника, хвойных и немногочисленных непривычно низкорослых дубов, задушенных извечной засухой.

Давен зацепил ногой массивный, поднявшийся над землей корень, едва не рухнул вниз и от души выругался, окончательно распсиховавшись. Хантор успокаивать не стал. Знал, что тут подействует единственный и верный вариант.

Лошади и пара некромантов спустились со склона, медленно побрели вперед, и старший даже расщедрился на свет, выпустив из руки бледный слабенький огонек, танцующий в воздухе чуть впереди пеших. Тоннель зарослей заметно расширился, стал выше — проедет конный, однако рисковать себе дороже. Последние месяцы научили их не спешить и действовать осмотрительно, просчитывая варианты. Последние месяцы горького опыта подсказывали, что самым разумным сейчас будет и дальше идти пешком, и лишь потом, на выходе из лощины, гнать что есть духу по ночной степи — Серым Равнинам, чтобы как можно скорее достичь очередных непроходимых буреломов и чащ. Тем более что лошадям придется несладко — измученным животным было все тяжелее и тяжелее преодолевать большие расстояния, а теперь бесценна была каждая пройденная верста. Нет, таких времен даже давно переживший свой век Хантор Вулф не припоминал.

Мечущий молнии Давен взял влево, обходя ствол давно рухнувшего, уже изрядно прогнившего дерева, в котором, вероятно, устроил жилище барсук, ушедший с наступлением этих позднеосенних холодов в пока еще беспокойную спячку. Лошадь настойчиво отказалась идти дальше, чем довела до белого каления хозяина. Скотинка захрипела, встала как вкопанная, упираясь копытами в землю, и владелец не сразу понял причину цирка.

Он плюнул на все. Бросил поводья, выпустил свой собственный огонек, ярко засиявший над устланной темными листьями землей, и затих, став вдруг серьезным и сдержанным. Причину беспокойства лошади он увидел раньше Хантора — шел на метров двадцать впереди, пытаясь не срываться на нем. Чародейский свет слабел. Животное нервничало. Стояла неестественная, жуткая тишина, разбавленная конским хрипом.

— Что там, Давен? — окликнул мужчину беловолосый некромант.

— Покойник, — с заметным отвращением ответил младший, однако брови он хмурил не потому, что тело уже порядком разложилось и ароматы источало далеко не похожие на благоухание нежнейших роз, а потому, что труп вообще был здесь. Посреди лощины. Вероятно, жестоко убитый.

Хантор спешно нагнал спутника, тревожно оглянулся, опустился перед лежащим ничком телом на колени, стягивая изрядно потрепанные замшевые перчатки.

— Это из наших кто? — поинтересовался темный.

— Сейчас посмотрим. Не стой, помоги мне, будь добр. Переверни его на спину.

Равнодушно хмыкнув, Давен просьбу исполнил и на уважение к погибшим наплевал с высокой башни, перевернув покойника, даже не наклонившись — бесцеремонно и небрежно ногой. Распухшее темное лицо с сомнительного вида глазницами смотрело в душу, отчаянно надеясь вселить страх. Невдомек было мертвому, что некромант смотрел на сотни умерших, словно на облака, лениво плывущие по чистому небу — безэмоционально и спокойно, будто так и должно быть. В прочно сжатой руке определенно точно было что-то важное. Выполнять грязную работу снова пришлось тридцатилетнему Терранове.

— Нихрена не разберу, — буркнул он, всматриваясь в извлеченный кусок пергамента с размазавшимися рунами. Ко всему прочему все то, что так или иначе контактировало с погибшим, страшно несло разложением. — Вар… Нен… Дьявол… Вра… Сучья писанина!.. Взяли всех… В живых не раст… нет… не оставили. Проклятье, это невозможно прочесть! Похерилась чья-то записочка. На, сам взгляни.

— Верю, — отозвался Хантор. — Ты бы сам взглянул. Как думаешь, что это такое?

— Татуировка, — пожал плечами некромант. — Отлично сделанная, но испорченная разложением татуировка.

— Непростая это татуировка, — поднял взгляд Вулф. — Это двойной Крест со змеем. Отличительный знак низшей ступени капитула Северных Целителей. Проще говоря, перед нами третьесортный медик, малозначащий колдунишка, и все бы ничего, только вот убит он интересным способом. Как по-твоему, что это? — некромант указал на ровную, едва ли не хирургическую полосу на животе покойника.

— Бес его знает. Возможно, нож для отвода глаз. Не ищи сложностей, парня грохнули, шарахнув чем покрепче, а потом шутки ради исполосовали, чтобы такие дотошные искусники, как ты, ходили вокруг искомого.

— Дуришь, — равнодушно бросил беловолосый, качнув головой. — Не магия это. Не магия, а гизарма в непроходимой глуши, в самом сердце дремучей лощины. Ингваровцы были здесь две-три недели назад, и совсем скоро пройдут снова. Ты понимаешь, что происходит? Нас становится все меньше. Для того, чтобы убить чародея, больше не нужна изощренная магия, они вполне могут себе позволить завалить его холодным оружием, даже не снизойдя до чар. Сотня прекрасно понимает, что отпор мы уже не дадим, что…

Но он не успел договорить. Издалека каким-то чудом услышал конский топот, без слов бросился к лошадям, заводя их в густые заросли, а Давен спешно развеял чары, поддерживающие толику света в черном сердце ночной лощины. Тем временем топот по меньшей мере пяти конных стремительно и неотвратимо нарастал, былое безмолвие с опаской пряталось в гущу зарослей, скрывалось в кронах деревьев, и сами некроманты подобно тому безмолвию ушли в тени, лишились голоса, подавили в себе колдовское начало, отчаянно пытаясь скрыться.

Риск был слишком велик. Слишком реален был шанс того, что не разбойная шайка несется мимо лощины, а вооруженный до зубов отряд ингваровской Сотни, и слава Богам, если нет среди них одного из тех трех чародеев, при упоминании о которых любой, кто ценит жизнь, опасливо смолкал.

Давен, предусмотрительно успокоив лошадей перед тем, как заглушить магию, стоял во мраке лощины, правым боком прижимаясь к белоголовому некроманту. Старший же искал опору в стволе высохшего дерева. Так или иначе, сердца колотили такую дробь, что хоть сейчас пускайся в пляс, откаблучивая те еще номера. Пересохло в горле, страх закрался в душу, и только одна мысль кружилась, как полоумная, в голове: «выжить». Слишком много полегло от рук Сотни, чтобы бесстрашно встречать ее, слишком много колдовской крови пролито там, где проходила ее мрачная волна, сметающая на своем пути все то, что знакомо было с магией.

По звукам стало ясно, что несущийся отряд притормозил, осадив коней. Впереди захрустели ветки, загорелся слабый, молочно-белый дрожащий свет. Один из сотенцев спускался в лощину — в ее сердце, навстречу практически безоружным некромантам.

— Держись, — едва прошептал Хантор, наклонившись к мужчине как можно ближе. — Я с тобой.

Давен едва кивнул, чувствуя, что его тошнит.

Один из сотенцев упрямо шел вглубь зарослей, не думая об осторожности — листва и хвоя под его ногами отчаянно шумели, сам он только хищно смотрел по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что порадует грозного правителя объединенной империи, а ничто не доставляло ему столько радости, как подробный отчет об очередном убийстве мятежного чародея или чародейки. По звукам было ясно, что отряд не собирался задерживаться здесь слишком долго: амуниция гремела, шуршали вьюки, и та предполагаемая оставшаяся четверка-пятерка убийц вновь слаженно исполняла приказ «по коням». Отчаянный каратель замер в нескольких метрах от притаившихся некромантов. Хантор кожей чувствовал магический свет, едва-едва падающий на участок шеи.

— Эй, Йон, что там? — послышалось с того конца лощины. — Нашел чего?

— Нет, но мне кажется, что тут что-то не так.

— Так ты пей меньше, — рявкнул ингваровец, — глядишь, казаться не будет! Давай бегом сюда, парни долго ждать не станут!

Йон не ответил. Хантор услышал только, как тот отчетливо вздохнул, погасил свет и развернулся, снова зашуршав опавшей, сухой, как порох, листвой. Сердце восстанавливало темп, от души заметно отлегло, и страх, еще несколько мгновений назад скручивающий органы узлом, отступал, оставляя после себя дурные ощущения. Даже молодой некромант, который до того и дышал через раз, успокаивался.

И лошадь Вулфа переступила на месте.

Переступила на месте, и шорох листвы отбойным молотком простучал в мозгу, вновь разогнал сердцебиение и мгновенно подогнал к горлу тяжелый ком. Давен одержимо гладил кобылу по шее, одними губами нашептывая бессмыслицу. Хантор закрыл глаза, надеясь на чудо. Ингваровец торжествующим маршем вышагивал вглубь лощины, к источнику шума, отмеряя секунды до облавы и боя, исход которого примерно вырисовывался в сознании пары некромантов.

— Твою мать, Йон! Какого хрена ты там забыл?! Погон не жалко?!

— Тут кто-то есть! Я слышал шорох!

— Ты по листьям прешь, ублюдок, и неделями не просыхаешь! Дуй на коня, Ингвар нам бошки порубит!

Всадник Сотни выругался, дал ногой по вороху листьев, подняв их в воздух. Тишина отчаянно забивалась под полог леса. Тишина обиженно пряталась.

Все закончилось так же быстро, как и началось. С грохотом амуниции и оружия конные рванули вперед, на северо-восток, покидая лощину. Давен выводил лошадей, налаживая упряжь и подтягивая ремни. Хантор сидел под деревом, медленно приходя в себя. Сегодняшняя вылазка едва ли не стоила им жизней. Случайность едва ли не погубила их, в очередной раз обрадовав бесчеловечного монарха. Была глубокая беззвездная ночь, и с исчезновением сотенцев безмолвие снова воцарилось в мрачной лощине, едва не ставшей могилой для небезызвестных некромантов Севера.

— Давай по коням, Сотня успела далеко уйти, — опустился рядом чернокнижник.

— Черт возьми, я едва не погубил нас, Давен, — почти беззвучно выдохнул старший, запуская пальцы в белые пряди, — еще бы немного…

— Уймись. Нас едва не сгубила лошадь. Просто лошадь. Поднимайся, сам же знаешь, что нам лучше не задерживаться. Доберемся до привала, стресс снимем… Давай, пошли.

Сухие травы ночной степи колыхал холодный, слабый ветер, и шелестящая масса мерно и глубоко дышала, точно не Серые Равнины раскинулись от края до края, а само Седое море, загадочно шумящее черными волнами. Над ночной степью в гордом безмолвии распростерлось темное беззвездное небо, и не было видно на нем ни единой прорези мрачных туч. Пугающая лощина осталась за спинами. Впереди — версты напряженной дороги вслед за Сотней, не знающей устали уже почти год. Впереди — очередной танец со смертью на краю бездонной пропасти. Стояла пугающая глушь.

— Они ведь куда-то спешили, — констатировал младший. — Иначе бы спустились все. Выжгли бы рощу дотла, но нашли нас — живыми или мертвыми. Нет, у них была причина. Они взяли след. Как думаешь, кто на этот раз? Может, их провоцирует Доротея? У нее давно с головой не в порядке.

— Без понятия, — сухо ответил белоголовый Вулф. — Так или иначе, я не собираюсь повторять ее фортели. Давай уйдем отсюда. Откровенно говоря, мне уже без разницы, кого убьют сегодня. Это не имеет значения. Мы проиграли год назад.

***

Ночь душили серые, мутные болотные сумерки. Тишина Топей пугала чародея больше, чем сельский люд страшили кавалькады призраков, несущихся по небу холодными зимами и завывающих бравые походные песенки, больше напоминающие рев четвертуемых.

Между деревьями мелькнула тень человека.

Чья-то быстрая, проворная тень, явившаяся всего на мгновение. Блэйк лишь по счастливой случайности заметил ее боковым зрением, однако кидаться в заросли не стал. Не начал судорожно читать формулы телепортации, не бросился следом. Только расслабился, переложил клеймор на колени и провел по начищенному до зеркального блеска лезвию, прикрывая страшные глаза цвета расплавленного серебра. Он все отчетливее улавливал шорохи, подступающие ближе, подбирающиеся со спины. Чувство тяжести наваливалось на плечи от нескольких взглядов.

Все закончилось так же быстро, как и началось.

Все свершилось в несколько мгновений.

Вот в пальцах Реввенкрофта неприятно кольнуло от нарастающей концентрации магии, и по спине пробежал легкий холодок, словно сама зима подышала на кожу. Сердце билось спокойно и мерно, отбивало глубокий монотонный ритм. Вот Блэйк нахмурил брови, незаметно поднял руку и отстегнул плащ, напрягся, готовый практически ко всему. И одна из теней вышла на слабый, безжизненный свет ранних болотных сумерек.

Искрящийся фиолетовым разряд оглушительно рванул в спину, поднимая в воздух комья мокрой земли с паутиной корней, тысячи капель воды, коей пропитана была каждая пядь Топей. Искрящийся фиолетовым разряд рванул и пополз холодной вуалью по куполу абсолютно непробиваемой сферы, под которой стоял, опустив руки, черный человек с болезненно-бледным лицом. На развороченную, искалеченную землю сыпалась земля вперемешку с вырванной жухлой травой. Воздух пропитался запахом грозы, низко загудел от переизбытка страшной силы. Тени хлынули из зарослей беспорядочной массой.

Ему не составило трудности пустить пыль в глаза: подорвать пропитавшийся магией воздух, скрыться в густом, черном едком дыме и отжечь пляшущую мельницу воющим клинком, чтобы при динамичном развороте одним быстрым и точным ударом перерубить шею нападающему и отправить голову в непродолжительный, но стремительный полет. Из разрубленной шеи со свистом ударила вверх струя горячей крови. Прежде чем обезображенная голова окончательно остановилась, прокатившись по взорванной земле, как скошенный упал и второй незваный гость, нечеловечески вскрикнув. Прижав руки к животу, он свернулся клубком и взвыл, как собака, которой окатили крутым кипятком бок. Отчаянные попытки удержать органы в теле не оправдались. Он погиб даже раньше, чем истек кровью — магия добила его быстрее, подняв в воздух и свернув шею с коротким щелчком.

Их осталось трое: напуганных, дезориентированных, сбитых с толку выпадами того, кто мгновение назад был жертвой, но собственноручно поменял расклад, став охотником. И тем не менее Блэйк не собирался великодушно даровать жизнь тем, кто напал со спины. Прежде, чем он успел накинуться снова, один из визитеров бросил все и дал деру в заросли, не оглядываясь на полном бегу. Ифрит криво усмехнулся. Очень жутко.

Пара облаченных в темные одежды разделилась, медленно пошла кругом, стараясь работать аккуратно и слаженно. Пара просчиталась, чародей вместо защиты напал: сорвался с места, ударив импульсом левого — тот как тряпичная кукла подлетел, прокатился кубарем несколько метров и умер еще в полете. Вокруг разбитой головы темным ореолом растекалась кровь. Последний оставшийся в живых собрался бежать, уже было развернулся, как упал лицом в мокрую землю, будучи почти полностью парализованным.

Из разрубленной шеи первого убитого тоненькой струйкой текла кровь.

Блэйк равнодушно очищал лезвие от крови, пока взятого живым мужчину обильно рвало. Пленник бессильно ругался, отплевывался, конвульсивно дергался не подчиняющимся ему телом, однако отпустить или же добить не просил. Пленник был северянином с восточной помесью. Его здорово подводило произношение. На небритом грязном лице темнела кровь товарищей по оружию.

Черный палач был фантастически спокоен, ему даже не понадобилось время, чтобы отдышаться от головокружительной пляски и короткого, но безумно насыщенного и динамичного сражения. Мужчина же был едва ли не полностью лишен сил — именно он попытался убить чародея, подорвав топи тем искрящимся разрядом, за что теперь платил смертью собратьев и собственным незавидным положением.

Болота стали серыми в слабом безжизненном свете. Где-то за тоннами туч уже вставало бледное солнце. Реввенкрофт бережно опустил в ножны клинок, закрепил за спиной, наклонился к пленному, хватая за шиворот и брезгливо усаживая спиной к сгнившему, зеленому от мха пню, у основания которого росли грибки на тонких полупрозрачных ножках.

Мужчине трудно было дать больше сорока, хотя искаженное болью и паникой лицо, заросшее недельной щетиной, накидывало возраст. Руки, ноги, торс — все тело отказалось ему служить. Единственное, что он мог — бегать взглядом по Топям и владеть речью.

Блэйк опустился перед напавшим.

— Зачем я вам? — прямо спросил черный палач, не узнавая собственный низкий голос. Он исключительно редко говорил в последнее время. Начинал забывать.

— Хочешь сказать, не знаешь причины? — слабо поинтересовался пленник, поднимая взгляд. Ифрит не мог не заметить и не запомнить пустой глазницы, уродующей это лицо. Он не знал, что совершил ошибку, отпустив этого человека после допроса. Не мог знать…

— Я бы не спрашивал.

Мужчина звучно сплюнул в пучок жухлых трав, почувствовал неприятное головокружение, прикрыл глаз. Теперь боль пульсирующими волнами шла по всему непослушному телу, взрывалась искрами, когда он пытался совладать с ним и пошевелиться. Он начинал проклинать тот день, когда отправился в карательный поход на внезапно явившегося колдуна.

— Или ты с неба свалился, или снег средь лета выпал, а солнце на западе встало, — хрипло произнес обездвиженный, — да только каждый чародей вздрагивает, едва услышав имя Ингвар Виртанен.

— Впервые слышу.

— Ты и впрямь с неба рухнул?! — неверяще воскликнул мужчина, — Ингвар Виртанен — монарх Объединенной Империи! Мы — ингваровская Сотня, воинская элита, каратели, вычищающие земли, куда Сила, не сдержавшись, плюнула неполными двумя тысячами магов!

Блэйк изменился в лице, выпрямился во весь свой немалый рост перед плененным, который слабо двигался, когда говорил. Беспорядок в голове из прочно запертой комнаты обрушился потоком ненужного хлама в мозг, заваливая опорные факты ветхим мусором. Он терял суть вещей.

— Ты и сам чародей, — с подозрением процедил Ифрит, сощуривая глаза. — Ты такой же, как и я — плевок Силы.

— Не равняйся со мной, ты один из тех изменников, что решили растащить Империю по частям и захватить власть. Нерейд не ошибается, ее сенсоры работают как часы, выискивая подобную вам грязь!

— Нерейд? — переспросил Блэйк. — Так эта шалава и здесь кусок отхватила?

— Закрой рот! — рявкнул пленник и болезненно вскрикнул, поймав скулой такой удар носком сапога, что голова крутанулась вправо. Он охнул от вспышки боли, принялся отплевываться кровью разбитой изнутри щеки. В темной кляксе густой, горячей влаги белел выбитый зуб.

— Где режете, сволочи? Куда ваш Виртанен разослал отряды?

— Север и Восток наши, — хрипло выдохнул пленник, и по губам поползла кровавая вуаль. — За одиннадцать месяцев мы вырезали почти половину чародейской шоблы. У вас нет шансов…

— Кантара?

Мужчина непонимающе поднял взгляд на чародея, сверкнул глазом. Небо начало темнеть, сгущались предзимние тучи, обещая оплакать тела убитых и полить землю дождем вперемешку с мокрым снегом. Чужой ветер начинал пробирать до костей, и голос Топей устрашающе шептал на ухо приговоры. Один страшнее другого.

— Кантара, — повторил Блэйк. — Когда вы взяли Кантару?

— Сразу же, — поколебавшись и осознав, что таить правду смыла нет, пленный продолжил: — я лично командовал отрядом по захвату города. Мы убили почти всех. Из тридцати семи выродков сбежали только шестеро, но одного мы успели нагнать и прикончить. Не смотри на меня так. Если ты ищешь кого из дружков или свою бабу — я не помогу тебе. У меня отвратительная память на имена и лица.

Чародей почувствовал, как подкосились ноги и болезненная слабость разлилась отравой по телу, лишая энергии. Он, однако, равновесие сохранил и в лице не поменялся.

— Убьешь меня, да? — равнодушно спросил пленник, в который раз отплевавшись уже розовой слюной.

— Ты мне к черту не сдался. Хватит сил — катись отсюда на все четыре стороны. Но прежде я задам еще пару вопросов. И если ты удовлетворишь меня ответом, еще и пинка под зад дам, чтобы быстрее свалил под крыло Нерейд и прочих имперских шлюх. Где оставшиеся в живых?

— Если бы я знал, — прохрипел мужчина, — тебе некого было бы искать. Но два месяца назад от нас ушел полудохлый отряд. Пошел слух, что остатки твоей братии собирают силы. Безуспешно, прошу заметить.

— Твое мнение меня не колышет, прошу заметить. Вы убиваете по спискам?

— Естественно, — подтвердил маг. — Прежде чем пойти в карательный поход, мы получаем сводки на каждого из чародеев. Только вот тебя там почему-то не было. В базе нет таких… и никогда не существовало.

— Аскель Хильдебраннд. Тебе что-то говорит это имя?

Пленник фыркнул, погано разгримасничался, выражая явное раздражение. Колдун, опасно приближающий руку к его шее, заставил учтиво повторить:

— У меня плохая память на имена.

— А ты поднапрягись, — предложил Блэйк, вытаскивая из ножен на бедре карателя остро отточенный тяжелый кинжал и направляя его к горлу.

— Он был в списках. Но сказать точно, жив он или мертв, я не могу. Хотя, если уж на то пошло, то скорее всего давно гниет в землице.

Блэйк равнодушно кивнул, тряхнул головой, отбрасывая с лица отросшие, спутавшиеся и грязные угольные пряди. Допрашиваемому показалось, что он уже где-то видел это бледное скуластое лицо с нечеловеческими серебристыми глазами и тонкими, некрасивыми, поджатыми губами. Да, он сетовал на свою память, но что-то точно обухом по голове ударило, и скромные, слабенькие догадки сложились в целую картинку небезызвестного чародея-северянина. Единственное, тогда, когда он видел его в последний раз, еще при освобождении Империи от Юга, на фронте, его волосы были определенно короче, а сейчас свободно накрывали лопатки.

— Ифрит? — несмело, неверяще спросил пленник.

Чародей замер, повторно воспроизвел в мозгу двусложное слово, пытаясь вспомнить, как же оно с ним связано, и спустя мгновение осознал — так звали его, вернувшегося из огня еще во время первой войны, десятки лет назад. Он слабо прикрыл глаза, подтверждая предположение карателя.

— Вот так чудеса, — натянуто усмехнулся маг. — Ты уже несколько лет как в списках без вести пропавших. И все-таки странно, что сенсоры тебя не распознали, да и…

— Какой сейчас год?

— Что? — переспросил несостоявшийся охотник за головами, ошарашенно наблюдая, как на лицо Блэйка ложатся глубокие темные тени, ужесточая взгляд и лишая его всякой человечности.

— Какой сейчас год? — повторил Реввенкрофт сухо.

— Тысяча триста сорок восьмой. Ровно через месяц — Йоль.

Ифрит пошатнулся, накрыл глаза ладонью, пытаясь прийти с себя, поймать равновесие и осознать, сколько времени он пропадал. В это время пленник почувствовал власть над телом, медленно, со сдавленным стоном пошевелил пальцами, однако даже не попытался воспользоваться тем, что его противник отвлекся и потерял бдительность. Без возможности колдовать он не имел ни единого шанса против самого Реввенкрофта — одного из героев последней войны в прошлом и человека, положившего ингваровскую пятерку в настоящем.

— Уходи отсюда. Уходи куда хочешь, но прочь с глаз моих. Если я встречу тебя снова, то убью, не раздумывая, — глухо произнес черный, потирая виски.

И у него были причины терять равновесие.

Ведь со дня, как он покинул Кантару, прошло более пяти лет.

========== Глава четвертая: «Падение Кантары» ==========

«Дворец непросто описать словами смертных,

Искусно врезанный в твердыню серых скал,

Он был построен на века руками первых,

Теперь совету чародеев домом стал.

Здесь стены магией пропитаны и болью,

Здесь судьбы мира словно шахматы в игре,

Здесь не гнушаются победой малой кровью,

В особенности кровью не своей»

Esse, «Башня Чайки»

Одиннадцатью месяцами ранее.

Кантара, юго-восток Объединенной Империи.

Тесная для тридцати семи чародеев зала утонула в таинственном, тяжелом душном полумраке левитирующих и коптящих свечей, что живыми огоньками парили в подпотолочной жути. Старый кантарский замок надежно охранялся и снаружи, и изнутри. В подвалах старинного строения готовился заговор. В подвалах старинного строения воздух, однако, от магии не дрожал: после переговоров, переходивших в открытую чародейскую перепалку с огнем, дымом и свистящим оружием, боевые чары в здании блокировались напрочь, что, вероятно, и стало одной из причин неизбежного и трагичного конца так и не свершившегося заговора против Ингвара Виртанена — монарха Объединенной Империи, начавшего карательный поход против всего магического, что существовало на его территориях. Стоял страшный гомон. Интеллигентные беседы перешли в ругань и крики слишком быстро. Обоняние раздражал запах паники и злости, страха перед неизвестностью.

— А я говорю, что думать, черт возьми, нужно было раньше! — рявкнула Агнета Кабренис, тряхнув гривой огненно-рыжих волос. — Где вы были, когда Эридан крутил шашни с челядью, вместо того, чтобы думать о наследниках? Где вы были, когда позволили ему жениться на бесплодной красотке, предоставляя повод для кровавой бойни за престол? Думали, пронесет? Ничего подобного!

— Тебе ли говорить об этом, Кабренис? — откровенно фамильярничал колдун, что годился ей в правнуки. — Не ты ли причастна к династическому кризису? Думается мне, у придворной целительницы совесть кошкой на душе скребется. Думается мне, вина лежит на целительнице, что бесплодие-то не лечит!

— Закройся, щенок! — грохнула Агнета тяжелым кубком по огромному столу, и свечи, парящие под потолком, вспыхнули ярче от накалившейся атмосферы. — Тебя вообще здесь быть не должно!

— Господа, меньше трепа — больше дела, — поднялся с места старик Асгерд Саллиманн, проводя грубой темной рукой по бороде. — Намерен напомнить, что мы собрались здесь не для выяснения отношений. На данный момент подобная конфронтация бессмысленна, более того — губительна. Так или иначе, виноваты все.

Чародеи притихли, вернулись на места. Кто-то приложился к вину. Некоторые таинственно зашептались между собой, побаиваясь, вероятно, сказать что-либо еще, породив очередную перепалку. Агнете было неуютно в подвале старинного кантарского замка. Она страшно боялась крыс. Мартин Бергер, темноволосый чародей-телепат с лицом тридцатилетнего мужчины, герой освобождения Вальдэгора, тихо откашлялся, привлекая внимание.

— Нам необходим дезертир. Ингвар не примет присяги ни одного из нас, но если попытаться сойтись с одним из всадников Сотни, если переманить его на нашу сторону, вполне возможно…

— Вполне возможно, что ингваровская крыса скорее предаст нас, нежели Виртанена, — низко проговорил абсолютно седой Годрик — архимагистр магии и один из прославленных военачальников, — мы не можем так рисковать. Нас и без того осталось слишком мало от двух тысяч. Ингвар хитер и умен. К тому же, он человек военной выправки с параноидальными наклонностями, что порождает неутешительную комбинацию. Сотня отобрана из огромного числа приближенных. Они — воинская элита, борцы исключительной закалки. Он знает каждого, будто знаком с ним десятки лет. Нет, так просто к нему не подобраться.

— Поддерживаю, — отозвался Асгерд, — возможности подойти к нему вплотную нет. И не предоставится.

— Тогда на кой-хрен мы тут вообще сидим? Стулья задом греем? — фыркнула Доротея, полулежа на столе. — Пики в руки — и вперед. Насиловать, жечь и грабить. Клин клином вышибают! Clavus clavo pellitur* или как там, а? — пихнула она в бок молчаливого, темно-русого парня, сидящего рядом. Сосед не ответил, на что госпожа Ратибор лишь театрально закатила глаза.

— Теоретически предложение внятное, — пожал плечами Годрик. — Но не стоит забывать, что на стороне Ингвара — Лихая Тройка. И факт этот ломает перспективы исключительно скотским образом.

В зале снова наступила угнетающая тишина. Перепалки медленно вернулись в нужное русло разумной беседы, и чародеи, успокоившись, погрузились в мысли, пытаясь подобрать ключик к ларчику с ответом на безответный вопрос. Да, приход к власти Ингвара Виртанена — грозного монарха с садистским уклоном правления и неограниченным тоталитаризмом — вина исключительно колдунов. И теперь им приходилось судорожно набрасывать варианты, чтобы найти способ исправить свершившееся. Пока безрезультатно. Темно-русый парень, сидящий рядом с Доротеей Ратибор, устало потер переносицу, надеясь как можно скорее покинуть это место и снова запереться у себя. Он ненавидел эти сборища.

— Каратель, Дух, Иллюзионист. Три высших начала магии. Я не думаю, что пока Ингвар держит их при себе, мы вообще имеем шанс умереть своей смертью. Есть предложения?

— И среди наших чародеев найдутся достойные, — медленно проговорила Агнета, окончательно успокоившись. — Смею полагать, что ты, Мартин, вполне смог бы встать против Иллюзиониста. Среди нас не найти лучшего телепата и псионика. И ты прекрасно об этом знаешь.

Мартин вскинул бровь, переплел перед собой пальцы, серьезно посмотрел на Кабренис и обвел взглядом всех присутствующих.

— Или страх ниже пояса сжал? — прыснула бесцеремонная Доротея, нависнув над столом и головокружительно улыбнувшись улыбкой упырицы.

— Остынь, — холодно и устало проворчал Мартин, прикрывая глаза. — У меня хватит выдержки, чтобы встать перед ним, уж поверь. Проблема в том, что на остальных ножа не найдется.

— Не сказал бы, — возразил Годрик. — У нас есть Вихт.

— Ой ли? Или я слепая, или его и вправду здесь нет! — истерично рассмеялась Ратибор, подскакивая на месте. — Вихт пропал! Ушел с волками в далекие дали! Черта с два он проявит великодушие и бросится вам на выручку!

— Однако существуют переговоры, — пожала плечами Агнета. — Даже его можно переманить на нашу сторону. Ко всему прочему, Вихт — аморал. Ему не принципиально, кого убивать и на чьей стороне биться. Он любит проливать кровь больше, чем кто-либо из нас. Не думаю, что слухи о нем преувеличены, да и мало кто не знает, что из себя представляет Заклинатель Духов и кто, а точнее, что сидит в его волках.

— Дело за малым, — саркастично прыснул молодой чародеишка, что годился Агнете в правнуки. — Найти того, кто завалит Карателя. Весомые предложения имеются? Или тараном попрем? Или, может, переговорим с ним и перетащим на свою сторону, а, Кабренис? Гений дипломатии!

На этот раз даже спокойный Эгиль Эклунд, молчавший до этого времени, не выдержал и поднялся с места, опираясь на стол огромными руками. В хищных ястребиных глазах полыхал огонь презрения и раздражения. Это все почувствовали.

— Закрой рот, Кеннет. Допрыгаешься ведь. Я не могу вразумить тебя здесь, изоляция не позволит, но помяни мое слово — еще один звук с твоей стороны, и я закопаю тебя живьем, уяснил? Не задирайся, щенок.

Кеннет, что неудивительно, смолк и опустил глаза, подчиняясь воле Эгиля — самого талантливого анимага Севера, звериная сущность в котором давно боролась с человеческим началом. Собственно, это не мешало ему уже пять лет жить с госпожой Кабренис душа в душу. Горячая улица Гильдий в свое время свела их окончательно и бесповоротно.

— И все же такой фокусник имеется, — протянула Доротея, бегая взглядом по зале и улыбаясь так, что мороз бежал по шкуре. Она остановилась как раз на соседнем парне, что многозначительно молчал уже несколько часов. — Каратель работает только с огнем. Не думаю, что среди нас столь много горячих персон, способных изжарить пакостника дотла.

— Куда клонишь? — тряхнула волосами Агнета, подпирая личико изумительными ручками.

— Вернее, к кому, — так же тянула Ратибор, не переставая улыбаться. Видимо, неспроста ходил нехороший темный слушок, что коротко стриженная и малость поехавшая магичка регулярно употребляет. — Кому, как не Блэйку валить Карателя? Резонно?

— Он так-то покойник, — снова заговорил заносчивый.

— Заткнись, Кеннет! — рявкнул темно-русый парень, не проронивший за вечер ни слова.

Чародеи зашептались, покосились на молодого чародея, упорно отрицающего всем известный факт. О том, что Аскель и Блэйк делили на двоих и поместье, и постель, знали все. Однако особо эти не шутили, ибо Реввенкрофт бесследно исчез вот уже более четырех лет назад. Молвили о том, что о причине ухода не знал и сам сожитель. Молвили ошибочные предположения — Аскель был прекрасно осведомлен.

— Даже если и ложь, Вихта достать гораздо проще, нежели Блэйка. Говор о Заклинателе не стихнет никогда, о нем ходят весьма правдоподобные легенды, а Реввенкрофт — предмет приукрашенных баллад, бабского трепа и грязных слухов. Совершенно разные вещи.

— И мы, понимаю, пришли к выводу, что будем вышибать клин клином, как выразилась госпожа Доротея? — предположил Мартин.

— Судя по всему, — качнул головой Годрик. — Судя по всему…

И полночь не предвещала беды. Не чувствовалась опасность в застоявшемся воздухе, парящие во мраке свечи горели ровно, мягко и ритмично танцуя рыжими язычками пламени. Тридцать семь чародеев, собравшихся под одной крышей в подвале кантарского замка отбрасывали на холодные каменные стены длинные страшные тени. Нет, бедой в ту ночь даже не пахло, и никто и подумать не мог, что подобное случится.

А случилось следующее: ранней зимой, в один из чудных солнечных дней, ознаменованных первыми заморозками, крыса подробно отчиталась перед грозным Ингваром Виртаненом о намеченном собрании колдунов на востоке, в старинном замке Карат. Отчиталась с энтузиазмом, с самыми незначительными деталями, не забыв при том предоставить чертежи местности, карту всех входов и выходов из подвалов и поименный список присутствующих. Крыса, услужливо кланяясь, рассказала о страже и количестве вооруженных, рассказала, что боевая магия в пределах здания не действует, и осторожно посоветовала собирать отряд из самых бравых бойцов — мастеров фехтования и стрельбы. Осторожный совет был принят Ингваром, что в тот день был в хорошем расположении духа. Отрядом Сотни в том карательном походе командовал ни кто иной, как темноволосый, примечательный изуродованным лицом Хорст Йенсен. И Хорст оправдал ожидания монарха. Из тридцати семи колдунов в живых остались только пятеро, и те — фигуры незначительные.

Крыса меж тем вернулась в Кантару и села за стол, сложив руки перед собой. Крыса язвила и сыпала саркастическими хлесткими словами, подначивая Агнету Кабренис, которая, между прочим, годилась ему в прабабки. Молоденький Кеннет, обсуждая заговор и запоминая каждое слово, был прекрасно осведомлен о том, что в тот момент, как они строят планы по свержению власти, замок Карат окружает элитный отряд, в составе которого был Каратель — один из Лихой Тройки, сущность огненной магии, заключенная в теле древнего слепого старика, едва передвигающего слабые, тощие, трясущиеся ноги. А ведь тот старик еще месяц назад был двадцатилетним юношей, внезапно пропавшим из знатной дворянской семьи средь бела дня. На удивление, его помощь не потребовалась. Сотня действовала слишком жестоко и результативно.

У мятежников не было ни единого шанса.

Они были обречены на бесславную смерть.

Около часа после полуночи, в самый разгар обсуждений свержения монарха, на шпиль Карата сел нахохлившийся старый ворон, доживающий свой век. Мрачная птица переступила с лапы на лапу, ударила крыльями, раскрыла тупой клюв и гортанно прохрипела. Трижды. Предвещая гибель. К тому времени вся стража была обезврежена единственно верным способом. У стен замка лежали трупы.

У Аскеля с самого утра было нехорошее предчувствие, о чем он и сообщил Асгерду, наведавшись к нему раньше обычного. В тот день он слетел с постели еще до восхода солнца, проснувшись от невероятно реалистичного ужасающего кошмара, и хотя уверял себя в том, что это всего лишь сон, беспокойство не уходило, а лишь стремительно нарастало, ворочаясь в теле скользким угрем. Его пугали собственные ощущения. Он прекрасно знал, что чувствует беду, а та незамедлительно приходит, подтверждая опасения.

Не спалось в тот день и стриженной Доротее. Будучи особой сомнительной, но эрудированной на чувственном уровне, она понимала, что сбор тридцати семи чародеев в одном месте — гиблое дело, однако все равно явилась, желая в очередной раз отжечь пляску с самой смертью, что подбиралась все ближе к ее жизни, овеянной грязными и темными слухами.

Быть может, неладное почувствовал кто-то еще. Быть может, это осознавал и сам Годрик, собравший колдунов под одной крышей в старинном кантарском замке Карат. Но любое действие было лучше всякого бездействия, и возможно, это и оказалось так, если бы кто-то мог хоть одним глазком заглянуть в будущее.

Аскель не сомневался, что кантарская резня шестого дня первого зимнего месяца была меньшим злом, дающим дорогу к началу Освобождения, да только после той ночи он еще долго не мог поделиться своими умозаключениями по этому поводу. Вплоть до глубокой зимы — год спустя.

Кантарская резня забрала тридцать одного превосходного чародея, среди которых оказался и Годрик Бланк — седой архимагистр, и Асгерд Саллиманн — один из трех последних колдунов династии Кастор, маг могущественный и способный. Вместе с ними — старик Рагнар, молодая Веда, Танцор Войцех и Катарина эль Мерлен. Столько крови по ступенями замка Карат еще не текло. Столько криков холодные стены не слышали даже за все время своего существования.

Шел слух, что сбежавшие пособничали Виртанену. Слух, однако, был гнусным и лживым, ибо трудно было сыскать столь озлобленных на ингваровцев личностей, вырезающих регулярно пополняющуюся Сотню. До тихого конца из сбежавшей пятерки добрались не все.

Полынь обнимала холодный гранит потертых надгробий.

***

И даже будучи человеком гордой и возвышенной души, Блэйк к ситуации адаптировался быстро. О, нет, он и думать не думал о том, что от его руки полегли люди, что их, быть может, кто-то ждал. Его совершенно не интересовало их семейное положение, ранг и биография в частности. Ему было наплевать. Ровно как и на то, каким взглядом на него смотрел пленный, отпущенный теперь на все четыре стороны. А повод коситься, собственно, был, ведь Хорст Йенсен, как-никак, помнил состоятельного и брезгливого чародея Блэйка Реввенкрофта, который сегодня не мог быть никем, кроме убийцы и мародера, шарящего по вьюкам и карманам покойников. Ифрит переступил через мораль и принципы, через понятия о хорошем и плохом. Не тем были заняты мысли.

Известие о том, что он пропадал пять лет, ошарашило его больше, нежели собственная бесстрастная жестокость, присущая наемным убийцам, за плечами которых годы практики и горы трупов. Он не мог и подумать, представить не мог, что потеряет счет времени и попадет под влияние скильфских чар, сбивающих с верного пути. В мыслях не было и тени сомнений в том, что все идет по строгому плану, однако в этой игре на условиях врага он потерпел жесточайшее поражение. И это осознание больше не отпустило его. Ни на миг.

У него не было сил ругаться и сокрушаться — он ясно, как данный Богами день, понимал, что терзания душевные не решат проблемы и не вернут его на пять лет назад, в Кантару, в то самое сырое и пасмурное утро, когда он поднялся с постели, попросил раскрыть портал и исчез, оставив по ту сторону угасшего, как пламя догоревшей свечи, адепта. Блэйк не отрицал, он начинал упускать из памяти его голос, даже лицо постепенно теряло очертания, но глаза, некогда колдовски-нефритовые, а в тот момент посеревшие и потерявшие признаки жизни, он не забыл. При всем желании не смог бы забыть тот взгляд, под которым сам сломался. Он ведь обещал вернуться через год. В крайнем случае, в самой страшной ситуации — через полтора. И так сильно задержался. Опоздал. Нет, его не удивит, если Аскель решил, что он мертв. Он поймет и примет. Примет даже тот вариант, что его Хильдебраннд сойдется с другим. Вся вина — на собственных плечах.

Однако что бы ни произошло, как бы не распорядилась Судьба, какой шаг ни сделал бы Аскель — он отыщет его и найдет в себе силы по меньшей мере принести извинения. Как бы ни выпали карты, он обязан его увидеть. Пусть и надежда на то мала.

Из тридцати семи чародеев выжили пятеро. Шанс, что совсем еще молодой парень вышел оттуда — ничтожен. Но он есть. И пока тлеют угли Вечного Огня, пока не погасли черные огарки и чувствуется их угасающее, хрупкое призрачное тепло — он будет идти. Ибо Аскель — безродный и безликий мальчишка с болот, лишенный всего — Зов, поднимающий с колен и ведущий за собой.

В неизвестность.

Блэйк нашарил в нагрудном кармане ингваровца малость золота, выгреб и незначительную мелочь, прощупал голенища сапог, в одном из которых тут же нашел тяжелый, кованый охотничий нож, который без колебаний присвоил себе, пристраивая к бедренному ремню. У второго нашлась медь, золотое кольцо с печаткой и внушительная, солидная золотая цепь на крепкой шее. Третий убитый порадовал парой перчаток из мягкой телячьей кожи, на которые не попало ни капли крови, хотя та фонтанировала из перерубленной шеи сочными блестящими алыми струями. На откровенное отвращение Хорста он не реагировал. Ему и самому было безразлично, потому что факт оставался фактом: с пустым карманом далеко не уедешь. К слову, он и имел при себе лишь добротный плащ, пару наполовину убитых сапог и клеймор за спиной.

— Вот дьявол! — вскинулся пока еще обездвиженный Хорст, на глазах которого черный колдун шарил по карманам убитых товарищей и изымал интересные для себя вещицы. — Ублюдок! Что ты творишь?! До чего опустился, сволочь?!

Блэйк ссыпал монеты в кожаный кошель, безразлично натянул на руки трофейные перчатки, оглянулся по сторонам, явно что-то высматривая. Ингваровец бесновался и сыпал проклятиями — больше оттого, что ничего не мог поделать, будучи далеко не последним чародеем и воином.

— Проклятый мясник! — не унимался всадник Сотни, — как ты смеешь так обходиться с мертвыми?! Да услышат меня Боги — твоих обесчестят так же!

— Не заткнешься — прирежу, — холодно прошипел Ифрит, полуоборачиваясь и испепеляя нечеловеческим взглядом. Хорст притих.

Да, несостоявшийся каратель в какой-то степени смирился с происходящим, поставленный на место угрозой, не лишенной силы. Без сомнений, он наслышан был о деяниях Ифрита, в коих не было места благотворительности и дел от сердца чистого — тот если и успел прославиться, то только в плане быта ратного и личной жизни, интимность которой по вине нехороших людей канула в Лету. Слухи ходили отвратнейшие, однако то, что сейчас чародей, былая элита общества и венец творения Богов, природы и Высших Сил, откровенно грабил, вызывало у ингваровца презрение. Видимо, он не видел бревна в собственном глазу — по доброй воле шел на своих же, примкнув к стороне сомнительно «правых», присягнувших сомнительному императору, что прорубил дорогу к престолу и пролил быстротечные реки крови.

Блэйк, осмотревшись, искомое нашел: в полусотне метров от места резни стояла четверка оседланных, крепких лошадей, опустивших к болотной жухлой траве породистые головы. И взгляд прежде всего остановился на вороном титане с белой проточиной на морде и такими же фризами на крепких высоких ногах. Титан тот был гораздо более шести футов в холке. Под стать самому Ифриту, что в росте составлял шесть футов и четыре полных дюйма.

Хорст взгляд проследил.

— Эй, коня оставь! Даже не думай, выродок, это тебе не простая лошадь! — ох, и мешали же ему паралитические чары, связавшие по рукам и ногам крепче корабельных канатов. — Я вырастил его со стригунков! Он попросту не подпустит!

Чародей шел на рожон, пропуская предупреждения. В конце концов, не снизойти же до чистокровных, но тем не менее низких кобылок — покладистых и простодушных, когда впереди роет копытом землю гигант, от красоты которого перехватывает дыхание? Угольная шерсть выглядела, как блестящая кротовья шубка. У исполина была изумительно развитая мускулатура. Как и предупреждал хозяин, конь, едва Блэйк подошел ближе, злобно прижал уши, захрапел и скосил взгляд глаз-плошек.

— Тихо, зверюга, — поднял руки черный и встал настолько близко, что норовистая скотина вполне могла присветить ногой или укусить, вырвав с плеча приличный шмат. — Смирись. Со мной бороться бесполезно.

Всадник Сотни, потеряв дар речи, смотрел, как Ифрит прошелся рукой по шее — дрожь прошла по всему корпусу титана, как ухватился за угольную гриву и легко влетел в седло, как тронул бока и направил зверя, демонстративно проезжая мимо него, поверженного колдуна, медленно отходящего от паралитических чар. Блэйк зло, по-скотски ухмыльнулся, обернувшись, однако добивать, вопреки мимолетным желаниям, не стал, великодушно даруя ингваровцу жизнь и отбирая у него нечто ценное. Над Топями окончательно рассеялся мрак. Наступило раннее, пасмурное утро, не предвещающее хорошей погоды в дальнейшем, но и дело Реввенкрофта на провал не обрекающее. Хорст окликнул чародея.

— Попадешься на глаза — убью. За коня и за парней. Будь уверен, убью. Запомни мои слова.

— Попадешься на глаза, — он остановился, — убью. За Кантару. И ты мои слова запомни. Ибо если окажется, что Аскель пострадал от твоей руки, убивать тебя я буду медленно и не без удовольствия. Уж будь уверен.

Титан спокойно прошел сквозь топи, покладисто слушаясь направляющего, вышел на распутье, где далекий, не скрытый тяжелой мутью и стеной зарослей горизонт блекло распускался увядшими красками глубокой осени, уступающей место зиме. Блэйк заправил за ухо выбившуюся прядь, сжал поводья, выдохнул в последний раз перед одним огромным головокружительным забегом, смутный конец которого вырисовывался лишь в сознании и только при удачном раскладе. Однако, и это он знал, всякое действие было продуктивнее всякого бездействия.

Исполин сорвался с места, кинувшись по безлюдному тракту обсидиановой стрелой.

Впереди ждал Вранов.

Комментарий к Глава четвертая: «Падение Кантары»

Clavus clavo pellitur — Клин клином вышибают.

========== Глава пятая: «Шелковые перчатки и тысяча поцелуев» ==========

Через какое-то время появился слух о том, что небезызвестная, более того, успевшая стать легендарной больше чем за год ингваровская Сотня потерпела страшное поражение, потеряв нескольких элитных бойцов по вине некоего человека; говаривали, едва заслышав обрывки слов и их отголоски, что человек тот ни кто иной, как профессиональный убийца, палач, рубака, посланный оппозицией против достопочтенного монарха Виртанена — Ястреба, вставшего на место молчаливого Эридана. Слух был пущен, разлетелся с завидной скоростью, обрел жизнь на устах горожан, селян и вояк, непременно добрался до последних выживших чародеев, скитающихся по лесам и изредка появляющихся в людных местах — и то затем, чтобы собрать крупицы вестей и хотя бы попытаться предугадать направление очередного карательного похода Сотни. Если пропитая и отчаянная деревенщина превратила чудной сказ о резне в Топях в популярную байку, кою травили по провонявшим тавернам под глухой стук ложек о дно котелков, то горожане, по натуре своей чуть более походящие на граждан образованных, перекроили слушок в красочную историю, в которой кровь из разрубленной шеи била на полторы сажени, а объявившийся палач с бесстрастным лицом валил одного за другим, не зная устали. Так или иначе, Блэйк, даже став персонажем довольно-таки абстрактным и фантастичным, был обнаружен, но не опознан. И тому причины были.

Каратели, попавшиеся под его руку, полегли. Сбежавший чудом Йон попросту не рассмотрел его лица, запомнил лишь бездушную черную тень солидного роста, кроящую собратьев по мечу и отражающую чудовищной силы чары. Именно молодой еще Йон, упившись истинно как свинья, рассказывал корчмарю и зевакам, как та черная тень, силой располагая явно сверхъестественной, положила сотенцев, не моргнув и глазом, замахнулась на него, да только парнишка, будучи тем еще ловкачом, переиграл рубаку и бросился за подмогой, дабы товарищам помочь. Двадцатидвухлетний каратель не поведал о том, как на самом деле он, не чувствуя от страха усталости, дал деру, влетел в седло и гнал бешеным галопом до тех пор, пока кобыла не протянула ноги, а после бежал сам. Далее — глушил ужас сомнительным пойлом в первой попавшейся корчме.

Небезызвестен и тот факт, что выживших было двое. Из Западных Топей по милости убийцы вышел и Хорст Йенсен — способный чародей, обезображенный отсутствием левого глаза. Однако Хорст, фигурирующий в рассказе Йона первое время, незаметно для всех исчез, будто бы испарившись. Черный командир, не побоявшись гнева монарха, вернулся и доложил о том, что произошло, но почему-то имя чародея утаил. Не выдал его, смолчал. Оправдал себя тем, что пережил страшное потрясение, гибель собратьев. В этот раз Ингвар не приговорил его к казни, не отправил в ссылку, простил ошибку за победу в Кантаре, но и с чистой душой не отпустил. Запомнил этого человека, чтобы обезглавить при первом промахе. Не знал, что просчитывается…

Сам же Ифрит, все еще числящийся покойником, тем временем действовал, удаляясь от проклятых Западных Топей на юго-восток, в старый, знакомый Вранов — на его взгляд самый безопасный и спокойный город из всех, что были обозначены на карте Северной Империи. Явно не совсем простой конь не знал устали и рвал с места в дикий галоп, изматывая больше нового хозяина, нежели себя. Вороной Мракобес порадовал снова, ибо во вьюках Блэйку удалось отыскать неприметный шпинелевый медальончик на тонкой цепочке, при прикосновении к которому пальцы дрогнули от сильных, уже долго действующих чар. Цепочка с камнем покоилась на поясе, болтаясь из стороны в сторону сутки напролет. Цепочка с камнем держала на поводу исполинского коня, который, стоило потереть темно-красный медальон, послушно приходил к хозяину, непослушно фырча и прижимая к голове уши.

Блэйк обнаружил это совершенно случайно. На первом же привале, ночью, под куполом непривычно звездного неба, сидел перед огнем на поваленном дереве, разбирая содержимое пристроенных к уже распряженному коню вьюков и сумок. Шпинелевый медальончик с тихим лязгом выпал из рук, кроваво блеснул, ударил в кончики пальцев эманацией. Чародей и не подумал бы, сколь полезна вещица, да только позже, глубокой ночью, когда совы выбирались на охоту, а беспокойные волки притихали, прячась в логовах, рука сама потянулась к камню на цепочке и крепко сжала. Бессмысленно. От нечего делать. Кровавая тяжелая бесформенность перекатилась меж пальцами, упала на ладонь. Почувствовала трение огрубевшей кисти. И Ифрит едва ли на месте не подскочил, когда Мракобес — так он окрестил несносного, строптивого, бесовского коня — заржал, как морское чудовище, заплясал на месте и пришел, опустив голову. Колдун присвистнул. Подождал, пока титан уйдет и потер медальон снова. А потом еще раз. И еще, и еще, пока сволочное животное не схватило его поперек руки, прижимая зубами, но не кусая — лишь предупреждая взглядом страшных глаз-плошек.

Он спал под открытым небом ровно шесть суток, пока не добрался до старинного Вранова. Шесть ночей он опускал голову на жесткое седло, освещаемый рыжим светом слабеющего костра, смотрел в небо — то облачное, то ясное, то украшенное луной, то усыпанное звездами, и проваливался в глубокий сон без оттенков видений. Не чувствуя холода, голода, тела. Только пожирающую изнутри душевную боль. Боль, от которой становилось по-настоящему плохо, хотя и не думал он, засыпая каждый раз, что может быть хуже. А хуже было. И страдания овладевали им все с большей и большей силой, ломая и сводя с ума. Тысячи мыслей роем пчел гудели в голове, давя на виски и затылок, бились, жалили, выдавали все новые и новые страшные предположения. Иногда он думал даже, что его цель — мертвое тело, бережно спрятанное под футами земли или сожженное и развеянное пеплом по ветру. Стремительно отгонял кошмарные догадки, выбивая из головы дурь, и пытался освежить воспоминания, а те ускользали из рук, точно он ловил потоки воздуха, теплота которого была мнимой и сомнительной…

Да, воспоминания давно затерялись в памяти. Он смутно помнил юное лицо, голос, движения, походку. Едва ли мог хотя бы отдаленно ощутить прикосновение. Пять лет и невыносимая жизнь у скильфов сделали свое дело. И это убивало, сжирало изнутри.

Было и еще кое-что… Что-то такое, чего Блэйк не вполне понимал, но чувствовал. Это случилось на пятую ночь пребывания на Севере.

Ничего не предвещало беды. Он лишь дремал, сидя перед огнем, сложив на груди руки в мягких перчатках. Было безмолвно и безлюдно, в густом мраке не было и тени жизни — только Мракобес, понурив голову, чутко спал, улавливая звуки. Единственным, что он мог услышать, был тихий скрип мерно качающихся на слабом ветру ветвей, похожих на тощие живые тени. Огонь неустанно трещал, изредка подбрасывая в холодный воздух подвижные искры, пропадающие бесследно. Ничего беды не предвещало.

Однако та пришла. И оставила после себя вопросы без ответов.

Ифрит сорвался с места, будто в него метили из самострела. Подскочил, тяжело задышал, точно после длительного бега, и вдруг почувствовал такую дикую слабость, что не устоял на ногах и сполз на землю, спиной прижимаясь к стволу голого дерева. Дикая слабость сменилась столь же дикой болью. Перед закрытыми глазами плясали вспыхивающие точки, затылок налился свинцом, и по коже пробежал сводящий с ума мороз, от которого стучали зубы. Давило на виски. Тошнило. Выворачивало суставы и ломило в костях. Он на полном серьезе думал, что его прокляли, и он, вероятно, умирает. Но страшная боль медленно отступала, а сердце колотилось в сумасшедшем темпе, отчаянно пытаясь пробить ребра и вырваться наружу. Казалось, этот стук колотит все тело. Перед глазами плыло.

Воздействие было магическим, не иначе. Он ощущал, что внутри что-то происходит. Незначительные перемены непрерывно происходят внутри, перерождаясь в перемены значительные. И сколько бы он после того не думал, набрасывая варианты, сколько бы не пытался читать собственный организм, главный вопрос оставался для него загадкой. Единственно возможным вариантом оставались чары Сотни. Только помогало это слабо.

Боль ушла бесследно, оставив после себя страшную жажду и головокружение. Перед глазами все еще плыло, словно окружающее его пространство заволок густой, пепельного цвета туман. Однако даже потрясающей силы магия скильфов ему не помогала. Он был убийцей. Не целителем, что понимал так же отчетливо, как и то, что чем дольше он сидит на месте, тем призрачнее становится его шанс найти Аскеля. Он и без того слабо догадывался, как держится уже почти неделю, находясь большую часть времени в седле, мчась головокружительным галопом по безлюдным серым трактам. Слабо понимал, как не чувствовал усталости и голода, когда довольствовался тем, что нашел во вьюках и мог раздобыть, не особо заморачиваясь. Ему было безразлично.

Зов вел во Вранов, и он не смел этому противиться.

Вечный Огонь едва теплился.

***

Вранов встретил его окружным входом, мраком и нижними улицами, пропойц и откровенного быдла в которых было до отказа много. В узких захламленных переходах просили милостыню отчаявшиеся горожане, опустившиеся до предела низко — калеки, алкоголики и старики, в сухих и сморщенных телах которых на последней ниточке держалась намучившаяся душа. На прогнившем крыльце борделя, что само по себе было сильно сказано, зазывали воров и солдатню куртизанки, покачивающие тощими бедрами и поправляющие копны немытых и нечесаных волос. Одаривали проходящих изумительными улыбками пожелтевших зубов. И это в лучшем случае. У многих, по профессии, недоставало передних. И те, и другие утверждали: никакого триппера, герпеса и сифилиса. На это, говоря откровенно, все еще велись.

Грязь и вонь нижних улиц приводила в ужас. Там, в дворянских кварталах, даже вышеупомянутые жрицы любви выглядели иначе, сияя золотом и шелком, как знатные баронессы. Не было в той роскоши места пьяни и черни, прокаженных, от которых за версту несло мочой и самогонным перегаром. Не было там выбитых окон, бездомных блохастых дворняг, сточных канав и жутких криков по ночам. Зато были отчаянные. Безумные, жестокие, профессиональные и смекалистые. Такие, как ингваровцы. И Блэйк это подозревал.

Все играло ему на руку. И потрепанный вид, и отталкивающая внешность, и запах лошадиного пота, которым от него несло. Внушал в своих кругах уважение клеймор в ножнах за спиной, бесцветное выражение давно уже не бритого лица, заключенный в жутких глазах холод. Пугал голос, что слышался крайне редко. Подкупали деньги, имевшиеся в приличной сумме. Уже четверо суток он был постояльцем Хромого Кота. И хотя Блэйк страстно желал как следует отмыться и сбрить угольную щетину, хотя дико хотел пустить все имеющиеся деньги на добротные сапоги и теплую одежду, сдерживался, потому что знал: холеного, гладко выбритого, хвастающего роскошным хвостом волос цвета оникса Реввенкрофта кто-нибудь непременно узнает и тут же сдаст Сотне, ибо не находилось в округе глупцов, имеющих храбрость перейти дорогу Ингвару Виртанену.

Ифрит располагался наверху, в крохотной комнатушке с убийственной койкой и черным от копоти потолком. Впрочем, ему не было особой разницы, где спать. Глубоко в душе он знал, что если переживет все это, если выдержит столь чудовищные условия, то сможет спать на шелке, укрываясь мехами. И не один.

Он и сейчас был там — в том подобии комнаты, за которую платил сущие копейки. Но у отсутствия условий для жизни был несравненный плюс: окно с видом на грязный, провонявший нижний город, на вход в Хромого Кота — самую популярную таверну у всяческого рода убийц, воров, солдатни и небезызвестной ингваровской Сотни, что рыскала по всем городам и весям в поисках чародейских остатков. Были сотенцы и здесь. Блэйк еще в первый день приметил пару карателей, регулярно распивающих слабо пенящееся пиво в начале вечера и заканчивающих самогоном только под утро. Каждый раз — не без разговоров.

Пара карателей являлась в семь вечера. В семь вечера Ифрит и сам отходил от окна, полностью глушил в себе магию и спешно спускался вниз. Черной тенью он проскальзывал меж липких грязных столов, занимал место в самом дальнем углу и безуспешно слушал. Нет, безуспешно не потому, что разговор был нетрезвым. Он попросту ничего не слышал, а сесть ближе не мог — даже заглушенная эманация выдаст его в непредвиденном случае. Ему нельзя было ошибаться и рисковать. Он хотел. Но настойчиво отказывал себе в соблазне переть на рожон.

Вот и сегодня нелюдимый, безликий и неуловимый ворон сидел за столиком в гордом одиночестве, сложив по обыкновению своему руки на груди. Очертания лица казались грубее и резче, когда свеча, едва освещая стол, бросала на Блэйка острые ломаные тени и отражалась в нечеловеческих глазах. К нему не сразу подходили, а если и подходили, то возвращались, слыша отказ. Разумеется, колдун не нуждался в услугах. Он напряженно думал.

Думы те сводили с ума и выводили из строя, хотя, казалось, уже некуда, ведь вряд ли Блэйк мог так просто вспомнить, когда еще так напряженно что-то обмозговывал, пытался решить разом тысячи проблем, но не мог подойти ни к одной, бросаясь из стороны в сторону с совершенно провальным результатом. Он отрешенно смотрел на поверхность старого столика, видевшего, определенно, не одну пьяную драку, пропускал мимо ушей гомон и разговор ингваровцев, не чувствовал опасности и был полностью погружен в себя, думая, как бы изловчиться и узнать, куда же направляются всадники Сотни. Его не отвлекал шум и топот, грохот кружек о столы, похабные песенки и кошачий ор за окном. Несмотря на то, что каратели успели накидаться, а улицы накрыла полночь, нижний город не утихал и лишь оживленнее галдел, когда дворянские кварталы сковывало безмолвие, и лишь в немногих поместьях горел приглушенный свет.

К столу подошла молоденькая девушка из таверны, низко склонившись и продемонстрировав все прелести глубокого декольте. Ифрит знал, что миловидная особа, привлекающая взгляд весьма пышными формами и аккуратненьким личиком с парой чудесных наивных глазок, работала здесь первый день и с традициями была знакома плохо — невдомек ей было, что черный постоялец услугами не пользовался. Подходил к корчмарю дважды в день сам, забирая необходимое и раздавая пару скромных распоряжений.

— Не желаешь холодного пива, золотце? — проворковала наивным голосом хорошенькая особа, оправляя пальчиками складочки платьица.

Блэйк осторожно поднял на нее серые, без мистического блеска глаза, улыбнулся так, как считал, казалось человечнее. Гениальная мысль мелькнула в голове, подобно краткой, но восхитительной вспышке молнии: неожиданно, ошеломляюще. А почему бы и нет? Раз уж он и без того пошел по столь скользкому пути, не брезгуя убийствами и изъятием…

— К чему пиво, когда есть столь приятная компания? Могу ли я узнать имя столь обворожительной особы?

Девушка жемчужно и наивно рассмеялась. Когда она улыбалась, видны были ямочки на пылающих щечках. При том грудь ее колыхалась. Блэйка откровенно удивляло, что сейчас ему это было безразлично. Зато вид худого юношеского торса, принадлежащего вполне конкретному персонажу, вышиб бы из-под ног опору.

— Сначала заказик, потом имечко, — слащаво улыбнулась особа, подмигивая изумительным голубеньким глазком.

Ифрит кивнул, натянуто подняв уголок губ. Нахмурил брови, когда та ушла, и скосил взгляд на карателей. Да, если у него получится обвести деваху вокруг пальца, если удастся немного схитрить и пару раз улыбнуться, может, даже намекнуть на пару ночей в качестве компенсации за труд, то дело пойдет гораздо быстрее. Впрочем, он был готов на что угодно. Цель оправдывала средства. Без сомнений. По грязному, залитому пивом полу зацокали каблучки. Особа явилась незамедлительно, без сомнений, уже клюнув. Кружка с жутким и на вид, и на запах пивом с грохотом была опущена перед носом. Ужасающая, слабо пенящаяся субстанция пролилась, намочив ручки девушки. Реввенкрофта едва не перекосило. Впрочем, пересилив себя, он отважился на пару глотков, посматривая на местную красотку; надеялся, что пара глотков не обернется расстройством желудка: колдовать и лечить подобные неприятные мелочи было слишком муторно.

— Мы остановились на имечке, — явно не без сарказма напомнил колдун.

— Меня зовут Сара, — обворожительно прощебетала особа, — но свои зовут меня Солнышко. Зови меня так.

Блэйк сдержался, чтобы не ухмыльнуться, торжествуя. Однако выдал кривоватую улыбку и взял Сару за липкую ручку, глядя в голубенькие глазки, украшенные чудными длинными ресничками.

— Присядь со мной, Солнышко. Мне до жути одиноко.

Девушка из таверны, оглянувшись на корчмаря, присела не с ним, а на него, пристроившись на коленях и обняв за шею. Не каждый день незнакомцы были с ней учтивы. В том месте, где она работала до этого дня, ее неизменно щипали за грудь и шлепали по пышной попе. В лучшем случае. В худшем — хватали за руку и тянули на улицу, пытаясь пристроить в нагнутом положении. А здесь — настоящий мужчина. Галантный, как дворянин из верхнего Вранова.

— Могу ли я узнать твое имя? — промурлыкала Солнышко, ерзая на коленях. Безуспешно. Подобные вещи колдуна не заводили. С некоторых пор…

— Седрик, — не думая, ответил чародей, поддерживая Сару за талию. — Ты, верно, устала. Верно, куча работы и эти похабные ублюдки, распускающие свои грязные руки?

— И не говори! — охнула Солнышко, полностью попав под такое двойственное влияние черного незнакомца. — Мужланы! Скоты! И так каждый раз, Боги милостивые!

— И платят гроши… — загадочно проговорил якобы Седрик.

— Сущие копейки! — поддержала девушка, маяча перед глазами пышным бюстом, вздрагивающим при каждом движении. — А мне так хотелось купить новые перчаточки! С ними целая история!

Бабскую мишуру дезертир пропускал мимо ушей, косясь то на ингваровцев, то на жирного трактирщика, пока еще не заметившего, что Солнышко Сара вместо работы елозит на чужих коленях и откровенно давит роскошной грудью солидных размеров. Однако про перчаточки Ифрит запомнил. Все-таки ему была крайне выгодна наивность миловидной особы.

— Ты выглядишь несчастным… — тихонько закончила болтовню девушка. — Что у тебя случилось, Седрик?

— Моя история крайне длинная и занудная, — пожал плечами черный. — Несколько нехороших парней перешли мне дорогу и плетут мрачные слухи, собираясь перерезать глотку и свалить в ближайшую канавку. Потому и вынужден быть несчастным. Тебе это неинтересно.

— Что ты! — ахнула Солнышко, всплеснув руками. Блэйк усмехнулся. На этот раз откровенно. Героиня, черт побери… — Ах, если бы я только могла хоть как-то помочь твоему несчастью…

— Я не привык принимать помощь милых дам, которым, раз уж на то пошло, нужно спать на пуховых перинках в шелковом белье, а не поить пивом всяческих бездомных сволочей.

Миловидная хихикнула, глупо улыбнулась, но вдруг нахмурила бровки, вздохнула и провела изумительным пальчиком по широкой груди, опуская восхитительные глазки.

— И все же…

— Возможно… — было начал колдун, но не успел договорить, как Сара аж подскочила на коленях.

— Да? — горячо прошептала она, не веря собственному странному счастью.

— Видишь тех парней при железках? — скосил взгляд самозванец Седрик.

Девушка чуть повернулась, утвердительно кивнула чудной головкой, тряхнув золотистыми кудряшками. В волосах полыхнуло пламя слабых свечей.

— Те самые парни точат на меня зуб, правда, не знают, что я здесь. А я стараюсь понять, о чем они говорят, но и подобраться ближе не могу. Знаешь, если бы я только мог узнать, о чем они трепятся вечерами, то смог бы спокойно спать. Видишь ли, мне не спится, когда я знаю, что меня хотят прибить.

Сара послушно кивала головой и жалась ближе. Ее грудь касалась небритой щеки. Неудобств, видимо, это ей не приносило.

— Может быть, ты могла бы немножко послушать, о чем они разговаривают по ночам? Пару денечков? Может быть, тебе пригодится мой скромный подарочек — пара шелковых перчаток на изумительные ручки, а, Солнышко?

— И поцелуй, — подмигнула девушка, хлопая ресничками.

— И тысяча поцелуев по окончании этого скромного дельца.

Миловидная особа не верила собственным ушам. Пылала, словно мак в лучах солнца, и лучезарно улыбалась. Она спешно соскочила с колен, оправляя подол юбки, побежала обслуживать клиентов, точно и не отвлекалась, а Ифрит, махнув ей на прощание рукой, криво ухмыльнулся и побрел наверх, зная, что планы Сотни теперь не станут для него секретом. Такие вот простушки были куда более хитрыми и изворотливыми, нежели шпики с многолетним опытом, и их внешность, вызывающая интерес и доверие, не внушала подозрений и опасности. Оставалось лишь ждать. Вечный Огонь набирал силы.

На этот раз чародей спал спокойно.

Пара шелковых перчаток и якобы тысяча поцелуев делали свое дело.

========== Глава шестая: «Хромой Кот» ==========

В слабом свете солнца, стоящего над нижним Врановым в зените, было видно, как в захудалой комнатушке танцует в сухом воздухе пыль. Хромой Кот никогда не спал, бодрствовал он и сейчас, хотя внизу, в основном помещении, было гораздо тише, чем ночью, когда десятки вояк и проходимцев забредали в это дурное место, изъявляя откровенное намерение напиться до полуобморочного состояния. Полдень знаменателен был своей тишиной. Те самые вояки и проходимцы либо большей частью своей спали, либо опохмелялись, страдая страшными головными болями и качаясь на слабых ногах, точно былинки на ветру. Даже из комнат постояльцев можно было услышать, как на улице самые стойкие гости, героически просидевшие со стаканом до позднего утра, страдали от жадности своей, согнувшись за ближайшим углом, а то и вовсе — на пороге. Даже из комнат постояльцев можно было услышать, как старый корчмарь сонно давал распоряжения, передавая место работы до глубокого вечера жене — женщине тучной, грозной и строгой, способной собственноручно выбросить за порог каждого, кто зажмет плату за «первоклассные» услуги.

Однако Блэйка, проспавшего до полудня, разбудил не монотонный галдеж с улиц, не тошнотворные звуки под окном, даже не визг кухарки, поскользнувшейся на мокром полу и рухнувшей со всего маху на тот самый пол, а очередной сон, заставивший взмокнуть от пота и подскочить на жесткой кровати, хватаясь за охотничий нож на бедре. Он видел одно и то же уже третью ночь, да только объяснить, что именно, не мог. Помнил только чувство страха, ослепительную вспышку и всплеск воды, холод от которой ощущался даже сквозь крепкий сон. Что-то подсказывало, что видение то приходило неспроста, да только поймать его, запомнить и понять смысл он не мог. Слишком тяжело ему давалась ловля и расшифровка подобных вещей. Слишком узкая направленность была у его способностей, не коим боком не причастная к онейромантии.*

Чародей, смирившись, откинулся назад, падая на жесткую кровать, прикрыл глаза, коснулся висков кончиками пальцев и почти тут же выругался, хмуря брови. На высланный импульс он не получил никакой реакции. По-прежнему глухо, как на кладбище. Он испугался собственного сравнения. Нет, Аскель все еще не отвечал… Он казался несуществующим, и начало дня было окончательно и бесповоротно испорчено.

В мутное окно лился слабый свет глубокой уходящей осени.

С кухни слабо тянуло далеко не печеными рябчиками и вяленой олениной, но даже запах ржаного хлеба и той знаменитой мешанины в чугунных котлах, в которой лишь по великому счастью можно было найти кусок мяса, заставлял желудок истошно стонать. Это тебе не те таверны, где проводили время аристократы, цедя вино и дегустируя сыры, пробуя форель и вырезку из молочных телят. Здесь была суровая кухня, где кормили едва ли не по-солдатски — строго и без каких-либо изысков.

Ифрит едва успел прийти в себя после длительного, но омраченного смутными видениями сна, как услышал грохот низких каблучков по лестнице, ведущей прямо к комнате. Стук тот он слышал лишь единожды, но с рукой на сердце мог сказать, кому он принадлежит. Знал, что лишь единственный человек мог направляться к нему в этот час, и понимал, что придется изрядно попотеть, чтобы игра шла по его правилам. В конце концов, он был верен только одной живой душе на этом свете. Был убежден, что та душа действительно жива.

— Седрик? Я могу войти? — послышалось наивно-слащавое после дроби по дереву старой и повидавшей виды двери.

«Седрик» поднялся с постели, спешно прошагал к выходу, собственноручно открывая дверь и пропуская девушку к себе, невольно отмечая, что в полумраке она казалась ему куда более симпатичной. В свете дня видно было, что у несравненного Солнышка не самая лучшая кожа, одежда находится в удручающем состоянии — платье щедро испачкано маслом и, вероятно, тем самым кислым пивом, а чудный вздернутый носик был однажды мистическим образом сломан и вправлен не самым удачным образом. Его откровенно удивляло, что Сара считалась первой красавицей в нижнем Вранове. Он действительно видел куда более прелестных дам в этих ужасающих местах.

Солнышко головокружительно улыбнулась постояльцу, незаметным образом переплетая ручки на предплечье. Блэйк удержался от того, чтобы неприязненно вырвать руку и выставить миловидную за дверь. С глаз долой. К черту с Богом.

— О, вчера ты просил меня немножко послушать разговоры тех мрачных типов, — проворковала златовласка, хлопая ресничками, — и я самую малость подержалась рядышком. Может, шепнуть тебе пару словечек, которые я урвала? — невинно надуло губки местное чудо.

«Шепнуть пару словечек на ушко и впиться в шею, сваливая в постель, — заключил чародей. — Как же.»

— Буду безмерно благодарен, Солнышко, — выдавил из себя улыбку Реввенкрофт, усаживая «дорогую» гостью на жесткую кровать и опускаясь рядом на безопасном расстоянии. Он чувствовал ее взгляд на себе. Всегда ощущал его, но, кажется, это уже давно не приносило ему столь явных неудобств.

— Правду сказать, — разочарованно выдохнула Сара, — я на самом деле ничего не поняла, но запомнила чуточку… Те жутковатые милсдари говорили об убийствах… Говорили, что буквально пару дней назад они схватили какую-то компанию… Пытали… Один из них рассказывал, как схваченному живьем сдирали кожу… Я не смогла слушать! Отвлеклась… Ох, верно, я совсем тебя разочаровала своей невнимательностью и глупостью!

— Нисколько, — поспешил Блэйк, отрицательно качая головой, — ты все верно излагаешь, дорогая. Пытки — не для нежного женского слуха. Продолжай, пожалуйста.

Девушка вспыхнула, как мак в рассветных лучах. Роскошным жемчугом заиграла на лице торжествующая улыбка. Ифрит теперь не сомневался в правильности олицетворения этой особы с небесным светилом. В минуты детского счастья ее лицо действительно походило на лучистое золотое солнце. Он никогда не любил той миловидной красоты. Он вообще не велся на красоту. С определенных пор…

— Они сказали потом, что во главе еще какой-то компании, которая бежит от них вот уже несколько месяцев, стоит не кто иная, как Доротея Ратибор…

«Юлишь. Ты не можешь этого знать. Ты не слышала и полуслова об этой психопатке.»

— Ты уверена?

— Чтоб мне на этом самом месте провалиться! За голову Доротеи назначена огромная сумма! Ее портретики висят по всему городу! — явно задетая за живое, горячо выпалила она, возмущенно хмуря светлые бровки.

— Прости, что перебил. Теперь я весь внимание.

Сара удовлетворенно усмехнулась, потерев одну изумительную ручку о другую. Под ногтями тех прелестных ручек чернела восхитительная грязь.

— Они найдут ее. Найдут совсем скоро — идут по следу. Я слышала, что им нужно всего четверо суток. Доротея на западе, на подступах к Грюнденбержским землям… Я знаю, что за людей они ищут. Это те сволочные чародеи, которые хотят свергнуть нашего правителя. Об этом все знают.

— Чародеи столь плохи?

— Ублюдки! — вспыхнула девушка. — Паскудники были у нас три месяца тому назад и успели досмерти запытать людей! Бесчеловечные мрази!

Блэйк был до крайности взволнован. Не подал виду и заглянул в глаза Солнышка, пытаясь уличить ложь, если та будет произнесена.

— Ты помнишь, кто был среди тех безбожников?

— Нет, — опустила она глаза. Она не лгала. — Мы прятались… Они так кричали… Ведьма Доротея смеялась, как одержимая…

«Верно. Превосходное сравнение. Истинно превосходное.»

— Ты услышала еще что-то, милая? Это чертовски важно. На кону моя шкура.

— Боюсь, нет, — опустила плечи Сара. — Они были пьяны, как свиньи. Ушли только на рассвете, а они ведь нынче поздние. Я послушаю еще сегодня. Я обязательно послушаю, Седрик! Только не уходи, пожалуйста. Не нужны мне перчаточки. Даже тысячу поцелуев не надо! Мне бы… мне бы один…

— В долгу не останусь, — сыграл добродушную улыбку Ифрит и отдал прелестной ручке весьма сдержанный поцелуй. — Только будь внимательна. Это очень много для меня значит.

Солнышко, загоревшись огнем, обаятельно растянув полные губки, прижала его руку к мягкой щечке, прикрыла чудесные глазки, похожие на чистые синие озерца. Вальяжно поднявшись и оправив грязный подол, поднялась с каменной кровати и просеменила к выходу, взглянув постояльцу на прощание в глаза, читая там только восторг ее собственной персоной и самые честные, откровенные намерения. Черед разочаровываться в жизни еще не настал. Он, определенно, настанет позднее.

Реввенкрофт пересчитал имевшиеся деньги, ссыпал горсть в карман, горсть, достаточную для того, чтобы преподнести особе ее заветные шелковые перчаточки. Нет, ему не жаль было тех денег. Не жаль было и саму девушку, которая действительно здорово разочаруется и в нем, и в жизни, и в любви. Именно в любви, ведь он понимал, что за взгляд был у златовласки, задерживающей дыхание каждый раз, когда он говорил. Видел, как она вспыхивала, стоило ему назвать ее дорогой или милой. Он без угрызений совести играл на чужих чувствах. Плевать. Ради одного человека колдун готов был и на большую подлость.

— Извини, Солнышко, — сказал Блэйк еле слышно, выходя из Хромого Кота и наблюдая, как та бежала к клиенту, а ее грудь крупно вздрагивала при каждом спешном шаге. — Я не тот, кем ты меня считаешь.

***

Об осторожности он не забывал, избивая сапогами пересушенную землю Храмовой площади, узревшей за сотни лет существования Вранова тысячи дивных див и ужасных ужасов. Центр занимал огромный древний погост, огражденный кружевом металла и чернотой деревьев, недавно потерявших последнюю багряную листву, что перекатывалась по окаменевшей почве и чуть слышно шуршала, рассыпаясь в прах под ногами горожан. Высился, уходя в мутное небо цвета состарившейся осени, старинный храм северного божества, адепты которого еще не покинули этот мир. Здание теряло свою былую славу и популярность, однако уже который год стояло, созерцая ликом монолитной громады жизнь Вранова. Хладнокровно смотрело оно и на другие местные достопримечательности — неизменно бордель, торговые ряды, разношерстные лавки всех мастей и областей и новую диковинку — старый эшафот, украшенный обугленными свечами казненных. Город, как и десятки лет назад, монотонно гудел от напряжения, шума, давки и всеобщей пестроты. В городе, как и всегда, можно было остаться незамеченным, едва скрывшись в неприметных одеждах.

— Свежая рыба, свежая рыба! — драл глотку сухой старик, размахивая внушительных размеров рыбиной с мутными глазами навыпучку.

— Наисвежайшая!

— Твоя рыба сдохла пару дней тому назад, и вонь от нее такая, что глаза режет! Побойся Богов, старый черт! — донеслось с соседнего места, торговавшего тканями.

Вскоре весь торговый ряд наперебой уличал горе-поставщиков в откровенных махинациях. Спустя время словесная перепалка перешла в рукоприкладство. Как и десятки лет тому назад. Нет, здесь никогда и ничего не менялось. Воняло тогда — воняет и сейчас. Ифрит юркнул между рядами и направился в отдел побогаче — тот, что пах пряностями, сиял золотишком и камушками для дам, шелестел шелками и парчой, радовал глаз батистом и мехами. Это были исключительные купеческие ряды. Но и здесь, само собою разумеется, тихо не было.

Глашатай надрывался. Народ сердито ворчал, недоброжелательно реагируя на последние новости. Страх ходил по улицам, заглядывая в дома и пробираясь даже в постели. Ингвар наводил на северян ужас. Северяне покорно молчали.

— От имени прославленного монарха объединенной империи Ингвара Виртанена послание диктую, кое исполнять надлежит неукоснительно и праведно, честь императора чтя и с уважением к персоне Его венценосной относясь: каждого, чародея от Сотни укрывшего, чародеям содействующего и с чародеями связывающегося — казнить!

Толпы разномастных горожан плыли по узким улочкам, тревожно шептались, косились на не затыкающегося мужчину, покрасневшего от напряжения. Такие долго не держались. Теряли голос к вечеру. Блэйк открыто фыркнул на последние капризы некоего правителя, прошел мимо, направляясь к лавке, заваленной шелком и кружевом — словом, всем тем, от чего у прелестных милсдарыней шла кругом голова и слова застывали на губах, приоткрытых от восторженного созерцания искусной работы. С этого места видно было, как среди нижних, преимущественно ремесленных рядов, петляющих и переплетающихся целыми лабиринтами, зловеще высился эшафот. На том в свою очередь рвались к небу сталагмиты обугленных тел, привязанных к столбам. Ифрит много раз видел подобные казни. Видел он, как жгли чародеев-ренегатов, уличенных в измене. Бывало всякое. Но не довелось ему на своем жизненном пути узреть, как без суда и следствия жгли его собратьев, не повинных ни в чем. Он не сомневался, что тела принадлежали именно колдунам. Чувствовал.

— Их казнили уже пять дней назад, — вдруг заговорил торговец шелками и кружевами, проследив взгляд задумавшегося клиента, — ты, верно, нездешний?

— Скитаюсь, — подтвердил, вырвавшись из дум, черный.

— Наши не любят, когда жгут чародеев. Они никогда не кричат. Жуткое зрелище.

Блэйк заметил, как в глазах собеседника мелькнула странная, знакомая искра. Нет, он никогда его не знал. Дело было совершенно в другом. В чем именно — он и сам боялся подумать. Это казалось безумием. Не здесь. Не сейчас. Не после того, что сказал тот пленный.

— Выбираешь подарок даме сердца? — странный торговец как ни в чем не бывало разложил перед покупателем лучший товар. — Чулки, перчатки, чудное батистовое белье, платочки, шарфики. На любой вкус — качественный товар только у Ханса Шелкопряда.

— Не отказался бы от этой пары, — указал Реввенкрофт на искусную работу — настоящую сказку из шелка цвета насыщенного малахита, отделанную по краям невесомым белоснежным кружевом.

Ханс странно улыбнулся; посмотрев в глаза, подбросил на холеных ладонях невесомые перчатки. Его взгляд то и дело бегал из стороны в сторону. Не нужно было быть гением, чтобы понять — мужчина явно чего-то боялся и смотрел, как бы никто не услышал столь невинный разговор. Ифриту это перестало нравиться. Тревога закрадывалась в душу, а мозг выдавал самые безумные мысли.

Шелкопряд, получив названную сумму, по привычке пересчитал деньги, удовлетворенно пересыпал горсть в поясной кошель и изучающе посмотрел на клиента снова. В пальцах чародея неприятно кольнуло.

— Выглядишь, как бродяга, сыпешь золотом и обладаешь безупречным вкусом, когда подобные тебе оборванцы теряются и плохо владеют даром речи, видя обилие роскоши. Более того — зачастую тянут руку, пытаясь перехитрить старого Ханса. Но я таких знаю. Успел повидать. Только вот с такими, как ты, я имею дело всю жизнь.

— Кто ты такой? — нахмурившись, процедил якобы скиталец.

— Ты прекрасно почувствовал, кто я, — вдруг стал серьезным странный торговец. — Не вздумай озвучивать свою теорию. Я думал, ты покойник. Блэйк, тебя похоронили. Мальчишка смирился с мыслью о том, что тебя прикончила Сотня. О тебе начали забывать.

— Кто ты, черт возьми? — прошипел Ифрит.

— Ханс Шелкопряд. Не более того. Если ты пойдешь по следу, то еще пересечемся, будь уверен. Не задерживайся во Вранове. Нас и без того осталось слишком мало.

Черный скосил взгляд, убедился, что рядом никого нет. Сердце забилось чаще. У него был только один вопрос.

— Ты не знаешь…

— Нет, — опередил его якобы Ханс. — Я не имею представления о том, где он и жив ли вообще. Насколько я знаю, не одни мы с тобой топчем эти земли, рискуя сгореть на костре. Возможно, ты встретишь еще кое-кого. Быть может, это случится раньше, чем я предполагаю. Тот, кого ты можешь здесь найти, знает больше. А теперь уходи. Ты, думаю, осведомлен о том, кто рыщет по Северу.

Чародей коротко кивнул, развернулся и споро направился вниз по торговому ряду, спеша вернуться в нижний город, в Хромого Кота. Искать призрачных колдунов средь бела дня? Нет, легче уж добровольно закричать, мол, вот он я — диковинка современности, один из немногих! Жгите! Блэйк не знал, с кем имел честь встретиться. Был уверен, что «Шелкопряд» не лжет. Будь он всадником Сотни, идти сейчас пришлось бы прямиком к эшафоту. Под конвоем.

Странностей город таил немало… Однако странности те шли колдуну на руку. Вечный Огонь не угасал. Еще пару дней. Пару ночей, в которые он будет пропадать в поисках призрачного следа смутной надежды.

А может, ему и не придется?

Кто знает, кого занесет в Хромого Кота этой ночью…

***

Кружки грохнули, дешевое пойло полилось на стол под торжественный рев ингваровцев, пьяной толпой ввалившихся в Кота меньше получаса назад. Пять бравых ребят, лишенных всякого магического начала, заняли пару сдвинутых столов, скинули внушительные куски металла на липкий пол и принялись отмечать удачную карательную выездку. Их одежда еще сохранила темные пятна крови, которой было слишком много. Пестрели чернотой и отполированные клинки, небрежно сваленные в кучу. Солнышко, откликающаяся на похабные вызовы, спешно несла пузатые бочонки и копченую треску, которой, кажется, пропитался и без того душный воздух, наполненный до того душком пота, пива и грязи, дорожной пыли и свернувшейся крови. Критичный к запахам Блэйк смирился. Смутные догадки о том, что аристократическими благами он еще долго не воспользуется, выстроились в четкий факт. Ифрит слушал и терпел запах рыбы, которую ненавидел всей душой.

Черная тень, сидевшая во мраке Хромого Кота и сложившая на груди руки, прислонившаяся к стене широкой спиной, молча наблюдала за действиями и Сотни, и Сары — в этот день особенно услужливой и внимательной к просьбам. Она ловила каждое слово, хотя сегодня это было не столь необходимо. Ингваровцы ревели, как медведи-шатуны. Шабашничали, гремели посудой, требовали пива и взахлеб хохотали, а хохот тот грохочущей волной шел по корчме, сотрясая и без того многострадальный воздух. Всадники пугали посетителей. Посетители молча сидели, не отваживаясь взглянуть в сторону ночных визитеров.

Помимо старого, ожиревшего до безобразия корчмаря, наблюдающего за Котом заплывшими поросячьими глазками, в этом дурном месте, притягивающем воров, убийц и насильников точно мух на гниющую падаль, за столами сидело приличное количество клиентов, так что Солнышко уже к полуночи заработала мозоли на ножках, неустанно стучащих по старому деревянному полу. В углу, едва освещенном светом нервно дрожащей свечи, сидел нелюдимый «Седрик», без особого энтузиазма гипнотизирующий серым взглядом полную до краев кружку. Кое-где, втянув в плечи седые головы, сидели скрюченные хондрозом старики, с трудом жующие черствый хлеб остатками былой роскоши — еще местами сохранившимися зубами. У окна пристроилась пара игроков, что поочередно кидали карты и изредка, проигрывая последние копейки, ругались, внимания тем самым не привлекая. Тройка вооруженных широкоплечих мужчин тихонько о чем-то толковала, за беседой полируя широкие клинки фальшионов. Не задерживался взгляд и на мрачноватой паре, лениво сидящей за пустым столиком недалеко от стойки самого хозяина Хромого Кота. Время тягуче медленно ползло к полуночи. Солнышко сбивала ноги. Сотня грохотала и наперебой рассказывала, как молодой парнишка, совсем еще юный чародей, пытался вырваться из их рук. Безуспешно. Наверняка именно его кровь темнела свернувшимися пятнами на отполированном лезвии тяжелого кривого фламберга.

— Верещал — ну чисто пташка, которой перышки считают! — грохнул первый ингваровец — почти двухметровый титан с руками, которые в обхвате были шире, чем пышные бедра Солнышка. Фламберг принадлежал, без сомнений, именно ему. Вряд ли его товарищи по оружию смогли бы поднять клинок, лихо переваливающий массой за восемь фунтов.

— А личико — ну точно молоденькая девчушка! Разве что стриженая и тощая, как черт, — добавил невысокий всадник Сотни, пропускающий одну кружку за другой. Он улыбался. Неестественно улыбался.

— Видать, тощие мальчишки, на баб походящие, у тебя в особой чести, — паскудно пролаял третий — мужчина явно языкастый и сволочной.

Невысокий грохнул кружкой о стол так, что не пенящееся пиво с неслышным плеском разлилось, закапало на липкий пол, расплылось светлой, разящей кислятиной лужей. В глазах, затуманенных очень дурной дымкой алкоголя и наркотика, полыхнула бесчеловечная, аморальная ярость. Его руки ощутимо дрожали.

— А ты, сука, следи за языком! — рявкнул ингваровец, нависая над язвительным обидчиком, ухмыляющимся ему прямо в лицо.

— Не то что? — хохотнул шутник.

— Заткнись, Руперт, — прошипел амбал, опуская ручищу на плечо, — не начинай.

Шутник Руперт вскочил из-за стола, опрокинув кружку, свалил в груду оружия грубо сколоченную табуретку и истерически захлебнулся подтравленным алкоголем смехом.

— Не то что, а?! Не то что?! По очереди меня возьмете, как пацана? По кругу пустите?! Давай, Ибер, давай! Рожей не вышел, так хоть ребрами хвастаю! Понравится!

— Руперт!

— УБЬЮ! — взревел невысокий и кинулся вперед, переворачивая стол. Корчма дрогнула от криков и грохота.

Старики с игроками спешно бросились врассыпную, наемники, скептически кинув взгляд на черный узел вцепившихся друг в друга сотенцев, вышли из Хромого Кота, и только та самая мрачноватая пара все еще лениво сидела у стойки трактирщика, давно уже скрывшегося из виду. Солнышко, визжа поросенком, вылетела прочь.

Сволочной шутник глухо вскрикнул, поймал плечом крепкий удар; извернувшись змеем, схватил Ибера за грудки и швырнул с такой силой, что невысокий ингваровец, пролетев через перевернутые табуретки, рухнул у самых ног Блэйка, шипя и растирая кровь по разбитым в месиво губам. Руперт кинулся следом, что есть дури ударил по ребрам с характерным хрустом ломаемых костей. Невысокий прохрипел, согнулся на полу, обняв руками бока, в голос взвыл. Прямо перед взбесившимся языкастым сидел с безразличием в серых глазах черный постоялец, сложивший на груди руки.

— Уймись, черт тебя! — рявкнул один из карателей, пробираясь через завалы, — ты убьешь его!

— Закрой пасть!

Ибер, не замолкая, выл. Однако рука потянулась к голенищу сапога, нащупала рукоятку кинжала и с размаху, с чувством и яростью, всадила оружие на половину клинка в ступню шутника.

Невысокий взмыл в воздух.

Невысокий, вскрикнув, влетел в угол, рухнул на стол и скатился под ноги Ифрита, бессвязно шевеля разбитыми губами. Весельчак рванул следом.

Через помещение трактира, мельтеша руками и нечленораздельно кроя матом, пролетела туша языкастого, а из мрака слабо освещаемого угла вышла, наконец, молчаливая черная тень с оружием за широкой спиной.

— На-а-аших убивают! — грохнула Сотня, живой массой тараня перевернутые столы и сваленное в кучу оружие. Блэйк с тихим лязгом выловил из лаковых ножен полутораметровый клеймор, перебросил основной вес на одну ногу, готовый рубить.

Воздух задрожал.

Он не успел замахнуться, как с места у стойки сорвался легкий, худощавый и подвижный силуэт, как занес над головой амбала устрашающе воющий цепной моргенштерн и с тошнотворным хрустом пробил затылок, превращая мозг в сплошное месиво жесткими иглами оружия. Ифрит знак понял, вместо того, чтобы встать в оборону и пойти вокруг одного из карателей, коротко парировал удар, лихо, обманно вывернул запястье, водя клинком, и впечатал ингваровца в стену чудовищной силы магическим импульсом, молниеносно подлетел, почти не касаясь ногами пола, и, замахнувшись, разрубил всадника наискось, мгновенно разворачиваясь и налетая на последнего.

Последний, конвульсивно дергаясь, лежал с перерезанным горлом в расплывающейся луже крови.

На то, чтобы утихомирить шабашников, ушло не более половины минуты. Все стихло. Только хрип умирающего резал ржавой музыкой зловещее безмолвие.

Тот, что был выше, откинул с белой головы капюшон, бросил нож на пол. Металл с тихим грохотом прокатился по липким доскам и остановился у ифритовых ног. За ним показал лицо и второй человек — харизматично ухмыляющийся и покачивающий окровавленным моргенштерном в тягучем, густом и насквозь провонявшем воздухе. За ними снял маски и Блэйк, возвращая серым глазам былую нечеловечность и цвет расплавленного серебра.

— Да чтоб меня черти отодрали! — ахнул Давен Терранова.

Хантор перешагнул через руку амбала и кинулся на шею колдуна.

Пальцы последнего убитого дрогнули в последний раз. На стенах Хромого Кота алели сочные брызги крови.

Комментарий к Глава шестая: «Хромой Кот»

Онейромантия - искусство толкования снов.

========== Глава седьмая: «В бегах» ==========

— Вот дьявол… Тебя же похоронили, Блэйк! — вспылил, ошарашенно глядя на черного, белоголовый некромант, — тебя считают мертвым! Я собственными глазами видел, что было с Аскелем! Где ты был? Где был эти пять лет, ублюдок ты?! Скотина безбожная! — выкрикивал в лицо «воскресшего» старый знакомый могильщик.

— Иными словами, Хантор страшно ряд тебя видеть, — перевел Давен, стирая с рук капли брызнувшей крови.

— Твои объяснения, Ифрит!

Блэйк тряхнул лезвием клеймора, с тихим зловещим лязгом опустил его в ножны. Низкорослый ингваровец в темном углу, тяжело стонущий какое-то время, стих, неестественно растянулся на полу, закатив темные глаза. Из уголка рта, мешаясь с кровью, капля розовой слюны проползла по щеке, скатилась на пол густым пятном. Ибер был мертв. Шутник Руперт в буквальном смысле выбил из него душу.

— Это длинная история, — коротко проговорил Реввенкрофт на выдохе. — Скоро сюда кто-нибудь заявится. Нужно уходить. Если хоть одна живая душа увидит нас в кровавой луже и груде трупов, Сотня объявится раньше, чем мы успеем открыть дверь.

Давен согласно кивнул первым, соскочил с облюбованного табурета и принялся шарить по карманам убитых. На удивление, Вулф сей финт не порицал. Видимо, чародеи успели смириться с тем, что выживать с недавних пор нужно любыми методами. Пусть даже столь низкими и грязными. Вызывающими отвращение.

— Нужно замести следы, — холодно отчеканил старший колдун, машинально заправляя за ухо выбившуюся снежно-белую прядь. — Ингвар держит при себе некромантов. Они ни перед чем не остановятся — считают с трупов их последние минуты и непременно вычислят нас.

— Спалим тут все — что думать? — предложил молодой мужчина, выгребая из карманов скромную мелочь.

Блэйк не возражал. Собственно, ровно как и не удивлялся тому, что жители городов и деревень считали их, чародеев, безбожниками, скотами и чудовищами, несущими за собой огонь, разрушения и смерть. У них попросту не было выбора: Сотня прижала к стенке. Не провоцируй собаку — не покусает. Но собак стравили. Собаки принялись грызть друг другу глотки, кидаясь на каждого, кто посмеет встать на их пути.

Мертвая в буквальном смысле тишина нарушалась только тихими спешными шагами мужчин и их торопливыми сборами: Давен заканчивал с обыском, Хантор, вечно готовый ко всему, поддавался мании перфекционизма: заправлял серую рубашку за грубоватый кожаный пояс. Ифрит же, отрезав от плаща сотенца кусок материи, стирал с лезвия клинка густую, как грязь, кровь карателей. Однако в загробном безмолвии запахло жизнью… Некроманты замерли на месте, моментально переглянулись. Черный колдун сложил пальцы, готовый прибить незваного гостя коротким, шумным, пугающе сокрушительным разрядом. Дверь тихонечко скрипнула, едва-едва приоткрылась: из мрака ночи в тусклый свет Хромого Кота заглянула восхитительная златовласая головка. Чародей с чувством бросил одно лишь сильное, страшное словцо. Прошел вперед, переступая через амбала, раскинувшего руки на залитом кровью полу.

Солнышко только успела набрать в грудь воздуха для нечеловеческого визга, как черная тень втащила ее в таверну, зажав рукой чудный ротик. Сара билась в руках и отчаянно мычала. Билась безуспешно.

— Тихо, тихо, — прошипел Ифрит, сдерживая брыкающуюся девушку, — дьявол, не ори! Сейчас я уберу руку, и ты будешь молчать. Ну, поняла?

Миловидная и до смерти перепуганная уверенно закивала головой, и из волшебных небесно-голубых глазок солеными капельками покатились чистые слезки. Колдун осторожно убрал ладонь, ослабил хватку, все еще не выпуская особу окончательно. Некроманты, бросив все, наблюдали, готовые схватить девчонку, если та начнет дурить. Однако Солнышко послушно молчала, вздрагивая в сильных руках и беззвучно рыдая. Отпусти ее — и она сползет на пол, свернется калачиком и взвоет в голос, впадая в истерику. И тогда чья-нибудь неспящая душа услышит их по чистой случайности. И по стечению тех обстоятельств кто-то спешно рванет к Сотне Ингвара Виртанена. Вот тогда-то Блэйка похоронят по-настоящему: с оправданным ужасом и по весомым причинам.

— Уходим, — оповестил Хантор, кутаясь в тонкий, мышино-серый плащ, на котором отчетливо были видны почерневшие влажные пятна, — мы слишком многим рискуем.

Тройка колдунов со всхлипывающей, дрожащей от ужаса юной особой покинула Хромого Кота тихо: тенями выскользнула из слабо освещенного помещения, плотно закрыла двери и замерла, оказавшись во мраке полуночной улицы. Раздражающе холодный ветерок гнал по окаменелой земле порох давно опавших листьев, с шорохом катал их в пыли, уводил за собой в кромешную тьму. На небе не было ни единой звезды. Древняя громада, безмолвно наблюдающая за мужчинами, была чернее воронова крыла, давила монолитной тяжестью, наваливаясь на омытый кровью Вранов — город, омраченный приходом Сотни, прорубающей путь к безграничному господству над Объединенной Империей, коя не помнила уже, когда еще на ее землях творился подобный произвол. Это была прекрасная ночь. Ночь, которую ифритовское пламя сделает лишь краше.

Солнышко тихонько плакала за спиной чародея. Солнышко не знала, кто он такой.

Бесстрастные глаза полыхнули цветом холодной полной луны. Прыснули живой искрой напряженные, точно сведенные болезненной судорогой тонкие пальцы, и эманация заставила вибрировать воздух, колыша его, точно тот был безустанно танцующим пламенем хрупкой свечи. Некроманты молчали. Молчал и извечно лишенный сна Вранов.

Тонкие струйки сизого дыма поднялись в ночной воздух — напряженные пальцы разжались, выпрямились, и Блэйк повернулся к до смерти напуганной Саре — нашарил в ткани плаща невесомый шелк, украшенный паутинкой кружева, и вложил в дрожащие ручки девушки, стараясь не встречаться с ней взглядом. Не потому, что чувствовал угрызения совести. Он прекрасно знал, насколько страшными были сейчас его глаза, которых не пугался лишь один человек.

Солнышко всхлипнула, сжала изумительную пару и бросилась вперед — прижалась к груди, не сдерживая рыданий. Аккуратные плечи дрожали вместе со всем телом. Ее по-настоящему колотило. Ее била истерика.

Прогнившая крыша Хромого Кота затрещала, взорвалась ослепительными, головокружительными живыми искрами, взвивающимися до самых черных небес, заменяя горячим мерцанием свет холодных, скрытых за тоннами темно-свинцовых облаков звезд. Пламя загудело, жадно набросилось на иссохшую древесину, легло на доски пластом, и клубы едкого дыма понеслись по ветру, сгущая сумрак нижних улиц, выедая глаза и сжигая легкие. Шерсть Кота полыхала, как старый пергамент. Шерсть Кота сгорала мгновенно — скильфский огонь не знал меры и был чудовищно прожорлив. Сара рыдала в грудь.

— Ты колдун! Ты лжец! — кричала девушка, высоко поднимая голову и ничего не видя за пеленой слез. — Я верила, Седрик!

— Я не тот, кем ты меня считаешь, — холодно произнес Блэйк, отводя ее в сторону и направляясь в ночную жуть — безмолвную и кромешную, разбавленную страшным гулом бушующего пламени, взвивающегося до небес.

Некроманты, не проронив и слова, пошли следом, легко ступая по окаменелой земле. Порыв пронзающего до костей ветра усилил огонь — стропила прогорели, треснули, и крыша Хромого Кота с оглушительным грохотом провалилась. Шерсть рванула фейерверком рыжих искр. Солнышко рыдала.

Три черные тени слились с ночью, растворились в ужасе врановских подворотен, и только спины еще некоторое время казались блекло-красными в свете чудовищного пожара, жрущего старый, овеянный дурной славой трактир. Неподъемные балки обугливались, чернели, сияли изнутри кровавыми рубинами, и воздух стал невыносимо тошнотворным, смешиваясь с вонью дыма и горелого человеческого мяса. Солнышко рыдала.

Жители близлежащих домов вылетали на улицу в ночных рубашках, полураздетые. Тащили бадьи с водой, безуспешно пытаясь залить беснующееся пламя, потушить страшный пожар, охвативший старого Кота — огонь не поддавался, плевался и озлобленно шипел. Люди кричали. Леденящий кровь вой женщин сотрясал задымленный воздух. Закатывались в плаче дети. Мужчины колотили ногами землю, кидаясь от воды к корчме, плескали на почерневшие от копоти стены, задыхались в едком дыме и надрывно кашляли. Скильфские чары величаво тянулись к обсидиану полуночного неба, освещая нижний город — эти убогие, давящие друг друга дома, запуганных уродливых людей с уродливыми мыслями и лежащее на холодной земле тело, дрожащее от непрекращающихся рыданий.

Сотня спохватилась слишком поздно.

Бедняжка лишилась рассудка.

Чародеи, кинувшись из города, рванули в сторону грюнденбержских лесов, отчаянно пытаясь нагнать едва стоящий на ногах отрядец Доротеи, стремясь вперед по призрачному следу.

Предназначение ехидно посмеивалось над надеждами Блэйка.

Он двигался к цели, но та была все дальше.

***

Тройка была уверена, что опередила Сотню на сутки. Не было сомнений в том, что опередила она и группку чародеев — в том убеждал и рассудительный, внимательный к деталям Хантор Вулф. Они сделали привал у одной единственной дороги, ведущей через непроходимые грюнденбержские леса, пугающие мраком высоких, тянущихся к небесам деревьев. Выжившие чародеи просто не могли не пройти здесь — иного пути не было. Блэйк был напряжен, и это чувствовалось, было заметно с первого взгляда. Тем беспокойством пропиталась и враждебная атмосфера… Лес никогда не спал. Лес наблюдал за незваными гостями и сгущал тени, тянул почерневшие ветви и пугал зловещей тишиной, не разбавленной и скрипом многовековых крон. Беззвездное небо давило. С севера медленно ползли грузные свинцовые тучи. В сонных лощинах дремали беспокойные Хозяева, чутко навострившие уши. В этих местах жила самая сильная, древняя, мощная лесная магия — исток Силы друидов, целителей и стихийных колдунов очень узкой направленности. Вибрации воздуха мог ощутить и обыкновенный человек — грюнденбержские земли сплошь были пропитаны чарами.

Очередной костер, слабо потрескивающий в беззвездной ночи, тройка чародеев, что сидели полукругом, лошади, лениво щиплющие скудные травинки, растущие потемневшими пучками меж разорвавших почву массивных корней величественных кедров. Тихие разговоры той пугающей полночью… Блэйк не знал, куда деть себя от беспокойства, метался, пока не смирился и не опустился у огня, подтачивая сияющее лезвие клеймора. Мракобес нервно стриг ушами и похрапывал.

Хворост непринужденно трещал.

— Я видел его больше полугода назад, — задумчиво произнес Давен, подбрасывая сухостой и пучок хвои в огонь. Тот незамедлительно перекинулся на новую жертву, жадно поглощая преподнесенное. — Он здорово изменился.

Блэйк промолчал, прошелся точильным камнем от самой гарды до блестящего острия с характерным глухим лязгом. Он боялся спросить об Аскеле и был в какой-то степени рад слышать хоть что-то, сказанное своим ходом — без прикрас и увиливаний.

— Я помнил его спокойным и тихим, незаметным. А тогда не поверил собственным глазам… Мы с Хантором ненадолго разделились и пошли разными дорогами: он — за информацией, я — ждать. Прибился на пару дней к Доротее и ее двадцатке. Так, шутки ради. Я не знал, на что иду. Началась облава.

Клеймор с шипением нырнул в искусно изготовленные ножны, прочно встал на место и замер, лишившись голоса. Лежал на ифритовых коленях. Сам же хозяин, нервно выдохнув, нашел страшным взглядом нечто чертовски интересное в сотнях кедровых стволов. Ему было тяжело слушать. Он просто хотел забрать его с собой и уйти. Далеко. Насовсем.

— Мы стояли практически бок о бок, пытались сдержать всадников Сотни — тогда Ингвар формировал ее из лучших колдунов. Я думал, что лягу там, что рано или поздно кто-нибудь попросту снесет мне голову и — конец. Хреновый такой конец, плачевный. Мне было страшно, страшно в тридцать дрянных лет! А ему было совершенно наплевать, сколько ингваровцев перло и чем они в него метили. Вообще без разницы. Сколько ему сейчас?

— Двадцать пять, — тут же ответил Блэйк, буравя взглядом многовековые черные кроны.

— Это была какая-то дурость, сущее самоубийство… — продолжал Давен. Старший некромант тактично молчал, наблюдая за говорящим. — Сволочная смесь бесшабашности и жажды убивать. Я давно не видел ничего подобного. Прямо-таки юный Моррен Сорокопут… Ты же…

— Я знаю, кто такой Моррен, — холодно процедил чародей.

Давен смолк, угнетенно поджав губы и всмотревшись в безэмоциональный огонь, потрескивающий сгорающими ветками. Он понимал, чего стоит все то, что он говорил. Понимал, каково это принимать Ифриту, который собственными руками вывел когда-то мальчишку из грязи в князи, который приложил столько сил, не единожды бросаясь за ним из одного кошмара в другой, ни капли не беспокоясь за свою жизнь.

— И тем не менее, видимо, только ожившая в нем жажда крови позволила ему выжить, — продолжил за молодым мужчиной белоголовый Вулф. — Аскель один из немногих вышел из замка Карат в ту кантарскую ночь. Его жестокость оправдана. Сотня забрала у него все, что было. Ты ведь знаешь, что Асгерд так и не увидел неба…

— Догадывался, — бесцветным голосом подтвердил чародей, — я успел выбить пару слов из сотенца. Одиннадцать месяцев назад из Кантары вышло только пятеро. Я практически не сомневался. Они не могли выйти вдвоем.

— Им движет месть. Сотня на его глазах убила Асгерда и надругалась над нашими женщинами. Не факт, что они не успели прикоснуться к нему прежде, чем он сбежал. К тому же, он отчаялся… Аскель уже тогда был уверен, что ты не придешь на помощь. Сначала я не понимал, но теперь… Теперь понимаю. Так или иначе, он точно знал, где ты. Ведь он смирился с твоей смертью только тогда, когда первая волна убийств прокатилась по Северу. Колдуны погибали один за другим, бесчисленно, точно их косила чума… Парень убежден, что тебя положила Сотня. Что ты вернулся, но просто не смог дойти. Он глушит горе и отчаяние в охоте на карателей. Глушит горе в выпивке. Отряд Доротеи — напрочь отбитые колдуны. Им свойственно безразличие к крови. Однако он был не совсем один… С ним была девчонка — лет шестнадцать-семнадцать, пожалуй, не больше. Она человек. Стопроцентный и безоговорочный. Ни капли магии. Немного нетипичная внешность…

— Страшна, как моровая язва, — не сдержался Давен. Блэйк поджал тонкие некрасивые губы. Ревность топила его, как слепого котенка.

— … Она ест и спит со своим луком и тащится за парнишкой, в то время как сам Аскель носит при себе только кинжал. Я понятия не имею, что их связывает. Не думай слишком много по этому поводу. Да, он считает тебя мертвым. Но и преданность хранит. Его никогда не видели в обществе. Ни разу. Ни с кем. Ни единого слуха.

Теряющий яркость и жар огонь глухо охнул, когда охапка хвороста рухнула сверху, колко затрещав и выгнав из-под себя россыпь искр. Некромантские лошади давно замерли под громадой деревьев и сонно понурили беспородные головы. Мракобес не знал покоя и стоял, напрягшись титаническим корпусом — вороное чудовище слушало лес. В его жилах текла, без сомнений, далеко не простая кровь. Он чуял магию за версту и непременно реагировал на нее. Блэйк, не зная, чем занять руки и как избавиться от мыслей о странной спутнице его Аскеля, чертил бессмысленные полосы на покрытой тонким слоем пепла земле. У него ощутимо болела голова. Думалось ему, что тот страшный и необъяснимый приступ, настигший его в Хромом Коте, скоро повторится.

— Найди его как можно скорее, — поднял взгляд Хантор, и его бледное лицо приобрело золотисто-красный оттенок разгоревшегося костра. — Он может быть кем угодно, но не убийцей. Это противоречит самой его сущности… Тебя он послушает. С тобой он успокоится, Блэйк. Ты знаешь это.

Ифрит не счел нужным отвечать — он знал. Знал и всеми фибрами души рвался на Зов, поднявший его с места и выведший с туманного острова вне миров и времен сюда — на холодный и суровый Север, ждущий скорого прихода лютой зимы.

Трещал огонь, безмолвно тянулась к беззвездному небу лесная громада, раскидывая уродство старых кедровых ветвей. Лошади некромантов дремали, опустив головы к холодной земле, как…

Как все смешалось в сумасшедшем круговороте.

Мракобес встал в свечу, визжа и молотя огромными копытами воздух. В обезумевших глазах-плошках отражался разгоревшийся костер. Троица махом вскочила на ноги, Ифрит, судорожно тряхнув рукой, погасил огонь, и компания схватилась за оружие, как по команде, полностью подавив эманацию. Вороное чудовище бесновалось, плясало на месте, даже сдерживаемое Блэйком. До ушей донеслись крики. Что-то происходило.

— Разделимся, — тут же выдал Хантор, натягивая на руку перчатку, и Давен бросился на север — туда, где мог быть каким-то чудом затерянный окружной путь.

Черный чародей, кивнув, ошалело влетел на Мракобеса и ударил его, направляя на восток, откуда слышны были крики. Белоголовый некромант рванул в самую гущу, петляя между деревьями и спешно пробиваясь на перехват — туда, куда направлялась свора. Бой завязался мгновенно. Земля дрогнула от страшного взрыва, прогремевшего в половине версты от мчащегося, как черт, всадника на исполинском коне, что стрелой летел по широкой лесной дороге, не чуя усталости. Там, вдали, на краю леса полыхнуло зарево, окрасившее обсидиан ночного неба в огненно-рыжий — страшный цвет сильной стихийной магии. Издалека послышался крик. Крик, не обоснованный переходом в нападение или приказом, а болью. Что-то пошло не так. Ибо кричал чародей. Молодой. В совершенно другой стороне.

Рвануло справа — в самой чаще; деревья с грохотом рушились, истошно трещали ломающиеся ветки и дрожала земля. Блэйк слетел с коня, бросился в пекло: бой шел совсем близко — буквально в паре сотен метров, сотрясая воздух и серый лесной ковер. Лязг оружия звенел, словно сошлись две армии, но на деле сцепилось не более тридцати человек. Очередной взрыв снова повалил вековые кедры, взвился столбом огня и дыма в черное небо, перекинулся на соседние деревья. Начинался пожар. Ифрит, не чувствуя усталости, рвался вперед, петляя меж стволов, уже видел огонь, заметный между хвойными стенами, как грохот послышался с совершенно противоположной стороны. Зарево окружало. Кто-то отчаянно телепортировался с места на место, пытаясь сбить Сотню со следа. Кричали…

Он развернулся, не видел смысла бежать; раскинул руки и поднялся в небо большой черной птицей, всматриваясь в редкие пространства между деревьями, но с трудом различал хоть что-то: над грюнденбержскими лесами стояло плотное полотно клубящегося дыма. Бросился вниз, к смутной тени, мчащейся по дороге. Он был в отчаянии. Он уже ничего не понимал.

Огненно-рыжая лошадь, бока которой горели в отблесках страшного пожара, безудержно промчалась мимо, неся на спине всадника, буквально лежащего на ее шее; следом, подгоняя животное криком, пронесся второй — низкорослый, едва не слетающий вниз на бешеной скорости. Мракобес уже стоял рядом. Стоял, чтобы через долю секунды броситься в галоп с места, неумолимо быстро настигая летящих, словно выпущенные стрелы, всадников.

Его пальцы свело, в виски ударило несдерживаемым всплеском эманации, и за спиной пророкотал взрыв, едва только не превративший его в кучку серого пепла; Блэйк оглянулся — погоня. Там, дыша в затылок, мчались ингваровцы, охаживающие лошадей звонкими ударами хлыстов. Среди них были чародеи. И они не отказались от магии.

Гнавшая впереди пара знала о преследовании: тот, что летел на рыжей, словно искра, лошади, раз за разом подрывал тракт, изредка промахивась — сотенцы падали один за другим. Они почти успели. Но Ингвар попросту предвидел попытку бегства.

Гремя тяжелым вооружением, конница полилась черной волной из леса, преграждая дорогу. Лихие всадники брали в кольцо, смыкали ряды, один за другим выплывали из мрака многовековых кедров, занимая широкую дорогу, отрезая все пути к отступлению, и Реввенкрофт понял, что ни ему, ни той паре отсюда не выйти. Ингваровцев было больше тридцати. Они охотились на Доротею слишком долго, чтобы сегодня дать ей сбежать. Крики умирающих все чаще сотрясали воздух, истошно возносились к беззвездному небу. Чародеи не выдерживали. Чародеи гибли.

Сотня сорвалась с места. В смешавшемся потоке он не различал уже ни своих, ни чужих — черная во мраке ночи масса летела на него гремящей волной, и только единожды озарилась холодным, голубым всплеском. Всадники из рядов Доротеи исчезли. Испарились. Попросту пропали, даже не открывая телепорт.

Все то, что происходило через мгновение после исчезновения магов, он видел точно в дурном сне, еще долго не мог найти этому объяснения и упорно не верил в факт снова произошедшего припадка. Блэйк не помнил самого себя, не мог откопать в памяти и то, как, словно лишившись здравого смысла, человеческого начала, поднял все на воздух, скашивая ингваровцев, словно пшеничные колосья. А потом, когда все превратилось в кричащую, сбитую с толка массу, когда из тридцати всадников половина рванула прочь, уверенная, что чародеи сами устроили облаву, переиграв всех, с трудом дошел до сбежавшего в заросли Мракобеса и схватил его за угольную гриву рукой, но едва попытался влезть в седло, как сполз в ноги, мгновенно отключившись. Голова болела невыносимо. Кожа нестерпимо горела. Приступ повторился.

Он погрузился в непроглядный мрак…

Когда колдун раскрыл глаза — увидел ошарашенных некромантов, развороченный участок леса, поваленные деревья и мертвых. Увидел кровавые брызги, завалы и почувствовал запах чьих-то внутренностей. И ощутил кое-что… Кое-что такое, от чего сердце густо облилось кровью, пропустило удар. Холодная снежинка, слетевшая с серого предрассветного неба, кружась, упала на небритую щеку, кольнула, растаяла ледяной капелькой и скатилась вниз. Тысячи тех холодных снежинок сыпались с неба, укрывая изуродованную почву и тела погибших.

Зима сменила состарившуюся осень. Зима пришла слишком рано.

А Аскель, если он и гнал среди доротеевских колдунов, был уже далеко. Если не лежал сейчас среди убитых, наблюдая стеклянными глазами за грязным небом, в котором белоснежными невестами танцевали хрупкие снежинки…

— Куча трупов… — тихо прошептал Хантор, устремляя взгляд на чернеющие в однообразной серости тела. — Это чудовищно… Пойдем, Блэйк. Нужно проверить каждого. Никто не исключает возможности того, что он мертв… На этот раз Сотня превзошла все ожидания.

Землю бережно укрывал белый тончайший саван…

========== Глава восьмая: «Призрачный след» ==========

«Билось сердце в груди,

Согревало в снегах,

И пылал костер ночной…

Но рассвет позади,

Там, на тех берегах —

Я увидел за спиной…»

Черный Кузнец, «Звезда».

С холодного пасмурного неба летели, легко кружась, нарядные, словно юные невесты, снежинки. Танцевали в воздухе, тихо шептались, неслышно ложились на землю, укрывая окоченевшие тела и комья оледеневшей земли, путались в волосах, таяли на коже. Свежий морозный воздух отрезвлял от жаркой ночи, бодрил, напрочь унося усталость и сонливость. Не до сна сейчас было, ох, не до сна… В глубинах Грюнденбержских лесов выли голодные тощие волки. Чопорные вороны, украсившие чуть припорошенные ветки черными свечами, молча наблюдали. Три живые тени же, хаотично вышагивающие по полю ночного сражения, делали свои выводы и искали. Времени было в обрез.

Убитых было много. От магии и стали пали и мужчины, и женщины, и совсем еще юные чародеи — неопытные, каким-то чудом дожившие до этой зимы, что пришла несколько раньше. Некоторым едва ли можно было дать восемнадцать. Сотня не щадила никого. Меж тем и сами ингваровцы лежали на развороченной земле, стеклянными глазами сверлили пустоту, немыми пальцами сжимали нечто несуществующее, презрительно и мерзко кривили губы. Падающий на них снег уже не таял, остывшие тела медленно покрывались тончайшей вуалью первого дыхания зимы. В неестественной тишине слышны были только осторожные разговоры вполголоса. Непринципиальный Давен рылся в вещах убитых, изредка позвякивая грошами. Они искали молодых парней. Они находили их больше, чем хотелось.

Хантор перевернул на спину очередное тело, скосил взгляд на Блэйка — бледного, как смерть, с лихорадочно горящими глазами, в которых читался испуг. Он понимал, его старый знакомый, пропадавший пять лет, изменился. Убийца не боялся лишать жизни человека. Убийца боялся найти Аскеля мертвым. Лицо покойного было плотно закрыто слоями темной ткани. У худощавого молодого человека невысокого роста была страшная рубленая рана, свалившая его через несколько минут. Некромант сорвал с головы ткань. Ифрит выдохнул. Они медленно, стараясь отсрочить тошнотворный и страшный момент, передвигались от одного тела к другому.

Черный чародей опустился перед очередным телом, сбросил с него мертвый груз — убитого им же ингваровца. Под тонким грязно-голубым плащиком лежала женщина с разбитой головой. Ее некогда роскошные, соломенного цвета волосы, пропитанные кровью, замерзли чудовищным куском. В ореховых помутневших глазах стоял неподдельный ужас. Она понимала, что умрет. Она умирала осознанно.

— Блэйк! — крикнул Давен, — помоги, тут еще один!

Он бросился вперед, хотя убеждал себя в том, что Аскеля среди мертвых нет и быть не может. Сердце колотилось бешено, ком подступал к горлу. Вместе с непроходящей головной болью смешалась тошнота от страха, что пожирал изнутри. Это было более чем невыносимо, но он спешил к молодому мужчине, который не мог стащить с мертвого околевшую лошадь. Хантор был на другом конце поляны, да и телосложением Ифриту сильно уступал — был тощим, как призрак.

Они не без труда накинули петлю на крепкую шею, не без усилий потянули окоченевшую скотинку с покойного, волоча тушу по легкому снежному насту и оставляя длинный черный след. Блэйк подошел к телу первым. Подошел и оцепенел, потому что на земле лежал перебитый до неузнаваемости парень, скованный смертью в чудовищной позе. Он не мог рассмотреть его лица. Лица не было. Но примерный возраст, телосложение, средний рост… Сердце отжигало чечетку. Во рту пересохло.

— Переверни его, — слабо владея голосом, попросил чародей. — Мне нужна его спина…

Давен не претил просьбе. Схватив убитого за ткань изрядно потрепанного, чудовищно грязного дублета, с трудом отодрал его от земли и перевернул ничком, в то время как сам колдун уже достал кинжал и вспорол ткань от поясницы до шеи. Молодой Терранова видел, с каким выражением лица орудовал тяжелым клинком мужчина. Видел, что его руки ощутимо дрожали, а острый, как бритва, кинжал напрочь отказывался резать.

— Не он, — выдохнул черный, — это не он…

Да, это был кто-то другой, ведь грязная спина была лишена длинных бледных рубцов, полосующих кожу уродливыми змеями. Он знал, что Аскель не мог свести шрамы. В этом отношении он был дьявольски упертым и принципиальным.

Они доставали из-под завалов одно тело за другим, осматривали, выгребали из карманов деньги и присваивали себе изредка перепадающие украшения — кольца, серьги, браслеты, те остатки роскоши, напоминающие о былом величии и богатстве. Ифрит и сам начал забывать о прошлом, в котором не было места нужде: те безумно дорогие одежды, золото и платина, редчайшие меха и искуснейше выделанная кожа, белоснежные перчатки и шелк, бархат, невесомый батист и тончайший отглаженный лен. Замок, поместья, дорогие породистые лошади и прислуга, огромная, на полкомнаты, кровать из лучших древесных пород, свечи и благородное вино. Нет, ничего не осталось. Не было и того двадцатилетнего парня, что делил с ним ту самую кровать — только призрачный след беженца и молодого убийцы, ведущего очень сомнительный образ жизни.

Тело последнего неопознанного лежало у самых деревьев лицом вниз — в разорванной одежде, окровавленное, недвижное… Блэйк первым заметил его и направился вперед уже без особого страха — еще издали было видно, что у мертвого длинные волосы пшеничного цвета, безнадежно испорченные пеплом и грязью. Единственное, что им двигало — возможность найти что-то в карманах, возможно, прихватить кое-что из провизии. Он опустился перед погибшим, накрыл рукой угловатое плечо, перевернул на спину.

И тело глухо простонало, едва размыкая спекшиеся губы.

— Сюда! — крикнул чародей, — здесь выживший!

Некроманты, сорвавшись с места, бросились к полосе обгоревших деревьев. То, что лежало на земле, лишь отдаленно напоминало человека — перепачканное кровью, пеплом и грязью лицо, спутанные пряди, убитый взгляд небесно-голубых глаз. Выживший судорожно хватался рукой за предплечье Блэйка. Что-то бессвязно бормотал.

— Тихо, парень, тихо, — придержал его белоголовый, — не шевелись. У тебя серьезные раны. Давен, не стой, разрежь на нем рубаху и держи под голову. А ты, — он повернулся к Ифриту, — найди что-нибудь на него, на улице мороз.

Парень покорно смолк, закусил губы. Молодой мужчина ловко кроил швы и стаскивал с перебитого и израненного тела куски ткани, а Хантор, прощупывая торс, тихо бормотал под нос формулы, и белоснежные пальцы источали слабый свет сильных целебных чар. У найденыша были повреждены органы. Создавалось впечатление, что по нему проскакала не одна сотенская лошадь. Черный уже спешил, стащив с мертвого ингваровца тяжелый отличительный плащ и меховой воротник. Чары некроманта помогали — выживший приходил в себя, хотя, определенно, нуждался в продолжительном отдыхе и человеческих условиях. Колдуны окружили мятежника, приводя его в чувство. Даже по обыкновению своему безразличный Терранова, смочив зачарованной водой кусок ткани, оттирал аккуратное красивое лицо от грязи, смешанной с кровью.

— Вы не видели девушку? — слабо проговорил парень, с трудом размыкая губы. — У нее короткие черные волосы… над губой родинка… Не видели?

— Среди убитых такой нет, — ответил Давен, выпутывая из волос хвою. — Сбежала твоя девушка. Можешь быть спокоен.

Раненый облегченно выдохнул, прикрывая глаза. Старший некромант знал его, обладал прекрасной памятью и, хотя видел парня единожды, мог с уверенностью сказать, что перед ним, слабо дыша и едва шевелясь, лежал не кто иной, как Ален Майер — последний адепт покойного ныне Годрика Бланка, мальчишка способный и основательно обученный в свои двадцать три. Блэйку было без особой разницы, кто он и у кого учился в свое время. Его интересовал только один вопрос, на который Ален знал ответ. И плевать, что Хантор уже недовольно косится — найденыш был слаб, как слепой котенок, едва держащийся на лапках.

— Среди вас был Аскель, — не спрашивал, а утверждал чародей.

Юный Майер слабо откашлялся, посмотрел на вопрошающего, согласно прикрывая глаза. Он был настолько истощенным, что, казалось, худая грудь дрожала от самого сердцебиения. Жалкое зрелище, истинно жалкое.

— Вы передвигаетесь не хаотично, — продолжал он. — А следуете какому-то маршруту… Где очередной пункт? Ты ведь знаешь, парень.

— Блэйк, он на грани, — упрекнул Хантор, прижимая теплую ладонь к холодному втянувшемуся животу и пропуская греющие потоки целительных чар сквозь тело.

Ален, вопреки собственному состоянию, отрицательно покачал головой, даже попытался приподняться, но со сдавленным стоном снова попал на руки Давена, принимающего далеко не первого пострадавшего. Парень откинул прядь спутанных пшеничных волос, вьющихся плавными волнами, снял с проколотой мочки уха золотую серьгу — колечко с бирюзовым камнем. Протянул к руке Ифрита, пытаясь поймать его взгляд. Тихо заговорил.

— Я скажу, где он. Скажу все, только прошу Вас, найдите среди них девушку с короткими черными волосами. Ее зовут Селеста. Скажите, что Ален Майер жив и скоро вернется к ней. Передайте серьгу — иначе не поверит. Очень Вас прошу… Она, верно, не находит себе места…

Чародей, согласившись, кивнул, положил золотое колечко с бирюзой в нагрудный карман, надежно скрывая. Мятежник благодарно улыбнулся, на несколько секунд замолчал — видно было, что каждое слово дается ему с большим трудом. Хантор прогонял через слабое тело потоки магии. Терранова даже не язвил.

— За сутки до Йольской ночи Доротея и наши ребята пересекут Фельсфринский мост — это над рекой Висперн, в нескольких часах езды от Горелесья. Вы же знаете, где это? — колдун утвердительно качнул головой, попросил продолжать. — У Вас есть семь суток… На самом деле, если имеете хорошую лошадь, доберетесь гораздо быстрее, дня за четыре, но… Но всякое случается. Мы никогда не опережаем срок, никогда не отстаем от него. Теперь на дорогах станет слишком опасно…

Ален закашлялся, бессильно лег на руки Давена, пытался отдышаться. Некромант ругался под нос — парень чертовски пострадал и был слишком слаб. Но и бросать его нельзя. Мораль не позволяет оставить умирающего на морозе.

— Сотня скоро будет здесь, так что отправляйтесь прямо сейчас. Я уверен, Вы успеете. Главное — не сбиваться с пути и идти предельно осторожно. Быть может… быть может, вы пересечетесь раньше. Удачи Вам. Не забудьте о просьбе.

— Спасибо, парень, — произнес чародей, чуть опуская голову. Он уже взял в руку шпинелевый медальон, потирая его огрубевшими пальцами. Вдалеке взвизгнул Мракобес. Вскоре послышался и топот огромных копыт о подмерзшую землю.

Пара некромантов перенесла тело на ворохи тяжелых ингваровских плащей, накрыла. Белоголовый потратил чудовищно много сил, приводя раненого в чувство, а возможно, что потратил бы гораздо меньше, если бы тот не отвечал на вопросы. Тем не менее, он понимал. Понимал, что управляло и юным Майером, и стачетырнадцатилетним Ифритом. Его теплые руки чуть подрагивали. Давен, не особо церемонясь, поддерживал наставника за талию.

Мракобес, перемахнув через тело всадника Сотни, послушно подошел к своему новому хозяину, толкнул мордой в спину, норовисто похрапывая. Не особо сопротивляясь, дал взять себя под уздцы. Замер титаническим корпусом.

— И что теперь? — спросил Хантор, опираясь на молодого мужчину. — Бросишься за ним, ведь так?

— Брошусь, — подтвердил Блэйк. — Он был у меня под носом, а теперь снова исчез. Я больше не могу рисковать, терять такую возможность — кощунство. А вы? Полагаю, мальчишку не оставите? Ведь Сотня будет здесь через несколько часов. Не думаю, что он сможет ехать верхом.

— Что-нибудь придумаем, — ответил Терранова. — А ты бы лучше и впрямь отправился. Этот бесеныш успел малость распоясаться — приструни его, пока не поздно.

Колдун кисло усмехнулся, взобрался на свое вороное чудовище и тронул его пятками, пуская крупной рысью по чуть заснеженной тропе, ведущей из леса на северо-восток. Путь был неблизкий, опасный, трудный, снег все сыпался и сыпался с неба и скоро, возможно, накроет землю так сильно, что он с трудом сможет пробиваться к заветному мосту близ крохотного Фельсфрина. Всякое может произойти… Ко всему прочему, ему нужно наведаться в город — зима все ощутимее намекала на то, что один плащ от морозов не спасет.

Вскоре некроманты, вновь склонившиеся над Аленом, исчезли из виду. Мракобес легко набрал темп, рванул по дороге, стремительно удаляясь от окраин Грюнденбержских лесов. Теперь все встало на свои места, и Блэйк понял, что тот ночной кошмар, посетивший его в Хромом Коте, — не случайность. Что те вспышки во тьме, холод бегущей воды — не что иное, как доля пророчества в смутном видении. И ему необходимо было успеть, чтобы сон не стал реальностью. Чтобы он успел найти Аскеля раньше, чем то сделает неутомимая, быстрая и не знающая покоя Сотня Ингвара Виртанена.

Снег сыпался с серого неба, легкий дым стоял над громадой Грюнденбержских лесов, и теперь Ифрит знал, куда идти, не брел вслепую, а мчался черной стрелой, повинуясь Зову и словам молодого чародея.

Вечный Огонь собирался с силами, чтобы разгореться.

На Север шли тучи, несущие дьявольскую пургу.

***

Чародей с трудом не засыпал, устало вороша прутиком сердце быстро прогорающего костра, что прижимался к земле, сбиваемый порывами ледяного ветра. Его бил озноб, немели кончики пальцев, он уже отчаялся согреваться магией, но все эти мелочи глушило огромное желание преодолеть пределы и исполнить предначертанное — пробиться сквозь метели к мосту у Фельсфрина. Деревья глухо выли…

Даже неустанный Мракобес, демонстративно пофырчав и побив копытом землю, толкнул мордой хозяина ближе к огню и улегся рядом, грея массивным боком чародейскую спину. Через несколько минут вороное чудовище, чувствуя себя в безопасности, опустило голову, расслабилось и рухнуло в полудрему, тем самым полностью признавая Блэйка как безоговорочного лидера. Корпус коня ощутимо грел.

С высоты деревьев можно было наблюдать занимательную картину: на белом полотне снега, расположившись около рыжего пламени костра, в монолит слилась черная фигура угрюмого колдуна и титанический корпус паскудного вороного коня, что был покладистым лишь для столь же норовистого хозяина. Снег изредка прилетал вместе с потоками холодного ветра, путался в угольной гриве бриллиантовой россыпью, таял на коже Ифрита, скатываясь несуществующими слезами по небритому лицу.

Чародей с трудом не засыпал… И тогда, когда ответов на вопросы не было, он отчаянно искал их в танцующем пламени, что было ему родственным, близким. Да и что у него осталось, кроме его собственной магии? Сиггрид погибла едва ли не век назад, сложив голову на поле боя, Асгерд отправился за ней, в вечность, оступившись на тракте жизни менее года назад. Ничего не известно об извечном оптимисте Персифале, даже Хантор и его Давен теперь остались позади, где-то далеко, среди белых снегов и пока еще слабых морозов, не способных сковать реки толстым слоем льда. Нет поместий и Наргсборга, сотен тысяч, роскоши и изысков. Он остался один — в дремучем лесу, в овраге, освещенном рыжим светом неунывающего костра. За спиной — вороной Мракобес, сложивший под корпус мощные ноги, прижавшийся боком к хозяину, вокруг — версты белого плена, иглы уходящих в небо деревьев, волки и десятки неутомимых душ, призраков, духов зимы.

Где-то в глубинах лесных чертогов, дремал, слушая завывающий ветер, Страж, цепляющий ветви короной рогов. Белоснежное чудовище сторожило свои владения, наблюдало за ними глазами самой Ночи — таинственной бестии, что чернее крыльев ворона, бестии, что укрывала мир шелками цвета бритвенного обсидиана, усеянного алмазной сияющей россыпью. В ту пору царевна с ликом луны надела траур, уже давно не снимала его, насылая на поднебесный мир тяжелые снежные тучи. Треск ветвей, вой ветра и шелест крыльев Ночи смыкал веки Стража, успокаивал Мракобеса, провалившегося в чуткую дрему, и Блэйк, поддавшись веяниям усыпляющего гула, сам уронил голову на грудь, плотно закутавшись в плащ. Отблески огня играли на лезвии клеймора, что лежал в снегу. Падали, ошалело кружась, редкие снежинки, и даже волки смолкли, уходя в логова, прижимаясь меховыми боками к неустанным братьям. Лес спал…

Но не спали души. Бродили меж черноты кедров и елей, белыми облаками парили в морозном воздухе, кружились, подобные снегу. Души чувствовали жизнь и тянулись к ней, и если бы некто с высоты шпилей деревьев взглянул бы вниз, в тот глухой овражек, то увидел бы, как по пологому склону мягко бредут призрачные сгустки — белые лунные лики, плывущие парусниками в морях ослепительного снега к маяку: костру, что стремительно догорал, отбрасывая блеклые, теплые тени на лицо чародея и корпус огромного вороного коня. Души перешептывались, медленно окружали белым сияющим кольцом, тянули вперед руки…

Реввенкрофт раскрыл глаза, вздрогнул, вырвавшись из кошмара, что длился доли секунды. В кошмаре том он снова видел темноту, освещенную всполохами огня и молний, слышал крики и грохот бегущих по дереву, всплеск. Чувствовал морозящий нутро всплеск. Его потряхивало. Мракобес уже не дремал — косился на хозяина огромным антрацитовым глазом, в котором искрой горел костер. Чародей приблизил пальцы к сердцу огня, дал ему крупицу сил, и тот радостно разгорелся, играя танцующими языками. Его плеча что-то коснулось. Он осторожно, задержав дыхание, повернулся. Лишился дара речи.

— Пойдем со мной, — прозвучал хрупкий, слабый голосок. — Пойдем, вороненок.

Блэйк, опешив, поднялся, ведомый за руку болезненной на вид девочкой в белом платьице. Та босыми ногами ступала по колкому снегу, упрямо шла вперед, сжимая холодную мужскую руку. Мракобес не отреагировал. Он не чувствовал магию. Это было нечто большее, чем магия.

— Тебе не холодно? — выдавил из себя чародей, шагая следом и всматриваясь в хрупкую спинку, на которой лежали прямые редкие волосы. Девочка тихо пела, раскачивая в морозном воздухе ручкой.

— Я не чувствую холода, — ответила она, — я и тебя научу не чувствовать холод, черный. Идем же, поторопись! Они не могут ждать вечно!

Ведомый смолк на полуслове, поджал тонкие, некрасивые, посиневшие от холода губы. Чары покинули его. Белая пела. Ветер гудел меж шпилями деревьев, гулял над снежным ковром и холодил тело, ладонями шаря по коже. Свет костра померк за силуэтами кедров и елей, они поднимались по склону оврага, петляли по лесу неизвестно куда, неизвестно зачем. Рука малышки была безжизненна, как мрамор. Бела и холодна.

— Совсем немного, мы точно успеем, вот увидишь!

— Что ты хочешь показать мне? — чуть слышно спросил Блэйк.

— Мы успеем, вороненок, успеем!

Белый Страж тряхнул тяжелой короной рогов, лениво потянулся на снегу, проводил очарованным взглядом девочку, шагающую по занесенной земле и не оставляющую следов. Она не отбрасывала тени, она собой освещала путь во тьме — вперед. В неизвестность. Чародей заметил свет, сочащийся сквозь плотные ряды деревьев, попытался отыскать в себе хоть крупицу магии. Он не чувствовал ее. Не ощущал сонливости, голода. Лишь морозный ветер с редкими колючими снежинками и прикосновение мраморной ладошки к его руке. Свет горел ярче, сиял призрачно-голубым. Девочка сорвалась на бег, тащила его за собой, напевая все отчаяннее слабым голоском ребенка. От этого пения кожа покрывалась мурашками и даже на руках поднимались волоски. Это был сущий ужас…

Колдун почувствовал, как сердце пропустило удар, и упал на колени, в ворох искрящегося в том призрачно-голубом свете снега. Девочка опустила его руку, обняла за шею, прижимаясь к небритой щеке, гладила ладошкой по угольным волосам, тепло улыбалась.

— Видишь, мы успели. Смотри, вороненок. Смотри, какой ты нехороший.

А там, впереди, выплывая из-за деревьев бледными и подсвеченными силуэтами, брели по снегу души, презрительно глядя в глаза. Мужчины, совсем еще мальчики, женщины — мертвенно-бледные, смутно знакомые. Среди них лысый монах с тупым взглядом пустых рыбьих глаз, не по-женски высокая спутница монаха — черноволосая женщина с тонкими некрасивыми губами, аккуратной парой родинок под левым глазом. Среди них — безмолвные всадники Сотни и воины в плащах с семилучевым солнцем. По белому снегу, словно призрачные огни…

— Смотри же, смотри на них, вороненок, — показывала пальчиком малышка, — смотри, сколько людей погибло от твоих жестоких рук! Что для тебя жизнь? Что для тебя жизнь, отвечай!

Блэйк ловил пустые взгляды, ломался под ними, рвано дышал. Поджимал тонкие посиневшие губы. Ладошка девочки гладила его угольные волосы.

— Ты не знаешь, — продолжала она, с горечью выдохнув. — Ну конечно, ты не знаешь. Ты ведь сгорел. И сердце — бесчувственный матовый огарок. Ничто тебе не дорого. Ничто для тебя не свято, вороненок. Скажи мне, за кем гонишься сквозь пургу?

— За Аскелем, — шепнул чародей.

— А теперь взгляни еще раз, взгляни, сколько душ не знают покоя. Неужели убийца может любить? — силуэты закачали головами, опустили глаза. Блэйка трясло. — Ты найдешь мальчика, вороненок. Найдешь, потому что мальчик и сам становится таким же. Таким же, — повторила она, — как и ты, убийца. Бесчувственным палачом.

Выл ветер, гулял меж шпилями деревьев, бил в лицо ворохами колкого снега, что поднимал с земли. Снежинки не таяли на коже. Снежинки царапались кошечками и летели дальше, уносимые во мрак. Девочка гладила его волосы, прижималась к мужской небритой щеке.

— Не забывай, вороненок, что жизнь стоит очень дорого, и даже твоя собственная душа не стоит тех сотен погибших от твоих холодных рук. Помни эту цену. А если нет… ты вспомнишь мои слова. Когда ты отыщешь их в памяти, будет слишком поздно. У этой сказки не будет счастливого конца. На руинах счастье не строят. Мальчик отплатит за твою жестокость. Ты опоздаешь.

Ветер гулял меж деревьями…

Блэйк, обнимая колени, сидел у погасшего огня, спиной прислоняясь к боку дремлющего Мракобеса. На Север шли страшные тучи, несущие дикую пургу и морозы, что ломали ребра, что превращали живые тела в чудесные изваяния — оцепеневшие силуэты, занесенные снегом. Глубокой ночью не слышно было волков, и лес лишился голоса; только гулко дышал потоками холодного воздуха.

Вечный Огонь едва теплился, но матовый огарок разгорался с невиданной силой, горячо и жарко пылал, поднимая на ноги и толкая вперед.

Ифрит сгорел почти век назад. Ифрит умер на Ведьминских Пустошах и вернулся к жизни на полуразрушенном пирсе в необыкновенную звездную ночь, когда звезды сияли ослепительно ярко, а черные воды чуть слышно шептались.

«Я найду тебя. Найду, несмотря на туманные пророчества беспокойного духа. У меня больше никого не осталось…»

Мракобес месил копытами снег.

========== Глава девятая: «Упущенные возможности» ==========

Мракобес месил копытами снег, резво мчал по тракту до самого утра, пока впереди не вырисовался на белом полотне темный силуэт нового, недавно отстроенного города Гиррад — столицы крохотного и бедного княжества, увязшего в долгах, как в болотной трясине: едва поднималось к поверхности, как вдруг опускалось еще ниже, неизменно глотая стоячие воды — извечные проблемы. Не слышалось характерного гомона и гвалта, ругани и криков, над мерно бормочущим городишком поднимались столбы дыма, медленно сносимые слабым ветром, унявшимся еще глубокой ночью. От Гиррада до ничтожно маленькой деревушкой Фельсфрин — не более суток пути. И даже с этим учетом Блэйк окажется на месте на два дня раньше. Прибудет досрочно, отсидится, приведет себя в порядок и, наконец, заберет парня, чтобы покинуть эти земли и уйти на Запад, туда, где не бушевало пламя войны и борьбы за власть, где императрица, женщина годов почтенных, не имела привычки доказывать городам и весям силу собственных войск, безграничные полномочия.

Гиррад встретил его тишиной и редкими случайными прохожими, что с подозрением косились на высокого мужчину на титаническом коне, что так и норовил при возможности ударить проходящего, но, не имея на то возможности, лишь злобно храпел, прижимая к голове уши. Не нужно было быть гением, чтобы понять: здесь хозяйничала Сотня. Не стоило сомневаться и в том, что Ингвар наверняка посадил в городок своего коменданта, и удивительно, что его не остановили на посту — те были пустые. Он подавил в себе эманацию, лишил блеска глаза, вернув им природный серый цвет — скучный, неприметный, скрывающий сущность. Теперь по широким безлюдным улицам, ведя коня под уздцы, шел человек в истрепанной одежде, легко одетый, не по погоде. Всего лишь небритый мужчина с оружием, прикрепленным к седлу — черноволосый, угрюмый, очень высокий и широкоплечий. Напоминал наемника. Убийцу. Те частенько бродили по улицам, осаждая тяжелым взглядом, носили железо и умело им пользовались, получая за очередную голову круглую сумму. После того, как к власти пришел Виртанен, процент произвола неумолимо рос; Сотня, верное войско императора, некогда и вправду сто человек, а теперь и полная тысяча чародеев и рубак, охотилась только за колдунами, разоряя города, насилуя, дебоширя, не отказывая себе ни в чем. Стражи порядка ушли в прошлое. Всюду творился хаос. Разруха.

Он не знал этого города, еще не бывал в этих местах, занятый сначала отшельничеством, потом войной, а затем парнем. Обладая природной внимательностью и способностью неплохо ориентироваться, пошел по основной улице, что вела обычно только к центру, в котором он и мог приобрести пару значимых мелочей. Блэйк не носил вещей с чужого плеча. Только чудовищное положение вынуждало надевать заимствованные перчатки, пользоваться отнятыми деньгами. Да что ему это? Не человеком он был… Так — плевком Силы. Чернью.

Ифрит не сразу понял, что отсутствие народа на улицах было неслучайным. Там, впереди, темнела безмолвная толпа, окружившая даже не полноценный эшафот, а грубо сложенные камни, на которых высился прочно вбитый столб, к коему уже был привязан человек. Всадники на роскошных боевых конях, стегая плетью, сгоняли толпу ближе к месту казни, прикрикивали, били ослушавшихся, а народ с улицы все шел и шел, стекаясь на главную площадь, стараясь побыстрее проскользнуть в массу и избежать удара. Туда же рванул и Блэйк, припрятав Мракобеса в захламленной подворотне; натянув капюшон, ссутулившись, чтобы казаться ниже и неприметнее, протиснулся вперед, расталкивая непривычно притихших людей.

Он прекрасно помнил те времена, когда на площадях Вранова, Вальдэгора, Грюнденберга, той же Кантары и восточного Эдельсберга, южной Нехалены казнили убийц и воров, изменников, дезертиров. Как под оглушительный вой вели на эшафот приговоренных, некоторых насильно тащили, как надевали на шеи петли и вышибали из-под ног пень. Рубили головы, разрывали конями, колесовали, а толпа рукоплескала и блаженно закатывала глаза, когда кровь попадала на кожу. Не стихал праздник тот и ночью: смельчаки выходили, нарушая комендантский час, исхитрялись пробраться к месту казни и стащить петлю, ибо та приносила немыслимую удачу и благоговейное счастье — чистый восторг! Что и говорить о отрубленный конечностях, не украсть которую — сущий грех? Но сейчас народ молчал. Не смотрели на приговоренную женщину, не верещали, не просили крови. И Блэйк понимал: горожане запуганы. Их против воли тащили к эшафоту — детей, взрослых, стариков. Заставляли смотреть на казнь чародеев, назидая: не дай Бог какая сволочь посмеет уберечь паскудника! Пойдет туда же.

Приговоренных казнили, зачитывая одно и то же обвинение: измена. Измена, измена — одна за другой. Десятки колдунов на кострах, десятки павших от руки Сотни. Ничтожное количество выживших из двух тысяч. И самое отвратительное то, что Ифрит не мог помочь той незнакомой женщине. Да, положить еще десятку ингваровцев дело, конечно, нехитрое, ему хватит на то сил, но в том аду, что начнется на площади, погибнут дети и женщины, невинные горожане, согнанные сюда против собственной воли. Он выбирал меньшее из зол, хотя хотел помочь чародейке. Он наблюдал, холодея внутри от злости, вызванной собственной беспомощностью в этот проклятый момент. Среди десятки карателей было три колдуна. Самое мерзкое в этом то, что Блэйк их знал: отдаленно, смутно, но знал сволочей, что примкнули к Виртанену и кинулись на собратьев, вырезая их и стуча кулаком в грудь: они неизменно правы.

Всадник Сотни, спрыгнув с пепельной кобылы, вытащил из-за пазухи сверток, легко поднялся на произвольный эшафот, цепляя пол краем богатой мантии. Он был колдуном — личностью небезызвестной и богатой, шикующей до сих пор. Элиас Мун, ровесник Реввенкрофта, развернулся к толпе, принялся зачитывать приговор красивым, звучным голосом.

— Именем Ингвара Виртанена, достопочтенного Ястреба — правителя Объединенной Империи, Терес Марлоу обвиняется в государственной измене! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Последнее слово, Терес!

Женщина что-то невнятно пробубнила. Тихо, неслышно, опустив голову так, что темные волосы низко упали спутанной массой. Элиас усмехнулся, не без интереса прошагал к приговоренной, поднимая рукой лицо чародейки на себя.

— Я не расслышал, ведьма. Повтори, сделай одолжение.

Тряхнув волосами, вскинувшись, привязанная к столбу плюнула в красивое лицо карателя, искаженное теперь отвращением и полыхнувшей злобой. Она приняла удар в челюсть, глухо охнув. Отплевалась кровью.

— Искренне надеюсь, что вы передохните, скоты, — прошипела женщина, — ну, что застыл, ублюдок?! Давай, жги! Жги, сука!

Просить дважды не пришлось. Элиас, все еще перекошенный яростью, махнул рукой, исполнив жест, лишенный всякой красоты. Хворост под босыми ногами Терес глухо затрещал, меж веточками пробился дымок. Занялось пламя.

Люди молча смотрели в пол, под ноги; каратели, гарцуя на конях, драли глотку, заходясь истеричным смехом то ли над униженным Элиасом, то ли над поджавшей губы женщиной — полураздетой, избитой, в страшных лохмотьях. Со рта сочилась кровь разбитой щеки. Пламя подбиралось к ступням, но она молчала, смотрела сквозь дома усталым взглядом. Блэйка одолевало желание вбежать на эшафот, потушить огонь и первым делом разбить лицо чародея в кровавое месиво. За несправедливость. За подлость. За бесчестие и тот удар, прилетевший Терес в челюсть. Мун покинул место казни, верхом уехал в улицы, вытирая щеку белоснежным платочком. На его место пришли другие.

Под серым небом разгорался костер, облизывая ноги колдуньи. Ифрит видел, как та что есть духу сжимала зубы и закрывала глаза. Страдала, но не кричала, хоть то и облегчило бы боль. Он вдруг вспомнил, как там, на площади святой Нехалены, принимал спиной кнуты Аскель, из последних сил выдерживая удары. По спине прошел холод. Воспоминания в очередной раз накрыли, и воздуха стало слишком мало. У него снова начинала болеть голова.

Всадники Сотни попросту не просчитали тот вариант. Злорадствовали и ржали, а тень, вынырнув из массы, метнула зазубренный кинжал в грудь женщины, и та выгнулась, объятая пламенем, не сдержала слез и уронила голову, а по коже ползли полосы крови. Ингваровцы сорвались с места. Началась давка.

Оборвавший страдания уже затерялся в толпе, испарился, словно видение. Каждого встречного ловили, прижимали к земле, допрашивали. Каждый встречный клялся собственной жизнью, что не обрывал мучения Терес. Каратели грозились убить.

Блэйк рванул, расталкивая народ, скрылся улицами по той же дороге, что и несколько минут назад Элиас. Успел избежать обыска, а там, на площади, стоял вой и крики, ржание сотенских коней, ругань ошалевших всадников. И только Терес Марлоу, опустив голову, горела на костре, объятая огнем, и кровь медленно стекала к обугливающимся ступням, а из груди торчала темная рукоятка кинжала. Так или иначе, чародейка была благодарна некоему человеку, что не побоялся карателей и облегчил ее страдания.

Ифрит, спешно пролетев по ближайшим лавкам, покинул Гиррад, как только все стихло.

Ифрит понимал, что все зашло слишком далеко, и что Аскель, переживший плети на Нехалене, уже не выдержит огня ингваровских костров…

***

Он уже смирился с тем, что должен довольствоваться минимумом, но то, что тот минимум был абсолютным, весьма удручало. На остатки роскоши Мракобес жевал во дворе сено, а сам Блэйк имел свой угол на два дня и даже чем-то питался. Гиррад оставил его без денег, зато чародей, стоя перед постоялым двором и вычищая шкуру вороного чудовища, мог хвастать обновленной одеждой, в особенности — добротным, но излишне тяжелым плащом из плотной черной шерсти. Кажется, это был первый раз, когда Ифрит не хвастал мехами, а скромничал ходовой тканью.

Он все еще был невыбрит, не мог припомнить, когда в последний раз мылся, и оставшиеся гроши приберег именно на это благое дело. Постоялый двор накрывали легкие зимние сумерки, превращая белизну снега в пасмурную серость. Все больше людей проходило к Кривому Рогу, надеясь найти пристанище на очередную ночь, обогреть руки у камина и просушить припорошенную снегом одежду. Ничтожно маленькая, забытая Богами деревушка Фельсфрин многих привечала вечерами и провожала на следующее утро. В Фельсфрин забредали часто, да и как не провести ночь в тепле и уюте, когда само поселение было расположено недалеко от главного тракта? Несомненно, Блэйку опасно было находиться там, куда без труда могли забрести всадники Сотни. Но он был крайне осторожен, проходил у них под носом и оставался незамеченным, будучи тем колдуном, что прекрасно умел скрывать свой возраст и принадлежность к касте чародеев.

Это в который раз доказывало и то, что еще на подступах к деревне он смог играючи обойти сотенцев, всего лишь скрывшись в тени высоких деревьев. Карателей было четверо, они явно куда-то спешили, но среди них был чародей, и не заметить себе подобного, не почувствовать присутствие мага — прямо-таки произвол и бестактность. Бестактность, которая Ифриту играла лишь на руку.

Он усмехался. Начищая шерсть коня, тихо злорадствовал, потому что предсказание девочки-видения не сбылось. Она горячо вещала, что Блэйк не успеет, что его Аскель пострадает, что их попросту не сведет случай, ибо они — убийцы, а теперь до переправы через Фельсфринский мост оставались сутки, черный был на месте и сейчас только ждал, когда до этих мест доберутся остатки доротеевской группки. Пункт назначения был в полутора верстах от Кривого Рога, чтобы его достигнуть, нужно было неизменно пройти через крохотное селение, и избежать встречи было невозможно. И от осознания, что следующей ночью он увидит Аскеля, нагонит его спустя пять лет отсутствия и месяц поисков, ему становилось не по себе. Он ведь попросту не найдет, что сказать.

В любом случае, Реввенкрофт начищал конскую шею, рискуя быть укушенным, наблюдал за теми, кто входил в постоялый двор, и намеревался сам зайти туда и пройти к камину, чтобы усладить собственную душу теплом и сухостью, полумраком, усыпляющим гомоном и редкостным приличием Рога.

Но даже вымытым, вернувшимся к себе прежнему он не смог уснуть, чтобы утро наступило быстрее. Проворочавшись на сомнительном тюфяке, Блэйк, оправив роскошь чистых, лежащих угольным полотном волос, в середине ночи спустился из комнатки вниз — в просторное помещение, уставленное столами и лавками. На удивление здесь было чисто. Хромой Кот Вранова заметно проигрывал безызвестному Кривому Рогу и в чистоте, и в качестве того же пива. На нижнем этаже практически не было постояльцев: кроме Ифрита еще трое коротали ночь — рубились в карты, отставив кружки. Хозяйка Рога — женщина благородных лет, худощавая и аккуратная, лениво наблюдала за гостями, стуча вязальными спицами и медленно разматывая клубок овечьей шерсти, превращая его в рукавицу. Черный откровенно не знал, чем себя занять. Он рад был бы убить ночь чтением, но сильно сомневался в том, что здесь вообще кто-то знает, как выглядит книга. Карты его не увлекали, он совершенно не умел в них играть, да и гадал на них чудовищным образом; горящий камин привлекал его только теплом, а мысли о встрече лишь недавно отпустили его, и он не хотел снова гонять их в сознании, излишне раздражаясь.

Скрипнула дверь. Из кромешной тьмы в полумрак зашла высокая фигура человека, укутанного в плащ и стряхивающего с него редкие снежинки. Оставляя на полу темные мокрые следы, нежданный гость прошел к хозяйке, коротко переговорил с ней и повернулся прямо к Блэйку, что поглядывал на него исподлобья, мучая пятерней черные пряди. Они уже виделись. Виделись и встретились спустя полторы недели в забытом Богами Фельсфрине, в пяти днях пути от Вранова, глубокой ночью. Человек, отбрасывая с головы капюшон, медленно прошел к столику, сел спиной к хозяйке Рога и ухмыльнулся. Ифрит скептически хмыкнул.

— Ханс Шелкопряд страшно рад тебя видеть, мой нелюдимый дружище, — оскалился мужчина в возрасте, темные волосы которого украшала редкая проседь. — Я же говорил, что еще пересечемся. Какими судьбами в Фельсфрине?

— А тебя это сильно волнует? — поднял широкую бровь колдун, сплетая пальцы. — Кто ты такой, чтобы я посвящал тебя в собственные планы? Думаешь, поверю, что ты и правда торговец? За всю жизнь я не встречал ни единого Ханса. Тем более — Шелкопряда.

Огонь в камине начал угасать, и заскучавшая хозяйка, сонно зевнув, прошаркала по полу, чтобы подкинуть дров. Пламя тут же накинулось на сухую древесину и жарко пыхнуло. Слышно было, как за окном, резвясь на дворе, гудел ветер.

— О, дружище, ты знаешь меня прорву лет! Неужто запамятовал? Или мысли не тем были заняты?

— Остряк, — паскудно усмехнувшись, произнес Блэйк. — А слабо фантом развеять, «дружище»? Не жалко личико прятать?

По лицу Шелкопряда прошли странные тени, в шельмоватых глазах заиграла искра. Он понял, что Ифрит начинает догадываться. По природе своей он редко сразу делал то, что от него просили. Слишком любил действовать на нервы, будучи обладателем исключительно раздражающего некоторыми замашками характера.

— Неужели смекаешь? Неужели доперло до тебя, что старик Ханс — твой старый камрад?

— Я не якшаюсь с торговцами, — проговорил чародей, — но исключительных раздолбаев, которые имеют привычку чересчур часто чесать языком, припоминаю. — Шелкопряд скалился, накидывая капюшон на голову. — Припоминаю также и тех, что ради выгоды в петлю влезут. А таких индивидов Север топчет мало. Среди них — некая скотинка, утаившая свое имя изначально.

— Некая сволочь не узнала некую скотинку, — прыснул Ханс.

— Ибо та скотинка каким-то образом — ну чисто недоразумение — научилась лепить сносные фантомы. Мои рукоплескания, Персифаль, морду сделал — что надо.

Перед ним, накрыв огненно-рыжую голову, головокружительно улыбаясь и щуря бесовские ядовито-зеленые глаза, сидел Персифаль Альшат — редкостный ловкач и неисправимый бабник, что, едва завидев женщину, кидался в ее сторону и осыпал комплиментами, обхаживал до тех пор, пока не заваливал под себя. Клялся в любви, под окнами пел, одаривал шелками и золотом, а потом видел еще более прелестную особу и сбегал, напрочь забывая об обещаниях и клятвах. Да, этот южанин был тем еще чертом. С Ифритом был знаком целую вечность.

— Дьявол, догадался, — улыбался рыжий, — сейчас бы винцом отметить встречу! Только думается мне, что тут, кроме хреновенького пива, больше ничего не водится, — он вернул своей внешности былую, ложную форму, повернулся к задремавшей хозяйке и заголосил так, что та подскочила, тяжело дыша. — Вина не найдется, родимая?

— Только пиво, — сдерживая злость, проскрежетала остатками зубов женщина солидного возраста. Когда она злилась, ее лицо казалось старше, и морщины испещряли кожу. Будь она моложе лет на пятнадцать-двадцать, Альшат не отстал бы от ее персоны.

Та тройка, что резалась в карты, собрала колоду и, бесцеремонно громко зевая, поплелась наверх, скрипя старыми ступенями. Они остались вдвоем, сидя в полумраке Кривого Рога. Ветер все так же выл за дверью, изредка по ногами проходил сквозняк, добирающийся до камина — пламя в том с отвращением жалось к дровам и устрашающе разгоралось, демонстрируя мощь. Персифаль вздохнул.

— Какая жалость: такая встреча и без вина… Не переношу здешнее пиво. Думается мне, оно здорово разбавлено водой. Вообще-то после местной бормотухи меня полоскает целыми ночами, так что поболтаем трезвыми, как стеклышко. Ты ведь на перехвате. Ты ведь знаешь, кто скоро пройдет по мосту над Висперн.

— А на кой-черт тогда вообще спрашивал? — беззлобно выдохнул Блэйк.

— Люблю, когда ты бесишься и осторожничаешь. Сразу теряешь образ нелюдимой каменюги. А то, знаешь, бывает, что смотришь на тебя и диву даешься: откуда в этом огарке с угрюмой физиономией вообще жизнь завалялась? Но то шутки… Так значит, ты нашел его? Значит, решил пойти на Ингвара? Доротея неважный предводитель. Хотя, вероятно, употребляй она меньше — не столько бы людей полегло.

Реввенкрофт удивленно взглянул на собеседника, откинулся, прислоняясь спиной к бревенчатой стене. Меж ловко сложенными стволами деревьев все равно просачивался ледяной ветер. И как Рог вообще держится? На каких честных словах?

— Знаешь ли, вот что-что, а воевать я не собираюсь. С меня хватит, прохвост. Я навоевался по самое горло, за месяц нарубился вдоволь, кровушка вот уже где стоит. Это не моя война. Я не имею к ней никакого отношения, и произвол Виртанена — не мое дело. Не моя это сказка, Персифаль. Моя закончится тогда, когда я найду Аскеля и уйду с ним куда-нибудь далеко и насовсем. Ты удивлен? Что же. Понимаю. От убийцы не ждут ничего, кроме жажды крови и насилия. Но я скажу тебе, парень, скажу, что малость пересмотрел жизненные ориентиры и моральные ценности, чуточку иначе взглянул на мой маленький и жалкий внутренний мирок. С этим покончено. Заберу его и повешу клинок на стенку. Сложу лапки и буду смотреть, как вы складываете буйные головы, великодушно воюя за честь и достоинство.

Рыжий тихо рассмеялся, подпер голову рукой и, улыбаясь, посмотрел на Блэйка, что порол знатную чушь с серьезным видом. Сюда бы тех, кто его знал. Наверняка грохнули бы смехом, да так, что стены Кривого Рога дрогнули бы. Черный прищурился, одарил чародея с южными корнями и легким акцентом вызывающим взглядом. В глазах отражался огонь камина.

— Да ты хоть сам понял, что сморозил, дурень? — откровенно подивился Альшат. — Ты вообще в курсе того, что здесь творится? Знаешь, сколько, черт возьми, наших положил Ингвар и его прихвостни? Ой, как безбожно ты отстал от жизни, мой дорогой друг. Ой, как прогнил за пять лет! А ты не думал, через что прошел твой Аскель? Не думал, что Асгерда уже нет? Тебе безразлична эта баталия? Ладно. Хорошо, пусть так. Но подумай о судьбах. Заберешь ты его, думаешь? А знаешь ли ты, что творит твой юный Сорокопут? Какие фортели выдает, сколько ингваровцев ложит? Не думаешь, что он пошлет тебя с твоим безразличием куда подальше, а потом кинется рубить Сотню, оправдывая конченую бесшабашность доротеевских рядов? Не дури, Блэйк. Он скажет, что пойдет на Виртанена, и ты послушно побежишь следом. Потому что я знаю это. Потому что ты это знаешь.

— Уверен, что у него столько власти надо мной?

— А иначе ты не рванул бы за ним через весь Север, — поставил точку Персифаль и встал из-за стола, хлопая по плечу чародея. — Доброй ночи, Ифрит. Извини, но я дьявольски измотан, чтобы убеждать тебя в твоей зависимости от мальчишки до утра. Обдумай мои слова. И не злись, потому что я прав.

Реввенкрофт и не злился, потому что признал правоту. Какая уже разница, кого убивать? Какая разница, куда идти, когда им не видать покоя до тех пор, пока Сотня вершит свое правосудие, вырезая чародеев не хуже бубонной чумы? Да, определенно, он попробует отговорить парня от продолжения этой самоубийственной затеи, но если тот усомнится, если тот поколеблется, то пойдет с ним. Не важно, куда. Не важно, зачем и как дорого то будет стоить. Разве не должно быть в любви немного жертвенности?

Пожилая хозяйка уснула, выронив спицы и незаконченную рукавицу. Он был здесь один — оставшийся безо всего чародей — дезертир, убийца и мужчина, избегающий теперь женщин. Где-то там, сгибаемые морозным ветром, бредут ребята Доротеи, которая сама, не ведая усталости, дико улыбаясь улыбкой упырицы, ведет их в ночи к мосту над рекой Висперн, которую мороз сковал тончайшим, острым, как бритва, льдом, что не выдержит веса даже дворовой шавки. Скоро все решится. В Йольскую ночь Аскель будет с ним.

Гул ветра перебило истошное ржание Мракобеса. Ифрит встрепенулся, не успел подняться из-за столика, чтобы проверить вороного титана, как дверь с грохотом отворилась под ударом ноги.

В Кривой Рог по одному входили мокрые от снега, злющие, как волки, люди. Впереди, ругаясь и фырча, словно кошка, шла коротко остриженная поехавшая магичка. Силуэты входили один за другим.

Блэйк вышел из-за стола, не поверил собственным глазам, ведь там, во мраке, подсвеченном слабым светом горящего камина, брел в Рог последний — совсем невысокий, сутулый.

Он хотел броситься к нему.

Не успел.

Кинулся обратно темной стрелой.

— Сотня! — донесся со двора крик.

Чародеи хлынули во двор. Доротея страшно ругалась, и сердце черного колдуна пропустило удар.

========== Глава десятая: «Фельсфринский мост» ==========

«Мир рухнул,

Свет меркнет.

В грязь знамя,

Мной проигран этот бой.

Боль гложет,

Месть греет,

Смерть манит,

О, зачем я еще живой?»

Esse, «Это зря».

— Сотня! — донесся со двора крик.

Чародеи хлынули во двор. Доротея страшно ругалась.

Блэйк, перевернув стул, бросился наверх, кидаясь за плащом и клеймором. Сердце билось чаще, чем стучали копыта ошалевшего оленя, он стрелой вылетел во двор, и в это время свора Доротеи успела влететь на коней и рвануть вкруг Рога, к дороге на Фельсфринский мост, что находился в неполной версте от постоялого двора. Мракобес, избивая копытами воздух, дико ржал, мотал черной головой, плясал на месте, беснуясь от нарастающей концентрации магии. Даже в ночи было видно, как всадники, страшно горланя, несутся по белому снегу, поднимая на воздух сухие мерцающие ворохи — кристальные иглы. Сотня приближалась. Сотня настигала черной массой, и остатки доротеевской шайки не могли с ними тягаться, однако, будучи напрочь отбитыми, слабо дружащими с головой, со здравым рассудком, непременно норовили кинуться в перепалку, если не смогут сбежать.

«Не успеют, — повторял чародей, затягивая ремни, седлая вороного титана, — они попросту не успеют. Сотня начнет резать их… Их слишком мало…»

Ингваровцы разбились, пошли вокруг Кривого Рога, и на двор неслась пара карателей, стегая лошадей. Ифрит, разворачивая Мракобеса, швырнул коней Виртанена импульсом, перевернул их, кидая в снег, и, ударив крутые бока исполина, кинулся за Сотней и Доротеей, чудовищно быстро настигая неуловимые тени, поднимая на воздух мерцающий снег. Плевал он на то, что пророчила девочка-видение, знал, что не станет благородно оставлять жизнь всадникам. Либо он — либо они. Другого не дано. Понятия добра и зла были живы только в красивых сказках, и чародей знал: здесь нет места для размышлений о правильности поступка, здесь нет места милосердию. Каждый борется за собственную жизнь любыми способами. Цель оправдывает средства.

Морозный воздух врывался в легкие, он едва мог рассмотреть те черные тени, что неслись вперед, отчаянно стегая слабых лошадей, еще не бросаясь магией. Колючие снежинки царапали лицо, потоки ветра сбивали, но Мракобес, похрапывая, бешено несся следом, настигая сотенцев. От воя потоков свирепого воздуха, от грохота амуниции, от криков и воплей закладывало уши. Все смешалось в массу, в черный клубок собак, что стремились перегрызть друг другу глотки и упиться кровью. Впереди раскинулась чахленькая роща, пробившая земли у тихой реки Висперн. Возбуждение и адреналин накатывали, накрывали, топили. Ифрит знал, что сейчас ему сорвет голову, и тени мыслей о ценности жизни выбьет из сознания. Знал, что, едва почуяв кровь, начнет рубить и жечь. Думы о последствиях придут позже. Ему было не принципиально, кого лишать жизни, когда в пятистах шагов от него гнал Аскель, отчаянно пытаясь вырваться из цепких когтей ястребов Виртанена.

И злость царапала сердце бешеной кошкой.

Мракобес хрипел. Слезящимися от бешеного ветра глазами Блэйк видел, как первый всполох окрасил непроглядный мрак ледяным светом, как тени ингваровцев стали более отчетливыми, резкими, страшными. Их было слишком много. Слишком много на горстку колдунов, к которой себя успел причислить черный. Учитывая то, что в тех рядах была и девчонка с паршивым луком — можно было ползти на коленях к ногам Сотни, умоляя убить быстро и без мучений, но Доротея будет поднимать шерсть дыбом и скалить заточенные зубы, слепо кидаться до тех пор, пока из ее тела не выбьют душу. Они были напрочь лишены здравого рассудка.

Впереди послышался вой. Человеческий вой. Каратель, замахнувшись глефой*, на полном скаку настиг конного и снес его с седла в ворохи снега, срубая, словно пшеничный колос. Срубленный душераздирающе кричал, руками пытался удержать в себе внутренности, но снег пропитывался кровью, и человек, зажмурившись, упал ничком. Ингваровец молча выдрал из тела лезвие и рванул вперед. В рощу. В рощу, в которой свершилось многое.

— Пошел! — горячо крикнул чародей, огрев бок Мракобеса плоской частью клеймора.

Конь мотнул головой, набрал скорость, махнул быстрее, и с морды хлопьями летела пена, попадая на развевающийся мрак хозяйского плаща. Впереди все полыхало, гремело, звенело. Сотенцы столкнулись с доротеевскими, смешались в кучу, ощерили пасти, пугая клыками.

Глефист упал первым.

Блэйк вошел в раж, разогнал титана до пределов и на полном лету снес голову с плеч карателя, еще несколько мгновений назад положившего одного из своры. Черный скрылся во мраке раньше, чем патлатая голова свалилась в снег, а с лошади, застряв ногой в стремени, свалилось тело, фонтанируя пульсирующей в такт сердечным сокращениям кровью. За Мракобесом разорвалась земля, хилое деревце с корнем было выдрано из почвы, подброшено на сажень в ледяной воздух. Слева, накаляя пальцы очередным заклинанием, пер по снегу пеший каратель.

Ифрит повел титана кругом, вывернул кисть. Глаза лихорадочно блестели цветом полной призрачной луны, сияющей аспидной ночью на беззвездном небе. Чары ингваровца, содрогнувшие воздух, волной рванули на черного, перебили грохотом крики и скрежет железа, лязг тяжелой амуниции. Отразились от невидимого барьера, шарахнув с такой силой на сотенца, что тот, впечатавшись в ствол крепкого дерева, замер, забрызгав кровью борозды старой сморщенной коры. Бросив коня, с шипением опустив клеймор в ножны, чародей, утопая в снегу, что едва не доставал колен, быстро пошел на выход к мосту. Пошел на дикие крики Доротеи, потерявшей голову от восторга перед убийством.

Стрела просвистела прямо перед носом, вонзилась в ствол ивы, со звоном замерла. Во мраке кустов, скрываясь в голой бузине, стоял невысокий силуэтик человечка с луком, натягивающего тетиву.

— Свой, — рявкнул колдун, поднимая руки, — я на твоей стороне!

Силуэтик завел руку дальше, так, что жесткое перо стрелы касалось кожи у уха. Человечек метил в Блэйка, не моргая.

— Сучья девка, я свой! — взбесился Ифрит. — Я убью тебя, если спустишь тетиву!

Но она не испугалась смерти. Не поведя бровью, разжала пальцы, и стрела с тихим свистом разрезала морозный воздух.

В снег с пробитым навылет горлом упало тело, конвульсивно дергаясь несколько мгновений, меся пальцами белоснежную роскошь, не запятнанную алыми вишенками крови. Блэйк, признательно кивнув, сорвался вперед. Темный силуэтик, вынимая из колчана стройных палачей, спускал тетиву раз за разом, сваливая ингваровцев точными ударами — в сердце, шею. За оградой голых деревьев мелькали тени. За оградой голых деревьев гудела магия и сыпались десятками заклинания. Доротеевские держались. Доротеевских было слишком мало против вооруженного до зубов отряда, высланного Виртаненом по их проклятые души.

Чародей не успел среагировать. Его попросту снесло пылающей волной, впечатав спиной в поваленное дерево. Блэйк глухо охнул, схватил губами воздух, рефлекторно сжав до боли руки. Перед ним, расставив ноги, стоял древний старик, держа иссохшими руками магию за хвост. Его испещренное глубочайшими морщинами лицо было похоже на кору дерева в свете полыхающих огнем рук. И кисти его, покрытые узлами фиолетовых вен, на удивление не дрожали.

Ифрит встал на ноги, отстегнул плащ и сбросил в снег клеймор. Сложил в сложном жесте пальцы и, поднимая ворох снега, сорвался на давно пережившего все пределы ингвароца — сгорбленного и маленького старика с побелевшими от древности глазами.

Ни одну книгу нельзя судить по обложке.

Старик, душа в котором держалась на честном слове, чертом ушел от огня, в пару шагов зашел за спину чародея и атаковал, едва не настигая проворную обученную цель.

Он и Реввенкрофт сцепились, сотрясая занесенную снегом землю партиями чудовищных чар. Высокая тень кружилась вокруг сгорбленного мага, выбивала пламя пальцами, жестами рук, бросала всем корпусом, пытаясь настигнуть неуемного безбашенного сотенца целыми сериями сокрушительных заклинаний. Тень едва успевала выкручиваться от контратак, кидалась из стороны в сторону, рывками уходила, избегая удара, и била со спины. Все — тщетно. Пламя обходило стороной, промахивалось, отражалось и жгло в обратную.

Старик согнулся почти до земли, вскинул руки, и огонь змеей выскользнул из сухих уродливых кистей, заключил черного в горящее кольцо, что медленно сужалось, норовя превратить в горстку пепла.

Знакомый свист резанул слух, рассек воздух. В висок древнего вошла стрела, застряв в черепе.

Блэйк ошарашенно смотрел на то, как страшная рука взмыла вверх, сжала тонкое древко и вырвала с наконечником, отбрасывая в белоснежный наст. Девчонка глухо вскрикнула, трясущимися пальцами натянула тетиву снова и пустила хрупкую смерть в шею.

Старик, не меняясь в лице, даже не шелохнулся. Повел рукой, и шипящее огненное кольцо стало сужаться вокруг чародея быстрее, так, что по телу пошел смертоносный жар, а с виска соскользнула капля холодного пота. Магия отказала ему. Он чувствовал ее громаду в себе, ощущал, что может поднять на воздух землю, вырывая с корнем деревья, сваливая карателей одного за другим, но пламя не подчинялось ему.

Кольцо почти касалось ткани одежды. Ифрита буквально парализовало, но древний не ликовал, не злорадствовал. Его иссушенное, изуродованное глубокими морщинами лицо вообще ничего не выражало. Было бесстрастно и мертво. Как мрамор лика девочки-видения, что пришла к нему в глубокой ночи в густых и пугающих лесах северных земель.

«Это конец… Сволочная малышка была чертовски права…»

Но кто же он такой, как не «променявший душу на удачу» человек огня и жара? Кто же он такой, как не «променявший душу на удачу» Блэйк Реввенкрофт?

Летя на белом, как саван, коне, хрупкая девушка с короткими черными волосами на полном скаку насадила старика на легкое копье, пригвождая к земле. Слетев с длинноногого животного в снег, кинулась к ингваровцу, поднимая аккуратные руки.

Голову древнего разбило в месиво мощным импульсом. Белое лицо черноволосой забрызгало кровью. Старик все еще сыпал заклинаниями, мельтешил уродливыми кистями, бился по земле змеей, но не настигал живых. Кольцо вокруг чародея распалось, превратилось в искры, мигом гаснущие в холоде.

— Селеста!

Черноволосая повернула голову, замерла на месте. Древний, колотя руками заснеженную землю, дергался. Одежда на сотенце загорелась.

Блэйк настиг девушку, вложил в ручку серьгу с бирюзой.

— Ален Майер жив. Он скоро найдет тебя.

По белоснежным щекам хрупкого создания покатились чистые слезы, мешаясь с каплями крови старика. Влажные дорожки заблестели на коже, Селеста всхлипнула, сжимая в пальцах заветное колечко. Ифрит, воспользовавшись моментом, застегнул плащ и закинул за спину полутораметровый, блестящий парадными ножнами клинок. Всматривался во всполохи у моста и приметил, что лучница перебежками направлялась во мрак.

— Уходите, пожалуйста, — проговорила черноволосая, не отнимая от груди руку, в которой сжала серьгу Алена. — Это Каратель. Скоро он найдет новое тело, восстановится… Спасибо Вам. Спасибо Вам, господин!

— Квиты, — бросил чародей и бросился к мосту. Он почувствовал, что может многое изменить в этом бою. Понял, что Доротея взяла под крыло отбитых зеленых колдунишек, самым старшим из которых вряд ли можно было дать тридцать — потерявшие наставников адепты, сбившиеся с пути. Без сомнений, он был могущественнее кого бы то ни было из сражающихся у Фельсфринского моста. Проигрывал лишь тому Карателю — ингваровцу, что ломал логику и понятия Реввенкрофта о законах магии.

Доротея, скаля сточенные в клыки зубы, билась в ближнем бою, кидаясь на сотенцев, как бешеная собака — с рыком, злостью и завидной скоростью. Она отжигала меж нападающих — неуловимая, быстрая, юркая и безбашенная, лишенная осторожности и наполненная до отказа адреналином и чудовищной выносливостью, силой, скоростью. С ног до головы покрытая кровью, полосовала сконцентрированными в лезвия чарами, подрывала убитых, наводя ужас на живых. Она истерично смеялась. Не было той битвы, в которую пошла бы стриженная упырица, не закинувшись лошадиной дозой алкоголя и наркотика. Поехавшая была одной из самых жестоких. Самых отчаянных, не ведающих страха, не замечающих боли.

С моста, несясь верхом на лошади, мчался на Блэйка очередной самоубийца, вояка в возрасте, что держал тяжелый эспадон**. Чародей не стал исхитряться: пригнулся в последний момент, уворачиваясь от горизонтально летящего к шее клинка, и описал клеймором широкую дугу, подрубая суставы лошади. Та, взвизгнув, повалилась на передние ноги, кувыркнулась через голову, и рубака, едва не рассекая себя своим же оружием, вылетел в снег, тут же подскакивая на ноги. Он держал рукоять обеими руками, завел эспадон за голову, проигрышно открываясь, и черный бросился на опережение. Просчитался: вместо того, чтобы разрубить карателя, полоснул сталью о сталь, высекая живые искры. Отскочил назад, вставая в оборону. Он знал, что мужчина не продержится долго: коренастый ингваровец не был обучен профессиональной рубке, знал пару элементов, но его подводил один простой факт. Не на того пошел. Не знал, кто учил его финтовать клеймором.

Его погубила глупость. Глупость и незнание простейших обманных маневров.

Черный чародей выждал, когда сотенец пойдет в наступление, замахнулся горизонтальной подковой справа, якобы стремясь разрубить его, но, вывернув кисть, так просто свалил его детским переходом удара в связке. Свалил финтом, направляя удар справа, обходя клинок ловким жестом и динамично нанося удар в висок. Уже слева.

Эспадон выпал из рук, оставляя глубокий след на снегу. Рубака, не выдержавший в схватке и минуты, упал боком, завалился на спину и быстро стих. Блэйк лишь тряхнул клеймором, смахивая кровь, привычным движением опустил его в ножны и толкнул ногой безжизненную теперь руку всадника Сотни. Мертвого всадника Сотни.

Существуют те вещи, которые нельзя изменить или предугадать. Те вещи не зависят от желаний и возможностей, они просто есть. Носят имя Фатум или попросту Судьба. Носят имя Предназначение. Предначертанное. Они происходят, не взирая на последствия. Происходят, перечеркивая жизни и круто поворачивая события.

В глазах Блэйка полыхнула молния. Он знал эту магию. Знал, потому что сам обучал ей когда-то давно, на холме, мальчишку восемнадцати лет. Та молния вырвалась из пальцев чародея, что стоял на мосту перед парой ингваровцев — тоже колдунов, готовящих нечто смертоносное.

С порывом ветра сорвался и снег. Редких снежинок стало больше, за доли мгновений их число росло, перерождалось в полчище, секущее кожу. Скованная тончайшим льдом Висперн покрывалась новым слоем. Белела.

На Ифрита чертом налетел всадник Сотни, едва не сбил с ног, закружил, пытаясь свалить магией. Оставлял на месте, когда так нужно было ударить в спину паре на мосту, чтобы освободить путь и выдать себя перед парнем. Слова девочки-видения оживали. Слова девочки-видения гремели в сознании, ломая черепную коробку.

Очередной разряд молнии прошел мимо, ударил в лед, и тончайшее зеркало лопнуло, а черные воды хлынули под мост, зловеще шепча тяжестью. Ингваровцы атаковали. Молодой чародей едва успевал, и его наставник был бессилен: только успевал краем глаза наблюдать за ним, чтобы не потерять из виду. Всадник Сотни едва не зацепил Реввенкрофта призрачно-зеленым всполохом, вернулся в исходную позицию, накинулся снова. Накинулся, и напоролся на ходовый импульс, что сплющил его и вбил в снег.

Блэйк развернулся, замахнулся в сторону моста; глаза побелели полностью. Руки, поднятые на уровне плеч, сыпали рыжими искрами. Сейчас волна концентрированной магии вырвется из напряженных пальцев, в мгновение настигнет карателей и превратит их в живые факелы, которые свалятся в воду, сейчас…

Поднятые в знакомом жесте руки парня опустились. Пара стрел, тихо просвистев, нашла живое тело, и каратели сорвались. Добили чарами, безошибочно настигнув открытую мишень, ноги которой дрогнули, подкосились, не выдержали. Сверкающая полоса разорвала воздух, ударила в грудь. Напрямую. С чудовищной силой.

Чародей не вскрикнул. Свалился с моста, с высоты в семь футов. В ледяную черную воду.

Ифрит не набрасывал варианты и не считал ходы. Поджег колдунов и как сумасшедший бросился к реке, сбрасывая на ходу плащ и ножны. Не думая, с разбегу нырнул в ледяную воду, морозную настолько, что та обжигала. Гул сражения глухо доносился до него сквозь толщу вод. Он не сразу смог схватить рукой идущее на дно тело, в лучшем случае потерявшее сознание. О худшем он не хотел думать. Не верил в худшее.

Рука едва ухватила его за ворот дублета, рывком потянула на поверхность. Видны были над поверхностью горячие всполохи, волны огня, разряды молний и красивые всплески, напоминающие цветом малахит трав под лучами летнего солнца. Сердце обливалось кровью. А на поверхность он тащил безвольное тело, что, возможно, уже потеряло жизнь.

Первым, что Блэйк увидел на заледеневшем берегу, была фигура лучницы. Лучницы, у которой по некрасивому лицу, освещаемому беспрестанно горящими в ночи чарами, градом катились слезы. Она, тем не менее, не растерялась. Бросилась к выбирающемуся колдуну, приняла тело и потащила от воды, не обращая внимания на ужасы бойни и возможность умереть от заклинания. На ее глазах, что плохо видели от слез, высокий черный мужчина, с которого текли ледяные ручьи, бросился к парню, склонился к неподвижной груди в попытках различить сердцебиение. Он что-то бессвязно шептал, связно ругался. Все еще владел собой, потому что нахлебавшийся воды парень, кажется, все еще жил. Потому что легкие не успели наполниться речной морозной влагой. Мужчина зло прошипел, поднял тело под спину и принялся за торчащие из молодого чародея стрелы. Одну — в плече. Вторую — в бедре.

Лучница не сдерживала всхлипов. Бросилась к нему, хватая бездвижную холодную руку. Прижала к мокрой от слез щеке.

— Не лезь! — рявкнул Ифрит, отламывая обагренный наконечник стрелы и вытаскивая ее за хвостовик, увенчанный пестрыми перьями, тут же останавливая магией открывшееся кровотечение.

— Ты ведь колдун! — зарыдала в голос девчонка, не отпуская руку, — ты можешь помочь!

— Заткнись, девка! Заткнись, говорю тебе!

Лучница задыхалась. Лучница не отпускала руку и касалась мокрых, прилипших ко лбу коротких темных прядок парня.

Блэйк щелкнул пальцами, выпаривая воду из одежды. Бой грохотал за мостом, сотрясая землю, вой и крики не утихали. Кажется, слова Селесты сбылись. Каратель поднялся из мертвых и настиг остатки доротеевской своры. Каратель бесстрастно убивал.

— Живо тащи мой плащ и оружие, — прошипел черный, судорожно растирая шпинелевый медальончик. Отдаленное ржание коня тут же резануло слух, перебило вой и лязг. — Шевелись, соплячка!

Девчонка кинулась к вещам, послушно протянула страшному человеку то, что он просил, стараясь не смотреть в его чудовищные глаза, от созерцания которых мороз бежал по шкуре. Она не могла успокоиться и прийти в себя. Она была в истерике.

Вороное чудовище, поднимая колючие ворохи, слепящие глаза, пробиваясь черным монолитом сквозь разбесившуюся пургу, примчалось к жуткому хозяину, мотнуло головой. Хозяин же, закутав потерявшего с внешним миром связь парня в собственный плащ и подняв его на руки, словно тот ничего не весил, взобрался в седло, удерживаясь на беспокойном монстре.

— Я не позволю его забрать! — прокричала девчонка, поднимая на чародея лук с натянутой тетивой. Ее руки колотила нервическая дрожь. Стрела ходила ходуном.

— Только попробуй, — предупредил Ифрит, — и я выбью из тебя душу. Только рискни.

Лучница бросила оружие, сползла в снег. Закрыла лицо руками и сжалась в маленький беззащитный комок, а ее плечи крупно вздрагивали.

Всадник развернул Мракобеса, ударил его, пуская в крупную рысь — максимальный темп по глубокому снегу через страшную метель. Парень был бездвижен. Свалился бы вниз, если бы не надежно удерживающая его рука. Блэйк знал только одного человека, что мог помочь Аскелю. Знал, где его искать. Мог успеть, ибо Мракобес не знал устали и пер даже в ломающий ребра мороз, тараня снежные заносы. Яркий огонек освещал мрак и вел вперед. Была глубокая ночь…

И он не сразу понял, что девчонка бросилась следом. Наращивал темп, но ее мерин гнался по глубоким следам. Хвостом бежала чья-то лошадь. Лошадь, что, по всей видимости, принадлежала молодому чародею.

Вечный Огонь, разгоревшийся на доли секунды, вновь едва теплился.

Страшная пурга отчаянно пыталась сбить с пути и обрести на страшную гибель в белом плену…

Но черный колдун гнал в Горелесье. Черный колдун готов был приставить нож к горлу того, кто мог спасти Аскеля, жизнь в котором после прямого попадания чар держалась на последней ниточке.

Комментарий к Глава десятая: «Фельсфринский мост»

* - Глефа - я б сказал, что это лезвие на палке, но глефа есть оружие для ближнего пехотного боя, состоящее из полутораметрового древка и наконечника по типу фальшиона. (Меж тем фальшион - клинок с выгнутым лезвием, заточенным с одной стороны)

** - Эспадон - тяжелый рубящий меч, предназначенный для работы исключительно двумя руками. Вообще-то ими орудовали дяди роста выше среднего, крепкие и сильные мужики, мастерски машущие железкой, но что вышло, то вышло.

========== Глава одиннадцатая: «Хозяин леса» ==========

«Забытые практики зачастую перечеркивали наши понятия о современной медицине. Мы собственными глазами видели, как творили чудеса полуслепые отшельники, изуродованные возрастом и ревматизмом. Будучи незнакомыми с азами прикладной хирургии, они проводили тончайшие работы! А мы, элита лекарского искусства, разводили руками… Нет, было что-то не от мира сего в способностях друидов и знахарей.»

Катрин Шеат. «Заметки о любительских практиках».

И если Рагну, одетую в грубые, но теплые меха, сгибало морозным ветром пополам, то тот черноволосый и страшный человек в легких черных одеждах — длинных, до щиколоток, напоминающих котту* — лютого холода не ощущал вообще. Он молчал, удерживал рукой бессознательное тело, болтающееся в седле, словно покойник в петле, и изредка охаживал бок чудовищно огромного коня легкими ударами плетки, подгоняя по глубокому снегу.

Юная лучница прижималась к шее мерина, пытаясь укрыться от пурги, едва поспевала следом — глубокие рытвины быстро заносило, и ее скакун с трудом нагонял вороного исполина, не чуящего усталости, таранящего заносы. Завершала эскорт запряженная лошадь без всадника, что то и дело взвизгивала. Блэйку оставалось только мысленно проклинать эту ночь, Сотню, Виртанена и в особенности настырную девчонку, увязавшуюся следом. При одной мысли о том, что Аскель успел с ней натворить много чего интересного и увлекательного, желание прирезать девку возрастало. При одной мысли о том, что виноват в этом был не кто иной, как он сам, хотелось выплеснуть злобу чем-то истинно страшным и пугающим, а потом влезть в петлю.

Они преодолели полторы версты, и только тогда слух сквозь пургу перестал улавливать грохот взрывов, а пальцы боле не кололо от лютой эманации, бьющей по вискам отбойным молоточком.

Грудью Ифрит слабо ощущал, что парень еще подавал признаки жизни — едва заметные, смутные, но дающие надежду на то, что не все еще потеряно. Немножко времени. Какой-то неполный час, и он найдет хозяина здешних лесов, попросит о помощи, а если тот откажет, то заставит помочь. Ему было безразлично, какими методами. В темноте и мраке собственного плаща он едва мог рассмотреть побелевшее лицо, но отмечал, что то успело заметно измениться. Не понимал, в каких именно чертах, но оно было иным. Искаженным смертью, что стучала в дверь, вероятно…

Петляли по Горелесью. В громадах древних чертогов пурга не ощущалась столь сильно и метель казалась всего лишь снегопадом, однако деревья, пропускающие через свои черные и плотные стены белые крупные снежинки, истошно и страшно гудели, качая многотонными стволами, что уходили в ночное беззвездное небо, затянутое пеленой одичавшей пурги. Молчали волки, прятались в логовах, склоняя морды перед разбушевавшейся стихией, жались друг к другу в попытке согреться и скулили от сгибающего голода, что беспрестанно тревожил их сознание. Даже лесные духи вроде леших и Стражей прятались где-то в непроглядном мраке, таились в забытых берлогах, в заросших кустами оврагах, куда не пробиться человеку.

Горящий огонек освещал путь, бросал свой белый свет на кроны деревьев, а те оставляли на снегу страшные черные тени, что длинными ведьмиными пальцами касались чистого наста, тревожа лесную красоту. Мракобес храпел, тащил на спине удвоенный вес, высоко поднимал ноги, преодолевая глубокие сугробы. Рагна, сжав зубы, не отставала и буравила взглядом чародейскую спину, дрожа то ли от дикого холода и бешеной метели, то ли от животного страха перед тем, кто сидит на вороном коне и тащит парня, который и неизвестно, жив ли вообще. Блэйк чувствовал этот взгляд, излишне злился, но не срывался на девчонке по одной причине: она буквально спасла его жизнь, пристрелив подкравшегося ингваровца, коему ничего не стоило снести его голову. Блэйк подгонял коня, пальцами свободной руки потирал висок, пытаясь унять боль. Боль не утихала, но его глаза снова страшно заблестели странным, отталкивающим белым блеском, и он мог прочесывать местность, выискивая следы живого.

Рыжим светом горело множество петляющих волчьих лап, топтавших снег еще сутки назад, свежие, вечерние, что принадлежали лисице, линеечкой уходили в лесную глушь. Горели крохотные лапки невесть откуда взявшихся птиц, видно было, как пылали огромные, с конскую голову, страшные лапы Стража, который брел по Горелесью не меньше трех суток назад. Совсем тусклыми были оленьи копыта, рывшие тогда еще тонкий наст не меньше двух недель назад. Он различил уже не менее дюжины следов, но одного не мог увидеть: следов человеческих. Ночь умрет через несколько часов. Они брели в поисках того, кто мог помочь, уже достаточно долго, а Аскель не восстанавливался. Ифрит вообще сомневался, была ли сейчас в нем хотя бы жалкая крупица магии. Хотел бы дать ему необходимое, но тот трюк не проделать в одиночку. Принимающий был без сознания.

Парень дрогнул, и сердце чародея на мгновение остановилось. Он тут же остановил коня, замер, но услышал только слабое, болезненное дыхание. Едва откинув край плаща и стянув зубами перчатку, коснулся лба. Кожа была холодной. Кожа напоминала безжизненный мрамор, и его пугали эти непроизвольно возникшие ассоциации.

— Что случилось? — придушенным слезами голосом спросила лучница, почти поравнявшись с черным всадником.

Но всадник не ответил. Пустил Мракобеса крупной рысью, заставляя пробивать заносы и идти вглубь Горелесья. Он судорожно, отчаянно искал человеческий след и отчетливо ощущал, что ему на самом деле плохо от панического страха перед смертью адепта. Отчетливо ощущал, что скоро совсем потеряет голову и начнет неадекватить, схваченный ужасом за самое сердце.

Исполин петлял, объезжал массивные деревья, начинал медленно уставать. И неудивительно: любая другая лошадь протянула бы ноги еще несколько часов назад — в том бешеном забеге к Фельсфринскому мосту по сугробам, через потоки воющего морозного ветра.

«Держись, парень! Держись! Совсем немного!» — повторял одно и то же Ифрит, едва ощущая жизнь в холодеющем теле. Мороз лютовал, злорадствовал, сгибая Рагну пополам, заставляя ее ложиться на конскую шею. Мороз трещал ветками, перепрыгивая с дерева на дерево, и страшно было представить, что он был даже не йольским. Скоро зима станет еще суровее, злее, беспощаднее, и тогда даже самые теплые меха не будут согревать тело, спасая от страшной участи: смерти в белоснежном плену… Вороной титан шел медленнее, тяжело хрипел. И паника завладевала чародейской душой.

Что, если он привезет уже мертвое тело? Как вообще можно смириться с тем, что его адепт попросту не выдержит, попросту… сломается? Душа покинет его, и Блэйк будет держать холодного мертвого парня, что пал в последнюю минуту. По капризной воле капризного случая.

Он почти отчаялся, как заметил краем глаза свежий, лишь недавно занесенный пургой след. Не поверил собственному зрению, что в былые времена подло подводило и оставляло, но теперь… нет, теперь оно не лгало. Ибо там, на спуске с лесной возвышенности, он отчетливо видел человеческий след, который мог принадлежать лишь одной душе во всем Горелесье. Коснувшись пальцами артерии адепта и убедившись в том, что тот еще жив, тронул Мракобеса, заставляя его — вымотанного до отказа — переть дальше, разбивая в снежную пыль заносы. Хозяин леса не мог уйти далеко. Так не должно быть.

Была глубокая беззвездная ночь. Гудели стволы деревьев, шумели хвойные припорошенные лапы, и тучи грозно смотрели на белые земли бескрайнего Севера. Мороз, треща, несся по верхушкам кедров. Издевательски посмеивался в колючую бороду, что звенела тысячами льдинок. В заросшем овраге, в самом сердце Горелесья, переходящего в Северные Копи, Блэйк наконец нашел искомое. Нашел косой домишко, крытый кедровыми лапами — темный, заросший, старый, ровно как и его обладатель. За затерянным в стенах леса жильем, в метрах двухстах, чернели скалы, с которых, тихо шумя, падала извечно незамерзающая вода, стекающая в мелкое озерцо. В мутных окошках не теплился огонек лучины, из трубы тончайшей струйкой тянулся сизый дымок, уходящий в зимнее пасмурное небо. Пурга не стихала. Пурга мела.

— Следи за лошадьми, — тихо проговорил чародей девчонке, с трудом сползшей с пепельного мерина. Проговорил и спрыгнул в снег по колено, принимая на руки бездвижное тело — холодное и едва живое. Столь ценное и хрупкое.

Ифрит выдохнул, ударил носком сапога в прочную, повидавшую виды дверь. Не услышав ответа, ударил снова — ощутимее, сильнее. Теряя последние крупицы самообладания. Из домика послышалось ворчание, шарканье ног, та тяжелая поступь старого человека. Дверь с тихим скрипом открылась, и на порог, складывая ну груди руки, вышел седобородый, высокий, мрачноватого вида друид. Повисла гробовая тишина. От усталости и волнения ноги едва держали Рагну.

— Черт бы тебя побрал, — пробурчал старик, хмуря брови. — Я же говорил тебе, говорил, дурная ты кровь, не ищи меня. Чего забыл?

— Помоги, — прошептал чародей, — он умирает, Стиг.

***

Друид молча пропустил его в жилище, высота потолка которого не позволяла встать в полный рост. Метнулся к свече, высек искру, разжигая фитиль, и пальцем указал на стол, с которого тут же сгреб сухие травы и пару увесистых пыльных фолиантов. Чародей, опустив парня на грубую и жесткую поверхность, звонко щелкнул пальцами, и одна из комнатушек приобрела отчетливые очертания в теплом свете четырех светочей, левитирующих под низким потолком. Плащ свалился на деревянный пол с характерным звуком. Только теперь руки Блэйка колотила мелкая дрожь.

— Быстро и по делу: что с ним?

— Очень мощная магия, — тут же выдал чародей, и мрачноватый хозяин чертыхнулся. — Получил чуть больше двух часов назад… И стрелы. В плечо и бедро. Я вытащил их, не думаю, что повреждены кости…

— Здесь я определяю степень повреждений, — жестко прервал его друид. — Иди, за хатой есть крытый загон. Заведи лошадей и, ради Богов, пусти сюда девочку. Не перечь. Давай, давай, братец, тут я руковожу! Никуда твой мальчишка не денется. Живучий, как черт. Если ты смог дотащить его до меня, то оклемается. Иди. Я приготовлю необходимое.

И младший смиренно подчинился.

Без слов вышел наружу, молча указал лучнице на хату, беря под уздцы ее взмыленного пепельного мерина, спина которого уже покрылась тонким слоем снега. Он дрожащими руками распрягал одно животное за другим, а когда дело дошло до увязавшейся следом кобылы, не нашел сил, чтобы ругаться. Рыжая, с белой проточиной на морде лошадь была ему знакома. Он уже видел ту чертову скотинку, на которой, прижавшись к стройной шее, летел тогда Аскель, тогда, когда Хантор и Давен еще были рядом, а Сотня перебила добрую часть доротеевской своры, оставив в живых по счастливой случайности лишь юного Алена. Кобылка покладисто позволила стащить с себя седло и уздечку, расправить на шее огонь стриженной гривы. Он не стал рыться во вьюках. Почему-то не мог себе позволить прикоснуться к… чужому? Пожалуй, так. Ифрит был далек от двадцатипятилетнего парня.

Мракобес укоризненно прожигал хозяина глазами-плошками, но короткую ласку все-таки принял, чуть вздрогнув, когда рука прошлась по массивной шее. Исполин устало толкнул мордой в хозяйскую грудь, замер. Было что-то слишком разумное в этом норовистом коне. Было в нем что-то необъяснимое, и чародей дорожил этим вороным титаном. Но лошади лошадьми, а себя нужно пересилить и вытащить с того света адепта, а потом, дождавшись того часа, когда он очнется, поговорить о многом. Вымолить, в конце концов, прощение. И он решился. Даже будучи смертельно измотанным, собрал волю в кулак и вернулся в хату, где друид стоял над раздетым по пояс телом — истощенным, покрытым чернильными синяками и бледным, как смерть.

Стоящая у стола Рагна, стирающая с заплаканного лица слезы, была отправлена стариком в сенцы. Блэйк поражался тому, сколько власти и силы было в голосе и интонации старшего брата. Он был крайне убедителен, и лучница, тихо всхлипывая, не сказав и слова против, покинула комнату. Друид закатал рукава. Выдохнул.

— Дело дрянь, — честно признался Стиг. — Мальчишка отхватил по первое число. Здесь не обойтись без целительных чар, и тут-то без тебя не обойтись, братец.

— Я не умею исцелять раны, — прозвучал надломленный голос. — Я всего лишь убийца.

— А теперь утри на морде слезки и соберись! Мне нужна твоя Сила. В качестве проводника я буду искажать и перенаправлять твой поток, но, Блэйк, это не останется без последствий… Возможно изменение стихийности его чар, внешние метаморфозы, даже провалы в памяти. Ты понимаешь, о чем я? — чародей кивнул. Ему было безразлично, по сути. Главное, чтобы жил. — Тогда начинай.

И минуты понеслись. Колдун, сжимая старческую руку Стига, аккуратно переливал Силу, и та, проходя через друида, медленно вторгалась в ослабшее, едва живое тело, залечивая страшные раны. Тот удар основательно повредил органы, сбил магические пути, и теперь их приходилось восстанавливать почти с нуля, вновь плести ту затейливую паутину, по которой бежала его сверхъестественная энергия, позволяющая по одному щелчку пальцев поднимать на воздух землю и высекать пламя из небытия.

Глубокой ночью спал мир, но в домике, над которым выла пурга, горел колдовской свет, и тащили с того света молодого парня две родственные души, в жилах которых бежала одинаковая по матери кровь. Старик молчал, шарил по холодной коже рукой, лавируя потоками, а чародей, готовый отдать адепту и собственную Силу, и жизнь, и душу, стоял на слабых ногах и не сводил глаз с изменившегося за пять лет Аскеля. Короткие темные волосы, почти наголо выбритый затылок, бледное лицо — все так же покрытое редкими веснушками, но огрубевшее, возмужавшее. В правом ухе красовалась серьга — серебристая тяжелая капелька. Он больше не наблюдал той добродушности и доверчивости, слабости, уязвимости. Он читал ожесточение и смертельную усталость. Улавливал нечто присущее тому зверю — легендарному Сорокопуту… и сокрушался еще больше. Вина лежала только на его плечах.

Молодой чародей дышал чаще, болезненно хмурил брови, но друид уверял, что это совершенно нормальная реакция. Парню было тяжело принимать чужую магию, в особенности столь тяжелую и темную, но тем не менее та шла ему на пользу, и организм медленно восстанавливался. По крупице. Словно огромная мозаика из элементов размерами с маковое зернышко. Худая грудь часто поднималась и опускалась, его начинало колотить, и чародей не скрывал собственного волнения. Нужно было видеть его лицо, когда с учащенным дыханием смешались и внешние изменения. Темные волосы начали седеть.

— Боги… Что за чертовщина, Стиг?

— Я предупреждал, — спокойно произнес старик, переводя шершавую ладонь на область колотящегося, как сумасшедшее, сердца. — Скоро все закончится. Переживет последний рубеж — выберется. Увеличивай концентрацию. Лей больше.

— Мы убьем его, — качнул головой черный.

— Не рискнем — умрет однозначно, — поставил точку друид, и чародей, выдохнув и прикрыв глаза, нарастил мощь. Он уже не смотрел на парня, бессильно опустил взгляд в пол, отдавая Силу под контроль брата, которому сейчас так не доверял, и тем не менее не мог иначе: не знал тех, кто еще смог бы сейчас побороться за ту хрупкую, висящую на волоске жизнь. До утренних сумерек оставалось не больше часа.

Пурга, лютовавшая за окном с самой ночи, медленно унималась, безбожный ветер стихал, и земли утонули под снежными заносами. Мороз уже не ощущался так сильно, и теперь в хате становилось теплее — жар не выдувало из покосившейся хибарки в лесной глуши, у подножий древних, пугающих чернотой и остротой камней Северных Копей, с которых падали незамерзающие, ледяные, кристально-чистые потоки воды.

В стенах шуршали мыши, и друидский котяра — огромное, лохматое и полосатое чудовище, тараща зеленые глаза, сверлил взглядом пустоту, выискивая серых проказников. В небольшой печи догорал огонь, и старик бы давно подбросил туда дров, но держал руку на горячей коже, покрытой испариной. Парень был на грани, горел огнем, часто дышал, словно только что пробежал несколько верст. Стиг видел, что в это время происходило с младшим братом, и знал, почему тот так реагировал, когда решался вопрос жизни и смерти молодого человека. Знал, но молчал — ему не было дела до пристрастий развращенного некогда властью и богатством колдуна, за которым он следил много, очень много лет. Ему не было дела до того, кого предпочитал и сам Аскель. Он был друидом и отдал свою жизнь служению силам всемогущей Природы. Отдал ей всего себя и считал своим долгом помогать всему живому.

Когда старик разжал чародейскую руку и с усталым вздохом смахнул с морщинистого высокого лба капли пота, все закончилось, и за мутным окном медленно начало сереть. Его ассистент, опираясь на стол, тяжело дышал, потирал пальцами висок, будто сжимаемый тисками. Когда Блэйк отважился взглянуть на адепта, тот был уже полностью седым. Темные волосы за несколько часов превратились в светлый пепел, но он, так или иначе, был жив. Глубоко дышал и был по-человечески теплым.

— Теперь им займусь я, — произнес Стиг, потирая переносицу. — Сейчас подлатаю его раны, отмою, и дело будет, что надо. Его жизни больше ничего не угрожает. Мальчишка крепкий. Шел бы ты спать, братец. Неважно выглядишь.

— Успею, — бросил чародей.

— Отсыпайся, пока можешь. Если он придет в себя раньше, дам тебе знать, — заверил его друид и опустил грубую старческую руку на плечо. — У нас впереди еще прорва времени.

Ифрит, недовольно нахмурив брови, все-таки к совету прислушался и, с трудом передвигая ноги, доплелся до немудреного ложа. Он провалился в глубокий сон сразу же, как только лег. Уже не слышал звона стекла, плеска воды и частого скрипа старой двери. Не слышал, как хозяин этих мест рвал полоски чистой ткани, чтобы перевязать сквозные раны в теле парня — благо, стрелы и впрямь прошли навылет через мягкие ткани, не потревожив кости. Он не видел, как измотанный за бессонную ночь старик кружился по хибаре. У него были свои заботы: следил за состоянием молодого человека, долго возился с лошадьми, которые требовали воды и сена, не давая покоя просящим ржанием. С полудня его заботы разделила и Рагна, заметно повеселевшая при первой вести, что Аскель жив и уже приходит в себя.

В свое время Давен преувеличил, когда сравнил семнадцатилетнюю девчонку с моровой язвой. Ее простое лицо не блистало красотой, было серым и невзрачным. Эти карие глаза, бледные губы, короткие и прямые ресницы. Тусклые каштановые волосы, заплетенные в увесистую косу. Низкий рост и неказистая плоская фигурка. Ничего необычного, только прирожденный талант к стрельбе, который не раз спасал ей жизнь. Друиду девочка понравилась: та не отставала и делила с хозяином работу, добывая с незамерзающего озера воду, выстирывая окровавленные вещи Аскеля, что не пришел в себя ни днем, ни вечером. Тем не менее дышал он ровно, сердце билось в умеренном ритме, не было никаких признаков простуды или чего-то еще в этом роде. Даже опухоль со сквозных ран начала спадать уже к ночи, коя не стала пугать ледяным ветром и страшной пургой.

К вечеру проснулся и чародей, созерцая идиллическую картину: в той самой комнате, сидя на низеньком стуле, его старший брат чесал некогда обмороженное ухо огромного, громко мурчащего кота, а Рагна в свете лучины орудовала иглой, приводя в порядок темную рубашку, которая была бы в пору только одному человеку. Человеку, который в данный момент все еще спал.

— Так и не пришел в себя? — сухо поинтересовался чародей, прислоняясь плечом к стене.

— Очнулся на пару минут и тут же вырубился снова, — сообщил старик, перебирая пальцами кошачью шерсть. — Он стабилен, но все еще слаб, как слепой щенок. Дай ему время. Если есть желание, то он там, — сообщил он, указывая на закрытый куском плотной материи проход.

Блэйк коротко и благодарно кивнул; пригнувшись, прошмыгнул в крохотную комнатку, вмещавшую только узенькую кровать и грубо сколоченный стул. Однако Ифрит им не воспользовался. Опустился на бревенчатый пол и накрыл рукой теплую кисть. Он все еще не мог поверить, что касается уже двадцатипятилетнего парня, полностью поседевшего, истощенного от нескончаемых бегов и мучительной жизни, где не приходится и мечтать о покое и тишине. Он все еще не мог поверить, что вообще может прикоснуться к нему после пяти лет разлуки. Аскель был так близко и так далеко…

— Выбирайся, парень, — прошептал чародей, сжимая его руку. — Я еще о многом должен тебе сказать.

Комментарий к Глава одиннадцатая: «Хозяин леса»

* - Котта - туникообразная верхняя одежда. Говоря проще, мужское платьице. В данном варианте шмот до пяток, напоминающий скорее не то комичное нечто, кое выдает гугл, а фэнтезийную одежку, в которую зачастую наряжают разномастных героев RPG.

========== Глава двенадцатая: «Дела давно минувших дней…» ==========

Когда Блэйк покинул Аскеля, Рагна уже ушла спать, и только старый друид сидел перед огнем, почесывая некогда обмороженное кошачье ухо. Огромный котяра, пуская когти в колени хозяина, трещал собственную мудреную песню и щурил зеленые хищные глаза от нескрываемого удовольствия и заветного полосатого счастья. Стиг, который держался на ногах еще с глубокой ночи, не спал. Серыми глазами смотрел в печной огонь, и его морщинистое лицо выражало полное спокойствие, некую одухотворенность, которой никогда не было в выражении хладнокровного убийцы и темного чародея — его младшего брата.

Черный перенес стул к огню, устроился рядом с хозяином хибары и, протянув ноги, вымученно вздохнул. Ему не нравилась эта гнетущая тишина, ожидание уничтожало его, того, кто ждать ненавидел, и постоянное чувство беспокойства, нехорошей тревоги давило на мозг. Время летело чудовищно быстро, когда его так хотелось задержать, а сейчас ползло медленнее черепахи. В стенах покосившегося домишки шуршали мыши, но коту, кажется, это было безразлично. Сейчас он был занят куда более важным делом, чем ловля, а как известно, любому занятию — свое время. И сейчас, когда ночь накрыла Горелесье, и ветер тихонько поскрипывал макушками высоких кедров, настало время разговоров.

— Той ночью ты должен был умереть, — тихо произнес чародей, складывая на груди руки. — Я собственными глазами видел, как отец всадил в тебя мясницкий нож, и ты упал. Упал, как падают только мертвые. Каким образом ты выжил, Стиг? Каким образом ты, некогда амбициозный мальчишка, горящий желанием уйти в наемную армию, стал друидом, стариком не от мира сего, что скачет по лесу и собирает травки, обнимаясь с деревьями и рассказывая сказочки на ночь зайчикам, волчкам и белочкам? Ошарашь меня. Ибо я не знаю, какой ответ не ввел бы меня в ступор.

Стиг тихо рассмеялся в белоснежную бороду, оправляя ее роскошь старой сморщенной рукой, покрытой синими узлами выступающих вен. Когда он смеялся, морщины у серых глаз становились глубже, отчетливее. Тем не менее он прекрасно выглядел для своих ста двадцати. Прямо-таки потрясающе, учитывая и то, что от рождения он был чистокровным человеком.

— Я не сомневался в том, что ты спросишь. Профессиональный интерес, да? Ты, колдун, который при том чудесным образом забитый скептик, жаждешь всему найти разумное и логичное объяснение. Удивлю, братец. В моем чудесном спасении лежит простая истина, подтвержденная множеством факторов. Здесь нет чудес. Ты прекрасно помнишь ту ночь. Было сухо и жарко, не так ли? Прекрасная погода для чудовищного пожара, в котором погибли десятки людей… Не строй недовольные мины, Блэйк. Убийства — это то в тебе, с чем я вряд ли смогу смириться. Такова уж моя друидская натура и одна мания не от мира сего: служить природе и знать цену жизни.

Огромный полосатый кот широко зевнул, похвастав хищными клыками прирожденного охотника не серых проказников. Чародей коснулся рукой его пушистой спины, но мурчащая зверюга недовольно прижала к голове уши, задергала роскошным хвостом. Его не любили кошки. Его, кажется, вообще никто не любил.

— Что же… — старик задумался, прикрыл глаза, не потерявшие остроту зрения даже в столь благородном возрасте. — Все дело в тебе, дорогой мой брат. Тебе ведь, как представителю элитной братии, владеющей Силой, известен феномен Скрытой Способности. Я не знаю, как это называете вы, но, думаю, ты меня понял. Я о тех противоречащих натуре вещах, вроде того, когда прирожденный целитель, не обидевший за всю жизнь и мухи, неожиданно силой мысли превращает человека в кровавое месиво, или же, наоборот, когда колдун-ренегат, страшный убийца, насильник и законченный садист, вдруг собственной Силой неосознанно вдыхает жизнь в мертвого. Не фырчи, Блэйк. Может, ты и не получаешь удовольствие от умерщвления, но в том деле тот еще искусник. Так вот. О феномене. Вероятность проявления Скрытой Способности ничтожно мала. Более того, официально оформлено и задокументировано пять или шесть случаев, но ты, видать, стал исключением. Неучтенкой. В ту ночь, когда твой просветленный и верный служению Богу отец малость поцарапал меня своей тяжелой мясницкой игрушкой, в тебе, ныне далеко не последний колдун, проснулась Сила, и вместе с разрушениями и убийствами начала вдруг творить чудеса, вдыхая жизнь в истекающее кровью тело. Я прожил много лет, прежде чем нашел объяснение тому, что рана глубиной в добрых пять дюймов вдруг затянулась. Еще больше мне пришлось прожить, чтобы найти возможность рассказать об этом тебе.

Вероятно, ты все еще сомневаешься в сказанном мною. И я понимаю твои сомнения, ибо даже в ваших кругах такое явление — чрезвычайная, из ряда вон выходящая редкость. Но тогда чем ты объяснишь то, что мальчишка остался жив? Случайностью? Особенностями его чародейского организма? Собственной поспешностью или моими скромными талантами к исцелению колдовских ран? Не льсти мне. Дело в тебе. Ты в какой-то момент просто обезумел от мысли, что некто близкий твоему сердцу вдруг просто возьмет и умрет. Отказался в это поверить и сделал то, что сделал. Сам того не понял, но вдохнул жизнь в покойника, выпустив ту особенную, противоречащую твоей кровожадной и жестокой сущности Силу.

Если бы не то дикое желание спасти, если бы не та странная эмоция, в дом ты внес бы окоченевшее тело. И тогда уже ничто не вернуло бы ему жизнь. Ничто. Когда я понял, в каком состоянии находятся его органы и пути, то пришел в ужас от одной мысли, что ты привез его вообще живым. В какой-то момент мне казалось, что он не выдержит. Что умрет прямо на столе, не перенесет совсем немного, но Скрытая Способность все еще действовала. Ты, сам того не ведая, лил ее через меня, подпитывая его. Не знаю, какие нужны эмоции, чтобы творить такие вещи. Понятия не имею, насколько дорог тебе мальчишка, что смог растормошить в твоей мрачной душонке ту чистую и исцеляющую Силу, способную вершить высокую всемогущую магию, но она пробудилась в тебе снова. Ненадолго, но достаточно сильно, чтобы заставить сердце биться снова. Даю на отсечение голову, прежде, чем Способность начала действовать, он был безоговорочно и стопроцентно мертв.

Друид замолчал, устало выдохнул. Во вновь воцарившейся тишине послышалось тихое бормотание Рагны сквозь сон; котяра, снова широко зевнув, потянул пушистые лапы и спрыгнул с хозяйских колен, скрываясь во мраке старой хибары. Стиг говорил редко, а сейчас, знатно нагруженный тяжелым и длинным монологом, приходил в себя, дыша чуть чаще, чем обычно. Чародей не торопил его. Чародей слушал и анализировал, а спустя немного времени не удержался от очередного вопроса.

— Факт Скрытой Способности, он же Tangirium Dara — явление малоизученное и достаточно закрытое, чтобы его знал, прости, числящийся мертвым отшельник. Допустим, ты где-то мог слышать о феномене. Допустим. Но откуда такая осведомленность? Откуда столь обширные познания в области, коя вообще противоречит твоей исключительно натуральной сущности? И, главное, с какой такой радости ты, друид, имеешь отношение к практической магии, когда твоя братия не использует ничего, кроме щедрости вольных стихий?

— А вот здесь начинается продолжение той чудной ночи, — слабо улыбнулся старик, едва выставляя перед собой руку и заставляя огонь в печи гореть ярче. В пальцах Ифрита ощутимо кольнуло от эманации. Стиг явно демонстрировал магические способности, и младший не нашел слов, чтобы передать собственное ошеломление. — Когда ты увидел меня с ножом в спине, у тебя случился припадок. Выражаясь правильно, ты впал в глубокий транс, в бессознательное состояние, полностью отдаваясь вдруг пробудившейся Силе и начиная жечь. В тот день в Грюнденберге была не только Саллиманн — твоя небезызвестная наставница. Факт того, что город почтил своим визитом и сам Хебер — троюродный братец Вестейна, почему-то остался тайной. Я до сих пор не уверен, знал ли сам Вестейн о том, что его родственничек в ту ночь взял меня под опеку, но, так или иначе, после воздействия Скрытой Способности что-то открылось во мне. Что-то слабенькое, ну чисто недоразумение, неведомым образом привлекшее старика Хебера. Более того — он был уверен, что именно я провернул трюк с феноменом. Он забрал меня под шумок, упрятал на Западе и попытался вырастить себе наследника. Попытка оказалась провальной. Магия не поддавалась мне от слова совсем, и даже самые наивные потуги созидать хоть что-то накрывались бесповоротно и неизменно. Он едва вбил в мой мозг базу, а потом… Потом, Блэйк, все мы были молоды и норовили найти приключений. После того, как я проиграл его состояние, он попросту дал мне под зад пинка и выставил на улицу без гроша в кармане. На тот момент мне было двадцать четыре года. До сорока жизнь кидала меня по Империям, я прошагал кучу городов, пока снова не вляпался по самые уши. В то время, помнится, ты тоже нехило чудил, пробираясь в спальни монарших кровей, а? Ну так и у меня была несостоявшаяся любовь. Что и говорить, княжна Ингрид была настоящим чудом, и черт меня дернул к ней зайти на огонек, миновав стражу. То расчудесное чудо обаятельно заулыбалось, невинно хлопая глазками, уже разделось и раздвинуло прелестные ножки, а потом завопило, как ошпаренное: «Насильник! Насильник! Папенька! Обесчестили!»…

На меня натравили собак. Шрамы до сих пор остались, кое-где клоками мясо выдирали… Снова расчудесным образом я дополз до ближайшего леса, истекая кровью, а уже там меня по нелепой случайности подобрала кучка друидов. Отмыли, перевязали, поставили на ноги… И я вдруг понял, что уже ничего не хочу. Что за сорок лет видел больше, чем кто-либо за всю жизнь, и решил остепениться. Говорить с зайчиками, волчками и белочками куда приятнее и безопаснее, нежели кормить собой княжьих псов. Вот тебе и вся тайна, братец. Старый Хебер и друиды научили меня многому. Они же дали и долголетие, хотя, в отличие от тебя, я вполне натурально старею. А теперь, если позволишь, я, пожалуй, пойду спать. Мальчишке понадобится не меньше десяти суток, чтобы относительно прийти в себя, так что время поговорить у нас еще будет.

Друид поднялся с низкого стула, выпрямился в неполный рост, щелкая суставами, сдержанно зевнул. Блэйк никогда не знал его отца, но был уверен, что Стиг был его копией. В старшем брате ничего не было от матери, черты которой, за исключением глаз, полностью перенял колдун. Стояла полночь, и снова воцарившаяся гнетущая тишина клонила в сон, навевая чувство слабости и легкой апатии. Огонь в печи тихонько трещал.

— Слушай, Стиг…

— Ну чего тебе еще?

— Спасибо, что помог ему. Если бы он умер, я…

Старик тихо фыркнул, недовольно нахмурил белые кустистые брови.

— Да понимаю я все. Вижу, как ты на него смотришь.

— Отвращение?

— Отчасти неприязнь, — пожал плечами он. — В конце концов, у меня обет безбрачия и все такое прочее.

— И все же спасибо…

— Это мой долг.

— Помочь брату?

— Всему живому, Блэйк, — ответил старик, опуская сморщенную руку на крепкое плечо черноволосого колдуна, в чьих полуночных глазах отражались печные искры. — Всему живому.

***

Утро выдалось на редкость паскудным. Еще до того, как начало светать, небо полностью закрыли тяжелые серые тучи, не предвещающие ничего хорошего. Легкий ветерок, едва поскрипывающий кронами многовековых кедров, средь ночи превратился в порывистую, леденящую душу мерзость, и Блэйк, без того проспавший до самого вечера и с трудом впадающий теперь в дрему, вовсе потерял сон и буравил темный потолок раздраженным взглядом. Впрочем, за раздражением скрывалась паника и вместе с ней возбуждение. Он впервые трусил перед разговором, впервые не находил себе места, в то время как никогда не знал проблем с женщинами. Парень в буквальном смысле перевернул его мир, заставил стать другим. Превратил короля зимы в мужчину, что замирал, когда чувствовал на коже его пальцы. От тени воспоминаний тело опалило. Ифрит тихо выругался, перевернулся на бок, сжимая рукой нечто несуществующее. Сон никак не шел к нему, с мыслями об Аскеле смешалась громада дум о том, что поведал ему Стиг.

В сознании чародея с десятилетиями практики за плечами не укладывался тот факт, что он, будучи четырнадцатилетним мальчиком, сотворил то, на что власти не хватало и прославленным архимагистрам. Без сомнений, он был наслышан о факторе Скрытой Способности, сам занимался этим вопросом некоторое время, но и подумать не мог, что за ответами не нужно далеко ходить — достаточно всего лишь заглянуть в самого себя. И теперь, спустя сотню лет, феномен проявился снова, вдохнув жизнь в мертвое тело, упавшее с Фельсфринского моста в черные ледяные воды, что так устрашающе шептали. Как бы там ни было, он был благодарен фортелю собственной Силы, что, как ему казалось, была способна лишь разрушать, оставляя после себя кровь и пепелища, черные матовые огарки, что не блестели на свету. Теперь же каприз магии, ее мимолетное желание вытянуло за руку парня двадцати пяти лет, которому попросту рано было умирать. Ему нельзя было уходить из этого мира. Не после того, как чародей нашел его спустя пять лет разлуки и месяц сводящих с ума поисков, когда не имеешь понятия, за кем вообще гонишься: живым или мертвым.

Колдун вновь тяжело выдохнул, плотнее накрылся шерстяным покрывалом. В стенах покосившейся хибары шуршали мыши, за окнами, донимая гулом, выл порывистый и морозный ветер. Это была Йольская ночь, которую он обещал себе провести с Аскелем. Провести, возможно, таким образом, что даже самая холодная, лютая и беспощадная ночь покажется нестерпимо горячей. Блэйк снова закрыл глаза, пытаясь наконец уснуть и обмануть самого себя — тщетно надеялся, что время пройдет быстрее. Если не считать порывов ветра, то атмосфера, царившая в домишке, усыпляла. Огонь в печи тихо трещал, мыши монотонно шуршали, копаясь в древесной трухе. Неслышно видели сны Стиг и Рагна, а там, в комнатке на другом конце хаты, лежал в тепле и под защитой ифритовых сил парень, спавший спокойно, вероятно, впервые за все то время, как Ингвар послал карательные отряды по чародейские души. Даже лошади отключились под беззвездным небом, понурив головы, и черный, погрузившись в кокон мыслей, сам начал медленно впадать в дрему, непроизвольно смыкая веки. Слабость медленно полилась по телу, ощущение которого так же медленно пропадало, звуки казались приглушенными, рассеянными, и не успел он провалиться в глубокий сон, как на чердаке послышался грохот, от которого он вздрогнул и подскочил в импровизированной постели, таращясь в черноту.

Сверху послышалось шипение, злобное рычание, отчаянный надрывный писк. Через доли секунды тишину оглашал хруст костей и чавканье. Не было сомнений: это тот полосатый монстр решил развлечь себя средь ночи и теперь, видимо, усладил свою охотничью душеньку, схватив серого негодника. Душеньку-то он усладил, а вот уже более двух часов кряду пытающийся уснуть колдун не на шутку разозлился, тихо проклиная и кота, и ветер крепкими словами, которым позавидовал бы старый одноглазый корсар.

Блэйк, окончательно потерявший сон и спокойствие, поднялся с пола, откидывая шерстяное покрывало. Натянув на оголенный торс серую рубашку с высоким воротником, тихонько прошагал к печи, где стояла вода. Он пил долго и жадно. Холодные капли скатывались по подбородку, колючему от трехдневной щетины, впитывались в мягкую ткань одежды. Стиг, спящий в этой комнате, не проснулся от тихих шагов, от звучных глотков и длинного выдоха после. Не расслышал он и звука отодвигаемой с прохода материи, щелчка пальцев, по которому по правое плечо младшего брата заискрился мягким и полупрозрачным светом дрожащий огонек.

Стиг не видел, как Ифрит прошел к парню и долго смотрел на его лицо, привыкая к новому лику, к этим прядям цвета пепла и серебристой капле серьги в мочке уха. Не мог видеть и того, как огрубевшие пальцы коснулись небритой щеки молодого человека, провели короткую мягкую черту по болезненно-бледной коже. Разумеется, не мог он слышать и нескольких слов, сорвавшихся с тонких губ, не мог ощутить, что творилось сейчас в темной ифритовой душе, уже позабывшей спокойствие и тепло, чужую ласку. Глубокая ночь скрывала многое от нежелательных глаз и ушей…

Пасмурным утром, ближе к полудню, когда стих ветер, но небо стало лишь темнее и мрачнее, Блэйк, так и не сомкнув глаз за всю ночь, молча вышел из покосившейся хибары, ненадолго наведался к Мракобесу, похлопав его крепкую шею, вздрагивающую при касании. Черный титан, фыркнув, лишь толкнул его мордой в живот. Огненно-рыжая кобылка, стройная и высокая в ногах, но выглядящая пони на фоне исполина, любопытно понюхала холодную руку, почуяв, вероятно, знакомый запах молодого хозяина. Черный на хозяина не походил и отдаленно, и норовистая лошадка демонстративно отвернулась, принимаясь за невесть откуда добытое Стигом сено. Чахлый мерин Рагны и вовсе не подошел.

Шагая по глубокому снегу, полностью погруженный в мысли чародей не замечал холода и красот этих забытых Богами мест. Он не видел, сколь великолепны массивные кедры, пушистые лапы которых были щедро припорошены белоснежной роскошью. Деревья, пахнущие так же, как и он — терпко, тянулись к пасмурному небу, монолитной громадой скрывали покосившуюся хибарку от глаз всего мира, чуть слышно поскрипывали многотонными кронами, и казалось, что Горелесье дышало. Впрочем, так то и было. Эти края полнились древней магией, что пропитала здесь каждую пядь бедных земель, уходящих в черную скалистую породу Северных Копей. Здесь жили беспокойные души, ухали ночами, мчась над верхушками кедров, ломали ветки и таранили залежи сухостоя с громким треском. Бродили безутешные духи падших, а порой, в самые страшные и жуткие ночи, когда ни один человек, даже самый гнусный и прогнивший, не отваживался выставить за дверь собаку, выходили куда более пугающие существа — слепые жители Копей: жестокие гвиллионы* и дуэргары.**

Кедры редели, раскидывали мощные ветви, уходили корнями все глубже, и впереди снега накрывали уже не лесные земли, а горную твердь. С высоты острых, как бритва, черных Копей текли слабые незамерзающие ручейки, сливающиеся в шумящую пелену, падающую каскадом с небольшой высоты в мелкое озерцо с кривыми острыми берегами. Над кристально чистой гладью стоял негустой пар, сносимый слабым ветром. Обрушивающаяся со скал вода лилась веками, уходя в грубый грунт и превращаясь в подземные канальцы.

Блэйк бессильно выдохнул, но все-таки стянул с ног сапоги, а потом и вовсе сбросил одежду на белую пелену. Ледяная вода причиняла ощутимую боль, тело ломило от морозной влаги, но чародей, сжав зубы, уходил в озеро, пока не опустился по пояс. Кожа покрылась мурашками, ноги повело. Вода была настолько чистой, что даже если бы горное озеро уходило вниз в добрых восемь-десять футов, его каменистое дно оказалось бы отчетливым, словно пестрые россыпи северных пород покрывала лишь тончайшим слоем та ледяная журчащая влага. Сквозь зубы проклиная осточертевший холод, Ифрит смывал с кожи грязь, буквально отскабливая ее короткими ногтями. Мокрые угольные волосы змеями липли к широкой белой спине, на которой красовались еще не сведенные синяки и царапины, что остались после тех перепалок. Все же ему здорово досталось после сражения у Фельсфринского моста. Разумеется, эти отметины были просто-напросто шуткой в сравнении с тем, что с ним творили скильфы. После их испытаний на нем, порой, живого места не было, а чернильные гематомы еще долго не сходили с тела.

Он опустил длинные пряди, свободно накрывающие лопатки, в воду, принялся отмывать их, стоя по пояс в ледяной воде. Он уже не чувствовал ног, но упорно продолжал отмываться, будучи человеком, на дух не переносящим грязь. Щетина быстро исчезала с лица, сбриваемая прихваченным лезвием — острым, как хирургический скальпель. Он услышал за спиной шаги, резко обернулся, и лезвие оставило короткую полосу на скуле. К подбородку, мешаясь с капельками воды, поползла жирная капля крови. Та скатилась в озеро, расплывшись розовым облачком. За спиной, опираясь на деревянный посох, облегчающий ходьбу по глубокому снегу, стоял Стиг.

— Совсем с ума сошел? — устало спросил друид, поглаживая рукой бороду. — На кой ляд в воду полез?

— У меня иммунитет, — с трудом выговаривая слова от колотящей тело дрожи, сообщил Ифрит, стирая с лица кровь.

— Дело ваше, — пожал плечами Стиг и остался стоять на месте, наблюдая, как повернувшийся к нему спиной младший брат заканчивал свои дела.

Блэйку, к слову, не нравилось, когда на него откровенно смотрели, да еще при таких обстоятельствах и в таком виде, однако колдовать излишний раз, чтобы размыть очертания собственного тела, он не стал. Только, раздражаясь, заканчивал с лицом, шустро скользя острием опасной бритвы по белой, как саван, коже. Вода тихо шуршала, падая с небольшой высоты, пускала брызги на тело, и оттого он в очередной раз крупно вздрагивал. С серого неба сорвались редкие крохотные снежинки, провальсировали в морозном воздухе и утонули в озере. Чародей, отжав угольный хвост, выбрался на берег, натягивая на мокрые ноги хлопковые штаны. Лишь занявшись короткой шнуровкой сапог, он не выдержал и задал интересующий его вопрос.

— Ты что-то хотел? — осторожно спросил чародей, уже поднимая со снега темную рубашку с высоким воротником.

Стиг, крепче сжав рукой посох, глубоко выдохнул. Блэйк насторожился, почувствовал, что сердце забилось чаще.

— Мальчишка пришел в себя, — сообщил друид, глядя на меняющееся, белеющее до цвета алебастра лицо. — Рагна шарит по лесу с луком, так что… так что иди вперед, если хочешь переговорить с ним… наедине.

Ифрит сглотнул; точно находясь в прострации, натянул на торс темные одежды. По лицу текла кровь из короткой царапины.

— Он… знает, что я здесь?

Хозяин здешних лесов отрицательно покачал головой, прикрывая серые глаза. Парящих в воздухе снежинок становилось лишь больше.

— Что же не идешь, братец?

— Дай мне успокоиться, — тяжело произнес чародей, опускаясь на валун.

— Никак боишься?

— Совесть, Стиг. Совесть гложет, — прошептал колдун, пуская пальцы в мокрые черные волосы.

Комментарий к Глава двенадцатая: «Дела давно минувших дней…»

* - Гвиллионы - жестокие фейри в мифологии кельтов. Оные пакостники живут в горах и часто сбивают путников с пути, делая нагромождения из камней.

** - Дуэргары - в английском фольклоре одни из самых страшных фейри. Живут в горах и холмах, славятся мудростью в делах, касаемых работы с металлами.

========== Глава тринадцатая: «Две нити неразрывных — ночь и день» ==========

«Черное и белое — какая странная пара,

Запах сирени с крыжовником мешается с трупным ядом.

Как же вы можете вместе?

А мы и не можем…

Впрочем, врозь тоже»

Я. Айнсанова.

Стиг, опираясь на посох, шел по глубокому следу, а за ним, прочесывая волосы пальцами, семенил Блэйк, и сердце у него под рубашкой звенело. Путь до покосившейся хибарки был коротким, друид вышагивал довольно бодро, и от одной мысли, что сейчас чародей попросту войдет в домишко, отодвинет материю и увидит Аскеля — его Аскеля, что был в сознании, имел способность говорить и реагировать, внутри все переворачивалось с ног на голову. Боги, да ему легче человека убить, чем подобрать слова в этот момент! Убитый истечет кровью, дернет пару раз пальцами и, черт возьми, не потребует объяснений, какого ж дьявола он, такая-разэтакая скотина, смылся на пять лет и весточки не прислал, в то время как на Севере начался сущий ад.

— Какого черта ты мне сразу не сказал? — не унимался Ифрит, судорожно стирая с щеки каплю крови. — Почему прождал?

— Тебе скажи… Ты ведь, дурень, раздетым рванул бы к нему, — тихо усмехнулся старик, по привычке поглаживая бороду.

Чародей особо спорить не стал, да и в самом деле подумал, что, ошарашенный событием, вряд ли вообще смог надеть на себя хоть что-то. Что уж говорить о шнуровке и бритье — наверняка бы изрезал себя не хуже того, как орудовал в свое время легендарный Гюнтер Изувер, оставляющий после себя нашинкованное в капусту тело. Было около полудня, может, время уже немного перевалило на вторую половину дня — трудно было сказать однозначно. Солнца не было видно за плотным полотном туч, рыдающих крупными снежинками, что ложились на угольные волосы мужчины и таяли. Тот, к слову, все оправлял пряди, пытаясь соорудить из спутанной копны нечто сносное еще до того, как он войдет в хибару и сможет прилично ее прочесать.

— У нас тетерева скромнее перед самками токуют, чем ты прихорашиваешься, — ехидно заметил друид.

— Замолчал бы уже, — буркнул Блэйк, проводя большим пальцем по царапине и слизывая кровь. — Не всем отшельничать.

Хибарка неумолимо приближалась, и сейчас подкалывать Ифрита себе дороже. Вспыльчивый колдун слабо контролировал расшатанное спокойствие. Вспыльчивого колдуна потряхивало от шквала мыслей и ощущений, от которых он успел отвыкнуть более чем за пять долгих и трудных лет столь трагической разлуки.

Стиг на грубость не отреагировал, хотя мог на полных правах кровной связи дать младшему крепкую затрещину. Его, отвыкшего от живого общения, сейчас откровенно забавляло это представление: более чем вековой мужчина, убийца, ренегат и дезертир, положивший людей больше, чем профессиональный рубака, робел перед двадцатипятилетним парнем, что был слаб, как слепой котенок, который и на ноги встать не мог. Этот некогда самоуверенный мэтр магии отчаянно старался скрыть волнение, но то вырисовывалось на побелевшем лице, отражалось легкой дрожью пальцев, ошалевшим взглядом, что метался по сторонам.

Дверь зловеще скрипнула, медленно открываясь. Стиг, взглянув на белого, как полотно, брата, пригнувшись, зашел в хибарку и принялся дотошно стряхивать с одежды снег, вытирать о старую, дырявую в хлам тряпку ноги. Меж тем Ифрит, прислонившись к стене, наскоро прочесывал спутанные влажные пряди, а кровь все так же сочилась из пореза, но чародей отчего-то не мог вспомнить и самой простой магической формулы, чтобы стянуть ранку. В голове пчелами роились мысли, беспощадно жалили, и грудь отчаянно колотилась. Нет, не помнил он себя таким. Лишь тихо чертыхался, понимая, что его столь серьезно ломал безродный мальчишка с болот, за пять лет переродившийся в юного Моррена Сорокопута — беспощадного искусника-убийцу. Он был уверен, что если бы не стена, то ноги его вряд ли удержали. Друид медленно прошаркал по комнате к парню, заглянул к нему, полностью скрылся за грубой материей. Колдун прислушался.

— Прекрасно, — тихо бормотал старик, — раны, в принципе, сносно зарастают. Позволь малость присыпать, — продолжил он, явно занимаясь сквозными ранениями от свистящих в воздухе ингваровских безошибочных стрел. Послышался звон стекла, потом — тихое шипение адепта, которому увечья все еще приносили ощутимую боль. Особенно сейчас, когда он, слабый и измотанный, только что пришел в себя и в полной мере почувствовал, как ломило все тело. В тишине слух различил щелканье суставов. Определенно, это вставал друид.

— Как себя чувствуешь?

Парень не ответил, видимо, попросту кивнул головой, отмахнулся или что-то в этом роде — колдун мог лишь слышать, к несчастью, сквозь стены видеть не мог.

— Тогда кое-кто очень хотел тебя увидеть, — не без улыбки произнес хозяин, покидая крохотную комнатку, в которой горела, танцуя, золотистая свеча.

Стиг вышел, встречаясь с напуганным, растерянным взглядом, хлопнул брата по плечу и подтолкнул вперед.

А тот все еще не знал, что сказать.

Глубоко выдохнул, пятерней пригладив влажные волосы, на долю мгновения прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и коснулся грубой материи. Меж тем хозяин, прихватив тяжелый деревянный посох, пригнувшись, вышел из хибарки, закрывая за собой дверь.

Тишину нарушало только беспокойное шуршание мышей в старых стенах покосившегося домика на краю мира — в древнем Горелесье, что уходило в черноту скал Северных Копей.

***

Он коснулся грубой материи и сжал ее рукой. Пригнувшись, перешагнул невысокий порожек и выпрямился в неполный рост перед узкой, грубо сколоченной кроватью, на которой полулежал двадцатипятилетний парень, вдруг побелевший, как полотно.

Нет, он не смог произнести ни единого слова, встречаясь с болотно-зелеными, охваченными каким-то неподдельным ужасом глазами. Не проронил ни звука, оцепенев на месте и лишившись всех мыслей, что роились в голове пчелами. Гнетущая тишина давила на мозг, наваливалась непосильным грузом и вбивала в пол, равняя с землей. Рука Аскеля дрогнула, полыхнула голубым огнем, что ронял на постель холодные, смертоносные искры. Его ощутимо потряхивало.

— Я не сомневался, — прищурившись, произнес парень, раскаляя пальцы и не спуская глаз с колдуна. — Я знал, что ты придешь снова. Не надоело, в самом деле? Один и тот же фокус каждый раз. Никакой изобретательности.

— Аскель, — было начал Ифрит, — это я…

— Верю с рукой на сердце, — прошипел молодой чародей, обрывая на полуслове и занося руку, — не дури, ингваровская шавка. Я знаю сказку про мальчика, который кричал «волки».

Блэйк сделал осторожный шаг вперед, теряя суть вещей, но замер на месте, когда льдистый огонь замер прямо перед его горлом, обещая снести голову по невинному жесту своего хозяина.

— Ни шагу, Иллюзионист, — предупредил адепт. — С меня хватит.

Чародей поднял руки, заглянул в болотно-зеленые глаза, пытаясь отыскать там крупицу здравого смысла. В сознание начали закрадываться страшные мысли о том, что он попросту его не помнит. Что чары вызвали провал в памяти, что…

— Успокойся, — тихо проговорил черный. — Аскель, все в порядке. Это я, Блэйк.

— Докажи, — холодно произнес парень.

— Убери огонь.

— У тебя мало времени, — произнес он с презрением, и колдовское пламя держалось у горла на мизерном расстоянии горящим лезвием, что сыпало сияющими искрами на пыльный деревянный пол. — Не тяни. Поведай-ка о том, что только он мог знать. Живо.

Ифрит выдохнул, но переубеждать не стал. Опустив руки, все еще заглядывал в самую душу теми страшными полуночными глазами, которых не страшилась лишь одна душа. Душа, что сидела напротив и боялась обмана. Не верила собственным глазам. «Значит, Иллюзионист… — понял колдун. — Боги, парень… через что ты прошел…»

И он доказал. Доказал, и с каждым словом его адепт все отчетливее понимал, кто же на самом деле стоит перед ним.

— Твое имя — Аскель Хильдебраннд, — тихо произнес чародей, разрывая тишину низким голосом с хрипотцой. — Ты чистокровный северянин с вымышленной фамилией, которую тебе при первой встрече дал я. Вальдэгорская зала, старик Вестейн, попытка смыться на моем коне… Дни, проведенные в Наргсборге. Гримм и Мерида. Богарт. Ты, парень, мерзнешь по ночам и не можешь спать, когда слишком жарко. Засни ты хоть вниз головой — проснешься на правом боку, проснешься рано, потому что всегда встаешь с восходом солнца в силу старой привычки — восемнадцати лет на болотах. Ты ненавидел меня и пытался свести счеты с жизнью. Винил себя и винишь до сих пор в том, что Затоны сгорели именно по твоей вине, ты…

Адепт, не веря собственному слуху и глазам, ловил каждое слово, и его пальцы дрожали. Болотная зелень глаз предательски влажно заблестела. Пять лет… Пять чертовых лет неведения, страха и уверенности в том, что он погиб, что Вечный Огонь угас, что…

-…Ты просыпался среди ночи в холодном поту, потому что тебе раз за разом снился первый убитый тобой человек. Проснувшись, ты долго отмалчивался и не сразу рассказывал, что тебя тревожит, Аскель. Ты не мог заснуть один. Даже спустя год ты боялся. Боялся и раз за разом видел, как резал наемника, а потом, привязанным к столбу на Нехалене, ловил плети…

Пять лет безумия, ощущения, как одиночество сжирает целиком, перемалывая кости и разрывая на сотни кровавых ошметков душу. Годы уверенности в том, что его наставник просто не выдержал и однажды сдался, что его останки, тот черный матовый огарок, не отражающий блеска солнца, покоится средь Переходов, обдуваемый вечными колдовскими ветрами. А теперь, теперь…

— На твоей спине две дюжины рубцов, которые ты напрочь отказался сводить, даже имея на то возможность. Ты хранишь их, бережно хранишь, как память о былом, чтобы однажды поквитаться с Югом, хотя я сотни раз уговаривал тебя в обратном и предлагал свести эти шрамы. Ты, принципиальный мальчишка, всегда стоял на своем и был уверен, что безоговорочно прав. Может, ты и сейчас думаешь, что я — ингваровская элита. Но подумай хорошенько, Аскель, и пойми уже, что, будь я сотенцем, то убил бы, не оправдываясь. Пожалуйста, убери огонь и позволь мне для начала хотя бы извиниться за то, что вернулся так поздно. Я устал ждать, парень. Я смертельно скучал.

И он, развеяв чары легким жестом, бессильно уронил руку на чистую постель, пропахшую друидскими травами и стариной. Ифрит, выдохнув, опустился на край кровати, накрыл его подрагивающую кисть, легко сжал, чувствуя слабую эманацию все еще измотанного, больного и не восстановившегося организма. Адепт не смотрел на него. Буравил взглядом платиновое кольцо, что красовалось на безымянном пальце правой руки.

— Прости меня, если сможешь. Мне жаль, что все так получилось. Если бы я только знал о том, что тебя ждет, если бы только мог предположить о той резне…

— У тебя кровь на щеке, — едва слышно прошептал парень. — Позволь, я уберу.

Реввенкрофт, выдохнув, послушно склонился и невольно прикрыл глаза, когда теплые пальцы мягко прошлись по царапине, стягивая ее. Он до сих пор не верил в то, что сейчас происходит, что его ученик снова рядом, в сознании, жив, почти здоров — так или иначе совсем скоро колдовские раны заживут и сотрутся в памяти, как дурной сон. Аскель, зажмурившись, обнимал его за плечи, вжимаясь лицом в шею; вдыхал аромат чабреца и кедра, о котором уже начинал забывать. Гладил рукой широкую спину и перебирал влажные угольные волосы, сам чувствуя руки чародея, осторожно обнимающие и теперь уже готовые повалить и Иллюзиониста, и Карателя, и всю Сотню вместе с Ингваром за всю боль и страдания, за все потери.

— Я не знал, Блэйк, — признался адепт сиплым голосом, — я столько раз видел тебя едва живым… Иллюзионист принимает облик того, чего мы больше всего боимся. Я хотел верить, что это ты, а потом лишь чудом сбегал. И сейчас… сейчас был полностью уверен, что это очередной фокус. Я никогда бы не поднял на тебя руку.

— Я понимаю. Все в порядке.

Дверь покосившегося домика скрипнула, было слышно, как вошедший стряхивает с одежды снег, чистит на той повидавшей виды тряпке ноги. Аскель нехотя отстранился, но руку чародея не отпустил. Шаги осторожно приближались, едва поскрипывая половицами; не было сомнений в том, кто сюда идет. Старый Стиг раздражающе шаркал, никогда не отнимая от пола ног. Эта же поступь была легкой и аккуратной.

— Рагна будет здесь долго, — предупредил парень, не без сожаления выдохнув. — Обязательно заходи, когда она уйдет спать. Ты, наверное, о многом хотел узнать.

Соглашаясь, Блэйк кивнул, и в этот же момент материя открылась, а в комнатку, сияя, точно звезда на черном небе, вошла маленького роста Рагна, неверяще и счастливо улыбаясь. С радостными верещаниями та опустилась перед постелью прямо на колени, кидаясь на шею Хильдебраннда, но тут же отстранилась — парень охнул от тупой боли, разлившейся по телу. Чародей недовольно покачал головой, поднявшись и выпрямившись в неполный рост, покинул то крохотное и пропахшее друидскими травами помещение, чувствуя запах грозы и лесных ландышей на собственных руках.

Сердце под рубашкой больше не звенело, но вот пальцы все еще потряхивало. Пять лет разлуки и месяц поисков завершились куда более благополучно, чем он вообще ожидал. Пять лет разлуки и месяц поисков снова свели вместе черное и белое, а Вечный Огонь, прыснув живыми искрами, наконец загорелся, не угасая даже в морозную вьюгу.

***

Большую часть дня Аскель спал — после того потрясения и трат на магию сил у него явно не прибавилось. Аскель спал, Стиг, вероятно, посвящал себя тем таинственным и обязательным друидским занятиям, пропадая весь день в отдаленных чертогах Горелестья, и Блэйк был вынужден провести несколько часов в обществе невзрачной девчушки, которая меж тем не без подозрения поглядывала на пугающего колдуна. У нее были причины столь по-особенному относиться к Ифриту, хотя тогда, когда она увидела его руку, сжимаемую пальцами парня, промолчала. Побывав в чародейских кругах и сражаясь бок о бок с самой Доротеей, предпочитающей мужчинам молоденьких девушек, она успела убедиться в том, что, оказывается, не только девочки с мальчиками держатся за руки и целуются украдкой, а может, даже напоказ. Сначала это ошеломило ее, потом вызвало отвращение, которое так и закрепилось в молодом сердце, свято верующем в чистую и красивую любовь, а в частности и в то, что однажды Хильдебраннд, с которым она познакомилась при довольно накаленных обстоятельствах, обратит на нее, невзрачную мышь, свое внимание. Впрочем, Рагна, увидев то как бы случайное прикосновение, была абсолютно уверена, что все это мелочи, ведь когда-то парень рассказал ей, что он — адепт одного из самых способных колдунов Севера. Да и не может быть ничего общего у черного и белого. У добродушности и жестокости, грубости, у молодого чародея, что еще не разучился по-человечески улыбаться, и более чем столетнего мужчины со страшными глазами цвета расплавленного серебра.

Из леса семнадцатилетняя лучница на плечах приволокла подстреленного олененка, которого она кроила, стоя рядом с чародеем, что тихо мурлыкал себе что-то под нос, мастерски орудуя острым, как бритва, ножом. Мотив Рагна уловить не могла, да и сам Блэйк, к слову, пел отвратительно, и потому довольствовался тихими подвываниями, от которых у окружающих не сворачивались страдающие уши. Отчего-то теперь он не грубил ей, не отшвыривал от себя, не брезговал ее обществом — был явно в лучшем расположении духа, раз что-то тянул себе под нос. С тушкой они разобрались быстро, девчонка, отмыв от крови стол, ушла кухарить, ловко кроша друидские запасы в тяжелый котелок. Мысли о Сотне не держались в голове, их будто выдуло легким сквозняком в хибаре, ведь за дверью выла разбушевавшаяся стихия, заносящая Север белыми полотнами все сильнее.

К ночи вернулся и Стиг, напоминающий бородатый сугроб. Без лишних слов он сразу направился к парню, никого не подпуская к его ранам и занимаясь ими исключительно по личной методике, орудуя десятками видами трав, мхов и Боги знают чем еще. Даже Ифрит, повидавший жизнь, с недоумением смотрел на ароматный арсенал, в душе не ведая, что вообще перед ним лежало и, главное, каким образом Аскель, послушно принимая эту ересь, не начинал чувствовал себя хуже.

Тогда же он и узнал, что ранение на Фельсфринском мосту имело свои последствия. Друид строго запретил ему колдовать, пока его пути, несущие магический ток в теле, не восстановятся, отговорил от желаний встать на ноги, а еще сообщил, что он подвергся внешним метаморфозам. Потом, не особо колеблясь, принес крупный осколок старого зеркала и поднял его перед лицом адепта, что на какое-то время замолчал, всматриваясь в собственное отражение. В изменившееся отражение, с которого на него смотрел все тот же человек, только некогда его волосы были темными, а теперь походили на светлый пепел. От предложений Ифрита вернуть исходный цвет парой-тройкой заклинаний он отмахнулся и солгал, что вдруг страшно захотел спать. Остался один и еще долго обмозговывал произошедшее, понимая, что если бы его наставник пришел чуть позже, буквально на несколько минут, он явно не рассматривал бы свое изменившееся отражение в осколке старинного и мутного зеркала.

Сгущались за грязными окнами сумерки, тяжелый котелок наполовину опустел, и покосившаяся хибарка вновь погрузилась в тишину, редко когда разрываемую чьим-то голосом, но наполненную извечным шорохом мышей, на которых полосатый монстр, натрескавшийся обрезков оленины, не обращал ни малейшего внимания, устроившись у печи, зажмурив круглые глаза и поджав пушистые лапы. Стиг молча намешивал ароматные мази, тихо расталкивая травы в деревянной ступке, Рагна, усевшаяся у коптящей лучины, налаживала стрелы, привязывая к хвостовикам пестрые перья безымянных птиц. Блэйк же, сложив на груди руки и вытянув ноги, боролся со сном, который прошлой ночью предал его, сбежав в далекие дали. Время шло медленно, но и на месте не стояло, хотя порой такое впечатление создавалось.

Спустя час, протяжно зевнув, друид ушел к себе, как всегда бросив весь хлам на столе. Девчонка же, зевнув уже далеко не один раз, все еще пыхтела с оружием, доводя работу до идеального состояния. Она то расправляла перья над паром, то морочилась с наконечниками, тихонько ругалась, а потом, устало вздохнув и отложив своих стройных палачей, ушла в сенцы, покосившись на чародея, который устало смотрел на искры в горящей печи.

И только удостоверившись, что все провалились в глубокий сон, набираясь сил для очередного дня, Ифрит, пустив вперед себя молочно-белый танцующий огонек, что давал минимум приглушенного света, осторожно прошел к той крохотной комнатушке. Разумеется, адепт его ждал, не спал, хотя сейчас это было ему столь необходимо. Ночной визитер пристроился на краю постели, огонек, замерев, разгонял мрак. В его свете волосы Аскеля казались белыми, словно ослепительный горный снег. И это, вопреки начальным сомнениям колдуна, ему шло больше, нежели темный цвет.

— Знаешь, я вдруг понял, что разговоры до утра вряд ли придутся по душе твоему брату, — кисло улыбнулся парень, опуская ладонь на тыльную сторону шеи. — У тебя не найдется ножа?

— Что надумал? — с подозрением спросил наставник.

Он выдохнул, сложил перед собой руки. Заглянул в страшные глаза, которых давно не боялся. Более того — любил.

— Отдам тебе воспоминания, — выдал Хильдебраннд и опередил возражения. — Слушай, я примерно представляю, как ты косишься на Рагну и что думаешь о… о нас с ней. Слова словами, а кровь не лжет, и ты знаешь это гораздо лучше меня. Я должен многое тебе показать. Не из жалости к себе, а из уважения к тебе. К тому же господин Асгерд…

— Я знаю, — кивнул чародей.

— Тогда ты тем более должен все увидеть. Собственными глазами. Ты ведь уже думал о том, что я не откажусь от борьбы. Думал о том, как переубедить меня. Но, поверь, когда ты узнаешь больше, когда увидишь, что творила Сотня, по доброй воле примешься за ингваровцев. Я никогда не хвастал тем, что хорошо знаю тебя, но чувство мести всегда тобой управляло. Так нож у тебя есть?

Ночной визитер, без энтузиазма кивнув, вытащил из кармана аккуратный складной ножик, с щелчком раскрыл его, протягивая парню, настроенному вполне серьезно.

— Думаю, необходимости сливать ее нет, — осторожно начал молодой чародей, — хватит и пары капель…

— Режь уже, — сдался наставник.

И Аскель, выставив перед собой запястье, надрезал кожу. Алые капли набухли вишнями, скатились, капая на постель. Вероятно, уже завтра им придется слушать нотации Стига, всячески неодобряющего магические штучки в таком состоянии и вообще в его доме.

— А сговаривались на паре капель, — вздохнул Ифрит и перехватил бледную руку, касаясь тонкими губами пореза. По спине парня пробежали мурашки. Он успел отвыкнуть от этих касаний; теперь же, затаив дыхание, смотрел и чувствовал. Всеми фибрами души желал большего, но понимал, что того не позволит ни быстрое действие чар, ни его собственное положение — постель и отсутствие всяких сил.

— Скоро начнется, Блэйк. Пора.

И чародей, вздохнув, поспешил к себе, потому что не горел желанием свалиться в припадке на полпути к импровизированной постели. В глазах начало плыть, голова закружилась, и как только он свалился на немудреное ложе, тут же потерял ощущение собственного тела. Он провалился в кромешную тьму, лишенную звуков и запахов, чувств. И через несколько мгновений в черноте загорелись левитирующие свечи, а сознание наполнилось голосами, наперебой доказывающими друг другу нечто очень важное.

Он перенесся на год назад, в Кантару, где и начались все беды его Аскеля.

И ночь обещала быть длинной.

========== Глава четырнадцатая: «Пройденный путь». Часть первая ==========

«Нет в живых никого, кто способен помочь,

Защитить или спрятать до срока,

И все ближе уж топот черных копыт

За спиной, как знамение рока»

Esse, « Ласточка»

У мятежников не было ни единого шанса.

Они были обречены на бесславную смерть.

Около часа после полуночи, в самый разгар обсуждений свержения монарха, на шпиль Карата сел нахохлившийся старый ворон, доживающий свой век. Мрачная птица переступила с лапы на лапу, ударила крыльями, раскрыла тупой клюв и гортанно прохрипела. Трижды. Предвещая гибель. К тому времени вся стража была обезврежена единственно верным способом. У стен замка лежали трупы.

— Необходимо начинать срочную мобилизацию, — поднялся Асгерд. — Ты, Годрик, как человек военной выправки, должен прекрасно это понимать и знать, каким образом мы могли бы быстро, соблюдая конспирацию, собрать хотя бы полторы тысячи чародеев. Ко всему прочему, хорошие деньги делают хорошие дела.

— Куда клонишь? — поднял взгляд Годрик, заправляя за ухо белоснежную прядь.

— Наемная армия, мой дорогой друг. Наемная армия, — произнес последний Саллиманн, и получил одобрение тридцати шести мятежников.

Атмосфера в замке Карат постепенно разряжалась, даже задиристый Кеннет, то и дело норовящий поддеть Кабренис и самоутвердиться в качестве того еще юмориста, успокоился и теперь лениво царапал коротким ногтем случайное пятнышко на краю круглого стола. Парящие свечи освещали подвал, чародеи, сидящие за тем столом, отбрасывали длинные тени на каменные стены, и отдаленно слышался крысиный писк, отчего у Агнеты по коже бежали мурашки, а сердце ускоряло ритм. Эгиль, замечая это, опускал огромную руку на ее колено и, скалясь, шептал на ухо, что если серые паскудники только посмотрят в ее сторону, он тут же станет проворным котом, готовым сражаться с полчищами крыс. Рыжая на то лишь нервно хихикала, не переставая осматриваться. Она панически боялась этих грязных грызунов с блестящими бусинками черных глаз.

С лестницы, ведущей в подвал, послышались быстрые шаги, направляющиеся прямо к чародеям, обернувшимся к каменной арке входа.

— Никак Альшат соизволил, — фыркнула Доротея, начавшая откровенно скучать в стенах кантарского замка.

— Ошибаешься, — тихо произнес Эгиль, поднимая голову и пронюхивая воздух, как гончий пес, — к нам спускается по меньшей мере десятка. Чужие запахи.

Годрик, опуская руку на оружие, встал первым, оборачиваясь на лестницу. За ним, как по команде, поднялись еще тридцать пять, и только госпожа Ратибор, скалясь упырьей улыбкой заточенных зубов, полулежала на столе, царапая коготком отполированную до блеска поверхность. Ей не было нужды хвататься за оружие. Она давала фору в ближнем бою даже обученным имперским солдатам — эта мужеподобная, стриженная, невысокая, но крепкая в теле женщина, что не особо дружила с головой вот уже много лет.

Первым, кто вошел в освещенную левитирующими свечами залу, был мужчина лет сорока на вид — темноволосый, при оружии, с отличительными знаками на груди и ужасающим шрамом на лице, пересекающим пустую глазницу. Хорст Йенсен был северянином с восточной примесью, которую выдавал акцент, и с радостью примкнул к Ингвару, будучи человеком изворотливым и жестоким. Хорст Йенсен в ту ночь командовал отрядом, что вырезал мятежников, как черная оспа в свое время косила деревни, оставляя после себя только ямы с сожженными телами. За ним, стоя в три ряда, следовала девятка. Эгиль не ошибся. И вправду не спускался к ним их собрат с южными корнями — языкастый Персифаль Альшат.

— Сложить оружие, — пробасил черный командир ингваровской Сотни. — Сопротивление в вашем случае губительно.

— Дорогой, к чему рукоприкладство? — промурлыкала Доротея, головокружительно улыбаясь. — Присаживайся, чудо, сейчас винца принесут, выпьем за знакомство, посидим в милой теплой компании, в картишки рубанем. Чем не приятный вечер?

Стоящий рядом с ней темноволосый и молчаливый парень пихнул ее ногой, шикнул, осаживая провокаторшу. Та, повернувшись к нему лицом и подмигнув, снова легла на стол, безразлично поскабливая гладкий стол коготком. Ее, к слову, опасность лишь возбуждала. Под личиной спокойствия уже горело искреннее желание метнуть в голову Хорста кинжал, пробивая череп. Или уж, из чувства эстетики, выколоть и второй глаз.

Командир на провокацию не ответил. Поднял в воздух руку, и его девятка тенями прошмыгнула в помещение, приставляя оружие к спинам беззащитных в изолированном подвале чародеев. С лестницы снова донесся тихий топот, подоспевшие замерли за Йенсеном, готовые к исполнению команд.

— Именем прославленного монарха Объединенной Империи, Ястреба Ингвара Виртанена, мятежники в лице тридцати шести колдунов приговариваются к немедленной казни на месте. Кеннет, выходи отсюда. Поздравляю, малец, ты заслужил орден на мальчишескую грудь.

Эгиль, сжав огромные руки в столь же огромные кулаки, не сдерживаясь, выругался. На молодого языкастого провокатора смотрело тридцать пять пар презрительно смотрящих глаз. Только Доротея, кисло улыбнувшись, взглянула на Кеннета ошалевшим взглядом. Парень, поймав тот взгляд, замер на месте, как околдованный.

— Ах ты ж сучий выродок! — рассмеялась пресветлая госпожа Ратибор и, перемахнув через стол в неуловимом прыжке, выпрямилась перед предателем, хватая его за шею. — Сволочная ты скотинка, мой дорогой мальчик! Так бы и выцарапала твои чудные глазки!

И чародеи, схватившись за то, что имелось — кордики, стилеты и кинжалы, свечные канделябры, кинулись на ингваровцев. Мятежники были обречены на скорую смерть. Мятежники не знали, сколь элитные бойцы пожаловали к ним, сражаясь с преимуществом против не способных колдовать магов. Катарина эль Мерлен, схватившись за перерезанное горло, свалилась первой. Большую часть восставших тут же приперли к стене.

Годрик Бланк, выхватив легкий полуторник, закружился в пируэте, но минимум пространства не позволил закончить начатое, встретил его стеной, и прославленный военачальник, замахнувшись на одного из карателей, тут же получил удар в спину. Глухо охнув, он все же устоял на ногах, с лязгом парировал короткий удар, перешел в контратаку, истекая кровью, и упал на колени, не выдерживая тяжести опустившегося на плечо клинка. Металл увяз в плоти, обагрился. Полуторник со звоном выпал из руки Годрика.

Каратели все еще держали колдунов, не позволяли двинуться с места. Пара ингваровцев, схватив Доротею за руки и выворачивая их за спину, держала ножи у ее горла. Стриженная улыбалась, очаровывая прелестью сточенных в клыки зубов.

Прославленный военачальник упал лицом в расплывшуюся лужу крови. Конвульсивно дернулся, простонав сквозь зубы, и затих. Белоснежные волосы, упавшие ровным полотном на каменистый пол, окрасились в багровый, слиплись. Хорст недовольно покачал головой.

— Господа, давайте без импровизаций. Тогда, обещаю, будем рубить головы быстро. Умрете от одного удара — ну чисто блажь.

— Эй, дорогой! — крикнула Доротея, выгибаясь дугой в руках карателей, — может, сам мне бошку открутишь? Не откажи даме в последнем желании!

Командир потер переносицу; настигнув поехавшую в три шага, с размаху ударил коленом в живот, и пресветлая госпожа Ратибор согнулась, хватая губами воздух. Ингваровцы заржали, принялись аплодировать, оценивая удачную шутку предводителя.

— Ох и мразь же ты, золотце, — прохрипела она, — ни чести, ни достоинства. Ну чистая паскуда.

Сотенцы времени зря не теряли. Загремев блокирующими камнями, принялись вязать колдунов и даже стол отодвинули к стене, освобождая место для импровизированной голгофы. Молодому убийце, что вывернул руки темноволосого и молчаливого парня, не понравился его взгляд. Не понравилось и злобное шипение, когда он вязал его, а потому Аскель, отхвативший по первое число, связанным рухнул на каменный пол, сжимая зубы. Хорст, повернув носком сапога лицо на себя, остался разочарованным и добавил по ребрам с характерным хрустом. На этот раз парень не выдержал, закричал, вжимаясь в холодные камни. Черный командир довольно усмехнулся. Обнажил клинок, намереваясь оборвать мучения чародея.

Он занес оружие над его головой, замахнулся, и лезвие завыло в воздухе, засвистело, впадая в беспамятство от предвкушения свежей горячей крови, как одноглазый дернулся, развернулся, останавливая красивый полет беспощадного клинка.

Каратель, схвативший за волосы Агнету Кабренис и разрезавший на ней сапфировое платье, не знал, на что напрашивается. Подумать не мог, сколько силы было в руках знаменитого Эгиля, который, зарычав не хуже разъяренного медведя, вскочил на ноги и бросился на сотенца, сворачивая его голову и швыряя тело в стену. Ингваровцы бросились на анимага, поднимая оружие. Ингвароцы потеряли бдительность, Асгерд, толкнув ногой Аскеля, заставив того подползти ближе и отдал приказ, который не обсуждался.

— Телепортируйся отсюда, — холодно и быстро проговорил он, наблюдая за тем, как один из карателей, нарвавшийся на подсечку Ратибор, свалился на полном бегу на пол, разбивая нос и губы вдребезги. — Читай формулу и беги как можно дальше. В противном случае ты не уйдешь отсюда живым.

— На мне чертовы камни! — вспылил парень, — замок наглухо заблокирован!

— Телепортируйся! — рявкнул старик, впервые повышая на него голос, — на тебе кольцо, эту побрякушку не остановит блок! Быстро! Ты знаешь, кому я обещал сохранить твою жизнь!

Элита Виртанена, утирая кровь с лица, направилась к обезумевшей магичке, что скалила заточенные зубы и истерически посмеивалась, сидя на каменном полу. Всадник Сотни, замахнувшись, бросился на нее, но упал снова, сбитый с ног мощным ударом стриженной бестии, что бросилась на него сверху, впиваясь в горло. От воя стены кантарского замка Карат задрожали. Чародеи, поднимаясь один за другим, бешеными собаками кидались на визитеров, сбивая их с ног и пытаясь добить любыми способами. Эгиль, не чуя ударов, берсерком сметал нападающих с пути, расчищая дорогу для полностью обнаженной Кабренис, не обращающей на отсутствие одежды никакого внимания. Те представительницы нежного пола, что замешкались, большей своей частью истошно визжали, загнутые у круглого стола. На стенах замка алели брызги крови.

Аскель, зажмурившись, шепотом скороговорил формулу, и кольцо жгло кожу раскаляющейся платиной. Асгерд был уже мертв, и руки Сотни лишь чудом не добрались до темноволосого парня со сломанными ребрами и рассеченной скулой. От сумасшедших криков Доротеи закладывало уши. Трупов становилось все больше. Танцор Войцех, напоровшись на клинок грудью, медленно сполз на каменный пол. Хорст перешагнул через мертвого, направляясь к адепту небезызвестного Блэйка Реввенкрофта. Хорст поднимал клинок на читающего формулу чародея, что смотрел в его глаза.

Лезвие вновь завыло в воздухе, оружие выскользнуло из рук черного хозяина и сорвалось, метя в голову молодого мятежника.

Металл, вбившись в каменную стену, задребезжал, загудел, качаясь. Йенсен выругался и, не контролируя ярость, что есть сил пнул бездвижное тело зарезанного Асгерда. Восставший против монаршей власти адепт телепортировался, не открывая перехода.

По ступеням кантарского замка стекала чародейская кровь, оживляя скучный серый камень. Чудом бежал псионик Мартин, Эгиль, таранящий собственным телом путь для женщины сердца, вместе с Агнетой смог вырваться из смертоносной ловушки и поднять на Севере мятежников, сколотив одну из немногих групп подобных себе бунтарей. Его примеру последовала и бежавшая Доротея Ратибор, обагренная кровью с ног до головы, буквально прогрызающая дорогу к жизни, ошеломляющая ингваровцев абсолютным и бесспорным безумием, заполонившим ее сознание. Гораздо меньше повезло старому Хеберу, которого нагнали и до смерти забили ногами, не ведая жалости, не имея человеческого начала.

В ту ночь Сотня забрала тридцать одну жизнь в подвале старинного замка Карат. Так и не увидел ночного неба Асгерд Саллиманн, посвятивший себя искусству магии, Танцор Войцех, прозванный так за извечную праздность и счастье на лице. Погиб седой Годрик Бланк и молодая Катарина эль Мерлен, Веда и Рагнар. Аскель был нечаянно живым. Аскель был нечаянно живым лишь потому, что однажды Асгерд поклялся своему ученику в том, что ценой жизни будет защищать мальчишку и не допустит его смерти, что бы ни произошло за то время, пока Блэйк будет слишком далеко, чтобы помочь. Последний Саллиманн держал свое слово. Перед глазами колдуна, что видел воспоминания адепта, приняв его кровь, стояла беззвездная ночь, вдруг вспыхнувшая в свете чар. На землю, глухо вскрикнув, свалился молодой чародей, однако каким-то образом заставил себя встать и прошмыгнуть, сжимая рукой торс, во двор кантарского поместья.

Громящая имение Сотня не обратила внимания на слившуюся со мраком ночи тень. Она попросту не заметила, как парень прохромал под окнами, как зашел в конюшню, скрипнув дверью, и наскоро оседлал рыжую, как пламя, кобылу. Не могли они видеть и того, как он, подогнав скотинку к стене поместья и встав прямо на ее крепкую спину, пробрался, подтянувшись, в окно, до боли сжав зубы, чтобы не простонать от боли.

Аскель действовал быстро. В кромешной темноте сбросил с себя дорогие одежды и облачился в неприметную серость, сменил бархатную мантию на шерстяной плащ в пол, сгреб из тяжелой шкатулки золото и платину, драгоценные камни — «скромные» презенты наставника, соображая примерно, что больше он сюда не вернется, а выживать — необходимость. Из ящика неподъемного стола он выудил кинжал и, было, потянулся за легким полуторником, которым владел далеко не лучшим образом, но который вселял в душу уверенность, как прямо перед входом в комнату послышались спешные шаги ингварова прихвостня. Хильдебраннд встал за открывающуюся дверь, сжал в руке тяжелый кинжал с резной рукояткой, которая не скользила во взмокшей ладони. Каратель протопал в помещение, рванул из стола ящики, шаря в содержимом, и истошно завыл, когда невидимая во мраке тень, подкравшаяся со спины, всадила клинок в шею, обрекая на быструю, но осознанную смерть.

Ингваровцы хлынули наверх, грохоча по лестнице набойками сапог. Аскель, выхватив из уже мертвого тела кинжал, кинулся из поместья, прыгая в окно прямо на спину кобылы. Та кинулась в галоп, понеслась по двору, и каратели, обезумевшие от смерти собрата, бросились следом, осыпая партиями страшных сокрушительных чар.

Адепт лег на шею лошади, едва не теряя сознание от боли — Хорст определенно сломал ему ребро, и остальные удары горели на теле, разливаясь чернильными гематомами по белой коже. Скотинка стрелой промчалась вперед, играючи перемахнула через полутораметровый забор, не зацепив его и кончиками аккуратных копыт. Ее хозяин не лишился рассудка в столь напряженной обстановке. Он вновь читал формулу, и кольцо жгло безымянный палец нагревающейся платиной. Заклинания Сотни ушли в ночь, вспыхивая тысячами цветов. Двадцатичетырехлетний чародей был уже далеко, бесследно исчез с Востока, оставив после себя лишь мертвое тело сотенца и глубокие следы мчащейся лошади, что внезапно оборвались.

Если бы случайная душа увидела, как прямо из воздуха, мотая головой, вылетела огненно-рыжая кобыла, его наверняка посчитали бы сумасшедшим, однако в сомнительной картине не было и доли фальши. Молодой чародей, повиснув на лошади едва живым грузом, уже не стонал от боли и не держался за горящий пожаром бок, не шипел сквозь зубы, проклиная кривого Хорста. Его Искра фыркнула, тихо взвизгнула, зашелестела, ступая по покрытой опавшей листвой земле в неизвестном направлении. Ее копыта топтали северные просторы, что раскинулись в сотнях верст от Востока. Эта телепортация отняла у парня все силы, и он едва сжимал пальцами рыжую гриву, отчаянно пытаясь не рухнуть вниз. Было раннее туманное, сырое утро поздней осени, что стояла на пороге лютой зимы. Время здесь шло иначе. По восточным землям, подгоняя боевых коней, неслись в ночи всадники Сотни, пытаясь настигнуть бежавших колдунов.

Аскель не удержался. С полным боли криком рухнул на влажную листву, кроя отборнейшей руганью все и вся, и вряд ли поднялся бы без помощи умной, как дьяволица, Искры, что легла на землю и позволила ухватиться за холку, а затем, медленно поднимаясь, поставила на ноги хозяина, который вырастил ее с жеребят и играючи объездил уже в возрасте четырех лет.

Он не без труда смог встать и, взяв лошадь под уздцы и перекинув через ее крепкую шею руку, поплелся, куда глядят глаза. Сейчас у него не было сил биться в истерике, понимая, что он остался один. Не было сил оплакивать смерть Асгерда и злиться на судьбу за то, что Блэйк неизвестно где пропадал вот уже более четырех лет. А будь он в подвале кантарского замка Карат, все было бы иначе. Парень знал, что умеет делать холодным оружием его наставник, и был уверен, что тот не допустил бы смерти Саллиманна, вообще этой резни. Однако Ифрит понятия не имел о происходящем, а его адепт, жмурясь от боли, куда-то безразлично плелся, шелестя опавшей листвой.

Он не знал, на какую дорогу встает.

Не знал, что ждет его на той дороге, и каким его сделает этот путь.

========== Глава четырнадцатая: «Пройденный путь». Часть вторая ==========

«Как больно…

Как страшно

Ступать по земле,

Не видя пути.

Но боли не сломить меня,

И сердце не замрет в груди,

Мне б только знать,

Куда идти»

Esse, «Эсси»

В то туманное утро, когда белое марево опустилось на влажный багрянец опавшей листвы, витая меж деревьев призраком, Рагна проснулась раньше обычного, закидывая на спину лук и спешно покидая охотничью избушку. Она была как никогда уверена в утренней удаче, неслышно шла по лесу, возбужденная одними мыслями о том, что новый день непременно пошлет ей крупную добычу. Ей было шестнадцать, в теле чувствовалась сила и бодрость, ноги бесшумно несли ее вперед, а в колчане лежали готовые к бою изящные стрелы с маховыми орлиными перьями — жесткими, плотными, с мелким ворсом. Отсутствие ветра, сырость, ранний час, тишина — ей играло на руку все, и девчушка, улыбаясь охотничьим мыслям, уходила от дома все дальше, осматриваясь по сторонам.

Сидящие на макушках деревьев птицы не выдавали ее перемещения криком, и за это определенно стоило сказать спасибо Богам-покровителям. Ей не хотелось идти на тетерева или росомаху, молодого кабана или несмышленого лосенка. Не влекла ее и волчья шкура — богатый мех бесстрашного хищника, что не знал усталости и сна. Сегодня ее особенно грели мысли пристрелить молоденького оленя одним точным ударом в сердце, чтобы не испортить красивую шкуру, убить животное сразу, а то не рвануло от нее раненым и обезумевшим от страха. Рагна многому научилась от дяди, который однажды не пережил схватки с секачом — диким лесным вепрем, что раскроил охотника желтыми клыками. Рагна была осторожна, бесшумна, наблюдательна и точна, внимательна и осмотрительна. Она была рождена для лука и свистящих стрел. Выросла в лесах — сирота, пережившая оспу, которая некогда выкосила окрестных жителей, в том числе и родителей. Тогда ее, двухлетнего малыша, забрал старый охотник, родной брат отца. Забрал и вырастил как собственного ребенка, посадив в седло в три года и вручив первый лук в пять лет.

Девчушка вдруг замерла на месте, услышала шорох влажных листьев. Осторожно, стараясь не издавать ни звука, сделала пару невесомых шагов по лесному пологу, двигаясь в холодном тумане и на ходу натягивая тетиву чуткими пальцами. Там, вороша листву аккуратным копытцем, стояло молодое и изящное создание, опустившее голову к земле. Темно-песочного цвета гладкая шкура, антрацитовые блестящие глаза, влажный черный нос — молодая олениха, роя багряное полотно, выискивала чахлые травинки, изредка поднимала глупую мордашку, не замечая слившейся с деревом тени лучницы, уже метившей в тот чудный силуэтик.

Рагна бесшумно выдохнула, завела руку, натягивая тетиву сильнее и увеличивая силу удара. Стрела касалась ее щеки краешком темного орлиного пера, рвалась в непродолжительный красивый полет. Она готова была отпустить ее, позволить ей насладиться мгновением торжества, как неподалеку, перечеркивая охоту, заржала лошадь, и оленья самка, испугавшись, дала деру, а стрела вонзилась в дерево. Девчонка выругалась, готова была бросить лук, но вместо этого, неслышно перебежав утопающую в тумане поляну, взобралась на раскидистый дуб.

С высоты древнего старика она, полностью ошеломленная, видела, как молодой парень — темноволосый, низкорослый, едва стоящий на ногах, вел рыжую, как огонь, кобылу, хотя вопрос, кто кого вел, был спорным. Тот незнакомец, шурша влажной листвой, волочил ноги, хватаясь слабыми руками за лошадиную шею, оглядывался по сторонам, точно чего-то боялся, явно не знал, куда идти. Рагна наблюдала.

Парень оступился, едва не свалился на землю, но каким-то чудом удержался, сжимая в окровавленных руках гриву. На его пальцах живого места не было — сплошная сеть лопнувших капилляров. Измученный, потухший взгляд болотных глаз, темные и неприметные одежды, отсутствие оружия — ни меча, ни копья, ни лука; живая мишень. Знатный род выдавало холеное животное и баснословно дорогое платиновое кольцо с многогранным камнем. Если бы она только знала, сколь щедрые подарки он получал в свое время…

Незнакомец остановился, переводя дух. Он вновь с опаской оглянулся по сторонам, благо, не смотрел вверх, хотя вряд ли мог заметить слившуюся с темной древесной корой охотницу, что предусмотрительно разрисовала бледное лицо природным камуфляжем. Заплутавший в дубовой роще печально взглянул на седло, схватившись за холку и поставив ногу в стремя, рискнул взобраться на кобылу, но с болезненным стоном, смешанным с истинно матросской руганью, все-таки рухнул в ворохи багровых листьев, бессильно сворачиваясь и поддаваясь желанию разрыдаться от бессилия и страха, от отчаяния и осознания того, что Блэйк не придет на помощь. Он не перерубит за него ингваровцев, не найдет его и не поставит на ноги. Ведь его… нет…

И Рагна вдруг осознала, что заплутавший в этих краях человек и при всем желании не нападет на нее, не причинит вреда. Охотничья интуиция подсказывала, что удача на ее стороне, и девчушка, не особенно переча какому-то внутреннему голоску, спрыгнула вниз, мягко приземляясь на полусогнутые ноги и сразу же поднимая на лежащего во влажной листве незнакомца лук, натягивая пальцами тетиву. Туман стелился по лесному ковру холодным вязким маревом. Лошадь боязливо отшатнулась, мотнув головой, но ее хозяин не пошевелился.

— Кто ты и откуда? — быстро проговорила лучница по-северянски, метя в голову. — Живо!

Он молчал, не шевелился, потеряв признаки жизни. Лежал, точно мертвый, нарушая однообразную яркость опавших листьев, поблескивающих от влаги. Не церемонясь, охотница толкнула его ногой в бок, натянула тетиву крепче.

— Отвечай, не то застрелю!

Ответом стала лишь тишина готовящегося к северной зиме леса. Безмолвие призраком пронеслось меж деревьями, мешаясь с туманом, отразилось от вековых крон, глухо ударило в уши. Девчонка опустила оружие, обошла парня и вдруг поняла, почему тот столь дерзко не отвечал на ее вопросы. Поняла, почему он не испугался стрелы и угрожающего тона. Он был без сознания, как всегда недоброкачественно отреагировав на отданную без остатка магию. Разумеется, Рагна не имела представления о том, кто перед ней и от кого он скрывался, из последних сил волоча ноги. И в самых смелых мыслях не могла предположить, что потом, через пару недель, бросит все и пойдет за ним в неизвестность, чтобы наводить лук уже не на пушных зверьков и глупых оленят, а на вооруженных всадников Сотни, выкашивая ингваровцев.

В то раннее и сырое утро она не без усилий смогла дотащить до избушки безвольное тело, похоронив былое желание посвятить столь прекрасный ранний час охоте. Не без усилий втащила его на кровать, но не смогла ничем помочь до тех пор, пока парень сам не пришел в себя. Она была слишком юна и застенчива, чтобы раздеть незнакомца и осмотреть его чернильно-синий распухший бок, чтобы стянуть торс, фиксируя сломанное ребро. С незнанием мешалось дикое смущение при виде парня, что был старше ее на восемь лет. Нет, не могла она помочь ему хоть чем-то, кроме предоставленного убежища, еды и тепла. Попросту не могла себя пересилить, краснея от каждого взгляда, который казался ей заинтересованным. Лучница ошибалась, потому что Аскель Хильдебраннд отдал душу и сердце собственному наставнику, переступая через морали и понятия о плохом и хорошем. Лучница не знала, что мужчины могут до дрожи в пальцах любить не только женщин.

Когда хозяйка избушки вновь и вновь уходила на охоту, оставляя предмет девичьих фантазий одного, тот предмет, все еще опасаясь проявлять в чьем-либо присутствии чародейскую природу, в тайне от всех душ и глаз исцелял собственные раны, постепенно восстанавливаясь. Рагна откровенно дивилась тому, что синяки исчезали с тела неестественно быстро, бесследно. Удивил ее в свое время и тот факт, что парень вдруг сказал, что оставит ее уже через несколько суток. Более того — ее это ошеломило и подкосило.

Однажды, в ту последнюю ночь, в которую Аскель был в ее избушке, она не выдержала и попросилась с ним. Не важно, куда и зачем, на сколько. Разве это имеет значение, когда юное сердце одурманено приторными мечтаниями?

— Ты не знаешь, кто я. Не знаешь, на что подписываешься. За мной ходит смерть.

Но девчонка была неумолима, упряма, как тысяча чертей. И тогда, поразмыслив и осознав, что он уже давно встал на скользкий путь, дал согласие. Хотя бы из чувства благодарности за кров и тепло. Хотя бы потому, что прекрасно понимал, что управляло лучницей. Узнавал в ней юного себя, с замиранием сердца ловящего каждый жест холодного и жестокого короля зимы, но и знал наверняка, что никогда не сможет полюбить кого-то еще. Возможно, забыться — на одну ночь, на дурную голову, в отчаянии. Но полюбить, отдать всего себя… просто не мог.

Ранним утром они покинули охотничью сторожку. Двадцатичетырехлетний Аскель Хильдебраннд, осанисто держащийся на рыжей Искре, и бесфамильная северянка Рагна, предательски краснеющая, но держащаяся сзади, в одном седле. У парня было время, чтобы подумать о многих вещах. У него было время, чтобы потерять страх и смириться с тем, что он остался один в этом большом мире, что пришла пора идти самостоятельно. Вариантов было много… скрыться на краю света, залечь на дно; скрыть свое магическое происхождение и поселиться на окраине города, чтобы просто дожить свой век. Но он был адептом Блэйка Реввенкрофта, и этот факт — приговор. Молодой чародей тронул бока лошади, чтобы вырезать ингваровцев, отчаянно пытаясь заглушить собственную боль, что сжирала изнутри.

Случалось всякое…

Блэйк видел эти воспоминания, понимал, что не имел здесь власти, но порой всей душой жаждал вправить мозги сошедшему с ровной дороги адепту. Злоба закрадывалась в сердце, царапала душу взбесившейся кошкой, но он понимал, что поздно было искать виноватых и читать нотации. Он опоздал. То, что случилось, уже произошло без шанса быть измененным в первоначальный вид. За тот год парень испытал слишком многое.

Поздний вечер, густые сумерки за окном, приглушенный свет и гомон. Десятки мелькающих теней в мрачном помещении, головокружение и резкий запах дешевого алкоголя. Скалящаяся Доротея, обнимающая сидящую на ее коленях девушку, дымок, витающий под потолком, крепкий запах опиума, которым неизменно пахла женщина с упырьей улыбкой. Тени напрочь убиты наркотиком и выпивкой, едва стоят на ногах, остро реагируют, впадают в беспорядочные связи. Нечем дышать… перед глазами — мутная мгла. Там, наверху, в комнате таверны, в которой доротеевские ребята вырезали весь персонал и хозяев, сидит на кровати одурманенный Аскель. На полу поблескивают в слабом свете свечи осколки бутылки, бокал наполовину полон чем-то очень сомнительным, крепким, выбивающим душу. Даже сквозь видение чувствуется резкий спиртной запах, подступающая тошнота и гнетущая атмосфера. Даже сквозь видение ощущения обостряются. Дверь тихо скрипит, Рагна, просеменив через мрачное помещение, садится рядом с парнем, что-то говорит, говорит настолько тихо, что не разобрать и пары слов, но по слезам в ее глазах, не затуманенным алкоголем, можно понять многое. Она сжимает запястье молодого чародея, о чем-то твердит ему, срывается на крик. Вдруг падает на кровать, прижатая к постели рукой. И пошевелиться не может.

Аскель смотрит в ее карие глаза и сжимает хрупкое плечо, давит весом. Склоняется к ее лицу, слабо соображая, но память… Он чувствует ее запах — лошадиный пот и пыль, сухой ветер, разомлевшие под жарким солнцем травы, страх. Она не пахла чабрецом и кедром. Никто не пах чабрецом и кедром, что дурманило сильнее, чем опиум и спиртное. Парень вышвырнул ее за дверь, схватил бокал, разбивая со звоном о стену, рухнул на кровать и разрыдался, словно ребенок, который неудачно упал и разбил коленку. О, если бы он отделался тем ушибом… Не колени он разбил. Сердце было навылет проколото ножом, а душа забита ногами. Ему было плохо, как никогда раньше. Он убивал себя.

Кровавый закат, раскинувшийся над лесной поляной, кроны деревьев, что горят в багровых лучах, золотые прорези облаков. Полчища сверчков, скрипящих в траве, и завязавшийся между доротеевскими чародеями и всадниками Сотни бой. Бой неравный и изматывающий, настолько страшный, что даже спустя месяцы ощущение паники закрадывается в сердце. Поддетая крепким вином Ратибор, бросающаяся на карателей, Селеста на белоснежном коне, валящая выстрелами Рагна, притаившаяся в густой кроне старого дерева и несущая смерть. Аскель с руками по локоть в крови, добивающий недобитого тяжелым ножом. Без страха и отвращения. Не обращая никакого внимания на то, что кровь все еще живого человека течет на кисти. Незнакомые лица, кричащие всадники, лязг оружия, неизбежные потери. Боль и паника. Запах опиума, исходящий от Доротеи, спиртного — от парня.

В вишневых лучах, горящих пожаром, на черном коне едет мужчина с оружием за спиной — высокий, осанистый, широкоплечий. Он с безразличным лицом пересекает поляну, останавливает вороного только перед Хильдебранндом, который все еще не замечает его, занятый карателем. И тогда, когда молодой чародей чувствует на плече руку, когда поворачивается, теряет дар речи, ведь перед ним стоит высокий колдун. Король зимы. Ифрит.

Асгерд всегда говорил, что у адепта ничего не выйдет с иллюзорными чарами. Что он не заметит обмана, поверит в увиденное. Да и как было не поверить, когда действовал сам Иллюзионист — страшный всадник Лихой ингваровской Тройки, о которой говорили не без страха и опаски? И этот обман, эта превосходная картинка берет за руку, обнимает, прижимая к себе, но отчего-то сомнения закрадываются в душу. Он не пахнет чабрецом и кедром. Он пахнет холодом и смертью. Он сам — смерть. Аскель не видит, что его обнимает преобразившийся до неузнаваемости дух — безликое существо, давно утерявшее свое истинное обличье. Но когда Рагна кричит бежать, посылая в призрачного сотенца одну стрелу за другой, когда свист тех стройных палачей жужжит в мозгу шершнем, он телепортируется, растворяясь в холодных объятиях. Чудом. Снова нечаянно живой.

Ему несказанно везло раз за разом. Он пил, как черт, выбрасывая драгоценности в качестве платы на ветер, шел в бой, слабо соображая на хмельную голову, но снова и снова входил в раж, и казалось, что он не ведал страха, что убивал без тени сомнений, играючи. Но бывало, от ужаса он вдруг забывал собственное имя, а в сознании существовала лишь упрощенная им формула, которая могла спасти, телепортировать так, что даже сенсоры Нерейд не уловят его след.

Он глушил боль и страх в выпивке, пытаясь забыться. Он осознанно убивал себя медленно, постепенно, потому что не хватало духу повеситься. Мутные картинки: петля в руке и мокрые щеки, стилет в дрожащих руках. Стилет, отброшенный дрожащими руками в сторону, очередной срыв, истерика. Запах спиртного.

Парень постепенно сдавался, понимая, что их дело обречено на провал. Не выдерживал, потому что больше не мог находиться один, и никто из тех, кого он когда-либо встречал, не мог заменить ему Блэйка. Его Блэйка. Того, кому он отдавался без остатка.

Время шло, картинки неслись перед глазами, словно опадающие листья, сдуваемые порывами холодного осеннего ветра. Аскель ломался, не выдерживая груза, что упал на его плечи в ту ночь под кантарским небом. Он уверял себя в том, что скоро станет немного легче, что черная полоса не может длиться вечно, но раз за разом обманывал самого себя и опускал дрожащие руки. Один. На всем белом свете.

Перед глазами расплылась кромешная тьма, тело будто швырнуло о камни с обрыва, свело судорогой мышцы, и пальцы сжали шерстяное покрывало. Блэйк, хрипло дыша, рывком сел в постели, растирая ломящие виски. По спине крупными холодными каплями катился пот, и его рубашка вымокла насквозь, будто сверху безымянный остряк вылил ведро ледяной воды. В покосившейся хибарке было тихо. Время приближалось к полудню.

Чародей, тихо выругавшись, поднялся, стащил с себя взмокший лен, меняя на белый хлопок. Его словно ударили по голове чем-то тяжелым. В сознании до сих пор не укладывалось увиденное — эмоции перекрывали здравый смысл, а злость на адепта паскудно мешалась со злостью на самого себя. Не отрезвила от нехорошего возбуждения ни холодная вода, ни свежий мороз этого дня, не омраченного ветром и грузными тучами, плывущими по небу. Было пасмурно, по-зимнему серо, но холод не был столь ощутим, как ночью. Возможно, там, за слоями тяжелой мглы, сияло извечно радостное солнце. Он не знал. Не хотел знать, жадно глотая обжигающий лед воздуха. Стиг и Рагна пропадали, Аскель, без сомнений, был на месте, явно не спал, прожигая взглядом потолок, и стоило к нему вернуться, сказать хоть что-то. Это было сложнее, чем оборвать чью-то жизнь.

Он шел к другому человеку, далекому от того мальчишки двадцати лет, что с отвращением смотрел когда-то на вино и понятия не имел о том, что такое зависимость. От него ничего не осталось, ведь даже те темные непослушные волосы превратились в светлый пепел, и огрубели черты лица, изменился голос — стал ниже, чуть глуше. Между ними было пять потерянных лет, и их уже нельзя было наверстать или закрыть глаза на бесследное исчезновение. Нужно было жить дальше. Нужно было помнить былое, думать о будущем и жить настоящим, поддерживая парня и не давая ему снова упасть на то дно, из которого он чудом, не без чужой помощи, смог выбраться на поверхность.

Ифрит прошел в комнатку, молча опустился на край кровати, не глядя на лежащего в ней. Пахло друидскими травами и пылью, стариной, и в этой смеси он легко различал грозу и тонкие ноты лесного ландыша. Не было запаха алкоголя и опиума. Не было запаха крови и немытых тел, конского пота, дорожной пыли и трав, страха. Паника не липла к коже жидкой грязью. Только глухая и естественная тишина страшила больше, нежели собственная смерть. Беспощадно давила на мозг, выдавая странные мысли, мелькающие в мешанине увиденного через кровь. Аскель сел в постели, коснулся его пальцев, взял за руку, чувствуя близкий сердцу холод огрубевшей кожи.

— Сколько ты в завязке? — сухо спросил колдун, не поворачиваясь.

— Дней шесть.

— Я не позволю тебе спиваться.

— Знаю, — спокойно произнес молодой чародей, не отпуская руки. На безымянном пальце едва поблескивало в полумраке платиновое кольцо. Покачивалась от движения капелька серьги в правом ухе. Он продолжил, заставив наставника повернуться к себе лицом. Смотрел прямо в глаза, давая понять, что его слова — правда. — У меня ничего не было с Рагной. Я не предавал тебя. Не смог, даже если бы захотел того всей душой. Некоторые вещи не подчиняются здравому смыслу.

Повисло неловкое молчание. Ифрит вновь не нашел слов, не знал, куда себя деть, находясь рядом с тем, за кем мог пойти на что угодно, не думая. Пошел больше месяца назад, без тени сомнений вырезая то, что попадалось на глаза. Парень взял инициативу, прижал огрубевшую руку к небритой бледной щеке.

— Блэйк?

— Да?

— Помоги мне выйти. Стиг запрещает подниматься с постели, наверняка не позволит еще несколько дней, но…

Но чародей прекрасно понимал его желания и помог встать, перекидывая слабую руку через плечи, поддерживая за талию. Набросил на него собственный плащ, пропахший терпким запахом, и не отпускал, вновь привыкая к его близости. Так было нужно.

Так было необходимо.

***

Искра охотно подставила рыжую морду с белоснежной проточиной под хозяйскую руку, зашлепала по коже бархатными губами, радостно застригла загнутыми ушками, приветствуя своего человека, которого, как ей, возможно, думалось, она могла потерять. Ифрит подкинул лошадям сена, перемахнул через заборчик загона, и Мракобес, увидев его, тут же подошел вплотную, толкая головой в живот. Исполин, на фоне которого рыжая кобылка казалась пони, позволил потрепать себя по шее, демонстративно фыркнул и столь же демонстративно развернулся к яслям, недовольно жуя сено. Было в этой зверюге нечто необъяснимое, странное. Была эта зверюга пугающе продуманной и норовистой, без страха переча самому Блэйку — столь же норовистому объекту с несгибаемым и тяжелым характером. Титан вызывал у него мрачные мысли, ибо Хорст Йенсен, вырастивший коня со стригунков, не преминул поднять руку на молодого адепта. Более того — отнял у него все, поубивав мятежников на его глазах. Черный злился, но вида не подавал. Не заметил злобы и парень, заплетающий ровно остриженную гриву.

— Не узнаешь мою Искру? — улыбнулся Аскель, ловко превращающий огненные прядки в тонкие косички. Его наставник отрицательно покачал головой и подошел ближе, опираясь на бревно ограды, стоя почти напротив него. — Ты подарил мне на двадцатилетие породистую кобылку с такими же ушками, отвалил за нее кучу денег, а она даже не позволила на себя сесть. Припоминаешь?

— Как же, припоминаю. А ведь хотел по-человечески отделаться кольцом и вечерней романтикой.

Парень легко рассмеялся, перешел к следующей косичке, не переставая улыбаться.

— Когда ты ушел, коней мне, к слову, больше не дарили, а покупать их сам я бы не стал. Но вот твоего последнего вороного, ту несносную сволочь, интереса ради скрестил с бестией и получил вот это — чистый уникум. Белое и пушистое существо, рожденное из смешанной крови двух чудовищ. Вырастил ее, выхолил, обучил. Чудная кобылка. Добрейшей души создание. Любит меня, красавица, не бросает. Где ты, кстати, нашел этого своего дракона? Никогда в жизни не видел таких огромных коней.

Колдун поджал губы, отвел взгляд, всматриваясь в белый плен Горелесья. Парень видел злобу в глазах цвета расплавленного серебра, видел раздражение. Почему-то чародея не приводил в восторг столь невинный вопрос.

— Блэйк? Что-то не так?

— Этот конь, — глухо проговорил Ифрит, — мой боевой трофей. Когда я телепортировался на Север, сенсоры уловили мой переход, и Виртанен, видимо, тут же выслал на меня карательный отряд. Их было пятеро, ничего серьезного. Трое убитых, сбежавший щенок и пленник, из которого я выбил немного последних новостей и присвоил Мракобеса, забирая его из-под носа парализованного сотенца.

— Но ты злишься. Я ведь вижу.

— Потому что не закончил, Аскель, — встретился с ним взглядом наставник и сжал руками продольное бревно, не выпускающее в лес лошадей. — Тот сотенец, которого я допросил, которого я по доброй воле отпустил восвояси, был не кем иным, как командиром карательного отряда, что вырезал вас, мятежников, в Кантаре год и месяц тому назад. Я сохранил жизнь того ублюдка, по жесту которого ингваровцы завалили Асгерда и Годрика, пропороли Танцора. Я не убил человека, который ломал твои ребра, который, черт возьми, вообще поднял на тебя руку! Если бы я знал тогда, что он с тобой сделал, что заставил пережить, вытерпеть, клянусь Богами, я бы жег его живьем, прежде переломав кости! Заставил бы в полной мере почувствовать, что значит перейти мне дорогу и замахнуться на тебя! Это не моя война, Аскель, не мое сражение, не моя история. Это не моя сказка, но я найду выродка и выбью из него душу, пойду за тобой на край света. Если ты сможешь простить мне потерянные пять лет, если простишь за то, что я оставил тебя одного, когда был так нужен, я пойду с тобой на любое дело. Я больше не позволю тебе убивать себя опиумом и вином, не позволю сидеть с петлей в обнимку и бояться смерти. Больше не оставлю. Только прими меня снова, как семь лет назад. Прими тем эгоистом, сумасбродом и бессердечным человеком, которого смог вернуть к жизни.

Парень выпустил прядь огненной гривы, осторожно сделал шаг, равняясь к Ифритом и касаясь пальцами его бледной скулы. От короткого прикосновения король зимы прикрыл серебристые глаза, выжидая ответ. Он мог принять уже любые слова. Знал, что подчинится любому желанию адепта, исполнит его волю, какой бы та ни была.

Но вместо ответа он почувствовал его губы на своих, теплую ладонь, накрывшую его руку, забытый за долгое время вкус. Замер, когда Аскель запустил пальцы в тяжелые волосы, целуя медленно, осторожно, так мягко и трепетно, что слов уже не потребовалось. Не нужно было говорить, что молодой чародей принимал его — бессердечного и холодного, словно зимняя вьюга; Блэйка, лед которого он мог растопить. Топил, целуя тонкие некрасивые губы и перебирая волосы цвета воронова крыла.

Он отстранился, заглядывая в глаза, заправил за ухо выбившуюся черную прядь. Хотя слова были не нужны, все же дал ответ.

— Я ждал тебя больше пяти лет не ради того, чтобы, встретившись, послать к черту и забыть все то, что ты для меня сделал, Блэйк. Без твоей помощи нам не справиться. Мне не справиться без тебя, и я говорю не о сражении. Я счастлив, что ты вернулся и нашел меня у беса на рогах, вытащил с того света и снова вернул в строй. За то тебе мое спасибо. Я приму тебя, кем бы ты ни был. А теперь давай вернемся и сделаем вид, что я не вставал. Боюсь, Стиг наши амбиции быстро зарежет, если узнает о таком возмутительном непослушании.

И разговор под пасмурным зимним небом расставил все на свои места.

И поцелуй, горящий на губах, дал ответы на многие вопросы, перечеркивая более пяти лет разлуки.

========== Глава пятнадцатая: «Tangirium Dara» ==========

И хотя Стиг был категорически против того, чтобы парень вставал с постели, Аскель, пользуясь случаем, неоднократно поднимался и, хромая на простреленную ногу, разминал слабеющие мышцы, привыкшие к постоянной нагрузке. Что и говорить, сам Блэйк, находя тысячу причин и оправданий, хибарку не покидал. Конечно, стоило опасаться случайного появления Сотни — слабый адепт вряд ли мог дать отпор, но вероятность этого была настолько мала, что в нее не верил и сам чародей, втайне от брата поднимающий молодого преемника на ноги и поддерживающий под локоть, пока тот пытался расходиться. Прошло уже более недели, но об окончательном восстановлении не шло и речи. Закрадывались слабые догадки: на то, чтобы окончательно вернуться в строй, у парня уйдет неполный месяц. Парень, сам то понимая, явно спешил, вынуждая наставника возиться с собой, надеясь сократить время. Стиг страшно ругался, упрекал их в том, что весь его труд, вся работа с ранениями может пойти насмарку из-за их дурости, поспешности и упрямства. Блэйк отчаянно пытался защититься и проигрывал в словесной перепалке каждый раз.

Даже несмотря на регенерацию Аскеля, которой можно было лишь позавидовать, сквозные раны и пути требовали времени и терпения. Ни тем, ни другим Хильдебраннд не располагал и теперь, вновь дождавшись ухода друида, не без помощи выбрался за порог, направляясь к рыжей Искре.

— Успеешь еще, — пытался остановить его Ифрит. — Не дури, парень, так тоже нельзя.

— Нет у нас времени, — произнес молодой чародей и, с трудом вышагивая самостоятельно, заметно хромая, вывел лошадь из загона, опираясь на огненную спину.

Колдун, смирившись, так или иначе позволял ему все. Теперь, все же не отставая от упрямца, брел за ним по снегу, возможно, излишне опекая. Парень остановил животное, ухватился за холку, опустил руку на ровную спину и выдохнул. Знал ведь, какого труда ему будет это стоить. Знал, чем подобное может закончиться, но наплевал на последствия, проигнорировав предложение помочь и оттолкнувшись здоровой ногой от земли. Искра была невысокой, аккуратной, но даже ее довольно средний рост был чудовищным для адепта двадцати пяти лет сейчас, когда он был так слаб. Он не простонал сквозь зубы, умело скрыл реакцию, но перед глазами почернело от внезапно вспыхнувшей боли в руке, и белые мушки разбавляли тот мрак абстрактными точками. Блэйк молчал. Безмолвно наблюдал со стороны и прекрасно понимал все то, что от него отчаянно пытались скрыть.

Слабый как котенок упрямец пришел в себя не сразу, но когда почувствовал, что горящая боль отступает, тронул Искру, и та медленно пошла. От движений конского корпуса неприятных ощущений не убавлялось. Он вообще держался на ней чудом, едва не сваливаясь вниз с распряженной лошади, пусть та была тихой, покладистой и простодушной. Парень сделал осторожный круг у покосившейся хибарки, остановил скотинку перед загоном, печально посмотрел вниз. Нет, давно он не чувствовал себя столь жалким. Более года — с тех пор, как бежал из захваченной Кантары, едва не лишившись собственной жизни. На этот раз ему пришлось принять помощь. На этот раз он не смог скрыть боли. Глухо простонав, сполз в руки Ифрита, с трудом удерживаясь на подкосившихся ногах. Аскеля уже не успокаивали его объятия и запах чабреца и кедра. Он был в отчаянии, когда держался здоровой рукой за плечо, чувствуя себя абсолютно беспомощным и безнадежным. Наставник молчал. Наставник мягко гладил вздрагивающую спину и тихо проклинал Виртанена, Сотню, Фельсфринский мост и собственное опоздание. Приди он раньше — Аскелю не пришлось бы страдать, держась за жизнь, когда руки соскальзывали.

Вечером, стоило лишь Стигу вернуться и подойти к парню, осматривая его, в хибарке начался страшный скандал, где больше всего страдал Блэйк, выслушивая нотации, упреки, оскорбления и не имея права возразить. Только-только затянувшиеся сквозные раны открылись снова, закровоточили. Адепт был мрачнее тучи, смотрел в темноту старых стен, а друид, ругаясь и не стесняясь в выражениях, вновь занимался простреленным плечом и бедром, обрабатывая и перевязывая все то, что вновь требовало заботы по вине сговорчивого колдуна.

— Идиот! — не унимался друид, — что ты творишь? Старый черт! Неужели за век мозгов не прибавилось? Ты уложишь его мне! Умей отказывать, дьявол! Пойми уже наконец: ты делаешь только хуже! Он не встанет раньше положенного, не вернется в строй, не начнет колдовать! Перестань все рушить и исполнять его придурковатые желания!

— Я не могу ждать! — вспылил парень и болезненно вскрикнул, когда Стиг, затыкая несносного упрямца, нарочно перетянул его руку грубым рывком.

— На счету каждый день, — осторожно начал черный, но смолк, осажденный озлобленным взглядом серых глаз разъяренного их упрямством старшего брата. Лишь мыши, бегающие под полом и шуршащие в стенах, не боялись хозяина старого дома, который стал их пристанищем более сорока лет назад.

Перевязанный Аскель молчал, не реагировал на расспросы друида, и тот, выбесившись окончательно, бросил все и ушел к себе, запираясь. Рагна же, проводящая круглые сутки в окрестных лесах, вновь пришла домой без сил и теперь спала, едва коснувшись головой свернутой ткани, служившей подушкой. Чародей остался рядом. Молча сидел на краю кровати, зная, что его адепт сейчас начнет говорить. Что, будучи довольно эмоциональным, почувствует себя лучше, если сорвется разок-другой. Однако вместо срывов и истерик, припадков и прочих фортелей он спокойно заговорил, в который раз рассматривая кольцо на безымянном пальце. В былые времена он носил много подобных побрякушек, теперь же, видимо, распрощался с ними в силу пагубной привычки. Лишь серьга и платина со сверкающим камнем — память о былом. О хорошем…

— Блэйк, я больше так не могу, — глухо произнес парень, сжимая пальцами тяжесть грубого покрывала. — Я девять дней валяюсь в постели и повинуюсь его приказам. Я безбожно трачу время, которого нет, когда мог бы уже найти Доротею и продолжить охоту на сотенцев. Мы могли бы многое изменить за каких-то пару дней! Это невыносимо! Невыносимо от мысли, что я пролежу здесь месяц, а возвращаться будет не к чему. Нас и без того осталось тринадцать из сорока. Нас и без того слишком мало, понимаешь?

Ифрит, подтверждая, кивнул. Он, разумеется, понимал эти вещи, знал, что Ратибор в качестве командира — почти стопроцентная погибель, ибо стриженная женщина с улыбкой упыря спаивала собственных ребят, не забывая предложить и опиум. У нее не было тактики и четкого плана, определенной цели. Она убивала лишь для собственного удовольствия, и молодым, слабо соображающим колдунишкам, едва закончившим обучение азам, требовался куда более рассудительный лидер, способный навести железную дисциплину и разработать четкий план, по которому количество ингваровцев начнет наверняка и систематически сокращаться. Черный не перебивал Аскеля. Он слушал, сложив на груди руки, и думал, что им делать. Время и вправду поджимало.

— Я знаю, что обязан жизнью тебе. В который раз, но обязан. Никогда не смогу расплатиться за это, да и нет той платы, что ты примешь, но опять, опять лезу в долги. Мне нельзя здесь оставаться… Нужно как можно скорее приходить в себя, бежать отсюда. Они нуждаются во мне. Последние тринадцать человек просто не выстоят. Я здорово их выручал, проворачивая фокусы с телепортациями, которые не ловят сенсоры, а теперь они наверняка несут потери, не имея на своей стороне никаких преимуществ: ни качественных, ни количественных. Блэйк, ты ведь можешь, можешь поставить меня на ноги! Можешь помочь, я знаю! Ты умеешь так много, но молчишь, скрывая способности. Когда я падал с моста, был безоговорочно мертв. Неужели ты, вдохнувший жизнь в натуральный труп, не можешь восстановить меня?

— Аскель, я всего лишь убийца…

— Всего лишь убийцы не стягивают страшные раны и не возвращают к жизни. Всего лишь убийца не мог привезти меня сюда, не мог с нуля выстроить эманационные сети, пуская по телу смешанную магию, которую, в идеале, я должен отторгать. Ты стал другим. Что-то в тебе изменилось, но чары… ты иначе эманируешь. Я не узнаю этих потоков. Что стоит тебе снова проделать тот трюк со Скрытой Способностью?

Колдун поменялся в лице, повернулся к лежащему, удивленно приподнимая брови. Да, они со Стигом говорили о феномене Скрытой Способности, кою в просвещенных кругах называют Targirium Dara — Свет Несущее. Да, они обсуждали это, и друид припоминал, что Блэйк уже не в первый раз использует этот парадоксальный метод, сам того не понимая, но откуда, откуда это известно адепту, когда он, выдержав действие противоречащих его сущности чар, едва живым лежал без сознания, только начиная проходить в себя?

— Откуда ты знаешь об этом? — не удержался наставник. — Я никогда не рассказывал тебе, ибо и сам не знал достаточно. Асгерд вообще не работает с подобным. Неужели Стиг промыл тебе мозги?

— Если я не подавал признаки жизни, это не значит, что я ничего не слышал, — фыркнул Аскель. — Ты ведь можешь этим пользоваться. Ты просто не пытался сделать это осознанно, Блэйк, но я знаю: нет того трюка, что ты не провернешь. Это не лесть. Я многое слышал о тебе, многое видел. И от факта того, что видел я на самом деле лишь малую часть, становится жутко.

Реввенкрофт надолго замолчал. Сцепив пальцы, смотрел в темноту глазами цвета расплавленного серебра, глубоко задумался, замерев, точно мраморная статуя с отталкивающими чертами лица. Парень и не торопил его, знал, что так или иначе сказал все, что мог, и теперь решение зависит только от владельца столь редкого дара — единичного случая на десятки, сотни лет. За стенами покосившейся хибарки вновь подул пронизывающий ветер, поднимающий в воздух мерцающую пелену сухого снега. Духи зимних ночей неслись по небу, распевая воющую песню, от которой качались, подпевая и поскрипывая, макушки вековых могучих кедров.

— Мне нужно время. Хотя бы сутки, но мне нужно как следует подумать и принять решение. В последний месяц я неважно себя чувствую, магия во мне терпит метаморфозы, и тому объяснение не приходит. Tangiriun Dara — слишком малоизученная вещь. Боюсь, что-то может пойти не так, могут быть последствия, Аскель. Серьезные последствия. В Стиге открылось чародейской начало, а ты полностью поседел. Я… я не знаю. Если с тобой еще что-то произойдет… Ответственность — на мне.

— Нет у нас суток, — ломающимся голосом произнес молодой чародей, — нет у нас времени! Раньше я рисковал гораздо сильнее, полуобморочным кидаясь на копья!

— Не кричи, мы здесь не одни, — прозвучал холодный голос, и владелец Скрытой Способности, потирая виски, тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. Головная боль била о черепную коробку, от нее темнело перед глазами, и возникало желание бросить все, уйти, развеяв в пыль вообще эту идею, но… но разве в любви нет места жертвенности? Разве из отказов и оправданий она состоит?

Парень молчал. Поджав губы, злился на самого себя, понимая, что рискует не только собой, но и тем, кто неоднократно спасал его, вытаскивая из самого пекла едва ли не ценой собственной жизни. Понимал, что даже несмотря на все то, что их связывало, просто не имеет права требовать так много, не давая ничего взамен. Ифрит и без того сделал для него не мало. Он готов был уже отступить от затеи, просто извиниться и забыть эту неприятную сценку, как его наставник, без слов прикоснувшись холодной рукой к пальцам, сжав кисть, заставил громкие мысли оборваться. Их поток мешал сосредоточиться, отвлекал. Для такого дела нужна была особенная атмосфера.

— Я попробую, — бесцветным голосом произнес чародей, — но не вздумай сопротивляться моей магии — пусть даже неосознанно. Принимай ее в том виде, в котором она поступает. Не знаю, получится ли, но если сработает, тебе все равно придется ждать меня… Не думаю, что проснусь раньше, чем через пятнадцать часов. И, да… Пока я не приду в себя, не смей колдовать. Последствия могут быть разными, а Стиг в этих делах помочь тебе явно не сможет. Готов, парень? — адепт, заметно нервничающий теперь, неуверенно кивнул. Он доверял ему, жизнь бы под его опеку оставил, душу бы отдал, но как быть уверенным в том, в чем сомневается наставник — опытный и искусный человек, знакомый с забытыми ремеслами?

Блэйк слышал сомнения и понимал, что они небезосновательны, вполне себе логичны, учитывая природу чар вообще. На его памяти были случаи, когда представители его братии, ставя эксперименты с телепортами, входили в Переход здоровыми, а возвращались калеками. В лучшем случае. В худшем их разрывало на куски и выплевывало на другой конец портала кровавой массой, которую невозможно было опознать. Что и говорить, его собственные фокусы с огнем обернулись страшным шрамом на плече, сведенным лишь несколько лет назад. Кто знает, что его ждет после обучения у скильфов. Кто знает, что станет и с ним, и с Аскелем после фортеля со Скрытой Способностью — феноменом, который здравый смысл объяснить был не в силах…

Он не стал думать, что делал в тот миг, не вспоминал жесты и звуки, собственные ощущения, когда целительная Сила творила чудеса за него — садиста и убийцу, как говаривал Стиг. Он просто воссоздал в сознании те чувства, те эмоции, когда увидел, как его адепт, прошитый стрелами, убитый той ослепительной фиолетовой полосой беззвучно упал с моста в черноту вод ледяной Висперн, и толща сомкнулась над ним. Вспомнил, как сердце пропустило удар, и он кинулся за мертвым, опоздав всего на несколько мгновений. Нет, это не было отчаянием или страхом, злостью или паникой. Это было, как гибель Сиггридд, падение Наргсборга, как парень, ловящий кровавой спиной плеть за плетью. Это было не чем иным, как вырванным куском души. Отобранной частью жизни.

Пальцы свело, головная боль была настолько сильна, что он начинал откровенно жаждать удара, от которого уже ничего болеть не будет. Стучало в висках, кожа горела, будто обжигаемая языками пламени, но он чувствовал, знал наверняка, что у него получилось, и тот парадоксальный феномен обретает силу, ставя его ученика на ноги, восстанавливая изнутри. Знал, что за подобный трюк заплатит дорого, и очень жаль, что то «дорого» не измеряется звенящим и сверкающим на солнце золотом.

Когда все закончилось, Аскель, принявший тяжелую Силу не сопротивляясь, подчиняясь ей, уже был в отключке, как и каждый раз, когда на самом деле перенапрягался и подвергался чудовищной силы воздействию со стороны. Настороженный чародей, едва не стонущий в голос от раздирающей головной боли, опустил ладонь на грудь, убеждаясь в том, что не уложил его мощью Скрытой. Молодое сердце ровно билось под холодной рукой, качая бойкую горячую кровь, что была жарче некогда бежавшей в жилах безродного мальчишки с болот, откровенно ненавидящего собственного наставника. Юный Моррен Сорокопут был импульсивнее, смелее, отчаяннее. Безбашеннее, полный доротеевской дурости и отсутствия здравого смысла вместе с головой на плечах. Оставалось лишь предполагать, в чем еще выражалась его новая импульсивность и смелость. Были некоторые мысли…

Блэйк оставил его, поплелся к себе, и каждый шаг отзывался новой вспышкой головной боли. Это было ненормально, противоестественно, его былой реакцией на чары была слепота, но сейчас, вернувшись от скильфов, он ни разу не замечал послабления собственного зрения. Да, остались те жуткие страдания после телепортаций, и тех — самостоятельных, вне Переходов, но приступам головной боли он не находил объяснений. Не понимал он также, почему даже сейчас его кожа горела, будто по ней выводили узоры кончиком раскаленного прута. И все же он, использовав феноменальную способность, уснул, едва только улегшись. И за более чем двадцать часов сна вместо обещанных пятнадцати перед глазами неслась такая ересь, такая ужасающая околесица, смешанная с неутихающей болью, что ему, если уж начистоту, становилось не по себе. И за более чем двадцать часов он увидел поразительное количество смешанных, не имеющих никакого смысла видений, что переходили из одного в другое, напрочь лишая отдыха. Силы восстанавливались, но о восстановлении физическом не шло речи. Даже сквозь сон Ифрит понимал, что не станет спать еще, а по первому слову парня оседлает Мракобеса, ступит на новую дорогу и вытерпит компанию Рагны.

Сквозь мертвый сон он чувствовал дикую головную боль — самую сильную и продолжительную за все время, что он бродит по Северу. Никогда еще его так кожа не горела, не стучало так сильно в висках, ломая тонкие кости.

А он все равно терпел. Все равно выдерживал этот кошмар, сжимая пальцами покрывало, когда перед глазами мчалась околесица снов.

Он пришел сюда ради Хильдебраннда. И закрадывалась в сознании шальная мысль, что ради него он и не такое вытерпит, покорно сжав кулаки.

***

Когда он раскрыл глаза, морщась от оттенков спадающей боли и ощущения, что в комнате он не один, над Горелесьем стояла по-зимнему ранняя ночь, сгустившаяся уже в семь часов после полудня. Рядом же, подтверждая профессиональное предчувствие, сидел, сияя краше начищенной серебряной монетки, молодой чародей, ожидающий пробуждения уже, вероятно, далеко не час и не два. В доме было привычно тихо, но ясно и очевидно, что и Стиг, и Рагна на месте, ибо из комнат доносились будоражащие пустой желудок запахи и противные шаркающие шаги старого друида. Блэйк, потирая пальцами виски, поднялся в постели, кое-как пригладил растрепанные угольные волосы, поднял взгляд.

— Ну? — осторожно спросил он, примерно понимая, что все удалось. — Как ты?

Аскель просиял; улыбаясь, стащил с себя рубашку, указывая на плечо. Еще ночью на нем была плохо стянувшаяся, сквозная кровоточащая рана. Теперь и розового пятнышка не было, кожа была гладкой, нетронутой, белой.

— Я бы и совсем разделся, но, думаю, ты все-таки поверишь на слово, — глуповато усмехнулся адепт, вновь одеваясь. — Это настоящая сказка! Сила так и плещется в теле, того и гляди — что-нибудь на радостях спалю, прославляя любимого искусника, провернувшего такое чудо! Боги, Блэйк, спасибо!

— Не хвали дня до заката, — предостерег черный. — Ты не колдовал?

— Нет, как ты и сказал. Даже не пытался.

Ифрит кивнул, с облегчением выдохнул, настраиваясь на последнее испытание, от которого будет зависеть слишком многое. Сейчас перед ним сидел счастливый до чертиков парень, цветущий так, будто уже может свернуть горы по одному щелчку пальцев. Его пугала перспектива того, что лучезарная улыбка может сползти с бледного лица, усеянного редкими веснушками. Солнышко поцеловало, как говаривали кметы.

— Тогда пойдем, попытаем счастья, — предложил Блэйк, поднимаясь на ноги. Аскель не мог не заметить, как он напрягся от боли, как снова прижал пальцы к вискам, не имея возможности сбежать от этих жутких ощущений.

— Что с тобой? — настороженно спросил молодой чародей, поднимаясь следом и хмуря брови.

— Ничего серьезного, — отмахнулся наставник и, стянув волосы в хвост, вышел из комнаты, пригибаясь.

На порог вышел и друид, недовольный тем, что младший брат ставил столь рискованные эксперименты с силой Tangirium, и хмурая Рагна, неистово ревнующая парня к черноволосому мужчине. Хильдебраннд, стоя на белом снегу, все еще не решался выдать простейшую формулу, сделать элементарный жест, однако колдун, находящийся рядом и готовый взять любую ситуацию под контроль, дал добро, попросив для начала ударить импульсом в ближайший сугроб. Адепт неуверенно кивнул, решившись, сложил в несложном жесте руки, и с гулким хлопком сжатый воздух дугой пролетел над белоснежным настом, воя, пронесся несколько метров в долю мгновений, разбивая несчастный сугроб в пух и прах и поднимая к звездному небу мерцающий ворох.

Парень, не сдержавшись, даже на месте подпрыгнул; уже не выжидая указаний, пустил в ониксовую высь искрящийся холодными фиолетовыми искрами разряд, раскалив пальцы. Ловко сделав пару быстрых, пружинистых кошачьих шагов, гулко ударил воздух огнем, вывернул тот пылающий хвост, выпрямляя из кривой линии в прямую стрелу, и послал к звенящим в морозном небе звездам, что светились льдистым светом. Стрела ушла вверх, в черноте взорвалась, осыпаясь крупными пылающими снежинками, что таяли в воздухе, не достигая до земли нескольких метров. Рагна восторженно вздохнула, хлопнув в ладоши, Блэйк же, ухмыльнувшись, пустил в спину Аскеля горячий рыжий сгусток, готовый свалить с ног и оставить чудовищный ожог на теле.

Однако Хильдебраннд, развернувшись на носках, развеял предательскую уловку, рассыпав сгусток в алые светящиеся хлопья. Счастливо улыбнувшись, рванул по снегу к наставнику, кидаясь на шею и отрываясь ногами от земли, чувствуя сильные руки. Он не позволил себе больше, чем объятия, — друид и заметно поникшая лучница все еще стояли на пороге. Старый Стиг был доволен. Его злоба ушла в небо с той горящей стрелой, что осыпалась звездными искрами, мерцающими в черноте ночного неба.

Парень поблагодарил снова. Так, чтобы никто не услышал слов благодарности кроме того, кому они были предназначены. Все было окончено. Впереди — путь.

И тогда, когда хозяин дома вместе с девчушкой ушли, а Ифрит отлучился, чтобы подбросить лошадям корма, адепт прошел за ним, скрипя тонким слоем снега. Вжался лицом в широкую грудь, обнимая, чувствуя терпкий хвойный запах степного чабреца и лесного могучего кедра, ощущая глухое и ровное сердцебиение. А потом, отстранившись, вдруг нахмурил брови и принялся расстегивать металлические пуговицы, заметив нечто такое, чего не замечал раньше. В лунном свете этой зимней ночью все было столь же отчетливым, как и днем. Разве что свет был холодным, кобальтовым.

— Я, конечно, все понимаю, но не здесь же, — криво улыбнулся чародей, которого наконец покинула убивающая головная боль. Парень шутку не оценил, распахнул на груди серую рубашку. Неверяще смотрел на то, что видел.

— Ты и не говорил, что забил тело, — медленно и ошарашенно проговорил Аскель, проводя кончиком пальца по темному узору на коже.

Блэйк опустил взгляд, забыл, как дышать, оцепенел.

Оцепенел, ибо торс украшала сложная вязь забытых временем рун. Ибо руны те он уже видел и даже не предполагал, с чем придет на Север после пяти лет на туманном острове вне миров. Не думал он, чем обусловлены его головные боли и столь жуткое жжение кожи. Вязь та была не чем иным, как скильфскими письменами.

Теперь он понимал. Теперь все становилось на свои места.

Он получил гораздо больше, чем мог бы узнать у скильфов — утерянных полубогов горячей стихии, оставляющей после себя лишь выжженную землю, пепел и матовые черные огарки, не блестящие в лучах сияющего солнца.

Комментарий к Глава пятнадцатая: «Tangirium Dara»

Обновлять Адепта чаще, увы и ах, не можем. Автора и бету насилует универ.

========== Глава шестнадцатая: «В строю» ==========

«Лучше без точно сформулированной цели двигаться вперед, чем без цели стоять на месте, и уж наверняка гораздо лучше, чем без цели пятиться назад»

А. Сапковский, «Крещение огнем»

— Ты и не говорил, что забил тело, — медленно проговорил Аскель, проводя кончиком пальца по замысловатому узору на коже.

Блэйк опустил взгляд, забыл, как дышать, вдруг оцепенел, точно увидел мертвого.

Оцепенел, ибо торс украшала сложная вязь забытых временем рун. Ибо руны те он уже видел и даже не предполагал, с чем придет на Север после пяти лет на туманном острове вне миров. Не думал он, чем обусловлены его головные боли и столь жуткое жжение кожи. Вязь та была не чем иным, как скильфскими письменами.

Теперь он понимал. Теперь все становилось на свои места.

Он получил гораздо больше, чем мог бы узнать у скильфов — утерянных полубогов горячей стихии, оставляющей после себя лишь выжженную землю, пепел и матовые черные огарки, не блестящие в лучах сияющего солнца.

Чародей провел рукой по груди, накрывая сложный серый рисунок, не почувствовал ровным счетом ничего, но, явно ошеломленный увиденным, прислонился спиной к продольной балке, огораживающей лошадей от леса. Парень молчал, ждал мало-мальских объяснений, с серьезным видом рассматривая мудреную вязь. Кружево символики переплеталось в рунические писания, орнаментом ходило по коже, покрывало ее от шеи до полоски ремня на бедрах. Вероятно, оно опоясывало тело до кончиков пальцев ног. Он не позволил своему любопытству быть озвученным, но наставник, видимо, эту мысль услышал и нашел логичной. Сбросив рубашку с тела, убедился в том, что руки до запястий пестреют узором, и даже под завернутой штаниной его ждала та же самая картина. Реввенкрофт выдохнул, тряхнул волосами, поджал тонкие губы, хмуря широкие брови.

— Что все это значит? — отважился на вопрос адепт.

Черный повернул голову, поднял перед бледным лицом руку — та, лишившись человеческих покровов, адекватного вида, вспыхнула пламенем, что отразилось в аскелевых болотных глазах, окрасило седину прядей в горячую рыжину. Вспыхнувшая кисть, охнув огнем, вновь приняла натуральный вид. Даже не покрылась ожогами, не покраснела, словно ничего и не произошло вовсе.

— Это, дорогой мой преемник, скильфский подарок, — пролил свет на тайну некрасиво улыбающийся чародей, повторяющий фокус раз за разом. От его улыбки по шкуре бежал мороз, но парень давно не боялся этого выражения лица. Читал в нем слабо прикрытую панику и откровенное ошеломление, а вместе с тем — принятие. Принятие неисправимого, неизбежного.

— Я не совсем понял…

— А здесь и понимать нечего, — холодно прервал Блэйк, наконец, успокоившись и придав руке обыкновенную форму. Теперь он, явно занятый раздумьями, медленно говорил, увлеченно вычерчивая носком сапога полосы на сухом снегу. — Обычный скильф — это носитель Силы огня, его природный Исток, полубог в некотором смысле. Ты уже видел их в моих воспоминаниях, видел, что типичный Исток — это бесформенная черная масса, сверкающая из мрака собственного обличья нефритовыми глазами. Ничего необычного для того мира, ничего загадочного в самой сущности этих духов, но все бы ничего, да только были там ветхие фолианты. Разумеется, я ни черта не понял из их писанины, но кое-что сообразил. Кое-что я понял, Аскель, часами рассматривая разрисованные страницы.

Чародей присел, и черные волосы упали со спины на широкие плечи, прядями ссыпались на бледное лицо. В покосившейся хибарке тем временем потух свет коптящей лучины, дверь тихо скрипнула, и из нее, фыркнув, выплыл полосатый котище, демонстративно поднимая пушистый хвост. Хильдебраннд стоял рядом. Слушал. Вникал.

— Скильфы не что иное, как конечная, совершенная форма скильфида — плевка их Силы, выбранной жертвы, в которую однажды подсадили не чистую огненную магию, а чары с примесью их частицы, начала, кое быстро развивается в теле носителя, мутируя в одну такую паршивую заразу, вылезающую символикой на коже. Та паршивая зараза, разрастаясь, как сорняк, который, мать его, не вырубишь так просто, подчиняет разум, склоняя свою оболочку, на данный момент меня, в сторону скильфа, неизбежно набирая силу. А сорняки… с ними как? Пока не выдернешь с корнем, черта с два он сдохнет. Так вот это к тому, что легче самому с собой быстро покончить, нежели перебороть мощь сидящего в выбранном организме зачатка их Силы.

— Но как же так? — дрожащим голосом спросил адепт, опускаясь рядом, — как же так, Блэйк? Выходит, ты рано или поздно просто станешь духом и рванешь туда, откуда пришел? Станешь призраком, лишенным души и разума? Ради этого ты пропадал там пять лет, скажи? Ради этого осознанно шел к ним, склоняя голову?

Черный колдун кисло улыбнулся, движением головы отбросил с лица волосы и поднялся на затекших ногах, вновь прислоняясь к перекладине и обнимая парня за плечи рукой. Сейчас ему не нужна была физическая близость или пламенные слова любви. Ему было вполне достаточно чувствовать его человеческое тепло, исходящее от истощенного тела. Достаточно было понимать, что единственный, кому он нужен, сейчас стоит рядом, и его сердце от страха колотится, словно птица бьется в клетке, стремясь на свободу. Не было в Хильдебраннде ничего от садиста Моррена Сорокопута. Рядом был все тот же мальчик с болот — до смешного искренний и живой. С большим добрым сердцем.

— Когда я впервые пошел к скильфам, мне было чуть больше сорока, — начал Ифрит, всматриваясь глазами цвета расплавленного серебра в высокую и холодную луну, освещающую Горелесье и окрашивающую призрачным светом серый снег в голубоватый океан без берегов. — За шесть лет они благосклонно превратили меня из недоучки и отличительного раздолбая в того, кто годился для серьезных сражений, орудуя магией, словно та была призванием с рождения. До тех пор я занимался чем угодно, только не колдовством. Оружие, гулянки, молодые аристократки, мимолетные интрижки, винцо и сплошные передряги, кучи денег… Они отдали мне знания и ничего не взяли взамен. Отпустили назад, услужливо раскрыв врата, но в последний раз… Они понимали, что я стал получать больше, чем они предлагали. Осознавали, что выпустят из туманного острова не просто чародея, а этакую элиту — живое оружие с чертовской силой и рядом всяческих преимуществ. Именно поэтому вместо года я пробыл там пять лет. Именно поэтому они, сообразив, что я не останусь у них в качестве стража, а так или иначе сбегу, наградили меня собственной Силой, которая теперь медленно овладевает мной. Разумеется, она дает фантастические возможности, но они слишком дорого будут мне стоить. Разумеется, мои способности позволят мне долго бороться с этим, отстаивать свою сущность, но… Эй, парень? Ты чего? Кислая мина не особо тебя красит, хочу заметить. Веселей, Аскель, порадуй меня улыбкой. Живи сегодняшним днем.

Парень, повернувшись, обнял Блэйка, запуская руки под расстегнутую рубашку. Он слишком долго скучал по теплу его тела, по ощущению того, как он к нему прикасается. Звезды и луна светили так ярко, что было светло, как днем, но свет тот был холодным, льдистым, голубым. Чародеи и лошади отбрасывали длинные черные тени на белизну мерцающего снега, что сухими ворохами накрывал темную землю пушистым одеялом, сотканным из мириад острых снежинок. Между ним и королем зимы не было ничего общего. Король зимы вновь растаял, да и не мог осколок льда кого-то любить так страстно, что даже лютый мороз не в силах был задушить горячее пламя того чувства. Эта была последняя ночь спокойной и мирной жизни перед выходом на тропу, окропленную кровью.

— В каждом из нас существует начало тьмы и света, — тихо произнес Блэйк, проводя пальцами по затылку молодого чародея и накрывая холодной рукой теплую шею. — Вопрос лишь в том, что так или иначе одержит над человеком верх, что станет его истинной сущностью. Одни тянутся к призрачной надежде, к слабым лучам, другие, поднимая оружие на собрата, безнадежно вязнут во мраке, задыхаясь в его тесноте. Борьба, завязавшаяся внутри меня, встала в тупик. Сегодня я стою с тобой под звездным небом, завтра — отрубаю голову ингваровца. Так не кажется ли тебе, что если уж ты останешься со мной, тьмы станет чуточку поменьше? Что она разбавится? Аскель, я еще поборюсь за власть над собой. Но прежде — воспользуюсь тем, что мне дали, и закончу начатое. Не потому, что хочу того ради себя, а потому, что, видимо, искренне жажду для тебя спокойствия и безопасности. Ведь ты мой адепт. А я, будучи наставником, обязуюсь ценой своей жизни защищать тебя, ибо так гласит моя клятва, которую я дал семь лет назад перед Вестейном.

— А если бы не было той клятвы? Что тогда? Ни обязательств, ни риска? Холодное пользование и твоя цель, которая как всегда оправдывает средства? — отстранился парень и всмотрелся в серебристые глаза, не видя там уже ни страха, ни волнения, ни злобы. Только спокойствие — такое стопроцентное, такое абсолютное, что столь же спокойным могло быть только бездонное Седое море в полный штиль.

— Если бы не было той клятвы, — некрасиво, но предельно открыто и дружелюбно улыбнулся король зимы, — я бы закрыл тебя спиной не потому, что я обязан держать данное мной слово, а потому, что люблю тебя. Поверишь слову убийцы?

А Аскель и не счел необходимостью отвечать на столь риторический вопрос. Стоило только вновь взглянуть в глаза цвета расплавленного серебра, холодной луны и зимней пурги, чтобы почувствовать искренность произнесенных слов. И чародей, склонившись ниже, оставил на теплых и сухих губах короткий влажный поцелуй. Не нужно было большего. Он и этим сказал многое, вновь перечеркнув пять утерянных лет.

Потом же, простояв на крепком морозе, они вернулись в покосившуюся хибарку и молча разошлись по комнатам до рассвета, чтобы ранним утром оседлать лошадей и проститься со Стигом, не забывая сердечно отблагодарить за прием, кров, еду и тепло. За бесценную помощь, благодаря которой парень сейчас стоял на ногах и мог чародействовать, способный отныне, вновь и навсегда исполнять свой долг. Тогда Блэйк, обнимая старшего брата, последнюю родную кровь, пообещал выжить и вернуться. Вернуться еще не раз и не два, на что услышал по-доброму язвительное «да кто тебя будет ждать». Даже Рагна, не обязанная друиду практически ничем, за кров благодарила от всей души, сжимая сухую, покрытую синими узлами вен руку.

Полосатый котище, сверкая зелеными глазами, проводил взглядом трех конных и спрыгнул с крыши только тогда, когда те трое скрылись в стенах древних кедров. Фыркнув и подняв пушистый хвост, он прошмыгнул за своим хозяином, чтобы вновь ловить шуршащих за стенами мышей.

Все имеет свой конец.

Что-то кончается, что-то начинается. С уходом из Горелесья начался новый забег — не на жизнь, на смерть.

Забег, итог которого потом еще долго вспоминался, оставляя после себя двойственное послевкусие горечи и смутного торжества.

***

На то, чтобы преодолеть путь, им потребовалась неполная неделя, проведенная под открытым небом на холодном снегу.

Блэйк был на удивление спокоен, словно тем спокойствием с ним поделились невозмутимые чертоги Горелесья, кое дремало веками, едва поскрипывая кронами мощных высоких кедров, касающихся звезд тощими макушками. Чародей после того разговора больше не вспоминал о скильфском презенте, равнодушно смирился с собственной природой скильфида и теперь делал вид, что ничего не произошло. О том проклятии знали по-прежнему только двое, и тайна, сдерживаемая ими, казалась не такой уж пугающей, когда о ней не знали посторонние. Он все так же изредка колдовал, впадал в ребячество, играя временами с титаном Мракобесом, прошлое которого было столь же благополучно забыто. Вороной конь, вопреки предостережениям Хорста, нового хозяина все-таки принял и даже с некоторой гордостью возил его на крепкой спине, роя огромными копытами, скрытыми под белыми пышными фризами, глубокий снег, тараня путь для остальных.

Ехавший следом Аскель и вовсе был непоколебим. Он с равнодушным видом держался весь путь, был на удивление немногословен, как и тогда, в рядах упырицы Доротеи. Парень беспрекословно делал свое дело. Днем, когда приходилось, сканировал местность, чтобы обойти ингваровцев, вечером послушно тащил охапки хвороста, сваливая их в кучку, вспыхивающую по жесту его мрачного наставника, под темной личиной которого было скрыто нечто большее, чем истоки убийцы и ренегата. Ночами он зачастую просыпался и, чувствуя опасность, считывал местность, прекрасно владея фокусами, которым научил его старик Асгерд. Однажды ему даже пришлось поднимать Блэйка и Рагну на ноги, чтобы спешно скрыться, минуя перепалки с вооруженным отрядом Сотни Ингвара Виртанена. Разумеется, сейчас Ифрит мог без затруднений сравнять с землей и пятерку, и десятку, и дюжину имперских прихвостней, но рисковать не стал. Не стал, потому что на том настоял его ученик, понимающий, что натура скильфида — игра с огнем. В прямом смысле этих слов.

Сама Рагна, эта девочка с неказистой мальчиковой фигуркой, с копной каштановых волос и невыразительными карими глазами и вовсе замкнулась в себе. Дикая и неконтролируемая ревность топила ее в себе, словно Сотня, нашедшая ведьму, связывала ту по рукам и ногам, приматывала к ступням неподъемный камень и кидала в быстротечную реку, неумолимо тянущую на дно приговоренную к смерти. Лучница, вопреки мыслям о том, что у ее Аскеля и того страшного человека не может быть ничего общего, пожирала обоих глазами, поджимая от злости губы. Тогда, той звездной ночью, парень не на колдуна должен был кидаться, вереща, как влюбленная соплячка в розовом платьице с рюшками на оборочках. Он непременно должен был поделиться собственным счастьем с ней, с той, кто спас ему жизнь, дав укрытие и тепло, пищу и воду. Той, кто в шестнадцать лет подняла оружие на человека, прострелив глаз ингваровца и оборвав его жизнь одним легким спуском тетивы. Как она страдала! Как долго видела в сознании упавшего в первый снег мужчину со стрелой, торчащей из головы! Как страшно было ей, как безумно страшно, когда люди вокруг вдруг начали гибнуть, словно огромный город, в который зашла бубонная чума! А каково было ей, когда она узнала, что полюбила опального мятежника, чародея… Это было выше ее сил. Но она упорно сжимала руки в кулаки и держалась, не сгибаясь под натиском обстоятельств и невзгод, что рушились на нее, словно быстротечный водопад. Она держалась… ибо разве выдержка не есть жертва, принесенная любви?

У нее не было оснований открыто обвинять Аскеля в чем-то. Рагна не видела ничего, кроме того объятия под звездным небом, объятия вполне себе дружеского, совершенного на радостях. Ведь тот страшный колдун помог ему, дал сил, поставил на ноги и вполне заслужил благодарности… Нет, у нее не было оснований. Ее беспокоила Сотня, проблемы личные, женские, выматывала езда верхом, когда она не отказалась бы полежать в тепле, чтобы унять периодические боли. В то время ее спутники, ситуацию понимающие, тактично молчали, но и отдыха не предлагали. Она и сама понимала: времени нет. Уставшая, измотанная дорогой и болезненными ощущениями лучница спала сном покойницы, укрываясь плащом, что пропах чабрецом и кедром насквозь. Ее не заботило то, что Блэйк относился к ней, как к ребенку, несколько опекая. Рагна, быть может, была бы ему благодарна, если бы не добивающая ревность. И тогда, когда она спала, ее опасения подтверждались в тайне от нее самой.

Более выносливые чародеи еще долго перетирали проблемы насущные, сидя у костра. Говорили практически ни о чем, поднимая бессмысленные темы, под обсуждение которых девчушка быстро засыпала, чувствуя на лице отблески огня, а на душе — ощущение спокойствия и защищенности. Она не могла видеть, как в свете угасающего чародейского костра скильфид, носитель проклятия и дара одновременно, протягивал ноги и опускал голову на жесткое седло, укладываясь на плотной попоне, пропахшей лошадью. Как рядом, ничуть не смущаясь, не колеблясь, устраивался молодой парень и, запуская руку под рубашку, источающую аромат чабреца и кедра, опускал ладонь на бок, согревая кожу ненавязчивой, мягкой, как лебяжье пуховое перо, магией. Не видела она и того, как черный умиротворенно смотрел в огонь, чувствуя близость адепта, как дожидался момента, когда тот заснет, устроив седую голову на груди, и только потом, уставший, но умело скрывающий это, засыпал сам всего на четыре-пять часов, потому что часто раскрывал глаза средь ночи, удостоверяясь в том, что все чисто, что их идиллии ничто не угрожает, идиллии под черным небом, усеянным мерцающим серебром далеких и высоких звезд, звенящих над головой в зимней морозной громаде.

И только через неполную неделю им удалось достичь крохотного городишки, что раскинулся в пяти сутках пути от столицы, от величественного когда-то Вальдэгора, где блистательный Эридан Второй собирал под заботливое крылышко своих элитных подданных — чародеев, охотно исполняющих свой долг и подсказывающих монарху ответы на сложные вопросы, подбрасывающих гениальные идеи — будь то очередная реформа или тактический военный ход. Времена прошли, словно разлив реки в полноводье: ушло на дно старое и излюбленное, вышло на поверхность забытое и нежелательное, искажая привычный мирок побережья. Так несколько лет назад очередное половодье утащило на дно Эридана, выбросив на сырой песок Ястреба Ингвара, потянувшегося рукой к неограниченной власти и ряду ее поддержки, самым весомым включением которой стала знаменитая Сотня, превратившаяся из ста бойцов в неполную тысячу убийц-профессионалов, среди которых и чародеи имелись — ренегаты, присягнувшие новой власти и смирившиеся с ее требованиями и условиями.

И только через неполную неделю они въехали обходными путями в Бастгард-тур, маленький город-крепость, сохранившийся со времен первой войны на Севере, когда стачетырнадцатилетний колдун еще не родился. Очередной город встретил их настороженными жителями поздним вечером. Они успешно миновали стражу, успели малость заплатить, чтобы их не сдали, спешно припрятали коней и обвешались оружием. Рагна холодно пересчитала стрелы в колчане — это единственное, чему она была научена в плане грамотности, Аскель, пожав плечами, сунул за голенища сапог по кинжалу, не особо заморачиваясь, Ифрит же, прочнее закрепив за спиной клеймор и прихватив из вьюков лишний нож, со спутниками двинулся по сумеречному городку, опасливо оглядываясь по сторонам из мрака натянутого капюшона.

Бастгард-тур пропах страхом и чем-то отталкивающим, настораживающим. Определенно, сейчас в нем не было ни единого всадника ингваровской Сотни, но вот лишних глаз, ушей и языков — по самое горлышко. Трудно было найти того, кто отказался бы сделать донос определенным людям, чтобы выручить лишнюю монетку в собственный пустой карман, и потому чародей, подавив в себе эманацию, приказал сделать то же самое и Аскелю, а затем, пораскинув мозгами, отдал распоряжение представляться вольными наемниками, если предоставится случай, требующий раскрытия конспирации. Спутники согласились. Не перечили и направлялись в установленное место — очередную забегаловку, пугающую содержанием. «Медведь-шатун» неспроста так звался. Из него, не шатаясь, вообще мало кто выходил, и когда Блэйк, пригнувшись, вошел в помещение, задымленное и пропахшее алкоголем и прочими запахами бурной гулянки, люди, еще находящиеся в относительно сознательном состоянии, обернулись.

Обернулась, улыбаясь, как упырь, почти убитая сомнительным пойлом Доротея, повернул голову блондинистый Ален, за ним, прищурившись, и Селеста, сидящая на его коленях. На вход в таверну пялились и незнакомые чародею молодые колдунишки, и личности, которых он знал. Поднял взгляд светлых глаз не тронутый алкоголем Хантор Вулф, на плечах которого лежала вуаль абсолютно белых, точно чистый снег, волос. Следом — тридцатилетний Терранова, молодой некромант, шельмовато усмехающийся после пары бокалов. И тогда, когда в мрачные стены вошли Аскель и Рагна с луком за хрупкой спиной, зал опьяненно гаркнул, поднимая стаканы и стуча руками по обшарпанной древесине столиков. Мужчина средних лет бросил в руку Доротеи монетку. Та определенно выиграла спор, поставив на то, что мальчишка еще вернется после Фельсфринского моста.

С лестницы спускался, слепя головокружительной и белоснежной улыбкой, рыжий, как огонь, зеленоглазый Персифаль Альшат. Аплодируя и скалясь, спустился вниз, прошел по помещению, стуча сапогами, и остановился напротив собрата, возвышающегося над ним на несколько дюймов. Сборище замолчало, выжидающе замерло. Рыжий встал рядом, а Аскель, подтолкнув наставника в спину, тихо шепнул, прося начинать.

Блэйк откашлялся, скинул с черной головы капюшон, и собравшиеся поймали тишину. Та вдруг стала гробовой. Противоестественной. Вдруг разрезанной хохотом Ратибор.

— Рад приветствовать, — оборвал истерический смех Доротеи громкий голос Ифрита. — Рад приветствовать, господа мятежники. Я — Блэйк Реввенкрофт, вернулся и теперь присоединяюсь к вам, чтобы продолжить начатое вами год назад.

— Вот заливает, — прыснула стриженая упырица, — меньше пафоса, дорогой, пришел и пришел. На том тебе спасибо, теперь наливай и не выпендривайся, показушник хренов.

— Закрой рот, — вновь прозвучал тот голос, и его обладатель, внушающий страх присутствующим колдунам, которые его не знали, продолжил. — Я пришел сюда с силой, которая обеспечит вам безопасность и успешные операции. Пришел сюда, чтобы добровольно помочь твоим, Доротея, ребятам грохнуть Сотню и, наконец, успокоиться. Но у меня свои условия. Свои требования и установки.

Незнакомый ему колдун вскочил с места, швырнул на пол бутылку вина, и темно-красная жидкость разлилась по дощатому полу, словно кровь.

— Да кто ты такой, чтобы ставить нам условия, а? Откуда вообще вылез? Ну, парни, дамы, кто знает этого утырка? Кто подтвердит, что этот амбал не брешет, как собака, а задвигает с умным видом резонные вещи?

— Он разнес Сотню в Грюнденбержских лесах, — поднялся Ален Майер, скрещивая на груди руки.

— Он валил Сотню на Фельсфринском мосту и отжигал с Карателем такую пляску, что даже Войцех Танцор скромно стоял бы в сторонке, — произнесла черная Селеста, стоящая рядом с белокурым парнем.

— Разгром Альафтара под Горелесьем — его рук дело, — вставил свое слово Давен, и вскинувшийся незнакомец, злобно поджимая губы, притих.

— Каковы твои условия, сокровище ты наше? — усмехнулась Доротея, поднимаясь и опасно приближаясь вплотную, пошатываясь от наркотика и алкоголя. — Что запросишь, дорогой?

Блэйк посмотрел в ее затуманенные глаза, паскудно ухмыльнулся, и стоящая рядом Рагна, увидев эту страшную ухмылку, с отвращением отвела взгляд. Аскель торжествующе улыбался, поглядывая на наставника.

— Мое условие — личное командование, — поставил безоговорочную точку Ифрит, не пугаясь ни заточенных клыков стриженой женщины, ни ее абсолютного сумасшествия, смешанного с полной бесшабашностью. — Мои требования — никакого пойла и опиума. Жесткая дисциплина и здравый смысл с вашей стороны.

Присутствующие протестующе грохнули, подняли шум, откровенно возмущаясь.

Молодой парень, полностью поседевший совсем недавно, поравнялся с наставником, опуская руку с платиновым кольцом на мощное плечо. Вежливо попросил заткнуться свору.

— Пойдете под его командование — закончим начатое за пару месяцев с минимальными потерями. Пойдете за Доротеей — передохнете, как мухи. Выбор за вами, господа. Я за него ручаюсь.

— Еще б не ручался, — оскалилась Ратибор, — для многих не секрет, что ты давненько не только магией с ним занимаешься, мой юный безбожник.

Рагна «тонкого» намека не поняла, удивленно подняла на стриженую взгляд карих глаз. Давен же громко расхохотался, отдавая должное удачной фразе. Парень в лице не изменился. Фыркнул и напомнил, что она, такая «правильная», не прочь переспать с напившейся, как черт, особой.

— Не суй нос в чужие дела, — произнес, наклонившись, Блэйк, приставляя кинжал к ее горлу. — Могут и отрезать ненароком. Так кто со мной? — поднялся он, и стриженая, крепко ругнувшись, потопала наверх, прихватив бутылку. — Кто устал жить в страхе быть убитым?

И мятежники, поднимаясь друг за другом, согласно кивнули головами, присягая новому лидеру. Аскель сжимал пальцами плечо наставника, Хантор, удовлетворенно прикрывая глаза, был предельно доволен. Ален и Селеста первыми подошли к Ифриту, пожимая руки и скрепляя сотрудничество.

А поднимающаяся Доротея, оскалившись, бросила хищный взгляд на ночного триумфатора.

— Еще получишь свое, золотце. Ты только отвернись. Отвернись, чтобы получить нож в спину лично от меня.

И Бастгард-тур стал точкой отсчета. Стал тем местом, где мятежники впервые вышли из тени спустя год страха и неумолимых потерь.

========== Глава семнадцатая: «Новая власть — иные устои» ==========

«Яростный блеск беспощадных клыков,

В чаще — огонь желтых глаз,

Здесь мы охоту начнем на волков,

Волки — охоту на нас.

Когти и зубы — на сталь и огонь,

Песня — на бешеный рев!

Дьявольский круг обоюдных погонь

Скрепит горячая кровь.

Нет… мы не одни —

Кровью одни, духом сильны,

Мы не должны ненависть пить,

Просто и нам хочется жить»

Черный Кузнец, «Охота во тьме»

Блэйк, в ушах которого звенело от торжествующих воплей последних мятежников, сидел во главе сдвинутых столов. На вечернем собрании, которое в идеале должно было быть утренним, ранним, присутствовали все — даже злая, как сука в период течки, Доротея, прожигающая нового лидера полным ненависти взглядом. Это был ее театр кукол, где она дергала за веревочки, управляя опасными игрушками. Это были ее игры и правила, а теперь, явившись, как снег средь лета, марионеточник занял ее место, и куклы, вдруг получив права и подкрепленные фактами обещания, предали ее, смывшись к более авторитетной персоне. А ведь он был младше! В то время, когда чародей, будучи тем еще бабником, по молодости шлялся по элитным борделям и заглядывал в княжеские покои, она, уже шестидесятилетняя госпожа Ратибор, единственная в своем роде, уникальная и выносливая как черт, дающая фору имперскому солдату в рукопашном бою, творила такие дела, которые ему и не снились!

Стриженая скрипела зубами, топала ногой под столом. Болеющие некоторое время после бурной ночи мятежники, успев с утра накатить, дабы не загнуться от похмелья, к вечеру окончательно протрезвели и успели избавиться от головной боли. Теперь они, внимательно слушая, улавливая каждое слово, сидели в Медведе-Шатуне, присягнув новому лидеру. Присутствовала даже юная Рагна, не сводящая взгляда с Аскеля. Тот, расположившись по правую руку наставника, взгляд чувствовал, но вида не подавал. Его гораздо больше забавляло то, что она до сих пор ничего не понимала. Без сомнений, он был за многое ей благодарен, но и расплатиться, возвращая долги, успел. Теперь крутил в сознании незамысловатую шутку, которая поставит все на места, проливая свет на их с Блэйком небольшой секрет, о котором, к слову, знали, кажется, все, кроме девчушки. Если бы и рассказали — она не поверила бы, не поверила до тех пор, пока не увидела бы собственными глазами. Его пугала перспектива контактировать с лучницей. Ему, изначально потянувшемуся к мужчинам, она была неинтересна.

Визита Сотни не предвещалось, восемнадцать мятежников сидели под одной крышей. Черный говорил. Говорил много, по делу, убедительно.

— Семнадцать чародеев и лучник — далеко не преимущество, — спокойно излагал мысли Ифрит, посматривая на собственную армаду, выглядящую до слез жалко. — Семнадцать чародеев и лучник — оружие максимум на тридцать-сорок всадников Ингвара, но и этому количеству можно найти достойное применение. Среди нас имеются те еще искусники, а при желании один может справиться и с пятью сотниками. Сколько наших бродит по Северу, скрываясь от карателей?

— Три сотни, — безразлично произнесла Доротея, не наблюдая необходимости прямо сейчас кидаться на предводителя и вгрызаться в его горло.

«Три сотни от двух тысяч. Три чертовых сотни на более чем тысячу ингваровцев. Это почти стопроцентная смерть. Они сошли с ума…»

— Нам нужно заявить о себе, скрываться — обрекать дело на погибель. Несколько масштабных триумфов, и остатки колдунов потянутся за нами, потому что будут чувствовать силу и относительную безопасность. Потому что начнут понимать, что по одиночке не имеют шансов против войска Виртанена, в котором, есть мнение, имеются могущественные чародеи. Я знаю про Карателя, Духа и Иллюзиониста. Заверяю, что возьму на себя первого и безоговорочно справлюсь с ним любой ценой, но что с остальными? Нужны те, кто работает в их сфере, кто знаком с их магией и может дать отпор.

Доротея, скрипнув клыками, все же таить не стала. Из стен замка Карат под ночное Кантарское небо вышли немногие. Из тех, кто выбрался, присутствовала лишь она и Аскель, который, если она и промолчит, все равно выдаст имена тех, кто имеет власть над Лихой Тройкой Ингвара. Сжав руки в кулаки, тихо выругавшись, стриженая магичка поднялась, опираясь на стол. Заговорила. Без истерического смеха и колких слов, без того присущего ей безумства. Она впервые за долгое время была трезвой, как стеклышко. Даже наркотик отпустил ее.

— Мартин Бергер и Вихт, золотце. Нет у нас больше претендентов. Все передохли. Все лежат в земле, вспоротые ножами ингваровских крыс. И если Бергер прячется в Вальдэгоре, то Вихт смылся с волками в далекие дали. Его не видели много лет. Он и без того живая легенда. Этот ублюдок приходит сам. Всегда.

Ифрит задумался ненадолго, воспроизвел в сознании тот пугающий облик Заклинателя Духов, которого за всю жизнь видел всего несколько раз — это древнее чудовище, заключенное в трех истоках: нестареющем теле и паре волков со звучными именами. Вихт был загадкой, героем страшных сказок и древних легенд. Вихт не был человеком и отдаленно, но силой располагал такой, что на его сущность оставалось лишь закрыть глаза. Духа мог одолеть только он. Вне всяких сомнений.

— Тогда, думаю, никто не против начать двигаться к столице, — поднял широкую бровь новый предводитель мятежных колдунов. Разобьем разок-другой ингваровцев, привлечем внимание и поднимем всеобщий ажиотаж. До того, как мы вступим в Вальдэгор, уверен, нас будет не меньше сорока. Наберем людей — захватим власть в городе. Чем быстрее наши силы вырастут, тем быстрее Виртанен начнет насылать на нас лучших воинов. Лучшие воины лягут. До последнего. Сейчас главное поднять мятеж. Переворот произойдет сам собой. Насколько я осведомлен, наш монарх сидит на Востоке, а в городах властью обладают его посадники. Что же… пара городов, и за нами будут те, кто скрывался уже более года. Пара городов, и на нас пошлют Тройку. Любую армию можно разбить в рекордные сроки. Главное не количество, а качество и тактика, подкрепленная дисциплиной. Так говорил в свое время Годрик, и так теперь говорю я.

Доротея, не сдержавшись, прыснула, ухмыльнулась от уха до уха, растянулась на столе, подпирая рукой лицо, сверкающее улыбкой в тридцать два заточенных зуба. Присутствующие покосились на стриженую, обернулись, выжидая очередной фортель. Ратибор тихо засмеялась.

— И на кой черт ты кормишь их обещаниями? Зачем пудришь мозги, втирая им редкостную ересь? Дорогой, нас перебьют, едва мы высунемся. Вылезти из тьмы на свет — самолично вскрыть вены и потом, вдобавок, прыгнуть с крыши вниз головой. Твое «заявление о себе» нас погубит. Сотрет в порошок. Размажет по стенке. Господа, — она окинула бесовским взглядом мятежников, повысила голос, — он ведет вас на смерть. Жить надоело? Он не от мира сего! Он ненормальный!

Аскель не выдержал. Нахмурив брови, проигнорировав руку Ифрита, которая пыталась его осадить, поднялся над колдунами, заглядывая в глаза Доротеи. Его не пугали ее усмешки, отточенные клыки и безумие во взгляде. Столкнувшись с Иллюзионистом, он не боялся уже ничего.

— Тебе ли говорить об этом? — в упор спросил парень, складывая на худой груди руки. — Тебе ли толковать о сумасшествии, Ратибор? За несколько месяцев ты потеряла почти всех. Ты поубивала большую часть примкнувших к тебе и смеешь обвинять его в амбициозности? Утверждаешь, что он, как ты выразилась, кормит нас обещаниями? А не приходило ли тебе в голову, что в случае чего мы так или иначе поляжем? Что, даже подчиняясь твоим прихотям, так или иначе напоремся на Сотенцев и передохнем? Чародеи придут. Ингвар уйдет с престола — может, добровольно, может, рухнет с него обезглавленным. Командир из тебя весьма ущербен. Ребята молчат, но они считают так же.

— Пацан умные вещи говорит, — кивнул тридцатилетний Терранова, занятый до этого провокациями: шарил рукой по внутренней стороне бедра Вулфа, в очередной раз пытаясь понять, на сколько же его хватит. — Милая, в тебе молвит личная ненависть и скотская обидка. Так что не дуй губки, по ним и дать могут — прими к сведению.

Стриженая, на удивление, замолчала, но ее шельмоватый взгляд не потух, все еще горел в прищуренных от злости глазах, буравящих Блэйка. Давен был прав: в ней говорила ненависть и обида. Ребята, слепо идущие за ней, позволяли ей чувствовать себя кому-то нужной. Под оболочкой безумия, состоящего из литров алкоголя и доз опиума, крылось нечто большее, чем поехавшая магичка. Под оболочкой напрочь отбитой ведьмы стояла княжна, что спала некогда на пуховых перинках, надевала на тонкие пальчики роскошь колец и натягивала на хрупкую фигурку невесомое батистовое белье.

Солнце сползло с ясного неба к темной линии горизонта, в последний раз потянулось лучами к темнеющей выси и утонуло, захлебнувшись в далеких морях. За Медведем-Шатуном было безветренно, морозно. Сухой снег мерцал в тускнеющем закате, что опалил мутную серо-голубую громаду. Аскель поджимал губы и смотрел в стол, сжимая пальцами ткань длинной рубашки, перетянутой тонким плетеным ремешком. Реввенкрофт поднял взгляд на мятежников, не вставая с места, задал вопрос, ответ на который должны были дать его люди. Люди, которые пошли за ним, доверяя собственные жизни.

— Предлагаю начать прямо сейчас. Доброволец телепортируется с места на место и привлечет внимание ингваровцев. Если не мешкать, они будут здесь уже глубокой ночью. Кто «за»?

На глазах чародея, которому не доверяли, шестнадцать рук поднялись в тяжелый воздух Медведя. На его глазах мятежники, многих из которых он лично узнал лишь в этот день, подняли руки, присягая и посвящая себя борьбе с Сотней. Воздержалась лишь Ратибор, занятая созерцанием сереющих северных небес. Все было решено.

В ту же минуту огненно-рыжий Персифаль, улыбающийся по своему обыкновению сногсшибательно и лучисто, точно солнце заглянуло в корчму, раскрыл портал в помещении и вышел уже за дверью, а магический переход глухо охнул, рассыпаясь зелеными всполохами.

В ту же минуту сенсоры перед женщиной с васильковыми глазами и роскошными волосами цвета осенних каштанов задрожали, и на раскинутой карте черными чернилами вырисовался крест. Крест, перечеркивающий Бастгард-тур. Нерейд неприятно усмехнулась, спешно поднялась с места, и массивные серьги колыхнулись в ушках, отражая свет горящих свечей.

В ту же минуту Ингвар Виртанен, складывая на груди жилистые руки, дал приказ направить карательный в город-крепость, и его элитные чародеи, преданные слуги, выслали импульсы, а Сотня, неизменно улавливая их, влетела на коней и дала в бока шпоры, бросаясь на мятежников гремящей волной, что страшно чернела на чистом белом снегу. Их было двадцать три. Двадцать три всадника Сотни, что кинулись на смерть, не предполагая даже, на кого идут.

Их ждал скильфид и пара некромантов. Меткая Рагна и стихийный молодой чародей, полностью поседевший в двадцать пять лет; наделенная бесшабашностью и безумием Доротея, черноволосая Селеста, вооруженная копьем, и белокурый псионик Ален. Поджидал огненный южанин Персифаль, пускающий из пальцев смертоносные стрелы, и совсем еще юный Феллин — шестнадцатилетний мальчишка, способный поднять землю на воздух, лишь шепнув пару слов. Без сомнений, случай собрал вместе стоящих колдунов. Без сомнений, это было сильное начало, ведущее вперед, таранящее преграды.

Бастгард-тур стал точкой отсчета.

***

Любую армию можно разбить в рекордные сроки. Главное не количество, а качество и тактика, железная дисциплина и слаженность, ибо тогда, когда каждый знает, что от него требуется, когда неукоснительно исполняет возложенную на него обязанность, даже самая масштабная армада действует, как чья-то сильная рука, сжимающая горло неприятеля.

Глубокой ночью семнадцать чародеев и юная лучница не спали, а поджидали всадников Сотни под звездным северным небом за пределами города Бастгард-тур, в очередных лесах, раскинувшихся стеной вокруг сиятельной столицы некогда независимой Северной Империи, власть в которой принадлежала спокойному и рассудительному Эридану.

Зоркая Рагна, скрывшаяся в массивной кроне тысячелетнего кедра, пристально всматривалась в отдаленный горизонт, и в ней просыпался охотничий инстинкт, но не на волков вела она охоту, не на диких вепрей, благородных оленей и безжалостных росомах, а на людей. Стройные палачи лежали в колчане на бедре, за спиной — верный и безотказный лук, служащий уже не первый год. Впереди — голые снежные пространства, изредка разорванные тянущимся к небу деревом, но обыденная картинка таила в себе нечто большее, чем ночная поляна. Нечто большее — не что иное, как продуманная до последней мелочи тактика, которая совсем скоро повалит Сотню, словно черная оспа.

В ночи не было слышно ни звука. Не нарушал спокойствие и безмолвие легкий морозный ветер, не способный качнуть заиндевелую ветвь, тишину поймали и сами мятежники, что разбрелись по первой полосе старого леса, скрывшись во мраке загадочных теней, вставших на их сторону. Даже Ратибор, эта несносная стриженая магичка, не имеющая понятия о сохранении конспирации и выжидании в засаде, молчала, скрываясь за нижними ветвями в паре с шестнадцатилетним мальчишкой — способным Феллином, заминировавшим снежную полянку так, что по одному его жесту земля взлетит на воздух, когда Рагна лишь подаст ему знак, пустив стрелу в ствол окоченевшего на морозе дерева.

Аскель в бой не рвался. Если раньше он бросался на копья, будучи подстегнутым крепким вином, вышибающим здравый смысл из головы, то теперь нервно выжидал появления ингваровцев, готовый, впрочем, не хуже остальных бороться за свободу, выкашивая карателей. Его наставник был поблизости. Он ждал, и полчище черных, как уголь, ворон сидело на ветвях, чтобы обрушиться в один момент вниз, поджигая Сотню. Впервые чародеи действовали слаженно и результативно, впервые нападали, а не пускались в бесконечные бега, хватаясь за жизнь, как утопающий за веревку.

Рагна нашла рукой лук по наитию, не задумываясь, лишь только на горизонте появились мчащиеся тени, гремящие оружием и элементами обмундирования. Они мчались по намеренно оставленным следам, одурманенные предвкушением скорой расправы, были уверены в собственных силах, ведь их было двадцать три! Двадцать три карателя, способных стереть в порошок не то что одного колдуна, который открыл телепорт несколько часов назад, но и целую дюжину его приспешников, коих здесь, разумеется, быть не могло. Они ведь… не самоубийцы? Да кому вообще придет в голову перейти дорогу Виртанену, когда в его руках столько силы и власти, способной сравнять с землей эти жалкие три сотни колдунишек!

Величественная Сотня, гордо держась на породистых конях, поднимала ворохи снега в морозный воздух, гремела, приближаясь, и не могла услышать, как выпущенная стрела просвистела, разрезав ночной мрак, как вонзилась в лопнувшую кору дерева и замерла.

Шестнадцатилетний Феллин мечтательно улыбнулся. Прикрыв глаза, что-то быстро зашептал, и его амулет на худой груди заискрился холодным светом. Все произошло так быстро, что каратели и не поняли причины собственной гибели. Даже Элиас Мун, этот безбожно шикующий чародей с внешностью принца, сошедшего со страниц девичьих сказок, не мог поверить в тот факт, что их одолели восемнадцать мятежников, доселе скрывающихся во мраке, точно крысы. Быстрая формула, аккуратный жест, задорный блеск в зеленых, словно весенняя трава, глазах, и скрытая под толстым слоем снега земля, треснув, взлетает на полторы сажени, превращая гордо приближающийся отряд в беспорядочную массу, оглашающую ночь криками вдруг нахлынувшего ужаса. Более половины Сотни подлетели вверх вместе с визжащими лошадьми, с диким грохотом обрушились на развороченную черноту, и падали тяжелые пласты земли, втирая тела в почву.

Вороны кинулись вниз черной волной, и жутко было от того, что этот живой мрак, шелестя оперением, загораясь, как свечи, летел без крика, пикировал, кидаясь на всадников Ингвара и превращая тех в живые факелы. Скрывающиеся в тени деревьев мятежники хлынули под звездное небо, добивая живых, стоящих на ногах. Элиас Мун, погребенный под подорванной землей, был еще жив, все еще видел клочок звездных небес, едва дыша. Он уже понимал, что не выйдет. Он теперь не мог колдовать, перебитый, как сброшенный со скалы щенок, поймавший хрупкими ребрами острые камни.

Рагна стреляла с высоты кедра, безошибочно прошивая ингваровцев так же легко, как и нож входил в теплое масло. Летящая на белоснежном коне Селеста пригвождала их к земле легким копьем, мастерки владея излюбленным оружием. В чистом и безоблачном зимнем небе вспыхнула холодная искра. Та искра, вдруг превратившись в сияющую стрелу беспощадной молнии, сорвалась с ониксовой громады и обрушилась сокрушительным разрядом вниз, изжарив карателя в тяжелом доспехе за один удар сердца. Аскель, напряженно выдохнув, повторил тот трюк снова, и сраженный всадник Сотни рухнул на землю прямо перед ногами Ифрита, умерев мгновенно. Блэйк переступил через труп, сложил в сложном жесте тонкие длинные пальцы, и огненная пелена, растопив своим невыносимым жаром полосу снега, настигла еще нескольких, обуглив за считанные мгновения. Ему нужна была эта демонстрация. Его люди должны знать, что идут за сильным чародеем, которому можно доверить собственную жизнь без тени сомнений, без опасений.

Чертом выскочила и Доротея, метнув пару наколдованных ножей в нападающих. Те, прошитые раскаленными магическими клинками, слабо сияющими в ночи, упали в ноги обезумевшей магички, отдавая крайне неучтивый «поклон» забытой временем княжне. Ее, впрочем, их бестактность не огорчила, напротив, развеселила, и прыснувшая истерическим смехом пресветлая госпожа Ратибор, летя безудержным силуэтом, бросалась от одного вооруженного к другому. Недобитых, проявляя чудесные псионические способности, отправлял к праотцам белокурый Ален Майер.

Седой, будто старец, парень оступился в снегу. Запутались ноги в тяжелой мешанине, и он, чертыхнувшись, свалился, потянув за собой и вооруженного клинком мужчину, что навис сверху, придавливая весом так, что и вздохнуть нельзя. Не дотянуться до кинжала в голенище сапога, не сцепиться в рукопашном, ведь он в этом деле — пустое место. Не способен был этот низковатый молодой чародей со столь хилым телосложением дать отпор в честном бою взрослому карателю, что одним только весом ставил на нем крест. Его погубило незнание. Разумеется, будь он колдуном, то играючи развеял бы чары, но не было в нем ничего магического, и потому рука, вдруг вырвавшаяся из, казалось бы, мертвой хватки, схватившая за шею, снесла с плеч голову не хуже меча, провывшего в морозном воздухе. Кровь хлынула на бледное, усеянное редкими веснушками лицо. Аскель поднялся на дрожащие ноги. Его едва не вывернуло наизнанку прямо здесь, в момент, когда малейшая неосторожность стоила жизни. А ведь раньше он мог убивать медленно, с нескрываемым удовольствием. Ведь помнил еще, помнил, как долго резал того паренька, не позволяя умереть раньше времени… Нет, ему, определенно, было куда проще, будучи накачанным алкоголем…

Когда он понял, что последний оставшийся в живых чародей достался Блэйку, он не смог отказать себе в праве увидеть это собственными глазами. Мог, разумеется, изжарить его противника одним лишь заклинанием, но не позволил себе вмешаться. Никто не позволял, и семнадцать пар глаз наблюдали за тем, как их лидер, орудуя магией, словно это было его призванием с самого рождения, выплясывал перед ингваровским колдуном, отражая одну атаку за другой, выворачиваясь, развеивая чары и бросаясь с заклинанием в нападение. Казалось, даже небо вспыхивало от огненных всполохов, взрывающихся в холодном воздухе. Ифрит не знал усталости. Бил снова и снова, пока измотанный каратель не пропустил удар, пока не поймал телом выплеск смертоносных чар и не упал на колени, хватая губами воздух. Клеймор зашипел в лаковых ножнах змеей. Просвистел в коротком замахе и стих, перерубив шею. Все было окончено.

Окровавленный клинок поднялся в небо, к звездам. Мятежники грохнули торжествующими криками и рукоплесканиями. Не помня себя от счастья, черноволосая Селеста уже висела на Алене, и лишь Доротея, сплюнув на снег, потопала к лесу, чтобы забрать привязанного к суку коня. Даже спокойный Хантор был по-настоящему доволен и, наплевав на то, что вокруг было много людей, самозабвенно обнимал бросившегося на шею Давена, верещащего, словно девчушка, по уши влюбившаяся взаимно — не иначе.

Аскель утирал отрезанным куском ткани лицо, пытаясь избавиться от крови, которая засохла на коже коричневыми струпьями, пытался безуспешно, ибо та не поддавалась. У него ощутимо потряхивало руки после пережитого. Блэйк это заметил. Подошел и, забрав ткань и смочив ту влагой растопленного снега, молча стирал потеки со лба, чуть выступающих скул, подбородка, висков. Находил под темной пеленой ту болезненно-бледную кожу, усыпанную редкими веснушками, в то время как мятежники давно уже разбрелись, а Рагна заботливо и предусмотрительно вытаскивала стрелы из убитых. Парень наблюдал за ней краем глаза, видел, что через какое-то время она подойдет вплотную. Понимал, что больше не может тянуть. Что чувствовать ее привязанность еще хоть немного — худшее из мучений, которое он стремился оборвать. Осознавал, что она должна знать и понимать, что у нее нет будущего с молодым чародеем. Не может быть.

— Как ты? — тихо спросил Ифрит, занимаясь лицом.

— Как видишь, жив, — кисло улыбнулся Хильдебраннд, не сопротивляясь опеке. Лучница подходила все ближе. Лучница открыто наблюдала за ними, забыв, что это, как минимум, чистая наглость.

— Холера, а ведь байки о твоем садизме преувеличены. Садистов не трясет после убийства, но сражались Вы что надо, молодой человек, — произнес колдун, заканчивая. — Пойдем, наши уже седлают коней.

— Блэйк?

— Я Вас слушаю, юноша.

Рагна не поверила собственным глазам. Отказалась верить им, ведь Аскель, ее, казалось бы, Аскель вместо пары слов заставил чародея наклониться к нему, так собственнически стащил с волос черную ленту, распуская хвост, нырнул пальцами в уголь тяжелых волос и прильнул к тонким губам, целуя глубоко и горячо, чувствуя касания языка и полную самоотдачу. Наставнику не пришлось думать, чтобы объяснить этот внезапный выпад. Он прекрасно понимал, чего от него сейчас требовали и зачем, а потому, быстро приструнив парня и перехватив инициативу, сам терзал его сухие теплые губы, ощущал на лице живое срывающееся дыхание, притягивал адепта к себе и сжимал руками его поджарые бедра. Это было ночным безумием под звездным небом. Ночным безумием, происходящим на глазах девчушки, сердце которой было навылет пробито, пропитавшись ненавистью к человеку, которого она так сильно любила. Еще больше она ненавидела того, кто забрал его у нее. Едва ли не поддавалась желанию пустить стрелу в голову черного чародея, так похабно целующегося с собственным учеником, отвечающим ему с той же похабностью и желанием.

Рагна выдрала стрелу из горла сотенца, со злостью швырнула ее в колчан и развернулась, шагая в сторону леса, где ждал ее верный мерин. Блэйк, чувствуя себя юношей, улыбался во влажные губы Аскеля. Тот, пытаясь отдышаться, все еще не выпускал пальцев из угля рассыпавшихся по плечам волос.

— Ну ты и сволочь, парень, — усмехнулся чародей, слабо толкая Хильдебраннда в плечо. — Настоящий ублюдок. Превратил первую любовь девчонки в сплошное разочарование. Я бы, между прочим, как минимум огрел тебя чем потяжелее на ее месте.

— Жизнь — штука сама по себе довольно грустная, — пожал плечами адепт.

Наставник и не спорил. Вновь собрав волосы в хвост, вместе с молодым чародеем, разбившим сердце Рагны столь аморальным фортелем, пошел к ожидающим его мятежникам, чтобы продолжить путь, что так сильно начался.

В эту красивую звездную ночь восставшие одержали неоспоримую победу над всадниками Сотни, подчиняясь руководству далеко не последнего колдуна и тактика. Эта битва стала началом Освобождения.

И весть о той победе разнеслась на версты, а скрывающиеся более года колдуны потянулись к окраинам крепости Бастгард-тур. Обратил внимание на мятежников и еще кое-кто. Кое-кто собравшийся по доброй воле примкнуть к людям Блэйка, сгорая от нескрываемого желания стать объектом очередной легенды, кою помнить будут еще многие годы.

========== Глава восемнадцатая: «Былая мощь элит столичных» ==========

В комнате, освещаемой дрожащими огнями плавящихся свечей, было мрачновато и довольно тесно. Небольшая кровать, мутное овальное зеркало с трещиной от края до края, тяжелый стол, на котором развернут был желтый пергамент, быстро покрывающийся замысловатым рисунком, который с первого взгляда не говорил ни о чем — ну чисто работа напившегося художника, изобразившего уголки своей темной жизни. Однако не пьяный искусник сидел над грубой поверхностью стола, царапая острые хвосты рун на бумаге, вычерчивая сложные нагромождения линий, а глубоко задумавшийся чародей, по обнаженной татуированной спине которого разметались влажные черные волосы, с коих лишь с недавних пор перестала капать холодная вода. Задумавшийся чародей лишь единожды за весь день позволил себе развеяться — отмылся, придушил ноющий голод и вновь принялся за работу, раздобыв пергамент и чернила с отточенным пером. Он работал с раннего утра, работал напряженно и внимательно, не упуская детали, и за окном уже стояла глубокая ночь, черноту которой не разбавлял свет далеких звезд.

Блэйк вновь задумался, потирая виски, прикрывая уставшие глаза, почти не сияющие тем отталкивающим светом. Голова болела немилосердно, но то было не воздействием проклятия скильфов, а банальной измотанностью. Еще бы — он и не помнил, когда последний раз держал в руках перо, царапая бумагу уже много часов! Вновь отыскал в памяти необходимое, разомкнув веки, склонился над столом, продолжая.

Слух уловил знакомую поступь, приближающуюся к двери. Спешные шаги становились громче, под ногами идущего поскрипывали ветхие ступени, жалуясь даже на столь смешной вес. К нему вошли без стука, без предупреждения. Несмазанные петли коротко взвизгнули, замолчали, дверь тихо хлопнула, и в тесную комнатку вошел молодой парень, подходящий со спины и опускающий руки на холодные плечи. Чародей устало вздохнул, но от работы не оторвался. Не было у него времени отдыхать — уже через сутки они начнут штурм Вальдэгора и займутся освобождением Мартина Бергера — чудом оставшегося в живых столичного узника.

— Внизу все тихо, — сообщил Аскель. — Никакого спиртного и опиума. Рубятся в карты. Знаешь, Феллин уже продул кольцо.

Блэйк, явно пропустив все вышесказанное мимо ушей, неосознанно кивнул, якобы удовлетворенный отчетом, и заштриховал область на пожелтевшей бумаге. Мудреный чертеж, к слову, был красивым, хотя парень никогда не подумал бы, что его наставник вообще дружит с мало-мальским рисованием. Разве мог убийца проводить время, нанося на пергаменты изображения? Трудно представить подобную картину. Адепт понимающе вздохнул, перевел руки за собственную спину, покачиваясь с носка на каблук. Проводить время, проигрывая скудное имущество в карты, он не хотел. Не было у него желания сидеть с девушками и слушать их истинно женский треп, начинающийся парнями и заканчивающийся личными проблемами. Метавшую ножи в стену Доротею он и вовсе обошел стороной, а Хантор и Давен пропадали вот уже больше часа, закрывшись в противоположном крыле постоялого двора, выкупленного на несколько дней полностью. Не нужно было пророком, чтобы понять, как именно коротали время некроманты, посматривающие друг на друга с самого утра.

— Можно, я останусь? — тихо поинтересовался молодой чародей.

Ифрит кивнул вновь, но только парень открыл рот, чтобы произнести еще что-то, вероятно, дьявольски важное, черный поднял в воздух палец, не позволяя словам сорваться с губ. Аскель переть против течения не стал. Не без грусти выдохнув, завалился на кровать, рассматривая мрак потолка и вдыхая любимый запах — смешанный со степным чабрецом терпкий кедр, которым тут же пропиталась комната. В тишине слышно было, как скрипит кончик пера, проезжая по желтому пергаменту. Глухо, как сквозь тонны воды, доносились едва слышные голоса мятежников, которых было, как и обещал лидер, уже больше тридцати. Теперь в их ряды, помимо малоизвестных колдунов, большая часть из которых была юнцами, пришел сам Эгиль Эклунд — легендарным анимаг, полиморф, способный превратиться в любое живое существо: от домовой серой мыши, смотрящей в душу черными глазками, до гигантского медведя, таранящего огромной массой стены. С ним, без сомнений, пришла и огненно-рыжая Агнета Кабренис, могущественная целительница, что и убить чарами могла, не особо задумываясь.

Пепельноволосый парень перевел нефритовый взгляд на наставника, погруженного в работу с головой. Со временем его татуировки, проступившие на коже, не стали преображаться, и это вселяло в сердце светлые надежды на то, что он не лгал, что мог еще побороться за свою суть, сражаясь с сущностью скильфида, ползущего в сторону бездушного скильфа.

За эти дни изменилось многое. Помимо того, что к ним едва ли не каждый день приходили все новые и новые мятежники, забивая былой скепсис пресветлой госпожи Ратибор ногами, поменялись их отношения с Рагной. В былые дни она не отходила от него. Не досаждала беседой или просьбами о какой-либо помощи, но неизменно была рядом, незаметно наблюдая за движениями, поведением. Она делала за него все: стирала, чинила одежду, готовила, выбривала затылок и таскала его, напившегося, как свинья, на себе. Таскала, спасая от смерти на морозе, находила его то у дверей таверны, то в грязи, то вообще в луже. Терпела все его выходки, все замашки и заскоки, редкие приступы неконтролируемой ярости и постоянную апатию. Однажды даже не позволила повеситься, уговаривая его, едва соображающего от дозы опиума и лошадиной порции алкоголя, не дурить. Было всякое. Она любила его до безумия, выдерживая все прихоти, а теперь и не смотрела в его сторону, то где-то пропадая, то занимаясь луком и стрелами, то подставляя дружеское плечо тем, кого знала, неоднократно выручая. Аскель понимал, что Блэйк никогда в жизни не станет шить чьи бы то ни было рубашки и тащить напившегося до чертей дурня из окрестных луж. Знал, что он поступит проще: выбросит порванную рубашку и купит новую, а его, если рискнет прикоснуться к спиртному, бросит в грязи и позднее еще и пару затрещин по-хозяйски выдаст, чтобы неповадно было. Возможно, со стороны могло показаться, что Рагна ценила парня больше, исполняя его малейший каприз, опекая во всем. Что Ифриту было далеко до той преданности и заботы, да слишком разными они были. Ренегат оберегал по-своему: десятки раз спасал его жизнь, подставлял плечо, ставил на ноги, приводя в человеческое состояние после тяжелейших ран — будь то плети после Нехалены или напрочь разрушенные пути: страшное ранение на Фельсфринском мосту, что висел над скованной тончайшим льдом Висперн. Что и говорить о том, как он проявлял свои чувства. Куда до него Рагне, что более чем за год так и не осмелилась даже на поцелуй в щеку — невинный жест, который адепт и всерьез не принял бы?

Между тем именно о том он и думал, лежа на спине и посматривая на погруженного в работу с головой наставника. Думал о том, что находится рядом с ним уже более месяца, но ни разу ни он сам, ни Блэйк не решился на нечто большее, чем крепкие объятия и редкие поцелуи. Не предоставлялся им случай. Не было возможности бросить все и поддаться желанию, сгорая вместе, словно угли в рыжем пламени. Аскель прямо сейчас разделся бы перед ним, отдался бы без остатка, но чародей работал. Чародей корпел над бумагой ради него, ради победы над Ингваром, которая ему к черту не сдалась. Реввенкрофт ненавидел нести подобную ответственность, но тогда, под серым зимним небом, еще у Стига, пообещал пойти за парнем и слово свое держал. Исполнял обещанное, поднимая мятеж и готовя в данный момент план Вальдэгора, который знал в совершенстве — до последнего закоулочка. Уже через сутки они возьмут столицу штурмом. Уже через сутки они по-настоящему заявят о себе и докажут ингваровцам, что жива еще ведьмовская элита, способная вершить великие дела.

Блэйк устало выдохнул, откидываясь на спинку стула. Сжав виски пальцами, зажмурил глаза, уже выбившись из сил, но мудреный чертеж был готов, расписан и проработан до последней мелочи. Вальдэгор словно отпечатался на том пожелтевшем пергаменте, и уже утром все те, кто не знаком со столицей, обязаны будут сидеть над картой и запоминать ее план, чтобы захват прошел слаженно и быстро. Он уже все продумал. Все решил и знал, как повергнуть сотенцев и согнать с престола Ингварова посадника, отдающего распоряжения в этом роскошном городе. Теперь остается только поспать, чтобы на закате следующего дня отправиться в столицу. Теперь только провалиться в глубокий и мертвый сон, чтобы подняться уже на рассвете — такова его, лидера, горькая судьба.

Чародей, потянувшись и хрустнув позвонками, прошагал к кровати и опустился на ее край, опуская голову. Он устал. Устал и знал, что утром обязан быть полным сил и энергии, чтобы повести за собой людей и самому таранить путь, вырезая стражу и карателей. Выдержать бы то пекло…

Аскель обнял наставника со спины, вжимаясь лицом в мрак распущенных волос. Ему нравился этот терпкий аромат, смешавшийся с запахом мыла и его кожи. Ему все в нем нравилось — с виду нелюдимом, жестоком и эгоистичном. Парень откинул тяжелые черные пряди, мягко коснулся губами белой, как известь, шеи. Кожа колдуна покрылась мурашками.

— Извини, — виновато выдохнул Ифрит, поворачиваясь к адепту. — Явно не сегодня.

— Я понимаю, — не возражал преемник. В его голосе слышалось разочарование, которое он, к собственному огорчению, скрыть не смог. — Позволишь остаться на ночь? Я не помешаю, Блэйк. Знаю, кровать тесная, и ты не хотел бы, наверное, чтобы кто-то увидел подобную картину, но…

— Я и не отказывался, — устало улыбнулся колдун некрасивыми тонкими губами. — Двери и запереть можно.

Лежа под боком наставника, чувствуя его тепло, гулкое сердцебиение, ощущая его запах — этот таинственный аромат чабреца и кедра, Аскель впервые за долгое время не угасал от давящего на него одиночества. Не мерз, как обычно, а согревался теплом тела, ставшего когда-то таким родным, таким необходимым. Крохотная комната и мягкая тишина. Тесная кровать, одно одеяло на двоих, такая спокойная близость, не распаляющая желание, а действующая успокаивающе на них обоих — рискующих изо дня в день, не имеющих друг на друга времени.

Чародей уснул быстро. Может, даже слишком, но сон был непривычно спокоен и тих — без ночных кошмаров и пророческих видений, без очередного безумия. Впервые за все время и парень не чувствовал опасности и по-настоящему отдыхал от нескончаемых битв, невыносимого напряжения. Ему было как никогда спокойно. Спокойно и легко, потому что рядом был тот, кому он без сомнений доверился бы.

Утром — очередной забег. Риск и бой не на жизнь — на смерть.

Стоило ценить моменты тишины и непринужденной близости, что исцеляла от хандры и усталости сильнее самых искусных чар. Стоило ценить имеющееся, ибо то — хрустальная ваза, что в любой момент может разбиться на сотни мерцающих и звенящих осколков, кои не соберешь и за пару вечностей.

***

Давен Терранова, молодой мужчина тридцати лет отроду, только недавно прервавший процесс взросления и старения в собственном организме, всегда был тем еще ловкачом и пройдохой. Будучи коренным вальдэгорцем, в одиночку петлял по ночным улицам, пробираясь к столичной темнице, где отбывали наказание самые опасные преступники. В основном — политические, одним из которых был чудом выживший Мартин Бергер — маг известный, могущественный и способный дать отпор самому Иллюзионисту — тому персонажу Лихой Тройки, что едва ли не свел Аскеля с ума, не раз появляясь перед ним в облике Блэйка — зачастую чуть живого и просящего о помощи, с трудом шевелящего разбитыми тонкими губами.

Давен знал, что более тридцати оставшихся мятежников сейчас вошли в Вальдэгор и принялись исполнять задуманное, воплощать в жизнь сложный план, гарантирующий успех в том случае, если каждый из восставших будет делать свое дело. Знал он также, что и сам не подведет, ибо не было в этом мире тех дверей, что не открывались ему. Юный по чародейским меркам некромант не только чернокнижничеством занимался и отдавал себя целиком и полностью наставнику, но и приключения искал. Его темное прошлое давало много преимуществ сегодня. Да, именно сегодня он без труда отвлечет стражу, проникнет в место заключения и отомкнет любой замок, чтобы вытащить Мартина и забрать его в ряды отчаянных бунтарей.

Некромант шел тихо. Продвигаясь вдоль стен тенью, спешно приближался к установленному месту. Он бы и быстрее пошел, но груз за спиной не позволял ускориться — был довольно тяжелым и к тому же мог накрыть всю операцию, загремев и затрещав. На этот раз не было при нем бессменного моргенштерна. Только магия мертвых — самое редкое магическое ремесло из всех существующих. Особенно сейчас, когда их, колдунов, и вовсе осталось чуть более трех сотен. Снег едва слышно скрипел под ногами, пасмурное небо добавляло мрака, и Терранову наверняка не увидел бы сейчас и самый зоркий стрелок. На его стороне была безлунная ночь и профессиональные навыки былого взломщика. Блэйк, определенно, знал, кого отправлять за заключенным Бергером. Знал, и это во многом обеспечивало успех операции.

Тюремная вывеска замаячила перед глазами. На входе, кутаясь в казенную солдатскую одежку, стояла парная охрана, не задремавшая за всю ночь, ибо мороз сгибал пополам, а любое непослушание, любая оплошность каралась у Виртанена неминуемой смертью. В лучшем случае — каторгой. Страх не позволял сомкнуть глаза. Ловкость не позволяла Давену проиграть в этом нехитром деле, и он, усмехнувшись, опустив руку на шею, на которой красовались следы бурной ночи, скрылся в непроглядном мраке. Нечто, заботливо закрепленное за его спиной, брякнуло, клацнуло, и от этого звука у любого смертного наверняка бы пошел мороз по шкуре. Тот смертный безоговорочно грохнулся бы в обморок, едва завидев то, что издавало гремящие звуки — человеческий отполированный скелет, замотанный в черное тряпье, точно в плащ, увешанный амулетами, исписанный вязью рун: от черепа и до самых стоп. Еще шесть лет назад эти кости принадлежали южанину, приспешнику Нерейд, который, изловчившись, в один момент лишил Хантора возможности говорить на несколько месяцев. Теперь платил за то, будучи куклой в руках некроманта, слабо знакомого с понятием морали и уважения к мертвым, некроманта, который, улыбнувшись, жестом руки заставил кости подняться и пойти по колючему снегу прямо к страже — точно человек, заблудившись, забрел в эти места и хотел спросить дорожку.

Некромантская шутка прошагала странной походкой до тюремных дверей, оставляя не менее странный след. Поравнявшись с солдатней, остановилась, обратившись скрытым под тканью ликом к бравым ребятам, что не сочли должным схватиться за дубинки и алебарды. Давен наблюдал, и от его пальцев исходил черный дымок, тоненько струящийся в мрак ночи. Скелет стоял на месте, и его тряпье лишь немного колыхалось на морозном ветру, не раскрывая до нужного момента тайны содержимого.

— Кто идет? — без особого интереса подал хриплый болезненный голос первый, теплее кутаясь в казенщину. — Нельзя тута ходить. Дуй отседова, шантрапа.

Шантрапа не реагировала. Покачиваясь на ветру, стояла напротив, не произнося ни звука. Солдат сглотнул, схватился за алебарду, и за ним последовал второй страж порядка окрестностей, что-то нашептывая под нос.

— Я тебе чевой сказал, подлюка? Говори!

Давен, глуповато хихикнув, дернул за невидимые нити, помыкающие мертвым. Ниточки те, натянувшись, свое дело сделали: облаченная в тряпье шутка чернокнижника изящно поклонилась, выпрямилась в полный рост, щелкнув костями, и, сорвав с себя тряпки, раскинула руки, готовая броситься с объятиями. Солдаты попятились, забыв про страх перед Виртаненом. Скелетина бросилась вперед, мельтеша руками и стуча зубами такую дробь, словно град бил по черепичной крыше, молотя ее в пух и прах.

Охрана, побросав все, кинулась в разные стороны, не крича — визжа молочными поросятами. Тот, что был «посочнее», явно не думая о засаде, побежал горным козлом прямо на некроманта, притаившегося во мраке. Чернокнижник, поставив подножку, свалил напуганного до чертиков мужчину, крепко ударил его по затылку, лишая сознания, и стащил с него плащ, сразу же накрывая голову. Он запомнил его голос, решил рискнуть и малость попытать удачу. Подумал, что так или иначе обязан вытащить Мартина. Ведь никто не говорил ему, как именно он должен это сделать…

Давен, наскоро превратив собственную марионетку в покрытую рунической вязью статуэтку, юркнул в темницу, погружаясь в ее липкий и холодный полумрак. Он знал лишь примерно, где держат особо опасных преступников — лиц, перешедших дорогу лично Ингвару. Знал и осторожно шел, пригибаясь, ибо потолки были издевательски низкими. Некромант почувствовал на себе нежелательный взгляд, замедлил шаг. Остановился, сутулясь, когда его окликнули. И хотя он не проявлял волнения внешне, сердце предательски начало стучать быстрее, а во рту пересохло.

— Ты какого хрена с поста ушел, а? — прозвучал бас, отражаясь от сырых и холодных стен, кое-где покрытых инеем.

Терранова закашлялся, понизив голос, прохрипел, имитируя речь солдата, стоявшего несколько минут назад на входе.

— Какой-то франт подкатил, — как по маслу лгал некромант, не оборачиваясь, — приказал притащить ему Бергера или как его там… С приказом. Эт тебе не того самого…

— Выйду, что ли, тогда…

— Мороз собачий, — прохрипел самозванец. — Тебе оно надо? Выведу ублюдка, и дело с концом.

Тюремщик не имел ничего против. Пожав плечами, скрылся во мраке влажных коридоров, и его тяжелая поступь разливалась по подземелью эхом. Слышен был слабый звон цепей и стоны заключенных, их редкий надрывный кашель, писк крыс. Давен торопился, спускаясь вниз, пытаясь почувствовать хоть какую-то магию. Не почувствовал. Увидел — за решеткой, связанный блокирующими камнями, сидел истощенный до предела мужчина, уронивший на грудь голову. В нем уже ничего не осталось от былого величия и силы. Он все еще не старел, но выглядел рухлядью — согнувшейся и едва живой.

Отмычка скользнула в замочную скважину, ловко начала копаться там, управляемая рукой если и не профессионала, то опытного любителя. Замок глухо щелкнул, открылся, и скрипнула дверь тесной ледяной камеры. Узник поднял серые глаза на вошедшего, злобно прищурился, поджимая губы. Терранова взялся за оковы, ловко орудуя чем-то, что лишь отдаленно напоминало ключ. Щелчки звучали один за другим. В темнице все еще не слышно было шагов надзирателя.

— Неужели казнить решились? — буркнул Мартин, не реагируя на то, что с него стаскивали оковы и блокирующие камни. — Сейчас сдохну от монаршей щедрости.

— Потише, мэтр, — шепнул Давен, заканчивая с замками. — Я заберу Вас. Я свой.

Бергер повернулся к некроманту, заглядывая под капюшон и пытаясь узнать собственного освободителя, которому не особо верил. Он не узнавал его. Не знал подобных этому темноволосому человеку с нежно-голубыми глазами.

— Давен Терранова, адепт Вулфа, — уточнил чернокнижник, разомкнув последние оковы. — Прошу Вас, господин, пойдемте. У нас нет времени. Сможете идти?

Мартин отрицательно покачал головой, вымученно выдохнул, тихо ругаясь. Некроманта, к слову, это не пугало. Не церемонясь, он перекинул руку чародея через плечи и, поддерживая за талию, буквально потащил его сквозь холодную и сырую темницу, прислушиваясь к шагам в ней. На удивление, было все еще тихо. И тишина та оборвалась в тот миг, когда он замешкался у последней двери, ведущей к заветному выходу наружу, на морозный воздух, о котором, вероятно, легендарный псионик успел напрочь забыть за время, проведенное в заточении. Надзиратель, ошарашенно округлив глаза, застыл на месте, чуть ли челюсть не уронил на пол, пораженный увиденным.

— Ты совсем охренел? — выдавил он из себя, и некромант, не долго думая, нашарил рукой тяжелый нож. — Какого беса снял с него камни, сукин ты сын?!

Шокированный тюремщик набрал в грудь воздуха, чтобы гаркнуть на безумного солдата, посмевшего снять с заключенного оковы, но Давен был быстрее. Коротко замахнувшись, отпустив нож, мастерски метнул его в горло, мысленно прославляя Доротею, что любезно научила его подобным штучкам, спасающим жизнь. Надзиратель выкатил глаза, прохрипел, схватился руками за ручку, торчащую из него самого. Ноги подкосились, не выдержали каменеющего веса. Тюремщик рухнул, и под его шеей начало расплываться алое зеркальце крови.

— Пойдемте, господин, — выдохнул некромант, прикрывая глаза и открывая двери на заснеженную улицу. — Вы, думаю, дьявольски заскучали по свободе.

***

Снег под ногами скрипел, как и водится, весело, прямо-таки задорно и игриво. Стоял крепкий мороз, подкрепленный порывистым ветром, потоки промороженного воздуха поднимали колючие снежинки к небу, что не украшал свет ни единой звезды. Мартин шел с трудом, укрытый казенным плащиком неудачливого солдата, едва не поседевшего при виде скелета, что кидался весьма по-дружески обниматься. Мартин шел с трудом, и Давен практически на себе тащил ослабшее тело, зная, что стоит лишь чуточку использовать магию Агнеты, и Бергер вновь встанет на ноги, готовый положить не то что Иллюзиониста, но и всю Сотню разом.

Впереди не видно было всполохов магии. Не било по вискам эманацией, не слепило глаза от очередей страшных, поражающих чар. Было подозрительно тихо, и та тишина разбавилась гомоном чародеев лишь тогда, когда некромант, ведя колдуна, добрался едва ли не до центральной площади, на которой, раскинувшись мраморной громадой, высилась Вальдэгорская Зала — место торжества, вина и ужасов резни.

Не пахло магией в этих местах — лишь ее слабые, развеивающиеся отголоски. Не лежали горы трупов и не лились реки крови, бегущие вдаль по воле лидера мятежных чародеев. Словом — сплошная загадка, ведь у Давена на работу ушло не более полутора часа. Неужели так быстро… неужели… что-то пошло не так?

Но когда Терранова вышел к восставшим, и навстречу бросился белоголовый Вулф, а следом Эгиль и его Агнета, на лице которой были капли крови, когда увидел некромант, что стало с монаршим посадником — теперь уже обезглавленным человеком без рода, титулов и привилегий, не смог сдержать радости, что полыхнула в нем пламенем, горящим в телах мятежников. Не смог не броситься Хантору на шею, осознавая очередную победу; Агнета уже готовилась читать заклинания, и известнейший анимаг Севера помогал былому заключенному идти по глубокому сухому снегу. Эта беззвездная ночь была прекрасна, как весеннее утро. Эта беззвездная ночь была наполнена истинным торжеством, первой стоящей победой над Сотней, Виртаненом, новой властью. Вальдэгорские каратели бежали, узрев смерть посадника Ингвара, и теперь столица принадлежала им — взбунтовавшимся чародеям, которым пророчили смерть. Которые сами в то верили, прячась от карательных отрядов, рыщущих по северу гончими псами.

Бастгард-тур стал местом, в котором мятежники объединились под общим началом, готовые идти за новым лидером, пообещавшим им свободу.

Вальдэгор стал аргументом, полностью подтверждающим правоту слов Блэйка.

Вечный Огонь разгорался, пылая в ночи, и уже никакая метель — даже самая отчаянная бесовская вьюга — не могла потушить его.

========== Глава девятнадцатая: «За окном бушевала метель» ==========

«Весь вечер вьюга воет. Непогода нынче.

Ну ее, к чертям! Бокалы бьются!

Ей-богу, граф, не стоит вам уподобляться

Озорным гостям — пускай напьются!

Вы же, граф, давно пьяны

от любви…»

Княzz, «Романс»

Вальдэгор был взят за несколько часов тридцатью шестью мятежниками, некогда скрывавшимися и теперь бросившимися озлобленными волками на Сотню. Вальдэгор был взят под командованием Блэйка Реввенкрофта — того, кому эта битва была безразлична, и кто пошел на это дело лишь потому, что так хотел его адепт.

Столица принадлежала чародеям. После того, как восставшие вырезали большую часть вальдэгорских карателей и казнили на пороге Залы посадника, которого выволокли на снег из собственной комнаты и убили без суда и следствия, оставшиеся сотенцы, более тридцати душ, молча и спешно оседлали коней, а затем быстро покинули город, принимая собственное поражение. Среди тридцатки ингваровцев было слишком мало чародеев, способных на равных биться с незваными гостями. Виртанен понятия не имел о том, что произошло совсем недавно в крепости Бастгард-тур, и какие последствия вышли из нее, направляясь к столице с поднятым оружием.

Мятежники ликовали. Не теряли бдительности, расставив по всему периметру города сенсоры и маячки, несколько добровольцев лично отказались от отдыха, охраняя границы, но хладнокровно и безэмоционально эту победу не приняли. Выгребали из карманов кучи имеющихся денег, чтобы как следует закупиться вином и прочими предметами роскоши. Хантор, бесцеремонно забежав в один знакомый замок, выставил за порог новых хозяев — дворян, присягнувших нынешнему императору, и раскрыл двери перед восставшими собратьями, приглашая в собственное жилище, кое отобрала у него новая «праведная» власть. Собратья, к слову, приглашение охотно приняли и ввалились в стены, сдвигая столы и эксплуатируя прислугу прежних хозяев, вычищая погреба и кладовые, заваливая сдвинутые столы и планируя обмыть победу так, чтобы вспоминать о ней еще долго. Да и как не пировать? Как не купаться в алкогольных реках, когда на то дал добро их лидер, поначалу несговорчивый и сердитый, едва речь заходила о выпивке?

Лидер меж тем был и сам на седьмом небе, хотя виду не подавал и все так же отдавал последние распоряжения с каменной миной. Лично проверил защитные сенсоры, объехав Вальдэгор на вороном Мракобесе, кое-где приложил собственную руку, укрепляя бреши, и в конце, поразмыслив, еще и пару блокирующих сфер выставил, ибо столь мощные вещи, о которых он раньше и мечтать не мог, давались ему теперь играючи. Столица была надежно защищена от вторжения, и чародеи впервые за все время могли спокойно вздохнуть и отметить, не таясь и не скрываясь. Могли без опаски ходить по улицам, не накладывая на лица фантомы и не скрываясь во мраке мешковатых одежд, ибо знали, что ни один каратель не выскочит из-за угла чертом и не перережет горло, прославляя достопочтенного Ястреба Ингвара.

Ифрит и сам, порывшись во вьюках, не смог отказать себе в прогулке по городу. Не смог отказать себе в сдержанной роскоши, наведавшись в пару-тройку лавок и основательно отоварившись. Некогда аристократ был напрочь забит в нем — убийце в потрепанных одеждах, и теперь он истово желал хотя бы ненадолго прикупить себе то величие, чтобы по крайней мере отдаленно приблизиться к личине едва ли не человека монарших кровей, которым он мог себя назвать еще пять лет назад. Разумеется, не шло и речи о тех драгоценных камнях и тяжести колец, парах белоснежных перчаток и расшитых золотом камзолов из черного бархата. Его вполне устраивал и более скромный материал. Главное, что одежда была чистой и целой. У него сердце обливалось кровью при созерцании собственной рубашки, вернее, того, что от нее осталось — серой тряпки, сотни раз залатанной шарлатанскими чарами, уже не отстирывающейся от крови, грязи, пыли и собственного пота. Порой ему казалось, что сие амбре не мог перебить и аромат чабреца с кедром.

Меж тем Вальдэгор накрыли пасмурные, очень нехорошие сумерки, и на горизонте, с севера, шли страшные тучи, несущие дикую пургу, коя взвоет уже совсем скоро, заметая дороги и накрывая крыши домов пышными шапками. Ветер крепчал, набирал силу, гудел в стволах голых деревьев, сквозняком просачивался и в замок Вулфа — мрачную громадину, некогда пугающую содержимым подвалов. Теперь все было иначе: ничего не осталось от некромантского оборудования. Исчезли гравюры, изображающие потусторонний мир, исчезли рога со стен, и даже летучие мыши покинули это место. Разве что некая часть комнат осталась неизменной. Основные же залы едва ли представлялась возможность узнать, и хозяин каменного монолита сокрушался, искренне скучая по былому мраку и идеальному сочетанию мебели. В холодных стенах его ждала каторга перфекциониста. Давен, разделяя негодование наставника, ходил за ним хвостом и проклинал Ингвара, из-за которого его собственный дом, этот огромный замок, что перешел старшему некроманту от его учителя, превратился в показушное местечко, приютившее безмозглых и излишне вычурных дворянишек.

Нижние этажи не теряли времени. Знатная попойка уже началась, и мятежники, не особо церемонясь, быстро напивались. Блэйк был уверен, что чародейки, на первый взгляд женщины приличные и воспитанные, к середине ночи оторвут подолы только что купленных платьев и пустятся в пляс на столах, отбивая каблуками ритм, от которого закладывает уши. К середине ночи большая часть мужчин повалится под столы, упившись свиньями, и утром, даже будучи прославленными магами, весьма пострадают от похмелья, как бесславные сельские мужики. Даже Рагна, по обыкновению своему скромная и спокойная, тихая, уже налегала на вино в компании самых младших чародеев, видимо, полная независимости и силы, раз уж потеряла надежду на счастье и совместное будущее с этим ублюдком Аскелем, променявшим ее на черного и нелюдимого амбала с хмурой миной.

Невесть откуда выцепленные уличные музыканты пиликали на скрипках и били в бубны. Играли на лютнях бродячие менестрели, исполняя незамысловатые песенки, по которым вздыхали дамы, и травили похабные шутки бездомные артисты, забежавшие на огонек — как чуяли, где можно поживиться. Свет горел во все окна, вино лилось рекой, и гремела музыка, сотрясая стены замка. Хозяин здания, как всегда, ушел с Давеном уединиться, едва получив такую возможность. Принарядившийся Аскель, наконец по-человечески отмытый, избавившийся от досаждающей щетины, вновь остриженный так, что затылок был почти наголо выбритым, боролся с собой и не поддавался соблазну выпить, сидя в компании братьев по ремеслу. Запах вина дурманил, будоражил темные мыслишки, привлекая, но парень был неумолим, хотя руки едва ли не потряхивало от желания приложиться к терпкому питью. Рагна, вопреки собственным убеждениям, посматривала на него, прожигая карими глазами, искренне надеясь, что Хильдебраннд не сдержится, напьется и прибежит к ней, прося прощение за собственную глупость и грешность. Коротковолосая Селеста висела на Алене, и даже Доротея, изрядно налакавшись, уже тискала в своих мужеподобных объятиях миловидную Ариас — девушку двадцати трех лет, что мастерски работала с водой.

В то время Блэйк пропадал, отлеживаясь в купальнях, подогреваемых гипокаустами*. Лежал, отмывшись, и волосы мокрыми черными змеями завивались на мраморном краю цельной громады, заполненной горячей водой, от которой пар поднимался до потолка, скрываясь во мраке. У него не было особого желания пировать и обмывать победу, пусть та большей частью зависела именно от него. Он не забивал голову тем, что его тело покрыто рунической вязью, причисляющей его к скильфидам. Ему было все равно. Знал только черный чародей, что этой ночью он выцепит адепта и даст ему то, что тот уже неоднократно просил, пусть и не оглашая той просьбы вслух. Да, это было единственное, на что у него были и силы, и желание, и неистощимый, прямо-таки маниакальный энтузиазм.

И попойка не была бы попойкой, не будь на ней ни единого конфликта. За окном мела страшная вьюга, сотрясая стены, огромный камин горел, обогревая помещение, и слово за слово, а беседа родилась, чтобы превратиться в перепалку. Иначе и быть не могло. Это было так же естественно, как и то, что на улице стоял крепкий мороз, от которого трещали кроны деревьев.

— За непревзойденного лидера! — поднял бокал уже плохо владеющий собой Персифаль, развязно ухмыляющийся и поражающий женщин роскошной улыбкой иноземца. — За отвоеванный Вальдэгор!

— За Ифрита и ребят! — поддержал Эгиль, рыча медведем на все помещение и сжимая огромной рукой несчастный хрусталь. — За прекрасных дам!

Прелестные особи захихикали, замахали ручками, смеясь. Вино разливалось разномастными реками, и хмель бил в голову. Аскель меж тем чувствовал, что те тосты льстят ему. Подумать только, прославленный чародей, лидер мятежников, за которого пьют, которого боготворят — принадлежит лишь ему. Мальчишке с болот, о происхождении которого благополучно забыли.

— Слава показушнику и убийце! Слава ренегату! Слава тому, кто сложит наши головы! — горланила Доротея, разливая на мраморный пол красное вино. — Вечная слава погибель несущему!

Парень, не сдержавшись, поднялся с места. Упырица уже ликовала, радуясь тому, что адепт клюнул и шел к ней: ей было грустно без перепалок и ссор. Она всей душой ненавидела Блэйка и все то, что с ним связанно — особенно этого малолетнего седого выскочку. Чародеи сделали вид, что ничего не произошло и, фыркнув в сторону стриженной безумицы, продолжили пить.

— Что ты творишь? — сохраняя спокойствие, спросил молодой чародей, складывая на ифритов манер руки на худой груди. — Неужели нельзя сдержаться хоть раз?

Ариас, сидевшая на коленях пресветлой госпожи Ратибор, спешно встала, согнанная упырицей, и ушла к мятежным колдунам, распивающим вино и горланящим однообразные истории. Магичка ухмыльнулась, встала, равная по росту с низковатым парнем. Уперла руки в бока.

— Кто бы сомневался, что ты, щегол, прибежишь заткнуть меня, — слащаво прошипела Доротея, заглядывая в болотную зелень его глаз. — Иначе и быть не могло, моя юная игрушка в грязных лапках ублюдочного вояки.

— Придержи язык, — нахмурился Аскель, негодуя. Несколько чародеев обернулись. Как же пропустить очередную перепалку, из которой можно узнать кучу интересностей? Обернулась и Рагна, ловя каждое слово. Алкоголь точно выдуло из ее головы.

— Не то что, родимый? Настучишь на меня Блэйку, плачась в рубашку? О, мой дорогой, эта сволочная морда оскорбила тебя на глазах твоих же подхалимов! Какая жалость! Какой позор! Давай грохнем ее, пока не очухалась! И свидетелей прирежем!

— Уймись, Доротея, — крикнул Персифаль, слабовато держась на подкашивающихся ногах. — Что прицепилась?

Стриженный упырь, жутко скалясь, прыснул смехом, поднял бровь, приближаясь к Аскелю, который и не шелохнулся, не чувствуя страха перед поехавшей магичкой. Его не пугали ее гримасы и угрозы, хищные оскалы сточенных зубов и поблескивания опьяненных глаз. Его резали ее слова.

— В тебе говорит ненависть и злоба, — произнес Хильдебраннд, все еще контролируя бешенство. — Если ты настолько против ходить под его началом — тебя никто не держит.

— А в тебе, золотце, прямо-таки кричит слепое влечение и напрочь отбитая вера в то, что этот раздолбай приведет вас к светлому будущему с голубым небом над головой! Очнись, сопляк, он грохнет вас! Эта скотина не знает, что творит! А ты, подстилка, и рад его слушать, рад тащить за ним остальных! Да и с какого хрена тебе не радоваться, а? Ведь еще пять лет назад ты не вылезал из постели, загибаясь по первому его слову!

Аскель взбесился. Этой искры было достаточно, чтобы привести его в бесовскую злобу, от которой дрожат руки, однако он не стал бросаться на нее, швыряя магией и отбивая органы, ломая ребра и выбивая душу, как он смог бы сделать раньше. У ее горла застыл рассыпающийся холодными искрами наколдованный клинок. В глазах парня полыхнуло нечто такое, от чего даже в уничтоженное сознание Ратибор стали закрадываться странные мысли.

— Еще слово, и я несу тебе голову, пропитая ты сука, — прошипел молодой чародей, удерживая оружие на опасном расстоянии от тела Доротеи. — Еще слово, и я сравняю тебя с землей, ничтожная мразь!

— Закрой рот, парень, — прозвучал за спиной холодный голос, от которого Аскель вздрогнул и развеял чары. — Не нарывайся на неприятности. И получить можешь. Я тебе обещаю.

Адепт, выругавшись, развернулся на месте и спешно зашагал прочь, трясясь от злобы. Ему бы волю — и с Блэйком бы сейчас сцепился. Плевать, что он сильнее во сто крат! Черт с ним! Да как он смел заткнуть его, отстаивающего далеко не собственную честь? Бешенство овладевало им. Хотелось дорваться до бутылки чего покрепче и заглушить ярость. Вместо истового желания надраться Хильдебраннд сбежал в первую свободную комнату, запираясь изнутри.

Ифрит уже поднимался, бесшумно вышагивая по ступеням. Ему было что сказать собственному ученику, который как всегда не понял его правильно, тут же начав истерить и показывать характер.

Юный чародей и ухом не повел, когда услышал стук в дверь.

***

Стук в дверь повторился снова, и разбесившийся Аскель до последнего молчал, прикидываясь, будто в комнате никого нет. Одного не учел — его выдавал запах и эманация, которую его наставник прекрасно чувствовал.

— Открывай, парень, — спокойно произнес Блэйк, стоя под дверью. — Даже не думай меня обманывать. Я знаю, что ты там.

— Иди к черту! — рявкнул адепт, подрагивая от злости и обиды. — Катись к этой суке, предатель!

Чародей испытывать собственное терпение не стал. Пожав плечами, достал из кармана ключ. Тот щелкнул в замочной скважине, ручка повернулась, и черный, убедившись в том, что в него не полетит нечто тяжелое, вошел в комнату, в которой был уже однажды. Как это было давно… Ведь и его ученик был другим — все так же проявлял характер, однако упорно молчал. Явно не посылал к чертям и не бесился, повышая голос. Испуганно отлетал, вжимаясь в оконную раму, когда он лишь легко прикасался к нему. Восемнадцатилетний мальчишка.

— Я бы покатился к той суке, да только желания не изъявляю, — выдохнул Реввенкрофт, стоя посреди мрачной комнаты. Его преемник, поджавший от злости губы, сжавший руки в кулаки, сидел на подоконнике, отвернувшись к окну. Всматривался в его черноту лихорадочно горящими глазами, но не видел ничего, кроме белой пелены взбесившейся пурги, что лютовала вот уже несколько часов. — Что ты устроил? Сердце у тебя, бесспорно, храброе, но вот голова на редкость дурная. Аскель, она ведь провоцирует тебя. Прекращай истерики.

— Я не свою честь отстаивал! — вспылил парень, сверкнув нефритовой зеленью глаз во мраке, едва разбавленном бледным светом чародейских огоньков. — Не себя защищал, когда эта сволочь порола ту чертову околесицу!

Чародей незаметно для адепта усмехнулся одним уголком губ, прошагав по комнате, сел на край застеленной постели, рассматривая отвернувшегося к мраку окон. Седой, а глупый. Все еще наивный. Нет, слухи о том, что он был юным Сорокопутом — чистой воды ложь. Перед ним сидел все тот же мальчишка с болот.

— Меня и без того подкалывают насчет… насчет нас, — сухо проговорил Хильдебраннд. — И без того каждый раз напоминают, что я неправильный. Я думал, ты не позволишь ей говорить те вещи. Ты ведь слышал? — хотя он не видел, как его наставник кивнул, продолжил. — Ну конечно же, ты слышал. И я не получил ничего, кроме приказа заткнуться. Мое тебе человеческое спасибо. За поддержку и защиту. За заботу и понимание. Что бы я без тебя делал.

Блэйк поднялся с постели. Опустив руку в глубокий карман штанов, достал нечто такое, что мутно блеснуло в туманном свете ночных светочей, парящих в комнате холодными светлячками. Он не стал просить места рядом, а лишь встал вплотную, пытаясь привлечь внимание адепта.

— Да пошел ты… — бесцветным голосом буркнул преемник, но повернулся лицом, удивленно округлив глаза, когда перед его носом, грохнув о камень подоконника, опустилась бутылка, до горлышка полная крепкого, дающего в голову вина, что, вероятно, источало терпкий и горьковатый запах. Ифрит усмехнулся, сложил на груди руки. Наблюдал. — Ты это серьезно? Вот так просто? Вопреки обещаниям?

— Серьезнее не бывает, — криво ухмыляясь, ответил колдун. — Сними стресс, парень. Тебя ломает, как последнего пропойцу. Аж тошно, право слово. Разумеется, в одного ты ее не получишь. Придется делиться и спиваться вместе со мной.

Адепт сдержал смешок. Выдавил лишь полуулыбку, которую отчаянно хотел скрыть, но, пораздумав, «подачку» принял. Откупорил горлышко и вдохнул терпкий аромат, уже представляя богатый вкус, это крепкое сочетание, которое быстро одурманит разум и отодвинет проблемы на задний план. Он крупно приложился, несдержанно глотая эту чистую блажь — лучшее лекарство от хандры и злости. Лишь как следует распробовав, оторвался, неохотно протягивая бутылку чародею, что пил гораздо спокойнее, безэмоциональнее. Ифрит не любил пить и знал, что если переберет, как получалось почти всегда, то начнет дебоширить. Потому и скупился. Нельзя ему было подрывать собственный авторитет.

— Почему ты не выгонишь ее? — спросил как бы между прочим Аскель, дойдя до половины. Он уже чувствовал, что хмелеет, ибо почти весь день не ел. Немного побаивался того, что наставник разозлится и начнет капать ему на мозг, вещая о вреде пьянства.

— У нас нет лишних бойцов, — коротко удовлетворил его ответом чародей. — Прежде всего она первоклассный солдат. Таких можно по пальцам пересчитать.

Хильдебраннд спорить не стал. Раздраженно фыркнув, сделал пару крупных глотков и вновь повернулся к оконному мраку. Он уже жалел о том, что вспылил. Разве что не понимал, почему его осадил самый близкий человек, которому он безоговорочно доверял.

— С ней не следует шутить, — ответил чародей на неозвученный вопрос, услышав громкие мысли. — Доротея слабо дружит с головой. Поверь мне на слово, она убила бы тебя, не раздумывая. Ждала лишь повода, чтобы как следует пересчитать тебе ребра, и ты почти его дал. Я не стал бы грубить тебе без надобности, и ты знаешь это, но ломаешься, как девственница-пятнадцатилетка. Так что перестань беситься и, если уж на то пошло, извини меня.

— Поцелуй — и я подумаю. Может быть… — повернувшись, выдал парень, и в его глазах блеснул бесовской огонь. Хмель крепко ударил в голову, и он все еще относительно владел собой, но тайные желания уже не считал должным хранить в секрете. Ифрит лишь усмехнулся.

Ифрит усмехнулся и, устроившись меж раздвинутых ног адепта, занявшего подоконник, заглянул в те шельмоватые глаза, приглушив свет мутных огоньков, что парили во мраке комнаты. Он читал в нефритовой зелени дерзость и бесшабашные искры. Его заводил этот вызывающий взгляд, с которым он еще не сталкивался, но бился об заклад, что именно сии хмельные искры в глазах станут излюбленными. Ладонь так собственнически накрыла шею, вторая не менее по-хозяйски легла на поджарое бедро, и ему не составило труда найти во мраке влажные от вина губы, чтобы коснуться их, чувствуя терпкий вкус, чтобы, не дав привыкнуть к мягкости и осторожности, углубить поцелуй, касаясь языка и притягивая бунтаря вплотную.

Бунтаря напор не пугал. Его пьянило уже далеко не крепкое вино, а этот ни с чем не сравнимый запах чабреца и кедра, которым пах чародей, нравились те сильные руки, сама близость Ифрита, короля зимы, чей лед он так легко топил сейчас, запуская пальцы обеих рук в тяжесть влажных распущенных волос, впиваясь в тонкие и некрасивые губы, кои сводили его с ума и заставляли жадно глотать воздух, возбуждаясь так быстро, словно он вновь был парнишкой девятнадцати лет, что впервые целовался, прекрасно понимая, куда все это ведет. Блэйк дурманил сильнее, чем алкоголь и опиум. Один поцелуй — и кровь горячим напором била в сердце, что сокращалось все быстрее.

Чародей ненадолго отстранился, нависая над адептом. Тот, тяжело дыша, приложился к вину, но руку тряхнула слабая дрожь, и кроваво-красная жидкость, источая крепкий запах, пролилась, оставляя темные пятна на белоснежной рубашке, стекая по шее и груди холодными полосами, от которых кожа покрывалась мурашками. Наставник не сказал ни слова. Встретившись на долю мгновений взглядом с парнем, вновь прильнул к влажным губам, уже не помня себя от возбуждения и горящего в теле желания — столь сильного, что даже скильфский огонь полыхал во сто крат слабее. Уже ничего не имело значения. Лишь щелкнул замок двери, прочно закрываясь, схваченный за предплечье адепт переместился с подоконника на постель, с которой слетело покрывало, прошуршав по полу, и упал на спину в холодный сатин, задыхаясь от ласк, которые успел забыть. Мысли выбило из сознания, унесло с порывом лютой пурги, бушевавшей за окном, и руки шарили по широким плечам черного колдуна, одержимо выцеловывающего залитую вином шею парня, впивающегося в тонкую и бледную кожу, на которой выступали темные пятна плохо сдерживаемого желания. Аскель хватал ртом воздух, подставляясь тонким губам, и чувствовал, как горит его тело. Дал о том знать, выгнувшись и потеревшись пахом о бедро наставника, одержимо занятого худощавой грудью.

— Господин, возьмите меня, — нашептывал адепт, ощущая тяжесть его тела сверху, — я не протяну долго…

То намеренное, то вызывающее, былое и забытое «господин» лишило рассудка, и Блэйк рвано выдохнул, стягивая с себя рубашку и расстегивая дрожащими руками ремень. Парень и сам не терял времени — сбросив с худощавого торса давно расшнурованный и распахнутый белоснежный хлопок, прильнул к расписанной вязью рун чародейской груди, покрывая скользящими мокрыми поцелуями мраморную кожу и срывая со своего пояса плетеный ремешок. Он не шутил, когда говорил, что надолго его не хватит. Он жил без полноценной близости более пяти лет, лишь изредка самоудовлетворяясь. Желание накрывало с головой, словно сверху рушилась тяжелая волна, выбивая из легких воздух. Аскель обнял его за плечи, прижимаясь всем телом, губами истязая шею, оставляя на ней все те же багровые пятна. Он мог позволить себе все. Он один на всем белом свете.

Мягкие поцелуи, омаливаливающие седину висков, скользящие по влажной коже, усыпанной редкими веснушками. Один за другим — чуть выступающие скулы, подбородок, подрагивающие пересохшие губы, с которых срывалось пропитанное вином частое дыхание. Ифрит ни в чем не отказывал себе, но и парню отдавался полностью. Ласкал его после стольких лет, сжимая мочку уха и оттягивая капельку холодной серьги, мягко растягивая тело огрубевшими, скользкими от содержимого прихваченного флакона пальцами и чувствуя, как руки все крепче сжимают его плечи, слыша, как молодой чародей раз за разом роняет тихие хриплые стоны, произнося его имя.

Все происходило слишком быстро и спешно. Им не хватало друг друга, о выдержке не шло и речи, ведь даже Блэйк был на пределе, когда наскоро устраивался над адептом, а тот, подчиняясь его воле, уже закидывал стройные ноги на поясницу и сжимал пальцами сатиновые простыни, зажмуриваясь от наполняющей боли, которую глушило возбуждение и выдержанное вино. Аромат чабреца и кедра действовал крепче любого афродизиака, опьянял сильнее, чем опиум и самый тяжелый алкоголь. Стоит ли говорить о том, что чувствовал Аскель, когда его наставник, сжимая руками поджарые бока худощавого торса, сливаясь в глубоком, звучном поцелуе, толкнулся на всю длину, заполняя максимально возможно? Стоит ли говорить о том, что сделал с чародеем стон — смесь боли и какого-то запредельного наслаждения — прозвучавший прямо в губы? Его заводило даже созерцание этого худого тела, ощущение его тепла, а теперь опору из-под ног выбивал вполне мужской голос, принадлежащий парню двадцати пяти лет, что повторял раз за разом забытое «господин», подавался навстречу, до боли сжимая его плечи и оставляя на них короткие полосы, неумолимо краснеющие на болезненной белизне кожи.

Рваное дыхание, сумасшедшее сердцебиение и белые мушки, пляшущие перед глазами. Пальцы ног поджимаются от ощущения скорого оргазма, который наверняка сорвет с губ бессильный вскрик Хильдебраннда и громкий стон некогда нелюдимого и хладнокровного Ифрита, который сейчас, не видя и не слыша ничего, вбивался в узкое и горячее тело, лишь изредка вскидывая голову, чтобы отбросить с лица тяжесть угольных волос, блестящих в мутном свете черными змеями.

Аскель сдался первым. Выгнувшись дугой, прижавшись всем телом к чародею и зажмурившись, почувствовав, как перетряхнуло все тело, глухо выкрикнул его имя, вжимаясь во влажную от собственных же поцелуев крепкую шею. Ему не понадобилась помощь рук. Белые и вязкие капли уже сползали по животу колдуна, который, почувствовав грань вслед за парнем, едва успел выйти, чтобы тут же потерять связь с внешним миром на долю секунды.

Они еще долго не могли отдышаться. Лежали друг на друге, прижавшись влажными липкими телами, и чувствовали сердцебиение, ломающее ребра. Кровь бежала по венам дьявольски быстро, и перед глазами плыло, а ощущение пережитого было все еще ярким, живым, дико горячим от выпитого вина, которое мешалось с той кровью бесшабашной смесью. Парень бессмысленно перебирал тяжелые угольные пряди, пропуская их меж пальцами, как струи воды. Реввенкрофт, умерев и воскреснув, играл тонкими губами с капелькой серебряной серьги, иногда роняя слова, которые не уставал повторять. Он любил его. Любил настолько сильно и трепетно, что не узнавал самого себя.

Говорят, что на войне нет места любви. Так пусть же отрубят голову тому подлому лжецу за его гнусные слова.

За окном бушевала лютая вьюга, завывая над крышей некромантского замка. На нижних этажах спивались колдуны, обмывая славную победу.

За всю ночь Блэйк так и не смог отпустить адепта. Уснул вместе с ним, чувствуя себя в один и тот же миг донельзя опустошенным и до отказа заполненным. Эти чувства нельзя было объяснить человеческими словами, доказать наукой, утвердить магией.

Это и была магия в ее чистом виде.

Необъяснимая, лишающая рассудка и дарующая крылья, чтобы вознестись до самых небес, минуя мороз, беснующуюся метель и порывистый ветер северной королевы Зимы.

Комментарий к Глава девятнадцатая: «За окном бушевала метель»

* - Гипокауст - отопительная система.

========== Глава двадцатая: «Заклинатель Духов» ==========

Аскель всегда вставал до восхода солнца. Поднимался по привычке засветло, раньше всех, встречая золото рассветных лучей, а в этот раз продрал глаза лишь к полудню, обнаружив рядом с собой все еще спящего Ифрита, развалившегося на половину кровати и посапывающего, лежа на животе — с оголенной татуированной бледной спиной, на которой красовались налитые кровью царапины. Угольные пряди разметались по подушкам. В комнате стояла крепкая смесь ароматов: выдержанного вина, чабреца с кедром, грозы и весенних ландышей; все — объединенное терпким запахом секса. Пасмурный день заглянул полумраком в спальню, и пространство казалось серым в свете, что не пробивался сквозь марево затянувших небо туч. Метель унялась, и только слабый ветер гулял по замковому двору. Внизу стояла глухая тишь.

Парень, простонав сквозь зубы, сполз с кровати, с трудом натягивая штаны, каким-то чудом оказавшиеся в дальнем углу. Ныла спина и поясница, шумела с похмелья голова, и мысли роились в черепной коробке, пытаясь собраться из густого месива в адекватную картинку. Он смутно помнил то, что было ночью, но знал, что когда разум прояснится, непременно отыщет в памяти произошедшее. В начищенном зеркале он увидел себя — бледного, как смерть, чародея, на лицо которого рассыпали поцелуи солнца — редкие веснушки. Светлый пепел коротких растрепанных волос, худой ломаный корпус, багровые засосы на шее и груди, покрасневшие глаза и чуть дрожащие руки. Прекрасное начало дня, подумалось ему. Лучше и не придумаешь. Он уже и не припоминал, когда в последний раз просыпался в таком состоянии. Наверное, никогда, ибо не доводилось ему расшатывать кровать с наставником, будучи здорово поддетым вином.

Во рту до невозможности пересохло. Было страшно душно, хотя за окном лютовал мороз, разрисовавший окна замысловатым узором, напоминающим ту скильфидскую вязь на теле чародея, что просыпаться, видимо, не желал. Так всегда было. Блэйка, любящего проваляться в постели до полудня, раз за разом приходилось ждать.

Адепт неслышно подошел к подоконнику, прикладываясь к остаткам вина — лишь пара глотков, чтобы смочить горло и хоть чуточку побороть легкое похмелье, оставшееся после крепчайшего вина: участь, которой не избегали ни чародеи, ни вполне себе обыкновенные люди. Он раскрыл окно, впуская морозный воздух и разгоняя терпко-сладкую духоту, в коей было трудно дышать. Сквозняк юркнул в комнату, шаря по полу, темным стенам, забираясь на кровать и обнимая ледяными лапищами оголенную спину колдуна, забитую сложным узором. Тот, буркнув что-то сквозь едва не развеянный сон, нашел рукой покрывало и скрылся под ним с головой, но помогло то действо слабо. Куда было этой тряпочке до его былых мехов, белоснежной роскоши, что он так любил? Свежий воздух все настойчивее холодил кожу чародея, по которой побежали мурашки, противно полз по телу, и Блэйк сдался. С трудом разомкнув расплавленное серебро глаз, сонно обернулся на источник холода — раскрытое окно, где, глубоко задумавшись, стоял парень, увлеченно рассматривая занесенный белой пеленой замковый двор. Босые ступни, спадающие с узких бедер штаны, обтягивающие стройные ноги, бледная спина, покрытая страшными рубцами, вид которых все же смягчило время. Он не мог смотреть на его шрамы, не вспоминая кровавую Нехалену. Эшафот сам всплывал перед глазами, и кровь брызгами летела на дощатый пол.

Молодой чародей взгляд почувствовал и окно закрыл. Обернулся, вырвавшись из дум, и в выражении его лица не было вчерашней обиды и злости. Видимо, он все понял и принимал собственный просчет. Впрочем, так и было, ведь Аскель, вспоминая былую привычку, по очередному чуду откопал в комнате тяжелый черепаховый гребень и, без слов устроившись за спиной наставника, принялся прочесывать тяжесть обсидиановых прядей, которые, когда были заметно короче, лежали парой плавных волн. Ифрит только своему адепту позволял касаться собственных волос. Любил ощущение его рук, кои не причиняли боли. Лишь в сон клонило от однообразных движений, скользящих до кончиков угольной роскоши, накрывающей лопатки шелковистой пеленой.

— Давно встал? — прозвучал низковатый хриплый голос наставника после практически мертвого и продолжительного сна.

— Вопреки обычаям недавно, — вздохнул адепт, заканчивая с волосами.

— Как сам?

— Бывало и лучше, — кисло улыбнулся парень. Он перебрался через сидящего в постели чародея и упал рядом. Когда он потягивался, ребра были отчетливо видны, и Реввенкрофт, предвзято относящийся к его худобе, отводил взгляд. — Голова болит, поясница ноет, похмелье валит с ног, и я понятия не имею, куда вчера бросил ремень. Настоящее сумасшествие, за которое я еще недавно готов был продать жизнь, так что, вообще-то, я не жалуюсь. Блэйк?

— Ну?

— Извини меня за вчерашние слова. Я перегнул палку, — признался Аскель и добавил, ухмыльнувшись на манер наставника. — Надо было сразу извиниться, но времени не нашлось.

Чародей, без сомнений, извинения принимал, выдавая похабную усмешку в ответ. Он, к слову, и не думал о вечерних истериках, прекрасно понимая, что чувствовал его преемник, так отчаянно пытающийся заткнуть Доротею, щедро поливающую грязью лидера, что привел их к головокружительному успеху. Сам лидер не принимал близко к сердцу фортели пресветлой госпожи Ратибор — та была безумна, и это отнюдь не преувеличение, но за парня пообещал себе как следует ей припомнить. Он не мог позволить ни единой живой душе при всех унижать собственного ученика и любимого человека в одном лице. Не мог простить ей этой ошибки. Ифрит и себе не разрешал поддевать упреками адепта. То время, когда он мог жестоко отчитать и поднять на него руку, прошло, рухнуло вместе с Наргсборгом, что однажды был разрушен, стерт с лица Севера.

— Передохнем еще пару дней, — оповестил его Ифрит. — Еще пару дней, и оставим здесь добровольца, а сами двинем на Восток. Пока о моих планах никто не знает, но тебя уведомить считаю долгом.

Аскель обернулся, все еще лежа рядом. Прислушался к словам, чувствуя себя идиотом. Еще вчера он считал его самым страшным врагом, срываясь и закатывая скандал, а сегодня злейший неприятель открывал ему собственные планы, безоговорочно доверяя. И кто еще из них был большим злом? Хотелось снова показать характер и потянуться к вину, но он скрыл собственные мысли и чувства. Попросту понимал, что сам во всем виноват, и проклинать сейчас нужно только себя.

— Нам осталось найти только Вихта, собрать мятежников. Хотя бы сто человек — но это уже даст мне преимущество. Что думаешь, парень? Возможно, лидер из меня ни к черту, раз против моей персоны еще выступают, однако Вальдэгор взят без потерь и особых жертв. С нами Мартин и Эгиль, Альшат и некроманты, наша незаменимая Агнета… На самом деле слова Доротеи не бессмысленны. Неосторожный шаг, и вы все покойники. Я ненавижу ответственность и стараюсь ее избегать, а сейчас свалилось так много, и я один тащу все это на себе… Я не знаю… Все слишком сложно.

Хильдебраннд только сейчас понял, на что пошел ради него наставник. Только теперь осознал, чего ему стоит та ноша, кою он, безродный мальчишка, возложил на его плечи только потому, что все еще рвался в бой и хотел броситься в сражение с ингваровцами, помочь доротеевским восставшим — жалкой пародии на войско. Этот король зимы, этот эгоист и сумасброд, избегающий ответственности, сейчас отвечал за каждого и думал в первую очередь о мятежниках, а не о собственной шкуре. Шел вперед, делая вид, что бодр и полон сил, когда был один, когда остался без поддержки и отчаянно при том боролся с той сущностью, что стремилась одержать в нем верх, сломав в сторону бездушного скильфа. Блэйк, который любил спать, вставал раньше всех и ложился лишь глубокой ночью. Сутками разрабатывал тактику и думал, как удачнее сделать ход, как правильно распределить обязанности, чтобы, не неся потерь, одолеть всадников Сотни. Несмотря на то, что выглядел он грозно и устрашающе, обладал чудовищной силой и железной волей, коей можно было позавидовать, ломался под тяжестью навалившегося так внезапно. Ему было на самом деле трудно, но он упорно молчал, и лишь сейчас обмолвился словом о том, что начинает бояться. Самое страшное — адепт не мог ему помочь. Сам нуждался в его помощи, постоянно рискуя жизнью. Был слабым. Зависимым от Реввенкрофта, и понимал свое бессилие. Снова поддался эмоциям, а в то время Ифрит отчетливо слышал эти мысли, хмуря широкие брови.

— Хватит, — беззлобно выдохнул он, откидываясь назад и устраиваясь рядом. Преемник, не долго думая, обнял руками предплечье, касаясь холодного шелка татуированной кожи. — Хватит пустых сожалений и глупых мыслей. Поверь, ими мне не помочь. Если я начал это дело, я его и закончу, чего бы то мне ни стоило — жизни, души или рассудка. Я справлялся с вещами и похуже… Об одном прошу: не создавай мне лишних проблем. Не прикасайся к этому чертовому вину и не провоцируй Ратибор. Вчера я пришел вовремя, но мог опоздать, и тогда мы все дружно отскребали бы тебя от пола. Настанет время — будем пить и ругаться, бить посуду и мириться часами напролет, проливая выпивку и мешая спать всему живому скрипом кровати, а пока пусть все будет тихо. Я не против того, что было ночью, но, черт, Аскель… Ты ведь знаешь… Знаешь, что скоро и сон станет роскошью.

Адепт не говорил и слова против, обнимая руку и ощущая, как сердце густо обливается кровью. Он не помнил своего наставника таким — по-человечески слабым и потерянным. Разве только что тогда, более пяти лет назад, перед уходом… От воспоминаний стало лишь хуже, и он нахмурился, проклиная начало этого пасмурного и серого дня. Блэйк и сам начинал впадать в апатию, смешанную с зачатком депрессии, но вновь превзошел все ожидания, сломав хандру, словно сухой ивовый прут — практически без усилий. Каким-то неведомым образом. Он не стал говорить тысячи успокаивающих слов, не стал напрягаться, придумывая сотни аргументов к их грядущему успеху. Лишь коснулся тонкими губами седого виска, гладя холодными кончиками пальцев покрытую багровыми отметинами шею. Ифрит не поднялся со смятой постели, чтобы уйти и не вернуться до ночи. Остался рядом, наслаждаясь моментом тишины и спокойствия.

Молодой чародей понемногу успокаивался, приходил в себя. Отступала и головная боль, ломающая череп, только серость за окном никуда не исчезала, навевая скуку и безразличие ко всему. Было все еще мертво, голоса мятежников не доносились до слуха, и вполне можно было проваляться так до самого вечера, продлив столь хрупкое удовольствие позднее и до утра, но по воле случая спокойствие рухнуло, рассыпавшись звенящими осколками зеркала.

Реввенкрофт, не теряясь в выражениях, слетел с кровати, пытаясь отыскать рубашку и штаны, которые волшебным образом висели на столе, так и не свалившись на пол. В беспорядке скоро отыскались и сапоги, и ремень, колдун, явно торопясь, влез в одежду, уже на ходу завязывая копну волос в низкий хвост, и у него были причины спешить. Кто-то отчаянно пытался пробить защиту, накрывшую Вальдэгор, и сенсоры дребезжали, сходя с ума. Пальцы кололо от эманации. Ифрит ругался и носился по комнате, не разъясняя ситуации. Парень лишь ошарашенно наблюдал за ним — спокойным минуту назад и предельно напряженным сейчас.

— Поднимай всех, Аскель, — бросил перед выходом черный, застегивая последнюю пуговицу и скрывая вязь скильфских рун от посторонних взоров. — Кто-то штурмует Вальдэгор.

***

Защита, на которую, по идее, и у самого Карателя вместе с Духом и Иллюзионистом не нашлось бы сил, трещала по швам, лопаясь. Сердце Блэйка отчаянно колотилось. Он уже был на нижних этажах, пытаясь укрепить чары, но ничего не выходило, и его магию некто безбожно ломал, имея все больше шансов войти в город. Мятежники уже были там. Дикими напуганными глазами созерцали эту картину, не понимая, что происходит. Только сонная Доротея, алкоголь из крови которой все еще не улетучился, посмеивалась, вышагивая по просторному помещению с глухим грохотом низких каблуков мужских тяжелых сапог. Рагна укоризненно смотрела на черного лидера, на оголенном участке шеи которого были видны следы жаркой ночи, ненавистным взглядом сопровождала суетящегося Аскеля, что не находил себе места. Ифрит колдовал и ругался, шипя проклятия и раскаляя пальцы все сильнее. Его руки источали холодный свет, что пульсирующими волнами уходил в никуда — бессмысленно и бесследно.

Ему не мог помочь гениальный Мартин. Гениальный Мартин с трудом нашел в себе силы спуститься вниз, хотя чары Агнеты делали свое дело, и не пройдет недели, как легендарный псионик встанет на ноги и найдет в себе мощь свалить Иллюзиониста. Но неделя не прошла, и ставить барьер пришлось одному Реввенкрофту. В самом деле, чем здесь могли помочь некроманты, работающие с покойниками, или тот же Персифаль — мастер южных боевых искусств, не способный ни на что, кроме сражений?

Защита вновь охнула, принимая удар, и трещина расширилась, готовая уже совсем скоро пропустить тех, кто рвался внутрь.

— Хантор! — рявкнул чародей, и его глаза, уже давно побелевшие полностью, полыхнули серебристым жутким светом, — если ничего не выйдет, сразу выводи всех отсюда! Ты же знаешь ходы под городом! Я останусь!

Некромант не возражал. Лишь сжал рукой связку ключей, на которой болтался, металлически звеня, пропуск в жизнь — побрякушка, отпирающая двери в подземелья, что лабиринтами шли из замка под Вальдэгором, выходя лишь за границами прославленной столицы.

Доротея уже смеялась в голос, хлопая в ладоши. Она бы и в пляс пустилась, отбивая ногами дробь и откаблучивая торжествующий танец, да места было маловато — мятежники толпились и ждали сигнала к отступлению, если их лидер не сможет отбить ту внезапную атаку по практически непробиваемому барьеру.

Аскель не выдержал. Выдав сложную формулу, которую мог произнести и средь ночи, если его разбудить, выставил руку, и та полыхнула тем же светом, что и у Ифрита. И хотя Сила была далеко не слабой, хотя чарами он орудовал умело и грамотно, брешь в защитной сфере не стягивалась. Не поддалась она и тогда, когда приложил свои возможности к общему делу и способный Феллин. Ничего не изменилось, когда рядом встала Ариас — нынешняя пассия пресветлой Ратибор, что за полчаса так и не соизволила заткнуться и помочь.

Парень прошипел, не выдержал напора, и капилляры на пальцах полопались. За ним практически сразу сдались и остальные, отскочив, точно облитые кипятком, и только Блэйк, сжав зубы, держался. Все еще не ломался под чудовищным напором, все еще боролся, потому что отвечал за тех, кто пошел за ним, доверяя жизни и собственные судьбы. Нахмурив брови, чародей пошел на риск. Прошептав пару строк, которые ни один из присутствующих и при всем желании произнести не мог, выплеснул прямо-таки фантастическую долю Силы, стягивая трещины в барьере, и серебро глаз сменилось огнем, который нужно было сдерживать любыми способами, отсрочивая свое единение с сущностью скильфа.

Ему уже никто не мог помочь. Он владел собой, все еще был чародеем вполне человеческого происхождения, держал удар, но в какой-то момент понял, что уже ничего не сможет сделать. Против него, вероятно, действовала целая армия, и он понял, что мятежникам пора бежать. Пора скрываться во мраке столичных подземных лабиринтов, в то время как он сам, принимая бой, встанет против тех, кто пожаловал, чтобы задержать их, дать шанс восставшим спастись. Защитная сфера не выдержала. Взорвалась, осыпавшись хлопьями, подняв бешеный ветер. Блэйк едва стоял на ногах, не прогоняя Аскеля, что держал его, не позволяя рухнуть. Глаза уже перестали гореть тем скильфским огнем, вновь приняли холодное лунное серебро. Доротея умирала от смеха.

— Уводи их, Хантор, — прохрипел чародей, тяжело дыша. — Давай, живо! Я задержу Сотню насколько это возможно.

— Я останусь с тобой, — поставил точку парень, не отпуская его.

— И я лично сверну тебе шею, — прозвучал взбешенный голос колдуна.

Хантор бросился к дверям, вытаскивая ключи, за ним, панически озираясь, рванули мятежники. Ратибор не смолкала. Ратибор не уставала злорадствовать, хохоча во весь голос, и ее смех, отражаясь от каменных стен, бил в уши гулким эхом, дребезжа.

Он не успел вставить ключ в замочную скважину. Не успел и коснуться тяжести старинного замка, как дверь, ведущая в монолитную громаду некромантского имения, открылась с тихим скрипом, и в помещение, пронюхивая воздух мокрыми черными холодными носами, вбежали трусцой серые огромные, размером с мула, волки, шикующие роскошным мехом. Мятежники обернулись, замерли на месте. Даже Доротея смолкла, вдруг словно лишившись голоса, и Блэйк поднял на нарисовавшуюся картину страшный взгляд, встречая идущего за хищными зверями. Аскель, смирившийся с тем, что ему необходимо идти, уже вернулся обратно и, вопреки угрозам, встал рядом. Из носа чародея тонкой струйкой бежала кровь, звонко капая на ледяной пол. Стояла гробовая, жуткая и неестественная тишина, от которой кровь стыла в жилах. Только чуть слышно звучали волчьи когти, клацающие по камню.

В помещение, загадочно улыбаясь уголком чуть полных губ, вошел человек низкого роста. Щуплый на вид, хилый, он, казалось, не мог выдержать даже порыва ветра — столь крайне не внушала доверия его фигура. Обтягивающие одежды: сочетание черного и малахитового, украшенный угольными перьями воротник, нежнейшие короткие перчатки на маленьких и узких кистях. Из оружия лишь металлический посох, явно не боевая игрушка, увенчанная шипастым массивным кольцом вместо навершия. Темно-каштановые волосы, гладко зачесанные назад и заплетенные в по-девичьи длинную косу, высокий лоб, бледная кожа. Спокойные светлые глаза, в которых читалась легкая насмешка, смешанная с долей ехидства. Чисто юнец. Юнец, которому перевалило за тысячу лет.

Волки, бесцеремонно обнюхав мятежных колдунов, что, откровенно говоря, большей своей частью шарахались от хищников, развернулись и засеменили к хозяину, который, без особого интереса оглянувшись по сторонам и не обнаружив чего-нибудь, на чем можно было бы посидеть, встал на месте, опираясь на посох. На удивление большинства, Сотня отчего-то не спешила вваливаться в замок, швыряясь магией, как бросали золото перед подданными императоры. Что-то подсказывало, что уже вообще никого не стоит ожидать, ибо визитер был на месте. Едва улыбался и медленно переводил беззлобный взгляд, от которого мурашки шли по телу, от одного чародея к другому, пока не остановился на Блэйке, поддерживаемом парнем и стирающим кровь с мертвенно-бледного лица.

— Ах, так этот барьер — твоих рук дело, — наконец понял визитер с внешностью юноши. — Потрясающие силы. Я был уверен, что уже никогда не встречу настоящего скильфида в этом мире.

Голос вошедшего был мягким, как шепот весеннего леса, как дуновение нежного ветра и звук распускающихся цветов. Когда он говорил, его лицо казалось еще более юным, невозможно спокойным и умиротворенным, точно не он сейчас пробил чудовищной силы защиту и безмятежно встал в месте, напичканном могущественными чародеями, как песьи уши клещами. Низкорослый, едва улыбаясь, вздохнул, опустил узенькую руку на голову одного из волков, мечтательно прикрывая глаза. Мятежники молчали. Лишь немногие понимали, кто стоит перед ними, поражая невинностью черт лица и нежными речами, что звучали, как журчание чистейшего ручейка. О книгах по обложкам не судили. Под обложку этого произведения вообще нежелательно было заглядывать. В обсидиане и малахите, в перьях неизвестных птиц сидело нечто большее, чем обворожительный юноша.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — не выдержала молодая черноволосая Селеста, прижимаясь к Алену и испытывая нешуточный страх. Сильнее страха было лишь незнание, что пугало сильнее, чем перспектива быть убитой.

— Меня зовут Вихт, прелестная милсдарыня, — произнес, точно пропел, чародей. — Это мои верные спутники — Кобальт и Оробас. Можешь поприветствовать их, но ты им, честно говоря, не очень нравишься. Они весьма тактичны и потому не говорят тебе о том сами. Вершины современного этикета, прошу заметить. Этим стоит восхищаться. Вижу, — продолжил Вихт, гладящий волков, — под крышей этого замка собрались мои старые знакомые. Что же, рад видеть. Приветствую, Мартин. Рад видеть и тебя, прославленный мэтр Вулф. Мое почтение, господин скильфид, и тысячи поклонов, пресветлая княжна Доротея. Очень счастлив этой встрече.

Блэйк, отведя руку Аскеля и выпрямившись во весь свой немалый рост так, что юнец, ведущий дружбу с лесными хищниками, едва доставал ему до груди, первым подошел к нему, учтиво склоняя голову.

— Не стоит, мой друг, — таинственная улыбка скользнула по лицу живой легенды, — отложи почести. Я пришел сюда, чтобы пойти вместе с тобой и твоими людьми. Это мой выбор. Мое решение. А если я что-то хочу, то непременно получаю, и даже самые изысканные манеры не могут прикрыть мой капризный нрав. Таков уж я.

Заклинатель Духов ударил посохом о каменный пол, и гулкое эхо ушло в отдаленные уголки холодного здания. Барьер вновь поднялся над Вальдэгором, защищая от незваных гостей.

Герой страшных сказок и пугающих легенд, древнее порождение мира и практически чистейшая магия — тысячелетний колдун, живущий в теле нестареющего юноши, стал своим в стенах вальдэгорского замка. Его спокойные и в меру любопытные волки уже в первую ночь грели роскошные меховые бока у жаркого камина, а их хозяин, сосредоточие тактичности и изысканных манер, приправленных легким ехидством, занял самую неказистую и скромную комнатку в некромантских владениях.

Теперь Вихт был с ними. Теперь на шею Сотни была заброшена петля, и совсем скоро пень из-под ее ног будет выбит.

Дни карателей пошли на убыль.

========== Глава двадцать первая: «Разрыв неразрывных нитей» ==========

«Тлеет утренний свет,

И с холодных небес

Льется вниз моя тоска.

Я ловлю ее след,

Но и след уж исчез,

Как весенняя гроза.

И погибла во тьме

Та святая любовь,

И затих мой дивный дар…

Позабудь обо мне

И пылай вновь и вновь

Для других, моя звезда!»

Черный Кузнец, «Звезда»

Вихт стал последним ключом к победе на Севере. Вихт пугал, наводил ужас на мятежных колдунов, хотя выглядел юношей и был крайне вежлив ко всем — будь то тихая Рагна, импульсивная Селеста, норовистый Давен или же сумасшедшая Доротея, что замолчала с тех пор, как легендарный Заклинатель Духов добровольно вступил в их ряды и по просьбе Блэйка стал его правой рукой и главным советчиком, будущим лидером, если что-то пойдет не так, и Ифрит погибнет. Тысячелетний северянин, казалось, видел каждого насквозь. Внешность юнца скрывала нечто страшное и древнее, что слышало души умерших и держало их на короткой ноге, пользуясь по своему усмотрению и не испытывая при том каких-либо угрызений совести. Заклинатель был тем, чье имя давно стерлось в памяти и ушло в историю. Заклинатель был тем, кто мог завалить Духа и кто пришел к мятежникам, присягая лидеру, ибо любил тешится сражениями и уж никак не мог отказать себе в удовольствии потягаться с равным по силе.

Вихт был окутан тайной. Был тем, кто с первого взгляда увидел в Блэйке скильфида и знал, как ему помочь. Живая легенда в первые же дни разделила обязанности с Реввенкрофтом, во многом приложила свою руку и однажды, обсуждая очередной ход, вдруг замолчала, поднимая на собеседника светлые лукавые глаза, складывая на остром колене узкие аккуратные руки в нежнейшей коже перчаток. Тысячелетний юноша знал о необъяснимом больше, чем кто-либо другой. Понимал любую сущность лучше, чем самого себя и, заглянув в расплавленное серебро страшных глаз, задал простой вопрос, который заставил чародея лишь подивиться, на время теряя дар речи.

— Неужели ты добровольно хочешь отказаться от силы скильфида? — прозвучал в мертвой тишине голос, похожий на шелест изумрудных трав под жарким солнцем. — Имея потрясающую предрасположенность к огненной стихии, прекрасно владея искусством магии, орудуя забытыми ремеслами ты, Ифрит, отказываешься от шанса стать легендой. Отторгаешь величайший дар. Поверь мне — немного риска, и перед тобой откроются новые двери. Я могу помочь тебе. Могу заставить скильфов прийти в этот мир и научить тебя владеть этой Силой. Не захотят добровольно — заставлю.

Блэйк потер переносицу, устало выдохнул. В этой мрачноватой комнате они были вдвоем, и никто не слышал их разговоров. Он устал. По-настоящему устал за этот день, и с вечерней слабостью смешалось отчаяние — он уже не знал, что делать со своей сущностью и понимал, что скоро станет скильфом. Татуировки на теле становились отчетливее, темнее. Огонь завладевал им. Ифрит сходил с ума, успешно скрывая дикую панику перед собственной участью, и даже Аскель не знал, сколь силен его лишь нарастающий ужас, но Заклинатель видел его насквозь. От него невозможно было скрыть подобных вещей.

— Почему ты предлагаешь мне помощь? — недоверчиво прищурился чародей. — Почему ты, живой вымысел, живущий ради себя, протягиваешь мне руку? Что тебе нужно?

— Какая жалость, — нахмурился Вихт. У него были причины быть недовольным и в некоторой степени оскорбленным. Предвзятое отношение — то, что шло с ним нога в ногу, и за сотни лет это свело бы с ума и мертвого. — Какая жалость, что ты считаешь меня столь низменным, когда я, кажется, пока не успел тебя обидеть. А не думаешь ли ты, мой дорогой скильфид, что мной могут управлять чистые намерения? Что это — мой очередной каприз и выходка души, которой уже все наскучило за прожитые годы? В моих руках столько власти, что тебе и не снилось. Одно слово — скильфы спустятся, помыкаемые мной.

— Я не хочу, — твердо выдал колдун, не колеблясь, не раздумывая. Слова отчетливо прозвучали в глухой тишине, и некоторое время единственным звуком, существующим в комнате, был лишь огонь в камине, потрескивающий и сыплющий живыми искрами, что снегом таяли в воздухе. — Единственное, что я хочу, — избавиться от этого проклятия и стать тем, кем я был. Стать прежним чародеем с былыми способностями. Ты ведь знаешь, Вихт, знаешь, как мне стать прежним. Ты хранишь мудрость столетий, и это чуть больше, чем просто легенда. Будучи скильфидом, я чувствую истинную Силу и чистокровную магию первых северян.

Заклинатель Духов растянул полные губы в загадочной улыбке, и в его светлых глазах вновь заиграло лукавство и легкое ехидство, присущее его капризной душе. Он был спокоен и непринужден, признаться, не ждал подобного поворота, считая Реввенкрофта тем, кто гнался за властью и влиянием, безграничными возможностями. Впервые за долгое время он ошибался, веря слухам, но и помочь, разумеется мог. Знал, что нужно делать и готов был поделиться секретом просто так. Просто потому, что проникся уважением к тому, кто, взяв на себя ответственность, организовал войско и двинул в сторону Востока, чтобы отвоевать чародейскую свободу и независимость, чтобы спасти магию, которую так беспощадно истреблял бессердечный Ингвар Виртанен.

— Ты ведь понимаешь, что должен протянуть еще, что лишь будучи скильфидом сможешь потягаться с Карателем, — улыбаясь, тихо произнес Вихт, переплетая тонкие пальцы и всматриваясь в глаза Ифрита. — Прекрасно должен знать, что без этого огня в тебе нет должного могущества и власти. Обыкновенный стихийный колдун. Колдун, уступающий многим магистрам в магическом искусстве.

— Понимаю, — подтвердил Блэйк, кивая головой и чувствуя, что сердце от волнения стучит под рубашкой, стремясь выскочить наружу. Заклинатель знал больше, чем кто-либо другой. Мог помочь всего лишь словом и тянул время, поддаваясь игривой натуре.

— Тогда сядь поближе, Ифрит, и послушай, что я тебе скажу, — зашелестели разомлевшие травы, и огонь в камине стал гореть мягче и приглушеннее, — запомни мои слова и в нужный момент сделай то, что должен сделать. Преодолей пределы и исполни предначертанное Судьбой, которую я вижу на годы вперед.

Пламя мерцало и едва слышно шепталось, когда Вихт медленно рассказывал чародею о том, как вернуть свою душу. Как исполнить предначертанное и избавиться от сущности скильфида, избежать страшной участи — перерождения в бессердечного бесчувственного духа, сверкающего из-под мрака черных одежд светлячками инфернальных глаз. Реввенкрофт слушал и запоминал. Ловил каждое слово живой легенды и сжимал волю в кулак, чтобы выдержать еще немного. Чтобы сразить Карателя и сдержать свое слово, которое он однажды дал Аскелю. Что бы ни случилось, он исполнит обещанное и лишь потом примется за спасение своей души.

Ибо не в жертвенности ли таится любовь?..

Им нельзя было оставаться на месте, выжидая момента, когда Ингвар не сдержится и нашлет на них столь мощное войско, что даже фантастической силы Вихт не выдержит, сложив голову в неравном бою. Нельзя было ждать, ибо с каждым днем ряды Сотни пополнялись, и победа казалась все призрачнее. Через неделю после взятия Вальдэгора полсотни колдунов, рассевшись по коням, двинули на Восток, пробиваясь через снежные заносы и лютые вьюги, выдерживая мороз и голод, усталость и бесконечную борьбу со сном. Впереди, осанисто держась в седле, неизменно ехал Блэйк на титане Мракобесе, что таранил путь для более слабых лошадей. За ним — целая вереница, которую замыкал второй новоявленный лидер: сидящий на Кобальте Заклинатель духов, за которым, не отставая, бежал лютый Оробас, принюхивающийся к тревожному воздуху.

За эти дни изменилось слишком многое. Аскель вновь молчал, погрузившись в себя с головой. Все вспоминал, как его наставник грозился ему свернуть шею за непослушание, как взбесился тогда… Ему ведь двадцать пять лет. Он взрослый человек, который может, нет, должен иметь свое мнение, а Ифрит ломал те права исключительно паскудным образом. Требовал безоговорочного подчинения, неустанно командовал и раздавал приказы, прислушиваясь лишь к мнению Вихта. Парень ревновал и злился. Шипел и искренне хотел безбожно напиться как в былые времена, чтобы уже ни одна проблема не казалась существенной. Они были слишком разными. Слишком непохожими друг на друга: ночь и день, лед и пламя, весенний дождь и могучий северный кедр. Черное и белое — странная пара молодого чародея и более чем векового мэтра магии, адепта забытых искусств. Чем дальше уходили они, чем больше верст оставляли за спиной, тем тяжелее им давалась совместная жизнь. Меньше поцелуев и объятий. Меньше признаний и трепетных взглядов, прикосновений. Одна ночь за два месяца и тысячи несказанных слов. И если Реввенкрофт был тем, кем являлся и семь лет назад, то его восемнадцатилетний мальчишка вырос в двадцатипятилетнего мужчину, напичканного принципами и заскоками, тягами к спиртному и опиуму.

Аскель не знал, что с ним происходит. Он так ждал его, хранил верность более пяти лет, не позволяя себе и думать о ком-то в качестве пары, а теперь почему-то не находил в наставнике того, кого так сильно любил. Не находил в нем былого холодного спокойствия, той сущности, что источала силу и уверенность, чувство защищенности, покой. Не понимал, что изменилось, но был уверен, что их союз слишком хрупок. Он попросту не мог прийти к выводу, что их единство безжалостно рушат навалившиеся проблемы, которых не выдерживает Ифрит. Он боролся с проклятием, рисковал собственной жизнью, командовал пятьюдесятью мятежниками и ночами не спал, ломая голову над тем, как не понести потерь при очередной схватке. Отдавал себя этому сражению без остатка, прикладывая максимум возможностей. В самой ожесточенной схватке думал не о себе… за адептом присматривал, готовый убить каждого, кто потянет руку к его жизни. А он был так слеп. Все еще молод, глуп и импульсивен. Лишен того спокойствия и рассудительности, что были присущи его господину.

Рагна видела лишь то, что хотела видеть.

Она отказывалась в свое время замечать то, как черный человек держал руки молодого чародея, как Аскель в свою очередь под звездным небом бросился ему на шею, осыпая благодарностями, счастливый оттого, что Блэйк вернул ему магию, сотворив чудо с силой Tangirium. Лучница до последнего не верила в то, что он любит его, что испытывает к нему чувства, которые намного сильнее, чем просто отношения наставника и преемника. Зато их недомолвки, их словесные перепалки и холодные взгляды, которыми они друг друга осаждали в последнее время все чаще, она ловила с замиранием сердца и ликованием души. Да, Рагна видела их поцелуй и многое слышала, проходя мимо комнаты в некромантском замке. Многое понимала из того, что ей довелось узнать, но знала также: если парень вдруг останется один, если колдун его бросит, окончательно разругавшись, она не отвергнет предателя. Слишком сильной была привязанность к молодому мятежнику. Слишком противоречивой и не поддающейся осмыслению…

Выжившие брели в белом плену и чувствовали усталость после очередных суток пути на крепком морозе, но молчали, не смея жаловаться. Вихт бодро семенил на огромном волке, огненно-рыжая Агнета держалась за густой мех титанического медведя, которым стал ее Эгиль. Хильдебраннд молча ехал на Искре, делая вид, что не чувствует спиной взглядов Рагны. Рагна откровенно пялилась, сама того не замечая. Хмурые некроманты плелись следом на отощавших лошаденках, не без интереса посматривая друг на друга, и в гордом одиночестве плыл по снежному лугу черный норовистый чародей на черном норовистом коне — аспидное чудовище на горизонте, ведущее к заветной Кантаре, в которой все началось, чтобы положить конец начатому. Из его мыслей не выходили слова Заклинателя Духов. Он ждал нужного момента, пожалуй, больше, чем самого свержения Ингвара Виртанена.

Было и еще кое-что. Кое-что такое, что мог понять только Ифрит, уже некогда сталкивающийся с грязнокровной эманацией. Быть может, почувствовал то и таинственно улыбающийся Вихт, но ни тот, ни другой предположений не озвучили. Некая троица брела за ними по пятам и не числилась в чародейских рядах. Она не владела магией и не могла применить даже самого нелепого заклинания, но в себе держала нечто такое, что отличало ее от простых людей. Блэйк не отваживался поверить в смутное предположение. Слишком хрупок и невесом был тот след, что он заметил уже в который раз за дни изнурительного пути к былым границам могучих Империй…

Так или иначе, та троица не могла напасть. Та троица прекрасно была осведомлена о том, кто командует мятежниками. Делать основательные выводы было рано, стоило дождаться, когда загадочная группа сама выйдет на свет из тьмы, показав лица. А пока их путь, лежащий на Восток, продолжался. Сумерки лениво опускались на Север, окрашивая ясное небо в глубокую ночную синеву, украшенную каплями мерцающего серебра, и впереди маячило нечто такое, что могло стать временным пристанищем.

Откуда было знать Аскелю, что это место во многих смыслах станет его кошмаром?.. Кошмаром, за который он еще долго будет винить себя и свой нрав.

***

***Блэйк натянул поводья, и Мракобес, фыркнув, встал на месте, прерывая увлеченную крупную рысь, которой без устали шел весь вечер — до глубоких сумерек. За ним осадила коней и длинная цепь мятежных колдунов. Скакуны тяжело дышали после очередного забега по бескрайнему белому плену, огромные волки Вихта, казалось, остановились после непринужденной прогулки. В то время Эгиль позволил хрупкой Агнете сползти с загривка вниз, прыгая сапожками в ворохи снега, и сам, зажмурившись, сжав зубы, вновь перевоплотился в того огромного бородатого мужчину с жутковатыми ястребиными глазами, от которого неизменно пахло мокрой псиной.

Аскель без сил сполз с огненной Искры, взял ее под уздцы и медленно повел, двигаясь за лидером, что сейчас явно был не в духе, хмуря брови и поджимая губы. Что-то вновь тревожило его, или же какие-то мысли пожирали сознание, сводя с ума, но он был мрачнее грозовой тучи, и даже его аура казалась враждебной и темной, отталкивающей. Разумеется, он мог спросить, в чем дело, мог бы успокоить, всего лишь обняв и по-своему приласкав, но не сделал и шага вперед. Все так же брел следом. Знал, что едва ли не все чародеи в курсе их более чем близкой связи, но мог показать то лишь перед Рагной, которая ему наскучила. Здесь же молчал и скрывался, сливаясь с толпой. Ко всему прочему, он люто ненавидел насмешки Доротеи по этому поводу.

То место, в которое они пришли, уже не было селением. Избитые погодой и временем домики не таили в себе и тени жизни. Печальная картина: разбитые плетни и оторвавшиеся ставни, выбитые окна, провалившиеся крыши. Едва живые амбары и овчарня, готовая вот-вот рухнуть. Все — в ясном свете приближающей ночи, что укрывала звездным плащом окрестности, перекрашивая лазурь небес в кобальт, белизну снега — в холод голубых тонов. Крепчал мороз, стояла тишь и непроглядная глушь, разбавленная храпом и редкими взвизгиваниями лошадей, тихими разговорами мятежников, измотанных дорогой и суровой северной зимой. У них не было сил ругаться и делить территорию, выбивая уголок получше. Они молча побрели по закоулкам, пристраиваясь на ночлег, и только Вихт в первую очередь настиг притихшего лидера, оценивающего эти места тяжелым взглядом серебристых глаз.

— Ты чувствуешь? — чуть слышно спросил Заклинатель, сидя верхом на гигантском волке и потому почти равняясь с Блэйком в росте. — Трудная будет ночка. Это фортели самой магии, которую не подчинит ни один из нас. Иллюзионист уже был здесь.

Ифрит, безоговорочно соглашаясь, кивнул, спрыгивая с Мракобеса в мерцающий снег, истошно скрипящий под тяжестью его тела. Парень уже брел в ветхий покосившийся домишко, едва выдерживающий частые капризы непредсказуемой природы. Его плечи осунулись, он уже не держал осанку, сутулясь и при том выглядя еще ниже. Чародей тот дом приметил и принялся распрягать вороного исполина, закидывая снятое тяжелое седло на плечо. Вихт все еще был рядом, наблюдая за подозрительным селением, в котором не было ни единой живой души. Даже мыши покинули эти края. Здесь царило кладбищенское безмолвие.

— Не все то призрак, что витает и охает в печные трубы, — спокойно произнес тысячелетний, теребя шерсть Кобальта, пронюхивающего враждебный воздух. — Вопреки стереотипам, существуют более сложные вещи. Присмотри за своим мальчиком. Он слишком уязвим для подобных вещей.

Как ни в чем не бывало, Заклинатель тронул волчьи бока и, тихонько напевая, побрел вглубь улочки, уходя на окраину. Следом трусил Оробас, оставляя на снегу огромные следы мощных когтистых лап. Мракобес фыркнул, чувствуя магию, мордой толкнул хозяйскую спину, приглашая приличия ради стянуть сводящую с ума узду. Лишь получив желаемое, сволочная скотина развернулась и побрела неизвестно куда, прижимая породистые уши.

Блэйк выдохнул. Ночь и вправду обещала быть тяжелой.

Он явился в тот держащийся на честном слове домик лишь тогда, когда ночь накрыла мертвую деревеньку, сгущая тени и пугая разыгравшимся воображением. Было дьявольски холодно, благо, безветренно. Парень, укутавшись в плащ, сидел в углу, отчаянно борясь с ознобом с помощью магии. Его было едва видно в непроглядном мраке, и только тогда, когда по щелчку тонких пальцев под потолком загорелись бледные огоньки, снегом показались короткие волосы, поседевшие совсем недавно. Аскель не реагировал. Крепче укрывался, обнимая колени, и прятал нос в меховом воротнике, что уже не грел. Ифрит опустился рядом, набрасывая на плечи преемника собственный плащ — тяжелый, длинный, насквозь пропахший чабрецом и кедром, смесь которых перебивала даже конский пот. Было до жути тихо, и лишь изредка поскрипывал сам домик, из последних сил не обваливаясь, чтобы сравняться с землей. Они сидели на расстоянии — спрятавшийся в тканях адепт и скильфид, накрывшийся вытертой попоной. Не будь того скрипа досок — было бы слышно, как под звездным небом перекатываются от легкого дыхания воздуха, звеня, колючие снежинки.

— Не веет от тебя жизнерадостностью в последние дни, — заметил Хильдебраннд, всматриваясь в пугающую темноту, что таила сотни секретов. — Что тебя беспокоит, Блэйк? Почему ты молчишь и уходишь раз за разом? Все чаще…

— Трудное время, — прозвучал в глухой тишине низкий бархатный голос. — Я не скрывал от тебя того, что неистово ненавижу ответственность и кучу работы, которую мог на себя взять кто-то другой. Просто я начинаю уставать. Знаешь, это дает мне надежду на то, что не все человеческое во мне погибло. Что я еще поборюсь за себя. Выстою.

Парень кисло улыбнулся. Нет, что-то было не так. Реввенкрофт, без сомнений, нечто утаил и не договаривал, выдавая изо дня в день одну и ту же причину собственной хмурости и той смертельной усталости в глазах. Да, борьба с огнем скильфов, да, ответственность и изнурительный путь, но… Аскеля осенило. Почему-то эта мысль показалась ему правильной. Наиболее вероятной.

— Ты ненавидишь их всех, — выдал он просто. Так легко и не задумываясь, не ломая голову над причинами. — Ты ненавидишь их, и это сводит тебя с ума. Они верят тебе, идут следом, доверяя жизни, а тебе это безразлично. Ты хочешь все бросить и уйти туда, где тебя не тронут. Где будет так же тихо, как и в Наргсборге.

— Ты не знаешь, что такое моя ненависть, — беззлобно произнес колдун, провожая взглядом танцующие под потолком огоньки. — Понятия не имеешь, чем она измеряется и чем изливается, неподвластная контролю.

-… И меня ненавидел. Точно так же, как и их сейчас. Потому был холодным, как камень. Хмурым, как грозовая туча.

Блэйк обернулся, и навязчивая прядь упала на мертвенно-бледное лицо в призрачном свете колдовских огоньков. Ему не нравился этот разговор. Не нравился тон парня и ход его мыслей, что упорно шли далеко не в нужное русло, обманывая его и уводя не в то течение. Он не хотел конфликтовать. Никогда бы не стал провоцировать.

— Ненависть была бы слишком сильным чувством по отношению к безродному мальчишке с болот, который и без того всего лишился и попал черт знает куда, черт знает к кому. Не пытайся меня злить, Аскель, не выйдет. Не испытывай мое терпение.

Парень поднялся с пола, сбрасывая пахнущий чабрецом и кедром плащ. Тот, тяжело скатившись по плечам, спине, глухо упал на пыльные доски. Молодой чародей повернулся, встречаясь с ним взглядом. Болотную зелень туманила предательская влага, все еще не стекающая по болезненно-бледным щекам, ведь он был слишком горд. По крайней мере, был в том уверен, запутав самого себя из-за тысяч мыслей и нежелания обращаться к наставнику при всех. Его кошмар набирал силу. Обращался в жизнь.

— Я не сомневался, — зазвучал в тишине придушенный голос. — Я всегда знал. Знал, что ты остался тем же, кем был шесть лет назад — бездушной скотиной, которая плевала на свалившуюся на плечи безродность.

— Аскель…

— Знал, — слова зазвучали громче, отчаяннее, — что та безродность ничего не значила для тебя — точно такого же лет этак сто назад. Ты ждал, пока из меня вырастет что-то стоящее, что-то такое, за что зацепится взгляд. Ну конечно! Все так просто! На кой черт кому-то нужна деревенская шваль? А вот способный ученик — это да! Это достойный объект, который можно иметь от души и с чувством, как дешевую суку!

— Аскель, успокойся.

— Я ждал тебя пять чертовых лет! — окончательно сорвался парень и трясся от злости, что полыхала в нем огнем не хуже скильфского. Он сошел с пути. Он запутался. Его, как и раньше, сводила с ума война, вспыхнувшая, казалось, из ниоткуда. Внезапно и так страшно. — Я ждал тебя и даже когда был уверен, что ты мертв, хранил верность! Я ни под кого не лег! Я все еще любил тебя и сходил с ума в одиночку, пока ты пропадал у черта на рогах — постигал архиважные секреты! Да пошел бы ты!

Блэйк уже не говорил ни слова. Молчал. А ничего и не потребовалось: адепт, грохнув дверью, вылетел на улицу, и единственное, что выдавало его присутствие — этот нежный запах ландыша и грозы, что все еще держался в тесном домике.

Ифрит устало прикрыл глаза. Потер кончиками пальцев виски, борясь с внезапно нахлынувшей головной болью. Слова все еще звучали в сознании, наваливаясь очередной непосильной проблемой. Ему легче было убить человека, чем понять сейчас Аскеля, но он понимал. Понимал и не кидался следом, оправдываясь и вымаливая прощение за свою якобы сволочную натуру.

Единственное, что грело душу — осознание того, что парень не сбежит, а будет все так же болтаться рядом, под его присмотром.

— Я буду ждать, — прошептал чародей, прикрывая глаза цвета расплавленного серебра. — Я не позволю тебе так безбожно дурить.

И ночь, как пророчествовал Вихт, была очень длинной.

Ведь стоило адепту выйти за порог, как дома проснулись.

========== Глава двадцать вторая: «Незабываемая ночь» ==========

«Развеянный по ветру

Пепел презрения,

В чем наше спасение?

Кругом только пыль руин.

Не остановить игру

Темного гения,

Рабов поколения

И темная ночь за ним»

Esse, «Это зря»

Аскель не сдержал слез. Плевать ему было на то, что он двадцатипятилетний чародей, который прошел за несколько лет огонь и воду, пережил ужасы, вселяющие в душу животный страх, и сломался в тот момент, когда был в полной безопасности под крышей старого дома. Он, проклиная самого себя, вылетел из хибарки, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась древесная труха, а косые стены дрогнули. Выбежал на снег, кутаясь в плащик, промчался через все селение, не видя и не слыша ничего, и лишь тогда, когда последний домик остался за спиной, чернея в ночи кривым уродом, упал на колени. С легким порывом морозного ветра сотни острых, как иглы, снежинок удалили в бледное лицо, растаяли, скатываясь по коже. У него не было сил крушить все вокруг, выплескивая злость. Ему лишь хотелось забыть собственное имя и вместе с ним то, что он наговорил, управляемый чем-то потусторонним. Он не ненавидел его. Испытывал нечто более сильное, более страшное. Он ненавидел самого себя, испытывая к себе же лютое отвращение.

Он запутался, окончательно сбился с пути, не выдержал того, что давило уже далеко не первый день. Желание выпить, ревность, усталость и частые бои, руки, покрытые кровью, ночные кошмары, страх за самого Ифрита — это добило его, напрочь вывело из себя столь чудовищным образом. Реввенкрофт не мог быть рядом круглые сутки. Не мог он ходить за ним по пятам, подставляя раз за разом плечо и не позволяя сходить с ума под гнетом обстоятельств. Он и свои проблемы с трудом разгребал, находясь на опасной грани…

Аскель просто не понимал этого. В сознании не укладывалась происходящая мешанина, и он поддался эмоциям, что бушевали в нем сокрушительной грозой. Попытался выпустить пар, так подло сорвавшись на единственном близком человеке, а теперь страдал еще больше, запутавшись в самом себе. Парень не знал, чего хочет: быть с похолодевшим наставником или одиноко брести вперед за заветной целью получить свободу, уже не понимая, нужна ли она ему вообще. Свобода, воля, былые привилегии и жизнь без нужды, поместья и золото, непринужденность. Зачем ему все это, когда коротать роскошную жизнь уже не с кем? Он знал, что такое свобода и воля. Принимал те ценные дары на протяжении пяти лет и в то же самое время сходил с ума, потому что был один. Его убивало одиночество. Он до смерти боялся очередной стычки, знал, что теперь Блэйк не придет.

Он наговорил наставнику слишком много. Знал, что не сможет к нему теперь подойти, а тот не сделает и шага навстречу, потому что никогда не прощал измен и обид. Был слишком высок для подобных вещей. Слишком горд. Да и нужен ли ему этот безродный мальчишка с болот, который все еще допускает ошибки и не имеет ни власти, ни связей, ни влияния? Зачем ему он, когда в мире есть еще те, кто гораздо более хороши, нежели бесфамильный парень, пришедший в чародейские ряды из Затонов безграмотным и тихим, как стоячая трясина? Парень проклинал себя.

Парень не мог успокоиться, и его плечи крупно вздрагивали от смертельной боли, что пожирала его изнутри, терзая душу.

Звезды горели ослепительно ярко, ночь была безмолвна и тиха, прекрасна, как агатовое ожерелье, украшенное сотнями бриллиантов. Но даже самая баснословная роскошь таила в себе нечто большее, чем спокойствие утерявшей голос ночи.

Дома проснулись.

Чары Иллюзиониста, некогда коснувшиеся этих земель, обрели под пологом мерцающего неба жизнь, подпитавшись адептовским отчаянием и страхом, его невыносимой душевной болью.

И голубой снег окрасился в рыжий. И Аскель, замерев всем телом, почуял тошнотворный запах — смесь обугливающейся человечины, болот и едкого дыма, выедающего глаза. Он, не веря, обернулся, и мертвенно-бледное лицо полыхнуло огнем, что бушевал, обнимая покосившиеся хибарки. Он обернулся, и черные тени вылетали из домов, бросаясь на землю и катаясь по ней, пытаясь сбить пламя. Эти незнакомые, искаженные болью и ужасом лица, дикий визг, поднимающийся до самых звезд, запах лютого страха и паническая дрожь. Парень почувствовал, как его колотит. Как во рту пересохло и вспотели ладони, а сердце забилось так часто, будто готово было выскочить из груди, оставляя после себя черную пустоту.

Тишине не суждено было царить над мертвым селением. Бесновались кони, и от криков закладывало уши, от ужаса из головы выбило все мысли и единственное, что он мог — сидеть в ворохе снега, оцепенев от страха, связавшего по рукам и ногам. Паника скручивала внутренности. Старые Затоны вновь горели перед его глазами, и в мыслях у него не было того, что болота остались за сотни верст, а сами мятежники стояли на восточной границе.

Он не умел сопротивляться иллюзорным чарам. Его уничтожали фокусы Иллюзиониста, разбивая и без того уничтоженный стержень, едва только не ломающийся пополам. Черные тени, объятые огнем, носились по снегу, роняя капли крови, кожа чернела, обугливаясь, и горели жарким пламенем одежды на живом теле. Запах болот, человечины и горящих волос, тряпок. Женский визг и мужской крик, безумное ржание лошадей и ни единой формулы в сознании, хотя сейчас он больше всего на свете хотел прекратить этот ужас и оказаться на другом краю мира, в безопасности. Нет, в эту ночь никто не спал, и только Вихт, в душе которого давно умерли все страхи, безмолвно наблюдал, как в снегу, скованный безумием и паническим ужасом, лежал седой парень. Огромный Оробас пробежал по улицам, оставляя глубокие следы. Схватив молодого чародея за край плащика, втащил его в первый попавшийся сарай, самодовольно убегая к хозяину. Его шерсть не горела в свете пожара, уши не раздражал визг и ржание коней. На улице было тихо и ясно.

Незабываема ночь…

Вихт не спешил бороться с чарами. Мартин не тратил силы, которые бережно копил в себе, чтобы сцепиться с Иллюзионистом в бою не на жизнь, а на смерть. Чародеи медленно сходили с ума, борясь с собственными страхами и безбожно им проигрывая. Чародеи едва не ломались, с трудом выдерживая воздействие магии.

В своем сне пресветлая госпожа Ратибор видела, как в княжеские покои ворвались вооруженные люди, чьи руки были по локоть в крови. Она, девушка шестнадцати лет, поражающая роскошью соломенного цвета волос, одетая в шелка и кружева, так мирно спала на пуховых перинках, видя воздушные приторные сны. Невинное дитя, выряженная наивная куколка со светлыми глазами — аккуратная, маленькая, чистая душой и телом. Наивно улыбающаяся обворожительной улыбкой. Так бесповоротно уничтоженная в одну только ночь теми, кто ворвался в ее комнату, приставляя нож к горлу и заставляя спустить вниз батистовые трусики.

Прочно загнанный в глубины сознания кошмар вырвался из клетки и вцепился в грудь, вырывая шматы мяса. Перед глазами — тот ужас. Стекающие по стройным ножкам багровые полосы, вонь потных немытых тех, отцова кровь на их оружии и золото в мешках, кои уже водружали на ворованных коней. Ее собственный крик, придушенный, отданный подушкам, дикий страх и раздирающая боль. У Доротеи были причины быть безумной. Сумасшествие княжны Доротеи де Фреи Ратибор было оправдано, и она, взмыленная, тяжело дышащая, мокрая насквозь, вскочила с пола, хватаясь за нож. По щекам упырицы градом катились слезы невинной шестнадцатилетней девушки. Она метнула клинок в стену, бессильно выругалась и свернулась клубком на полу.

Одинокая и никому не нужная.

Перед глазами молодого Алена стояла пасмурная ночь, где воздух дрожал от чудовищной силы взрывов, и обсидиан неба загорался пламенем от сотен заклинаний, сотрясающих землю. Десятки мчащихся неуловимыми тенями карателей, его Селеста на белоснежном коне, которую отбивали все дальше и дальше, напирая со всех сторон. Ржание сотенских коней, грохот амуниции, лязг мечей и страх, охвативший душу. Его ни с чем не сравнимое желание помочь девушке, ужасающая головная боль — реакция на безбожную перенагрузку и мастерство телепата-псионика, раскидывающего ингваровцев, как камни, попадающиеся под ногу. Круп белого коня теряется в черноте, голос черноволосой уже не слышен — он слился с ревом карателей и гулом магии, криками умирающих. Не видно уже и ее саму — хрупкую, практически беззащитную, когда на нее перла неутомимая Сотня Ингвара Виртанена.

Давен простонал сквозь сон, сжал пальцами ткань добротного лосиного кафтана. Он смотрел на поле битвы с высоты вышагивающего по окровавленной земле скелета, размахивающего оружием и втаптывающего южан в грязную пыль, равняя с грунтом. В его крови бушует адреналин, он, раскручивая цепной моргенштерн, не слыша слов собственного наставника, ничего не видя, ловко соскакивает с костей, скользя по отполированному телу грохочущего чудовища — оплота некромантского искусства. Прыгает вниз, сваливая одного за другим излюбленной игрушкой, танцует меж южанами, и становится невыносимо жарко от того сражения, как ряды противников вдруг редеют и перед ним появляется тот человек, лицо которого он будет помнить до скончания своих дней. Смуглая кожа, голубые глаза и короткие блондинистые волосы. Озлобленный взгляд и сокрушительная сила в руках немого искусника. Ощущение страха перед ним и завязавшийся бой, исход которого был бы весьма плачевным для юного Террановы, если бы не белоголовый Вулф…

Смуглый был быстрым и ловким, как змей. В несколько неуловимых прыжков настиг Давена, выбивая из руки оружие, сваливая его на землю и прижимая к сырой от крови земле, чтобы ловким движением вытащить до жути вычурный золоченый кинжал. Хантор по-настоящему почувствовал, что значит перегореть за секунду и за нее же увидеть перед глазами пронесшуюся жизнь. Ему был уже безразличен их скелет, созданный таким дьявольским трудом. Безразлична собственная голова, вообще все сражение, и он, не думая, кинулся вниз, отшвыривая немого южанина в грязь. Только и успел, что швырнуть парня назад, за спину, как получил удар в челюсть от стриженного, едва не теряя сознание после встречи с кастетом. Кровь поползла по губам, перед глазами почернело, но он не мог позволить себе сбавить темп и позволить противнику добраться до его глупого, показушного и задиристого смысла жизни. Устояв на ногах, он чертом кинулся, выхватывая легкий клинок и разрубая немого наискось, выпуская наружу органы. И только когда Каттар — смуглый командиришка южан — упал в густое месиво, когда его пальцы дернулись в последний раз, Вулф, теряя сознание, упал в руки Давена со сломанной челюстью, которую латали, скрывая под мощным фантомом, долгие месяцы, чтобы не испортить красоты изящного лица.

Молодой некромант, хватая губами воздух, вырвался из самого страшного кошмара, разбудив при том наставника. Наставник, в свою очередь, еще долго приходил в себя от увиденного в беспокойном сне. Чары Иллюзиониста насылали видения, в которых раз за разом умирал его упрямец с дурными манерами и паршивыми заскоками. Проснувшись, Хантор еще долго не мог сомкнуть глаз, убеждаясь в том, что его преемник жив и здоров.

Сумасшедшая ночь продолжалась.

Агнете казалось, что спала она сном покойницы, в котором нет места вереницам видений, кои цветными картинками пляшут перед глазами. Она чувствовала себя в полной безопасности, и еще бы не чувствовать, когда рядом, обнимая огромной теплой рукой, так привычно лежал Эгиль, нисколько не мешая громким храпом, едва ли не сотрясающим многострадальные стенки. И вправду: она лишь сомкнула глаза, как провалилась во тьме, лишенной запахов, звуков, ощущений. В той темноте не было ужасов, которые плыли перед взорами большинства мятежных колдунов этой ночью. В ней не было ничего, и когда она, услышав нечто такое, что уже не напоминало храпа сожителя, распахнула синеву больших глаз, не сдержала душераздирающего крика, что прозвенел над селением волной ужаса.

Не высокий Эгиль был рядом с ней. Не тот чернобородый полиморф, любящий ее до безумия, а темно-бурый медведь, ощеривший длинные желтые клыки. На нее смотрели налитые кровью черные глаза, в которых не было и крупицы человечности. С малиновой пасти капала на пыльный пол слюна, скрипели половицы под тяжестью мохнатого титана, что поднимался на задние лапы, готовый разодрать Кабренис одним ударом, окропив старые доски не только медвежьей слюной, но и сочными ручьями горячей крови огненно-рыжей целительницы.

Агнета безумно кричала, билась в истерике, и по щекам градом катились слезы страха и отчаяния. Они извивалась в руках Эгиля, который пытался ее успокоить, била кулачками в широкую грудь, отворачиваясь и пытаясь вырваться из медвежьих лап, чтобы спасти собственную жизнь от того чудовища, которым бесповоротно стал ее Эклунд. Она не боялась сражений и ужасов войны, прошла огонь и воду. Не боялась темноты и того, что могло притаиться под кроватью. Страшилась она крыс, сверкающих бусинками глазок, но могла вытерпеть и их, если то потребовалось бы ради прославленного анимага. Ее худшим кошмаром был проигрыш Эгиля в битве за сущность человека. Ее колотило от мысли, что мужчина станет медведем навсегда, и его ястребиные глаза потеряют в себе блеск интеллекта и души. Кабренис трясло. Кабренис рыдала в грудь бородатого чародея, покачивающего ее на руках, словно маленькую девочку. Чары Иллюзиониста все еще действовали, спеша развеяться лишь с первыми утренними сумерками.

Всю ночь не спал совсем еще юный Феллин, расположившийся в захудалом сараюшке. Он был здесь один, лежал в углу, зажмурившись и заткнув уши, но голос не утихал, а звучал будто в мозгу. Не помогала здесь магия и сложные заклинания, не спасала вера и в тысячи Богов. Мальчишка дрожал от ужаса. Мальчишка не помнил себя от жути, сковавшей душу, ибо всю ночь слышал тихий плач ребенка, звучавший отовсюду. Бесплотный грудничок хныкал, звучно всхлипывал, смолкал на пару минут, чтобы потом, когда Феллин относительно придет в себя, разреветься снова, пугая плачем в этой незабываемой ночи.

Вихт лежал на расстеленном плаще, опустив голову в шерсть Оробаса, и увлеченно рассматривал прекрасное звездное небо, тихонько напевая песню на языке первых северян. Кобальт лежал рядом, опустив голову на вытянутые лапы, и крепко спал, слушая песню, похожую на шелест разомлевших под жарким солнцем трав. Заклинатель Духов не вмешивался в действие чар Иллюзиониста, ровно как и Мартин, способный с ним побороться. Тысячелетнее порождение магии с лицом юноши, этот хрупкий и маленький чародей, орудующий смертоносными чарами, чувствовал легкость и спокойствие на душе, хотя небо раз за разом вздрагивало от воплей, возносящихся до звезд и теряющихся во мраке черных агатов. У Вихта не было страхов. Он не боялся ничего и не видел полыхающих домов, стоящих перед глазами Аскеля, не чуял запаха горелого мяса и жженых волос. Он не слышал рыка бурого медведя и не дрожал, сталкиваясь с налитым кровью взглядом. Не слышал древний и младенческого плача, от которого так страдал Феллин.

Не спал и Блэйк. И без того убитый их с адептом ссорой, нагруженный тяжелыми мыслями, спящий в последнее время так плохо и поверхностно, унимал дрожь в пальцах, ведь в сне, в который провалился лишь ненадолго, видел спивающегося парня. Видел, как тот, опустошая одну бутылку за другой, собственноручно убивал себя, отравляя молодой организм страшными дозами алкоголя и опиума. Он видел, как Хильдебраннд, едва передвигая ноги, встал на низенький табуретик, что стоял аккурат под потолком, с которого висела, зловеще качаясь, петля. Он не колебался. Надев удавку на шею, утерев рукавом слезы, бегущие из потухших болотных глаз, выбил табурет из-под ног, повиснув мертвым грузом. Лишь повздрагивал некоторое время, слабо перебирая ногами, и те вскоре повисли плетьми, лишь чуть-чуть не касаясь пыльного пола. И потом, в кромешной тьме, он увидел самого себя. Татуированное тело, практически безграничные возможности, бушующий в нем огонь, готовый пролиться тяжелыми волнами на этот мир, оставляя после себя лишь пепел и матовые огарки. Его руки вспыхивают, но он не чувствует жара. Он весь горит, объятый огнем, сам ставший им, но ощущает лишь морозящий нутро холод. Черные одежды, туманный остров вне времен и миров. Десятки не знающих покоя скильфов, что клубятся, словно едкий дым. Он — скильф. Бесформенный сгусток, повелевающий пламенем, глаза которого сменили расплавленное серебро на инфернальный нефрит.

Чародеи сходили с ума.

Чародеи пережили незабываемую ночь, встретившись лицом к лицу с собственными страхами, и были подкошены проделками Лихой Тройки Ингвара Виртанена. Лишь Вихт не печалился, бодро держась на Оробасе, который сменил Кобальта.

Аскель не подошел к Ифриту. Не приблизился и на шаг, почти столкнувшись с ним утром, которое стало для всех слишком ранним. Он не сказал ни слова, был смертельно бледен, и пролегли под потухшими покрасневшими от ночных слез глазами черные тени пережитого вновь ужаса. О, если бы Блэйк только знал, что за видение постигло адепта, заставив в очередной раз пережить смерть тех, кто вырастил его из крохи в восемнадцатилетнего юношу. Если бы он мог знать о том, что сделал с ним Иллюзионист, то наплевал бы на собственную обиду, растоптал бы ее, равняя с землей, и протянул бы руку.

Но пока он не видел ничего, кроме закатившего истерику парня, который сбился с пути и должен был сам понять, что один в поле не воин, что никто не сделает для него столько, сколько мог он — эгоист и последняя сволочь.

Несказанные слова калечили жизнь страшнее, чем произнесенные вслух.

Мятежники, оседлав коней, двинули на Восток, едва лишь посерело нахмурившееся небо.

Оставалось лишь преодолеть пределы и совершить, казалось, невозможное, чтобы исполнить предначертанное и вернуть свободу.

***

В мрачной зале было до жути тихо. Не было здесь света и благородного мрамора, сияющего золота и роскоши убранств. Не пахло изысканными яствами и выдержанным вином, не слышна была музыка и радостный, поддетый легким алкоголем смех подданных. В замке царили мрак и безмолвие, страх и железная дисциплина, и Ингвар, сидя на безвкусном каменном и холодном троне, буравил тяжелым взглядом противоположную стену. Рядом, облаченная в шелк цвета ляпис-лазури, стояла, опустив миниатюрную ручку с заточенными коготками на угловатое плечо монарха, Нерейд из блестящей династии Альциона. Женщина, вызывающая восхищенные вздохи безупречной внешностью, была единственной советницей императора, исполняя в то же время роль той самой единственной любовницы. Чародейка знала, где найти пропуск в жизнь, и, на удивление верно прислушиваясь к интуиции и здравому смыслу, сразу же примкнула к Ингвару, позволив делать с собой все, что заблагорассудится Виртанену в любое время дня и ночи.

Меж тем Ингвар был мрачнее тучи. Он и без того всегда казался холоднее камня, бесчувственнее скалы, а теперь и вовсе стал лютым, как страшная пурга, бушующая за окнами на землях мятежного Севера. Его изумительная Сотня несла страшные потери от какой-то жалкой группки чародеев, среди которых, по последним слухам, бродил и сам Вихт — живая легенда, по доброй воле примкнувшая к последней шантрапе.

Знал также монарх и о том, кто командует восставшими, проворачивая одну успешную операцию за другой без потерь. О том, кто вернулся на Север, ему сообщил Хорст Йенсен, понесший потери, но вскоре исправивший собственное положение, положив очередной отрядец беглецов, скрывающихся во мраке лесов и грязи захудалых городишек. Теперь даже Нерейд знала, кто вернулся спустя пять лет, в течение которых считался мертвым. Знала, что вел на Восток чародеев ни кто иной, как Блэйк Реввенкрофт, которого она ненавидела всеми фибрами своей гнилой душонки.

В двери без стука и поклонов, занимающих время, вошел осанистый каратель, облаченный в черные доспехи с выгравированным на нем ястребом, глаза которого сияли чистым золотом. Капитан Сотни, сняв с головы тяжелый шлем, увенчанный ястребиными перьями, не тянул времени.

— Мятежники перешли границу, мой повелитель, — прозвучал в зале, отражаясь от холодных камней и ударяя в мозг, ровный и чистый голос мужчины тридцати девяти лет. — Шестьдесят семь чистокровных колдунов и девчонка с луком. Разведчик не рискнул вступать с ними в схватку. Они набирают силу.

Нерейд крепче сжала жесткое плечо, сатанея. Ее выводили из себя любые вести о Блэйке, которому она искренне желала смерти, после того, как он не принял ее к себе и променял на безродного деревенского мальчишку — этого низкого, бледного, безликого паренька, что и рядом не стоял с ней: женщиной могущественной, красивой и образованной, созданной для того, чтобы жить в шелках и золоте. Вести же о том, что Ифрит добивается успехов, валя сотенцев, точно сшибая носком сапога блеклый цветочек, доводили ее до крайнего бешенства.

— Мой император, это уже слишком! — в сердцах произнесла чародейка, всплескивая холеными ручками, унизанными роскошью сияющих колец. — Прикажите выслать войско! Подпускать их к Кантаре — безумие, а ведь совсем скоро они настигнут предместья Эдельсберга! Послушайте же!

Ингвар нахмурил кустистые брови, потер пальцами с крупными костяшками переносицу, устало прикрывая темные глаза. Его и самого напрягала сложившаяся обстановка. Напрягала и щекотала нервы перспективами, ведь в то время, как мятежники под предводительством Блэйка шли вперед, его каратели умирали один за другим. Их стало меньше на три сотни! Что будет с ними теперь, когда число восставших неумолимо росло? Что ждет его самого, занявшего заветный трон около полутора лет назад таким трудом?

— Привести его, — прозвучал суровый бас в зале, от которого становилось не по себе. Ингвар не назвал имени того, кого следовало ввести в эти стены. Черный командир понял, кого хотел видеть монарх, и уже через несколько минут раскрыл двери перед молоденькой и хрупкой девушкой, тело которой еще вчера занял самый изобретательный из Лихой Тройки.

Нерейд растянула густо накрашенные губы в торжествующей улыбке. Виртанен не проявлял и тени эмоций, но ожидания грели душу. Перед ним, забравшись в юное тельце, стоял Иллюзионист, заглядывающий в глаза бесчувственной мертвой синевой.

— Ты знаешь, что делать, — произнес монарх, сжимая руками, напоминающими лапы хищной птицы, подлокотники. — Убей столько, сколько сможешь. Не щади никого.

Девушка учтиво кивнула головой и спешно выбежала из залы, почти не касаясь туфельками холодного пола. Двери закрылись, и они остались втроем: безотказная любовница, император и черный командир, выжидающий приказа.

— Он пойдет один, — уточнил Ингвар. — Собирай людей и двигай к Эдельсбергу. Встреть нашего лидера со всей учтивостью, Сверр… Пора бы этому выродку прищемить хвост.

Сверр лишь ухмыльнулся и, чеканя шаг, скрылся.

Душа Нерейд ликовала.

Откуда ей было знать, чем обернется ее ненависть к восставшему ренегату?

========== Глава двадцать третья: «Золотая птица» ==========

Очередной городок, плевок человечества на бескрайней карте Объединенной Империи, встретил их чародеями востока, кои, не колеблясь, присягнули черному лидеру, на котором вот уже больше недели не было лица. Колдуны осмелели, выходили из убежищ на свет, рискуя головой, но и знали также, что в ифритовых рядах себя можно чувствовать увереннее, будучи убежденными в том, что завтрашний день для них, в принципе, настанет с большей вероятностью. Число мятежников росло, увеличивалось все чаще, и к ним со временем примыкала уже не какая-нибудь скромная пара-тройка, а порой и дюжина искусников, готовых помочь в том непростом сражении.

Тени страха исчезли с лица тех, кто провел незабываемую ночь под прекрасным звездным небом, едва не тронувшись умом. Каждый, взглянувший страхам в лицо, окреп, понимая, что в последнюю очередь беспокоился далеко не о себе. Жалость и трепетность к собственной персоне не оборачивалась теперь ничем хорошим. Сплоченность, командность, дисциплина и выдержка делали свое дело, как и обещал в свое время Реввенкрофт, вставший во главе мятежного войска, насчитывающего тогда лишь жалкую горстку измотанных и не имеющих цели ребят. Теперь у них был план и оружие на всякого всадника Сотни. Была сила, уверенность и понимание собственного значения в каждой операции, что неизменно успешно заканчивалась.

Возможности Мартина Бергера достигли апогея, и он, казалось, даже верхом теперь ездил бодрее, охотнее, но что-то иное виделось в его мудрых глазах. Псионик и телепат, мастер телекинеза, иллюзий и архисложных фокусов знал, чем закончится начатое дело, но упорно молчал, делая вид, что и примерно себе не может представить исхода битвы. Порой, он раздавал призрачные советы братьям по оружию, иногда шутил, держался в компании, когда предоставлялась возможность собраться за столом для непринужденных бесед, отвлекающих от царящего вокруг ужаса, однако ночью он менялся. Мартина мучили предчувствия и ясные картинки, мелькающие перед глазами во вполне четких и осознанных видениях. Он не был онейромантом, не предсказывал по снам. Видения приходили к нему наяву, подсказывая будущее. И Мартин не боялся.

Бергер, прекрасно понимая, что ждет и мятежников, и его самого, не горевал. Хмурился под покровом ночи, оставшись один, но неизменно находил в себе силы быть в приподнятом настроении на людях. К слову, ему не приходилось столь сильно утруждаться для этого, ведь он знал: скоро ему выпадет шанс заставить чародеев ликовать и плакать от счастья. В нем бушевали силы. Магия стремилась наружу, но приятной внешности зрелый мужчина тихонько уговаривал ее подождать еще немножко. Прикрывал глаза и улыбался, ибо та безоговорочно ему подчинялась, притихая и готовясь проявиться во всей красе, когда придет время.

Повеселела и Агнета, почти забыв о пережитом ужасе. Вновь втайне от лидера спивалась Доротея, не видя причин горевать. Лишь иногда упрекал себя в старом ранении Вулфа Давен Терранова, не отходящий теперь от наставника ни на шаг, всячески пытаясь его ублажить. Блэйк был особо молчалив и скрытен, не срывался на окружающих, держал злобу в себе, но и среди мятежников появлялся все реже, обсуждая с ними проблемы насущные. Прекрасно понимающий, в чем причина жутких выражений и без того жутковатого лица, Вихт охотно подставлял плечо колдуну, сам выведывая обстановку и докладывая положение предводителю. Заклинатель Духов пользовался здесь особым уважением и почетом, Ифрит, вопреки своей сущности, безоговорочно ему доверял, готовый дать под опеку и жизнь после того, как существо с лицом юноши поведало ему о том, что спасти собственную душу — дело нехитрое и обреченное на головокружительный успех.

И если Блэйк казался хмурым и нелюдимым, то Аскель и вовсе потерял последние признаки жизни в осунувшемся и посеревшем лице. Потухли некогда сияющие глаза, пролегли под ними страшные тени, а улыбка бесследно исчезла с чуть полных губ. Он был похож на безутешного призрака, что тенью жизни ходил в мятежных рядах, безоговорочно исполняя приказы, которые ему теперь отдавал только Вихт. Он не противился воле лидера, теперь уже просто лидера — без господ и притяжательных местоимений. Отрешенно выполнял поручения, пару раз уходя с разведкой вперед с неприметным Феллином или Давеном и возвращался целым и невредимым. Лишь душа была порвана в клочья силой собственной импульсивности и несдержанности, кои лишь недавно стали присущи его от природы тихой и покорной натуре.

Он сожалел. Он пустыми глазами иногда улавливал спину Блэйка и провожал его взглядом. Видел бледное лицо с парой маленьких родинок под левым глазом, видел роскошь заплетенных в низкий хвост волос и жесткие тонкие губы, беззвучно двигающиеся, что-то изредка произнося. Он смотрел на совершенно другого человека: того, кто командовал, отдавал приказы, выполнял самую тяжелую работу, без сомнений, справляясь с ней, но уже не показывал своей мягкости, глубоко запертой в темной душе. Блэйк как и раньше не улыбался, не шутил. В его взгляде стоял пугающий холод, сковывающий толстым слоем льда нутро. Перед ним был бездушный король зимы, в груди которого вместо горячего бьющегося сердца был лишь матовый огарок. Кусок угля, что не блестел даже под самым ярким солнцем.

Ифрит был жестоким, и теперь это было так отчетливо видно, ведь все познается в сравнении. Нужно было видеть, как он казнил схваченного карателя, что умолял его оставить жизнь. Нужно было видеть тот лед в серебристых глазах, когда чародей и последнего слова ингваровцу не дал, одним ударом прервав его существование, снеся к чертям голову и окрасив быструю смерть алыми брызгами пульсирующей из разрубленных артерий кровью. В нем уже не было ни радости, ни жалости, ни ненависти или любви. Только обещание, которое он поклялся выполнить. Как только этот путь окончится, он попросту уйдет, не сказав ни слова. Просто потому, что он был Блэйком — тем, кто был холоднее полярной зимы и кто растаял однажды лишь потому, что с ним поделился жизнью юный адепт, принимающий его таким, какой он есть.

Они честно заплатили за постоялый двор и накинули добрую долю золотишка за сохранение конспирации. Могли себе позволить ночлег, могли обеспечить коней теплыми стойлами и добротным кормом, ибо даже Мракобес — это угольное чудовище с паскудным норовом, показало широкие кости, обтянутые вороной шкурой. На каждом заборе, у каждого публичного места висели пугающего вида портретики Доротеи и Эгиля, Аскеля и Агнеты. Была нацарапана и девчонка с луком, выглядящая довольно забавно, и весьма правдоподобное скуластое лицо лидера, за голову которого была назначена головокружительная сумма, от одного оглашения коей темнело перед глазами. Сумма, к слову, Блэйку льстила. Он и не думал, что стоит для кого-то так дорого, что если распродать все его былые поместья и замок в придачу — не укупишь.

В постоялом дворе в кои-то веки не пахло алкоголем и тайно пронесенным опиумом. Ифрит и сам сидел в шумной компании, все еще присматривая за парнем, на которого страшно было смотреть. Аскель был серым, как пасмурный день, как волосы — светлый пепел перегоревших надежд. Он, расположившись напротив стены, раз за разом пускал в бревна нож, кратко свистящий в воздухе и глухо вгрызающийся в твердое волокно, застревая в нем. По жесту руки кусок железа вновь влетал в пальцы шершавой рукояткой и кидался назад, чтобы вновь протаранить лезвием брус. И так — весь вечер. Гулкое «стук», повторяющееся и весьма надоедающее, если посвятить прослушиванию и созерцанию не час и не два.

Хильдебраннд уже ни о чем не думал. Бесцельно калечил стену ножом, оттачивая и без того безупречный навык, и в голове не возникало даже хрупкой мысли о выпивке, ибо та его и сгубила. Страдая зависимостью, он так грубо сорвался на наставника, выкрикивая в лицо калечащие душу слова. Ответил ему за все сделанное грязью, когда должен был хотя бы приличия ради скромно поблагодарить за десятки раз спасенную жизнь. Он молчал. Теперь держал язык за зубами и больше всего боялся подойти к чародею. У него были на то причины.

Два варианта. Третьего не дано. Либо Блэйк, переступая гордость, простит его, принимая назад, либо, что более вероятно, пошлет куда подальше с лаконичным «Думать нужно было, парень. Думать головой, а не чесать языком». И то лаконичное было бы святой правдой, которую следует выбить на камне — потомкам в назидание. Дурная голова и острый язык сгубили не одного человека, растоптав их надежды и мечты ногами без тени сожалений.

Нож вонзился в стену, задрожал, стих. Вновь зашевелился, расшатывая волокно, и вернулся в хозяйскую руку, чувствуя ее мягкое тепло. Меж тем хозяину однообразная игра наскучила. Он, обойдя спящих Кобальта и Оробаса, миновав Рагну, что пожирала его глазами, не заметив взгляда Ифрита, зашагал наверх, мечтая исчезнуть навсегда. Ступени тихо проскрипели под его ногами, а черная птаха — маленькая, незаметная, не чета излюбленным реввенкрофтским воронам, уже сидела на его окне, притаившись во мраке. После незабываемой ночи чародей не оставлял парня без надзора. Даже сейчас он смотрел на него, вошедшего в комнату, глазами наколдованной птички, похожей на кардинала, что наблюдала за парнем черными блестящими бусинками и не источала и слабейшей эманации, обещая быть незамеченной. Хильдебраннд не заметил бы ее, будь она гарпией. Он уже ничего не видел, спеша к кровати и утирая потухшие глаза.

Ему было двадцать пять лет. Он был мужчиной, и сейчас так подло рушил сказки о том, что они не плачут. Не мог сдержать слез, бегущих по щекам, рухнул лицом в подушку, сжимая пальцами грубую ткань, и мечтал прекратить все то, что на него внезапно обрушилось. Его плечи крупно и часто вздрагивали, на постели оставался влажный след. О, если бы повернуть время вспять и вовремя замолчать, не позволяя своей дурости быть озвученной вслух. О, если бы сейчас Блэйк сжалился над ним и пришел, даже не принимая его назад, а лишь давая шанс на искупление вины! Он бы отдал так много, чтобы к нему вернуться… Наконец понял, что кроме него, сволочи и эгоиста по собственным словам, ему уже никто не нужен. Ифрит был для него первым и последним. Будет первым и последним так или иначе, ведь он уже никогда не примет кого-то другого. Попросту не поверит словам возможного избранника, не сможет доверить ему жизнь, никогда не расскажет, кто он и откуда пришел. Его душа открылась тому, кого он поначалу боялся и ненавидел. Она и сейчас была открыта для колдуна, которому перевалило за сотню.

Черная птаха, напоминающая кардинала, смотрела смышлеными глазками-бусинками на рыдающего в подушки чародея — того, кто мог убить человека, практически не задумываясь. Тот, кто смотрел через те умные глазки, мрачнел все больше, но тем не менее не поднимался с места, а все так же наблюдал и за адептом, и за мятежниками. Парень лишь теперь начинал понимать свою вину, и Блэйк зла на него не держал, но был уверен, что тот урок должен как следует отпечататься в молодом сознании. Он всегда так обходился с ним — преподавал жестко и непоколебимо, действенно. Аскель не забыл магии, которой его обучили, не должен потерять в памяти и это. Собственные просчеты нельзя упускать.

Реввенкрофт признавал свою жестокость, но и с объятиями не шел. Еще не время. В конце-концов, он помнил обиды. Его оскорбляли те слова.

«Иметь от души и с чувством, пудря мозги, — вспоминал чародей, складывая на груди руки по старой привычке. — Плевать на никчемную безродность и начать пользоваться ей лишь тогда, когда из сельской швали вырастет молодой аристократишка… Что же, парень, шутить ты так и не научился. Попридержал бы язык — не лил бы слезы, запершись в комнате. Не сходил бы с ума, угасая на глазах, а лежал бы под боком и молол чепуху просто потому, что ощущал спокойствие. Я не провоцировал тебя, не давал повода для истерик. Молчал, когда, может, хотел, ровно как и ты, оторваться и выпустить пар. О, мой дорогой, не знаешь ты, что значит моя ненависть. Не знаешь, насколько она страшна, и повода ее познать у тебя не будет. Ты придешь сам. Ты все осознаешь, до тебя, наконец, дойдет, что я не держу на тебя зла, не таю обиды, а прощаю, потому что понимаю чуточку больше. Потому что знаю, мой юный Моррен, мой юный безбожник, убийца и садист, война ломает человека и более скотским образом».

Чародеи медленно расходились, отправляясь спать. Блэйк ушел в числе последних, испытывая очень противоречивые эмоции, и ночь обещала быть спокойной, тихой, словно Седое в штиль под ясным небом. Однако не всем обещаниям суждено было сбыться. Мракобес уже чуял магию, сходя с ума в стойле, и Мартин, проснувшись в холодном поту, заканчивал приготовления. Он знал, на что идет.

Они все знали, на что идут…

***

Мартин в последний раз проверил амулеты и талисманы, размял руки, щелкнул пальцами, прикрывая карие глаза, в которых огоньками горели отблески пляшущих свечей. Несмотря на то, что он знал исход боя, был спокоен и собран. Его не колотила дрожь, не сводила с ума паника, он не чувствовал страха и не ощущал в себе сомнений. Лишь проверив магические штучки, стабилизирующие его, чтобы не умереть от колдовского истощения, заправил рубашку и туже затянул на бедрах ремень, крепче зашнуровал короткие сапоги и бросил взгляд на кусок пергамента, на котором чернели строки, написанные его рукой. На аккуратно заправленной постели лежала записка и латунный медальон с вправленным в него зеленым камнем — кошачьим глазом. Стоит его надеть, и любая иллюзия развеется и потеряет силу.

Мартин Бергер шел на верную смерть.

Он неслышно прикрыл дверь в занятую им комнату, беззвучно спустился вниз, минуя спящих глубокой ночью чародеев. Прошагав через нижнее помещение, натянул воротник, закрывая горло, и оглянулся назад, удостоверяясь в том, что его никто не заметил. Так то и было. Даже волки не повели ухом, проводив его спокойным взглядом янтарных глаз, горящих во мраке. Чародей покинул постоялый двор. Снег весело хрустел под ногами, подбадривая, но ему была безразлична поддержка колючих невест-снежинок. Ему вообще было без разницы, и он вышагивал за пределы города, уже чувствуя того, кто, определенно, хотел настичь цель в самом трактире, прихватив не только его жизнь, но и души большей части мятежников.

Бергер быстро проходил одну улицу за другой, миновал темные переулки и готов был выйти за городские ворота, как почувствовал всплеск знакомой эманации. Ускорившись, вышел за пределы города, сливаясь с чернотой пасмурной ночи, но замер, когда его окликнул голос, напоминающий шелест трав. Он обернулся, остановившись. Встретился темным взглядом со светлыми глазами Вихта, сидящего верхом на Кобальте.

— Не пытайся меня остановить, — твердо произнес темноволосый чародей, идущий на верную смерть. — Я все решил. Я сравняю Иллюзиониста с землей, заплатив достойную цену. Вихт, не смей.

— Тебя, мой друг, никто и не останавливает, — точно пропел Заклинатель.

— Тогда зачем ты здесь? — непонимающе вопрошал самоубийца, недоверчиво поглядывая на юношу с тысячью прожитых лет за плечами.

Кобальт в несколько шагов настиг его, и Вихт протянул маленькую ладонь, на которой поблескивала затейливая побрякушка с камушком, от которого за версту разило магией. Темноволосый понятия не имел, что это. Юноша и не собирался таить.

— Держи эту штучку при себе, — кисло подняла уголок пухлых губ живая легенда. — Я знаю, что живым ты не вернешься. Это мой тебе скромный подарок. После смерти ты обретешь покой, мой друг. Обретешь заслуженный покой и не станешь безутешным духом, что не найдет пристанища ни на небе, ни на земле. Я счастлив преподнести тебе свой амулет. Ты потрясающий, Мартин. Мое тебе уважение за эту жертвенность и благородство. За смерть ради общего блага — красивую и достойную вечных легенд.

Бергер благодарно кивнул, сжав в ладони вихтов амулет. Пожал его маленькую руку, которая утонула в его руке — большой и холодной. Он ушел, не оборачиваясь, а Заклинатель провожал его светлым взглядом, отдавая честь славному воину, который не пожалел жизни, спасая сестер и братьев по оружию.

Чародеи спали. Спал и ночной город, а по убранным полям, занесенным снегом, ехала на низеньком коне взрослая женщина, которая еще недавно была хрупкой девочкой. Иллюзионист часто менял тела, вытягивая из них молодость и силы, и теперь готов был сразиться с мятежником — безумцем, что пришел один и остановился перед ним, не дрожа от страха и не бросаясь назад, пытаясь спастись бегством.

Всадник Лихой Троицы Ингвара Виртанена спрыгнул в снег, шлепая по крупу коня, что, повинуясь, тут же пошел рысью подальше от пустыря, над которым витал, посвистывая, слабый морозный ветер. Женщина, в которой он сидел, не останавливала Мартина, который за всю свою жизнь ни разу не поднял руки на представительницу нежного пола. Колдун знал — перед ним тотальное зло, воспользовавшееся чьим-то телом, которое уже не спасти. Он щелкнул пальцами, разминая их, спокойно выдохнул.

— Самоубийца, — дико прозвучал на женских губах хрипящий голос, который мог принадлежать лишь истинному чудовищу.

— И я рад встрече, — ответил Бергер. Его карие глаза вспыхнули мертвым молочно-белым светом.

Тот сокрушительный импульс, что поднял на воздух землю, определенно, стер бы в одночасье целую улицу. Страшная волна по воле псионика сотрясла атмосферу, загудела, ломая виски, и, не промахиваясь, ударила Иллюзиониста, отлетевшего вместе с комьями земли. Куски грунта тяжелыми глыбами упали на женское тело, едва ли не сплющивая его, но тут же взлетели до черноты пасмурного неба, и из-под завала вихрем вылетела ингвароская элита, раскинувшая руки в стороны.

Перед глазами Мартина высились нескончаемые зеркальные коридоры — начищенные отражающие поверхности, в которых застыла тьма и лишь изредка мелькал его собственный силуэт, безошибочно идущий вперед. Зеркала кружили и путали. Из них с оглушительным звоном вылетали призраки прошлого в лице его погибших знакомых, осколки заточенными бритвами резали воздух, впиваясь в тело чародея, но тот, силой мысли ломающий тела тех, кто на него шел, пробирался к фокуснику, скрывающемуся где-то средь нескончаемых коридоров, отражающих ночь.

Он не разбирал, кто на него набрасывался. Дети ли, женщины ли — не важно. Псионик, не думая, и некогда любимую согнул пополам, ломая все кости разом, швырнул ее о зеркала, и сверкающая волна хлынула под его ноги осколками прошлого. Его не пугали эти трюки. Он имел с ними дело всю жизнь и смело рушил препятствия, будь то тупик или очередной знакомый, погибший десятки лет назад.

Мартин не сжалился над призраком Годрика Бланка, которого убили более чем за год до настоящих времен на его глазах. Не поколебили железной воли его мольбы помочь, когда он истекал кровью и хватался за жизнь слабеющими руками. Не заставили его задержаться слезы адептки, которую он любил, как родную дочь. Ее забрала война, полыхнувшая на границах Юга и Севера вот уже шесть лет назад. Бергера нельзя было обмануть. Лишь ненадолго сбить со следа.

Но только на пару мгновений.

Ему быстро надоели эти выходки. Осточертело блуждание по кругу, когда можно было закончить все быстрее, не позволяя Иллюзионисту ввести себя в заблуждение и сбежать к постоялому двору, чтобы перебить спящих колдунов, как слепых новорожденных котят. Чародей сжал волю в кулак, остановился на месте, концентрируясь и хватая Силу за хвост. Всадник Лихой Тройки знал, на что идет, но не представлял, чем закончится его путешествие. В отличие от мятежника.

Он был готов. Его амулеты и артефакты, раздобытые чудом, полыхнули белым, как и его глаза сейчас, светом, задрожали на теле, начали биться, как птицы в сетях, стремящиеся на волю. Очередная волна, призванная колдуном, явилась, казалось, из ниоткуда. Она взвыла, из крохотного комка разрослась сферой, что таранила непробиваемыми боками потрясающей силы фокус Иллюзиониста, разбивая зеркала в море сияющих осколков, ручьями обтекающих Мартина, полностью отдавшего себя магии. И сверхъестественная стихия приняла его дар, дав, в свою очередь, свою крупицу, которой было достаточно для того, чтобы преодолеть пределы и исполнить предначертанное. Море осколков зашумело громогласными волнами, засияло роскошью бриллиантов, расступилось перед тем, кто шел на ингварова посланника чистой Силой, несущей свет и проливающей его на поле битвы. В сиянии осколков стоял перед ним почти ставосьмидесятилетний чародей, приручивший магию, словно прекрасную вольную птицу. Приказал он той птице сравнять фокусника с землей, прежде выбив из него душу.

И птица послушалась.

Птица, торжествующе закричав и взмахнув золотом огромных крыльев, подняла неумолимо стареющее тело женщины над землей, сжав ее горло когтистой лапой, увенчанной изогнутой шпорой. Крылатое создание смотрело янтарем глаз в самое нутро всадника — черное, как бездна Великого Океана. Ингваровец все еще боролся. Из последних сил сопротивлялся бешеному воздействию, читая заклинания и ставя барьеры, а те рушились со звоном один за другим, пропуская золото горячего света.

Мартин уже не был человеком. Мартин был сосудом для магии, что сейчас исполняла его последнюю волю и преодолевала пределы, добираясь до самого ценного, до самого оберегаемого — сознания. Барьеры со звоном рушились, не выдерживая натиска чистой магии, льющейся золоченой лавой из жерла всемогущего вулкана. Сияющая птица крепче сжимала горло старухи, всматриваясь янтарем огромного глаза в черное нутро. Старуха хрипела голосом чудовища, теряя силы.

Последний барьер рухнул. Хрип перешел в вой.

На белоснежном поле, в море искрящихся миллионами солнц осколков, стоял свои последние мгновения Мартин Бергер, озаренный роскошью прекрасного сияния. Огромная золотая птица, раскинув в черном небе крылья, топила в свете изничтоженную землю, горя во имя приручившего ее чародея, вознесшего руки к пасмурной громаде. Пылающее небесным светилом создание, магия в чистом виде, выжигала мозг рухляди, превращая ее сознание в пепел. Иллюзионист повис в когтистой лапе, вдруг смолкнув, и тело древней старухи прахом осыпалось вниз, обнажая бесформенную тень, что таяла, как снег под теплыми лучами первого и по-настоящему весеннего солнца. Ингварова элита мешалась с мраком ночи, лохмотьями распадаясь и вливаясь в ночь, а птица медленно ложилась на землю, накрывая золотом крыльев мертвое тело чародея, сжимающего в ладони вихтов амулет.

Его огромное сердце больше не билось. Веки накрыли вновь карие радужки мудрых глаз, в которых стояло тепло бескрайней души, полной благородства и отваги.

Мартин сразил Иллюзиониста ценой собственной жизни, ни секунды не колеблясь и не сожалея о своем выборе. Он бы и снова пошел на это, да только надобности уже не было. Он быстро остывал.

На белоснежном поле лежало тело темноволосого чародея, сжимающего в ледяной руке подарок Заклинателя. Его душа, как и обещал Вихт, обрела покой, отправившись туда, где больше не нужно рисковать и бояться за завтрашний день. Он обрел то, чего заслуживал, принеся в жертву самого себя.

Он обрел вечность и отдал жизнь за тех, кто готов был отдать все ради него.

Вскоре свет золота остыл, растаял в утренних сумерках. Бесследно исчез и океан острых осколков, сияющих даже в безлунной ночи. С неба посыпался редкий пушистый снег, укрывающий изрытую магией землю, ложился он на белое лицо Мартина, уже не тая и не скатываясь по коже влажными дорожками.

Чародей отдал одну собственную жизнь за шестьдесят чужих. Нет, он не сожалел.

Он был счастлив, что от руки Иллюзиониста больше никто не пострадает.

Никогда.

========== Глава двадцать четвертая: «Цена просчета» ==========

Блэйк имел привычку вставать раньше всех, и сегодня, едва только чернота зимнего неба подернулась пепельной сенью ранних утренних сумерек, распахнул глаза, поднимаясь с постели даже раньше, чем ранняя птаха Аскель, находящийся сейчас в совсем другой комнате. Тот, впрочем, в последнее время везде опаздывал и никогда не вставал в установленное время. Его все чаще будили, заставляя собираться и седлать коней. Он, спускаясь вниз, наивно полагал, что Искру запрягала дотошная Рагна. Он ошибался. Ифрит невидимой рукой заботился о нем, по возможности опекая и справляясь с амуницией рыжей кобылки до того, как заспанный, взъерошенный и бледный, точно смерть, молодой человек спускался, одеваясь на ходу, вниз.

Сонный, злой от нескончаемых недосыпов он, собрав волосы и спрятав вязь татуировок на теле под одеждой, первым покинул свою комнату и спустился вниз, все еще приходя в себя. Ранние подъемы тяжело давались ему, но были в то же время необходимостью. Лидер был уверен, что первый мятежник проснется как минимум через полчаса, а выйдет и того позже, однако ошибался. По лестнице легкой поступью спускался низенький человек, уже одетый и основательно собранный, излюбленным образом заплетенный. Человек, одетый в уголь и малахит, сел напротив лидера, и в его глазах почему-то не было ни лукавства, ни ехидства. Не поднимал он уголки губ, усмехаясь, не язвил. Был тревожным, хотя, казалось, не должен был. Блэйк перемены заметил, проводя в последнее время много часов в его обществе. Не удержался бы от вопроса, но Вихт заговорил первым, и тишина наполнилась тихим голосом, что дремучим лесом зазвучал на постоялом дворе.

— Думаю, тебе следует это увидеть, — произнес он, протягивая чародею аккуратно сложенный листок бумаги, расписанный наклонным почерком, и медальон со вправленным кошачьим глазом, что подозрительно напоминал цветом болотную зелень.

Черный развернул пожелтевший кусок пергамента, спешно забегал взглядом по ровным строчкам, холодея внутри. «…Я не желаю рисковать неповинными жизнями и оправляюсь один. Если вы читаете мои слова, то, вероятно, я уже мертв…» Объяснения, короткое завещание, предназначенный молодому Хильдебраннду артефакт, позволяющие не реагировать на воздействие иллюзорных чар, что так страшно на него давили, сводя с ума. Подпись в конце записки, в дополнение — короткая просьба. Блэйк поднял глаза на Заклинателя, не произносил ни слова. Был словно ледяной водой облит и ждал слов от легенды, которая наверняка уже кое-что знала, раз поднялась в такую рань, успев побывать в комнате Бергера.

— Он погиб этой ночью, — не стал тянуть Вихт. — Пошел на бой с Иллюзионистом и сравнял его с землей ценой собственной жизни. Мартин изначально знал, на что идет. Он прекрасно понимал, что не переживет этой битвы, но отправился, не втягивая в это дело посторонних. Нам ничего не остается, кроме как исполнить его последнюю волю и пойти дальше, благодаря его за то, что он сделал.

— А ты ведь видел его, — прищурился Ифрит, — видел его, когда он уходил, но не попытался остановить.

В глазах черно-малахитового полыхнула искорка, и вернулось к этому красивому юному лицу былое ехидство. Нет, он не стал бы подтрунивать над погибшим, потому что проникся к нему нескончаемым уважением. Посмеивался над колдуном, который сам себе противоречил.

— Дорогой мой друг, — прошелестели поднебесные травы и холодный ручей чище слез ребенка, — а если бы тебя попытались остановить в тот момент, ты бы сам остановился, прислушиваясь к чужому мнению? То-то же. Он понимал, чего хочет и на что решается. Мартин не колебался. Это был его выбор, его воля, и никто из нас не имеет права думать вместо него. То, что уже произошло, остается неизменным, и никакая магия не повернет время вспять, спасая этого чудесного человека с бескрайней душой и огромным сердцем, полным благородства и отваги. Он был недостаточно силен для Иллюзиониста, и потому отдал свое тело чистой магии, которая пришла и сделала дело за него, воспользовавшись им, как сосудом… Что же, поднимай наших. Объясни им, что произошло, и трогай к реке. Проводим его достойным образом. Ты и сам знаешь, что он достоин хотя бы того, чтобы его последняя воля была исполнена теми, за кого он без колебаний отдал собственную жизнь.

Через час мятежные чародеи, рассевшись по коням и тронув с постоялого двора, молча побрели к быстротечной реке Скеллен, что никогда не замерзала. Восточный климат был мягче, уже не чувствовалось в этих местах северных морозов, и не приходилось тонуть в завалах снега, которые стояли по колено. Пасмурное хмурое утро, вмиг пришедшие в себя после сна колдуны, не проронившие после известия и слова. Мрачная процессия, бредущая за всадником на вороном коне, что был доволен триумфом, но в то же время казался мрачнее тучи, понимая, что потерял гениального мастера телекинеза и телепатии. Это была, безусловно, страшная потеря для восставших магов, однако нужно было знать, каким ужасом для людей Ингвара и его самого обернулась смерть, казалось, непобедимого Иллюзиониста, который наводил панический страх на карателей одним своим утробным голосом, звучавшим будто из свернутого в трубу ржавого железа. Вихт уже ждал их. Сидел на прибитом к берегу стволе рухнувшего когда-то дерева и смотрел светлыми глазами в белую чистую даль, превратившуюся в пепел под пасмурным небом угасающей зимы. Что-то чуть слышно напевал на забытом всеми языке северян.

Тело чародея было с головой накрыто его же плащом, на котором темнели капли засохшей крови и блестели крупицы разбитых зеркал. Было безмолвно. Мертво. Не колебал редкий прибрежный камыш морозный ветер, не слышно было гомона проснувшегося после тихой ночи городишки. Молчали и сами чародеи, полукругом выстраиваясь вокруг мрачной картины: опустившие головы огромные волки, внезапно поникший Заклинатель, которого еще не видели серьезным, и окоченевшее тело Мартина, лежащее в чистейшем снегу.

Блэйк мягко тронул бока Мракобеса, заставил его пройти ближе, и лишь потом, развернувшись к притихшим мятежникам, достал из кармана бережно свернутый кусок пергамента, считая должным зачитать последние слова Мартина, отдавшего за них жизнь.

Колдуны слушали. Женщины не сдерживали слез, катящихся по бледным щекам, но и не голосили, причитая, а провожали Бергера, будучи безмерно благодарными ему за сохраненные жизни. И собственные, и тех, что принадлежали их близким людям.

«Я многим обязан вам, до сих пор благодарен за то, что имею честь погибнуть в честном бою на воле, а не в сырой холодной темнице смертью цепной собаки, — гласили наклонные строки, озвучиваемые низким бархатным голосом черного лидера, возвышающегося над собравшимися. — Я не желаю рисковать неповинными жизнями и оправляюсь один по душу Иллюзиониста, и если вы читаете мои слова, то, вероятно, я уже мертв и лежу где-то рядом, ибо уверен, что вы найдете немного времени исполнить мою последнюю просьбу. Пишу эти слова, но мои руки не дрожат от страха перед ликом ингваровских элит. Я иду, не колеблясь, не сомневаясь в правильности своего выбора, хотя понимаю, чего мне будет стоить победа над всадником Сотни. Этот бой — мое последнее желание при жизни, моя последняя мечта, которую я намерен исполнить. Мне нечего оставить после себя для вас, ибо карманы мои пусты, а шея не ломится от золота и камней, но амулет завещаю Аскелю Хильдебраннду, адепту Блэйка Реввенкрофта, потому что знаю, как тяжело ему приходится в последнее время, все чаще сталкиваясь с фокусами подобных поверженному, если у меня все получится, Иллюзионисту. Остальным же дарую еще один день, который вы, мои братья и сестры по оружию и искусству, сможете прожить без страха. Об одном лишь прошу: тело мое спустите по быстротечному Скеллену и не поминайте злым словом. Милые дамы пусть перестанут плакать. Я не хочу, чтобы они грустили лишний раз. Желаю, чтобы улыбались, ведь они прекрасны, как весеннее солнце. Надеюсь, у вас все получится, и вскоре трон займет достойный монарх. Я видел во снах свободу и Вечный Огонь. Я верю. Удачи и сил вам, дорогие господа. Да прибудут с вами Боги. Мартин Бергер».

И хотя погибший хотел, чтобы женщины улыбались, те в голос рыдали, и плач сливался в холодящую душу симфонию. Мужчины молчали, смотрели в серое небо, с которого сыпался снег, накрывая темный плащ, лежавший на теле покойного. Аскель держал в руке немудреный медальон со вправленным кошачьи глазом, что полностью повторял цвет его взора, и тихо благодарил чародея за столь щедрый дар, в котором он так нуждался все это время.

Эгиль вызвался помочь. Они с Блэйком, будучи одними из самых крепких среди представителей сильного пола, опустили окоченевшее тяжелое тело Мартина в узенькую лодочку, вновь накрывая его плащом. Это белое под зимним небом лицо выражало лишь спокойствие и умиротворение, кроткое счастье, навсегда застывшее в плавных чертах после исполненной мечты. В крепко сжатой ладони все еще лежал вихтов артефакт, успокоивший его душу, и присутствующие провожали его взглядами, а их сердца обливались кровью.

Кобальт и Оробас, переглянувшись янтарями глаз, подняли морды к серости пасмурного утра и затянули терзающую душу песню, уходящую ввысь печальным воем. Женщины рыдали, не сдерживая слез и не жалея голоса, мужчины упорно молчали, сжав зубы, и лодочка, оттолкнувшись от берега, заскользила по быстротечному Скеллену, разрезая белым носом гладь ледяной воды. Тетива была спущена, и стрела, свистнув, вонзилась в мертвое тело. Мартин загорелся. Мартин уходил в последний путь.

Ни один из присутствующих не сдвинулся с места до тех пор, пока маленькая полыхающая лодчонка не скрылась за мутным горизонтом, теряя изящные очертания плавных линий. Не тронули бока коней, не заспешили в путь, пока не простояли некоторое время под серыми небесами, с которых сыпались хлопья мягких снежинок. Они провожали Мартина взглядами, отдавали ему честь и почитали молчанием, уже не нарушаемым ничем, кроме редкого храпа коней и сдержанных всхлипываний прекрасных дам.

Блэйк и сам долго смотрел за горизонт, сидя на вороном исполине, что вел себя тихо, опустив к заснеженной земле умную голову. Волки Вихта молчали, улегшись на земле, и их хозяин разделял с мятежными чародеями траур, лишая свое лицо ехидности и таинственных улыбок, шельмоватых искорок, танцующих так часто в светлых глазах.

И тогда, когда рыжая подвижная точка, идущая по течению Скеллена, пропала, присутствующие тронули лошадей, медленно двигаясь за Ифритом. Траурная процессия, надев капюшоны и меховые шапки, брела по белой земле, тихонько направляясь обратно в город, чтобы собрать вещи и отправиться в очередной путь, ведущий в Эдельсберг, от которого до Кантары останется лишь чуть более недели резвого темпа.

Иллюзионист был повержен, превратился в горстку пепла, которую снес с белого поля ветерок глубокой темной ночи. Тело Мартина уносило резвое течение, шумящее чистыми морозными водами. Каратель и Дух все еще стояли по правое плечо Ингвара, но сам монарх уже почувствовал неуверенность и закрадывающиеся в душу опасения. Шестьдесят колдунов наносили ему больший урон, чем былые две тысячи. Шестьюдесятью колдунами управлял не страх, а цель добраться до заветного ключа, что откроет ларец, в котором была надежно скрыта их священная свобода.

С неба неслышно сыпался снег. Траур закрался в чародейские души, и еще несколько дней колдуны практически не говорили, все еще не пришедшие в себя после такого потрясения.

Они не ликовали, одержав головокружительную победу.

По-настоящему был счастлив только Мартин, обретший покой, ведь его заветная мечта исполнилась, и от рук Иллюзиониста уже не могла погибнуть ни единая живая душа.

***

Они все еще были по разные стороны баррикад. Не разговаривали друг с другом уже более двух недель, не сталкиваясь даже взглядами, и продолжали делать вид, что так было всегда.

Блэйк был мрачен и молчалив, хотя не стал пасмурнее после смерти Мартина, приняв его выбор, тем самым проявляя к его чародейской персоне максимальное уважение. О гибели Бергера не вспоминали, оставив эту утрату за плечами. Женщины, исполняя его волю, улыбались чаще, и особенно красивой была улыбка Агнеты, чье лицо обрамляла рыжая грива, похожая на горячий закат. Тем временем Аскель признаков жизни не подавал совсем, так ч