КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402983 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171502
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Зверев: Хаос (СИ) (Фэнтези)

думал крайняя книга, но похоже будет еще и не одна

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
RATIBOR про Красницкий: Сборник "Сотник" [4 книги] (Боевая фантастика)

Продолжение серии "Отрок"...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ван хее: Стихи (Поэзия)

Жаль, что перевод дословный, без попытки создать рифму.
Нельзя так стихи переводить. Нельзя!
Вот так надо стихи переводить:
Олесь Бердник
МОЛИТВА ТАЙНОМУ ДУХУ ПРАОТЦА

Понад світами погляду і слуху,
Над царствами і світла, й темноти —
Прийди до нас, преславний Отче Духу,
Прийди до нас і серце освяти.

Під громи зла, в годину надзвичайну,
Коли душа не зна, куди іти,
Зійди до нас, преславний Отче Тайни,
Зійди до нас, і думу освяти.

Відкрий нам Браму, де злагода дише,
Дозволь ступить на райдужні мости!
Прийди до нас, преславний Отче Тиші,
Прийди до нас, і Дух наш освяти.

Мой перевод:

Над миром взгляда и над миром слуха,
Над царством света, царством темноты —
Приди к нам, о преславный Отче Духа,
Приди к нам и сердца нам освяти.

Под громы зла, в тот час необычайный,
Когда душа не ведает пути,
Сойди к нам, о преславный Отче Тайны,
Сойди к нам, наши мысли освяти.

Открой Врата нам, где согласье дышит,
Позволь ступить на яркие мосты!
Приди к нам, о преславный Отче Тиши,
Приди к нам, наши Души освяти.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Stribog73 про Бабин: Распад (Современная проза)

Саша Бабин молодой еще человек, но рассказ очень мне понравился. Жаль, что нашел пока только один его рассказ.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Балтер: До свидания, мальчики! (Советская классическая проза)

Почитайте, ребята. Очень хорошая и грустная история!

P.S. Грустная для тех, кому уже за сорок.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Любопытная про Быкова: Любовь попаданки (Любовная фантастика)

Вот и хорошо , что книга заблокирована.
Ранее уже была под названием Маша и любовь.
Какие то скучные розовые «сопли». То, хочу, люблю одного, то любовь закончилась, люблю пришельца, но не дам ему.. Долго, очень уныло и тоскливо , совершенно не интересно.. Как будто ГГ лет 13-14..Глупые герои, глупые ситуации.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про Сидоров: Проводник (СИ) (Альтернативная история)

Книга понравилась. Стиль изложения, тонкий юмор, всё на высоте. Можно было бы сюжет развить в сериал, всяческих точек бифуркации в истории великое множество. С удовольствием почитал бы возможное продолжение. Автору респект.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
загрузка...

Иголка в стоге сена (СИ) (fb2)

- Иголка в стоге сена (СИ) (а.с. Приключения боярина Бутурлина-1) 2.04 Мб, 596с. (скачать fb2) - Владимир Зарвин

Настройки текста:



Владимир Зарвин ИГОЛКА В СТОГЕ СЕНА

Часть первая. КРОВЬ НА СНЕГУ

Глава 1

Над Кенигсбергским замком шел снег. Природа, всегда щедрая в декабре на снегопады, не поскупилась и на сей раз, заботливо укрыв чистейшей белой пеленой каменные строения древней крепости. Словно желая смягчить мрачноватую воинственность замковых стен, она украсила их нарядными белыми оторочками, а на грозные башни нахлобучила смешные гномьи колпаки.

В таком виде твердыня Тевтонского Ордена, смотрелась более приветливо, чем обычно, и во всем ее облике проступала некая праздничная торжественность. Но отнюдь не праздничное настроение вызывала чистота выпавшего снега у сурового, сгорбленного старца, примостившегося в главной башне замка, у натопленного камина.

Великий Магистр Тевтонского Ордена, Ханс фон Тиффен, не любил снегопады. Когда-то, в далекой юности, эфемерный танец снежинок навевал и на него мечты, даря радостное ожидание чуда. Но шли годы, и с их неумолимым бегом менялась душа фон Тиффена — оруженосца, рыцаря, магистра.

Зачерствев в битвах и борьбе за власть, она утратила способность радоваться простым вещам, и теперь мелькание снежинок за окнами замка, лишь раздражало старика, навевая на него тоску по ушедшей молодости.

Еще фон Тиффен не любил пронзительного зимнего ветра, заставлявшего ныть старые раны и превращавшего порой его жизнь в многодневную, изматывающую пытку.

Особую неприязнь у него вызывал ветер с востока. Порывистый и сердитый, он напоминал магистру о той силе, которую он ненавидел больше всего на свете. Ненавидел и страшился, ожидая, что когда-нибудь она придет сюда, чтобы обратить в пыль его труды и труды его предшественников.

На востоке лежала Русь. Давно, когда она еще не была единым целым и разделялась на множество племен, Русь не грозила Тевтонскому Братству. Отдельных князей, враждовавших между собой, Орден бил поодиночке, без труда захватывая их уделы.

Кусок за куском отбирал он у Руси ее владения, воздвигал на отвоеванных землях крепости и замки. Города Копорье, Юрьев, Псков предал он мечу в своем неумолимом продвижении на восток.

Но враг умел учиться на ошибках. Русские князья, еще недавно пускавшие друг другу кровь в междоусобных войнах, стали все чаще объединяться для борьбы против Ордена и наносить поражение Тевтонскому Братству. После битвы на Чудском Озере Орден был вынужден вовсе отказаться от притязания на земли северной Руси.

Русь не остановилась на достигнутом успехе. Потомки Александра, побившего Орденскую рать, объединили вокруг Москвы окрестные земли и создали мощное государство, вплотную придвинувшееся к границам самого Ордена. Фон Тиффен знал: недалек день, когда московиты захотят припомнить Ордену старые обиды и ступят на его земли.

Хорошо, что пока у Руси столько врагов! С востока ее терзают набегами татарские ханы, с юга грозят Османские турки. На севере собирает силы Швеция, вознамерившаяся отнять у славян балтийское побережье. Вольно или невольно все они помогают Ордену, не давая Московии собирать силы у западных границ.

Но что будет, если Русь замирится с восточными соседями, а Швеция так и не решится вступить в войну за Прибалтийские земли? Мысль эта неотступно преследовала старого Магистра, лишая его отдыха и сна.

Сегодня ветер, как назло, дул с востока, навевая на Магистра мрачное настроение. Ах, как хотелось ему выступить с оружием в руках против ненавистной Руси! Огнем и мечом истреблять схизматиков, расчищая дорогу Истинной Вере и победоносной Германской Нации!

Но сил для войны у Ордена пока недостаточно, да и вассальная зависимость от Польской Короны лишает его свободы действий. Уже полвека без ее разрешения Орден не может вступать в войны, а равно и заключать союзы с другими державами!

Лишь война между Польшей и Москвой могла развязать руки Тевтонскому Братству, и старый Магистр мечтал о ней, как о манне небесной. Польшу, правда, он ненавидел ничуть не меньше, чем Московию, но последнюю считал более опасным врагом и для ее уничтожения готов был встать даже под польские знамена…

Будучи главой подвассальной Польше державы, фон Тиффен часто ездил в Краков, ко двору Короля Яна Альбрехта. Уверяя Польского Владыку в преданности Ордену, Магистр не раз заводил с ним речь о необходимости для Польши первой нанести удар восточному соседу. Не жалея черных красок, изображал он Московию главным врагом королевства, прибежищем ереси и язычества.

Но Ян Альбрехт оставил предложения Магистра без ответа. Главными врагами Польши он считал турок, подступавших к его южным рубежам. Что до Руси, то Ян Альбрехт видел в ней возможного союзника в борьбе с Османами и делал все, чтобы привлечь ее к этой борьбе.

Впрочем, даже если восточный сосед откажет королевству в помощи, лучше будет сохранить с ним добрые отношения. Кто знает, сколько сил от Польши потребует война на юге? Не придется ли Короне, сдерживая там натиск сарацин, лишать защиты восточные рубежи?

Ян Альбрехт прекрасно понимал, что в этом случае лучше иметь под боком дружественное государство, чем врага, жаждущего отмщения. И ради мира на востоке он готов был забыть на время о старом яблоке раздора между Московией и Польшей — Южной Руси. Посему Король запретил фон Тиффену даже в разговорах касаться темы войны с московитами.

Однако старый тевтонец не сложил оружия. Видя, что Король глух к его увещеваниям, он удалился в Кенигсберг и стал тайно искать других союзников в борьбе с Московией. В первую очередь тех, кто уже сейчас готов был поднять против нее оружие…

…Два века назад отрядом немецких рыцарей в Прибалтике был основан орден Меченосцев, ставивший своей задачей войну с язычеством и распространение Истинной Веры. Немногочисленный вначале, он быстро рос за счет прибывавших из Германии волонтеров и вскоре силой оружия прибрал к рукам всю Ливонскую землю.

Дальнейшему его продвижению на восток воспрепятствовала языческая Жмудь, справиться с которой в одиночку у Ордена не хватало сил. Сознавая это, его глава обратился к Великому Магистру Братства с предложением объединить усилия обоих Орденов и выступать под единым стягом.

Предложение было принято, Орден Меченосцев отныне стал частью Ордена Девы Марии, а его главе был дарован титул Ландмайстера. Следуя общему плану, оба Ордена должны были очистить от язычества приморскую Жмудь и слиться на ее землях в единое государство.

Но Польша, заключив Унию с Литвой, перечеркнула все замыслы крестоносцев. Какое-то время Ливонский Орден еще сохранял за собой статус филиала Тевтонского Ордена, только длилось это недолго.

После Шестилетней Войны, поставившей Братство на грань выживания, он отделился от бывшего союзника и стал жить самостоятельной жизнью. Как ругали его тогда высшие чины Братства, какие проклятия слали ливонцам, изменникам общего дела!

А ведь напрасно слали. Вовремя отделившись от Тевтонцев, Ливонский Орден избежал участи своего прусского соседа, угодившего в сети вынужденного вассалитета. Не подвластный Польше, он сохранил право вступать в дипломатические связи и военные альянсы с соседними державами. Вскоре он завел дружбу со Швецией, заинтересованной в союзнике на Балтийских берегах.

Дружба эта принесла ливонцам ощутимую пользу. У Ордена появились вместительные суда, для перевозки войск, полевая артиллерия, латы и клинки, выкованные из шведского железа. Окрепнув, Орден, на зависть тевтонским братьям, даже стал готовиться к войне с Московией за ее северные земли.

Ханс фон Тиффен пристально следил за событиями на ливонской границе, сознавая важность происходящего там и для Тевтонского Братства. Конечно, большая добыча в войне ливонцам не светит. Но если им удастся хотя бы немного потеснить московитов, миф о непобедимости Руси будет развеян.

К тому же, пример Ливонии подтолкнет к действиям других ненавистников Москвы. В пробитую немецким оружием брешь, возможно, захотят втиснуться шведы. А это уже начало большой войны. Войны, способной подорвать силы Московии, и, быть может, навсегда отбросить ее от прусских рубежей.

Война, столь желанная для Тевтонского Магистра, казалась решенным делом, когда события утратили предсказуемость. Кто-то из окружения Ландмайстера Ливонии убедил его, что Орден недостаточно силен, чтобы начинать войну без союзников.

Осторожный фон Плеттенберг приостановил подготовку к войне и направил послов ко дворам шведского и датского Королей с предложениями военного альянса. Но владыки Скандинавии повели себя эгоистично. Они согласились помочь Ордену лишь на том условии, что он отдаст им две трети отвоеванных у Руси земель!

Подобное предложение никак не устраивало Плеттенберга. Конечно, с союзниками нужно делиться, но оба Короля рассчитывали прибрать к рукам большую и лучшую часть добычи, а Ордену собирались оставить самый худой кусок.

Ландмайстер хотел добиться для Ордена более выгодных условий дележа, но Король Швеции, Эрик, и Дании — Олаф, не собирались уступать ни на йоту. В бесплодных переговорах прошло лето, а последовавшая за ним дождливая, холодная осень и вовсе поставила точку на планах быстрой войны.

Московия же сполна воспользовалась плодами сей вынужденной задержки. Все время, что глава Ливонии спорил с Королями, она усиливала свои рубежи. Словно грибы, выросли на русской земле дубовые детинцы и заставы с крепкими гарнизонами.

…Теперь, если Ливония и решится на вторжение, ее встретит иная, готовая к битвам, Русь. Тем паче, что наступление Ордену не удастся начать раньше весны, а за это время московиты много еще чего успеют сделать…

Мысль об этом приводила фон Тиффена в бешенство. Если бы не проклятая зависимость от Польши, он, ни минуты не колеблясь, выступил бы вместе с ливонцами против Москвы! Но, увы, сейчас он не мог оказывать военную помощь другим державам.

Приходилось помогать собратьям по оружию иными способами: тайно слать им денежные средства, направлять ко двору Ландмайстера Ливонии, военных советников, служивших в то же время фон Тиффену глазами и ушами на ливонской земле.

Один из таких посланцев как раз должен был вернуться в Кенигсберг с докладом о подготовке к войне. Ожидая его возвращения, старый Магистр нервно бродил по своей комнате, разминая худые, костлявые руки, иногда останавливался у окна, пытаясь сквозь шум вьюги расслышать стук подков на замковом мосту.

Потом в изнеможении он опускался в резное, похожее на трон кресло. Глядя на пылающие в камине поленья, нетерпеливо теребил бороду, белую, как идущий за окнами снег.

Он уже решил, что посланника сегодня ждать не стоит, когда дверь в комнату отворилась, и молодой секретарь с почтительным поклоном объявил:

— Великий Магистр, прибыл Командор Руперт!

— Пусть войдет, — произнес фон Тиффен, оторвавшись от своих раздумий.

Вошедший был высок и мускулист, как Геркулес, а широкий снежно-белый тевтонский плащ придавал еще больший объем его могучей фигуре. Лязгая шпорами, он приблизился к трону и опустился на одно колено, приветствуя главу Ордена.

— Какие новости, брат Руперт? — нетерпеливо вопросил фон Тиффен, знаком велев Командору подняться.

— Плохие, мой Магистр, — голос вошедшего звучал отстраненно и глухо, как у человека, привыкшего скрывать от других чувства, — московиты стягивают силы к ливонской границе.

Ими уже выстроены две крепости, способные выдержать длительную осаду. Ландмайстер Плеттенберг утверждает, что одними силами Ливонского Ордена взять их не удастся. Посему он решил повременить с весенним вторжением…

— Ох, уж этот Плеттенберг! — невесело усмехнулся фон Тиффен. — Вижу, он никогда не решится без нашей помощи начать войну с московитами.

— Большого зверя легче бить вдвоем, чем в одиночку, — одними уголками губ улыбнулся Руперт.

— Да, легче, — согласился Магистр, — и я отчасти разделяю опасения Плеттенберга. Московия ширится и набирает силы, а Ливонский Орден переживает не лучшие времена.

Начни ливонцы сейчас войну, московиты отбросят их от своих границ, и сами перейдут в наступление, а там, кто знает…

…Покоренные Орденом язычники на словах приняли крест, а сами ждут случая, чтобы ударить Ордену в спину. И если московиты ступят на земли Ливонии, такой шанс им представится.

Я не хуже тебя, мой добрый Руперт, знаю, что русского зверя нужно бить сообща, но у меня связаны руки. Раньше Орден подчинялся лишь Святейшему Папе, а теперь мы связаны вассальной зависимостью с Польским Престолом. И без разрешения Короля Яна Альбрехта мы не сможем начать войну, против схизматиков.

Если же мы разорвем позорный вассалитет, Польша сама объявит нам войну, и Орден окажется между молотом и наковальней: с запада — поляки, с востока — московиты. Такого натиска, брат Руперт, Ордену не выдержать.

Выступить против Схизмы мы можем лишь в союзе с Польшей. Но Ян Альбрехт предпочитает жить в мире с Московией, и пока он не изменит отношения к ней, мы не начнем войну.

Снег за окнами усилился, превратившись в непроницаемую молочно-белую пелену, скрывающую от глаз холмы и предзамковые укрепления. Фон Тиффен встал с трона и подошел к окошку, пристально вглядываясь в белую мглу, словно хотел разглядеть там, за снежной завесой, грядущее своего великого Ордена.

— Но мы можем помочь Польскому Королю изменить отношение к московитам, — словно продолжая недосказанную Магистром мысль, проронил Руперт.

Фон Тиффен обернулся к подчиненному с таким выражением на лице, словно ждал от него подобных слов.

— Ты, кажется, читаешь мои мысли, брат Руперт, — по-отечески ласково улыбнулся старый рыцарь, — что ж, я вижу в том знак свыше! То, что Господь вложил нам обоим в головы одну и ту же мысль, подтверждает ее верность.

Но мало видеть цель, нужно еще найти верный способ ее достижения. Скажи, мой добрый брат, каким способом ты собираешься раскрыть заблудшему Польскому Королю глаза на истину?

Мы ведь не раз уже пытались объяснить Владыкам Польши опасность дружеских отношений с варварской Московией, но всякий раз нас постигала неудача. Пути к взаимопониманию порой слишком долги и тернисты…

— Не стоит искать долгих путей там, где есть короткий путь, — с почтительным поклоном отчеканил Руперт, — если Государь Польши и союзные ему Литовские Владыки увидят звериный нрав схизматиков, они сами отрекутся от дружбы с ними. У меня на сей счет есть одна задумка, Великий Магистр…

Фон Тиффен поднял на своего воспитанника взгляд некогда серых, как оружейная сталь, но уже давно поблекших, обесцвеченных старостью глаз. Теперь, когда он все отчетливее слышал дыхание смерти, перед ним со всей серьезностью вставал вопрос о преемнике.

Конечно, решение о новом Магистре может принять лишь Капитул, а он главу Ордена выбирает из своих рядов. Поскольку Руперт фон Велль не является членом Капитула, кресло Магистра ему не светит.

А жаль! Именно такой вождь, как он, молодой и рьяный, с живым умом и пламенным сердцем способен влить новую кровь в дело дряхлеющего Тевтонского Братства.

Придя в Орден двадцатилетним оруженосцем, он за какие-то пару лет стал лучшим бойцом Ордена, а еще через год — лучшим командиром баниера. Не прошло и пяти лет, как на его плечи легла командорская цепь.

Но молодой рыцарь на этом не остановился. К изумлению видавших виды Тевтонских Братьев, он попросил Капитул назначить его Коронером Ордена, то есть, отдать ему под начало службу Орденской Разведки.

И Капитул ни разу не пожалел о его назначении на сей пост. Руперт безошибочно предугадывал планы врагов Ордена, раскрывая их замыслы, умел метко и неожиданно нанести ответный удар.

Сведения о недругах и союзниках Ордена, поставляемые им главам Братства, всегда были точны и своевременны, а предпринимаемые действия неизменно приносили успех Крестоносному Делу.

Если он что-то предлагал Орденскому начальству, то лишь продумав свои действия до мельчайших деталей. Но, несмотря на все его заслуги, надменные главы Капитула опасались вводить молодого рыцаря в свой круг. И фон Тиффен знал, почему.

Их страшила неуемная сила фон Велля, его способность подчинять своей воле, увлекать за собой других. Благодаря его трудам, служба разведки стала самым сильным и сплоченным подразделением Ордена. И окажись он членом Капитула, ничто бы не помешало Руперту заставить прочих глав Братства отдать ему трон Магистра.

Но и это еще не все! Презиравший бездействие и лень, он наверняка бы отстранил от власти старый Капитул и окружил себя молодыми, лично преданными ему людьми. Такая будущность едва ли устраивал нынешнюю верхушку Ордена. Посему она, как могла, препятствовала дальнейшему продвижению Командора по службе.

Фон Тиффен внутренне усмехнулся, подумав о том, как много пользы мог принести орденскому делу этот золотоволосый, сероглазый гигант, окажись он на посту Гроссмейстера.

Из него бы вышел настоящий крестоносный вождь, храбрый, как Ричард Львиное Сердце, но при этом наделенный гибким умом дипломата. Он мог, при необходимости, идти напролом и быть сдержанным, когда того требовали интересы Ордена. И за ним хотели следовать молодые Братья — рыцари и оруженосцы, видевшие в фон Велле своего грядущего вождя.

Бездетный фон Тиффен, испытывавший к Руперту подобие отцовских чувств, невольно залюбовался своим питомцем. Небывалая сила сквозила в каждом его движении, читалась в точеных чертах лица, обрамленного водопадом золотых волос, во взоре орлиных глаз, звучала в голосе, глухом, но грозном, как раскат далекого грома.

— Я весь обратился в слух, брат мой, — с улыбкой произнес старик, и его тусклые глаза на миг сверкнули былым, грозным огнем, — говори, в чем твоя задумка?

Глава 2

Отдернув меховой полог, Дмитрий выглянул из палатки. В глаза ударил яркий свет, а в ноздри — бодрящий морозный воздух декабрьского утра. Разыгравшаяся со вчерашнего вечера метель помешала путникам добраться до ближайшей пограничной крепости, и они решили заночевать под небом, раскинув в лесистой лощине теплые, подбитые мехом шатры. К утру буря улеглась, и на небе ярко светило солнце, золотя лучами искрящийся снег.

«При такой погоде за один переход дойдем до польской границы, — удовлетворенно подумал Дмитрий, — лишь бы к вечеру вновь не разыгралась буря!»

Молодой боярин Дмитрий Бутурлин со своим отрядом провожал до Границы с Польшей посла Короля Яна Альбрехта, князя Жигмонта Корибута, пребывавшего с дипломатической миссией при дворе Великого Московского Князя.

Собираясь начать войну против турок, Король хотел заручиться поддержкой сильного восточного соседа в борьбе с басурманами и направил ко двору Ивана Третьего доверенное лицо с предложением о совместных действиях.

Нельзя сказать, чтобы миссия прошла успешно. Князь московитов принял посла с надлежащей учтивостью, но в помощи Польше отказал, сославшись на необходимость защищать собственные южные рубежи от набегов татар.

Корибут знал истинную причину отказа. Она крылась в южнорусских землях, на которые давно уже положили глаз Великие Московские Князья.

Некогда эти земли, богатые хлебом и медом, были в равной степени желанны как для Московии, так и для Польши, но оставались для них обеих недосягаемыми, поскольку входили в состав Великого Княжества Литовского, изгнавшего отсюда татар.

После заключения Унии между Польшей и Литвой они стали все больше попадать под влияние Ягеллонской династии, а после смерти последнего литовского Князя, не оставившего потомства, и вовсе перешли в собственность Польской Короны.

Местное население, со времен Киевской Руси окрещенное в православие, плохо принимало пришельцев с запада, несущих чужую обрядность и отбиравших у них лучшие земли.

Польские Короли делали все, чтобы окатоличить этот край, даже уравнивали в правах с польской знатью местных князьков, согласившихся принять Римский Канон.

Но большая часть населения, помнившая старые вольности и упорная в своей вере, отказывалась служить Папскому Престолу и новым хозяевам земли. То там, то здесь вспыхивали бунты, охватывающие значительную часть страны, горели господские имения и ненавистные костелы.

Военные походы против мятежников не приносили Унии большого успеха. Разбитые отряды повстанцев вновь собирались в глухих лесах или Диком Поле и с утроенной яростью наносили удары в спину польским войскам, мстя за сожженные села, порубленных в бою и насаженных на кол собратьев. Впервые в истории Короны возникла сила, с коей она не могла сладить ни пряником, ни кнутом.

Этим пользовалась Московия, к коей тяготели духом православные повстанцы. Тайные посланники Московского Князя подбивали их на новые бунты, обещая, в случае большого восстания, военную помощь Москвы.

Однако, всерьез помогать восставшим Иван не спешил, ожидая, когда внутренние смуты и войны с турками ослабят Польское Королевство. Лишь когда истощенная битвами Польша утратит способность действенно бороться за свои владения, можно будет помочь собратьям по вере…

Дмитрий догадывался о мыслях, терзавших разум королевского посла. Без поддержки Москвы Польше трудно будет изгнать турок с южных рубежей Унии.

Чтобы собрать нужное количество воинов для решающей битвы, придется скликать Посполитое Рушение, призывая в поход не только молодую шляхту, но и старых ветеранов, давно отошедших от войн и тихо доживавших век в родовых имениях. На это уйдет немало времени, да и боеспособность войска, набранного таким способом, оставляет желать лучшего.

Можно, правда, перебросить на юг сильные, хорошо вооруженные гарнизоны померанских крепостей, но тогда придется оголить северные рубежи, чем не преминет воспользоваться Швеция, давно уже собирающая силы, чтобы отнять у Польши балтийское побережье. И еще Тевтонцы…

…Ни Корибут, ни его Король не верили в вассальную верность Ордена Крестоносцев. «Нельзя поворачиваться спиной к хищнику, даже если он лижет твои руки, — не раз вспоминал слова Яна Альбрехта Корибут, — ему понадобится лишь мгновение, чтобы вонзить клыки в твою шею!»

Да, если шведы высадятся на балтийском берегу Польши, Тевтонцы наверняка присоединятся к ним, забыв вассальные клятвы и союзнические обязательства.

Орден не забывал старых обид, а помнить ему было что. В последней войне с Польским Королевством он потерял все, что некогда составляло его могущество.

Польша отобрала у Ордена его западные владения — богатые Хелминскую и Михайловскую области, Гданьское Поморье, наконец, благополучное епископство Вармию. Был утрачен Орденом и его оплот — мощнейшая крепость Мариенбург, почти три века служившая столицей Тевтонскому рыцарству на польской земле.

Неизвестно, сколько бы еще земель и крепостей потерял Орден, если бы старый лис фон Герзе не принял унизительный для Крестоносного Братства Торуньский мир и не согласился принести вассальную клятву Польской Короне.

Это решение, едва не стоило Великому Гроссмейстеру его трона. Капитул воспротивился решению Магистра и даже попытался свергнуть того. Но, будучи опытным политиком, Герзе умел убеждать не согласных с его решениями. Кого — словами, кого — застенками и острой сталью. Собрав вокруг себя единомышленников, он подавил мятеж и заставил орденское большинство принять Торуньский Мир.

В данной ситуации это был единственно верный ход — лишь отказ от части владений и принятие вассальной зависимости, могли уберечь Орден от полного разгрома. И Орден спасся, перенеся свою столицу в Кенигсберг, склонил голову перед Польской Короной, хотя и тяжело дался такой поклон гордым тевтонским воителям.

Надев маску смирения, они затаили в душе черную злобу на Польшу и ее Владык, лишивших Орден былого величия. Под спудом внешней кротости тлел мстительный огонек, ждущий своего часа, чтобы вырваться на волю, обращая польские города и крепости в пепелища.

Сознавая это, Корибут придавал особое значение дружбе Унии с Великим Княжеством Московским. Сам литвин, потомок удельных Князей, служивших еще Витовту и вынужденно принявших католичество, Жигмонт понимал, что лишь совместными усилиями славянские государства смогут перекрыть дорогу на восток алчному германскому зверю.

Если бы не спор за южные земли, Московия давно бы заключила с Польшей военный союз против турок, и война с басурманами на юге не была бы так опасна для Королевства.

Корибут не мог простить себе неудачу в своей дипломатической миссии, но возможно ли было вообще склонить Московского Государя к совместным действиям в борьбе против Султаната?

Военная добыча, вероятная при разгроме турецких войск, не слишком интересовала Ивана Третьего, уверенного в том, что сражаться на сей раз придется не с цветом Османского воинства, а с ордами свирепых и стойких в бою, но, увы, бедных, янычар.

Отдать ему хотя бы часть южных земель в обмен на военную помощь Ян Альбрехт не согласился бы — он все еще надеялся своими силами укротить сей свободолюбивый край.

Едва ли кто-нибудь смог бы убедить Ивана Третьего в том, в чем так и не удалось убедить Корибуту. Но неудача щемящей занозой засела в сердце королевского посланника, привыкшего добиваться успеха на переговорах.

Она преследовала Жигмонта даже во сне, посему Князь проснулся в самом мрачном расположении духа. Жаровня с древесным углем, согревавшая ночью его пристанище, давно погасла, и сквозь меховой полог в шатер пробрался утренний мороз.

Жигмонт кликнул молодого московского боярина, сопровождавшего его до польской границы, но того в шатре не оказалось. Князь натянул сапоги, накинул на плечи тяжелую шубу с бобровым воротником и выглянул из шатра.

Разбуженные Дмитрием воины уже готовились выступать в путь: сворачивали шатры, чистили оружие, выводили из больших, утепленных палаток отдохнувших за ночь лошадей.

Их было всего тридцать человек: пятнадцать дворян — ленников Бутурлина и столько же шляхтичей Корибута, одетых и вооруженных по обычаям того времени.

Под теплыми зипунами и шубами у московитов скрывались кольчуги, а у поляков — стальные латы, напоминающие облегченную броню немецких рыцарей. Головы русичей покрывали плосковерхие мисюры и наплешники, шляхтичей — широкополые колпаки-капелины, ярко блестящие под лучами зимнего солнца.

Остальное вооружение у тех и у других было похожее. Короткие копья-сулицы, клевцы и топорки на поясах, привешенные к седлам или заброшенные на ремне за спину, круглые щиты. Были и различия: дворяне Бутурлина, все как один, ходили с кривыми татарскими саблями, поляки предпочитали им прямые мечи.

У самых метких воинов Корибута к седлам были приторочены дальнобойные самострелы, москвичи же довольствовались большими татарскими луками, к каждому из которых прилагалось по сотне оперенных стрел в расшитых бисером колчанах.

Запасы древесного угля для жаровен и сами жаровни сборный отряд вез на восьми вьючных лошадях вместе с пожитками и свернутыми шатрами.

Пока воины готовились к отъезду, Дмитрий тоже не терял зря времени. Жигмонт застал его за воинскими упражнениями. Раздетый, несмотря на мороз, до пояса, московит отрабатывал с двумя саблями технику боя, именовавшуюся на Руси Мельницей. Легкий пар шел от его разгоряченного тела, звонко свистели, описывая вокруг Дмитрия сияющие петли и круги, кривые сабельные клинки.

Приближаясь к Дмитрию со спины, Корибут невольно им залюбовался. Как и большинство литвинов, он не любил саблю, предпочитая ей тяжелый боевой топор или булаву, но то, что выделывал с саблями московит, казалось чудом.

Боярина окутывало серебристое, мерцающее сияние, гибельное для каждого, кто осмелился бы сейчас приблизиться к нему на длину клинка. Глядя на его искусство, Корибут невольно вспомнил легенду о рыцаре, отбивавшем мечом вражьи стрелы и капли дождя.

Боярин был невысок, но хорошо сложен и жилист, его мускулам, тугими комками перекатывавшимся под смуглой кожей, могли позавидовать многие шляхетские и боярские сыновья, проводившие больше времени на пирах, чем в военных упражнениях.

Не портили боярина и шрамы, густо покрывающие его ладное тело. За свои четверть века Дмитрий успел побывать не в одной битве, защищая рубежи Московии от татарских набегов, и каждая из них оставляла на нем свои следы.

У Корибута защемило сердце. Со спины Дмитрий был похож на его сына, погибшего два года назад в войне с Крымчаками. Такой же русоволосый, жилистый и гибкий, Вилько лихо рубился на саблях, метко пускал стрелы и слыл одним из лучших наездников в Великом Княжестве Литовском.

Но воинские умения не спасли его от смерти. Пущенная из засады стрела оборвала жизнь Вилько на двадцать третьем году. Он так и не успел жениться, подарить Жигмонту внуков. Все рвался в бой, боялся отстать от других…

…Сейчас ему было бы двадцать пять, совсем как Дмитрию.

— Бог в помощь, боярин! — окликнул Дмитрия со спины Корибут, — твое бы усердие всем, кто носит саблю, тогда, глядишь, мы и с турками бы управились, и со шведами сладили бы вмиг!

Узнав голос посла, Дмитрий стремительно обернулся к нему, на ходу перехватывая обе сабли в одну руку.

— Как спалось, Княже? — спросил он, поклонившись в пояс Корибуту.

— Скверно, боярин, — чувствуя к Дмитрию особое расположение, Жигмонт не скрывал от него своих чувств, — как может спать королевский слуга, не выполнивший поручение своего Государя?

— Быть может, Великий Князь еще изменит свое решение, — пожал плечами, Дмитрий.

Будучи доверенным лицом Московского Владыки, он присутствовал при его разговоре с послом и знал об отказе своего Государя в помощи Польше и Литве.

— Не думаю, — грустно вздохнул Корибут, — ваш Князь так же упрям, как и наш Король. Пока они оба претендуют на Южную Русь, им не договориться. А жаль, объединив наши силы, мы могли бы не бояться ни шведов, ни сарацин!

— Было же время, когда Московские Князья предлагали военный союз князьям Литовским, но те предпочли заключить унию с Польшей…

Дмитрий обтер торс снегом и накинул на плечи тулуп.

— Верно, — усмехнулся Корибут, — если помнишь, Московия тогда пыталась отнять у нас Смоленск и еще кое-какие земли. Трудновато было литвинам принять такую дружбу!

— Но ведь и ваш Великий князь Кейстут незадолго до того стоял с войсками под Москвой, — парировал, Дмитрий, — нам тоже было что вспомнить…

— И то верно, — без особой радости согласился Корибут, — много дров наломали наши предки, хватит разгребать и детям, и внукам!

— Видно, придется нам, Княже, браться за разбор завалов, — белозубо улыбнулся Бутурлин, — чтобы потомкам было меньше трудов!

Князь промолчал, по-доброму усмехнувшись. Молодой боярин, не по годам рассудительный и бойкий умом, нравился ему все больше. Несмотря на разницу в возрасте, Жигмонт с Дмитрием были во многом похожи и понимали друг друга с полуслова.

Конечно, Дмитрий не заменит ему сына, но будь он не московитом-схизматиком, а польским или литовским князем, лучшего зятя Корибут себе не пожелал бы. Бутурлины — род славный и древний, да и сам Дмитрий не уронит честь предков. Правда, красавцем его не назовешь: черты лица грубоваты, да и щеки побиты оспой, следы коей не в силах скрыть короткая молодая бородка.

Но серые глаза, быстрые и живые, светятся отвагой, а клинком он владеет лучше многих из польской знати. Не раз на привале шляхтичи, сопровождавшие Корибута, предлагали ему померяться силой на саблях. То были искусные, опытные рубаки, однако никому из них не удалось одолеть Бутурлина в поединке.

Неизменно побеждал он своих противников и в кулачном бою, до которого так охочи были московиты. Когда Корибут пребывал с посольством при дворе Ивана Третьего, Московский Князь развлекал его зрелищем рукопашных боев, в коих принимал участие и Бутурлин.

Еще тогда королевский посланник приметил молодого бойца, что, не выделяясь ростом и силой, за счет сноровки валил на спину настоящих богатырей.

«Хорошо, что он мне достался в попутчики, — с теплотой подумал о Дмитрии Корибут, — жаль только, что служим мы разным Государям!»

Расставшись на время со своим провожатым, Жигмонт направился к ближайшей палатке и, подойдя, постучал по ее стенке кнутовищем плети. Внутри послышался тихий шорох, и наружу показалось озабоченное лицо женщины лет сорока.

— Магда, разбуди Эвелину, да поторопись, мы скоро выступаем! — наказал он ей.

Пробормотав слова извинения, женщина вновь скрылась в палатке, а Корибут вернулся к себе в шатер, чтобы надеть доспехи и вооружиться.

Подобно большинству тогдашних воителей, он искусно владел многими видами оружия, но на войну и в дорогу брал с собой лишь то, к чему более всего лежала душа: тяжелый боевой топор, как правило, подвешенный в чехле к седлу, широкий прямой меч, и кинжал, носимые на поясе.

В Литве, в родовом замке Корибута, хранились рыцарские доспехи, предназначенные для войны, но в походе он предпочитал им гибкую русскую кольчугу, ладно облегавшую его большое, сильное тело. Надев броню и опоясавшись мечом, Жигмонт стал больше похож на московского боярина, чем на польского магната.

Впрочем, он никогда особо не пытался подражать высшей польской знати, не брил лица и не остригал волосы в кружок, как это зачастую делали шляхтичи Польши и Литвы.

Длинноволосый и широкобровый, с резкими чертами лица, пронзительно- голубыми глазами и окладистой русой бородой, он словно вобрал в себя мощь своего озерно-лесного края, встававшего неприступной стеной на пути иноземных захватчиков.

Когда он вновь покинул свой шатер, большая часть палаток уже была свернута и погружена на вьючных лошадей. Не разобранной оставалась лишь та, в которой почивала дочь Жигмонта — Эвелина. Видимо, ей не хотелось вставать, в такую рань, а воины Князя не решались беспокоить ее, ожидая, когда это сделает сам отец.

Жигмонт не раз жалел, что взял ее с собой на Москву: пятнадцатилетняя девчонка плохо переносила тяготы кочевой жизни, уставала от долгого пребывания в седле, легко простужалась и порой невыносимо капризничала.

Сам воспитанный в строгости, Князь пытался и детей держать в ежовых рукавицах, но после смерти жены Анны и гибели Вилько в нем что-то сломалось. Он заметно смягчился и стал позволять дочери вещи, какие ни за что не позволил бы раньше.

В минуты дерзости или неповиновения Эвелины у Жигмонта не раз возникало желание отрезвить ее оплеухой, но всякий раз, занося руку для удара, он видел внутренним взором большие, испуганные глаза Анны, чувствовал на себе укоризненный взгляд Вилько, и рука сама собой бессильно опускалась долу.

Нельзя сказать, чтобы Эвелина часто пользовалась этой слабостью отца, но порой она доводила его до белого каления. Вот и сейчас она задерживала весь отряд. Зачем Жигмонт дал взбал мошной девчонке уговорить себя взять ее в эту поездку? Теперь Князь сполна расплачивался за свою мягкотелость, и это пробуждало в его душе праведный гнев.

Эвелина заслуживала порядочной трепки, и Жигмонт решительно зашагал к ее шатру. Но он не успел пройти и трех шагов, как девушка, словно почувствовав намерения отца, выпорхнула из своей палатки легко и непринужденно, словно птичка. Следом из шатра показалась Магда, виноватое лицо которой свидетельствовало о том, каких усилий ей стоило разбудить юную госпожу.

— Я готова в дорогу, батюшка! — нараспев произнесла, Эвелина, сияя, как утреннее солнце. — Никогда не думала, что смогу так отоспаться в шатре!

Жигмонт хотел было излить на дочь переполнявшие его чувства, но при виде ее радости передумал. Гнев Князя иссяк, и он, отдав свите распоряжение разбирать шатер дочери, направился к своему, уже оседланному, коню.

Солнце стояло в зените, когда отряд тронулся в путь.

Гладкая, как скатерть, равнина, простиравшаяся на многие версты вокруг, казалась почти бескрайней, лишь на западе, куда двигались путники, у самого горизонта чернел холодный, бесприютный лес. Отряд миновал пределы Московского княжества и теперь двигался в сторону Польско-Литовского порубежья.

Там, за лесом, уже начинались ее владения с пограничной крепостью Кременец, где Дмитрий Бутурлин должен был расстаться со своими подопечными.

Его миссия подходила к концу, и молодой боярин уже подумывал о том, как, вернувшись в Москву, он закатит с друзьями молодецкую пирушку. Иначе и быть не могло. Строгий, но щедрый к вассалам, Московский Князь, наверняка, одарит его за добрую службу пригоршней золотых червонцев, на которые он закатит пир горой.

Хмельным зельем Дмитрий не злоупотреблял, памятуя о том, что вино — первый враг воинских доблестей, а одурманенный витязь легко становится добычей темных страстей, ведущих к гибели и бесчестию.

Но раз в году, на Рождество, он позволял себе опрокинуть пару-тройку кубков в компании тех, с кем ему не раз приходилось нестись в атаку, под градом вражьих стрел лезть на крепостные стены, рубиться спина к спине, по-братски делить вино, хлеб и невзгоды походной жизни.

Их было четверо друзей: рассудительно-сдержанный Бутурлин, весельчак и сорвиголова Федор Усов, силач Василий Булавин, легко гнувший пальцами пятаки, и самый юный в компании — семнадцатилетний Григорий Орешников, славившийся искусной игрой на гуслях, а еще более — вспыльчивым нравом.

Непримиримый ко всякой кривде, он то и дело попадал в разные передряги, откуда старшим друзьям приходилось его вызволять.

За неделю до описываемых событий он умудрился подраться с наемником-шведом, командиром кремлевского отряда пушкарей, пытавшимся обесчестить девушку из оружейной слободы.

Буйный во хмелю швед, возомнивший себя хозяином в чужой стране, не сразу понял, что нужно хрупкому парнишке, вставшему между ним и его добычей. С ревом рассерженного вепря рванул он из ножен тяжелый меч, чтобы одним махом развалить надвое дерзкого московита.

Но московит оказался проворнее, и швед осел на снег с рассеченной сабельным ударом щекой. Рана оказалась не смертельной. Не желая убивать лучшего пушкаря своего Князя, Гришка лишь задел его краем клинка, после чего сам явился с повинной к Государю.

Орешников был прав, а швед — виновен, но Иван, опасаясь бунта шведских наемников, коих немало тогда было на Москве, решил примерно наказать боярина месячным заключением в темнице.

Узнав о случившемся, друзья пали в ноги Князю с просьбой освободить их боевого друга, но Иван был непреклонен.

Григорию предстояло отсидеть месяц на хлебе и воде, но куда большей мукой было для него сознавать, что он терпит за правду, тогда как насильник обретается на свободе, пусть даже с помеченной шрамом рожей.

«Бог с ними, с червонцами, — подумал про себя Дмитрий, — пусть Князь на меня осерчает, пусть не даст награды, но как только вернусь на Москву, попытаюсь упросить его, чтобы отпустил Гришку на волю. Княжий гнев, должно быть, стих, неужто он не смилостивится над своим верным слугой?»

— О чем задумался, боярин? — донесся до Дмитрия голос едущего рядом Корибута. — Что-то хмурый ты какой-то сегодня с самого утра…

— Да у него всю дорогу такое лицо! — радостно прощебетала, поравнявшись с ними, Эвелина. — Знаете, Батюшка, Дмитрий чем-то похож на Мишку, живущего у нас в замке!

— Какого еще Мишку? — нахмурился Корибут.

— Ну, на медведя, Батюшка, — хихикнула юная княжна, — того, что сидит у нас во дворе на цепи. Он точно так же хмурит брови и смотрит исподлобья, а когда злится, то рычит «У-У-У!»

Жигмонт метнул на дочь гневный взгляд, и она умолкла, поняв, что зашла в своей вольности слишком далеко.

— Не сердись на нее, боярин, — досадливо поморщился Корибут, — глупая девчонка, не ведает, что творит. Не стоило брать ее с собой на Москву.

Мать ее, покойница, сама из Московии родом, все рассказывала о своей стороне, вот ей и захотелось увидеть своими глазами землю предков… «Возьми меня с собой, Батюшка, не пожалеешь!»

Уговорила, взял, теперь вот всю дорогу «не жалею». Знал бы, как все выйдет, оставил бы дома, под присмотром старого друга. Он мне вроде брата… доглядел бы…

— Да я не сержусь, — улыбнулся Дмитрий, — медведь — не хорек, зверь сильный и гордый. Не думаю, что сравнением с ним можно кого-то обидеть!

Эвелина тихо фыркнула и надула губы. Ее раздражала невозмутимость московита, его способность при любых обстоятельствах сохранять хладнокровие.

«Подумать только, я ему польстила! — пробормотала она, слегка отстав, чтобы отец и московит не могли ее слышать. — В следующий раз нужно будет сравнить его с пнем или с камнем. Впрочем, такой, как он, скажет, что пень для него — символ выдержанности, а камень — стойкости духа!»

— За что ты так невзлюбила боярина, госпожа? — поинтересовалась следующая за юной княжной Магда.

— Да ну его! — фыркнула, Эвелина, — скучный, молчаливый, слова лишнего из него не вытянешь. Лицо оспой побито. Непригожий!

— А мне сдается, что ты к нему неравнодушна, княжна, — улыбнулась женщина, — стала бы ты так ругать безразличного тебе человека?

— Да как ты можешь обо мне подобное думать? — вышла из себя Эвелина. — Чтобы мне понравился такой урод, да еще схизматик!

— Просто я знаю тебя с младенчества, госпожа!

— Ничего ты обо мне не знаешь, — обиделась Эвелина, — вот уж не думала, Магда, что ты такая выдумщица!

Гордо вскинув голову, она ускакала вперед. «Сей московский увалень даже Магду сумел околдовать! — с возмущением подумала она, — сговорились они все, что ли, хвалить его при мне? Но ничего, пусть себе колдует, от меня ему похвалы не дождаться!»

Магда глядела ей вслед с доброй улыбкой. Прослужив двадцать лет в доме Корибута и пятнадцать из них отдав присмотру за Эвелиной, она лучше всех знала нрав своей воспитанницы и причины, побуждающие девочку вести себя вызывающе, а порой и откровенно грубо.

Еще когда была жива ее мать, Жигмонт влюбился в одну из фрейлин Польской Королевы, и та ответила ему взаимностью.

Связь Магната со столичной красавицей была недолгой — по настоянию Королевы, сочувствовавшей княгине Корибут, фрейлину выдали замуж за молодого шляхтича, направляющегося послом в Данию, и она уехала с супругом, надолго скрывшись от взора Князя.

При дворе об этой истории, вскоре забыли, однако вездесущие сплетники успели донести ее, до княгини. Анна к тому времени была серьезно больна, с трудом передвигалась по замку и не могла уже удовлетворять любовные потребности своего крупного, сильного мужа.

Весть об измене супруга она восприняла стоически, без слез и упреков; даже в болезни она сохраняла достоинство и делала все возможное, чтобы уберечь детей от семейного позора.

Но слухи ползли, как змеи, и дети Корибута узнали правду об отце. Вилько к тому времени было уже семнадцать, он многое понимал и не слишком осуждал Жигмонта за его проступок.

Гораздо больнее отозвалась эта история в сердце Эвелины. Десятилетней девочке родители мнились недосягаемо чистыми, почти святыми людьми, и с изменой отца ее мир раскололся надвое.

Вскоре Анна умерла, захлебнувшись во сне собственной кровью. Ночные кровотечения горлом бывали у нее и раньше, но такое обильное случилось впервые. Возможно, роман Корибута с фрейлиной и гибель Анны, были лишь печальным совпадением, но Эвелина твердо уверовала, что мать свели в гроб любовные похождения отца.

С тех пор она стала дерзкой и неуступчивой, мстя Жигмонту непослушанием за преждевременную смерть матери. С возрастом боль в душе девочки притупилась, но отголоски ее и сейчас время от времени возвращались к Эвелине, бередя едва затянувшиеся раны.

Во всех мужчинах она видела склонность к предательству, и Магда не раз подумывала о том, что юной княжне будет трудно найти жениха. Помня об измене отца, она будет встречать недоверием всякого, кто предложит ей руку и сердце, а выйдя замуж, — томиться в ожидании супружеской измены.

При королевском дворе на нее заглядывались наследники княжеских фамилий, но стоило отцу заговорить с кем-нибудь из придворных о будущем браке дочери, Эвелина сникала, становясь грустной и молчаливой.

Не радовали ее и ухаживания молодых шляхтичей, гостивших в замке Корибутов во время пиров и охот. Княжна ко всем была холодна, и ни страстные взгляды, ни комплименты не могли растопить лед в ее сердце.

Но с этим московским боярином все было иначе. Дмитрий не сватался к Эвелине и даже не бросал лишнего взгляда в ее сторону. Как провожатый ее отца, он оказался рядом с ней лишь на короткое время, чтобы по завершении своей миссии навсегда исчезнуть из ее жизни.

И вот его юная княжна почему-то страшно невзлюбила. Это не могло быть простой неприязнью — людей, неприятных ей или безразличных, Эвелина старалась не замечать и избегала общения с ними, в то время как московита она пыталась чем-то задеть или подковырнуть при всяком удобном случае.

Для Магды это значило, что в девушке начинает пробуждаться женская тяга к молодому воину, и она всеми силами пытается заглушить новое для нее чувство, пока оно не овладело её душой полностью.

Что ж, девочка вошла в тот возраст, когда женское начало впервые громко заявляет о себе, тут уж ничего не поделаешь.

Жаль только, что Дмитрий для нее — отрезанный ломоть. Иной веры, служит чужой, не всегда дружественной Унии державе…

…Магда хорошо помнила, каких внутренних усилий и мук стоило покойнице Анне перейти из Православия в Римский Канон. Она, бедняжка, и болезнь свою почитала наказанием за вероотступничество, все молилась Господу, просила простить ей этот грех.

Сей московит от веры своей тоже не отступит, вон какой взор у него: ясный, твердый — чистая сталь. И вотчину свою не бросит ради большего имения на чужбине. Привязаны русичи к родной стороне, не то, что немцы и шведы, коим все равно, на чьих землях сидеть, лишь бы доходы шли.

А если бы Дмитрий и посватался к княжне, Корибут все равно бы ему отказал. Боярин Князю — не ровня, хотя нынешние Князья тоже из бояр когда-то вышли, а народ до сих пор всех знатных величает «князь-боярин».

Вельможный с вельможным роднится, — так издревле повелось. А жаль. Дмитрий — завидный жених, добрый воин и не расточитель. Одевается скромно, не то, что польские шляхтичи. Те, будто павлины, ходят друг перед дружкой, наряженные в шелка да бархат. Кафтаны золотом расшиты, пальцы перстнями унизаны. В богатстве наряда никто Королю не уступит!

В еде и питье боярин также умерен. Другие на привале по полмеха с вином в себя опрокинули, а он раз глотнул и больше к вину не притрагивался. Спокойный, сдержанный, рукам волю давать не будет.

В одном лишь права Эвелина: оспины да рубцы никого не красят. Да то невелика беда, ежели кто всерьез полюбит, и с таким лицом примет — подумалось Магде.

Сама она до беспамятства любила своего мужа, одноухого, посеченного в боях саблями Витольда. Не погибни он в той же войне, что и Вилько, по сей день жили бы душа в душу. Не на красе любовь держится, на чем-то ином…

…Пока она вспоминала свою жизнь с Витольдом и тот страшный день, когда его привезли в княжий замок бездыханным, Эвелина наслаждалась жизнью, гарцуя впереди сборного отряда на своей быстроногой, серебристой в яблоках кобылке.

Она во многом еще была ребенком, хотя повидала за свои пятнадцать лет немало горя и по-детски радовалась погожему дню, пушистому снегу, алмазной пылью взлетавшему из-под конских копыт, простору и чистоте большого, вечно юного мира.

Магде невольно взгрустнулось. Ее собственные дети умирали во младенчестве от разных хворей, и она всю свою нерастраченную материнскую любовь отдавала этой девочке: радовалась ее радостям, печалилась с ней, когда у княжны на душе было горе.

Вскоре им предстояло расстаться. Пятнадцать лет — тот возраст, когда девиц отдают замуж, и хотя у Эвелины пока что не было жениха, день, когда ее посватают, уже недалек. Найдется какой-нибудь высокородный польский шляхтич или литовский князь, желающий породниться с Корибутом, сыграют свадьбу, и Эвелину навсегда увезут от Магды в далекий, чужой замок, где у нее будут уже другие слуги…

«Господи, не оставь ее без участия на чужбине, — с грустью думала Магда, обращаясь к Богу, — пошли ей участь лучшую, чем та, что постигла ее мать, избави от страданий, выпавших на мою долю!»

«Бесшабашная девчонка! — с возмущением думал Дмитрий, глядя на княжну, вертевшуюся на своей кобылке перед самым храпом его рослого боевого коня, — что за радость, путаться у всех под ногами, доставать ближних своими насмешками и капризами?

Вроде бы, не с чего злиться на жизнь — и лицом, и статью Бог не обидел. Хоть и не высока, но стройна, волосы — чистое золото, глаза, что озера под ясным небом. Нос, губы — все ладно, зубы, будто нитка жемчуга. Чего еще желать с такой наружностью?

Нет причин таить на свет обиду, а все неймется — словно бес какой внутри сидит, насмешничать, сердить других подбивает. И с чего она меня так невзлюбила? Вроде бы, ничем не обидел, за всю дорогу слова худого не проронил!»

Словно услышав его мысли, Эвелина резко осадила свою кобылку, так что жеребец Бутурлина едва не уткнулся мордой в ее спину.

— Княжна, ты или вперед поезжай, или в сторону отверни, — не выдержал Дмитрий, — а то, не ровен час, мой жеребец твою кобылку грудью сомнет!

Хотя сказано это было вполне миролюбивым тоном, Эвелине в голосе московита почудились раздраженные нотки. «Ага, — подумала она с затаенной радостью, — и его терпение не безгранично!»

— Смять-то он ее сомнет, — с показной кротостью произнесла, она, — а вот ты на своем битюге попробуй нас с Миркой в степи догнать!

— И пробовать не стану, — беззлобно усмехнулся Дмитрий, — в твоей Мирке, княжна, кровь татарских кровей намешана. Татары их для набегов выводили, чтобы налетать, как вихрь, посечь недругов и в степь уйти, покуда уцелевшие не опомнились. В быстроте бега сим коням нет равных.

А вот в силе да выносливости наши их превосходят. Мой, как ты сказала, битюг без сна и отдыха три дня бежать может, если требуется, со мной в седле в доспехах и при оружии. А татарский конь дня одного под седлом не проскачет, запалится, обессилеет. Можно ли их сравнивать, если каждая порода своему делу служит?

— Да что ты с ней споришь, боярин, — вмешался в разговор Корибут, — ей лишь бы дерзить да пререкаться. Ступай-ка ты, Эвелина, к Магде, пока я на тебя не осерчал!

Судя по тону, с каким это было сказано, он и впрямь готов был разразиться праведным гневом. Поняв, что дальше шутить небезопасно, княжна отъехала в сторону и вернулась к своей камеристке.

— Ни за что бы он меня не догнал! — вслух подумала Эвелина. — Эти московиты — только на словах лихие наездники да вояки, а сами горазды лишь медовуху пить да под столом валяться!

— Где ты видела, чтобы он медовуху пил да еще валялся под столом? — укоризненно покачала головой Магда, — Меня выдумщицей зовешь, а сама такое норовишь придумать, что ни в какие ворота не проходит! И чем тебе насолил боярин, что ты на него так взъелась?

Эвелина не ответила. Лес, еще недавно казавшийся черной полоской на горизонте, приблизился настолько, что стали видны отдельные деревья-великаны, возвышающиеся над собратьями, словно зубцы над крепостной стеной.

Здесь уже встречались пограничные отряды Унии, и Корибут велел оруженосцу развернуть посольское знамя. Ему не терпелось поскорее добраться до Кременецкого замка и отдохнуть от тягот дороги.

— Может, и ты отдохнешь с нами пару дней в Кременце? — обратился к Дмитрию Корибут. — Кременецкий Каштелян — радушный хозяин. Он устроит нам добрую пирушку, клянусь святыми угодниками!

— Благодарствую, Княже, — Дмитрий почтительно склонил голову, прижимая к сердцу правую ладонь, — мне еще на Москву нужно возвращаться, доложить Государю, что провел тебя до родной земли, чтобы не тревожился понапрасну Великий Князь!

— Хороший ты вассал, раз так о Князе своем печешься! — усмехнулся в густые усы Корибут. — Мне бы больше таких молодцов, как ты, я бы горя не знал. Только чтобы не тревожить Государя, домой торопишься?

— Не только, Княже. В Москве мой товарищ в темнице сидит. Хочу поскорее вернуться, пасть в ноги Князю с просьбой, чтобы отпустил его домой, а то негоже ему Рождество Христово в сыром подвале встречать!

— Друг-то за дело в темницу угодил аль по навету? — полюбопытствовал Корибут.

— В гневе его Князь заточить велел. Он главного пушкаря кремлевского саблей пометил, наемника, из шведов…

— Выходит, за дело, — подытожил Корибут.

— Швед хотел девицу обесчестить, а Гришка за нее вступился, — пояснил Дмитрий, — распоясались псы чужеземные, чуют, что нужны Москве, вот и наглеют. Думают, без них Русь не обойдется. Едят, пьют за троих каждый, еще над нами насмехаются: «Премудра наука наша, не постичь ее русскому уму!»

— Не захотел, значит, Великий Князь наемников злить, — задумчиво изрек Корибут, — что ж, его понять можно. Хорошие пушкари на войне многого стоят. Нам, полякам да литвинам, себя понять сложнее.

У самих под боком волк злобный сидит, псом добрым прикинулся, руки лижет, а отвернись — на шею бросится! Прибить бы его, пока он силу не набрал, а мы все медлим…

…Приручить думаем, к войне с турками приспособить. Только без толку все!

— Если нет проку, то почему тогда волка не прогоните? Опасно такую зверюгу дома держать. Ты ведь, Княже, об Ордене Немецком толкуешь, не так ли?

— О нем самом, — поморщился Корибут, — много крови испортил нам сей волк, а еще больше пролил. Больших усилий стоило на цепь его посадить…

…Теперь как будто присмирел, но в душе те же угли тлеют. Как думаешь, боярин, будет нам от него какая-то польза в войне с Османами?

— Едва ли, — нахмурился Дмитрий, — сарацины — народ злой, упорный, пока их одолеешь — семь потов кровавых сойдет. И добычи богатой с них не взять. Янычары — те же рабы, сабля да щит — все их богатство. Какой прок Ордену от войны с ними? Куда проще надеть ярмо на своего брата-христианина и пахать на нем, пока костьми в землю не ляжет.

Вот и зарятся на земли, что поближе. Ливонию с огнем и мечом прошли, куров, земгалов порезали, эстов под себя подмяли. В старых летописях много про то сказано. И о том, как Юрьев с Псковом пожгли крестоносцы, и как к Новгороду подступали.

Если бы не Великий Князь Александр, никто не знает, как бы все для Руси обернулось…

…Не мое дело Князей да королей учить, но, по мне, уж лучше выгнать хищника из дому, чем приручать его пытаться.

У нас пословица есть: «сколько волка ни корми, а все в лес глядит». Не ровен час, наберется сил, порвет цепь, что тогда делать будете? С севера — немцы, с юга — турки.

К немцам шведы пристать могут, им тоже чужие земли пограбить охота!

— Ишь, куда хватил! — усмехнулся Корибут, слегка удивленный познаниями своего провожатого. — Нынче у Ордена сил немного, не шведы к нему, он к шведам примкнет, в случае войны. Но в спину ударить может, это правда.

Вот потому-то Унии да Руси вместе надо держаться, потому что разом мы любого недруга одолеем. А порознь ни вам, ни нам не устоять. Падут Польша да Литва — враги, хоть турки, хоть немцы, за вас примутся. Давно уже точат зубы на ваши земли!..

Он не закончил, потому что вдали, со стороны леса, показались черные точки, медленно, но неотвратимо растущие в размерах. Приставив руку в толстой рукавице козырьком ко лбу, Дмитрий попытался их рассмотреть.

Глава 3

Судя по доспехам, это были пограничные стражники Унии, в темно-красных жупанах поверх кольчуг и колпаках, с широкими носовыми пластинами, блестящими на солнце.

Когда они подъехали ближе, Дмитрий разглядел красно-белые флажки на копьях воинов и такие же двухцветные оторочки на их щитах. Так и есть, пограничный отряд литвинов.

Группу из десяти всадников возглавлял рослый, осанистый воин в рыцарском шлеме с забралом и в плаще из волчьих шкур, покрывавших его роскошные латы. На щите его, правда, не было никаких гербов, но сами доспехи и наряд выдавали знатного шляхтича, скорее, литвина, чем поляка.

— Похоже, что-то неладное стряслось, — задумчиво проронил Корибут, глядя на приближающийся отряд, — обычно литовская стража встречает послов за лесом, уже на землях Унии. И с чего их понесло на порубежье?

Приблизившись к посольскому отряду, командир литвинов снял шлем и поклонился в седле Корибуту. На вид ему было лет тридцать или немногим меньше. Когда-то он, наверняка, пленял своим обликом дев, и о нем вздыхала не одна панянка.

И сейчас лицо его хранило остатки былой красоты. О ней напоминали густые, иссиня-черные волосы над высоким лбом, тонкий прямой нос и алые губы, окаймленные аккуратно подстриженными усами и бородкой.

Вопреки молве, приписывающей темноволосым людям глаза черного цвета, шляхтич был голубоглаз. Вернее, небесной лазурью сияло лишь его правое око. Левая сторона лица у воителя была изуродована ожогом, и пострадавший глаз стягивало тусклое бельмо. Смоляная прядь волос, спущенная на лоб, слегка прикрывала это уродство, но полностью скрыть не могла.

— Добро пожаловать на земли Великой Унии, Княже, — учтиво обратился он к Корибуту, — я еще издали узрел знамя королевского посла!

— Что ж, верно, я — королевский посол, — кивнул Жигмонт, — а вы кто будете?

— Шляхтич Крушевич, — представился командир литвинов, почтительно склоняя голову перед Князем, — звать меня Владислав, а земли мои лежат под Ковелем!

Меня выслал навстречу вам Кременецкий Каштелян Прибыслав предупредить, чтобы вы обошли Кременец с юга, а еще лучше, чтоб направлялись прямиком в Самбор.

— Это еще почему? — нахмурил брови Корибут.

— Черная немочь, Княже, — вздохнул Крушевич, — она уже неделю свирепствует в окрестностях Кременца.

— Оспа среди зимы? — усомнился в словах шляхтича Дмитрий.

— Для нас самих это было, как гром с ясного неба, но сомнений быть не может. За неделю в окрестностях замка умерло с полсотни человек, трое — в самой крепости. Один Бог знает, скольких еще унесет мор…

…Тебе сия зараза уже не страшна, боярин, — продолжал шляхтич, заметив оспины на лице Дмитрия, — дважды к человеку она не пристает. А вот пану послу и остальным в Кременец ходить опасно, лучше обойдите сие проклятое место стороной!

— До Самбора путь неблизкий, — нахмурился Корибут, — а солнце уже клонится к закату. У нас на исходе запасы еды и фуража, люди и кони нуждаются в отдыхе. Хотя бы одну ночь нам нужно провести под крышей.

— Об этом не беспокойтесь, — поспешил заверить его Крушевич, — Каштелян Прибыслав велел мне о вас позаботиться. Я предоставлю вам для ночлега свою пограничную заставу.

Там пана посла и свиту ждут натопленная горница, сытный обед и добрая брага. Ночь проведете в тепле, а поутру, отдохнув, выступите на Самбор!

— Что ж, благодарю за заботу, — кивнул Корибут, — далеко ли до твоей заставы, шляхтич?

— Пара верст, не больше, — любезно улыбнулся Крушевич, — если поторопимся, Княже, успеем засветло! Надеюсь, боярин последует за нами?

— Боярин — мой гость, — ответил Корибут, — к тому же, он должен удостовериться в том, что я благополучно добрался до Великой Унии.

— Такая возможность боярину представится, — обернулся к Дмитрию в седле Крушевич, — поезжайте за мной, Княже, и вы, благородные паны. Господь свидетель, вы останетесь довольны нашим гостеприимством!

Крушевич не преувеличил, говоря о близости своей заставы. Едва сборный отряд обогнул с юга лес, широким языком вдававшийся в заснеженную степь, глазам путников предстало приземистое бревенчатое строение, окруженное крепостным частоколом.

За зубчатой стеной тянулись ряды низких, крытых гонтом людских и конюшен, над ними, подобно замковой башне, возвышался двухповерховый дом дружины, в случае осады становившийся последним оплотом обороняющихся.

Подъезжая к заставе, Крушевич велел горнисту трубить в рог, чтобы в крепости знали о его возвращении, и когда отряд подъехал к воротам, они уже были гостеприимно распахнуты.

На звук боевого рога из замковых строений высыпали солдаты Крушевича в блестящих кольчугах и колпаках с наносниками и многочисленная дворня в жупанах, призванная в крепость для поддержания чистоты.

От внимания Дмитрия не укрылось, что даже челядь на польской заставе была вооружена и производила впечатление бывалых, закаленных солдат.

А в глазах рослых, бородатых мужиков с глефами и алебардами не было того униженного подобострастия и угодливости, что всегда отличают взгляд холопа от взора вольного человека.

Напротив, на приезжих они смотрели смело и независимо. Похоже, их нисколько не смущало присутствие на заставе такого знатного вельможи, как Корибут.

Даже в том, что при виде Князя жолнежи почтительно опускались на одно колено, скорее, усматривалось почтение к уставу, требовавшему от них приветствовать таким образом королевских послов, чем к самому титулу высокого гостя.

В самой Польше холопы были более раболепны, но здесь, на Литве, еще не выветрился дух прежних вольностей. Корибута это нисколько не задевало. Сам литвин, он и в других ценил смелый, гордый нрав и презирал рабскую угодливость.

«Из холопа воина не сделаешь, — говаривал, он, — тот, кто привык заглядывать в рот своим господам, будет угождать и чужеземцам!»

Прошествовав по узким улочкам заставы, отряд остановился у дверей дома дружины. Крушевич спешился первым и, передав поводья жеребца стременному, помог сойти на землю княжне.

— Прошу пана посла, благородную княжну и вас, вельможные паны, пройти в дом! — торжественно произнес Крушевич, распахивая перед Корибутом дверь в просторную трапезную, — все уже приготовлено для пира высоких гостей!

Там и вправду все было готово если не для пира, то, по крайней мере, для обильного ужина. Длинные столы, за которыми обычно трапезничала дружина, были уставлены горячей, дымящейся снедью, жареной бараниной, свежими хлебными караваями и кувшинами с вином и брагой, источавшими пряный, хмельной аромат.

Тридцать три человека разместились на длинных скамьях за самым дальним столом: посередине стола расположился Корибут с дочерью, Магдой и Бутурлиным. По правую руку от Князя сели его шляхтичи, дворяне же Дмитрия заняли места по левую руку от своего предводителя.

— Мне бы хотелось присоединиться к вам, но служба есть служба, — грустно улыбнулся Крушевич, — нужно проверить посты, отдать распоряжения караульным. Не прогневайся, Княже, но я на какое-то время вас покину…

— Ступай, шляхтич, бог тебе в помощь, — уважительно кивнул ему Корибут, — но возвращайся поскорее, я буду рад выпить с тобой за здравие Короля и процветание Унии!

— Постараюсь обернуться как можно быстрее! — произнес Крушевич и, поклонившись Князю, вышел за дверь.

На миг Дмитрию почудилось, что он уже где-то видел шляхтича, но где?

Ему не раз приходилось провожать польских послов до литовской границы, но на кордоне они с Крушевичем явно не встречались — такую внешность трудно забыть, наверняка, врезалась бы в память.

Может быть, он сопровождал королевского посла Сапегу, прошлой зимой приезжавшего ко двору Великого Князя Ивана? — Тоже нет.

В памяти боярина почему-то всплыли горящие стены и башни Казани, пять лет назад осаждаемые княжескими войсками. Нет, там Бутурлин точно не мог встретить воина Унии — в той войне поляки не помогали ни Москве, ни татарам…

— Опять грустишь, — отечески потрепал Дмитрия по плечу Корибут, — не печалься, боярин, освободит Князь твоего друга.

Раз титула и вотчины не лишил — знать, не слишком прогневался. Подержит в темнице для острастки да и помилует. Наш Великий Князь Витовт тоже сидел в темнице, и ничего, выдюжил!

А ведь ему тогда смерть грозила: он брату своему сродному, Ягайле, дорогу к трону Литвы заступил. Хорошо, что поляки Ягайлу на трон польский пригласили. Литву не на кого было оставить, он и отдал ее Витовту в княжение, — владей, мол, покуда жив…

При Витовте Литва с колен поднялась и немцев с себя стряхнула. Полякам, правда, тоже грех жаловаться — с Ягайлой страну объединили, с Ягайлой и Орден Немецкий разбили. Хоть и гордый народ поляки, а пришлось признать, что без Литвы не удалось бы им победить в той битве, а без Короля-литвина две державы в одну слить!

— У нас, на Москве, Ягайлу не любят, — произнес Дмитрий, отхлебнув из кубка глоток пряной браги, — когда Московия с Ордой воевала, он с ордынцами в союз вступил и на Куликово Поле войско привел, чтобы в спину москвичам ударить.

— Однако же, не ударил, — усмехнулся Корибут, опрокинув в себя полжбана разведенного хмельного меда, — и села русские на пути к месту битвы не пожег, не разграбил, хотя и мог!

— За то, что села не пожег, спасибо, — согласился Дмитрий, — а что в битву не вступил, так ведь не из любви к московитам. Олег Рязанский ему перекрыл дорогу, тот самый, что предателем сказался и в сговор вошел с татарами да с Литвой.

Я много читал в старых летописях о Куликовом Побоище. Татары тогда решили русскому войску в лоб ударить, а Олег и Ягайло — в спину. Ягайле не хотелось вступать в бой первому; в спину бить, конечно, — не в лоб, но все одно опасно. Ану, как русичи развернут средний полк да на него ударят?

Так ведь и дружину свою положить недолго! Тут Олег Рязанский и говорит: «Давай, Княже, я первым на москвичей ударю, а твои конники пускай следом идут! У меня с Москвой старые счеты, хочу отомстить за обиды Князю Дмитрию!»

Ягайла и согласился. Пусть рязанцы ему дорогу прорубят, а там уже и его ратники в дело вступят. Пропустил он вперед Олега, а тот, подойдя сзади, к среднему полку Московского Князя, развернул конницу навстречу Ягайле, велел дружинникам щитами закрыться и копья опустить.

Так и простояли рязанцы до конца битвы, пока полки Правой и Левой Руки ордынцев с землей мешали. Не решился тогда Великий Князь Литовский в бой вступать, повернул свою рать восвояси.

Лишь потом выяснилось, что Олег Рязанский заранее уговорился с Дмитрием Ивановичем о совместных действиях против Орды. За помощь в битве Великий князь Московский поделился с ним добычей и отказался от притязаний на южные земли Княжества Рязанского. Вот тебе и Олег! Хоть и были у него обиды на Москву, а в лихую годину Делу Русскому не изменил!

— То, что ты сказал, верно, но лишь отчасти, — изрек, налегая на баранину, Корибут, — Ягайло тогда отступил не из трусости. Ужели мыслишь, что у него не хватило бы сил стоптать отряды Олега и ударить в тыл московитам? Под его знаменем тогда пол-Литвы стояло, и все рвались в бой, хотели припомнить Москве захват Смоленска, да и других литовских земель.

Ему и трудов-то было немного. Главные московские силы ордынцы на себя оттянули — бей в спину москвичей — не хочу! Но к Ягайле тогда гонец из Литвы прискакал на взмыленном коне. Весть принес, что немцы ливонские к его границам войска стягивают.

Он поразмыслил да и решил, что ни к чему ему своих людей класть на поле Куликовом, когда они могут пригодиться для защиты собственных рубежей. Да и Москву злить перед войной с немцами не стоит: захочешь военный союз с ней заключить против Ливонии, а Великий Князь и откажет в помощи, припомнив, как били в спину его полкам литовские ратники.

А так не на что сердиться Московскому Государю. Ну, пришли литвины, на поле Куликово, ну, постояли, в стороне, и что с того? В битву не вступили, ущерба русским землям не нанесли.

По-своему даже помогли Москве: татары все ждали, когда Литва москвичей молотить начнет, а литвины до конца битвы с места не сдвинулись. Так-то! Ягайло был мудрый политик — те, кто в трусости его винят, правды о нем не ведают.

Он и под Грюнвальдом в битву не спешил вступать, ждал, когда немцы все силы в поле выведут, хотел удостовериться, что нет у Ордена припрятанных резервов, новых полевых орудий, вроде нынешних, что картечью бьют.

Каждая такая пушка одним выстрелом дюжину человек сносит, окажись их у немцев хотя бы с десяток, весь замысел битвы придется менять. На картечницы конной лавой поскачешь — только конницу свою погубишь.

Захлебнутся польские ратники собственной кровью — тут рыцари немецкие в бой вступят, дорубят уцелевших да пораненных. А без конной рати и пехота долго не выстоит, сметет ее немчура железнобокая, копытами конскими в землю втопчет, уж сколько раз так бывало!

Ягайла и послал пластунов выведать, есть ли у немцев орудия. Лазутчики донесли, что картечницы у них имеются, только мешков с порохом и дробью на возах негусто.

Залпа на три, от силы — на четыре. Видно, и в лучшие для Ордена времена не по средствам ему было добывать в избытке боевой припас.

Раз так, решил Ягайло, немцы пойдут на хитрость, чтобы с первого же залпа как можно больше недругов скосить. Орудия они в глубине своих войск поставят, а впереди — кнехтов в поле выгонят. Кнехты — сила небольшая, их польской коннице стоптать — раз плюнуть.

Ища легкой победы, поляки на них и ринутся. А когда они подойдут поближе, кнехты разойдутся в стороны, открыв своим пушкарям простор для стрельбы. Тут рыцарству польскому и конец!

Умно старый лис Юнгинген придумал! Однако же, не вышло у него обхитрить Короля. Ягайла не зря медлил, наблюдая, как немцы на поле выступают, — разгадал замысел Магистра.

Едва кнехты в середине орденского войска выстроились, он сразу смекнул: они пушки собой до поры заслоняют. Значит, в середку бить нельзя, там капкан, западня! Ягайла и отдал наказ своей дружине атаковать правый фланг Ордена.

Поляки на немцев так резво ударили, что те не успели пушки развернуть, а когда развернули, стрелять уже поздно было — ряды смешались. Правда, когда шляхтичи отступать стали, у орденцев вновь появился шанс картечью им в спину ударить.

Но тут рыцари немецкие сами своим пушкарям испортили обедню. Понеслись следом, добычи захотели! Канонирам вновь стрелять было несподручно — своих посечь боялись! А после и дождь пошел, подмочил им порох…

…Так и не смогли немцы орудия использовать по уму, зря только в поле приволокли! Хотя они и без пушек изрядно в той битве поляков потрепали. Если бы литовская рать не сдержала немцев, могла бы Польша проиграть Грюнвальдову Сечу…

— Не одни литвины тогда натиск Ордена сдерживали, — вставил слово, Дмитрий, — там немало и русских бояр полегло. Внук Великого Князя Дмитрия, Юрий Можайский, свои полки под Грюнвальд привел и насмерть стоял под натиском немца, покуда поляки для ответного удара не перестроились…

— Много же ты ведаешь о тех временах! — восхищенно тряхнул русой гривой Корибут. — И откуда, боярин, тебе все известно?

— Меня сызмальства монах ученый доглядал, по просьбе отца. Многое он мне сказывал и о древней, и о новой истории. Языкам учил, прививал любовь к книгочейству. Я ведь в детстве хилым был, болезненным. Отец думал, что воина из меня не сделать, хотел, чтобы я в попы пошел…

— Ты был хилым? — неподдельно изумился Корибут. — Уж не шутишь ли, боярин?

— Не шучу, Княже. И отцу моему не до шуток было. Я до семи лет в седле держаться не мог, все падал…

Эвелина, слушая разговор отца и московита, тихонько хихикнула.

— Ни лук натянуть, ни саблю в руке удержать сил не хватало, — продолжал Дмитрий, пропустив мимо ушей насмешку юной княжны, — срам, да и только!

Вот отец и решил меня к настоятелю из ближайшей обители в ученье отдать, чтобы выучил он меня на священника. Стал учить он и меня всему, о чем сам ведал, а ведал он о многом.

Книги старые, летописные, читать давал. Наука легко мне давалась, не то, что воинское искусство. Но мне хотелось того же, чего и прочим, — нестись в гущу битвы с саблей в руке, метко пускать стрелы, с гордостью носить боярское звание. Об этом мечтают все мальчишки из боярских семей, только мне немощь заступила дорогу к мечте. Я и тосковал о несбывшемся.

А Отец Алексий — так звали настоятеля, — был человеком непростым. До того, как в монахи уйти, он сам боярином был, воевал немало, с посольствами ко дворам Владык ездил, многое повидал на своем веку. Он и в сердцах людских читал, будто по- написаному. Прочел и в моем, чего мне тогда больше всего хотелось…

…Однажды утром велел он мне принести во двор обители бадью с водой и донага раздеться, и когда я все это исполнил, окатил меня той водой с головы до пят. А на дворе зима стояла лютая, пока я дотащил бадью от колодца до того места, где ждал меня Отец Алексий, вода в бадье ледяной коркой взялась. Как облил он меня, почудилось мне, будто огонь охватил все тело и душа унеслась из него куда-то в поднебесье.

Повалился я наземь, словно колос скошенный, а Отец Алексий меня поднял, в тулуп завернул, как дитя малое, и в натопленную светелку отнес. Жар меня охватил, думал, помру, так дурно было. Лишь к вечеру отпустил озноб. А Отец Алексий на следующий день снова велел воды принести и вновь облил меня, нагого, посреди двора. На этот раз я решил, что устою на ногах, как бы тяжко ни было, — и устоял, сам дошел до светелки.

С того дня стал я сам водой студеной обливаться, и с каждым обливанием раз за разом входила в меня дивная, неведомая сила. В начале зимы я полную бадью двумя руками едва от земли оторвать мог, а к весне уже одной рукой нес без особого труда.

Тогда же, весной, стал Отец Алексий, учить меня премудростям воинским и упражнения велел делать, от которых сила возрастает. Чурбаки деревянные ворочать, чтобы плечи вширь раздались, дрова колоть до изнеможения, дабы руки развить для удара.

В возок меня впрягал, поначалу порожний, потом — нагруженный слегка, и наказывал тащить его за собой, сколько хватит сил. Это — чтобы ноги окрепли. Бегать много велел.

Пока зима на дворе была, я вокруг обители круги наматывал по снегу рыхлому. А когда снега сошли, я до ближайшего леса и обратно бегать стал — версты три за день отмахивал…

Отец Алексий служку при себе держал, татарина по имени Василий. Призвал он его как-то к себе и велел, чтобы он меня обучил верховой езде, стрельбе из лука да сабельному бою.

С того дня стали мы с Василием неразлучны. И дня не проходило, чтобы он меня чему-нибудь новому не научил. Руку на саблю ставил, тетиву на лук заставлял по нескольку раз натягивать, чтобы пальцы обрели цепкость и оружие в решающий миг не выпускали.

На кулаках сходились мы с ним, на саблях, пикой и шестом бились, а сколько стрел да ножей метательных в мишени всадили — то один Господь ведает!

Но более всего наставлял он меня конным скачкам: от стрел уклоняться в седле, от копья увертываться. Заставлял шапку, брошенную с земли, на скаку поднимать, на коня сходу запрыгивать, почти не касаясь седла.

Оружие в обители держать запрещалось, так Василий в лесу его припрятывал, в условленном месте. Там у нас поляна была облюбованная, на ней мы и упражнялись, что в рукопашном бое, что в стрельбе.

— И ты слушался язычника азиатского? — презрительно фыркнула Эвелина, черпавшая сведения о татарах из страшных рассказов времен Лигницкой Битвы. — Грязного костогрыза, поедающего мясо своих врагов!

— Боюсь, княжна, у тебя неверное представление о татарах. Костей они не грызут, человечиной не питаются. Да и не язычники они, а магометане. В Бога Единого веруют, но по-своему, не так, как мы. Они и Христа почитают, но не как Бога, а как пророка. В их вере пророков шесть, а Иисус — предпоследний.

Только Василия это не касается, когда мы с ним познакомились, он давно уже был Православной Веры.

Судьба ему досталась нелегкая. Он был родом из Казани — столицы татарской. Когда в Казани великая резня шла и мурзы татарские за власть боролись, у него вся семья погибла, а сам он чудом уцелел.

Отомстил убийцам жены и детей да на Москву подался, потому как в Орде его лютая смерть ждала. Таких, как он, на Москве немало и ныне проживает и большая часть их — православные.

Принял христианскую веру и Василий, только не сразу. Когда Великий Московский Князь стал из казанских беглецов набирать татарские сотни, Василий, вернее, тогда еще Рахим, в такую сотню и вступил.

А командовал сотней молодой боярин, будущий Отец Алексий. Много им пришлось вместе пройти битв и походов. Не раз жизнь друг другу спасали. Когда же у боярина любимая жена померла, он принял постриг, а Василий, окрестившись, стал служить при обители.

— И монахи терпели рядом такое раскосое чудище? — недоверчиво усмехнулась Эвелина.

— Опять ты за свое, княжна! — досадливо покачал головой Дмитрий. — Не был он чудищем раскосым — высок был, сероглаз, волосы светлее моих.

Когда помоложе был, многие девицы заглядывались на него, пригожим почитали, только он так и не женился, все о жене своей, о детях порубленных забыть не мог… Наряди его в платье русское, посади за стол среди бояр — от коренного москвича не отличишь!

— А ты что же, боярин, не женишься? — вступил в разговор Корибут, чтобы увести спутника от грустных раздумий. — По тебе, небось, тоже не одна боярышня вздыхает? Четверть века — возраст солидный, самое время наследником обзавестись! Не будет сына — кому вотчину после себя оставишь?

— Недосуг мне как-то о таком думать, Княже, — слегка смутился Дмитрий, — ныне дела важнее есть. Рубежи московские укреплять нужно, а то и на севере, и на юге неспокойно, не знаешь, с какой стороны враг ударит! Где уж тут о женитьбе думать!

— Вот так вы все, молодые! — удрученно вздохнул Корибут. — Сын мой, Вилько, тоже вроде тебя был, все в бой рвался… Погиб, не оставил наследника!.. Теперь вся надежда на Эвелину, что выйдет замуж, подарит внуков. Только имя родовое наше им не носить, видно, суждено засохнуть древу Корибутов!

Не желая того, Князь затронул другую, грустную тему, и теперь уже Эвелина поспешила изменить ход беседы.

— И как долго ты был в учении, боярин? — спросила она у Бутурлина.

— Семь лет прожил я в монастыре и освоил за эти годы все, что подобало знать и уметь моим сверстникам. Когда по истечении семилетнего срока батюшка приехал навестить меня в обитель, его удивлению не было границ.

Отец Алексий велел мне выехать на коне в чисто поле и показать все, чему они с Василием меня научили. Я гарцевал у них на виду, сходу взлетал в седло и соскакивал на землю, пускал стрелы в развешанные на монастырских стенах мишени, рубил саблей вкопанные в землю чурбаки.

Когда я, усталый, но радостный, подъехал к родителю и наставнику, в глазах у батюшки я впервые увидел слезы. Он пал пред Отцом Алексием на колени и стал целовать ему руки. Лишь тогда я уразумел, как угнетала его моя детская немощь и как обрадовало исцеление…

— Что же, выходит, за семь лет проживания в монастыре игумен ни разу не отпускал тебя домой? — изумленно приподняла вверх тонкую бровь Эвелина.

— Отчего же, княжна, отпускал. Только хвалиться успехами раньше времени не велел, да и сам я боялся осрамиться перед сверстниками и родней. Все казалось мне, что недостаточно хорошо владею я воинскими искусствами, чтобы хвастаться ими перед кем-либо.

— Похвальная скромность, — кивнул Корибут, отправив в рот ломоть жареной баранины, — теперь я знаю, откуда в тебе эта сдержанность, Дмитрий. Твой Отец Алексий, и вправду, великий учитель, если смог из хворого заморыша воспитать такого удальца! Пусть он — трижды схизматик, но я выпью за его здравие!

— Благодарствую, Княже, но его давно нет среди живых…

— Вот как… — помрачнел Корибут, — жаль. Сколько ему лет было?

— Будь он жив, весной исполнилось бы шестьдесят, — вздохнул Дмитрий, — но дело не в старости, его черная немочь унесла, та, что и мое лицо перепахала…

…У нас тогда под Москвой от оспы чуть не вымерла целая слобода: дома не было, где бы хворь не оставила одного, двух покойников. Не обошла и наш род: матушка, сестрица, двое младших братьев — все погибли.

Как я выжил — одному Богу ведомо. Уже взор мой туманился и демоны гнусные из багровой тьмы лапы ко мне тянули — и вдруг все разом прекратилось.

Свет яркий полыхнул перед глазами, словно бочку с порохом кто взорвал, а потом из того света вышел муж в белом хитоне, приблизился ко мне, заглянул в глаза.

Я вначале думал, что это сам Господь. Присмотрелся — ан нет! — Отец Алексий. Смотрит на меня ласково и печально, словно прощаясь, и говорит: «Не бойся, Дмитрий, Господь милостив к тебе. Я ухожу к нему, а ты живи по его заповедям и помни, чему я тебя учил!»

А следом за ним из сияния Василий выходит, улыбнулся напутственно, потрепал по плечу и ушел, так ничего и не сказав. Хотя, может, и говорил что-то, но я не помню — впал в забытье…

…Уже когда я в себя пришел через пару дней, мне сообщили, что Отец Алексий соборовал умирающих и разделил с ними их участь. Погиб вместе с ним и Василий — он повсюду следовал за своим господином, не бросил его и в годину мора…

…Когда отец спустя месяц вернулся с ливонской границы, дома его ждали четыре могилы и пепелище на месте терема: чтобы зараза не расползалась по окрестностям, Великий Князь велел сжечь слободу.

Выжившие, вроде меня, ютились при той же обители, где незадолго до того был настоятелем Отец Алексий. Князь, конечно, выдал отцу из казны деньги на постройку нового дома, но жить в нем батюшке уже не пришлось.

Передав мне бразды правления хозяйством, он вновь уехал на границу и вскоре погиб во время ливонского набега. Порой мне кажется, что после гибели матушки и троих детей ему уже не хотелось жить, и он сам искал смерти в битве.

Меня он почитал достаточно взрослым, чтобы я мог унаследовать его земли и место в княжей дружине. Так все и вышло. Поначалу служил я Великому Князю в гридях, потом, на двадцать первом году, был посвящен в витязи — то есть, в рыцари, по-вашему.

Только Владыке больше приглянулось мое знание языков, чем умение с конем и саблей управляться. Стал он меня приставлять к послам иноземным, чтобы сопровождал я их от границ Княжества до Москвы и обратно. И послам удобно, что провожатый — не чурбан бессловесный, беседу в пути поддержать сумеет, и Княжеству Московскому больше чести: грамотные бояре — сильная держава!..

Дмитрий устало склонил голову и умолк. Лицо его оставалось по-прежнему невозмутимым, но пролегшие у глаз и рта тонкие морщинки выдавали боль, пробужденную воспоминаниями. Корибут подумал, что негоже было, с его стороны, бередить раны своего провожатого.

Приумолкла и Эвелина, нежданно ощутив жгучий стыд за то, что так долго изводила своими капризами и придирками человека, изрядно настрадавшегося в жизни — сперва от немощи, потом от гибели близких ему людей.

Она хорошо знала, как это больно, — потерять мать и брата, но у нее еще оставались отец, любимая сродная сестра, наконец, Магда. А у этого московита не было никого! В одночасье он потерял всех, кто был ему дорог и мил в жестоком, суетном мире.

«Нет, не бесчувственный он, — подумала княжна, — просто не хочет делиться своей болью с другими. Не развяжи ему брага язык, я так бы и не узнала, сколько ему пришлось вынести!»

Гордость ее утихла, и ей самой захотелось извиниться перед Дмитрием за свое скверное поведение в дороге, по-доброму проститься с ним, чтобы не остаться в его памяти взбалмошной, злой дурой.

Но нужные слова не приходили в голову, да и неловко ей было приносить Дмитрию извинение на виду у отца и его солдат.

«Поговорю с ним завтра, перед отъездом», — решила про себя княжна.

За окнами сгущались сумерки, ранняя зимняя ночь неслышно вступала в свои права. Корибут велел зажечь масляные светильники, выстроенные вдоль стен на кованых треногах.

Желтоватые отсветы пламени заплясали на потемневших от времени бревенчатых стенах, на разгоряченных от крепкой выпивки лицах пирующих.

Кто-то из польских рыцарей запел старинную песню, другие шляхтичи ее подхватили. В песне повествовалось о некоем Сулиславе, отправившемся в Крым вызволять из татарского полона похищенную невесту.

Слушая ее, Дмитрий невольно усмехнулся. Сложивший песню поляк, видимо, никогда не общался с татарами и не знал их быта, посему крымчаки представали в ней неумытыми, раскосыми варварами, языческими людоедами, поедающими мясо белокурых дев.

Немудрено, что Эвелина именно так представляла себе татар, ведь подобные опусы она слышала с самого детства.

Дмитрию стало грустно. «Как мало люди знают друг о друге, как часто подменяют правду домыслами! — с тоской подумал он. — Небось, и о православных в Польше подобные небылицы слагают!»

Но пока он так думал, добрая брага и сытная снедь делали свое дело, медленно, но верно разрушая преграды, воздвигнутые в сознании трапезничающих русичей и поляков веками религиозных раздоров.

Теперь, когда они пировали за общим столом, лед отчуждения начинал таять: православные и католики мирно беседовали о жизни, беззлобно шутили и пили во здравие друг друга, словно не было никогда между двух народов недоверия и вражды.

Радовались те и другие. Поляки — тому, что вернулись на Родину, московиты — что, завершив миссию проводов посла, могли возвратиться домой.

Поутру им предстояло расставание, и одним — дорога на Самбор, другим — в далекую Московию, посему они как уважающие себя славяне спешили выпить и съесть, по возможности, больше.

Среди этой шумной компании умеренный в еде и питье Бутурлин чувствовал себя изгоем. Конечно, теперь, когда его миссия была завершена, он мог дать себе отдых, но тревожно-щемящее чувство близкой беды мешало молодому боярину расслабиться.

Трудно было беззаботно пировать, сознавая, что в каком-то десятке верст от них свирепствует, унося десятки жизней, оспа, звенят заупокойные колокола и какой-нибудь Сулислав или Прибыслав, подобно Московскому Князю, сжигает мертвую деревню, чтобы остановить продвижение заразы.

Настораживало и долгое отсутствие Крушевича, обещавшего вскоре вернуться на заставу. «Скорее бы пришло утро, — подумал Дмитрий, отодвигая от себя пустой кубок, — утром все проясняется, а к ночи лезет в голову разная чертовщина!»

Он весь внутренне подобрался, когда дверь в сени отворилась, и на пороге возник Крушевич. Вошел тихо, неслышной кошачьей поступью, словно не желая привлекать внимание пирующих людей.

Из-за спины шляхтича в трапезную двумя потоками хлынули его подчиненные. Не меньше полусотни, все в доспехах и при оружии, будто собирались выступать в поход. Выстроившись вдоль стен, они замерли в боевом порядке, закрывшись щитами и сверля гостей неприязненными взглядами из-под шеломов.

Воины посольского отряда удивленно взирали на них, не разумея толком смысл происходящего. Появление на пиру вооруженных солдат казалось им дурной шуткой.

Но Дмитрию достаточно было встретиться взглядом с их командиром, чтобы понять: он не шутит. Тонкие губы шляхтича кривились в насмешливой улыбке, единственный зрячий глаз мерцал сумрачным огоньком из-под нависшей черной брови.

Казалось, он знал какую-то страшную тайну, способную навсегда изменить жизнь собравшихся под этой кровлей людей, и был необычайно горд своим знанием. Рука Бутурлина непроизвольно потянулась под столом к сабельному крыжу.

— Что все это значит, шляхтич? — вопросил Крушевича, поднимаясь из-за стола, Корибут. — Как понять тебя и твоих молодцов?

— Понимай просто, Княже, — по-волчьи осклабился Крушевич, — пришло твое время умирать!

Для его солдат эти слова прозвучали приказом. Выхватив из ножен сабли, литвины бросились рубить гостей.

Глава 4

Нападение было столь внезапным, что многие воины посольского отряда не успели обнажить мечи и пали под ударами озверелых жолнежей. Те же, кто смог противостоять врагу, отступили к дальней стене, заслоняя собой перепуганных женщин.

Сталь зазвенела о сталь, на лица и доспехи брызнула кровь, раздались стоны умирающих и раненых. Не ожидавшие столь яростного отпора, люди Крушевича отхлынули к дверям. На земляном полу осталось лежать с десяток трупов.

— Назад, трусливые псы! — рявкнул на подчиненных одноглазый предводитель. — Перережьте глотки этим свиньям, и я осыплю вас серебром!

Жолнежи вновь ринулись в атаку. Их приходилось по трое на каждого воина из посольского отряда, к тому же, людям Корибута и Бутурлина хмель мешал действовать так же быстро, как их противникам.

Все нападающие были в шлемах и со щитами; пользуясь этим преимуществом, они легко оттеснили посольских, оставивших щиты и шлемы на конном дворе, в дальний угол трапезной.

В считанные мгновения уютная и хлебосольная застава превратилась в смертоносную западню для королевского посла и его спутников. Поляки и московиты дрались с яростью обреченных, но шансов на спасение у них не было — литвины давили их численностью.

Бутурлину пришлось отбиваться сразу от двоих врагов, Корибуту — отражать натиск троих.

На Дмитрия напирал в лоб косматый бородач с широкой турецкой саблей, его хмурый, узколицый товарищ наскакивал на боярина сбоку, пытаясь прижать его саблю щитом к стене.

Дмитрий присел, уводя голову из-под сабли косматого, резанул узколицего саблей по ногам, перерубая сухожилия, и прежде чем бородач успел занести свой тесак для нового удара, толкнул ему под ноги опрокинутую скамью.

Косматый споткнулся и, чтобы удержать равновесие, на миг отвел в сторону щит, прикрывавший его грудь. Дмитрию этого мгновения хватило, чтобы рассечь противника саблей от шеи до паха.

В тот же миг Корибут своим длинным мечом развалил одного из наседавших на него супостатов и снес голову другому.

Третий успел отскочить назад. Пытаясь достать его, Князь сделал широкий замах, и его меч наглухо увяз в досках низкого потолка трапезной.

Обрадованный удачей, жолнеж взметнул саблю для удара, но нанести его не успел — тонко свистнув в воздухе, клинок Бутурлина на одном движении перерубил ему кисть, сжимавшую оружие, и горло с застывшим в нем криком боли.

— Благодарствую, боярин! — донесся до Дмитрия зычный голос Корибута. — Я твой должник!

Однако, долго ходить в должниках королевскому послу не пришлось. У Дмитрия появилось два новых противника. Один из них был вооружен саблей, другой — копьем-рогатиной.

Наступая на московита сразу с двух сторон, они упорно оттесняли его от Князя и забившихся в угол женщин. Боярин не мог сего допустить.

Чудом увернувшись от рогатины, он пронзил ее хозяина саблей, но сбоку к нему метнулась сабля другого недруга, нацеленная в шею. В попытке помешать татю Корибут нанес встречный удар мечом.

Клинки сшиблись с тугим звоном, и сабля жолнежа, сбитая с изначального направления, плашмя ударила Дмитрия в висок. Перед глазами боярина полыхнула ослепительная вспышка, и он повалился без сознания навзничь.

Не давая врагу его добить, Корибут еще раз взмахнул мечом, и срубленная голова в железном колпаке откатилась под ноги Крушевичу.

Но ни доблесть Князя, ни мужество защищавших его воинов не могли уже ничего изменить. Они гибли под ударами мечей и секир, и то, что, погибая, каждый успевал сразить хотя бы одного врага, не могло склонить чашу весов в пользу обороняющихся.

Убийц оставалось не менее двадцати, когда посольский отряд прекратил свое существование. Последнюю атаку врага Корибуту пришлось отбивать в одиночку.

Окровавленный, тяжело дышащий, он стоял с мечом над грудой изрубленных тел, прикрывая собой не помнящих себя от страха дочь и ее служанку.

— Кто тебе повелел напасть на нас? — хрипло произнес он, обращаясь к Крушевичу.

— Не все ли тебе равно, Княже? — поморщился убийца. — Кто бы эти люди ни были, они мне хорошо платят. Я не испытываю к тебе вражды, но, чтобы я благоденствовал, тебе придется умереть!

— Ладно, убей меня, но отпусти мою дочь и Магду. Они ни в чем не повинны!

— Ты, я вижу, Князь, совсем обезумел от страха! — криво ухмыльнулся душегуб. — Где ты видел, чтобы мастеру платили за незаконченную работу?

— Ну, ты и мразь, Крушевич! — яростно прохрипел Корибут.

— Волкич, — осклабился негодяй, — это мое настоящее имя. Прикончите его!

Жолнежи бросились в атаку, но взмах меча в могучих княжеских руках оборвал их стремительный порыв.

— Пускайте стрелы, — злобно прошипел Волкич, — только не ваши, дурачье, московские!

Несколько солдат вскинули луки, и в грудь Корибуту впилось полдюжины стрел с красным оперением, позаимствованных у сопровождавших Князя московитов.

Захлебываясь кровью, он сделал шаг навстречу врагу, но, обессилев, опустился на одно колено. Волкич принял из рук ближайшего жолнежа тяжелый двуручный топор и, широко размахнувшись, обрушил его на шею Корибута. Кровь из раны темной струей взметнулась вверх, забрызгав убийце лицо и доспехи. Без единого стона Князь замертво рухнул. Эвелина в ужасе закричала.

___________________


Дмитрий погружался в пучину темного омута, такого глубокого, что солнечные лучи не доставали дна, увязая в кромешной тьме. Подобное уже случалось с ним в детстве, когда он пытался достать из глубин монастырского пруда древний клад.

По преданию, поведанному Дмитрию одним из монахов, во время осады монастыря татарами его настоятель велел собрать все имеющиеся в обители реликвии, золотую и серебряную утварь, зашить их в кожаный мех и надежно спрятать.

Кроме самого настоятеля, о месте сокрытия клада знали лишь двое иноков, поклявшихся, в случае падения обители, унести тайну с собой в могилу. Так оно и вышло.

Разграбив монастырь, татары стали пытками выведывать у немногих оставшихся в живых монахов, где зарыт клад, но так ничего от них и не добились. Посвященные погибли во время татарского штурма, непосвященные даже если бы и захотели, не смогли бы расскрыть тайны, коей не владели.

Также отказался выдать ее нехристям старый игумен, принявший мученическую смерть под стенами своей обители. Татары не нашли сокровищ, хотя и перевернули в обители все вверх дном.

Не обнаружили их и вновь прибывшие монахи, тщетно пытавшиеся отыскать в монастыре хоть какую-нибудь запись о местонахождении спрятанных святынь.

Отчаявшись найти клад в стенах обители, иноки стали искать его на прилегающих землях. Почтили вниманием и старый монастырский пруд. Правда, обшаривали они его лишь в мелких местах, где до дна можно было достать баграми или жердями, но там сокровищ не оказалось.

В конце концов, новый игумен отказался от поисков утраченных реликвий и приобрел новые, а монахи занялись восстановлением порушенных врагом монастырских стен и вскоре забыли об истории с кладом.

Но одиннадцатилетнему мальчишке старая легенда не давала покоя — ему хотелось во что бы то ни стало вернуть обители пропавшее сокровище. Благодаря урокам Отца Алексия, он уже недурно плавал и нырял, умел подолгу задерживать дыхание.

Однако достичь дна пруда в самых глубоких местах ему так и не удавалось. Если он и доныривал до придонного ила, воздуха в легких Дмитрию на поиски клада уже не хватало.

Природная смекалка быстро подсказала ему выход. Чтобы не тратить силы на погружение, нужно взять в лодку тяжелый камень и нырнуть с ним на глубине. Камень, как грузило, быстро утащит его на дно, и он сохранит силы для подводных поисков. Так Дмитрий и поступил.

Вначале ему не было страшно. Пруд был хоть и глубокий, но чистый, и сквозь толщу воды просвечивало яркое летнее солнце, переливающееся на ее поверхности игривыми бликами.

Но по мере погружения краски дня блекли, уступая место полумраку, а затем — непроглядной тьме, такой густой, что, казалось, ее можно почувствовать на ощупь.

Там, на глубине, шла своя, незримая для Дмитрия, жизнь — таинственная и пугающая. Тело мальчика, словно холодные пальцы русалок, щекотали поднимающиеся со дна водоросли. Проплыла мимо, задев плавниками лицо, крупная рыба. Дмитрия обуял страх.

Прикосновения обитателей пруда были так неприятны, что мальчик едва не выпустил из рук влекущий его ко дну камень. Из глубин памяти, сразу всплыли жуткие сказки о кикиморах и водяных, утаскивающих на дно неосторожных пловцов, чтобы там, в непроглядном мраке, полакомиться человеческой плотью.

Ему захотелось бросить грузило и всплыть поскорее наверх, к свежему воздуху, к солнцу, вырваться из объятий холодной, пугающей тьмы.

Но тогда бы пришлось отказаться от поиска сокровищ, которые Дмитрию так хотелось, вернуть в обитель. Мысль об этом была для него невыносима.

Стиснув зубы, он поборол страх и продолжил свое путешествие на дно пруда. Спустя мгновение его ноги коснулись придонного ила.

Отпустив камень, он проплыл немного вперед, наудачу шаря перед собой руками, — только так в кромешной темноте можно было отыскать утопленное сокровище.

Но пальцы его натыкались лишь на скользкие от ила камни да на стебли подводных растений, сплетавшихся в причудливые кружева и сети.

Нежданно его правая рука наткнулась на что-то большое и мягкое, словно кожаный мешок. Не тот ли это мех, в коий были зашиты древние реликвии? От радости сердце Дмитрия учащенно забилось в груди, и он стал осторожно ощупывать свою находку, почти уверенный в успехе.

Но тут случилось событие, которое он никак не мог предвидеть. То, что он принял за кожаный тюк, внезапно открыло огромную пасть, и рванулось ему навстречу, подобно пушечному ядру. В одно мгновение челюсти чудовища сомкнулись на его руке, выше локтя, словно живой капкан, и острые зубы впились в плоть.

От ужаса и боли, пронзившей тело, Дмитрий едва не захлебнулся. Он рванулся назад, пытаясь освободиться от чудища, но оно не отпускало его, еще сильнее сжимая челюсти.

В минуты смертельной опасности люди ведут себя по-разному: одни от страха цепенеют, другие — отчаянно сражаются за свою жизнь. Дмитрий принадлежал ко второй породе людей.

Он не знал, что за существо напало на него, гигантская рыба, или водяной, но был уверен, что так просто свою жизнь не отдаст. Он изо всей силы бил свободной рукой по огромной, покрытой наростами морде хищника, старался разжать его челюсти.

Тварь взмахнула головой, пытаясь прижать добычу ко дну. Отбиваясь от нее, Дмитрий случайно зацепился левой рукой за какой-то торчащий из ила предмет. Им оказался осколок большой раковины, длинный и острый, как нож.

Ухватившись за сей подарок судьбы, Дмитрий вонзил его в широкую голову твари. Она отчаянно забилась, подняв тучи песка и ила, но челюсти разжимать не спешила.

У мальчика темнело в глазах от удушья, спертый воздух рвался из легких наружу, тело словно пронзали сотни раскаленных игл. Из последних сил он нанес чудищу еще один удар, успев почувствовать, как слабеет его хватка, и, уже теряя сознание, всплыл наверх, к спасительной поверхности.

На его счастье, мимо озера проходили два монаха. Они вытащили Дмитрия на сушу в тот миг, когда он, почти бездыханный, наглотавшийся воды, готов был снова, уже навсегда, погрузиться в темную пучину пруда.

Через пару дней, окончательно придя в себя, он узнал от Отца Алексия, что монахи нашли на берегу озера огромного дохлого сома с торчащим из жабр осколком раковины. Тогда Дмитрий впервые ощутил страх перед смертью…

…Теперь этот страх снова вернулся к нему. Омут, куда он погружался ныне, был гораздо глубже монастырского пруда. Нет, он был просто бездонным. Ни один лучик света не проникал в сие темное царство, ни один звук не нарушал тягостной, гнетущей тишины…

…Дмитрию казалось, что он заживо погребен в затхлом, сыром склепе, где ему предстоит пробыть целую вечность. Хотя почему заживо? Он вспомнил страшный удар сабли по виску, окутавшую его багровую тьму, и внутренне похолодел, поняв, что случилось непоправимое.

Куда же он теперь попадет — в рай или в ад? На рай это темное, беззвучное место походило меньше всего. Неужели все-таки в ад? Дмитрий внутренне напрягся, ожидая появления слуг дьявола. Однажды, в горячечном бреду во время оспы, ему удалось чудом выскользнуть из их цепких лап.

Теперь, почуяв добычу, они вновь всплывали из тьмы, невыразимо жуткие, не знающие ни жалости, ни сострадания. Рука боярина потянулась к сабле, но ножны были пусты. Не оказалось за голенищем и засапожного ножа.

Еще никогда Дмитрий не чувствовал себя таким беззащитным, как сейчас, и твари это хорошо разумели. Тысячи жадных глаз таращились на него из тьмы, тысячи пастей облизывались в предвкушении пира.

Яркая вспышка полыхнула перед глазами Дмитрия в тот миг, когда демоны уже были готовы броситься на него. Мерзко визжа, они ринулись врассыпную от ослепительно белого луча, подобно клинку, разрезавшего надвое мрак.

Луч упал к ногам Дмитрия, словно подъемный мост, и, ступив на него, боярин ощутил под ногами спасительную твердь. Он мысленно восславил Господа, даровавшего ему спасение, и двинулся навстречу сверкающей точке, служившей источником света.

Там его ждала вечная жизнь без потерь и страданий, но мысль о том, что он не уберег от смерти посла и княжну, лишала его покоя.

«Как же мне быть, Господи? — с болью в душе думал он. — Ведь в гибели Князя, его дочери и свиты есть и моя вина. Разгляди я вовремя обман в словах Крушевича, когда он лгал про оспу, беды удалось бы избежать.

А что будет теперь? Кто бы ни был душегуб, завлекший в ловушку Князя, он исполняет волю сил, жаждущих ссоры между Унией и Москвой. И они не преминут воспользоваться гибелью Корибута. Вспыхнет новая война, к радости турок и тевтонов. А виной всему — моя преступная беспечность!»

Хуже греха невозможно было представить, и Дмитрий ощутил жгучий стыд. «Нет, рая я не достоин! Если бы только Господь вернул меня назад, в то самое мгновение, когда я встретил на литовской границе отряд Крушевича, я бы не дал случиться злу! Услышь меня, Господи, помоги исправить оплошность!»

Поток света, в коем он двигался, стал шире, оттесняя в стороны тьму. На Дмитрия повеяло теплом, ароматом пробуждающейся от зимнего сна земли. В луче света он увидел Отца Алексия.

В своих сияющих ризах старик был величествен и светел, как в тот раз, когда Дмитрий в горячечном бреду чудесным образом получил от него спасение. Но теперь в глазах его читались лишь скорбь и сожаление, словно воспитанник не оправдал его надежд. Дмитрию было трудно вынести его взгляд, и он опустил глаза долу.

— Я не смог, Отче, спасти тех, кто мне верил.

— Я знаю. Ты сделал все, что было в твоих силах?

— Нет, Отче. Я мог бы сделать больше. Мог, но не сумел. Это мой грех. Погибнут не только Князь с дочерью и посольские люди. Рухнет мир, так дорого стоивший Унии и Москве.

Я знаю, зачем Крушевичу понадобилось заманивать меня вместе с Князем на заставу. Он представит дело так, будто мои люди напали на свиту посла во время пира и перебили ее, в то время как его подоспевшая дружина изрубила их самих.

Злодей хочет поссорить Унию с Москвой, и если ему не помешать, он своего добьется. Уния не простит Москве гибель Корибута и пойдет на нас войной…

— Скажи, если бы Господь тебя воскресил, ты бы смог помешать, злодею? Смог бы остановить войну?

— Не знаю, Отче… — Дмитрий не осмелился что-либо самоуверенно утверждать перед лицом своего наставника. — Но я бы сделал все возможное, чтобы замыслы врага провалились!

По губам старца пробежала едва заметная улыбка, суровость унеслась из его потеплевших глаз.

— Я рад, что не ошибся в тебе, Дмитрий, — произнес старец, обнимая за плечи своего ученика, — не всякий, стоящий на пороге Рая Господнего, способен отказаться от него во имя блага Отечества. Ступай же в Мир и будь достоин своего выбора!

Прежде чем Дмитрий успел поблагодарить старца или хотя бы проститься с ним, его окутал теплый сияющий вихрь и унес прочь, в неведомые дали.

Он вновь летел сквозь тьму, кишащую демонами, но Дмитрий больше не испытывал страха перед ними. Как когда-то в детстве, он всплывал из темного омута небытия, чтобы закончить незавершенное дело, и никто не смог бы ему в этом помешать.

Глава 5

Сознание возвращалось к Дмитрию мучительно медленно. Первое, что он ощутил, придя в себя, это жгучую боль в виске. Голова его покоилась в огромной, липкой луже крови. Она уже начинала застывать, но тошнотворный сладковатый запах еще кружил в воздухе, мутя боярину едва забрезживший рассудок.

Боярин лежал на полу, придавленный чьим-то тяжелым телом, два других трупа покоились по бокам от него, загораживая обзор. Прямо перед глазами маячила чья-то мертвая рука с навеки застывшими скрюченными пальцами.

Дмитрий напряг свои, с удивлением обнаружив, что они по-прежнему сжимают сабельный крыж. Даже теряя сознание, он не выпустил оружия. Что ж, теперь это будет как нельзя кстати…

…Вот он, крепыш, умудрившийся заехать Дмитрию саблей в висок, — лежит рядом обезглавленный. Успел-таки достать его мечом Корибут, не дал прикончить своего провожатого. Если бы не успел — лежать бы нынче Дмитрию с расколотой головой…

…Что же делать дальше? Гнусная слабость во всем теле, а голова гудит, словно набатный колокол. Собрать бы мысли воедино, но пока не выходит… Голос поблизости, нет, два голоса о чем-то говорят…

…Узнать бы, о чем, но звон в ушах заглушает все звуки… «Господи, помоги, выручи еще раз! К чему было возвращать жизнь, если не могу ни двигаться, ни слышать?»

Дмитрий стиснул зубы так, что заболели скулы. Слабость немного отступила, затихли в ушах колокольные звоны. Оставаясь неподвижным, как труп, среди мертвых тел, боярин обратился в слух.

— Все вышло как нельзя лучше, господин, — словно сквозь ватную пелену донесся до Дмитрия развязный голос, Крушевича, — многие из сих пьянчуг даже сабли обнажить не успели. Мои молодцы вспороли им животы, точно мешки с соломой, а они лишь глаза пучили да бормотали что-то бессвязно!

— Это хорошо, что за мечи взяться не успели, — долетел до притаившегося московита другой голос, сухой и незнакомый, — и твоим людям работы меньше, и дело проще представить так, будто московиты напали на поляков.

Но клинки должны оставаться в ножнах лишь у княжьей свиты. У московитов же, даже тех, кого вы застали врасплох, пусть они будут обнажены и запятнаны кровью. Тогда у Самборского Воеводы не останется сомнений в том, кто начал резню.

— Как скажешь, господин, мои люди выполнят все в точности!

— И еще, все они должны свидетельствовать одно и то же. Даже малое расхождение в их словах способно вызвать подозрение у Воеводы!

Разговаривали оба негодяя по-русски, причем, выговор Крушевича выдавал в нем московита. А вот его собеседник славянином не был.

По тому, как медленно цедил он русские слова, было видно, что речь восточных славян для него чужая. Чужеземца выдавало в нем и каркающее, гортанное «р», свойственное германским народам.

«Кто же он — немец, швед или датчанин? — гадал, лежа среди коченеющих тел, Дмитрий. — Хоть бы одним глазком увидеть его рожу, вдруг еще свидимся!»

Он прекрасно знал, что любое движение способно выдать его, но желание увидеть лицо заказчика резни пересилило в нем осторожность. Стараясь не поднимать голову, он медленно прополз полшага вперед.

К счастью для московита, Крушевич и его гость стояли к нему спиной и не могли видеть его перемещений. Больше никого из живых в трапезной не было, что, вероятно, объяснялось нежеланием приезжего лишний раз показываться на глаза жолнежам.

Но и лица гостя Дмитрий тоже не разглядел. Его рослая фигура была с головы до пят закутана в серый дорожный плащ. Даже если бы чужеземец сейчас обернулся к Дмитрию, тот увидел бы лишь его подбородок, не скрытый складками капюшона.

— Еще раз повтори все, что собираешься рассказать Воеводе! — прокаркал чужеземец.

— Изволь, господин. Я со своим отрядом встретил Князя Корибута в двух верстах от заставы. Его люди и кони были утомлены долгой дорогой, а юная княжна недомогала.

Князь потребовал предоставить ему ночлег на пограничной заставе, и я как верный королевский слуга не мог ему отказать. Вслед за ним последовали и московиты, возглавляемые боярином Бутурлиным. Князь сам пригласил их, а я не мог перечить воле королевского посланца…

— Так, продолжай, — утвердительно кивнул чужеземец.

…- Застава — не гостиный двор, а Каштелян — не только гостеприимный хозяин, но и человек, на котором лежит забота о безопасности границ.

Предоставив послу и его сопровождающим все необходимое для ужина и ночлега, я отправился проверять службу конных разъездов. По возвращении на заставу я увидел то, от чего моя кровь похолодела в жилах.

Воспользовавшись отсутствием на заставе большей части дружины, московиты учинили жуткую бойню, в коей погибли Князь, его дочь, застигнутые врасплох и не успевшие обнажить оружие шляхтичи. Оставшиеся на заставе воины гарнизона пытались прийти посольским на помощь, но тоже пали в неравном бою.

Когда я вернулся на заставу, с ними уже было покончено, а московиты собирались покинуть место побоища. Мой отряд сходу вступил в бой, окружив убийц в трапезной.

Похоже, готовясь к резне, злодеи принимали какое-то дурманящее зелье. Мы пытались хоть кого-то из них взять в плен, чтобы выведать причину убийства Князя. Но сии тати сражались с таким упорством, что нам не удалось пленить ни одного из них.

Все они предпочли смерть, даже те, у кого удавалось отнять оружие, как одержимые бросались на наши копья и мечи. Половина моих солдат пала в бою с ними, еще треть пострадала от ран.

В то, что все произошло, именно так, Воевода поверит, увидев место побоища: тела посольских, не успевших обнажить оружие, и московитов с окровавленными саблями в руках. А еще он увидит своего друга Корибута, пронзенного десятком московских стрел!

— Ты хорошо усвоил мои уроки, — одобрительно кивнул чужеземец, — но это еще не все. И Самборский Воевода, и Польский Король потребуют, чтобы ты поклялся в правдивости своих слов на Библии…

— Значит, поклянусь на Библии, — криво усмехнулся Крушевич, — разве у меня есть другой выход?

— Не боишься адского пламени? — в голосе чужеземца звучала неприкрытая издевка.

— Нет, не боюсь, — на миг лицо Крушевича, исказила болезненная гримаса, — едва ли оно опалит меня сильнее, чем татарская смола под Казанью!

— Хороший ответ, он мне нравится, — сдержанно рассмеялся заказчик резни, — всегда действуй так решительно, Волкич!

Волкич!!! Едва долетев до слуха Дмитрия, это имя взорвалось в его сознании, словно бочонок с порохом. На миг пламя взрыва осветило самые темные закоулки памяти, связав воедино разобщенные куски былого.

Да, когда-то Бутурлин уже встречался с этим человеком. Давно, когда тот еще не был изуродован ожогом. Случилось это перед самым штурмом, Казани.

Молодой тверской боярин Андрей Волкич казался всем баловнем судьбы. Потомок древнего, знатного рода, недавно перешедшего на службу Москве, он сполна обладал качествами, способными возвести юношу из его сословия на вершины могущества и славы.

Красивый и дерзкий, искусный в верховой езде, он был первым при дворе Ивана Третьего, на пиру, на охоте, в бранном поле. Дмитрий только начинал свой путь княжеского дружинника, когда о Волкиче на Москве уже гремела слава опытного и бесстрашного воителя.

То было время беспрестанных войн с Великим Казанским Ханством, время взаимных кровавых набегов и разорений противоборствующей стороны всеми возможными средствами.

Не всегда имея возможность, осаждать русские города и крепости, татары вихрем проносились по подмосковным равнинам, оставляя за собой вырезанные до последнего человека деревни, сожженные хлеба и отравленные колодцы.

Зачастую они уходили восвояси прежде, чем ближайший русский Воевода успевал выслать дружину для преследования. Но даже если погоня снаряжалась своевременно, не всегда боярской коннице удавалось настичь в степи набежчиков на их низкорослых, но быстрых, как вихрь, конях.

Ответные вторжения на татарские земли, тоже стоили московитам немалой крови. Летучие отряды татар словно из-под земли возникали в тылу русских войск, нападали на полевые станы и обозы и, нанеся противнику ущерб, словно призраки, растворялись, в бескрайней приволжской степи.

То, что клин вышибают клином, на Руси было известно давно, но Волкич оказался первым, кто, усвоив эту истину, стал бороться против набежчиков их же приемами. В считанные месяцы, он собрал и вооружил сотню отчаянных удальцов, готовых жить и сражаться по-татарски.

Одетые в тюркское платье, вооруженные луком и саблей, они разъезжали по степи вдоль московских границ и при виде татарского отряда шли на сближение.

Принимая их за собратьев, татары не спешили браться за оружие, и отряд Волкича сходу вырубал набежчиков, прежде чем кто-нибудь из них успевал натянуть тетиву или обнажить саблю.

Раненых врагов Волкич также добивал, не оставляя в живых никого, кто мог бы вернуться в свой стан и рассказать о случившемся. Посему Татарские мурзы не скоро узнали, какой грозный противник появился у них в степях Подмосковья.

Вдохновленный первой удачей, Волкич сам стал совершать набеги на татарские земли и неизменно возвращался домой с богатой добычей.

Большинство его воинов, как и он сам, превосходно говорили по-татарски, поскольку предками их были татары, бежавшие полвека назад, во время Великой Смуты в Казани, на Москву.

Среди них было также немало половцев и печенегов, успевших к тому времени слиться с татарами в единый народ. Немудрено, что отряду Волкича удавалось проникать вглубь татарских земель без риска быть разоблаченными жителями приграничных аулов.

Та же тактика принесла ему успех и во время похода Ивана Третьего против Казани. Легковооруженная сотня Волкича шла впереди княжеских войск, вторгшихся на земли Ханства, истребляя встречные татарские дозоры и тревожащие русские тылы летучие отряды.

В немалой степени именно заслугой Волкича было то, что до Казани княжеские войска дошли почти без потерь. То был звездный час Андрея, богатству и славе которого завидовали не только бояре, но и союзные Москве удельные Князья.

Удача отвернулась от боярина под Казанью. Разбив у стен города татарское войско, русские отряды пошли на приступ городских ворот — единственного места, где можно было прорваться в укрепленную ханскую столицу.

Волкич, окрыленный прежними успехами, первый со своим отрядом ринулся в бой. Он сходу прорвался в крепость, прокладывая копьем и саблей дорогу княжеским войскам.

Но по ту сторону ворот его уже ждал горячий татарский подарок — на головы боярина и его людей пролился настоящий дождь из кипящей смолы, уничтоживший добрую треть отряда и обезобразивший лицо самого Андрея.

Татары тогда дорого поплатились за свою выдумку со смолой. Воины, защищавшие городские стены, были посажены на колья, тех же, что проливали на головы москвичей смолу, Великий Князь приказал заживо сварить в кипятке.

Дмитрий не принимал участия в пиршестве победителей. Во время штурма он был ранен в грудь стрелой, смазанной ядом, и пока другие делили добычу, отлеживался в своем шатре, сжигаемый жаром отравленной крови.

В пылу боя юноша заметил татарских лучников, целившихся со стены в Великого Князя, и, чтобы уберечь Государя, заслонил его щитом, открыв для вражьих стрел собственную грудь.

Тогда Иван впервые отметил для себя отрока, ценой ранения спасшего ему жизнь. В благодарность за эту жертву Князь послал к Бутурлину своего лучшего лекаря, при помощи чудодейственного бальзама спасшего Дмитрия от верной смерти.

Не обошел он вниманием и Волкича, дав ему за храбрость новые владения, уравнявшие его в богатстве с удельными Князьями.

Но после того ожога жизнь боярина пошла наперекосяк. Приобретенное уродство отталкивало от него даже добрых знакомых и отпугивало молодых боярышень, взиравших на него с вожделением до казанских событий…

…Всякая боль, духовная и телесная, оборачивается для человека испытанием его внутренней силы и добродетели. Волкич не выдержал испытания болью. Идя наперекор судьбе, он посватался к боярышне Настасье Колычевой, слывшей первой красавицей на Москве.

Ее отец, боярин Федор Селивестрович, возможно, ничего бы не имел против замужества дочери с первым богачом столицы, но, видя, какой ужас внушают ей шрамы жениха, вынужден был Андрею отказать.

Впрочем, истинной причиной отказа была, может, не жалость к Настасье, а давняя неприязнь московских бояр к тверским выскочкам, как именовала за глаза Волкичей местная знать. А идти против мнения московского боярства Колычеву хотелось еще меньше, чем обрекать дочь на жизнь с уродом.

Если бы Федор Селивестрович знал, к чему приведет его отказ! В Волкича словно бес вселился. Он поклялся отомстить роду Колычевых и вьюжной декабрьской ночью напал на их загородное имение.

Следуя устоявшейся традиции, его дворяне выбили двор Колычевых до последнего человека, не пощадив ни стариков, ни грудных младенцев. Хуже всего поступил Волкич с хозяевами имения. Обесчестив на глазах у связанного боярина его дочь, Волкич отдал ее своим дворянам, а когда те натешились, сжег в тереме заживо и старика, и Настасью.

За свои четыре с небольшим века Москва повидала немало преступлений. Но такое мерзкое видела впервые. Оно заслуживало казни через посажение на кол, и никакие старые заслуги не могли спасти от нее ни боярина, ни его слуг.

Спасаясь от княжьего гнева, Волкич бежал в Литву, где вскоре прославился как разбойник, грабя королевские обозы и опустошая слабо защищенные деревни. Иного ему не оставалось.

В то время, между Унией и Москвой уже существовал договор о выдаче беглых татей и убийц, посему Волкич едва ли мог рассчитывать на теплый прием со стороны Польской Короны. Три года, словно лютый зверь, рыскал он по лесам в поисках добычи, неотступно преследуемый королевскими войсками.

В конце концов, такая жизнь опостылела его людям, и они решили избавиться от своего предводителя, поделить награбленное и разбежаться. Однажды, на исходе зимы, польская пограничная стража нашла в лесу обглоданный волками труп, в котором, по некоторым признакам, был опознан беглый боярин.

«Но как он очутился здесь, невредимый, с новым именем и титулом? — думал, приходя в себя от первого потрясения, Бутурлин. — Неужто за все гнусные деяния Волкича Ад воскресил его, сделав беглого убийцу шляхтичем Польского Королевства? Кто же тогда его покровитель, закутанный в темный плащ, не сам ли враг Рода Людского?»

«Нет, все куда проще, — отогнал от себя подобные мысли Дмитрий, — пожелай Ад возродить Волкича, он бы вернул ему не только жизнь, но и избавил бы от уродства.

А будь его покровитель выходцем из Преисподней, он бы не стал картавить, словно немец или швед, говоря по-русски. Дьяволу не составит труда чисто общаться на любом из людских наречий. И меня бы учуял своим нюхом Рогатый…

…Нет, не бес это — враг иноземный!»

В сознании боярина все прояснилось. Волкич не погиб в чаще леса, преданный своими подручными. Он выкрутился и на сей раз, подбросив стражникам тело похожего на себя человека с черными волосами и фамильным перстнем на руке.

«Только как он оказался на польской заставе, как стал начальником пограничного отряда? — билась в мозгу Дмитрия неотступная мысль. — Узнать бы это!»

— Но ты не закончил дела, Волкич, — вновь донесся до Дмитрия хрипловатый голос чужеземца, — я не вижу здесь тела княжны Корибут…

— Она наверху, в светлице, — виновато осклабился беглый душегуб, — прости, господин, но она пока нужна мне живьем, ненадолго…

— Я же сказал тебе никого в живых не оставлять! — в голосе чужеземца зазвучали металлические нотки.

— Господин, у меня давно не было женщин, — потупил взор Волкич, — я уже забыл, что такое любовная близость. Позволь мне насладиться ее телом хотя бы раз. Обещаю, княжна последует за своим отцом, как только я смогу ею овладеть!

«Эх, добраться бы до тебя, нечисть! — в ярости скрипнул зубами Бутурлин. — Показал бы я тебе любовную близость!»

Он почуял, как в онемевшее тело возвращаются силы, и мысленно возблагодарил Господа за его милость.

Эвелина жива! Только бы ему удалось спасти девочку от бесчестия и смерти, вырвать ее из сего разбойничьего гнезда! Шансы на то были невелики, но пренебречь ними Дмитрий не мог. Жизнь княжны зависела теперь только от его удачи…

…Чужеземец хмуро молчал, раздумывая над просьбой Волкича, коий глядел на него снизу вверх взглядом верной собаки.

— Хорошо, насладись ею, — наконец произнес он, — но после — убей, свидетели того, что здесь происходило, мне не нужны!

— Конечно, господин! — живо закивал Волкич. — Я сам кровно заинтересован в том! Позволь проводить тебя до ворот заставы!

— Это ни к чему, сам найду дорогу, — мрачновато усмехнулся чужеземец, — лучше проследи, чтобы твои люди исполнили все, как надо!

Лязгая шпорами, он двинулся к выходу и скрылся в дверном проеме, так и не открыв лица.

Волкич кликнул со двора трех жолнежей, не пострадавших в сабельной рубке, и велел им разложить трупы согласно указке гостя. Сам он двинулся по лестнице на второй поверх, где, по его словам, ждала своей участи Эвелина. Дмитрий понял, что пришло время действовать.

Жолнежи громко бранились, сетуя на запрет своего предводителя снимать с трупов дорогое оружие и украшения. Двое перекладывали тела, следя за тем, чтобы у мертвых поляков клинки были чисты и вложены в ножны, а у московитов — обнажены и запятнаны кровью.

Третий, судя по оружию и доспехам, старший, отступив к подножию лестницы, давал им указания, как правильно разложить мертвецов. У троицы обвисли челюсти, когда один из покойников, с залитым кровью лицом, поднялся на ноги, занося для удара саблю.

Оцепенение жолнежей не было, долгим. В следующий миг они схватились за оружие, но было поздно. Сабля воскресшего москвича отрывисто свистнула в воздухе, разрубив горло одному жолнежу и череп другому.

Тот, что стоял поодаль, схватился за лук, болтавшийся у него за спиной, в саадаке, но наложить стрелу на тетиву не успел. Видя, что саблей врага не достать, Бутурлин метнул в него засапожный нож пронзив сердце разбойника сквозь кафтан и кольчугу.

Прежде чем тать осел на ступени лестницы, Дмитрий рванулся к нему с занесенной для удара саблей. Но добивать врага ему не пришлось. Постояв мгновение на подгибающихся ногах, жолнеж сполз по стене и замер, уронив на грудь голову в плосковерхом шлеме.

Теперь у Дмитрия в доме оставался лишь один противник, однако самый хитрый и коварный. Сердце боярина учащенно билось от волнения, голова кружилась и гудела, как в горячечном жару.

Он знал, сколь рискованное дело затеял, и боялся предательской слабости, готовой вернуться в любой миг. Но отступать было некуда. Там, в верхних покоях, решалась судьба капризной девчонки, спасение коей стало для Дмитрия смыслом жизни.

Борясь с застилающим глаза кровавым туманом, он ступил на первую ступеньку лестницы, отделяющей его от княжны. Всего их было девять.

Глава 6

С того страшного мига, когда на глазах Эвелины убили ее отца, она потеряла способность мыслить и чувствовать, впав в безмолвное оцепенение. Бедняжка не могла уже ни кричать, ни плакать. Ей хотелось лишь, чтобы кровавый кошмар завершился и душа ее вырвалась из сего страшного места.

Последнее, что княжна видела перед тем как ужас погасил в ней последнюю искру сознания, была смерть Магды. Несчастная женщина бросилась навстречу Волкичу с кинжалом в руке и рухнула замертво под ударом его секиры.

Переступив мертвое тело, Волкич с гнусной ухмылкой двинулся к Эвелине, жуткий и неумолимый, как демон смерти. Когда он приблизился на расстояние двух шагов и протянул ей окровавленную руку, сердце девочки затрепетало, словно пойманная в силки птица, колени подкосились и вихрь забвения унес ее прочь.

Очнулась она в незнакомой комнате, единственное окно которой выходило на черный, заснеженный лес. Масляная светильня на кованой треноге почти не давала света, и углы комнаты тонули во мраке, таком же непроглядном, как тьма за окном.

Эвелина покоилась на низком, широком ложе, устланном волчьими и рысьими шкурами. Еще одна шкура, медвежья, покрывала пол в изножье кровати, словно мохнатый ковер.

Судя по всему, это была горница Волкича, и, поняв это, Эвелина вновь ощутила, как ужас сжимает когтями ее сердце. Если ее и оставили в живых, то лишь потому, что негодяй уготовил ей участь более страшную, чем смерть.

Она не ошиблась в догадках. Дверь в комнату бесшумно отворилась, и на пороге возник Волкич. На сей раз он был умыт, чисто одет и не держал в руках секиры, но при виде его княжну вновь зазнобило.

Вскочив с ложа, она бросилась к окну в попытке отворить его, но оконные створки оказались крепко заколочены. Убедившись в тщете своих усилий, она отступила в дальний угол и замерла там, словно загнанный зверек, ожидающий приближения хищника.

С хмурой усмешкой Волкич затворил дверь на засов и направился к Эвелине, стараясь, чтобы изуродованная часть его лица оставалась в тени. В трех шагах от нее убийца остановился.

— Похоже, ты родилась в рубашке, княжна, — с улыбкой произнес, он, — все, кто тебя сопровождал, мертвы, а ты не только жива, но даже не растеряла своей прелести… А знаешь, почему?

Эвелина молчала, затаившись в углу.

— Мне приходилось долго воевать с татарами, а когда с кем-нибудь воюешь, поневоле узнаешь чужие повадки, привычки, обычаи. Это помогает понять душу врага, а значит, найти его слабые стороны, предугадать замыслы…

…Так вот, у татар есть один интересный обычай. Женщина, захваченная в плен на войне, становится собственностью пленившего, его рабыней, если хочешь, вещью.

Мы — не татары, но ты — моя пленница, и посему я — твой господин. Ты должна мне во всем повиноваться и знай, что от этого зависит твоя дальнейшая судьба.

Будешь покорной, усердной в любви — сохраню тебе жизнь, а со временем подарю свободу. Не будешь — пожалеешь о том, что родилась на свет. У меня нынче был тяжелый день, и если ночь с тобой его не искупит, ты отправишься вслед за отцом!

Кровь бросилась в лицо Эвелине. Волкич ждал, что слова его лишат княжну воли к отпору, но гордый нрав девушки оказался сильнее страха смерти. И вместо мольбы о пощаде, заверений в покорности Волкич вдруг услыхал ее смех.

Полный ненависти и презрения, он летел навстречу убийце, впиваясь в его больное самолюбие сотнями раскаленных игл.

— Тебе смешно? — процедил он сквозь зубы, все еще не веря, что смеются над ним. — Позволь узнать, что тебя так позабавило?

— Ты, верно, потерял рассудок, — чужим, хриплым голосом произнесла она, перестав смеяться, — неужто мыслишь, что я смогу отдаться зверю, убившему самых дорогих мне людей? Да я предпочту самую страшную смерть близости с тобой, мерзкий, вероломный урод!

Последние слова Эвелина выкрикнула в надежде, что они выведут Волкича из себя, и душегуб убьет ее, как убил Магду. Зная, что жизнь ей уже не спасти, она спасала честь. Но княжна просчиталась. Волкич умел сдерживать чувства.

— Я знаю, почему ты назвала меня уродом, — холодно произнес он, придвинувшись к ней, чтобы из тьмы выступила обезображенная часть лица, — думаешь, полыхнет боярин гневом, помутится его разум, и разобьет он тебе голову о стенку. И полетит душа твоя чистая, непорочная к Господу, в его небесные чертоги…

…Да только не бывать сему. К Господу ты и впрямь отправишься, но лишь после того, как я отведу на тебе душу!

Тяжелая пощечина швырнула княжну на устланное волчьими шкурами ложе.

Хищным зверем, Волкич прыгнул на нее сверху, придавил мускулистым, твердокаменным телом. Эвелина отбивалась, как умела, но сил пятнадцатилетней девочки было недостаточно, чтобы одолеть дюжего, разъяренного мужчину.

Хрипло рыча, изверг рвал на ней одежду, пытался добраться до груди. В лице его не осталось ничего человеческого: здоровая часть его, искаженная похотью и злобой, была столь же ужасна, сколь и другая, изуродованная ожогом.

В отчаянной попытке защитить свою честь княжна схватилась за длинный нож, висевший у Волкича на поясе. Но тать ловко перехватил ее руку, сжав запястье девушки железными пальцами так, что рука сама выронила нож. Хлестнул по лицу тяжелой ладонью, разбив в кровь губы.

Сего Волкичу показалось недостаточно, и он взметнул кулак, чтобы оглушить свою жертву ударом в голову. Он уже понял, что удовольствия от близости с княжной не получит, и тешил лишь жажду насилия. Но выбить из девушки сознание ему не удалось. В дверь нежданно постучали.

— Кого еще черт принес?! — рявкнул Волкич, отрываясь от своей жертвы.

— Прости, боярин, беда стряслась! — раздался за дверью мужской голос. — Один из княжьей свиты, не добитый нами, сказался мертвым, и пока мы других мертвяков перетаскивали, выполз из трапезной и в лес ушел!

— Как ушел?!! — мгновенно забыв о княжне, Волкич метнулся к двери и рывком распахнул ее, чтобы излить всю свою ярость на нерадивых жолнежей.

Крепкий удар в скулу сшиб его с ног и отбросил на середину горницы. В распахнутую дверь вошел человек, с ног до головы залитый кровью, и Волкич мгновенно понял, что это и есть чудом выживший во время резни спутник Корибута.

«Раз он здесь, значит, те трое, внизу, мертвы, — пронеслось в голове у беглого боярина, — рассчитывать можно лишь на себя!»

Хотя он был оглушен ударом и, не меньше, воскрешением княжьего сопроводителя, его сознание работало с молниеносной быстротой. В руке «воскресшего» холодно поблескивала длинная сабля, занесенная для удара.

Противостоять ей с одним ножом было сущим безумием, и, чтобы обезоружить врага, Волкич воспользовался первым попавшимся под руку предметом. Схватив железную светильню, он метнул ее в сжимающую оружие кисть Бутурлина.

Московит отпрянул, уходя от броска, но тяжелая светильня все же ударила по обушку его клинка, выбив из руки саблю. С быстротой матерого хищника Волкич схватил свой нож, валявшийся в изножье кровати, и ринулся в бой, неумолимый, как сама смерть.

Но московит не уступал ему ни в смелости, ни в проворстве. Расчет Волкича на то, что Дмитрий потянется к полу за оружием и получит опережающий удар в шею, не оправдался.

Вместо того чтобы поднимать саблю, московит прыгнул навстречу врагу по-татарски и сшиб его с ног ударом каблука в грудь. Не ожидавший от него такой прыти, Волкич отлетел к стене, с хрустом врезавшись спиной и затылком в бревенчатый сруб.

Дмитрий поднял саблю и замахнулся ею на супостата, но сразу же понял, что добивать врага нет смысла. Ноги беглого душегуба бессильно подкосились, и он сполз по стене, оставляя за собой на срубе кровавый след.

Единственный зрячий глаз его помутнел и закатился под лоб, по телу пробежала судорога, и он распластался на полу недвижимым трупом. Кровь на стене свидетельствовала о проломленном черепе, и Дмитрий не стал тратить время на отрубание вражьей головы.

— Ты жив… — чуть слышно произнесла Эвелина, с замиранием сердца наблюдавшая за схваткой.

— Благодари Бога, что я жив, княжна! — скороговоркой произнес Дмитрий, запирая дверь изнутри на засов. — Иеще, если хочешь жить, делай, как я скажу!

Эвелина покорно кивнула. После всего пережитого у нее не осталось ни сил, ни желания ему перечить. Московит, коего она еще совсем недавно так безжалостно изводила, стал для нее последней надеждой на спасение.

Дмитрий огляделся, оценивая положение. Вывести княжну из дома через трапезную он не мог: во внутреннем дворе их встретили бы солдаты Волкича. Посему он решил воспользоваться для побега окном. В квадратное слюдяное окошко виднелся лес, отделенный от крепостного терема узкой полоской заднего двора и частоколом с галереей для лучников.

Покуда жолнежи хватятся своих порубленных товарищей, пока будут выламывать крепкую дубовую дверь в покои Волкича, у них с Эвелиной будет время выбраться из окна во двор, вбежать на крепостную стену и спрыгнуть с нее в глубокий снег у подножия замкового холма, коий смягчит падение и не даст им переломать ноги. Только бы жолнежам не пришла в голову мысль окружить дом дружины и выставить пост под окном. Тогда всему конец…

Внизу, в трапезной, зазвучали изумленные, грубые возгласы, по лестнице загремели сапоги жолнежей. Спустя мгновение дверь затряслась от ударов. Медлить было нельзя. На всякий случай Дмитрий подпер дверь железной светильней и ударом ноги выбил окно, сорвав с петель дубовые створки. В горницу ворвался леденящий зимний вихрь.

— Одень! — Бутурлин бросил княжне шубу из волчьих шкур, валявшуюся в изножье кровати, сам же снял со стены небольшой охотничий лук Волкича и расшитый бисером тул с десятком стрел. — Если нам удастся вырваться отсюда, эту ночь мы проведем в лесу!

Он первым пролез в оконный проем и спрыгнул со второго поверха, приземлившись на утоптанный снег.

— Прыгай, княжна! — крикнул он, появившейся в окне Эвелине. — Я тебя поймаю!

При виде такой далекой от нее земли сердце девушки дрогнуло. Но ужас перед головорезами Волкича пересилил страх высоты, и она, зажмурившись, прыгнула в объятия Бутурлина.

Дмитрий подхватил ее на лету, не дав повредить ноги о мерзлую землю, и они вместе побежали к крепостной стене — последнему препятствию, отделяющему их от спасения.

Но взбираться на стену и прыгать с нее в снег им не пришлось. Нежданно для себя самого Дмитрий нашел более безопасный путь к свободе. В одном месте к частоколу примыкал широкий дощатый желоб для отвода из крепости талой воды и нечистот.

По нему можно было, как по ледяной горке, съехать к самому подножию крепостного холма без риска сломать ноги или увязнуть в глубоком снегу, неизбежного при прыжке со стены.

Забыв об изначальном замысле, Дмитрий метнулся к дощатому зеву водостока. Но тут он столкнулся с новым препятствием: желоб был перекрыт тяжелой задвижкой, запертой дубовым клином. Клин Дмитрий выбил без особого труда, но пазы задвижки были забиты смерзшимся снегом.

Чтобы поднять ее, молодому боярину пришлось напрячься так, что на руках затрещали сухожилия, а на висках проступили вены. Дмитрию уже казалось, что он не сможет сорвать заслонку, когда она со скрипом поддалась и сдвинулась вверх настолько, что под ней мог проскользнуть взрослый человек.

Ни на что больше Дмитрию времени не оставалось. Оглянувшись на крик Эвелины, он увидал двух жолнежей, бегущих к ним от угла дома, — хотя и с опозданием, но разбойники осознали свой промах и теперь спешили его исправить. На сей раз Дмитрий не стал вступать с ними в схватку.

Прежде чем жолнежи добежали до водостока, он усадил княжну в желоб, подтолкнул ее вниз и сам съехал следом, скользя по обледеневшим доскам.

Когда-то в детстве, катаясь на санках с ледяной горы, Дмитрий не раз делал это. Он птицей слетал с крутого холма, в ушах свистел ветер, и заснеженное поле неслось ему навстречу, чтобы там, внизу, он с головой зарылся в сугроб и вылез оттуда радостный, смеющийся, обсыпанный с ног до головы бодрящей снежной пылью. От стремительного спуска и леденящего свиста ветра у Дмитрия захватывало дух, ему было и весело, и страшно.

Теперь он делал то же, что и в детстве, но радости в душе, не было. Впереди его ждала неизвестность, по пятам шла верная смерть. Если враги догонят их с княжной, он примет последний бой, чтобы отвлечь их внимание от Эвелины и дать ей хотя бы добежать, до леса. А там как Бог положит…

Скатившись к подножию холма, он вскочил на ноги и помог княжне выбраться из сугроба. Теперь от спасительного леса их отделяло не больше полусотни шагов, но преодолеть их было не так-то просто.

Когда они были уже на середине пути, из ворот крепости показалась погоня. Три всадника с копьями наперевес неслись за ними, взрывая конскими копытами снежную пыль.

— Беги к лесу, княжна! — приказал Дмитрий Эвелине, срывая с плеча лук. — Я тебя догоню!

— Без тебя я никуда не пойду! — неожиданно воспротивилась Эвелина.

— Беги! — прикрикнул на нее Дмитрий, яростно сверкнув глазами. — Какой прок с того, что мы оба погибнем? Ты должна выжить, чтобы рассказать Польскому Королю правду об убийстве Корибута!

Слова его подействовали на княжну отрезвляюще, и она побежала к лесу со всей быстротой, на которую была способна.

Всадники стремительно приближались, уже слышны были конский храп и бряцание оружия. Дмитрий потянулся к колчану со стрелами и обмер: крышка колчана была приоткрыта, и вместо ожидаемых десяти стрел рука нащупала лишь две.

Видно, когда он скользил по желобу водостока, крышка за что-то зацепилась, сорвалась с крючка, колчан перевернулся вверх дном, и стрелы рассыпались по пути.

В колчане остались лишь две стрелы, чудом зацепившиеся за внутренний край крышки. Дмитрий стиснул зубы. Что ж, две стрелы лучше, чем ни одной… Он выдернул из колчана одну из стрел и привычным движением наложил ее на тетиву.

Видя это, первый из всадников вскинул свой лук, но Бутурлин резко пригнулся, и стрела жолнежа лишь скользнула по его волосам. В тот же миг Дмитрий спустил с тетивы свою стрелу, и жолнеж, неуклюже раскинув руки, плюхнулся с коня в снег.

Его товарищ с копьем попытался поднять щит, но Дмитрий отпустил тетиву быстрее, и разбойник откинулся на круп своего коня, со стрелой в переносице.

Третий всадник нерешительно приотстал, видя, к чему привела его друзей поспешность. Чтобы взять его на испуг, Дмитрий потянулся к пустому колчану.

Сего оказалось достаточно, чтобы всадник развернул коня и что духу помчался обратно, к заставе. Не дожидаясь, пока он вернется с подмогой, Бутурлин поспешил к лесу, где его, с замиранием сердца ждала Эвелина.

— А теперь, княжна, следуй за мной и постарайся идти как можно быстрее! — сходу бросил он девушке, выбежавшей к нему из-за ближайшего дерева. — И прошу, не трать силы на лишние расспросы. Мы получили передышку, но едва ли она будет долгой!..

Глава 7

Командор Тевтонского Ордена Руперт фон Велль был доволен собой. Первая часть плана по стравливанию Унии и Москвы прошла успешно. Теперь Волкичу оставалось лишь уверить Самборского Воеводу, что зачинщиками резни на заставе были московские провожатые Корибута.

В том, что он справится с задачей, фон Велль не сомневался. Неприязнь Воеводы к московитам была широко известна, и едва ли Волкичу придется долго убеждать его в виновности последних.

Тем паче, если он сам увидит на месте побоища трупы московитов с окровавленными саблями и поляков, не успевших обнажить клинки. Волкич — большой мастак на такие дела, и он постарается, чтобы все выглядело правдоподобно. Он сделает все, чтобы угодить Ордену, иначе ему не жить…

Фон Велль мысленно усмехнулся, вспомнив свою первую встречу с беглым московским боярином. Жалкий, покинутый своими людьми, он явился в Зеебург, одну из крепостей Ордена, с просьбой взять его под покровительство. Тать униженно молил не выдавать его польской страже, убеждал суровых рыцарей в своей полезности делу Тевтонского Братства.

Комтур крепости брат Ульрих опасаясь ссоры с польской Короной, решил выставить Волкича за дверь, прежде чем поляки узнают о его пребывании на Орденской земле. От верной гибели татя спасло лишь заступничество фон Велля, приехавшего тогда с инспекцией в Зеебург.

Услышав о готовности беглеца служить Ордену, Руперт пожелал переговорить с ним. Будучи Главой Орденской Разведки, он был наслышан о военных и разбойничьих делах боярина и счел, что тот, и впрямь, может принести Ордену пользу. Разговор между тевтонским Командором и беглым душегубом был краток.

— На что ты готов пойти во имя Священного Ордена? — вопросил фон Велль.

— На все! — рявкнул Волкич, сверкнув уцелевшим глазом.

— Хорошо, — кивнул Руперт, — я спасу тебя от плахи. Но с этого мгновения ты станешь рабом Ордена, покорно исполняющим все мои наказы. Проявишь строптивость или решишь меня предать — я не выдам тебя полякам, но сам расправлюсь с тобой, как ты того заслужишь. И смерть твоя будет страшна, это я обещаю!

— Я не предам вас, — судорожно сглотнул слюну Волкич, — я сделаю все, что прикажет Великий Орден!

— Тогда для начала тебе придется сменить веру. Негоже католическому Братству прятать от королевского гнева еретика-схизматика.

— И что Орден потребует от меня потом? — осторожно поинтересовался Волкич.

— Не забегай вперед, боярин, — холодно усмехнулся фон Велль, — для начала сделай то, что я сказал, а там посмотрим, чем ты сможешь быть для нас полезен.

До поры тебя укроют в надежном месте, куда не добраться королевской страже. Там тебе предстоит многому научиться. Это и есть мое первое приказание. Когда ты мне понадобишься, я сам тебя отыщу…

…Идея рассорить Унию с Московией давно уже зрела в сознании честолюбивого тевтонского Командора. Еще до знакомства с Волкичем он лелеял мысль о создании отряда наемников, под видом московских дружин совершающих набеги на приграничные польские селения.

Но вскоре Руперт передумал. Большой конный отряд трудно содержать в лесу, особенно зимой. Полякам и литвинам, хорошо знающим местность, будет нетрудно его выследить, а королевским войскам — окружить и разбить. Если кого-нибудь из этой шайки поляки схватят живьем, негодяй, спасая свою шкуру, выдаст свою связь с Орденом и тем навлечет на него беду.

Да и сам масштаб мелких пограничных заварушек не устраивал фон Велля. Подобные стычки на польско-московском кордоне случались и раньше, однако, ни одна из них не привела к серьезной ссоре между Унией и Москвой.

А Руперту хотелось совершить нечто такое, что надолго положило бы вражду между поляками и московитами, толкнуло бы их к взаимному истреблению. И так, чтобы Орден при этом оставался вне подозрений Короны.

Только как все это сделать? Прав Великий магистр фон Тиффен: мало видеть цель, нужно найти верный путь к ней.

Поразмыслив, Руперт решил, что нет лучше способа поссорить Унию с Москвой, как убить на границе двух славянских государств посла Польской Короны. И сделать это так, чтобы вина пала на русский отряд сопровождения.

Убийство русскими посланника — это уже не мелкий пограничный инцидент. Это — оскорбление самого Короля. Такого плевка в свою сторону Ян Альбрехт не сможет простить Москве.

Даже если он не решится идти войной на восточного соседа, отношения между Унией и Московией, все равно будут, испорчены. И когда на севере Руси, вспыхнет война со шведами, Польша не станет помогать московитам в их борьбе. А это как раз то, что нужно Ордену…

…План убийства посла фон Велль продумал до мельчайших деталей, для его осуществления Руперту нужно было лишь найти подходящее орудие. Таким орудием, по замыслу тевтонского Командора, должен был стать Волкич.

Когда-то, под видом татарского мурзы, он очищал от набежчиков подмосковные степи. Теперь ему предстояло под чужим именем действовать во вред Москве.

Руперт ни на миг не сомневался в том, что его ставленник справится с задачей. Хитрому и изворотливому татю не составит труда заманить посланника со свитой на лесную заставу, а вину за гибель посольства свалить на сопровождающих его московитов.

Но чтобы осуществить задуманное, Волкичу следовало освободиться от своего разбойного прошлого. Он должен был обрести новое имя, которое открыло бы ему дорогу к королевской службе, шляхетским почестям, праву командовать собственным пограничным отрядом.

Для этого Волкичу нужно было «умереть», а затем, подобно фениксу, восстать из пепла. Первое осуществить было нетрудно.

Люди фон Велля подыскали темноволосого литвина одного с Волкичем роста, проломили ему голову, обрядили труп в одежду беглого боярина, не забыв при этом нанизать ему на палец фамильный перстень Андрея. В таком виде тело подвесили над волчьей ямой, чтобы оголодавшие волки объели до неузнаваемости его лицо.

Затем труп опустили в яму пониже — для большего правдоподобия он должен был весь пострадать от волчьих зубов, однако не настолько, чтобы в нем не смогли опознать беглеца из Московии.

Когда тело приняло надлежащий вид, его подбросили на большую дорогу в окрестностях Самбора. Там его и нашел, польский конный разъезд. Известие о гибели Волкича разнеслось по окрестностям, долетев вскоре до Кракова и Москвы. Так он умер для всего мира…

Теперь фон Веллю оставалось состряпать для Волкича подходящую родословную, с которой он мог бы закрепиться среди польско-литовской знати и поступить на королевскую службу. Крушевичи, жившие под Вильно, были древним, но обедневшим родом, единственное богатство коего составляла военная слава предков.

Случилось так, что сын последнего главы сего рода, Владислав, без вести пропал во время турецкого набега на южные границы Унии, где он нес службу со своим отрядом.

Не повезло так же его молодой жене и двум детям: они вскоре умерли от неизвестной болезни, прокатившейся по Литве. Все эти несчастья свели в гроб старого шляхтича, в мгновение ока потерявшего и наследников, и смысл бытия.

Близких родичей, законно претендующих на его земли, у Крушевича не оказалось. Единственным человеком, коему они могли принадлежать по праву, был сын покойного, Владислав, чья смерть, не была доказана.

Но поскольку не было доказательств того, что он жив, имение и земли Крушевичей отошли Польской Короне. В случае, если бы наследник вернулся из турецкой неволи, Король вновь отдал бы их ему во владение.

Этим обстоятельством и воспользовался фон Велль, решивший выдать за Владислава своего ставленника — Волкича. Ушлые Орденские Братья добыли из замка Крушевичей родовую грамоту с указанием всех предков и родни Владислава и приложили немало усилий к тому, чтобы Волкич как следует запомнил историю «своего рода».

Тот, отличаясь живым умом и хорошей памятью, схватывал все на лету. В течение месяца он выучил назубок родословную Крушевичей до десятого колена.

К месту оказалось знание польского и литовского языков, коими Андрей владел в совершенстве. Судьба благоволила к бывшему боярину: поскольку Крушевичи не принадлежали к высшей знати и редко бывали при дворе, никто из придворных не помнил Владислава и не мог разоблачить самозванца.

Единственное шляхетское семейство, знакомое с Крушевичами и часто наезжавшее ко двору, вымерло много лет назад от холеры, а его нынешние наследники прибыли с другого конца Унии и не были знакомы с истинным Владиславом.

Все это было на руку Волкичу, и он без промедления направился в Краков, чтобы вернуть себе владения «предков».

Король хорошо принял вернувшегося из плена беглеца, выслушал его рассказ о пережитых на чужбине мытарствах, тоске по отчему краю и скорби о безвременно ушедших родственниках.

Эти истории, равно как и страшные ожоги, якобы полученные Владиславом в плену, произвели на Короля впечатление. Суровый, но справедливый, Ян Альбрехт не только вернул Лжекрушевичу земли предков, но и выдал ему сто злотых, на обустройство запущенного родового гнезда.

Однако шляхтич вовсе не собирался поправлять здоровье среди мирных трудов, в старом имении. Приняв с благодарностью королевский подарок, он изъявил желание служить и дальше Польской Короне, охраняя ее рубежи от вражьих набегов. Удивленный таким усердием, Ян Альбрехт предложил своему слуге самому выбрать место будущей службы.

Естественно, Волкич выбрал тот участок русско-литовской границы, по которому проезжали, направляясь в Московию или возвращаясь обратно, польские послы.

На деньги, выданные ему фон Веллем, он собрал и вооружил личный отряд, большую часть коего составляли бывшие разбойники, грабители и конокрады. Многим из них грозила верная смерть, и они согласны были служить человеку, с помощью подкупов избавившему их от плахи и петли.

Но весь этот сброд еще нужно было превратить в военную силу, способную четко и незамедлительно выполнять приказы своего командира. Волкич знал: ничто не подстегивает в подчиненных служебное рвение сильнее, чем страх смерти.

Посему он без лишних слов разрубил секирой голову первому из новоиспеченных солдат, чье оружие содержалось в беспорядке. Этим он доказал прочим жолнежам, что нравов разбойной вольницы не потерпит.

Что помешало отъявленным висельникам убить его и разбежаться? Наверное, сознание того, что без его покровительства они не прожили бы на воле и двух недель. Все, на что они без него, были способны, это мелкие грабежи и стихийный разбой, уже приводивший их в темницу и на плаху.

А Волкич сплотил их в сильный, хорошо вооруженный отряд, обеспечил едой и добротной одеждой. Наконец, он избавил их от необходимости самим заботиться о той же еде, об одежде, ночлеге. И еще посулил в грядущем добычу, разделив которую, они смогут прожить остаток дней в праздности и богатстве.

В обмен на это Волкич потребовал от подчиненных беспрекословного подчинения. Когда жизнь ставит выбор: служить кому-либо в сытости и в ожидании барышей или получить топором промеж глаз — большинство выбирает первое.

Не были исключением и жолнежи новообразованного отряда. Но Волкич, зная, с кем имеет дело, зорко следил за каждым солдатом и всеми силами поддерживал в подчиненных благоговейный страх перед «атаманом».

Не доверяя до конца, своим людям, в одном он был уверен: никто из них, не знал его прошлого и не догадывался о том, каким силам он служит.

То, что новоявленные солдаты поначалу плохо управлялись с пикой и саблей, Волкича не особо тревожило. Он знал, что за полгода сделает из них достойных вояк. Главное — готовность убивать, а в том, что его жолнежи — прирожденные убийцы, он не сомневался. Подчиненные стоили своего предводителя.

И вот с этим отрядом, Волкич явился к Самборскому воеводе Кшиштофу, чтобы под его началом, охранять кордоны Польско-Литовской Державы.

Суровый рыцарь, поседевший в войнах с турками, татарами и московитами, принял их под свою команду без особой радости, но и без неприязни. Люди, способные держать оружие, на границе с Московией не будут лишними, только вот в Самборе да в Кременце для них места не найти, — придется строить новую слободу.

Идя навстречу Воеводе, Волкич предложил ему срубить заставу на полпути между Самборским и Кременецким острогами.

И дорога, по которой ездят послы, будет защищена от разбойников, и в случае, если с востока двинется бранная сила, разъезды Крушевича ее заприметят еще на подходе к кордону. С заставы в Кременец и Самбор будут срочно отправлены гонцы с известием о подходе врага, и у гарнизонов крепостей будет время для приготовлений к битве.

Предложение показалось Воеводе разумным, и он выдал Лжекрушевичу средства и работников для строительства заставы. Так и выросла на холме, окруженном сосновым лесом, мрачная громадина, коей предстояло стать западней для польского посла и его приближенных.

Оставалось лишь дождаться королевского посланца, возвращающегося из Московии в родные пределы. А уговорить русский отряд сопровождения последовать за ним на заставу будет нетрудно: падкие до вина и доброй снеди, московиты едва ли откажутся от дружеской пирушки.

Строя план убийства посланника, фон Велль продумал все до мелочей, Волкичу оставалось лишь в точности все исполнить. И когда в Московию с дипломатической миссией отправился Князь Корибут, Руперт решил, что само небо посылает ему счастливый случай.

Корибут — не только королевский посол и высокопоставленный вельможа при Краковском дворе. Он еще и близкий друг Яна Альбрехта, спасший когда-то ему жизнь, человек, коему Король безмерно доверяет.

Да еще и дочь увязалась за ним в поездку — чего может быть лучше? Убить этих двоих — и дружеское отношение Польского Короля к Московии сразу же обернется лютой ненавистью. Особенно, если удастся доказать вину сопровождавших Князя московитов.

Ну, а если не удастся? Что ж… Смерть Корибута и его дочери, в любом случае, ляжет черной тенью на русско-польские отношения, вновь расширит, ставшую было срастаться пропасть, между двумя славянскими державами. А это пойдет на пользу Ордену.

Древние римляне говорили «разделяй и властвуй», и пока они следовали сему мудрому принципу, Европа принадлежала им. Почему бы и христианскому Ордену не воспользоваться старым, проверенным оружием?

До рассвета отряд фон Велля шел лесными тропами на запад, к старой дороге, ведущей на Кенигсберг. Руперту не терпелось поскорее известить Магистра об удачном исполнении, своего замысла.

Идти следовало затемно: ни одна душа не должна была видеть их в окрестностях заставы Волкича, ни одна не должна была догадаться о связи между группой из шести всадников и истреблением посольского отряда.

К утру они миновали лес и вышли на дорогу, соединяющую пограничные земли Унии с орденскими владениями. По сему тракту часто проезжали послы Ордена, направляющиеся ко двору Короля, в Краков, или возвращающиеся обратно, и появление здесь тевтонского Командора со свитой никого бы не удивило.

И погода пришла навыручку фон Веллю — густой снег, валивший всю ночь, засыпал следы, по которым можно было проследить ночной путь маленького отряда.

Встреч с конными разъездами Унии Руперт не опасался. Именная грамота посланника Великого Магистра давала ему право беспрепятственного проезда, по всем дорогам Польского Королевства и сопредельным литовским землям.

Посему воины фон Велля не стали больше скрывать белые орденские одежды; сбросили серые дорожные плащи с капюшонами и развернули посольский штандарт с черным тевтонским крестом и горделивым прусским орлом посередине.

Фон Велль не без гордости оглядел свой отряд — сопровождавшие его воины представляли собой лучшие силы Ордена и одним своим видом внушали почтение встречным путникам. Четверо из них были рослые кнехты, отлично вооруженные и обученные военному делу.

Кроме щитов, заброшенных на ремне за спину, и мечей, покачивающихся у бедра, у каждого был мощный самострел, с расстояния двухсот шагов пробивающий железными стрелами любую броню, и у кого — тяжелый топор, у кого — шипастая австрийская палица, притороченная к седлу.

Их простые железные латы и сбегающие на плечи кольчужные капюшоны уступали в красоте вычурным доспехам польской шляхты, но были прочны, удобны и вполне соответствовали нраву своих владельцев.

А нрав этот был крут. Неприязнь к инородцам, воспитанная веками захватнических войн и набегов, вспыхивала в глазах Орденских солдат всякий раз, когда мимо них неспешно проезжал литвинский обоз с фуражом или польский купец, везущий на рынок яркие ткани и безделушки.

Но угли, пылающие во взоре тевтонцев, обращались в пепел, едва на пути у них возникал польский конный дозор. Нрав польских ратников не уступал в суровости тевтонскому нраву, да и слуг Ордена они не любили. Если и терпели, то лишь стиснув зубы, поэтому вести себя в их присутствии следовало осторожно.

Когда фон Веллю приходилось говорить с командирами польских разъездов, спрашивавшими у крестоносцев подорожную, он был особо любезен и обходителен, всем своим поведением выражая вассальную покорность Польской Короне.

Для него, человека, возглавляющего много лет орденскую разведку, не составляло большого труда скрывать свои истинные чувства. Порой Руперт даже получал удовольствие, учтиво беседуя с теми, кому он тайно готовил удар.

Его подчиненным демонстрация дружелюбия давалась тяжелее, но, помня о важности своей миссии, они тоже старались не выпячивать презрение к полякам.

Единственным человеком в отряде, чувствующим себя не в своей тарелке, был юный Готфрид, оруженосец фон Велля, сопровождавший его в этой поездке. Шестнадцатилетний мальчишка, воспитанный на рыцарских балладах и преданиях, жаждал подвигов, а то, что он увидел минувшей ночью, меньше всего походило на подвиг.

Тяжелее всего ему было осознавать, что устроителем ночной резни оказался его доблестный и благородный наставник, идеал рыцаря — Брат Руперт.

От ночного потрясения Готфрид никак не мог прийти в себя. Он пытался оправдать действия своего патрона, но не находил ему оправданий. Всю дорогу юноша мрачно молчал, надвинув на глаза глубокий капюшон, отрешенный от мира, словно отшельник.

Эта отрешенность не укрылась от внимания Руперта. Он подумал, что пришло время серьезного разговора с оруженосцем.

— Что с тобой, Готфрид? — участливо обратился он к молодому воину — у тебя такой вид, будто ты этой ночью похоронил брата!

Готфрид вздрогнул, повернув к рыцарю бледное, худощавое лицо. Капюшон упал ему на плечи, открыв непослушные светлые волосы над высоким лбом и яркие синие глаза, полные душевной боли.

— Вы правы, брат Руперт, — задумчиво проронил, оруженосец, — у меня, и вправду, такое чувство, будто я этой ночью похоронил… только не брата — себя…

— Продолжай, Готфрид, — улыбнулся, рыцарь, — отбрось смущение. Я твой наставник, и ты можешь довериться мне, словно капеллану. Тебе тяжко на сердце от всего, увиденного минувшей ночью; тебе кажется, что ты утратил лучшее, что было в твоей душе. Я ведь правильно тебя понял?

— Да, Брат Руперт… — сглотнул Готфрид невидимый комок.

— Что ж, тебя можно понять. Когда ты вступал в Орден, твое сердце ждало великих битв. А вместо них тебе пришлось заниматься тайной дипломатией, наблюдая, как Орден покровительствует негодяям вроде Волкича. Стравливать между собой врагов Германской Нации вместо того, чтобы биться с ними по-рыцарски, в чистом поле!

— Я, конечно, понимаю, что поляки — наши враги, — хриплым, срывающимся голосом произнес оруженосец, — но все же они христиане, католики и не заслуживают такой страшной смерти… Их даже не вызвали на бой, просто перерезали, как овец на бойне, на каждого поляка — по три убийцы.

Я еще могу понять такое отношение к московитам — они схизматики, еретики! Но можно ли так поступать с собратьями, по вере? Тем более, что среди них были две женщины, одна — благородной, княжеской крови, совсем девочка… Ее ведь тоже…

Готфрид осекся, встретившись взглядом со своим наставником. Он пытался найти в глазах рыцаря отблеск чувств, терзающих его собственную душу, но во взоре фон Велля не было ни страдания, ни сомнения в собственной правоте.

В нем читалось лишь холодное любопытство, к которому примешивалось разочарование в нерадивом ученике.

— Что же ты замолчал, Готфрид? — с легкой насмешливостью в голосе произнес Руперт. — Я ценю твою откровенность и не осуждаю тебя за резкий тон. Более того, мне понятны твои чувства.

Ты говоришь, как истинный христианин, и при других обстоятельствах я бы согласился с каждым твоим словом. Но мы живем в жестокие времена, и наши враги не ценят в нас ни сострадания, ни благородства.

Ты утверждаешь, что поляки — наши собратья по вере, и посему с ними следует обходиться по-рыцарски. Я же говорю, что поляки — худшие из врагов Ордена, враги, чье коварство сравнимо только с их же лицемерием!

С язычником, еретиком или магометанином все ясно — они враги Христовой Веры, и христианское милосердие к ним неприменимо. Руби их, жги! Святая Церковь за это лишь спасибо скажет!

А вот с поляком, что ничуть не меньший враг Ордену и Германской Нации, так нельзя. Он — христианин, добрый католик; тронь его — к Великому Понтифику жаловаться побежит. А Святейший Папа его еще и поддержит!

Когда Орден последний раз воевал с поляками, пытаясь вернуть утраченные земли, Папа отказался нас благословить на поход. Видно счел, что разжиревшая за счет наших владений Польша лучше будет нести католичество окрестным язычникам, чем обескровленное Тевтонское Братство.

А поляк не о вере, о выгоде думает, хитрый варвар! Когда Польша еще слаба была, терзали ее набегами с севера, язычники-пруссы. Деревни, костелы жгли, мужичье резали, ксендзов польских на части разрывали. Недостовало тогда Польскому Королевству сил прикрыть границы от набегов. Пока в одном месте от врага отбиваются, язычники в другом разор чинят.

Один из Владык Польши, мазовецкий Князь Конрад, решил попросить о помощи Тевтонский Орден, который тогда только что из Святой Земли возвратился. «Вступитесь, мол, братья, за дело Веры, защитите христиан от злобы языческой!»

Что ж, за веру, за братьев, почему бы и не вступиться! Только на голом месте войска не поселишь, да и кормиться братьям-рыцарям чем-то нужно. За службу Орден у Князя земли потребовал, чтобы было где крепости возводить, да мужиков, которые бы обеспечивали Братство всем необходимым.

Не так велики были те угодья, как поляки о них трезвонят. Покойный Магистр Вальпот сразу понял, что от Польши больших наделов ему не дождаться. Но не в его духе было сидеть на границе с Пруссией, ожидая очередного набега.

Он сам решил вторгнуться в страну язычников, покорить ее силой оружия. Если удастся, обратить в Христову Веру, а заодно расширить владения Ордена.

Собственных сил на это у Братства вряд ли хватило бы, но в союзе с Мазовей Магистр мог рассчитывать на успех. Он и предложил Конраду навсегда избавиться от прусской опасности, выступив общими силами на врага.

Зная скупость Конрада, Вальпот не стал у него просить в обмен на свою помощь новые владения. Он сказал так: «Пусть земли, очищенные от язычества, станут нашей вотчиной; в Мазовии же нам нужно лишь то место, где стоят наши гарнизоны!»

Конраду такое предложение пришлось по нраву. И от врагов он с немецкой помощью избавится, и земли свои отдавать Ордену ему не придется. Если крестоносцам охота возиться с язычниками, обращая их в Истинную Веру, пускай возятся.

Большая часть пруссов все равно разбежится по лесам, чтобы молиться своим идолам и посылать из засады стрелы в спины воинам Христовым.

И пусть! Силы язычников будут скованы войной с Орденом, им будет не до набегов на польскую границу.

Орден же истратит немало времени и сил, чтобы укрепиться на этих землях и, скорее всего, так и не сможет построить здесь крепкой державы. Что же до прусских владений, то пусть достаются тевтонцам!

Земля в Пруссии не то, что в Польше, — леса да болота, особых богатств Ордену она не принесет. Даже через двести лет Орденская Пруссия не сможет соперничать с Мазовией в силе и богатстве.

Так думал Конрад, выступая, в союзе с Орденом, против общего врага. Да только просчитался хитрый лис, недооценил силу германского духа!

Орден не стал попусту время тратить, неся язычникам Христову Веру. Выбил варваров, словно крыс. Одни племена языческие братья вырубили под корень, другие в чащобу загнали так, что им нос неповадно было оттуда высунуть.

А на очищенные земли поселенцев из Германской Империи завезли. Поляки-лежебоки охнуть не успели, а они уже болота вековечные осушили, леса вырубили, пустоши распахали.

И полусотни лет не прошло, а Пруссию города покрыли, поля да сады цветущие. Поднялись стены храмов, крепостей.

В приморских поселениях порты выросли, торговля со всей Европой развернулась. Разбогател Орден, стал свои владения расширять, скупая земли у обедневших польских князьков. Вот тут-то польские Владыки, и стали вредить нам всеми силами, испугавшись, что вскоре Орден окажется сильнее их!

Так было во все времена, но хуже всего стало, когда поляки посадили на королевский престол литовского пса Ягайлу. Пока они с литвинами ссорились и кровь друг другу пускали, Ордену нечего было бояться: порознь он и тех, и других мог разбить.

А вот когда сближаться стали, поняло начальство Орденское: не миновать большой войны. Стало меры принимать, чтобы не дать Польше с Литвой объединить против нас силы!

На Литве тогда двое Князей за власть боролись: известный тебе Ягайла, не ставший еще Польским Королем, и его двоюродный брат Витовт. Орден делал все, чтобы их противостояние переросло в войну, а заодно пытался рассорить обоих братьев с Польшей.

Ягайлу мы, как могли, подталкивали к войне с Витовтом, Витовта настраивали против Ягайлы. Они, правда, сами рады были вредить друг другу, и то один, то другой просили Орден о военной помощи против собрата.

Но Капитул медлил, не решаясь принять сторону одного из них. Трудно было решить, кто из братьев станет для нас более полезен, если с нашей помощью утвердится на Литовском троне…

…Случилось как-то, что Ягайла обманом пленил Витовта и заточил его в крепость. Но тот убежал из плена и к Ордену подался, убежища запросил…

Орден приютил его, рассчитывая, что Витовт примет Истинную Веру, с помощью наших войск свергнет Ягайлу и, в благодарность, впустит Святое Братство на литовские земли.

Но тут уже Ягайла испугался, бросился в ноги Капитулу: «Не поддерживайте Витовта, я вам буду лучшим союзником в борьбе с Польшей!»

Братья ему поверили, не дали Витовту войска, а Ягайла, грязный варвар, сам с поляками в союз вступил. Те, опасаясь, что Ягайла объединится против них с Орденом, предложили ему взойти на польский престол. У него глаза и загорелись.

Еще бы! Король — не Князь, пусть даже Великий. У Короля особый статус. Над ним нет сюзеренов, кроме Святейшего Папы, он вровень с европейскими Владыками стоит. А трудов-то немного: окреститься в католичество да голову краковскому епископу под корону подставить!

Ягайла в вопросах Веры никогда твердостью не отличался — где выгода была, туда и шел. То ярым язычником был, то в схизму подался, заигрывая с Москвой, а забрезжил впереди блеск Польской Короны — вмиг стал добрым католиком.

Только вот душа осталась прежняя — черная, языческая. Надев корону, стал вредить Ордену, как только мог. Письма с клеветой на Орден Святейшему Папе слал, а сам с язычниками жмудинскими свел дружбу.

Корабли с калеными копьями да стрелами отправлял нехристям, дабы могли они поражать орденских Братьев сквозь доспехи.

А когда Орден собрался с силами, чтобы покарать за сии злодеяния богомерзкого Короля, Ягайла под свои знамена собрал нечисть чуть ли не со всего света. Жмудинские язычники, схизматики из Московии, татары, отродье Магометово — и те пришли!

Скажи, Готфрид, может ли христианский Государь бросать в бой против единоверцев язычников и сарацин? Лишь в том случае, если Вера для него — пустой звук.

Ты говоришь, несправедливо, что на каждого убитого этой ночью поляка пришлось по трое убийц? А в битве при Танненберге на каждого Орденского рыцаря приходилось по пять — по шесть нехристей! По-твоему, это справедливо?

И хуже всего то, что Европа, весь христианский мир оставили нас один на один с сей ордой! Да, были тогда с нами рыцари из франкской земли, были венгры, англичане, австрийцы, наемники из Брабанта, что больше о деньгах думали, чем о Вере…

…Но много ли их было? Капля от всего, что могла дать Европа. Потому-то Орден и проиграл битву при Танненберге, да и другие битвы тоже…

…А ныне, когда Польша с Литвой срослись воедино, они для нас еще опаснее стали. Да еще, пользуясь тем, что Орден вынужденно принял вассалитет, хотят нашими руками присоединить к себе южные земли. Бросить Братство в самое пекло против турок и татар.

А на востоке другая туча сгущается — там схизма московская силу набирает. Хорошо, что пока основные силы московитов скованы на юге войной с татарами. А как подчинят они татар, завоюют Дикую Степь, куда потом двинутся? На Пруссию, стало быть, на нас! Выход к Балтийскому Морю им нужен!

И тогда двумя убитыми женщинами дело не ограничится — тысячи невинных христианских душ полягут! Так не лучше ли пролить кровь немногих, чтобы два наших смертельных врага, точащих зубы на Орден, впились в горло друг другу?

Готфрид подавленно молчал, не находя ответа. Да, здравый смысл в словах наставника присутствовал, но ночная резня не казалась ему от этого менее отвратительной. Видя терзания юноши, Руперт решил ослабить натиск.

— Пойми, Готфрид, — произнес он более мягким тоном, — мне самому хочется свершать подвиги, а не заниматься тайной дипломатией. Но, поверь, то, что мы делаем сейчас, куда важнее битв и походов. А если тебя гложет мысль о ночных событиях, утешься тем, что ты защищал свой дом и Христову Веру. Все, что для тебя дорого и свято.

Древние римляне говорили: «цель оправдывает средства», и пока они следовали сему принципу, их держава была непобедима. Наша цель — борьба со всем, что противостоит Христовой Вере и ее слуге — священному Тевтонскому Братству. А раз так — наши действия оправданны в глазах Божьих!

Так что, взбодрись, Готфрид, и придай лицу выражение, достойное воина великого Тевтонского Ордена. Я не хочу, чтобы враги видели скорбь в твоих глазах!

Сказано это было в связи с тем, что впереди на дороге показался польский конный разъезд. Фон Велль вынул из сумки подорожную и двинулся навстречу полякам.

Часть вторая. УБЕЖИЩЕ

Глава 8

Всю ночь Дмитрий с Эвелиной пробирались вглубь леса, пытаясь уйти подальше от страшного места, ставшего могилой Князя Корибута и его свиты. На открытой равнине они могли стать легкой добычей людей Волкича, и только чаща давала им надежду на спасение.

Но если лес был союзником беглецов, то о погоде этого никак нельзя было сказать. Словно вознамерившись погубить их этой ночью, она обрушила на головы ночных путников самую жестокую вьюгу из всех, что были у нее в запасе.

Пронзительный ледяной ветер хлестал их по лицам, слепил глаза колючей снежной пылью, проникал сквозь овчину полушубков.

От него не было спасения — голые деревья не сдерживали порывов неистового зимнего вихря, и он гулял повсюду, вымораживая все живое ледяным дыханием и насыпая чудовищные сугробы.

Продвигаться сквозь них было все труднее. Порой снег доходил Эвелине до пояса; тогда Дмитрию приходилось брать княжну на руки и переносить ее через заносы.

К удивлению боярина, девушка держалась необычайно стойко для ее возраста и хрупкого телосложения. За все время их ночного похода Эвелина не проронила ни единой жалобы на трудности пути.

Пережитые страдания словно сорвали с нее маску показной капризности, и сквозь нежный облик проступили внутренняя сила и упорство. Но и они были не беспредельны. Зимняя стужа и вязкий снег мало-помалу отнимали у княжны силы, и к утру она едва держалась на ногах.

Не лучше чувствовал себя и Бутурлин, к усталости коего примешивалась боль в разбитой голове. За ночь они преодолели несколько верст, продвигаясь на юг, к Самбору, и теперь их силы были на исходе.

Дмитрий понимал: если они не найдут затишного места, где можно развести костер и хоть немного обогреться, стужа и метель быстро прикончат их. Но где найти такое место в насквозь продуваемом зимнем лесу? Как отыскать хворост и сучья под толстым слоем снега?

Положение было хуже некуда, тем более, что ветер к утру не стих, а напротив, стал напористее и злее. Единственным местом, где от него можно было укрыться, могла стать какая-нибудь яма или берлога, покинутая растревоженным медведем.

Но таковая беглецам ни разу не встретилась. Вьюга слепила глаза, и на расстоянии нескольких шагов все тонуло в белесой мгле. Сделав очередной шаг, Дмитрий едва не провалился в пустоту.

На краю обрыва ему помогло удержаться обостренное чувство равновесия, привитое уроками Отца Алексия. Дорогу преграждал овраг, почти невидимый за пеленой бешено несущегося снега.

Склонившись над новым препятствием, Бутурлин попытался его рассмотреть. Овраг был неглубоким, с покатыми, изъеденными осыпями склонами. Можно было перебраться через него, а можно было обойти стороной.

Подумав, Дмитрий решил, что лучше будет его преодолеть. Судя по всему, овраг был длинный, и, обходя его, им с княжной пришлось бы сделать изрядный крюк. А сил у них оставалось все меньше. К тому же, какое-то неведомое чувство подсказывало боярину, что он должен спуститься в овраг, и он осторожно соскользнул вниз по заснеженному склону.

Следом за ним съехала Эвелина, доверившись опыту своего провожатого. Дмитрий помог ей выбраться из глубокого снега и уже двинулся к противоположному краю оврага, как вдруг глазам его предстала большая черная дыра, зияющая в глинистом склоне.

Боярин шагнул в нее, держа перед собой обнаженную саблю. Грот оказался довольно просторным — поведя саблей по сторонам, Дмитрий убедился, что клинок нигде не касается стен.

Он ткнул саблей в пол пещеры, чтобы выяснить, нет ли впереди ям, и клинок вошел во что-то мягкое, похожее на слежавшееся сено. По-прежнему держа саблю перед собой, Дмитрий нагнулся и пошарил рукой в темноте. Так и есть — сухая, слежавшаяся трава…

С помощью огнива он зажег пучок сена, и мрак отступил вглубь пещеры, открыв на пару мгновений низкие глинистые своды с бахромой узловатых корней, земляной пол со следами кострища и огромной кипой хвороста, сложенной поодаль.

Подробнее рассмотреть укрытие Дмитрий не успел — пучок сухой травы, служивший ему факелом, догорев, рассыпался в прах. Но Бутурлин увидел достаточно, чтобы понять: пещера вполне пригодна для того, чтобы пережить буран.

Он поспешил наружу, чтобы сообщить Эвелине эту радостную весть, и обмер: юная княжна лежала неподвижно на снегу, и снежный вихрь уже затягивал ее лицо своим мертвенно-белым покровом.

Дмитрию достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что с ней произошло. Силы покинули девушку в тот миг, когда от спасения ее отделяла лишь пара шагов. Но на снегу она пролежала считанные мгновения, и Дмитрий еще мог ее спасти.

Он быстро втащил княжну вовнутрь убежища и стал приводить в чувства. Растирание рук и щек сделало свое дело — судорожно вздохнув, Эвелина открыла глаза. Когда она окончательно пришла в себя, в пещере уже пылал костер, разожженный Бутурлиным.

Вначале Дмитрий не разводил большого огня, опасаясь угарного чада, но, убедившись, что дым хорошо уходит сквозь трещины в кровле, стал подбрасывать в костер больше хвороста.

По всем признакам было видно, что человек, вырывший укрытие, был мастером своего дела. Грот был просторен, хорошо удерживал тепло и надежно скрывал огонь от посторонних глаз, что особенно важно для тех, кто не желает привлекать внимание к своему жилищу.

— Что это за пещера? — произнесла, наконец, Эвелина. — Ты заранее знал о ней?

— Откуда, княжна? — грустно улыбнулся Бутурлин, подбрасывая в огонь хворост. — Я прежде не бывал в сих местах. Господь нас привел сюда, его и благодари за спасение!

Я же, если удастся выбраться живым из сей передряги, обязательно поставлю в храме самую большую благодарственную свечу! Ты-то как, хоть немного отогрелась?

— Да мне уже не холодно, только вот ног не чую. Сколько у костра сижу, а они все неживые…

— «Неживые», говоришь? — нахмурился Бутурлин, — Худо дело, княжна. Видать, ты их обморозила. Тут сидением у огня не обойтись. Позволь снять с тебя сапоги. Я разотру тебе стопы…

— Как ты можешь предлагать мне такое? — впервые за время их ночных странствий воспротивилась Эвелина. — Ты что же, хочешь, чтобы я при тебе разулась?!

— Я хочу, чтобы ты не осталась без ног, — негромко, но твердо ответил Бутурлин, — меня ты можешь не бояться. Я — не Волкич и не причиню тебе бесчестия. Я даже не стану никому рассказывать о том, как растирал тебе ноги. Пора бы понять, княжна, что я тебе не враг!

Эвелина подавленно молчала, не в силах произнести ни «да», ни «нет». Сказать, что она не доверяет человеку, спасшему ее от смерти и бесчестия, она не могла. Но сама мысль о том, что ее ног коснется чужой мужчина, приводила девушку в трепет.

Видя ее нерешительность, Бутурлин придвинулся поближе к Эвелине и заглянул ей в глаза.

Княжне стало стыдно. Во взгляде московита не было ни похоти, ни коварства, только доброта, забота и какая-то затаенная грусть, которую она заметила еще при первой встрече. Эвелина молча кивнула.

Дмитрий нагнулся к ее ногам и осторожно стащил правый сапог вместе с толстым шерстяным носком. Глазам его предстала маленькая, нежная ступня, белая, как мел, и холодная, как лед. Дмитрий взял ее в ладони и стал растирать, пытаясь пробудить в жилах застывшую кровь.

— Больно… — поморщилась Эвелина.

— Это хорошо, что больно, — поспешил утешить ее Бутурлин, — раз есть боль, значит, дело поправимое. Вот если бы ты совсем ног не чуяла — тогда, и впрямь, было б лихо!

Больше всего ему пришлось потрудиться над пальцами девушки. Маленькие и хрупкие, они хуже всего поддавались растиранию и оставались ледяными даже после того, как в целом ступня потеплела и ожила. Дмитрий тер их, разминал руками, согревал дыханием, поднося к губам.

В какой-то миг он настолько к ним приблизился, что бархатистые пальчики Эвелины коснулись его губ. И от этого мимолетного прикосновения лицо боярина запылало, будто обжигающий холод девичьей ступни зажег в его душе другой огонь, жаркий и неумолимый.

Дмитрию стало душно, словно в бане, в горле застрял тугой комок. Сердце в груди билось тяжело и неровно, как бьется о прутья клетки большая, сильная птица, пытаясь сломать их и вырваться на волю.

За свои четверть века Дмитрий повидал немало осад и сражений, но его опыт общения с девицами был скуден до смешного. Сдержанность и немногословность, привитые за годы жизни в монастыре, вызывали уважение старших, но едва ли могли сослужить хорошую службу в общении с юными девами, падкими на красноречие молодых балагуров.

Не повезло Дмитрию и с внешностью. Он знал, что некрасив, и всякий раз, засматриваясь на хорошенькое личико молодой боярышни, вспоминал о своем невысоком росте и побитом оспой лице, широкоскулом и курносом.

Дмитрий избегал молодежных гуляний и посиделок, где юноши его сословия знакомились с будущими невестами, учились ухаживать за девушками и влюблять их в себя, предпочитая им забавы, где внешность не играла роли, а победа достигалась не обаянием, а выучкой и смекалкой.

Но как бы уверенно ни чувствовал он себя в скачках, стрельбе из лука и кулачном бою, это не заменяло ему ни женской привязанности, ни теплоты. Природа требовала своего, и сколько бы Дмитрий с ней ни боролся, напоминала ему о себе.

Вот и сейчас маленькая девичья ступня в его руках будила в душе боярина желание, которое он так часто подавлял воинскими трудами и молитвами. Хотелось еще и еще раз прижать к губам эту нежную ножку, продвигаясь по ней выше и выше…

«Опомнись, безумный! — сквозь буйное пламя страсти донесся до него холодный голос рассудка, — ты же обещал девушке, что не причинишь ей бесчестия, а сам дрожишь от вожделения, как блудливый пес! Чем же ты лучше Волкича, если хочешь от нее того же, что и он?»

Дмитрий тряхнул головой, отгоняя от себя наваждение.

«В конце концов, кто я такой для нее? — горько усмехнулся он своим невеселым мыслям. — Схизматик, урод с перепаханной оспой рожей…

В иное время она бы на тебя даже не взглянула. Делай же то, за что взялся, Дмитрий, и не мечтай о несбыточном!»

Убедившись, что пальцы на ноге девушки отошли от холода и порозовели, он взялся за другую ее ступню. Но прежде чем приступить к растиранию, Дмитрий осторожно поднял глаза на Эвелину.

Ему хотелось убедиться, что княжна не заметила его мимолетного возбуждения. Увиденное его не обрадовало. Девушка беззвучно рыдала, прислонившись плечом к глинистой стене, и по ее бледным щекам струились слезы.

— Я причинил тебе боль? — выдавил он из себя, краснея до корней волос. — Прости…

— Не ты… — она всхлипнула, судорожно сглотнув, — Отец, Магда… Я никогда больше не увижу их!..

Ужас, пережитый минувшей ночью, на какое-то время лишил ее способности плакать, а теперь, когда страшное напряжение спало, эта способность вернулась, к ней. Дмитрий, сам переживший потерю родни, хорошо понимал ее чувства, но ничем не мог помочь.

Ему хотелось как-то утешить девушку, сказать ей что-нибудь ласковое, ободряющее, но он знал, что сейчас любые слова будут напрасны, и, скорее, растравят ей сердце, чем успокоят душевную боль.

«Пусть поплачет, — подумал, Дмитрий, — будет лучше, если страдания выйдут из нее сейчас со слезами, чем догонят потом, в дороге!»

— Скажи, за что их убили? — перестав плакать, Эвелина подняла на Дмитрия красные от слез глаза.

— Кто-то хочет посеять рознь между Унией и Москвой, — ответил он, натягивая на ее потеплевшую ножку шерстяной носок, — а убийство королевского посла — хороший повод для ссоры. Те, кому эта ссора на руку, непременно воспользуются ею, чтобы разжечь новую войну…

Сразу после резни на заставу к Волкичу приехал человек в сером плаще. Я лежал с разбитой головой среди мертвых тел и не сумел разглядеть его лица, но зато слышал его разговор с убийцей. Приезжий говорил, что Волкич должен представить дело так, будто твоего отца убили московиты.

Жолнежи приняли меня за покойника и не стали добивать. Когда чужак уехал, а Волкич поднялся в свои покои, я «ожил», перебил кое-кого из его людей и направился за тобой. Дальнейшее тебе известно, княжна…

— И кто, по-твоему, был этот, в плаще?

— Пока не знаю. Судя по выговору — германец или швед. Высокий такой, на голову выше меня, это я запомнил…

…И еще голос помню — рокочущий, хрипловатый. Такой нескоро забудешь…

— Ты смог бы, узнать его по голосу?

— Думаю, узнал бы, — Дмитрий подкинул хворост в гаснущий костер, — только бы свидеться!

— Что же нам теперь делать?

— Мы должны добраться до Самбора и рассказать обо всем Воеводе. Моим словам он может не поверить, но тебя послушает наверняка. Так вышло, что ты — единственный свидетель, чьи слова могут предотвратить войну между нашими державами, посему твоя жизнь ценна вдвойне!

— Так вот почему ты меня спас! — горько усмехнулась Эвелина. — Тебе просто нужен был свидетель. А я-то думала, что моя жизнь сама по себе для тебя что-то значит!

— О чем ты, княжна? — от изумления Дмитрий выронил прутик, которым ворошил угли костра. — Я поклялся памятью твоего отца, что доставлю тебя в Самбор невредимой или же умру, защищая! Даже если бы от пережитого ты потеряла рассудок, дар речи и не могла ни о чем свидетельствовать, я сделал бы все, чтобы исполнить сию клятву…

Дмитрий умолк, подбирая нужные слова. Ему хотелось, чтобы княжна поняла важность предстоящего им дела, хотелось достучаться до лучшего, что было в ее душе, сквозь стену пережитого ужаса и отчуждения. Но он не был уверен, сумеет ли сделать это.

— Я знаю, княжна, как тебе трудно и больно, — вновь нарушил он затянувшееся молчание, — но все же прошу: постарайся думать не только о своем горе. Ведомо ли тебе, чего стоил народам Унии и Москвы нынешний мир?

Тысяч людских жизней и десятков сожженных городов. А новая война может обойтись еще дороже. Еще тысячи христианских душ сложат головы в битвах, а десятки городов сгорят в огне пожарищ.

Ты ведь не хочешь, чтобы славяне истребляли друг друга, на радость злым соседям? Не хотел сего и твой отец. Он отдал немало сил на то, чтобы наши державы жили в мире, и дать разгореться войне — значит, развеять по ветру его труды! Разумеешь ты это или нет?

Эвелина вдруг ощутила горький стыд за свою мелочность и эгоизм. Она, и вправду, сейчас забыла обо всем, кроме себя, посему слова московита укололи ее в самое сердце.

— Что же, выходит, я предала память отца? — дрожащим голосом произнесла она, вновь готовая разрыдаться.

— Не о том речь, что ты его предала, — поспешил успокоить ее Дмитрий, — на тебя обрушилось большое горе, оно туманит твой разум и мешает мыслить здраво. Только время нынче такое, что нельзя нам думать лишь о себе. Слишком многое от нас зависит…

Судя по звукам, доносившимся снаружи, там все еще бушевала вьюга, но теперь злобные завывания ветра звучали несколько тише. Ночная буря выдохлась, ослабела и с восходом солнца должна была умереть.

— Собирайся, княжна, — бросил Бутурлин, поднимаясь с травяной подстилки, — когда встанет солнце, мы должны уже быть в пути.

Глава 9

Так или иначе, пурга помешала людям Волкича преследовать Бутурлина с княжной, теперь же, когда она улеглась, убийцы наверняка возобновили охоту.

Положение у беглецов было незавидное. Уже сутки они обходились без сна и еды, а отсутствие лошадей препятствовало им добраться до ближайшего замка.

Дорогу на Кременец, равно как и прочие дороги, проходящие по открытой местности, враг наверняка перекрыл. Лишь путь до Самбора, пролегавший сквозь чащобу, мог дать путникам шанс на спасение.

Пустошь, отделяющая крепость от леса, была достаточно узкой, и боярин надеялся преодолеть ее, прежде чем их настигнут конники Волкича. К тому же, в окрестностях Самбора часто встречались польские конные разъезды, встреча с коими не сулила изменникам ничего хорошего.

Это внушало Дмитрию веру в успех. Но чтобы достичь стен замка, им с княжной пришлось бы пройти с полдюжины верст по сугробам заснеженного леса. Посмотрев на Эвелину, Дмитрий усомнился, что она осилит сей путь.

Девушка, пережившая страшное потрясение, стужу и метель, нуждалась в отдыхе, а несколько часов, проведенных в пещере, не могли восстановить ее силы. И все же, нужно было идти.

Дмитрий не знал хозяев их ночного пристанища, но полагал, что ими могут оказаться разбойники или беглые холопы. Судя по размерам пещеры, в ней не могло вместиться много народа, но с десяток человек она все же могла принять.

Возможно, ее вырыли сами жолнежи Волкича, чтобы было где укрываться попавшим в буран воинам конного разъезда. И если это так, то вскоре они могли сюда нагрянуть.

Посему беглецам следовало поспешить с исходом. Дмитрий помог Эвелине надеть сапоги, прицепил к своему поясу саблю и осторожно выглянул из убежища. Ветер почти стих, на востоке медленно разгоралась заря, окрашивая багрецом заиндевелые ветви деревьев.

Выбравшись наружу, Бутурлин огляделся по сторонам. Овраг, в склоне коего зияла приютившая их пещера, одним концом тянулся на северо-восток, другим уходил на юго-запад.

Подумав, боярин решил, что Господь подсказывает им более легкий путь до Самбора, чем тот, которым они шли минувшей ночью.

Двигаясь по дну оврага в сторону Юго-запада, они с княжной могли без особого труда дойти до холмов Старого Бора, откуда до Самборской крепости было рукой подать.

Правда, при этом им пришлось бы сделать небольшой крюк, но это все равно было лучше, чем идти через лес напрямик, продираясь сквозь сугробы, кустарник и бурелом.

«Решено, пойдем к Самбору оврагом, — подумал про себя Дмитрий, — если Господу будет угодно, к полудню он выведет нас из леса невредимыми!»

Он уже хотел позвать Эвелину, но его внимание привлек слабый звук, донесшийся со спины. Дмитрию почудилось, будто он слышит тихое храпение лошади, заглушенное человеческой ладонью.

Сомнений быть не могло. Сколько раз, поджидая в засаде татарских набежчиков, он сам зажимал рукой храп своего жеребца, чтобы тот неосторожным ржанием не выдал его врагам. Едва заслышав сей звук, боярин тут же обернулся, сходу обнажая саблю.

Догадка оказалась верной. На краю обрыва стояла невысокая каурая лошадь со спутанной гривой и по-татарски расшитой бисером уздечкой. Ее держал под уздцы коренастый, черноусый человек в сером капюшоне-башлыке и свободном зипуне, из — под которого выглядывали голенища желтых польских сапог. Подробнее Дмитрий не успел его рассмотреть.

Издав зычный крик, черноусый выхватил из ножен саблю и ринулся с обрыва на московита. Такой прием наверняка не раз приносил ему успех, но сейчас дал осечку. Бутурлин отпрянул, поднимая над собой клинок для защиты, и сталь ударилась о сталь, высекая искры.

Черноусый сделал еще пару яростных выпадов, пытаясь достать его острием, но Дмитрий отбил их с ловкостью опытного рубаки. Сабля его противника была короче сабли Бутурлина на длину ладони, что давало боярину некоторое преимущество над врагом. Тот, судя по выпадам, сам искусный и опытный фехтовальщик, не мог сего не заметить.

Видя, что клинком врага не достать, он с кошачьей ловкостью дважды кувыркнулся через голову, чтобы уйти на безопасное расстояние, и, выхватив из-за пояса бечеву с двумя грузилами на концах, метнул ее в ноги Бутурлину.

Расчет Черноусого был прост: захлестнуть ноги московита веревкой, лишив его способности двигаться, свалить на снег, а там как бог рассудит…

Но он просчитался. Боярин ловко подпрыгнул, пропуская брошенную снасть под ногами, и сам ринулся в атаку.

Противник не уступал ему в проворстве. Почти неуловимым движением он проскользнул под клинком московита и, совершив еще один кувырок, подобрал со снега свой нехитрый снаряд.

Во время кувырка башлык упал ему на плечи, открыв наголо обритую голову с длинной смоляной прядью на макушке и большую серебряную серьгу, тускло поблескивающую в левом ухе.

Подобной стрижки Бутурлин не встречал ни у поляков, ни у татар. Первые обривали виски и затылок, оставляя над ними небольшой кружок волос, вторые — либо полностью брили голову, либо коротко подрезали волосы со всех сторон.

Из старых рукописей Дмитрий знал, что длинную прядь на выбритой голове когда-то носили южные Руссы, перенявшие сей обычай у гуннских кочевников.

Но проверить достоверность прочитанного у него не было времени. Плавными движениями, похожими на прыжки барса, бритоголовый воин приближался к нему, раскручивая над головой свою снасть. На сей раз он не стал метать ее в противника, а, отпустив шнур на всю длину, действовал ею, как кистенем или волкобоем.

Свинцовый груз летел московиту в висок, и Дмитрий ударил саблей навстречу в попытке обрубить бечеву, к которой он был привязан. Но бечева, сплетенная из конского волоса, оказалась прочнее, чем он расчитывал, и, захлестнув клинок, обвила его, словно змея.

Черноусый, похоже, ждал этого. Радостно крякнув, он дернул на себя изо всей силы снасть, и от резкого рывка оружие московита вылетело из его пальцев и упало далеко в снег.

Дмитрий боролся до конца. Вражий клинок взметнулся к небу, чтобы раскроить ему голову, и он, выхватив из-за голенища нож, ринулся вперед в попытке опередить противника.

Бритоголовый ускользнул от атаки, проваливая боярина в пустоту, и на ходу развернулся, пытаясь достать его саблей.

Дмитрию пришлось проявить чудеса ловкости, уклоняясь от гибельного удара. Сабля зло просвистела в воздухе, едва не задев его затылка, но в следующий миг боярин уже стоял лицом к врагу, подняв на уровне груди свой длинный нож.

Сабля взмыла к небу в грозном замахе, но вдруг замерла, словно ее хозяин раздумывал, стоит ли убивать недруга. В зеленоватых глазах пришельца, притаившихся под густыми бровями, промелькнуло смешанное чувство удивления и симпатии.

— Ты что, и впрямь, решил биться ножом против сабли? — с усмешкой проронил он на странном наречии, показавшемся Бутурлину смесью русского и польского языков.

— А что, у меня есть выбор? — вопросом на вопрос ответил Дмитрий, не сводя глаз с занесенного для удара чужого клинка.

— Э, да ты, судя по говору, москаль, а не лях! — изумился бритоголовый. — Вот уж не чаял встретить в сих дебрях москаля! Говори, куда путь держишь, шпионишь для Московского Князя?

— Тебе что за дело до того? — видя, что незнакомец держит саблю наготове, Дмитрий не спешил опускать нож.

— Ошибаешься, друже, — криво усмехнулся собеседник, — мне до всего в этом лесу есть дело. Я — Газда!

— Имя не христианское, — заметил Бутурлин, — но и не татарское. Мне оно ни о чем не говорит.

— Это не имя, а прозвище! — хохотнул незнакомец, сверкнув на миг ослепительной белизной зубов, — «хозяин», значит, по-нашему. И ты стоишь на пороге моих владений!

— Об этом я уже догадался, — кивнул Дмитрий, — только ты не слишком похож на местного вельможу. Сдается мне, что ты — один из тех удальцов, что скрываются по лесам от королевской стражи!

— Ты, я вижу, тоже от нее скрываешься, — расплылся в хитрой улыбке Газда, — посему нам с тобой лучше не ссориться. Поначалу я принял тебя, за польскую ищейку, но теперь вижу, что ошибся.

— И что ты предлагаешь?

— Потолковать по-людски, — повернув саблю острием вниз, Газда лихо вогнал ее в ножны, — спрячь нож, московит, и лучше подбери свою саблю. Добрый клинок, жаль будет, если заржавеет.

Дмитрий поднял со снега саблю и отцепил от клинка веревочную снасть с грузилами, при помощи коей новый знакомец так ловко его обезоружил.

— Возьми, — протянул он Газде его нехитрый снаряд, — хорошая вещь в бою против сабли…

— Удобная, — согласился тот, — и не только против сабли. Всадника на ходу свалить или пешего бегуна подсечь — нет лучше средства. Бросаешь врагу в ноги и смотришь, как он летит кувырком через голову.

Мы, казаки, против польских латников его используем, а саму снасть зовем «летучим змеем». Хороший такой змееныш, о двух головах, — Газда, весело хохотнул, — оставь на память, москвич, авось, когда-нибудь пригодится!

— Значит, вы казаки? — спросил его Бутурлин.

— Да, «вольные люди», по-нашему, — пояснил Газда, — если знаешь татарский, должен разуметь…

— Разумею, — кивнул Бутурлин, — так о чем будем толковать?

— Давай, сперва обогреемся, — предложил новый знакомый, — негоже нам на морозе беседы вести. Да и девица твоя, поди, заждалась тебя!

Оглянувшись, Дмитрий увидел княжну, робко наблюдающую за ними из входа в пещеру. Газда, похоже, заметил ее раньше, но до поры не подавал вида. Сказать правду, Дмитрию не по душе был хозяин их ночного убежища.

Настораживала его бесшабашная веселость и удивительно легкий переход, от ярости, к дружелюбию и гостеприимству.

Дмитрий чуял, что Газде от него что-то нужно, и он будет стараться расположить его к себе. Но выбора у Бутурлина не было. Похоже, Газда не был знаком с Волкичем.

На заставе он не встречался Дмитрию ни среди солдат, ни среди холопов. Но кто знает, что у него на уме? Находясь здесь, он не сможет известить врага об их местопребывании, посему стоит его держать при себе.

Если Газда поможет им с Эвелиной добраться до Самбора, Дмитрий отблагодарит его, чем сможет, если же затеет какую-нибудь хитрую игру — сабля у боярина всегда под рукой, и прерванный поединок можно будет возобновить в любой миг.

Глава 10

— Хорошо же вы израсходовали мой хворост! — досадливо крякнул Газда, шевеля прутком корчащиеся в огне сучья. — Собирал целый месяц, а вы за одну ночь столько пожгли!

Хозяин схрона явно преувеличивал ночной расход хвороста, и это подтверждало мысль Дмитрия о том, что казак станет просить его об ответной услуге.

— Ты бы познакомил меня со своей спутницей, москвич, — обратился к нему, немного помолчав, Газда, — мне как хозяину схрона хотелось бы знать, кого я принимаю в гости.

— Вообще-то, доброму хозяину самому не мешало представиться, — парировал Бутурлин, — нам бы тоже хотелось знать, под чьей крышей мы скоротали ночь…

— А я разве не назвал вам своего имени? — поддельно удивился хозяин схрона. — Я — Газда, хозяин сего леса!.. Вам мало?

— Это я уже от тебя слыхивал. Только Газда — не имя, а, скорее, титул, коим ты сам себя величаешь. А я бы желал знать твое настоящее имя. Не хочешь выдавать его — не выдавай, но и нас тогда ни о чем не расспрашивай. Пусть каждый остается при своих тайнах…

Вся троица сидела у костерка, жарко пылавшего посреди глинистой пещеры, по одну сторону Газда, по другую — Дмитрий с Эвелиной. Каурая лошаденка Газды мирно фыркала поодаль, пережевывая заготовленное для нее сено. Со стороны могло показаться, что здесь собрались старые друзья.

Казак о чем-то напряженно думал, хмуря высокий, крутой лоб. Похоже, он не хотел открываться незваным гостям, так неожиданно вторгшимся в его не слишком уютное бытие. Сейчас, когда он сидел напротив, тихий и задумчивый, Дмитрий мог хорошо его рассмотреть.

Едва ли Газда был старше его самого, но бритая голова, длинные усы и ранние морщины, пролегшие у глаз, прибавляли ему возраст. Кожа его, видимо, светлая от природы, обветрилась и потемнела, как это случается с людьми, долго пребывавшими на жарком южном солнце.

Во многих местах на его бритой голове проступали шрамы: тонкие — от сабельных ударов, широкие, по-видимому, — от плети. Самый заметный шрам рассекал правую бровь и, минуя глаз, сбегал вниз по щеке вдоль тонкого, слегка надломленного носа.

Судя по виду, этот человек пережил немало такого, о чем ему было не слишком приятно вспоминать. Пламя костра отражалось в его зеленоватых глазах, и от этого казалось, что в глубине зрачков пылают маленькие огоньки.

— Что ты еще хочешь узнать от меня, москвич? — вопросил он, выйдя наконец, из состояния задумчивости. — Не разбойник ли, я? Не тать ли, ждущий удобного случая, чтобы ударить тебе в спину и завладеть твоей спутницей? Нет.

На сей раз в его голосе не было ни напускной веселости, ни наигранного дружелюбия. Видимо, хозяину схрона, и впрямь, нужна была помощь Бутурлина, и, поразмыслив, он решил, что откровенностью добьется от него большего, чем показным панибратством.

Встав, Газда развязал прикрепленную к седлу котомку, достал из нее краюху хлеба и шмат солонины.

— Держи, — протянул он все это Бутурлину, — так вам с панянкой легче будет меня слушать, а то, судя по вашим лицам, вы со вчерашнего дня не ели!

Дмитрий нарезал солонину мелкими ломтями, чтобы Эвелине удобнее было есть. Глядя, как она откусывает маленькими кусочками вяленое мясо и хлеб, Газда беззлобно усмехнулся.

— Петром меня кличут, — словно продолжая прерванную мысль, изрек он, — из Дорошей я родом, селение такое есть под Киевом. Вернее, было…

…Отец мой, Платон Спиридонович, знатный казак был. Не в вашем, московском, значении слова «знатный» — князей да бояр среди нас, вольных людей, нет.

Сражался он храбро против татар крымских, набеги их отбивал, сам с казаками в походы ходил на Крым, на Туреччину. За ум, за доблесть воинскую Дорошевские казаки десять лет подряд его старшиной выбирали, десять лет он серьгу серебряную с почетом в ухе носил.

Я был старшим сыном в семье, и мне как старшему первым полагалось жениться. В двадцать лет насмотрел я девушку из славного казацкого рода, не то чтобы богатого, но уважаемого всеми Дорошами. Все хорошо для меня сложилось: и девица, красивей не сыщешь, меня полюбила, и родители, наш союз готовы были благословить…

Только вот честь казацкая покоя мне не давала. Как, мол, сватать невесту, не поднеся ей и ее родне дорогих подарков? На рынке купить — не велика заслуга, с такими дарами могут свататься лишь лавочники да купчишки.

Всякий же, кто чупер носит, — Газда провел рукой по густой, смоляного цвета пряди, свисавшей с макушки, — дары свадебные саблей в бою добывает. Я и попросил отца, чтобы он мне позволил с молодыми казаками в поход на крымчаков пойти.

Редко когда из крымского похода казаки без добычи возвращались. Татары в ту пору жили безбедно. Сами во время набегов немало люда христианского в плен угоняли да туркам продавали на галеры.

Так что, деньжата у них водились. Почему бы нам не поквитаться с басурманами за старые обиды, а заодно и дела свои не поправить?

Не хотел меня отец в поход отпускать, но потом, юность свою вспомнив, согласился. Он ведь и сам в набегах да стычках с ворогом возмужал. Что же плохого будет, если и сын его той же дорогой пойдет? То, что опыта воинского у меня тогда не было, я и сам понимал, но где же брать его, как не в боях и походах?

Благословил меня старик мой, саблю вручил фамильную, ту, что переходила в нашем роду от отца к старшему сыну. Как сейчас помню день, когда наша сотня в поход выступала: солнечный, радостный был денек, наверное, лучший, в жизни моей.

И удача шла с нами бок о бок. Веришь ли, нет, мы вихрем по аулам крымским проносились, рубя басурман в капусту, а сами ни одного казака не потеряли, словно заговор какой на нас был!.. Даже раненых тяжело не было меж нами, все ранения — царапины, мелочь!

Ну, и добычу богатую взяли, было чем дома похвастать. Я и сам в сотне последним не был, серьгу серебряную в том походе храбростью заслужил…

— А это где заслужил? — коснулся пальцем щеки Дмитрий, намекая на шрам от плети.

— Это уже потом было, — криво усмехнулся Газда, — янычар турецкий плетью чуть глаз не выстегал. Ты за это не переживай, москвич, — пес, меня пометивший, давно уже рыб кормит…

— Значит, ты и в плену турецком побывать успел?

— Да я много чего успел. Мы ведь тогда молодыми дурнями были. Думали, как ворвались в Крым, так и домой уйдем… да вот просчитались немного. Пока мы по аулам мотались, мурзы татарские войско собрали, сабель в пятьсот, и на обратном пути встретили нас во всеоружии.

Многие из нас полегли тогда от стрел татарских, те же, что, стрел избежав, на прорыв пошли, от сабель да от пик смерть приняли. Даром, что каждый троих басурман унес с собой в могилу…

…Из всей сотни нас, уцелевших, и десятка не набралось. Поначалу татары на колья нас усадить хотели, да потом жадность верх взяла — решили на рынке невольничьем туркам продать.

Мы ведь крепкие все, ядреные были, за каждого золотой денарий можно было выторговать. Так я на галере и оказался. Чупер мне срезали, серьгу отобрали, самого к рабской лавке железной цепью приковали. Там я изведал, что такое кожаный турецкий канчук.

С канчуками мы просыпались, с канчуками спать ложились вповалку, как скотина в хлеву. Многие под теми канчуками умирали. Другие мук да глумления не выдерживали — на янычар, что нас стерегли, с кулаками бросались. Тех плетьми забивали насмерть или кожу с живых сдирали…

Янычары жалости не ведают. Даром, что, как казаки, чупер носят, душа у них черная, басурманская. Аги ихние рабами их кличут, а они и рады. Говорят, нет выше чести, чем быть рабами Султана! Ну, да черт с ними. Не о них рассказ мой… Турки тогда Мальту воевать хотели — остров такой есть в море Средиземном, может, слыхивал?

Двинули они к тому острову все свои корабли, парусники со знатью воинской да галеры, доверху набитые янычарами. Корабли у них громадные: мачты до облаков, паруса такие, что полнеба закрывают. Каждый корабль — город плавучий, во все стороны пушками ощетиненный, в трюме конную сотню разместить можно.

На галерах места поменьше. Янычары на верхней палубе сидят, а мы под ногами у них, в трюме, корячимся. Паруса на галере — не то, что на большом корабле, много ветра в них не поймаешь, так что пришлось нам всю дорогу до Мальты веслами ворочать. А когда над головой барабаны загремели да трубы басурманские загнусавили, понял я: пришел моим странствиям конец.

Пока парусники турецкие крепостные стены Мальты ядрами из пушек крушили, галеры должны были пехоту янычарскую к берегу доставить.

А Мальтийцы тоже не дураки — они из своих орудий по тем галерам долбонули. Досталось нам тогда на орехи! Гребцы ведь цепями к бортам прикованы, пошла ко дну галера подбитая — сто душ с ней на дно ушло.

Не знаю, чем я так Господу приглянулся, но спас он меня тогда от верной гибели. Ядро пушечное, проломив борт нашей галере, двух гребцов раздавило в лепешку, а меня на свободу вызволило.

Кольца, сквозь которые были пропущены наши невольничьи цепи, к балкам в стенах трюма крепились. А ядро одну такую балку в щепы размололо, и кольцо с моей цепью без крепежа осталось. Вскочил я с лавки, свободе своей не веря, а тут уже янычар с занесенной саблей ко мне бежит, башку, стало быть, оттяпать желает…

Я первый удар на цепь, в руках растянутую, принял, а второго пес Магометов нанести не успел. Захлестнул я шею его цепью невольничьей да закрутил ее так, что у басурмана очи из глазниц вылезли.

Столько ненависти было во мне к сей нечисти, что чуть голову ей не оторвал. Даже когда шея у моего мучителя хрустнула, не мог я поверить, что он мертв, не отпускал его, как волкодав не выпускает из пасти, загрызенного волка.

Тут затрещало что-то оглушительно за спиной, галера наша пополам переломилась и со всеми, кто был на ней, ко дну пошла…

…Как я на поверхность выплыл, один Бог, ведает. До сих пор, вспоминая о том, содрогаюсь… Корабль тонет, вокруг все кричат от ужаса, мечутся по пояс в воде, о спасении молят. А я-то что сделать могу? Они все цепями к лавкам прикованы, а у меня даже лома железного нет под рукой, чтобы пару колец крепежных из стен вывернуть.

Понял я, что не спасти мне никого, сам стал из трюма выбираться. Вот тут-то мне и пришлось попотеть! Тонущие гребцы, видя, что один из них от смерти ускользает, решили меня за собой на дно утащить. Повисли на мне, что собаки на медведе: одни в ноги вцепились, другие — в цепь невольничью.

Уже и не помню, как отбился от них, припоминаю только, что из трюма выбрался, когда галера уже была под водой. Выплыл наверх, отдышался кое-как, стал думать, что дальше делать. Цепь моя, хоть и не толста, а все ж ко дну тянет. До берега мне с ней никак не доплыть.

Над морем ад сущий: и корабли турецкие, и стены крепостные на мальтийском берегу сизым дымом окутаны, пушки грохочут так, что впору оглохнуть.

Над головой ядра со свистом проносятся, с десяток турецких галер на плаву догорает, другие вдребезги разбиты так, что по всему морю обломки плавают да куски тел растерзанных. На один плавучий обломок я цепь свою накинул и к берегу погреб, как умел.

Не знаю, спасся ли в той битве кто из моих товарищей, в турецкую неволю проданный. Нас ведь по разным галерам развели, а понять, какая из них уцелела, какая — нет, мне в сутолоке боя так и не удалось. Оставалось надеяться, что хоть кому-то из них повезло выжить. На берег я выбрался лишь к вечеру, когда стихла пальба и корабли турецкие отошли на безопасное расстояние от берега.

Выполз я на песок прибрежный, отдышаться пытаюсь, а ко мне, глядь! — бегут солдаты мальтийские в колпаках железных да кафтанах алых с белыми крестами. Я и слова молвить не успел, а один из них — хрясь! — меня по башке топорищем алебарды. Я так на песке и почил!..

…Очнулся уже в кандалах, на каменоломне. Рыцари-то Мальтийские даром, что слугами Божьими себя кличут, разбоем морским тоже, как и турки, не брезгуют. И на каменоломнях у них рабов, в море захваченных, не меньше, чем у басурман.

Недолгой же была моя свобода! Вновь пришлось привыкать к цепям да плетям, от которых я и отвыкнуть-то толком не успел. Ордену Мальтийскому много камня нужно было, чтобы стены, турком порушенные, наскоро отстроить. Вот нас и заставляли крушить кирками скалы, а потом обломки в гору, в крепость, на себе, таскать.

В каменоломнях мы горбатились с утра, до ночи, в укрытия вертухаи загоняли нас лишь тогда, когда турки возобновляли обстрел прибрежных укреплений. Да и то не из жалости к нам, а из страха, что, покуда солдаты, стерегущие нас, будут прятаться от обстрела, пленные разбегутся по кустам.

Сами солдаты нас редко били, разве что пойманных беглецов стегали плетьми, чтобы другим невольникам дать острастку. По большей части, они стояли с пищалями наверху, вдоль обрыва каменоломни, и вдоль дороги, по которой мы относили в крепость добытые камни.

В ямах, где шла добыча, подгоняли нас плетьми людишки иного сорта. Это были рабы-надсмотрщики, наделенные правом истязать своих товарищей по несчастью. Обычно на должность вертухаев назначались самые злобные, не ведающие сострадания твари.

Подобно янычарам, они гордились своим званием раба и особым медным ошейником, дававшим им право в свободное время лазить по кабакам, тратя выданные Орденом гроши на выпивку и шлюх. Среди прочих рабов они считались особой кастой и к прочим невольникам относились даже с большим презрением, чем мальтийские солдаты.

С одним из них я и сцепился. Здоровый такой был албанец, силы немеряной. Ударом кнута мог человеку хребет перебить. Даже свои, вертухаи, побаивались его за буйный нрав и злую память, а уж невольники и вовсе трепетали: если кого невзлюбит, то пока не доведет до смерти, в покое не оставит.

За те полгода, что я в плену на Мальте пробыл, он дюжину человек на тот свет отправил. Кого кнутом засек насмерть, якобы за плохую работу, кому голову кулаком проломил.

Грека молодого, немощного и устававшего быстро, столкнул с края обрыва в каменоломню, чтобы заставить других усерднее работать.

Тогда-то и закипел во мне гнев. Грек тот по доброте да по щедрости превосходил многих, кого я знал. Хоть и голодал в рабстве, как все мы, но с хворым, ослабленным последним делился. За что его, кроткого, было убивать?

Бросился я к нему, думал, может, еще жив, может, не сильно ушибся. Ан нет, шея свернута, изо рта кровь течет. А тут и вертухай навис, как гора, зубы скалит. Говорит: «Выбрось эту падаль с глаз моих, да поживее, пока я тебя вслед за ним не отправил!»

Жарко во мне тогда пламя ненависти полыхнуло. Встал я перед убийцей во весь рост да в рожу его поганую, плюнул.

Он и озверел. Еще бы! Скот рабочий, чьи бока плетью расписаны, так его при невольниках унизил! Налились у него глаза кровью, что у вепря дикого; захотел он мне грузилом, что на конце плети, голову пробить.

Только я от плети увернулся и кнут из его лапы вырвал. Он тогда потянул из-за кушака короткую саблю, что каждому вертухаю положена была. Ну, он за саблю, я за кирку, и, хоть ноги мои в кандалах были, не оплошал я тогда.

Выбил саблю из рук ворога так, что она шагов на десять улетела, и вогнал кирку в его брюхо по самую рукоять. Жидок же он на расправу оказался! Когда других убивал, зубоскалил да шутки отпускал, а свои потроха на земле увидав, завизжал, что свинья недорезанная.

Я его и тюкнул киркой еще раз, по темени, за всех, кого эта тварь жизни лишила. Что тут началось!

Солдатня мальтийская, что издали за нами присматривала, все пищали повскидывала, старшие меж ними орут, велят меня пулями изрешетить. А мне так уже моя рабская жизнь опостылела, что я и пригибаться не стал: убьют — и то ладно, закончатся мои муки!

Но и тут меня Господь не оставил. Слышу окрик грозный — солдаты замерли, будто вкопанные. Оглянулся — на самом краю обрыва, откуда беднягу-грека сбросили, всадник стоит.

Важный весь такой, видать, высокого полета птица. На плечах — мантия бархатная с восьмиконечным белым крестом, на сапогах — шпоры золотые. Лицо красивое, холеное, волосы черные, с проседью на висках.

Под стать господину и его оруженосцы — рослые молодцы лет по двадцать на вид. Под господином конь белой масти, под теми двумя — серые в яблоках жеребцы. Похоже, господин, приезжавший за чем-то в каменоломню, стал свидетелем нашей схватки, и моя скромная особа вызвала у него интерес.

Он обернулся в седле, молвил пару слов одному гридню, тот кивнул покорно и стал по скальной тропе к нам в каменоломню спускаться.

Подъехал ко мне и говорит по-гречески: «Командор Марио дель Сфорца одаривает тебя милостью. Возьми плеть, отныне ты вместо убитого тобой надсмотрщика будешь присматривать за рабами в сей каменоломне!»

Оглянулся я на невольников наших и головой помотал. Скажи, как можно поднять плеть на тех, кто подпирал тебя плечом, когда ты падал от изнеможения, делился с тобой последним ломтем прогорклого рабского хлеба?

Я вот не смог, тем более, что среди них немало православных было: греки, сербы, болгары…

…Стать надсмотрщиком над ними для меня все равно, что душу сатане продать. Я и отказался взять плеть.

Изумился командоров посланник, правда, не знаю, чему больше — наглости моей или бесстрашию. Говорит: «Ты что, раб, не понял, что тебе велено?!». «Отчего же, говорю, очень даже понял. Передай, юный господин, от меня земной поклон Командору, но плеть я не возьму, уж лучше смерть!»

Он пару мгновений смотрел на меня изумленно, словно на выходца из преисподней, затем дал шпоры коню и помчался к своему господину.

«Ну, теперь все, думаю, конец тебе, Петро! За такие речи точно голову снимут». Чего еще я мог ждать от Командора, когда он, выслушав мой ответ, подозвал к себе старшего из солдат и что-то сказал ему, кивнув в мою сторону?

Хорошо, если просто башку снесут, а то ведь могут и на дыбу вздернуть деньков эдак на пять, пока сам не околеешь…

…Знаешь, как оно — умирать подвешенным за локти в двадцать лет, когда с моря дует весенний ветер? Верно, знаешь, по глазам вижу, тебе, как и мне, не раз с Косой встречаться доводилось…

…Только мне была уготована иная участь, чем смерть на дыбе. Да что там смерть, даже кнутом не отстегали! Вместо убитого вертухая к нам прислали, другого. Поорал он на нас немного, загнал в каменоломню, на том дело и кончилось.

Других невольников посек плетью для острастки, а ко мне даже не притронулся, словно заговор какой на мне был. Похоже, запретил мальтийский Командор страже трогать меня почему-то. Чудны дела твои, Господи…

После того я еще два дня валуны в каменоломне ворочал, а на третий прискакал к нам тот самый оруженосец Командоров, что велел мне взять плеть, и сказал, что меня требует к себе его господин. Делать нечего, пришлось идти!

Впереди сей молодец на лошадке пылит, следом я в кандалах ковыляю, а по бокам двое стражников, с ружьями наперевес, следят, стало быть, чтобы я не сбежал.

Так мы добрались до крепостного форта с выглядывающими из-за стен жерлами пушек. По сигналу оруженосца стража пустила нас вовнутрь. Поблуждав немного по лестницам и галереям форта, очутился я в светлой, просторной комнате, обращенной окнами к морю.

Первое, что в глаза бросилось, — это стол посреди комнаты, всякой снедью заставленный. Чего там только не было! Куропатки зажаренные, вино в граненых сосудах из хрусталя, фрукты невиданные, виноград такой, аж светится изнутри, что твой янтарь!

Я как увидел все это, остолбенел, глазам не мог поверить, что бывают такие кушанья, — за последний год ничего, кроме баланды, больше похожей на помои, да хлеба прогорклого, есть не приходилось.

Так завладела моим вниманием вся эта снедь, что я не сразу Командора за столом приметил. Очнулся, лишь когда один из стражников въехал мне по поджилкам древком бердыша, чтобы я опустился перед Его Милостью на колени.

Да только ничего они этим не добились — я и на коленях от стола глаз отвести не мог. Засмеялся Командор, велел страже убраться и оставить нас одних. «Так у нас с тобой разговора не получится, — говорит, — наешься сперва, а там уже толковать будем!»

Меня дважды просить не пришлось, — схватил с серебряного блюда одну из куропаток и умял в мгновение ока, только кости на зубах захрустели. Я — за вторую, тоже съел с костями.

Только третью осилив, глаза на Командора поднял. А он вроде бы и не возражал, пока я насыщался, спиной ко мне стоял, на море глядя.

— Откуда ты родом? — спрашивает по-гречески.

Я за год жизни на галере да на Мальте речь греков неплохо освоил — их там много было, и гребцов, и камнетесов. Поневоле чужой язык пришлось учить, чтобы как-то общаться.

— С Вольной Руси, — отвечаю.

— А разве есть такая? — спрашивает удивленно.

— Есть, Твоя Милость, — говорю, — ваши купцы ее Роксоланией кличут.

— Так вот ты о чем… — говорит он. — И хороша твоя земля?

— По мне, — отвечаю, — лучше и быть не может!

Поглядел он на меня, пристально так, словно в душу заглянул, и с колен велел подняться.

— Ты по духу — не раб, — говорит, — и дерешься, как воин, и молвишь, как вольный человек, без страха. Рабский ошейник тебе не к лицу. Хочешь его снять?

У меня, сердце в груди так и екнуло: кому ж воля не мила? Сразу вспомнились мне старики мои родные, братья меньшие, девушка, что из похода ждать обещала. Впервые за год рабства надежда на возвращение впереди забрезжила.

Да только унял я, трепет сердечный, памятуя о том, что нет в мире ничего дармового и за каждую услугу, так или иначе, приходится платить.

Еще на галере плавая, слыхивал я от других невольников, как турки в свою веру пленных христиан обращают. Возьмут в плен какого-нибудь богатыря и говорят ему: «Аллах милостив, зачем тебе умирать? Стань одним из нас, воюй на нашей стороне и живи в свое удовольствие!»

Трудно отказать «милостивому» мулле, когда голова твоя на плахе лежит в ожидании, когда ее, отрубят. Вот и ломаются многие; изменяют вере своей из страха перед смертью.

Иные мыслят: «притворюсь, что принял веру басурманскую, а при удобном случае перебегу на свою сторону!» Вот и переходят в Ислам. А турок — бестия хитрая, у него уже продумано, как обратную дорогу тебе отрезать.

Ему мало того, что ты согласился на его языке бесовском молиться и обрезание над собой учинить. Ему еще кровью тебя повязать надо!

«Докажи, — говорят, — свою преданность Аллаху, порази мечом неверного!» Дают в руку меч, неверного подводят.

А «неверный» — это земляк твой, собрат, что, в отличие от тебя, на плахе не струсил и Веру Христову не предал. Убьешь его — навсегда братской кровью себя замараешь и не сможешь отныне без трепета смотреть в глаза родне убитого.

А не поднимешь руку на собрата — самому тем мечом голову снесут. Не посмотрят даже, что ты теперь с ними одной веры. Многие так поступают с пленными, не одни турки. Вот и Командор мальтийский решил со мной в ту же игру сыграть.

Говорит: «От рабства я освобожу тебя при одном условии: ты отречешься от схизматической ереси и примешь истинную Христову Веру. Тогда я зачислю тебя в гарнизон сего форта и ты, плечом к плечу с добрыми католиками, будешь защищать от турок мальтийскую твердыню!»

Сказал, а сам смотрит испытующим взором, поддамся ли я на искус. Не дождался от меня слабины.

— Извини, Твоя Милость, не могу я принять милосердие твое, — говорю, — с турками да прочими сарацинами сражаться буду за милую душу, а от веры отцовой не отрекусь, хоть режь меня!

— Значит, считаешь свою Веру истинной? — вопрошает.

— Считаю, — говорю, — от предков она мне досталась, для меня хуже смерти отречься от нее!

Брови у него к переносице сошлись, как две тучи перед грозой.

«Ну, — думаю, — теперь точно зарубит, не сам, так стражников кликнет…»

А он не только башку мне не снес, даже сапогом в рожу не заехал.

Говорит спокойно так: «Хотел я помочь тебе, роксоланин, да уж больно ты упрям. Что ж, это твой выбор, ступай туда, откуда пришел!»

Ну, солдаты меня обратно в карьер и погнали. Одна радость, что покуда гостил я в палатах Командоровых, перепелов жареных вволю наелся. Да и та была недолгой: едва пришел в каменоломню, скрутило мне брюхо так, что чуть концы не отдал.

За то время, что я в неволе томился, отвыкла моя утроба от человеческой пищи и изрыгнула обратно все, чем я с таким усердием ее набивал. Но вертухаям плевать, что там у тебя внутри происходит, погнали, как обычно, на работу.

На другой день турки опять к крепости подошли, стали бастионы пушечными ядрами с кораблей забрасывать.

Невольников наших с каменоломен сняли, в крепость отправили на подсобные работы: ядра каменные к пушкам подносить да сами бомбарды ворочать в ту сторону, куда мастер-канонир укажет.

Много в тот день работы было, солдаты мальтийские со всем сразу не справлялись. К туркам подкрепление из десяти кораблей подошло, все с порохом да ядрами неизрасходованными.

Они по укреплениям Мальты такой огонь открыли, что пушкари крепостные едва отстреливаться успевали, а мы — подносить им ядра да мешки с порохом.

Потом турки пошли на приступ: вот тут-то настоящее пекло и началось! От галер турецких все море черно, от криков басурманских уши глохнут.

Много галер пушкари ядрами потопили, а их все не убывает. Турки своих людей мало жалели, сотнями бросали их под стрелы и ядра, устилая берег ковром из мертвых тел. Способ войны у них такой — в крови своей утопить врага да трупами завалить его, чтобы задохнулся.

Ну и дерутся янычары так, что позавидовать можно. Прут плечом к плечу, сметая все на своем пути, будто река, что по весне из берегов вышла.

Хлынули они на стены крепостные, что море штормовое, затопили нижние укрепления. Тут пошла такая сеча — в страшном сне не привидится, на каждого мальтийца — по десять басурман. Орут, воют, саблями машут.

Один взмах — и рука чья-то на землю упала, другой — голова срубленная под ноги дерущимся свалилась! Как ни искусны были в военном деле мальтийцы, а отступить им все же пришлось, иначе турки перебили бы их всех.

Укрылось войско орденское за внутренней крепостной стеной, оставив наружную стену туркам, и давай их из самострелов да пищалей поливать. А те в ответ, луки вскинули да садонули по ним снизу стрелами — сто тысяч, как один человек.

Много народу в крепости тогда с жизнью распростилось. Взлетев к небу, стрелы обрушились на наши головы густым дождем, словно кара небесная. Кто щита не успел поднять, забрала опустить, наземь полегли замертво, что трава под косой. Как я тогда выжил, сам понять не могу. У меня ведь, как у раба, ни лат, ни щита не было.

Один из мальтийцев оказался на пути стрел, летящих в мою сторону, и невольно заслонил от них. Это меня и спасло. А еще то, что ноги у меня были в тот день свободны от цепи — чтобы мы быстрее шевелились, поднося канонирам порох и ядра, с нас сняли мешавшие бегать кандалы.

Посему, не дожидаясь, когда турки вновь стрелы пустят, я метнулся к перекидному мосту, нависшему над крепостным рвом. Он мне и спас жизнь при втором залпе.

Дальше еще веселее стало. Прежде чем мальтийцы от обстрела опомнились, турки вновь на приступ пошли. Лестницы штурмовые отовсюду тащут, крючья абордажные с канатами на стену забросить норовят. Не успеют солдаты одну лестницу от стены оттолкнуть, в другом месте уже три приставлены.

Пришлось мальтийцам на защиту крепости цвет воинства своего бросать — рыцарство именитое. Хоть и немного было тех рыцарей от общей численности мальтийского войска, но по силе да по умению биться каждый дюжины басурман стоил.

Вышли они на крепостную стену, с ног до головы в железо одеты, кто с булавой, кто с секирой, кто с мечом таким, что лишь двумя руками держать впору. И давай месить силу басурманскую почем зря!

Особо лихо один из них рубился. Самый ловкий турок не смог обойти саблей его щита, устоять против его удара. Меч в руке италийца был подобен молнии, так что, одним взмахом он успевал по две-три головы сарацинские с плеч сносить.

Мне и самому в той битве изрядно попотеть пришлось. Выбрался я из-под моста подъемного, а вокруг — бойня.

Где турок мальтийца режет, где мальтиец турка подмял. А один басурманин прямо на меня несется: глаза выпучены, зубы оскалены, по бороде слюна течет, как у бешеной собаки. Кричит: «Аллах Акбар!», а сам на меня саблей замахивается.

Я, не будь дураком, поднял с земли чье-то копье и в брюхо ему на добрых пол-аршина всадил. Так мне его сабля в руки и попала, а уж что с саблей в бою делать, меня учить не нужно…

…Много кровушки сарацинской я в тот день пролил, платя за старые обиды. Не за Мальту дрался — за себя. Турки ведь не различали, кто солдат, а кто раб-невольник, всех, кто не их веры, спешили отправить на тот свет. Вот и пришлось мне поневоле на стороне мальтийцев биться.

Случилось так, что меня в давке оттеснили к тому самому рыцарю, что так лихо прореживал янычарские ряды. И вовремя! Ему как раз нужна была помощь. В пылу схватки он не заметил врага, притаившегося за уступом стены…

Двуручный тесак с такой силой хватил его по шлему, что мальтийца на спину опрокинуло. Турок выбил у него из руки меч и принялся охаживать рыцаря клинком, не давая ему подняться. Два удара мальтиец щитом отбил, а третьего щит не выдержал — треснул надвое, как сухая доска.

Турок завопил от радости, взметнул свой тесак, чтобы одним махом расколоть мальтийцу голову вместе со шлемом. Только вот не успел: я вывернулся сбоку и саблей его по ногам подрезал. Тут мальтиец до меча своего дотянулся, ткнул сарацина в брюхо — он и околел.

Вскоре к нам подмога подоспела — три Командора орденские со свежими отрядами, набранными где-то в глубине острова. Опрокинули мы тогда турок в море, и пришлось им отступить не солоно хлебавши…

…Хотя нет, воды соленой они тогда вдоволь нахлебались пополам с кровью…

Мальтийцы от радости на стены укрепления высыпали, галдят. Шапками машут, обнимаются, что малые дети. Потом молитву благодарственную стали Господу возносить, по-своему, конечно, на латыни.

Рыцарь, мной спасенный, тоже шлем снял, на колени опустился в молитве. Гляжу — да это тот самый Командор, что предлагал мне свободу за отказ от Веры Православной!

Что ж, сперва он спас меня в каменоломне, теперь — я его, так что мы — квиты. Чудны деяния твои, Господи… Я и не знал, кому жизнь спасаю!

Эти рыцари в шлемах с опущенными забралами все на одно лицо, да и на щитах у всех мальтийцев один и тот же крест. Командорскую цепь я в пылу боя не разглядел, просто некогда было присматриваться, а теперь вон как все обернулось! Но потом было еще чудесней…

…Закончив молебен, Командор подошел ко мне и перед всем войском объявил, что дарует мне от имени Ордена, свободу. Свидетелей того, что я жизнь ему спас, было немало, и никто не посмел ему возразить.

В тот же день сняли с меня рабский ошейник, отвели в баню и выдали чистую одежду, чтобы я мог привести себя в надлежащий вольному человеку вид.

Да только напрасно брадобрей думал, что я стану стричься на италийский манер. Я обрил голову и бороду, оставив чупер да усы, благо, волосы у меня к тому времени уже отросли и были подходящей длины.

Видели бы вы лицо Командора Сфорца, когда он в таком виде меня узрел! Он мнил, что подобным образом выбривают голову лишь монголы. Поглядел на меня пристально да и говорит: «Все думал, что вы за народ, Вольные Руссы. Теперь знаю: вы — Гунны!»

Может, и гунны… Кто его знает, какие крови в казаках намешаны? Я не спорил, потому что не шибко сподручно пререкаться со своим вызволителем.

Не дал я повода Командору жалеть о том, что подарил он мне волю. За те три месяца, что прожил я на Мальте вольным человеком, турки дважды еще ходили на приступ, и оба раза я вместе с ним выходил биться на городские стены.

Вскоре обо мне пошла слава как об искусном фехтовальщике, способном в одиночку одолеть десяток янычар. Дивились мальтийцы тому, как я, идя в бой без доспехов, возвращаюсь без единой царапины, как повергаю сарацин ударами ног, и, уходя от турецких сабель, подпрыгиваю выше головы.

Они, просвещенные, даже представить не могли, что можно так сражаться. Посему и смотрели на меня, как на чудо заморское, причем, не только солдаты, но и благородные рыцари.

Кое-кто из них пытался перенимать мои приемы, но все без толку: казак все эти премудрости с малолетства постигает, а чтобы взрослого им научить — жизни не хватит.

Капелланы орденские не раз со мной о смене веры заговаривали, все в католичество пытались завлечь, да я увертывался от подобных разговоров, как лис от охотничьих силков. Не по нраву были увертки мои святым отцам. Если бы не заступничество Командорово, на раз бы сволокли на кострище, как еретика!

Командору тоже хотелось, чтобы я веру переменил, но он не хотел меня неволить — за эти три месяца я стал для него вроде друга. В перерывах между боями мы с ним часто о жизни толковали: он свое былое вспоминал, я своим делился.

И ему немало горестей пережить пришлось, не от хорошей жизни подался он в орден монашеский. В юности он был влюблен в одну девушку, а она — в него.

Оба были богаты, хороши собой, принадлежали к знати, что по родовитости не уступит вашим Великим Князьям. Уже свадьба была назначена, хор ждет в церкви, и вдруг невеста умирает от неведомого недуга.

Сильно тогда покровитель мой закручинился. Говорил, что со смертью любимой мир для него утратил цвета, стал серым, как осенний туман. Он с горя и решил в монастырь уйти.

Передал свой титул и земли младшему брату, для коего беда старшего обернулась несказанной удачей, собрал пожитки и подался в обитель. Только там он надолго не задержался: скорбь скорбью, а если у тебя душа воина, будешь нудиться в монастыре, что ястреб в голубятне. Не усидел он там.

Но и домой возвращаться не стал, решил вступить в Мальтийский Орден, дабы сложить голову в боях с врагами, Веры Христовой. Турки к тому времени все Средиземное Море под себя подмяли, одна Мальта католическая была для них, что кость в горле. Вот они и решили ее раздавить…

Мальтийцам тогда шибко нужны были руки, способные меч держать, и в Орден будущего Командора взяли без проволочек. Хорошо же пришлось моему избавителю потрудиться во славу Мальтийского Братства! И на суше, и на море бился он с турком, десяток кораблей султановых на дно пустил.

Султан за его голову обещал награду подданным — слиток золота по весу самой головы. Да только никто из нехристей не сумел одолеть в бою Марио дель Сфорца. Берег его Господь, и вместо смерти добыл он в боях командорскую цепь.

Но как велики ни были его деяния, не поддавался он гордыне. Не было в нем той надменности, что в прочих знатных господах живет. Он и со мной на равных держался, когда слуг рядом не было. Хотя кто я такой для него? Пленный варвар, схизматик, еретик!

Поначалу он предлагал мне остаться на Мальте, открыть при Ордене школу по обучению солдат «роксоланскому бою», но, поняв, как я тоскую по дому, не стал меня удерживать. «Ты теперь вольный человек, Пьетро, — сказал он, — как только закончится осада Мальты, отправляйся на Родину!»

Слова его в меня жизнь вселили. До того, как он их произнес, я не чуял себя вполне свободным, не верил, что когда-нибудь меня с острова отпустят. Чудилось мне, будто я цепью незримой к нему прикован…

А теперь я ждал отплытия кораблей турецких, как израильтяне Моисеевы ждали в пустыне от Господа манны небесной.

И когда турки сняли осаду и убрались восвояси, радости моей не было пределов. Думалось, вернусь, наконец, на родную землю. Да только, не все происходит так, как мы о том мечтаем. Есть силы над нами, с коими человеку тягаться не с руки…

Глава 11

— Судя по тому, что ты вернулся с Мальты, они все же были к тебе благосклонны, — произнес Дмитрий, заметив набежавшую на лицо казака тень, — только сдается мне, Газда, что свобода не принесла тебе большого счастья…

— Верно, не принесла, — с печальным вздохом согласился, казак, — свободу я обрел, но друга верного навсегда утратил…

Он умолк, шевеля прутом корчащиеся в огне сучья. Отсветы пламени плясали на его лице, осунувшемся и усталом, и от этого казалось, что казак морщится от боли. Похоже, воспоминания были для него тяжелы, и, видя это, Бутурлин, не стал требовать продолжения рассказа.

— Бывает, смерть подкрадывается к человеку незаметно, — прервал затянувшееся молчание Газда, — не в виде убийц с ножом или ядом, но в виде недуга, коий не распознаешь, пока он целиком не завладеет плотью.

Так случилось и с Командором. Занятый делами Ордена, он не заметил, что болен. А когда понял, было уже поздно. У него началась чахотка.

Дивно ведет себя сия хворь. Она не покрывает человека язвами, как проказа, от нее не выпадают, как от цынги, зубы, она, словно незримый червь, точит человека изнутри, и тот сохнет, теряя бодрость и силу.

Как бы он ни был смугл, кожа его бледнеет, становится прозрачной, и сквозь нее пылает злой чахоточный огонь. Еще эту напасть сопровождает неизбывный кашель, лишающий человека покоя и сна.

Командора он терзал без малого месяц. Вначале я гнал прочь мысли о чахотке, надеясь, что это лишь простуда, которую мой друг, при его могучем здоровье, осилит за неделю-другую. Но время шло, кашель не уходил, а в глубине Командоровых щек уже разгоралось чахоточное пламя.

Чем я мог ему помочь? Мне были известны снадобья, приостанавливающие чахотку, но для их изготовления нужны были травы, коих нет на Мальте.

Я пытался добыть лекарства через купцов, ходивших на торговых судах между италийским берегом и Мальтой, но они мало понимали в снадобьях и не сумели достать то, о чем я просил.

Потуги отыскать целебные растения у мальтийских лекарей тоже ни к чему не привели. Заносчивые, как и вся орденская знать, они пренебрегали советами «схизматика» и отворачивались от меня, как от чумного.

Их же порошки и отвары были бессильны против недуга, все больше одолевавшего храброго мальтийца.

В тот вечер я увидел кровь на платке, коим Командор прикрывал рот при кашле, и понял, что он обречен. Знаешь, москвич, я редко плакал в жизни, а тут едва не разревелся, как баба.

За то время, что я прожил подле него, мы сроднились душами: его радость была моей радостью, его боль отзывалась болью в моей душе. Я знал, что не спасу его, и это бессилие терзало мне душу больнее, чем когда-то терзала спину турецкая плеть.

Он же был покоен, невозмутим. Похоже, Командор ждал смерти как избавления от сердечной тоски, мучившей его долгие годы. В последние дни он редко бывал на людях и коротал время в одиночестве в своей каменной башне, обращенной окнами к морю.

Один из его оруженосцев погиб в бою с турками, другой, тот самый Альваро, что предлагал мне взять плеть, был произведен в рыцари и теперь сам командовал бастионом. К Командору он заходил редко, и то больше по службе, чем по душевной надобности. Посему я был единственным человеком, с коим он виделся каждый день.

Вечер нашей последней встречи был неприветливым и хмурым. С неба, темного от туч, накрапывал мелкий осенний дождь. Когда я вошел в покои Командора, он сидел у камина, задумчиво и отрешенно глядя на огонь.

Бросив на меня короткий взгляд, он знаком велел мне сесть, и когда я исполнил это, протянул мне запечатанный свиток пергамента.

— Я хочу попросить тебя об одной услуге, — произнес он, откашлявшись в платок, — это письмо нужно отвезти моему брату в Италию. Я хочу, чтобы это сделал ты.

Завтра с Мальты отплывает корабль. Он доставит тебя в Геную, а оттуда посуху ты отправишься на север, в Верону. Там наш род всем известен, и ты без труда найдешь дом Сфорца.

Корабль уйдет на рассвете, поэтому поспеши собрать в дорогу все необходимое. И еще. Ты теперь вольный человек, а посему, выполнив мою просьбу, не возвращайся на Мальту, а поезжай к себе, в Роксоланию. Там тебя родные заждались!

Больно мне стало от его слов, словно кто кожу каленым железом прижег. Сколько было мечтаний о том, чтобы поскорее убраться отсюда, а тут впервые поймал себя на том, что не хочу покидать Мальту.

— Почто от себя отсылаешь, Твоя Милость, — спрашиваю, — может, не угодил чем? Как я тебя покину в недуге? Не по-дружески сие будет и не по-христиански! Письмо в Италию кто угодно доставить сможет, а я уж лучше здесь тебе помогать буду. Глядишь, найдутся для тебя травы целебные и одюжишь ты, тогда я с Мальты и отплыву!

Он улыбнулся грустно так, говорит: «Брось обманывать себя, Пьетро, мы оба знаем, что мне уже недолго пребывать в бренном мире, призывает меня к себе Господь. Ты мне ничем помочь не сможешь, а вот себе навредишь, если до моей смерти пробудешь на Мальте.

Невзлюбили тебя капелланы наши, да и орденским братьям ты не по сердцу пришелся.

Как не станет меня, кто за тебя заступится перед ними? Еще тело мое не остынет, а тебя уже в кандалы закуют, если только сразу на костер не потащат. Еще и в смерти моей обвинят, скажут, что ты все эти месяцы подливал мне в пищу яд…

И свидетели найдутся, — лекари, у которых ты снадобья для меня выспрашивал. Нет, Пьетро, тебе на Мальте оставаться нельзя, здесь тебя погибель ждет или вновь цепи рабские!»

— А как же ты? — спрашиваю.

— Обо мне не тревожься, Господь позаботится о своем слуге. Я Веру Христову четверть века мечом защищал, авось, простит он мне мои прегрешения и примет в царствие свое…

…Там моя Альда меня уже ждет. У нее душа чистая, ангельская. Пора мне идти к ней…

…Прощай, Пьетро, что-то устал я сегодня…

Он вновь закашлялся и прижал к губам платок, на котором тут же проступило кровавое пятно…

— Езус, Мария! — чуть слышно прошептала Эвелина, вспомнив страшную кончину своей матери.

— Я взял письмо, поклонился Командору и вышел, — продолжал Газда, шевеля сухой веткой угли в костре, — а придя в свою комнату, обнаружил там дорожное платье, пару добрых клинков персидской работы, сумку с провизией и кошель, полный серебра.

А еще я нашел в кошельке это, — Газда коснулся рукой серебряной серьги, тускло поблескивающей, в левом ухе, — Командор подарил ее мне на память, взамен утерянной в плену.

Дорог же мне сей подарок оказался! Сколько потом нужды в деньгах ни испытывал, ни голодал, а с ним никак не смог расстаться ни за деньги, ни за еду…

…Уплыл я с Мальты ранним утром на том паруснике, о коем Командор говорил. Последний раз на стены крепостные оглянулся, и, не поверишь, друг-москаль, дрогнуло сердце, словно я часть самого себя на том острове оставил…

Как до Италии добрался и дом своего друга нашел, рассказывать не буду. В том ничего интересного нет. За время общения с Командором я сносно овладел италийской речью, и мне без особого труда удалось разыскать в Вероне дворец Сфорца.

Именно дворец: «палаццо» — только так италийская знать величает свои хоромы. Слуги владетельного Князя удивленно разглядывали мой чупер, но письмо с фамильной печатью сделало свое дело, и они решились доложить обо мне господину.

Знаешь, как бывает: похожи люди с виду, будто два яблока с одной ветки, а начни характеры сравнивать, так ничего общего и не найдешь меж ними.

Командор был прост, насколько бывают простыми истинно мудрые люди: не кичился знатностью рода, не хвалился заслугами, а в разговоре с другими не напускал на себя важность.

А вот братец его был само высокомерие. Пока читал письмо брата, ни разу на меня глаз не поднял, да и после со мной не заговорил.

Под стать Князю была и его жена — красивая женщина лет тридцати, чем-то похожая на древние латинские изваяния. Она смотрела на меня, как на какую-то диковинную жабу, и во взоре ее читались презрение и неприязнь.

Но и на них Командорово письмо подействовало: Князь вызвал своего домоуправителя и велел ему исполнить все, о чем шла речь в письме.

А речь шла о том, чтобы выдать мне кошель с золотыми дукатами, провиант на дорогу да ездового коня, дабы мне до Роксолании не пешком добираться. Таким уж дивным человеком был Командор, что, даже умирая, заботился о других, светлая ему память!

Знаешь, друг-москаль, среди католиков тоже добрые люди встречаются, вот и покровитель мой из их числа оказался. Хоть и неправильна Вера Латинская, но раз побуждает она людей добро творить, значит, и в ней есть искра любви божеской…

…Так мигом я обрел все, что нужно было мне для пути на Родину. Оставалось лишь свершить сей путь. Особо хорош был конь, хоть и не высокий, но спрытный и выносливый, почти как казацкий жеребец.

— Что быстрый, верю, а вот что выносливый, сомневаюсь, — признался Бутурлин, — мелкий слишком. Да и по виду больше, на татарского конька похож, ты уж извини…

— Да не он это! — досадливо поморщился Газда, — сего жеребчика я, и впрямь, у татарина одного взял… мертвого. А мой как раз от его руки пал. Успел, правда, заслонить меня от напасти, принял стрелу, мне предназначенную.

Татарин в меня из засады целился, а он, словно беду почуяв, дернулся в сторону, — стрела ему в шею и вошла. Конь повалился на бок, а татарин уже бежит ко мне. Я саблю из ножен едва успел выдернуть. Его клинок был над моей головой занесен, когда я свой ворогу в брюхо вогнал!

Ну, а коня татарского взял себе заместо убитого. Только это уже здесь, на Родине, сталось. Европу-то я всю на дареном, на италийском проехал…

…Европа — она везде разная. Много народов живет в ней, и у каждого свой язык, от других отличный. Похоже, кроме общей Веры да латыни, на которой молятся, ничего те народы не связывает. Да и жизнь у них по-разному устроена.

У италийцев, к примеру, каждый крупный город — отдельная держава со своими землями, флотами и войском.

Хоть у всякого тамошнего князька есть свой замок, жить знатные италийцы предпочитают в городах, по древнему латинскому обычаю. И дела своей державы сообща решают, все равно, что казаки на Круге. Такой способ правления у них республикой зовется.

Есть у них и верховный правитель — Дож, что-то вроде вашего Князя, но ему власть не по наследству достается, его знать из своей среды выбирает. Как правило, за опыт и заслуги, но и родовитость идет в счет. Худородному бедняку, даже если у него семь пядей во лбу, венца Дожа не видать, как своих ушей. Простолюдин знать на свои сборища тоже не допускает. Одним словом, вече для богатеев…

А вот у германцев государство совсем по-иному устроено. Я, как Альпы перевалил и на землях Священной Империи очутился, сразу понял сие. Страна вроде бы и одна, да на много мелких владений раздроблена. Каждое поместье — держава, в державе: свою монету чеканит, подати с крестьян собирает, пошлину с купцов берет за проезд по его землям.

Иной раз даже с соседями воюет. Каждый ленник творит, что хочет, так, будто нет над ним власти Императора. Да и что ему Император сделает? Всякий крупный владетель — Курфюрст, имеет свое войско, замок у него такой, что любую осаду выдержит. А если два-три Курфюрста силы объединят, то и самому Императору не поздоровится.

Князья за трон императорский грызутся, словно псы за кость. Как правило, самый сильный его и занимает, а слабому на нем не усидеть. Хищники помельче тоже меж собой враждуют, каждый норовит свои дела поправить за счет соседа.

Многие рыцари разбоем промышляют. Засядет такой молодец на большой дороге и грабит проезжих купцов почем зря. А Курфюрст местный его грехи покрывает. Еще бы! Разбойник ведь делится с ним награбленным, кто же будет резать курицу, несущую золотые яйца?

С крестьянами своими знать тоже ведет себя не лучше разбойников. Обдерут мужика, как липку, он и подается в леса, сам разбойничать начинает. Его и упрекнуть трудно: всю жизнь его грабили, так почему ему нельзя свое кровное добро рогатиной себе вернуть?

Я, по Германии проезжая, дважды с разбойниками встречался. Один раз, под Мекленбургом, выскочила из кустов на дорогу оборванная, чумазая троица, судя по виду, беглые холопы. Под стать одежде было у них и оружие: у одного распрямленная коса, у другого вилы на длинном древке, третий размахивал цепом для молотьбы, усеянным гвоздями.

Жаль мне было их убивать — ведь несчастные люди не от хорошей жизни за разбой взялись. Я им отрубил саблей верхушки самодельных пик, они с криками и разбежались…

…А вот под Берлином мне с бароном-разбойником пришлось схлестнуться. Огромный такой, как медведь, до сих пор удивляюсь, как одолел его…

…Одна знатная женщина, рыцарская вдова, отправилась в город на богомолье, а сей злыдень подстерег ее на дороге, идущей через лес.

Я как раз той дорогой на восток ехал и видел, к чему привела их встреча: на земле лежит опрокинутая повозка, вокруг валяется с десяток убитых солдат охраны и тройка слуг, из которых одна — девица.

Над трупами сгрудились людишки разбойника — кто кошелек у мертвеца спешит с пояса срезать, кто сапоги новые стащить.

В стороне — сама вдова. Стоит на коленях, Господа о заступничестве молит. Красивая женщина, молодая совсем, только бледная, как полотно.

На щеке свежая ссадина алеет — то ли ударилась обо что, когда повозка перевернулась, то ли кто из прихлебателей барона кулаком приложил, не посчитавшись с родовитостью…

…Украшения и деньги разбойник у нее уже отнял и теперь ждал, когда она исповедуется перед Господом, чтобы снести ей голову мечом.

Нетрудно было представить, каково ей было в тот миг! Меня самого пронял озноб, когда я сию статую железную с мечом увидел: на голову выше меня, от макушки до пят в серую сталь закован.

На плечах, поверх лат, — шкура медвежья, глаза, точно угли, сквозь узкую щель в забрале полыхают, ни дать ни взять, — выходец из преисподней!

Я налетел на него в тот миг, когда он меч заносил для удара. Думал, собью с ног, а там пусть Господь помогает!

С ходу слетев с коня, толкнул его ногами в грудь сильно, как только мог. Но и он слабым не оказался — отступил на шаг, но на ногах устоял. Единственное, чего я своим прыжком добился, это оттолкнул убийцу от его жертвы.

Напрасно думал я, что с быстротой своей легко его осилю. Это с виду рыцарь в латах неуклюж, на самом деле он в них двигается так же свободно, как казак в шелковых шароварах.

Все железо, что на нем надето, на ремешках да на запонках хитрых собрано, по размеру подогнано, — нигде не трет, не жмет, движений не стесняет.

Весит оно меньше, чем о том бают в народе, да и приучен всякий рыцарь с детства носить на себе железный панцирь, словно черепаха. Я в одном замке доспехи видел на детей семилетних, что же тогда о выучке взрослых говорить?..

…Покачнулся барон от толчка моего, но на ногах устоял. Отступил на шаг, мечом замахнулся, чтобы сходу меня зарубить.

Меч двуручный — тоже вещица коварная. Кажется, пока ворог им замахнется, ты его саблей десять раз посечь успеешь. А на деле как начнет им махать здоровяк, вроде того, что мне попался, замаешься уклоняться да отбивать удары.

Саблей их не шибко и отобьешь: сила у тех ударов страшная, не кисть тебе сломает такой удар, так клинок переломит.

Уклонился я от его меча, влево, и пока он новый замах делал, полосонул его саблей, поперек живота. Блаженный! Чиркнула сабля об набрюшник железный, не оставив немцу, даже царапины…

…А тут снова, клинок его со свистом на мою голову падает, не увернешься — надвое развалит! Засмеялся он жутко так и пошел на меня, крестя мечом воздух.

Как я тогда в живых остался, сам не знаю, видно, снова Господь был где-то рядом. Отступил я к деревьям, думал, зацепится длинный меч его за сук, а еще лучше — застрянет в нем, тут я его и обезоружу.

Да где там! Дубовые сучья, в руку толщиной, падали от его ударов, словно трава скошенная, ни один клинка не задержал. Хороша же сталь немецкая в умелых руках!

Мне еще повезло, что бароновы прихвостни поодаль стояли, не вступая в бой. Вначале они хотели помочь своему господину, но он их остановил грозным окриком — видно, азарт овладел разбойником, и ему самому захотелось убить верткого чужеземца.

Слуги и не вступили в схватку, то ли гнева хозяина опасаясь, то ли боясь ненароком угодить под его меч. Это меня и спасло — от всей шайки, с бароном в придачу, я бы не отбился…

…Вижу — дело плохо, теснит меня ворог в дебри непроходимые, туда, где мне трудно будет от его меча уклоняться. А тут еще корень узловатый под ноги мне попался, споткнулся я, об него, пятясь задом, грянулся оземь…

…Немец тут же навис надо мной, взметнул меч к небу, чтобы надвое меня рассечь. Я еще с земли подняться не успел, а клинок гибельный уже над моей головой занесен…

…Не поверишь, москвич, время для меня тогда побежало вспять и за одно короткое мгновение промелькнула перед мысленным взором вся моя жизнь: вот я мальчишкой бегу на речку купаться, вот я с конями в ночном, Маруся моя улыбается мне — глаза, что спелые вишни, волосы цветущим лугом пахнут…

…Потом поход, плен татарский, рабство на турецких галерах, Мальта, каменоломня, битва, Командор…

…И вдруг все кончилось. Померк свет, стихли звуки, тьма окутала меня со всех сторон. А из тьмы призрак грозный выступает. Глаза адским пламенем горят, сквозь железо, из-под личины, победный рык слышен. Руки в чешуе железной меч воздевают, тяжкий, как лом, острый, как бритва.

И нет спасения от того меча — любой щит расколет, любой доспех пронзит, не говоря уже о беззащитной плоти.

Пасть ниц перед вестником смерти, сжаться безвольным комком, покорно ожидая удара…

— Нет, врешь, бесовское семя, не взять тебе казака! Побью я тебя, как Бог свят!!!

Полыхнула во мне ярость казацкая, и мигом разорвал я путы наваждения, сковавшего мой дух. Время вновь обрело привычный бег, и я понял, что успею сделать то единственное, чего враг от меня не ждет.

Прежде чем барон обрушил меч на мою голову, я бросился ему под ноги и по самую рукоять вогнал ему саблю промеж ног, в единственное место, не защищенное доспехами.

Страшно же он заревел тогда! Нечеловеческое что-то было в том вопле и даже не звериное…

…Какая-то демонская тоска от того, что чья-то рука оборвала его земной путь, на котором он мог убивать и мучить безответных.

Взвился тот вопль над лесом, и оборвался вмиг, словно кто струну перерезал. Тишина над лесом воцарилась, жуткая, гнетущая тишина…

Слуги бароновы, никак не ожидавшие такой развязки, застыли, словно вкопанные. Только недолгим было их оцепенение.

Я ждал, что они, потеряв предводителя, разбегутся, как давеча разбежались крестьяне с вилами, а они ринулись на меня скопом, чтобы за его смерть отомстить.

Если тех бедолаг я пожалел, то к сим злыдням у меня жалости не было ни на грош. Посему изрубил я их нещадно, кого вдоль, кого поперек, благо, железа на них было поменьше, чем на бароне, и можно было найти уязвимые места.

Лишь когда последнего прикончил, спала с глаз кровавая пелена, туманившая взор. Гляжу, вокруг все телами завалено, главарь на земле в судорогах бьется, одна только женщина стоит по-прежнему на коленях и что-то сквозь слезы бормочет, не то молясь, не то плача…

Я, чтобы не пугать ее, вложил саблю в ножны, подошел к ней, на ноги поднять пытаюсь, а она дрожит в ознобе, хнычет, как дитя малое, и вырваться пытается из моих рук. Так, словно я хочу с ней лихо сотворить!

Похоже, приняла она меня не то за турка, не то за гунна. Да и чем я не сарацин с виду? Кожа, выдубленная мальтийским солнцем, черна, как у мавра, усы длинные, смоляные. На башке чупер, вроде того, что янычары носят, на боку — кривая сабля.

Страшен, непривычен такой облик для западных христиан, тем более, для дам благородных.

Стал я объяснять ей, что нет у меня умысла злого, но пойди растолкуй это человеку, когда знаешь на его языке всего с десяток слов! Выручило знание греческого да италийского, выученных на Мальте. Очнулась бедолага, знакомую речь услыхав, даже плакать перестала.

Втолковал я, наконец, что не варвар я, не разбойник, что помочь ей хочу. Вернул отнятые бароном украшения, деньги, с коими она в город ехать собиралась. К придорожным кустам была привязана лошадь главаря шайки, а на боку у нее висела сума с награбленным добром. Там я и нашел все, отнятое у моей новой знакомой.

Еще к седлу был привешен щит предводителя в холщовом чехле. Распорол я саблей чехол, а под ним — герб благородный, птица какая-то хищная, черная в белом поле.

Спасенная дама, увидев его, ахнула. Она думала, что стала жертвой разорившегося рыцаришки, а выяснилось, что голову с нее хотел снять ее сосед, благородный барон, известный в округе древностью и знатностью рода.

Трудно ей было поверить увиденому, она и решила, что это прощелыга какой-то, скрывая свое истинное имя, прикрылся чужим гербом. Пришлось мне снять со злодея шлем и показать даме его лицо.

Он к тому времени уже околел, но, и мертвый, свершил свою последнюю подлость. Когда вдова увидела его рожу с выпученными глазами и кровавой пеной на губах, силы ее покинули, и она лишилась чувств.

Опыта общения с благородными дамами у меня не было, и я сделал то, что мне подсказала казачья смекалка, — положил ее поперек седла и, ведя коня под уздцы, вывез из этого чертового леса…

…Вскоре мы добрались до ее замка, где я предал благородную госпожу попечению слуг. Можно было ехать дальше, но тут уже мне самому понадобилась помощь.

Чертов барон, пока мы с ним сражались, умудрился меня мечом по груди задеть, да так, что я в пылу боя не сразу заметил. Рана была длинной, но неглубокой, и поначалу мало кровила.

Но пока мы доехали до замка, я разбередил ее тряской; помогая своей спутнице сойти с коня, я невольно напрягся, и кровь полилась ручьем.

Коварное оружие — волнистый немецкий меч! Никакая турецкая сабля с ним в этом не сравнится. Бывалые люди бают, что он сквозь плоть и кости проходит, как нож сквозь масло, а доспехи режет, что твою бумагу.

Но еще хуже иное: всякая рана, нанесенная им, ширится и углубляется от движения. Она и заживает вдвое медленней обычных ран, и кровит не в пример сильнее. Так что, оставил мне барон посмертный подарочек на добрую память!..

Очнулся я уже в замковых покоях, на мягком ложе, с перевязанной грудью. Гляжу, невдалеке, у окна, стоит моя хозяйка со старичком в чудной мантии, беседует. Старичок, судя по виду, лекарь, какие-то травки высушенные ей показывает да мази в горшочках; похоже, собрался меня лечить.

Хотел я сказать, что ни к чему все это, что скоро сам встану на ноги, но едва поднял голову, из раны вновь пошла кровь, и пришлось лекарю заново меня перевязывать. Вот и случилось, что думал я прожить в том замке, пару дней, а остался почти на месяц.

Хозяйка моя была доброй женщиной и ухаживала за мной, как за малым ребенком, все те дни, что я пребывал в немощи.

Кормила, поила меня по-княжески, уйму денег истратила на лекарства. Совестно мне было ввергать ее в расходы, говорил ей, что и без снадобий дорогих поправлюсь, но она и слушать ничего не хотела. Говорила, что выходить меня для нее — дело чести.

Я, и впрямь, поверил, что ее забота — лишь благодарность за спасение, а когда понял, что дело не в одной благодарности, уже было поздно. Гертруда, моя хозяйка, не на шутку в меня влюбилась и ни за что не хотела отпускать от себя. Поначалу ссылалась на то, что я еще слаб и что мне нужно восстановить силы. Потом, видя, что поправляюсь, решила открыться.

Сказала: «К чему тебе возвращаться в Роксоланию? У тебя и здесь есть любящее сердце! Женой тебе я, конечно, быть не смогу, но как женщина дам все, чего жаждет твоя душа. Ты быстро выучил наш язык, освоишь и обычаи.

Поскольку ты не слишком похож на азиата, то, сбрив свою гуннскую прядь и окрестившись в католичество, станешь неотличим от коренного германца. Я сделаю тебя своим конюшим, а со временем, когда умрет старый Губерт, — управителем всего имения!»

В общем, старая песня: смени Веру, забудь Отечество…

…Нет, для какого-нибудь местного скитальца это был бы выход: красивая страна, любящая женщина, доходное место…

Только не для меня — за все перечисленное я не отказался бы ни от Родины, ни от Веры. Не для того я в плену и неволе так страстно мечтал о свободе, чтобы вновь стать игрушкой в чьих-то руках, пусть даже заботливых и нежных.

Когда я сказал об этом Гертруде, она страшно рассердилась и два дня со мной не разговаривала, словно я жестоко ее оскорбил. По-своему она была права: окружить любовью первого встречного бродягу, предложить ему то, что никогда не предлагала никому, и получить отказ!

Жизнь не слишком баловала Гертруду счастьем. В пятнадцать лет отец ее отдал замуж за богача, в три раза старше ее, надеясь таким образом поправить дела своей обедневшей фамилии.

В доме стареющего рыцаря, уже имевшего от первой, покойной жены двух сыновей, к ней относились, как к вещи. Она не имела ни голоса в решении семейных дел, ни желаний, противоречащих желаниям капризного, несдержанного супруга.

О любви с его стороны не могло быть и речи. Он настолько любил свой родовой герб и десять поколений воинственных предков, что в сердце его не осталось места ни для кого другого.

Молодую жену он держал лишь для любовных утех, среди прочих развлечений занимавших в его жизни место между турнирами и псовой охотой. Ясно, что под его кровлей Гертруда чувствовала себя безрадостно и одиноко.

Но со временем она заметила, что младший из сыновей мужа, Хайнц, оказывает ей знаки внимания. Красивый и смелый, он не мог не понравиться шестнадцатилетней девчонке, обделенной заботой и любовью, он умел красиво ухаживать и ни разу не обидел свою юную мачеху ни действием, ни словом.

Он полюбил ее, она ответила ему любовью такой сильной и нежной, какая бывает лишь у чистых сердец. До плотской близости у них не дошло, — Хайнц искренне уважал отца и не хотел вовлекать в грех Гертруду, он был слишком благороден, чтобы воспользоваться слабостью женщины.

Совсем по-иному смотрел на жизнь старший сын рыцаря, Конрад. Он и сам с вожделением засматривался на Гертруду, но, будучи копией своего грубого родителя, не мог рассчитывать на успех в сближении с ней. Посему чувство, вспыхнувшее между мачехой и братом, зажгло в его душе самую черную зависть.

Он донес на них отцу, и старый рыцарь в гневе вышвырнул младшего сына из родового гнезда, а Гертруду запер на целый месяц в одной из замковых башен. Там, в четырех стенах, от страха и отчаяния она едва не сошла с ума, но еще хуже одиночества для нее были встречи с ненавистным Конрадом, то и дело навещавшим ее в башне.

За бдительность, проявленную первенцем, старый рыцарь приставил его соглядатаем к жене и тем самым развязал негодяю руки. Пользуясь недельным отъездом отца ко двору Курфюрста, Конрад явился к пленнице в башню и попытался силой овладеть ею.

От бесчестия Гертруду спасло лишь то, что она успела выхватить из ножен у своего мучителя корд и, выставив перед собой клинок, пообещала, что сперва убьет его, а после себя. Как и большинство подлецов, Конрад был трусом, и ярость доведенной до отчаяния женщины заставила его отступить.

Но Конрад не был бы собой, если бы остановился на этом. Опасаясь отчего гнева, он состряпал новую клевету, будто бы Гертруда пыталась его уговорить на отцеубийство, а когда сие у нее не вышло, попыталась заколоть собственным кинжалом.

Нетрудно представить, какими бедами обернулась бы его ложь для несчастной по возвращении мужа, но Господь был милостив к ней — домой старый рыцарь не вернулся. Он подавился рыбьей костью на пиру у Курфюрста и испустил дух прямо за обеденным столом…

…И все же смерть мужа не принесла Гертруде освобождения. Как старший сын покойного, Конрад унаследовал его титул и все имущество. Теперь судьба мачехи зависела от его воли еще больше, чем прежде. Для нее наступили, воистину, черные дни…

— Бедная женщина… — вырвалось тихим стоном у Эвелины. Она вспомнила, как сама пыталась защититься ножом от озверевшего Волкича, и ей вновь стало жутко. Гертруде хотя бы удалось отстоять свою честь, а что было бы с ней самой, не подоспей вовремя Дмитрий?

— Да, поводов для радости у нее было немного, — согласился Газда, — как говорится, из огня да в полымя! Остаться жить в замке покойного мужа она могла лишь с разрешения наследника.

По правде говоря, Гертруду сие не слишком огорчало: она бы охотно покинула дом своего мучителя, если бы ей было куда идти. Но замок родителей, умерших за два года до этого, теперь принадлежал ее старшему брату, обитавшему в нем с женой и двумя детьми.

Мелкий разорившийся рыцарь сам с трудом кормил семью, отнимая последний кусок у своих крепостных. Сестру он мог принять лишь в гости, и то ненадолго.

Зная об этом, Конрад пошел на хитрость. Он упросил Курфюрста дать ему разрешение на брак с мачехой.

Владетельному Князю не улыбалось брать на себя заботу о вдове своего вассала, и то, что наследник сам решил позаботиться о ней, его вполне устраивало. Согласился благословить их брак и местный епископ, наверняка получивший от Конрада обильное подношение.

Перед Гертрудой встал невеселый выбор: идти под венец с ненавистным ей человеком или остаться без крыши над головой. Возможно, она выбрала бы второе, но Курфюрст уже решил ее участь, а повеление Владыки Края обладало для подданных силой закона.

На выручку ей пришел Хайнц. Изгнанный отцом из родного имения, он служил у Курфюрста командиром отряда наемников, охранявших его земли от соседских набегов.

Храбрый, быстрый умом юноша добыл славу в войне с порубежным Княжеством и в силу этого, как ему казалось, мог рассчитывать на расположение Властелина.

Хайнц обратился к нему с просьбой помешать браку Конрада и мачехи. Он клялся, что сможет дать Гертруде лучшее будущее, чем его брат. Пусть он пока не рыцарь, пусть у него нет своего имения, но он сделает все, чтобы заслужить рыцарскую цепь и шпоры, а с ними — клочок земли и замок, которые сможет передать по наследству.

Но на сей раз Курфюрст оказался глух к просьбам своего слуги. Брак Конрада и Гертруды был для него решенным делом, а менять свои решения Князь не любил. Ничего не дало Хайнцу и обращение к Епископу: против него выступила как светская, так и духовная власть. Спорить с ними мелкому нобилю, не имевшему даже рыцарских шпор, было не с руки…

— Почему же ни Курфюрст, ни Епископ не спросили у самой Гертруды, с кем из братьев она хочет связать свою жизнь? — робко вмешалась в рассказ Газды Эвелина. — Ужели чувства бедной женщины для них ничего не значили?

— Может, и значили, да только германская знать смотрит на них по-иному, чем простые люди. Немецкий рыцарь расчетливее русского купца: он и сам в браке выгоду ищет, и в деяниях других стремится ее усмотреть. Для того же Курфюрста любовь Гертруды — не более, чем блажь.

Ей предлагает руку опоясанный рыцарь, наследник имения, а она отвергает его ради безземельного мечника, коий неизвестно когда получит титул и землю, если только получит их вообще. Что это, если не помешательство?

Хайнц, в глазах Курфюрста, тоже изрядный сумасброд. Ну, отнимет он женщину у брата, а что потом? Куда приведет ее, коли не имеет замка? Чем кормить станет, если сам с чужого стола ест?

— Выходит, любовь Курфюрстам неведома… — грустно промолвила Эвелина.

— Может быть, и ведома, — усмехнулся, Газда, — да только не на первом месте она у них, а где-то на десятом.

Хороша, когда выгоде не перечит, плоха, если стоит на пути к богатству и славе. Не одни Курфюрсты немецкие так мыслят, так по всей земле знать рассуждает. И не только знать…

…Ты, панянка, еще молода, жизни не видела, вот и мнишь, что все, подобно тебе, одной любовью живут. А проживешь век, сама увидишь, какая редкая вещь на свете эта любовь…

Дмитрий невольно подивился тому, что Газда, будучи едва ли старше его самого, мыслил и рассуждал, как убеленный сединами старец. Но слова его не вызвали у московита улыбки.

Похоже, его собеседник, и впрямь, пережил много такого, что состарило если не его плоть, то, во всяком случае, душу.

Дмитрию почему-то казалось, что рассказ о главных несчастьях казака еще впереди.

— Ну, и чем сия история завершилась? — спросил он у хозяина схрона.

— А чем такие истории заканчиваются? — пожал плечами Газда. — Конечно же, рыцарским поединком!

Немцы любят сражаться, редкий спор за власть или землю у них не переходит в драку. Чтобы жизнь не стала непрерывной войной, германские властители придумали такую вещь, как Ордалия, — судебный поединок, по-латыни.

К ордалии прибегают знатные господа, городские ремесленники, даже крестьяне, не способные доказать правоту в суде. Что дивного в том, что Хайнц, борясь за свою любовь, тоже пошел проторенной дорогой?

Видя, что старший брат не отступится от замысла взять в жены Гертруду, он вызвал Конрада на поединок.

Да, не с глазу на глаз, где-нибудь в глухом лесу, а в присутствии самого Курфюрста и всей знати того края, в замке, на княжеском пиру. Был я свидетелем подобных вызовов. Немцы обставляют их такой торжественностью, словно это обряд церковный или праздник какой.

Идет, скажем, пир, уже немало выпито и съедено, когда встает из-за стола какой-нибудь молодец и, указуя на соседа перстом, изрекает:

«Ты, господин имярек, — разбойник и бесчестный человек, поскольку твои солдаты уже в третий раз угоняют моих коров. Либо ты вернешь мне стадо по доброй воле, либо я, такой-то, вызову тебя, перед лицом своего Властелина, и благородных господ, на поединок чести!»

Тот, как правило, отвечает, что коровы сами зашли на его земли и потравили заливные луга, посему он, по праву пострадавшего, забрал их себе. Тогда первый обвиняет его во лжи и подкрепляет свои слова брошенной под ноги обидчика перчаткой.

Эта перчатка и есть вызов на поединок чести. По правилам, она должна быть латной, но на пиру, в мирное время, чаще бывает кожаной. Вызванный на поединок непременно должен ее поднять, в противном случае он лишается рыцарской чести.

Нет, можно, конечно, и отказаться от поединка, только тогда тебя во всеуслышание объявляют трусом и прогоняют со двора.

А сие значит, что ни одно знатное семейство не примет тебя в гости и не отдаст за тебя замуж свою дочь. Вот и приходится парню, вызванному на бой, поднимать перчатку, хочет он того или нет…

— И у нас есть такой обычай! — оживилась Эвелина. — Споры между знатными панами часто разрешаются рыцарским поединком. Это позволяет избегать усобиц и не разорять Унию внутренними войнами…

— Что ж, сам по себе такой обычай, может, и неплох, — усмехнулся в усы Газда, — пусть уж лучше знатные господа сами месят друг дружку, чем заставляют холопов проливать кровь.

Только не всегда в такой схватке побеждает правый, вот в чем беда! Куда чаще ее исход решают сила да ловкость, а не благородство. К тому же, проигравший бой проигрывает и спор. Если он и остается в живых, то на него все смотрят, как на неудачника.

Хайнц, конечно, ведал все это, да только выбор у него был небогатый: либо победить, либо навсегда потерять Гертруду. Он и вызвал брата на поединок. Конечно, не в тех словах, что я выше привел, ведь речь все-таки шла не о коровах…

…Каким трусом ни был Конрад, а от вызова отказаться не смог, смекнул, что в случае отказа сам утратит право на брак с мачехой, да и в глазах Курфюрста упадет. Так что, пришлось ему надевать доспехи, и биться с братом на утоптанной земле.

Три дня и две ночи перед поединком братья провели в постах, а последнюю ночь — в бдении и молитве, словно перед посвящением в рыцари. На утро местный Епископ вновь совершил над ними молебен, призывая Господа рассудить спорщиков и даровать победу правому.

Затем обоих отвели в манеж — особый утоптанный дворик, против коего уже был поставлен шатер для Курфюрста и его приближенных. Германская знать любит зрелища, и судебный поединок для нее такое же развлечение, как охота или турнир.

Пропели трубы, курфюрстов глашатай поведал миру имена бойцов и предмет их спора, огласил правила поединка и от имени Князя напомнил о соблюдении законов рыцарской чести. Лишь после всего этого Курфюрст дал им знак начинать бой…

Славно же повоевали братья! И щиты искрошили секирами друг другу, и доспехи прорубили во многих местах так, что кровь из пробоин текла. Но решающий удар все-таки нанес Хайнц. Изловчившись, вогнал братцу топор в забрало так, что лезвие у самого лица остановилось.

Тут у Конрада дрогнули поджилки — упал на колени, пощады запросил. Хайнц, как все смелые люди, был великодушен, не стал добивать врага. Бросил топор, снял с головы шлем и направился к шатру Курфюрста, где, кроме Владыки, Епископа и прочей знати, его ждала Гертруда.

Вот тут в Конрада бес и вселился! Не мог он смириться с тем, что брат отнял у него женщину, коей он почти уже завладел. Метнул он со злобы в брата топор, вогнав Хайнцу лезвие в шею чуть пониже затылка. Тот, бедняк, и рухнул, точно подкошенный; топор ему шейные позвонки перебил, и все, что ниже шеи, у него мигом отнялось.

Убийца недолго радовался свершенной подлости. Курфюрстовы арбалетчики, в чьи обязанности входило следить за дерущимися, тут же всадили в него десяток стрел, и он испустил дух на утоптанной земле…

…А вот Хайнц еще два дня прожил и перед смертью попросил Епископа, обвенчать его с Гертрудой, дабы ей перешло по наследству поместье, обладателем коего он стал по смерти брата. Курфюрст, тронутый его чувствами, признал такую просьбу законной, и бедняжка Гертруда стала женой, а затем и вдовой молодого рыцаря…

…От Хайнца ей достались во владение его фамильные земли и старый замок, где ей предстояло коротать век в ожидании нового мужа. Может, вам, сие покажется дикостью, но в Германской Империи знатные вдовы не распоряжаются собой.

Захочет, положим, Курфюрст возвести в рыцарское достоинство одного из своих оруженосцев, безземельного отпрыска знатного рода. Но рыцаря без земли не бывает, а где Князь возьмет лен, чтобы пожаловать в вотчину такому молодцу? Не от своих же владений отщипывать! А тут под боком вдова с замком да землями.

Курфюрст и жалует все это своему человеку — земли, дом и жену в придачу…

— Не только у немцев такой закон… — проронила Эвелина. — На землях Унии тоже есть подобный обычай…

— Не по сердцу мне сей обычай… — грустно вздохнул Газда. — Разве по-человечьи это — передавать жену от одного ленника другому, словно вещь? Но для бедной вдовы еще хуже остаться без крыши над головой, тем паче, если ей, как Гертруде, возвращаться некуда.

Вот и приходится поневоле жить с нелюбом, все прихоти его исполнять. Довелось бы и моей хозяйке, рано или поздно, вновь идти под венец, так зачем ей тешить себя мечтами о счастье с управляющим?

То, что радость ее будет недолгой, для меня было ясно, как божий день. Только как объяснить это любящей женщине, когда она, кроме своей обиды, видеть ничего, не желает?

Собрал я свои пожитки, сел на коня, хотел уехать тихо, чтобы лишний раз не бередить ей сердце, да она не дала…

Прознала откуда-то, что уезжать собираюсь, на выходе из замка меня остановила. Правда, на сей раз обошлось без слез и упреков. Простилась со мной по-доброму, харчей, денег дала на дорогу да еще мешок сей, — Газда коснулся своего капюшона с низким оплечьем.

«Вот, — говорит, — прикрывай им голову, чтобы христиане не принимали тебя за сарацина и не пытались убить!»

Я взял подарок Гертруды, только чтобы ее не обидеть, а он, и впрямь, мне добрую службу сослужил. И от снега, и от ветра не раз башку мою бритую спасал, да и от глаза дурного. И впрямь, когда голова моя была покрыта, встречные на меня пялились меньше, и пока я Империю Германскую проезжал, больше ни разу не нападали.

Так я и добрался до границ Унии с мечтой о том, как вернусь под родную крышу. Да только не суждено было моим мечтаниям сбыться. На месте любимых своих Дорошей нашел я лишь старое пепелище…

…Сутки вокруг него ходил, покуда поверил, что не сон страшный вижу. Так грезить о доме, так стремиться к нему, чтобы найти обугленные развалины, а вместо близких людей — заросшие бурьяном могилы. Для меня это было чересчур!

Кривой сук, брошенный в костер Газдой, с треском распался, выпалив пучком красноватых искр. Багровые отсветы метнулись вверх, к узловатым корням, свисавшим с кровли пещеры, и на миг вырвали из полутьмы искаженное болью лицо казака. Видя его страдания, Дмитрий не решился продолжать расспросы.

Глава 12

— Скажи, москвич, с тобой такое случалось? — обратился к Бутурлину Газда. — Чтобы все, кто был тебе дорог, в один день с жизнью распростились?

— Случалось, — глухо отозвался Дмитрий, вспомнив кончину своей семьи, — видишь на моих щеках следы оспы? Когда она бушевала на Москве, из всего нашего рода лишь я один выжил.

— Вот оно как! — сочувственно кивнул казак. — Выходит, мы и в этом с тобой схожи; знать, неспроста нас Господь свел! К чему рассказывать, каково мне тогда, было? Ты и сам о том не хуже моего ведаешь. И выл я, и плакал, как раненый зверь, рыл землю ногтями. Такая боль охватила душу, думал, разума лишусь!..

…Придя немного в себя, стал я по окрестностям ездить да узнавать, что за сила мои любимые Дороши с землей сравняла.

Жители окрестных сел все больше уклонялись от расспросов да глаза в сторону отводили так, словно чего-то опасаясь. Но к исходу второго дня я, наконец, встретил людей, не побоявшихся поведать мне о том, что сталось с Дорошами за время моих скитаний на чужбине.

Проезжал я как-то через лесок, когда гляжу — парубки дюжие из кустов выбегают, кто с косой, кто с дрекольем. У всех на бритых головах — чубы казацкие, а в глазах такая ярость, что сам черт, увидев, со страху убежит.

Ринулись они на меня, кто с чем, но я саблю обнажать не стал, сбросил только башлык на плечи, чтобы показать удальцам чупер. Они и застыли, как вкопанные, не добежав до меня пары шагов.

А затем один из них, здоровый такой бугай, повалил меня на землю вместе с конем и принялся обнимать, словно брата. Как оказалось, это и был мой младший брат Нечипор! Я и не узнал его сразу, ведь когда мы выступили в поход на Крым, он был еще совсем мальчишкой. То, что я от него услышал, перевернуло всю мою душу.

Из Кракова, от Польского Короля, приехал в наши края, некий Воевода Сыпяхевич, присланный вместо прежнего, впавшего в опалу. Обосновался в крепости неподалеку, стал с отрядом по селам разъезжать, стращая крестьян, чтобы исправно, подати платили.

Добрался и до нашего вольного селения. А Дороши были высокой засекой обнесены — частоколом, по-вашему. Надо было от набегов татарских обороняться, вот казаки и воздвигли укрепления…

…Сыпяхевичу та засека не по сердцу пришлась. В том, что без его разрешения возвели крепость, бунт усмотрел.

Въехал в Дороши на белом коне, созвал к себе всю казачью старшину. Велел держать ответ за постройку укреплений.

— Кто позволил вам на землях Унии самочинно крепости возводить? — вопрошает строго. — Для чего вам понадобилась засека? Бунтовать хотите против власти королевской?!

Отец ему и говорит: — Засека не для бунта, для защиты от татар. Когда вокруг селения стены, от набега вдвое легче, обороняться.

— Срыть немедля! — загремел Сыпяхевич. — Ишь, что возомнило о себе мужичье, фортеции самочинно строит! От набегов татарских вас Прикордонная стража защищает!

— Что ж до сих пор ни от одного не защитила? — усмехнулся отец. — Сколько живем на сем свете, столько сами и отбиваемся от басурман!

Побелел от ярости Сыпяхевич, за саблю схватился.

— Вы еще перечить будете, холопы, королевскому наместнику?! — крикнул.

— Ты ошибся, Воевода, — спокойно так говорит ему отец, — мы не холопы, а Вольные Люди, на то у нас грамота, выданная Королем, имеется. А вольный люд лучше не обижать, мы ведь от обиды на многое способны!

Не сумел Сыпяхевич с гордыней совладать, саблю из ножен потянул. Но как бы ни был он проворен, у отца такие вещи быстрее выходят. Обнажил он первым клинок да выбил саблю из рук Воеводы так, что улетела она на добрые десять шагов.

Другой бы на его месте зарубил бы в горячности и самого ляха, но отец не хотел войны с Королем, миром решил ссору уладить.

Вложил саблю в ножны, говорит: «Я на тебя, Воевода, зла не держу. Ты в наших краях недавно, видно, не научился еще отличать вольного человека от холопа. Но есть верная примета: вольный крепко держит саблю в руке и обид не спускает.

Что до постройки засеки, то у нас на то есть разрешение от Польского Короля и совета Магнатов, так что, законов Унии мы нигде не преступили!»

Другой на месте Сыпяхевича радовался бы, что все ладно обошлось, а он на Дороши злобу затаил. Вернувшись в крепость, стал собирать войско для похода. Отписал письмо Королю с просьбой прислать ему подмогу, якобы для усмирения бунтовщиков.

Владыке бы выяснить, кто прав, кто виноват, да осадить не в меру ретивого наместника! А он, не разбирая сути дела, направил к нему подкрепление — целую хоругвь в придачу к той, что уже была под началом Воеводы.

Как поперла на нас вся эта рать с пушками да орудиями стенобитными, тут конец Дорошам и пришел! Против ядер не всякая каменная стена устоит, не то что деревянный частокол…

…Рухнули наши стены, ляхи в Дороши и ворвались. Закипела сеча страшнее тех, что у мальтийцев с турками случались. Многие казаки в тот день смерть приняли. Даром, что каждый с собой по пять ляхов на тот свет забрал, — их вдесятеро больше наших было. Задавили они нас числом.

Над теми, кто в битве голову не сложил, раненый или оглушенный в плен попал, ляхи решили казнь лютую учинить: по обычаю сарацинскому, кожу с них заживо содрать под стенами крепости, дабы на селян окрестных нагнать страху.

Одно только меня и обрадовало, если тут вообще о радости говорить уместно, что ни мать, ни отец тех мук не приняли. Отец в битве пал, вражьими копьями исколотый, матушка под сердце пулю приняла, поднося ему порох для ручницы.

Погибла и моя Маруся. Она вместе с другими женщинами и девицами помогала мужчинам защищать крепостные стены, лить кипяток ляхам на головы. Рубанул ее саблей поперек лица какой-то ирод из тех, что первыми в город ворвались…

Газда скрипнул зубами, и лицо его приняло выражение, от которого Эвелине стало страшно. — …Ему, правда, тоже голову снесли, но для меня сие — слабое утешение.

Женщинам, что выжили, предстояло вынести нечто более страшное, чем просто смерть. Опьяненные кровью жолнежи насиловали их, словно лютые звери, а после убивали, загоняя саблю в причинное место…

— Неправда! — с болью в голосе выкрикнула Эвелина. — Не может быть, чтобы добрые католики такое зверство учинили!

— Не может быть, говоришь? — гневно сверкнул глазами Газда. — Да нет, панянка, может! В мире много творится такого, о чем ты даже помыслить не в состоянии. Такого, что не должно происходить на свете Божьем, однако же, происходит!..

Из всего населения Дорошей в живых осталось не более десятка казаков, захваченных силой, среди них и брат мой младший — Нечипор. Звездонул его в сутолоке боя один лях перначом по затылку, он и растянулся без сознания.

Не лучше были и другие пленные, пиками исколотые да саблями посеченные. Связали их ляхи в козлы, стянув руки вместе с ногами одной веревкой, да на возы побросали, чтобы к месту казни свезти.

Однако, брат мой не промах был. Умудрился по дороге рассупонить узлы, стягивавшие ему запястья, и на первой же ночной стоянке обоза от веревок освободился. Столкнул лбами двух жолнежей, охранявших возы, освободил от пут братьев-казаков, и дали они деру в ближайший лес.

Кинулись ляхи в погоню за пленниками, да поди найди их в глухой чаще. К счастью для беглецов, собак у ляхов не было, а к утру брат со товарищи были уже далеко.

Так началась их лесная жизнь, мало отличная от жизни диких зверей и разбойников. Иногда пробирались они в села, прося жителей помочь им едой и одеждой, иной раз нападали на польского купца, неосторожно проезжавшего по лесной дороге.

Тела на дороге не оставляли — закапывали в лесу, чтобы стража Воеводы не сразу догадалась, куда исчезают беспечные путники. За большие дела долго не брались — десять человек, пусть даже храбрых и умелых, не та сила, с коей можно взять хорошо защищенный обоз.

Но недолго они промышляли вдесятером на лесных дорогах. Вскоре стали подходить к ним разоренные крестьяне из окрестных сел, беглые крепостные и холопы, так что, к грядущей весне отряд насчитывал более полусотни человек.

Сыпяжевич сам позаботился о том, чтобы лесных удальцов было как можно больше, — нещадно обирал подвластные ему селения, а тех крестьян, что не могли уплатить подати, лишал имущества и сек канчуками. Вот народ и бежал от такой милости в лес, вливаясь в Дорошевскую вольницу.

Поздно, слишком поздно понял Воевода, какую яму сам себе вырыл! К тому времени, когда я с братом встретился, в лесном воинстве было уже не половина, а полторы сотни удальцов, и оно смело нападало на обозы с продовольствием, направлявшиеся в крепость.

Не раз Сыпяхевич посылал своих стражников в леса на поимку бунтовщиков, но все без толку. С умом выкопанные схроны и землянки надежно укрывали лесное воинство от чужих глаз, а стрелы и копья, без промаха разили незваных гостей. Не один десяток жолнежей навек остался лежать под сводами чащи, давшей приют тем, кто мстил за свою сломанную жизнь.

Но мы знали, долго так продолжаться не может. Пока Воевода будет воевать с нами лишь силами своей хоругви, мы еще сможем ему противиться, но, рано или поздно, он обратится за помощью к Королю, и тогда силы станут неравными.

И все же мы недооценили Воеводу. Спаливший за свою жизнь, не одну деревню, Сыпяхевич вновь решил прибегнуть к испытанному средству — огню. Запылал наш старый добрый лес, полетели с жалобными криками опаленные птицы, побежало из лесу напуганное пожаром зверье.

Сыпяхевич и нас хотел, словно зверей диких, огнем и дымом из чащи выкурить, но просчитался. На краю леса протекала речушка, она-то нас и спасла. Попрятались в плавнях казаки, среди илистых отмелей да высокого камыша.

Огонь выжег все до берега и сам собой угас, а над прохладной водой и гарь удушливая, недолго в воздухе держалась.

Когда пожар стих и стражники Воеводины стали по берегу шарить, выискивая нашего брата, мы в воду с головой погрузились, словно лягушки, зажав в зубах пустотелые стебли камыша. Сия древняя хитрость многим казакам жизнь спасала еще во время набегов татарских, выручила и нас…

Потоптавшись недоуменно на берегу, жолнежи воротились в свой стан. Но мы не спешили дотемна из воды вылезать, знали, что ляхи в любой миг вернуться могут. А как стало темнеть, выбрались мы на берег и стали решать, что с ляхами делать будем. Они оказались упорными, не найдя в лесу обугленных казацких тел, решили, что мы в схронах попрятались.

Сыпяхевич решил в крепость не возвращаться, велел своим воякам лагерь разбить, а сожженный лес окружить постами да разъездами, чтобы ни одна душа живая, не смогла, из него до утра, выскользнуть. Наставил Воевода дозоров, и в степи, чтобы выжившие казаки не сумели к лагерю подобраться, а сам сел с приближенными победу праздновать.

Не знал лях, на что способна в гневе казацкая душа…

Мы ведь не так глупы были, как он о нас думал, не стали пробираться мимо его степных дозоров, а обошли польский стан по реке, благо, он близко от берега был разбит. Двигались тихо, по пояс в воде, прячась за прибрежным камышом.

Если нечаянный шорох или всплеск воды привлекал дозорного, затаивались под водой, выставив на поверхность лишь камышовые трубки. Так и добрались до места, откуда удобнее всего было напасть на польский лагерь. Дозорных здесь было меньше, а прибрежных зарослей поболее, чем в других местах, посему на берег мы вышли незамеченными.

Часовых сняли тоже тихо — ни один вскрик не долетел до жолнежей, что с суши лагерь охраняли. Ну, а когда мы пирующих ляхов стали рубить, тут уж без шума не обошлось. Несчетно мы их истребили, мстя за убитых братьев, поруганных жен и сестер.

Не забуду рожу Сыпяхевича, когда мы в его шатер ворвались: глаза выпучены, как у совы, из открытого рта снедь выпадает. Похоже, он так и не смог поверить, что казаки его перехитрили. За саблю все же схватился, да сделать ничего не смог.

Снес я лиходею одним ударом кисть, а другим — голову, он и повалился наземь, как тюк с соломой. Его бы, собаку бешеную, ободрать заживо, как турки, пленных казаков обдирали, да времени у нас не было.

Одно только успел я сделать, прежде чем наша вольница в плавни ушла. Помня о том, как он отрубленную голову моего отца в крепости на обозрение выставлял, я насадил его собственную башку на копье, воткнутое в землю посреди стана. Когда жолнежи, сторожившие пустой лес, обратно примчались, польский лагерь уже вовсю горел.

На том наша вольная жизнь в лесах завершилась. Польский Король отправил на усмирение края три хоругви с новым Воеводой, и нам пришлось на юг отступать, в Дикую Степь.

Там тоже жизнь была не сахар: еды негусто, воды еще меньше, да еще ногайцы-кочевники портили нам кровь своими набегами. Очутились мы, аккурат, между двух огней: с севера — ляхи, в броню закованные, с юга — турки да татары.

Больше года промучились мы в тех степях безводных, и за это проклятое время больше половины отряда нашего полегло. Кто не от сабли, не от стрелы смерть принял, тех хвори разные сморили, цынга да бескормица.

Помотались мы по степи из края в край, уразумели: если назад, на отеческие земли, не вернемся — все здесь сложим кости, на потеху волкам да воронам.

Стали домой, на север, пробиваться, все малыми отрядами, чтобы легче было проскользнуть между польских дозоров, выставленных вдоль границ с Диким Полем. Одни погибали в стычках с польскими латниками, другим, подобно мне, удалось прорваться сквозь кордоны.

Снова началась лесная жизнь, подобная той, что мы вели до исхода с родной земли, только вот сил у нас теперь было поменьше.

Из старых Дорошевских казаков, умевших биться с пикой и саблей, уцелело лишь четверо, считая меня и брата. От прочих толку было немного, поскольку все они были беглыми крепостными, лучше управлявшимися с вилами да косой, чем с боевым оружием…

…Как-то раз решились мы напасть на польский обоз. Но его защищал отряд аркебузир, и пришлось нам ни с чем уходить в леса. Там я схоронил брата.

Заслонил он меня от польской пули со спины. Только и успел сказать: «Хорошо, что в своей земле лежать буду!» Помер, бедолага, без исповеди, без покаяния…

Да и не один он… От всего нашего воинства в живых осталось не больше десятка храбрецов, а с таким отрядом много не навоюешь. Стали мы искать другие братства, подобно нашей вольнице рассеянные по лесам.

Преемник Сыпяхевича был не добрее старого Воеводы. Непокорные села жег, уцелевшие — двойной данью обкладывал. Посему недовольных селян, искавших спасения от него в лесах, было предостаточно.

Вскоре набрели мы на стан казацкого вожака Богдана Подковы, дерзко нападавшего на шляхетские маетки и королевские обозы. Не сами набрели, если быть точным. Человек от него к нам приходил, дорогу тайную указал. Как он нас нашел — для меня по сей день загадка, но о встрече с ним я не жалею.

Устроился Подкова лучше нас. Настоящие засеки посреди леса выстроил, подступы к стану рвами да волчьими ямами перегородил, чтобы от любого войска отбиться можно было.

Он и наш опыт учел. Через сырые рвы огонь не переползет, и в случае, если королевские вояки зажгут лес, лагерь останется цел.

По нраву мне пришелся и сам Подкова. Исполин, каких мало: ударом сабли с быка голову снимал, а татарина в легкой кольчуге надвое мог рассечь.

Чупер у него был в руку толщиной, так что, самая толстокосая девка густоте волос позавидует, а глаза такие, что любой враг, лях ли, турок, взором с ним встретившись, в ужасе убежит.

Был при нем человек один, с бородкой козлиной, из ваших, московитов. Силой да удалью не отличался, зато грамоте был обучен и языки многие ведал. Он и по-нашему говорил так бойко, словно это была его родная речь, один только выговор выдавал в нем чужака.

Сказывали, что он — посланник Московского Князя, прибывший в наши края, чтобы помогать «Воеводе Богдану» советами в борьбе с Польской Короной.

Он призывал казаков к единению и к выступлению против панской Унии. Обещал помощь Москвы, если решимся воевать по-крупному. Многие ему верили, да и как не верить было, когда сам прославленный атаман доверял Козлобородому, яко брату.

Поверил и я. Московиты — не поляки, одной веры с казаками — православной, можно сказать, братья. Мы, по наущению Козлобородого, и пошли за Волынь, громить фортеции ляшеские да жечь маетки.

Много народа встало тогда под стяг Подковы. Одних казаков тысячи полторы, а беглых холопов да селян из разоренных весей не меньше трех тысяч. Ляхи лишь с безоружным врагом, храбры да заносчивы, при виде же наших пик и знамен удирали во все лопатки.

Но недолгой была наша радость. Отступая, польские войска в неприступных замках укрылись, а пока мы те замки осаждали, к ним из Польши подкрепление подоспело: свежие конные хоругви, закованные в сталь кольчужники с секирами из Литвы, датские наемники с пушками да ручницами.

Хотели мы обратно за Волынь откатиться, но тут гарнизоны из замков, оставленных в тылу, вышли, в спину казакам ударили. Пробились мы сквозь их заслоны, ушли за Волынь, только большой отрады сие нам не принесло.

Добрую половину воинства нашего мы в битвах положили, из тех, что в живых остались — четверть раненые. А тут еще ляхи следом идут, на пятки наступают.

Подкова позвал к себе Козлобородого, говорит: «Мы все сделали, как хотел Московский Князь, теперь его очередь исполнять обещанное. Отправь к нему гонцов, пусть выступит нам на подмогу с войском. Мы как раз на север отступать будем, там и встретим его дружину!»

Козлобородый сделал все, как он велел, отослав разными путями трех своих подручных в Московию. Придумано было хитро. Даже если ляхи схватят двоих гонцов, есть надежда, что третий доставит послание Князю. Подкова же с войском стал отступать на север, туда, где, по словам московского советника, его ждала союзная рать.

Только не дождался помощи атаман казачий! Врал ему лукавый московит, про подход княжьих дружин. Гонцов к вашему Князю он отправил лишь для отвода глаз, а сам ускользнул ночью из стана тихо, как уж.

Хватились казаки наутро мудрого советчика, а его и след простыл! Понял Подкова, что предали его, да что уж тут поделаешь!.. Пока было куда отходить, отступал перед польской ратью, а как перекрыли ляхи ему все пути, принял неравный бой.

Славная то была сеча! До сих пор отрадно вспоминать, как рубили мы холеную польскую шляхту. Знали, что пощады нам не будет, посему и сами врага не щадили. Смерть нас в любом случае ждала, так уж лучше пасть в бою, прихватив с собой поболее недругов, чем сдаться в плен и умереть на колу или дыбе. Вот и стояли мы до последнего.

Подкова, прежде чем пасть, добрую дюжину вельможных панов изрубил в капусту, а простым ратникам, павшим от его руки, вовсе нет счета!

Но и его смерть нашла. Я рядом с ним бился, видел, как все было. Поняв, что пикой и мечом нашего брата не одолеть, отхлынули ляхи именитые, пропустив вперед чужеземных стрелков, тех, что за польские злотые служат Ягеллоновой Короне.

Пищальников в польском войске всегда немало было, а тут их, похоже, со всей Унии нагнали. Дали они по нам первый залп — треть войска казачьего полегла, дали второй — двух третей как не бывало!

Подкова одним из первых пал: пробили пули его могучее тело в десяти местах, и опустился он наземь, выронив из рук обе сабли.

Меня спас щит, обтянутый бычьей кожей. Хоть, и прошили его насквозь польские пули, однако, часть их смертоносной силы он поглотил, и в мою грудь они не глубоко вошли, застряв под кожей. Опрокинул меня залп на спину, а сверху тут же навалились тела тех, кому повезло меньше моего.

Я под тяжестью тел чуть не задохнулся, но вышло, что павшие товарищи от смерти меня уберегли. Перебив остаток нашего воинства, ляхи принялись рыскать среди трупов в поисках раненых да сказавшихся мертвыми. Если кто дышал или не был разорван в клочья, тех саблями пиками ковыряли!..

…Газда стиснул зубы, и на его скулах заиграли упрямые желваки. — Но Господь и тут рядом оказался, спас меня от гибели. Сколько ни пронзали ляхи вокруг меня и надо мной мертвые тела, ни один клинок меня не достал — все удары или мимо скользили, или увязали в наваленных сверху трупах.

Только с наступлением темноты, когда ляхи перестали терзать мертвую плоть, уступив место волкам и воронам, я вылез из своего убежища, страшный, как выходец из преисподней, покрытый своей и чужой кровью…

— Выходит, из всего вашего войска ты один тогда уцелел? — изумленно приподнял бровь Дмитрий. — Воистину, казак, везением ты не обделен!

— Почему один? — пожал плечами хозяин схрона. — Не только мне посчастливилось в тот страшный день. Еще двоим нашим удалось избежать смерти, схоронившись среди мертвецов.

Они-то в дальнейшем и стали моими побратимами. Уже и не помню, как мы нашли друг дружку. Долго не мог я прийти в себя после того побоища, словно туманом кровавым глаза заволокло, и мысли, и чувства…

Все, чем жил, о чем грезил, рухнуло в одночасье. Не добыли мы тогда воли долгожданной, только землю казацкой кровью напитали!..

Газда тряхнул головой, словно отгоняя от себя страшное видение.

— Что же вы делали потом?

— На север, в Литву, стали пробираться. Что нам еще оставалось? — На родной земле нас везде подстерегала смерть. Ляхи вдоль дорог выставили дозоры и если ловили кого-то, видом или повадкой, похожего на казака, насаживали на кол или четвертовали…

…На каждом крепком дереве болталась пара-тройка повешенных. Многие из них и казаками-то не были. Воспротивился мужик жолнежам, отнявшим у него последнее добро, его тут же и волокут на сук!

Пришлось нам идти до Литвы лесами, оврагами, стараясь не попадаться на глаза польской страже. Шли, большей частью, ночью, избегая открытых мест и дорог. Ночью в степь лях не сунется, не такой он храбрец, мы этим и воспользовались в полной мере.

Один лишь раз пришлось нам схлестнуться с каким-то мелким шляхтичем, под началом у которого было пять конных жолнежей. Я развалил ему голову саблей до зубов, а побратимы перебили его людей, тем стычка и завершилась! — Газда криво усмехнулся, вспомнив схватку с незадачливым поляком. — Лях, видно, искал себе славу в степи, а нашел смерть!

О том, как до сих мест добирались, вспоминать нет охоты. Поддерживая друг друга в пути и деля последний харч, мы, наконец, дошли до Литвы. А когда добрались до ближайшего леса, то упали на сырую землю без сил и провалились в забытье.

Что было дальше, ты, московит, сам уже догадался. Вырыли мы схрон среди леса и еще пару, на случай, если ляхи на один из трех набредут…

— Значит, ты здесь не один живешь? — поинтересовался Бутурлин.

— Вместе с побратимами, — ответил Газда, подбрасывая в огонь хворост, — мы тут в одно селение по делам забрели. Братья решили погостить там пару дней, еды подсобрать, а мне вдруг захотелось к схрону нашему вернуться, поглядеть, все ли здесь ладно. Предчувствие у меня было, что встречу гостей незваных, захотел проверить, не обмануло ли оно меня.

Как видно, не обмануло!.. Если бы вместо вас тут жолнежи околачивались, я бы к братьям вернулся, предупредил их, что к сей берлоге им дорога заказана, но поскольку вы — не ляхи, то можно никуда не ехать. Вернутся братья — сами обо всем узнают.

— Говоришь, вернутся? — переспросил Дмитрий, почувствовавший после этих слов Газды смутную тревогу.

— Ну да, вскоре должны быть, — усмехнулся Газда, заметив настороженность гостя, — а ты чего так встрепенулся?

Мыслишь, я заговариваю тебе зубы, а сам жду сообщников, чтобы убить тебя, а с панянкой свершить какую-нибудь гнусность?

Если бы я хотел того, то не стал бы тебя оповещать о скором возвращении братьев, а держал бы в неведении, пока бы они не вернулись.

Да и зачем мне их дожидаться, когда ты и так был в моих руках? Если помнишь, саблю у тебя из рук я «летучим змеем» вышиб, а с ножом ты бы против меня много не навоевал.

У меня на твой счет есть другая задумка, но чтобы ее осуществить, ты мне как раз нужен живым.

— Это какая еще задумка?

— А вот какая! Насколько я разумею, ты похитил панянку из Самбора и теперь пробираешься с ней в Московию. Но места сии знаешь плохо, да и расположение польских гарнизонов ведаешь не лучшим образом.

А я помогу тебе обойти все опасности и препоны, если ты поможешь мне и моим братьям добраться до владений Москвы. Нынче на Литве для нашего брата стало так же опасно, как и дома, на юге. Здесь казаков не ждет ничего, кроме плахи, а на Москве есть еще возможность уберечь шею от топора.

Мы бы и сами убрались отсюда, но на меже нас может схватить московская пограничная стража, а она к таким, как я, благоволит не больше, чем польские жолнежи. Слыхивал я, между вашим Князем и польским Королем подписан договор, чтобы беглых, пойманных на границе, выдавать обратно.

Вот ты и проведи нас мимо стражников московских, а как перейдем рубеж, мы тебя покинем и на юг, к Дону, повернем. Что скажешь, брат-москаль, на такое предложение?

— Что скажу? — невесело усмехнулся Дмитрий. — То, что просчитался ты, казак. Я панянку в Самборе не похищал. Скажу более, я должен доставить ее в Самборский острог.

Злодей Волкич, известный в ваших краях под именем Крушевича, хитростью заманил посольский отряд ее отца, Князя Корибута, к себе на заставу. Там он устроил бойню, в коей погибли Князь, его свита и мои дворяне, провожавшие посла до границы.

Господь спас нас с княжной, теперь мы должны дойти до Самбора и рассказать Воеводе правду о случившемся!

В общих чертах Дмитрий поведал новому знакомому историю гибели посольского отряда. По мере приближения рассказа к концу Газда все больше мрачнел. Его мечта перейти московский кордон с помощью Бутурлина рушилась на глазах.

Мало того, что боярин шел в сторону, противоположную той, куда собирался направить стопы беглый казак. Его еще преследовала свора разбойников, более опасных, чем пограничная стража. Газда осознавал, что московиту едва ли удастся дойти с княжной до Самборских стен.

Даже если в стычке на заставе полегла половина отряда Волкича, в живых должно остаться еще два десятка дюжих детин с луками, саблями и топорами. Для них поимка беглецов — дело жизни и смерти, и они перекроют все тропы, по которым боярин и его спутница смогут выйти к острогу.

Им-то и трудов будет немного, ведь проходимые тропы в лесу зимой можно перечесть по пальцам одной руки. Еще на руку жолнежам то, что между Самбором и лесом — пустошь.

В каком бы месте беглецы ни вышли из чащи, они будут на виду у преследователей. А на открытом месте конные стражники их легко догонят, несмотря на глубокий снег.

В том, что преследователи поджидают их на подступах к крепости, Газда не сомневался. Но он видел и то, что московит не откажется от затеи доставить княжну в Самбор, каковы бы ни были расставленные врагом ловушки. У него просто не было иного выхода, как идти напролом…

Газда вдруг ощутил, что стоит перед выбором: помогать беглецам, рискуя собственной головой, или распроститься с ними, предоставив самим воевать с превратностями судьбы.

Второе было гораздо проще, тем более, что Газда ничем не был обязан своим незваным гостям, и даже наоборот — он накормил их и обогрел, как добрый хозяин! Кто бы еще в подобных обстоятельствах, сделал для них больше?

И все же что-то мешало казаку распроститься с молодой парой. На своем веку он повидал немало людей и, как ему казалось, умел постичь нрав каждого, с кем его сводила судьба.

Бутурлин казался ему малым, не способным на подлость и коварство, да и юная княжна, хоть и принадлежала к знати, не вызывала у него иных чувств, кроме жалости, может быть, оттого, что сама была жертвой сил, от которых он сам скрывался в лесу.

Посему первым желанием казака было вывести беглецов тайными тропами к Самборской крепости и отпустить с миром. Но при встрече с людьми Волкича Газда мог лишиться собственной жизни, а это его никак не устраивало.

Смерти он не боялся, но погибать за интересы знати ему тоже ему не улыбалось.

Душа казака словно разделилась надвое, и обе ее половины вступили в непримиримый спор.

«Кто они такие, чтобы ради них рисковать жизнью?! — громко и зло кричала одна половина. — Чужак-северянин, один из тех, кто пообещал твоему народу помощь в борьбе с ляхами и в трудный час его предал! Другая — дочь врага, одного из тех, кто разорил твой дом, украл твою землю! Что тебе в них?!

Допустим, поможешь ты московиту дойти до Самбора, и что с того? Поможет ли он тебе, заберет ли вашу братию с собой в Московию? Сейчас он в беде, и беда принуждает его быть кротким. А как поведет себя, когда опасность минует? Не отступится ли, не выдаст ли тебя ляхам, чтобы убедить их в своей дружбе?

Да и отблагодарит ли тебя за спасение панянка? К нам, казакам, ляхи во все времена, как к скоту, относились. Трудно было — просили о помощи, а набравшись сил, на шею влезть норовили. Ты княжну пожалеешь, а пожалеет ли она тебя, когда другие паны на твою шею петлю накинут? Вступится ли за твою голову? То-то!..»

«А что доброго будет, если ты выведешь их за порог и велишь идти на все четыре стороны? — вступил в спор другой голос, звучавший то ли, с неба, то ли из глубины казацкой души. — Как был ни с чем, так ни с чем и останешься, только грех на душу возьмешь. Порубят боярина да княжну ляхи, и будет их смерть на твоей совести до конца дней.

Ни отец твой не одобрил бы того, ни брат, ни Командор Сфорца, ни бедный грек, последним куском хлеба с тобой делившийся. Не для того ли они тебя выручали, чтобы ты, помня о них, в лихую годину от добра не отступил?

Ну, а жизнь… разве мало ты рисковал ею в былые времена? Разве не спасал тебя Господь? Кем будешь в глазах его, если станешь трусить да о себе одном думать? С твоей помощью у сих двоих есть хоть какой-то шанс дойти до Самбора, а без тебя — никакого! Видно, придется тебе опять, брат Газда, рисковать своей башкой!..»

Тихий свист, донесшийся от входа в пещеру, оборвал его раздумья.

— Ага, вот и побратимы мои вернулись! — радостно воскликнул, вскочив с кипы хвороста, Газда. — Входите, братья, я тут как раз гостей принимаю!

Глава 13

Первым в пещеру вошел рослый, плечистый казак, чья фигура выглядела бы внушительно, если бы не крайняя худоба, заметная даже сквозь ватный зипун.

Его хмурое удлиненное лицо, изрезанное морщинами, в полумраке схрона казалось смуглым до черноты, в то время как длинные усы и чупер, свисавший с бритой головы, были белее снега. Он вышел на середину грота и остановился в трех шагах от костра, вперив в незваных гостей черные глаза, мрачно горящие под сводами седых бровей.

Следом появился шустрый коротышка в бараньей шапке, нахлобученной до самых глаз, рыжеусый и кривоногий.

Если во взоре долговязого читалось лишь холодное недоверие к чужакам, то глаза коротышки отражали более сложные чувства: страх перед незнакомцами в них смешивался с желанием нажиться на незваных гостях и, если получится, завладеть девицей, нежданно-негаданно посетившей казачий приют.

— Вот так дела, брат Газда! — радостно воскликнул он, выкатившись из-за спины своего рослого собрата. — Не чаял я, что ты нас с братом Туром, такой добычей порадуешь!

— Это не добыча, это гости мои, — ответил Газда, жестом приглашая вошедших к костру, — можете их не опасаться, они сами в бегах.

— Негоже, брат, выдавать чужакам наши укрытия, — произнес рослый голосом густым и зычным, как у православного дьякона, — к чему пришлым знать, где мы обитаем?

— Да я им ничего и не выдавал, — усмехнулся Газда, — сами свалились, как снег на голову. Рогожа, закрывавшая вход в схрон, треснула под тяжестью снега, вот они и узрели нашу пещеру. В следующий раз нужно будет рогожу большим числом жердей подпереть, тогда уж точно не обвалится…

— Так, значит, они сюда без спроса вломились! — с какой-то затаенной радостью воскликнул коротышка. — Ладно дело! Обогрелись, ночь переждали, хворост, нами собранный, переполовинили. Небойсь, из запасов съестных кое-что подъели!

— Да я сам поделился с ними, — пожал широкими плечами Газда, — их положение еще хуже нашего, а Господь велел помогать всякому, кто окажется в нужде!

— Так-то оно так! — часто закивал головой коротышка. — Однако же, неблагодарными быть он тоже не велел! Чем заплатите, люди добрые, за приют, за обогрев, за хлеб насущный?

Бутурлин потянулся к поясу за кошельком, но не нашел его. Похоже, он потерял кошель во время ночных скитаний или же, пока он лежал без сознания, его срезал кто-то из людей Волкича.

— Боюсь, мне нечем заплатить вам за приют, — с сожалением произнес, он, — у меня были деньги, но, похоже, их присвоили те, по чьей вине, мы очутились в лесу…

— Ай-ай, как худо! — причмокнул языком коротышка. — Ну да ничего! У тебя, беглец, есть кое-что получше червонцев — девица-краса, за близость с коей я, пожалуй, прощу тебе ночь, проведенную в нашем схроне!

— Проси, чего хочешь, только не сие! — нахмурился Бутурлин. — Девица — княжна Корибут, чей отец погиб прошлой ночью. Пока я жив, никто не смеет к ней прикоснуться!

— Эка невидаль — княжна! — хихикнул Чуприна, оскалив мелкие острые зубы. — Мы — люди всеядные. Нам что княжна, что королевна — все едино! Как говорят охотники на дичь, «всякая птица в пищу сгодится!»

И то, что к девице никто не притронется, пока ты жив, меня не пугает. Жизнь твоя на ниточке висит, а нить на моем пути — не преграда. Немало я их оборвал на своем веку, оборву еще одну. Ты — не лучше других!..

— Эй, Чуприна, угомонись! — попытался урезонить побратима Газда. — Не делай того, о чем будешь потом жалеть!

Но было поздно. Рванув саблю из ножен, казак бросился на московита. Несмотря на стремительность нападения, Бутурлин оказался на высоте. По тому, как враг вел клинок, Дмитрий сразу понял, что у него нет фехтовальной выучки.

Одним движением сабли он вышиб оружие из руки противника и впечатал головку сабельной рукояти ему промеж глаз с такой силой, что с Чуприны слетела его мохнатая баранья шапка.

Оглушенный казак неуклюже повалился на спину, и его роскошный темно-рыжий чупер, видимо, послуживший причиной прозвища, упал ему на глаза, тут же слипшись от брызнувшей из разбитого носа крови.

Видя, что стало с его товарищем, рослый Тур обнажил саблю и ринулся на Бутурлина сбоку, но Газда заступил ему дорогу, положив руку на свой сабельный крыж.

— Как это понимать, брат? — изумленно произнес, старый казак, — ты что же, поднимешь руку, на своих?

— Остынь, горячая голова! — урезонил товарища Газда. — Ты что, на старости лет решился вступаться за насильника? Чуприна получил по заслугам, считай даже, что урок был для него слишком мягок. Тебе же, с твоими сединами, следует быть мудрее и не потворствовать кривде!

— Стало быть, моих сестер жолнежам можно было бесчестить, а мне панянку и пальцем трогать нельзя? — простонал, приходя в себя, Чуприна. — С каких это пор, брат Газда, ты на сторону панов перешел?

— Дурак ты, Чуприна, — с незлобивой досадой вздохнул Газда, помогая незадачливому фехтовальщику встать на ноги, — после того, как ляхи сожгли твой дом и перебили родню, все, что у тебя осталось, — это казацкая честь, а ты и ее лишиться хочешь.

Чем будешь лучше жолнежей, если сам насиловать станешь да невинные души губить? В поле кроши польских латников сколько душе угодно, а девиц да сирот не тронь! Поднимешь на них меч — сам станешь мразью, ни себе, ни роду своему погибшему чести не приобретешь!

— Опусти и ты саблю, московит! — крикнул он Бутурлину. — Доказал уже, что можешь за себя постоять, больше тебя здесь никто не тронет!

Дмитрий нехотя вложил саблю в ножны и отступил вглубь пещеры, заграждая хозяевам схрона подступы к перепуганной княжне. Хотя сам Газда вел себя, как человек чести, его спутники не вызывали у московита доверия.

От них, можно было ждать чего угодно, и молодой боярин прикидывал в мыслях, что станет делать, если Чуприна и Тур не послушаются увещеваний побратима.

Чуприна особой опасности для него не представлял, но длиннорукий, жилистый Тур с ухватками умелого рубаки мог стоить двоих врагов.

— Пожалуй, мы, и впрямь, здесь засиделись, — сухо обронил Дмитрий, мысленно готовясь с боем прорываться к выходу из пещеры, — спасибо, православные, за хлеб-соль да за ночлег. Если суждено будет когда-нибудь свидеться, возблагодарю вас за ваше доброе…

— Да погоди ты, боярин, — неожиданно мягко произнес Газда, — никто вас с панянкой из схрона не гонит, не изверги мы какие…

…Да и о деле мы с тобой не договорили. Ты ведь в Самбор хочешь попасть, не так ли?

— А ты готов нам пособить? — Бутурлин пристально вгляделся в хозяина схрона, силясь понять, искренне ли он предлагает помощь или хитрит, пытаясь усыпить его бдительность.

— Отчего бы не помочь добрым людям? — пожал плечами казак, — Господь велел помогать попавшим в беду. Только и ты, боярин, прояви благодарность и помоги нашей братии дойти до мест, где нам не страшна будет польская веревка!

— Что ж, я готов проводить вас до границ Московии, — согласился Дмитрий, — но я не уверен, что это случится скоро.

Забрать вас с собой я смогу лишь на обратном пути, а когда я в него выступлю, один Господь ведает. Дела могут задержать меня в Самборе.

Во-первых, мне придется давать показания против душегуба Волкича, а на это уйдет немало времени. Во-вторых, неизвестно, как отнесется к моим словам Воевода.

Дело нешуточное, и до полного выяснения правды он меня домой не отпустит. Или отправит под стражей в Краков, свидетельствовать перед самим Королем или, не поверив ни одному моему слову, решит заточить в темнице…

…Такое тоже может статься, — произнес он, заметив изумление в глазах княжны, — так что, мне трудно обещать что-то загодя…

…Но даже если все пройдет благополучно, где и как я смогу вас найти? Места сии мне незнакомы, если стражники Воеводы не смогли за год отыскать ваше убежище, то я тем более не смогу…

— Об этом не тревожься! — перебил его Газда. — Я сам тебя найду, боярин. На краю леса есть немало мест, где можно схорониться. В одном из них я и буду тебя поджидать каждый день до полудня.

Уж я не прогляжу миг, когда ты будешь выезжать из острога, и сам выйду к тебе навстречу! У меня в лесу много дел: дичь какую-либо подстрелить, капканы да силки проверить, так что, особых неудобств ожидание мне не доставит!

— Ладно, коли так, — кивнул Бутурлин, — но это еще не все. Мимо московской стражи я вас проведу, а вот с польской стражей сладить будет труднее.

Ни видом, ни повадкой вы не похожи на мирных поселян. Одних ваших чубов достаточно, чтобы жолнежи признали в вас бунтовщиков, заслуживающих казни.

Надежда на то, что нам удастся избежать встречи с ними, невелика. После того, что случилось минувшей ночью, Воевода утроит конные разъезды на границе с Московией. Вздумаете силой пробиться на волю — себя погубите и мне навредите…

— Выходит, дорога в Московию нам заказана? — мрачно сдвинул брови к переносице Газда.

— В вашем нынешнем положении — да. Но у меня есть одна задумка: добыть для вас у Воеводы охранную грамоту.

— Охранную грамоту? — удивленно поднял вверх рассеченную бровь Газда, — Возможно ли такое?

— Еще не знаю, но попробовать стоит, — поморщил лоб Дмитрий, — что до меня, то я не вижу другого способа без боя вывести вас в Московию.

— И Воевода разрешит нам, беспрепятственно покинуть подвластные ему земли? — еще больше изумился казак. — прости, боярин, но что-то с трудом, верится…

— Да, убедить его будет нелегко но я постараюсь… Я расскажу Воеводе, как вы обогрели нас с княжной, как поделились своим харчем, помогли дойти, до Самбора. Княжна подтвердит правдивость, моих слов. Но Воеводе, и этого, может показаться, недостаточно, для выдачи охранной грамоты.

Посему я хочу, предложить вам, вот что: на землях Унии действует закон, о покровительстве, коий Воевода, не смеет, нарушить. Я, как посланник Великого Московского Князя, смогу вас забрать с собой, если вы принесете присягу, Москве, и станете, моими дворянами…

— Это еще зачем? — недоверчиво фыркнул Чуприна, соскабливая ногтем с усов запекшуюся кровь. — Мы, казаки, — люди вольные и никогда никому не присягали!

— Чуприна дело говорит! — поддержал товарища суровый, немногословный Тур. — Дворянин — тот же холоп, только саблей опоясанный. Пока мы на землях Унии, у тебя нет над нами власти, а придем в Московию — ты сразу же затребуешь, чтобы мы тебе служили. Уж я-то вас, шляхетных, навидался на своем веку, добровольно шею под ярмо не подставлю!

— Не хотите — не надо, — пожал плечами Дмитрий, — я вам предлагаю помощь, а вы ее сами отвергаете! Как только мы перейдем границу Унии, я сам освобожу вас от присяги.

— Ой ли, не обманешь, боярин? — насмешливо осклабился старый казак. — Нам посланцы вашего Князя много чего обещали: и помощь в войне с Короной, и многое другое, а что вышло!..

— Если вы мне не верите, почему тогда просите о помощи? — горько усмехнулся Бутурлин.

— А я тебя о помощи не прошу, — хмуро воззрился на него, Тур, — хрен редьки не слаще, москаль ляха не лучше. Не знаю, чем ты пришелся по сердцу моему брату Газде, а у меня к тебе веры нет!

— Тогда и говорить не о чем, — Дмитрий встал с кипы хвороста и протянул Эвелине руку, чтобы помочь ей подняться, — мы с княжной уходим. Благослови вас Бог!

— Да погоди ты! — досадливо махнул рукой Газда. — Разве я сказал, что отказываю вам с панянкой в помощи? Только вот служба кому-либо — для нас поприще новое, неизведанное. Дай мне перемолвиться с братьями, убедить их в том, что ты дело говоришь…

Он отошел с побратимами вглубь пещеры, где они вновь принялись спорить на своем певучем языке, подобном звучанием польской и русской речи, но, в то же время, не схожем ни с той, ни с другой.

— Говорю вам, московит прав! — с жаром говорил Газда. — После убийства литовского Князя перейти кордон с Московией будет вдвое труднее, и если нас поймают на меже без охранной грамоты, всем нам грозит плаха!

А примем дворянство — сразу же окажемся под защитой Москвы, ведь сей боярин — слуга Князя Ивана! Он и его люди неприкосновенны для польской стражи! Подумайте, братья, будет ли у нас другая возможность уйти от петли и секиры?

— Так-то оно так, — хмуро отвечал седой Тур, — да только гляди не прогадай, Газда. Помнишь Подкову? Поверил он посланнику Московского Князя, и чем все кончилось? Предал его москаль козлобородый, сбежал в лихую годину, все свои клятвы нарушив… Ты нынче другому слуге Москвы веришь, а как он поступит с тобой, когда до Самбора дойдете, — не ведаешь. Не отступится ли от тебя, не выдаст жолнежам?

— Как пить дать, выдаст, брат! — горячо зашептал, кидая в сторону Бутурлина гневные взоры, Чуприна. — Не поверит ему Воевода польский, он, чтобы угодить ляху, отдаст тебя в лапы Самборской стражи!

— Ну, это у него вряд ли получится, — усмехнулся Газда, — я с ним на опушке, у края леса расстанусь. Даже если захочет он отдать меня жолнежам, отдавать будет некого. А в Самбор я не сунусь ни с ним, ни без него!

— А если он тебя по башке звезданет и бессознательного веревками опутает? — не сдавался Чуприна. — Видал, какой он прыткий? Двинул меня по носу — я и охнуть не успел!

— Пусть попробует, — пожал плечами Газда, — рубака он добрый, чего греха таить. Да и я не промах, всегда наготове! Только чую я, братья, нет в нем коварства. Среди москалей, как и среди казаков, разные люди водятся. Похоже, он без червоточины…

— Значит, решил все-таки прогуляться до Самбора? — грустно вздохнул старый Тур. — Что ж, Бог в помощь, только будь осторожен.

— Буду, — кивнул Газда, — и вот еще что. Я решил в дворяне московские податься на время. Вы со мной или как?

— На время, говоришь? — задумчиво покрутил Тур седой ус. — Что ж, московит, если нужно для дела, можешь называть нас своими дворянами…

— Так не пойдет, — покачал русой головой Бутурлин, — если уж идете в дворяне, придется принести присягу, как положено по обычаю.

— Скажи, а зачем тебе наша присяга, если по приходу в Московию ты собираешься дать нам свободу? — недоверчиво прищурился старый казак.

— Воеводе вряд ли улыбается отпускать на свободу врагов Польской Короны, — пояснил Дмитрий, — чтобы не дать вам уйти в Московию, он может пойти на хитрость. Положим, велит мне под присягой подтвердить, что вы — мои дворяне.

Если я поклянусь в том именем Господним, а вы присяги не примете, я поступлю бесчестно в глазах Божьих.

— Ишь ты какой! — в голосе Тура впервые зазвучали уважительные нотки. — Ну, раз ты так дорожишь словом и честью, то поклянись и нам, что снимешь с нас присягу, как только нога твоя ступит на землю Московии!

— Бога и душу ставлю в свидетели, что сделаю так! — без колебаний изрек Дмитрий.

— Гляди, москаль, нарушишь клятву — в аду будешь гореть! — злорадно хихикнул Чуприна.

— Как знать, может, и не будет, — с сомнением помотал седым чубом, Тур, — сдается мне, Газда прав, в нем нет гнили…

_________________________


Холодное зимнее солнце клонилось к земле, когда путники, наконец, увидали Самборские стены. Польская твердыня лежала перед их взорами, грозная и неприступная, как огромный усталый дракон, спящий на заснеженной равнине.

Сложенная из красноватых гранитов, она отсвечивала розовым светом в сиянии заката, и на стенах ее, меж каменных зубцов, яркими огоньками то и дело вспыхивали шлемы стражников.

У Бутурлина отлегло от сердца: самая опасная часть пути была пройдена, и теперь беглецам оставалось преодолеть лишь пустошь, отделяющую лес от крепости.

Весь день Газда вел их к сему месту тайными тропами, неведомыми жолнежам, путал следы, несколько раз менял направление пути. Хотя делал он это, по его словам, чтобы запутать преследователей, Дмитрий разумел: Газда петляет, в первую очередь, для того, чтобы не дать беглецам запомнить дорогу к схрону.

Он не обижался, на своего провожатого. Газда и так оказал им неоценимую помощь, на какую едва ли решился бы кто-нибудь в его положении, и Дмитрий не считал себя вправе упрекать казака за его недоверчивость.

Жизнь, полная бед и опасностей, научила Газду быть осторожным, и, может быть, именно благодаря этому путники за время скитаний по лесу не наткнулись ни на один из разъездов Волкича.

Двигались они медленно, пробираясь сквозь чащобу и избегая наезженных троп. Газда и Бутурлин шли пешком впереди, разведывая дорогу, Эвелина ехала сзади верхом на пегой казацкой лошадке, ведомой хозяином в поводу.

Лес расступился неожиданно, открыв перед путниками широкую равнину, посреди которой высился Самборский острог.

— Вот мы и пришли, боярин, — тихо и как-то нерешительно проронил казак, — я свое обещание выполнил, посмотрим, как ты исполнишь свое… Лошадь, ты уж извини, я тебе оставить не могу, так что, дальше пойдете пешком. Долго топать вам не придется — вот она, крепость!

— Спасибо за все, Петр, — произнес Бутурлин, помогая княжне сойти на землю, — я сделаю все, что будет в моих силах, для тебя и твоих братьев!

— Помогай вам Бог! — Газда напутственно махнул рукой, и его суровое лицо осветилось на миг доброй, хитроватой улыбкой. — Надеюсь, здесь опасность вам уже не грозит. Едва ли душегубы Волкича будут рыскать у самых замковых стен!

Но он ошибся. Дмитрий и Эвелина были на середине пути к острогу, когда показалась погоня. От дальнего края леса, клином вдававшегося в заснеженную степь, наперерез путникам неслось с полдюжины всадников в кроваво-красных жупанах пограничной стражи, в железных шлемах, с обнаженными саблями в руках.

Бутурлин с княжной побежали к острогу, силясь достичь замковых ворот раньше, чем их догонят преследователи. Но все было тщетно. Несмотря на глубокий снег, люди Волкича двигались верхом гораздо быстрее пеших путников и вскоре настигли их. Двое всадников уже обходили беглецов с боков, пытаясь отрезать им дорогу к крепости, и Бутурлин обнажил саблю, готовясь к неравной схватке.

Спасти молодую пару теперь могло лишь вмешательство крепостной стражи, и Дмитрий изо всех сил надеялся, что она, заслышав звон оружия, придет к ним с княжной на помощь.

Но первой помощь пришла не от поляков. Жолнеж, успевший настичь беглецов, заносил клинок для удара, когда под лопатку ему впилась черная татарская стрела.

Захлебываясь кровью, он выронил саблю, повисшую на темляке, и опустился на шею своего коня. Его товарищ, скакавший следом, оглянулся, пытаясь понять, откуда к его другу пришла смерть, и получил стрелу в лицо.

От края леса на выручку московиту и княжне летел на своей каурой лошадке Газда с вычурно изогнутым татарским луком в руке. Но третьей стреле, наложенной на тетиву казаком, не суждено было найти свою жертву.

Ворота крепости распахнулись, и на простор степи выплеснулась волна конных латников, чьи доспехи в лучах заката горели, словно раскаленные угли в кузнечном горне. При виде их уцелевшие жолнежи Волкича напрочь забыли о беглецах и что есть духу помчались к лесу.

Латники пустились в погоню, но им, отягощенным доспехами, так и не удалось догнать жолнежей на юрких татарских скакунах. Потоптавшись на краю леса, они с чувством исполненного долга поскакали к замку.

Газде повезло меньше, чем жолнежам. При виде польских стражников он тоже повернул к лесу, но судьба, последнее время милостивая к казаку, на сей раз дала ему подножку. Верная лошадка Газды споткнулась о скрытую под снегом колдобину и полетела кувырком, едва не задавив наездника.

С кошачьей ловкостью Газда соскочил со спины падающей лошади и мягко приземлился в снег, но на этом его удача закончились. Прежде чем он поднялся на ноги, его окружили конные латники, грозно поигрывающие в лучах заката своими длинными мечами.

Пути к отступлению были отрезаны, сопротивляться не имело смысла. Презрительно сплюнув, казак швырнул под ноги польским коням ставший бесполезным лук.

Из другой группы всадников, окружившей Дмитрия и Эвелину, вперед выехал воин, чьи гордая стать, доспехи и породистый серый конь выдавали в нем командира отряда.

Это был красивый юноша с густыми русыми кудрями и смелым взором сапфирово-синих глаз. Шляхетская гордость в них сменилась радостным изумлением, когда он узнал Эвелину.

— Матерь Божья, княжна Эва! — воскликнул он, соскальзывая с лошади навстречу дочери Корибута. — Поведай, во имя всего святого, как ты здесь очутилась?

— Мой добрый Флориан! — Эвелина бросилась в объятия шляхтича и беззвучно зарыдала, прижавшись к его широкой груди. — Не спрашивай меня сейчас ни о чем. Но я расскажу тебе все, непременно расскажу!

Часть третья. НЕДОВЕРИЕ

Глава 14

Самборский Воевода и Каштелян Кшиштоф происходил из старинной шляхетской фамилии Длугошевичей, начавшей службу еще под знаменами Пяста, а затем принявшей вместе с Мешко христианство по римскому образцу.

Но не только древней и славной историей рода был известен в округе пан Кшиштоф. За свою пятидесятилетнюю жизнь он принял участие в десятках битв и походов и приобрел славу грозного, беспощадного к врагам Короны воителя.

Даже постарев и погрузнев, он оставался неутомимым наездником, искусным бойцом на саблях и слыл грозой татарских набежчиков, время от времени вторгавшихся, в эти края.

И хотя на выбритых висках Воеводы серебрилась седина, зрение его было по-прежнему остро, а нрав — по-прежнему крут.

Однажды, во время войны с турками, Кшиштоф был оглушен пороховым взрывом, и вследствие сего у него появилась дивная привычка.

Когда он сердился или испытывал недовольство, левое веко у пожилого рыцаря начинало подергиваться, отчего мало знакомым с ним людям казалось, что Воевода им хитро подмигивает.

Но те, кто лучше знал пана Кшиштофа, страшились такого подмигивания более, чем самой свирепой ярости в глазах турецкого янычара или оскала татарского башибузука.

Малозаметное само по себе, оно предшествовало таким взрывам Воеводского гнева, в сравнении с коими злость восточных народов казалась детской забавой.

Последние двое суток веко у Воеводы подергивалось гораздо чаще обычного, хотя внешне он оставался невозмутим.

Привычный к честному бою, Кшиштоф ненавидел коварные удары в спину, и посему убийство князя Корибута, старого друга и побратима, казалось ему особо омерзительным.

Если бы не свидетельство княжны Эвелины, он бы просто не поверил в то, что шляхтич, без малого год безупречно служивший под его началом, свершил столь чудовищное преступление.

Но Воевода умел не только удивляться, но и действовать. Едва услышав скорбный рассказ о гибели посольского отряда, он поднял на ноги Самборский гарнизон и во главе конной полусотни двинулся к заставе, вверенной попечению Крушевича.

Только схватить разбойников ему не удалось. Зная, что их не ждет пощада, жолнежи скрылись в лесах, оставив за собой лишь безлюдное подворье с телами Князя и его свиты.

В ярости Воевода велел своим конникам прочесать Старый Бор, обшарить все урочища и берлоги. Однако поиски ни к чему не привели. Убийц Корибута простыл и след. Не удовлетворил Воеводу и осмотр самой заставы, а в первую очередь — отсутствие среди убитых тела Волкича.

Едва ли головорезы, служившие под его началом, были настолько верны своему господину, что, уходя в леса, решили забрать с собой его труп.

Куда вероятнее было другое: злодей, по словам княжны и московита, окончивший жизнь, с проломленной головой, на самом деле остался жив и скрылся в лесу вместе со своей шайкой.

И это обстоятельство, наряду с чудесным спасением Эвелины и ее провожатого, заронило смутное подозрение в душу Воеводы.

После того, как тела Князя и сопровождавших его воинов были уложены в сани, Воевода отрядил большую часть сотни под командованием Флориана на поимку беглых татей, а сам с меньшей, сопровождающей скорбный обоз, поспешил вернуться в Самбор.

«Этих висельников племянник и сам изловит, — подумал Кшиштоф, прикрывая рогожей навеки застывшее лицо Корибута, — а мне нужно потолковать с другой птицей, уж больно складно поет!»

Глава 15

Известие о провале Волкича и его побеге с заставы настигло Руперта фон Велля на полпути к Кенигсбергу. Впервые тевтонский Командор почувствовал беспокойство, увидев на дороге, тянущейся вдоль Старого Бора, польские конные разъезды.

Стражники, курсирующие вдоль дорог Воеводства, здесь никогда не были редкостью, но на сей раз их было слишком много, да и суетились жолнежи куда больше обычного. Обычно стража вела себя так лишь во время облав на разбойничьи шайки, и это насторожило тевтонского Командора.

Чутье подсказывало ему, что вся эта суета вызвана событиями минувшей ночи, но рыцарь не мог понять, кого подстерегают на дорогах Самборские латники. Похоже, что-то пошло не так в тщательно продуманном замысле фон Велля. Только вот что именно?

Туман рассеялся, когда Командору встретился отряд племянника Воеводы, направлявшийся на восток. Юный шляхтич, проверивший подорожную фон Велля, не отличался болтливостью, но Руперт путем умело заданных вопросов выведал у него правду о том, что произошло ночью на лесной заставе.

Сказать, что услышанное его не обрадовало, — значит, ничего не сказать. Командору почудилось, что небеса падают на землю. Чудовищная оплошность, допущенная Волкичем, не укладывалась в голове.

Мерзавец испоганил все, что можно было испоганить! Он не только оставил жизнь дочери Корибута, но дал ей улизнуть с заставы вместе со слугой Московского Князя, а сам бежал в леса! Руперт готов был к чему угодно, но только не к такому развитию событий.

Что помешало Волкичу убить княжну: невоздержанная похоть или какой-то хитрый, тайный замысел? Почему в ночной резне уцелел московский боярин? Как случилось, что княжна и московит умудрились бежать с заставы, где оставалось в живых полторы дюжины вояк, да еще благополучно дошли до Самбора?

Ни на один из этих вопросов Руперт не находил ответа. Жизненный опыт ему подсказывал, что подобные совпадения не бывают случайными. Обычно их скрыто готовят некие могущественные силы, не желающие до поры, себя обнаруживать. Но кому могло понадобиться предательство Волкича, и чего мог добиться Волкич, предав Орден?

И в Московии, и на землях Унии его ждала плаха. Ни Польский Король, ни Московский Князь не помиловали бы беглого татя, даже если бы Волкич раскрыл им тайные замыслы Тевтонского Братства. Орден был единственной силой, способной защитить его, и предавать Орден было величайшей глупостью. Особенно теперь, после гибели, Корибута!..

…Нет, Волкич не стал бы рубить сук, на котором сидел. Произошло что-то непредвиденное, что-то, чего Руперт, как ни силился, не мог понять. Но времени на раздумья, у него не оставалось.

Хитро задуманный план крестоносца грозил рухнуть, как подтопленная по весне половодьем хижина бедняка. Руперт знал, какие последствия это повлечет для него. Капитул не простит промаха на лесной заставе и сделает все, чтобы отстранить его от дел. Хуже для Руперта и быть не могло.

Но Командор не привык сдаваться. Он понимал: пока Волкич не схвачен стражниками, игра не проиграна. Нужно лишь скорее найти беглого татя и заставить его умолкнуть навсегда. В прошлом Руперт не раз продумывал пути отхода своего подопечного, и знал, где он может скрываться.

Только вот отряда в пять человек было явно недостаточно, чтобы перебить вдвое превосходящую численностью шайку Волкича. У Руперта не оставалось иного выхода, как скакать за подкреплением в Кенигсберг.

Там его ждал Великий Магистр, на чью помощь он всегда мог рассчитывать, и который, как он верил, сделает все, чтобы защитить его миссию от козней Капитула. Посему Руперт, не раздумывая, погнал коня на запад, туда, где в туманной дали высились неприступные стены и башни Орденской твердыни.

Но едва въехав в замковые ворота, фон Велль понял, что планы ему придется менять. У длинной коновязи в конном дворе неторопливо хрустели овсом пять лошадей, коих раньше здесь не было.

Это были рослые жеребцы соловой масти, в грубовато, но крепко сработанной сбруе. Ростом и мощным сложением они походили на боевых коней Ордена, но светлая грива и тяжелая голова выдавали в них другую породу.

Фон Велль хорошо знал ее. Такую породу лошадей разводили, лишь в одной стране. Этой страной, была Швеция.

Глава 16

— Ну и дурень же я, что вызвался сопровождать вас до Самбора! — презрительно сплюнул Газда, усаживаясь на устилающей пол темницы пожухлой соломе. — Сиди тут теперь, как волк в ловчей яме, жди, когда потащат на плаху!

— Не стоило тебе из леса выходить, — вздохнул, терзась совестью, Бутурлин, — ты и так много для нас сделал, мог и не рисковать головой…

— Не мог я смотреть спокойно, как эта сволочь вас с панянкой, рубить будет, вот и полез в чужую драку…

…Даже смешно как-то: думал, ты за меня перед Воеводой заступишься, а за тебя самого заступаться, впору!

— Ты сам слышал, я сразу же поведал ему, как ты дал нам с княжной приют и к Самбору провел. И как в бой неравный вступил с жолнежами…

— Так-то оно так, — невесело усмехнулся казак, — да что толку с того, если тебя самого разом со мной в темницу упекли? Не шибко что-то Воевода жалует московских послов!

— Раз в цепи не заковал, значит, особой вины за нами не видит, — пожал плечами Дмитрий, — ты погоди раньше времени горевать, быть может, все еще образуется, и нас выпустят отсюда.

— Твоими бы устами да к Богу! — Газда откинулся на спину и устало прикрыл глаза веками. — Знаешь, брат москаль, а ведь этим и должно было кончиться. Одно хорошо: из-за моей глупости никто, кроме меня самого, не пострадал, значит, умирать буду с чистой совестью!

На сей раз Бутурлин не ответил. Встав с лежанки, он двинулся вдоль каменной стены, осматривая свое новое пристанище. Газда был прав, сравнивая его с ловчей ямой. Темница располагалась в подножии высокой круглой башни, сложенной из мощных гранитных блоков и покрытой островерхой черепичной крышей.

Несмотря на то, что башня была встроена во внешнюю стену замка, побег из нее для узников был весьма непростой задачей. Пол здесь был каменным, а небольшие квадратные окошки, сквозь которые ветер беспрепятственно гнал снежные хлопья, были проделаны под самой крышей, на высоте не меньше десяти саженей.

«Серьезная темница, — подумалось Дмитрию, — без крепкой веревки отсюда не убежать…»

— Ищешь способ выбраться из сего склепа? — вторя его мыслям, вопросил Газда. — Даже не думай, боярин. Отсюда не убежишь, если только…

Лязг дверного засова оборвал его речь. Обитая железом дубовая дверь распахнулась, и на пороге узилища возникла массивная фигура стражника с факелом в руке.

— Боярин, тебя хочет видеть Воевода! — рявкнула фигура, залитая мрачным факельным светом. — Поторопись, пан Кшиштоф не любит медлительных узников!

Двое других стражей, стоящих у проема дверей в коридоре, дружно хохотнули.

— Я — не узник, а слуга Московского Государя, — ответил Дмитрий тоном, от которого у стражника сразу пропало желание насмешничать, — но если Каштелян желает меня видеть, я охотно последую за вами!

Второй страж хотел было отпустить по адресу Бутурлина какую-то колкость, но, встретившись с ним взглядом, передумал. Кивнув на прощание Газде, Дмитрий двинулся за своими провожатыми.

Глава 17

Воевода ждал его в верхних покоях замка, в жарко натопленной горнице, предназначенной для приема королевских послов из Кракова и иноземных гостей.

Горница была невелика, но все ее убранство свидетельствовало о хорошем вкусе Каштеляна и его умении создавать уют. Пламя, пылавшее в большом камине, бросало золотистые отсветы на дорогую, красного дерева мебель, причудливо играло в переплетах мозаичных окон и нитях гобеленов, расшитых сценами войны и охоты.

Дмитрий застал Воеводу за привычным, хотя и нелюбимым, делом. Нацепив на нос очки, Владыка Самбора просматривал пергаментные свитки с донесениями от командиров пограничных застав и конных разъездов, жалобами на тяжесть поборов от поставщиков фуража и старост окрестных деревень.

Более привычный к ратным подвигам, чем к трудам мирного времени, он тяготился хозяйственными хлопотами. И лишь известия с границы да от Флориана, отправленного на поимку разбойников, вызывали у Воеводы живой интерес.

— А, боярин, — произнес он при виде Бутурлина, отложив в сторону очередную крестьянскую жалобу на сборщика податей, — хорошо, что зашел, нам есть о чем потолковать. Как тебе понравилось мое гостеприимство?

— По-правде говоря, я рассчитывал на более радушный прием, — ответил Дмитрий, стараясь не выдавать голосом своего гнева, — надеюсь, Воевода, ты объяснишь причину нашего заточения?

— Конечно, именно за этим я тебя и позвал. Видишь ли, боярин, возраст иногда странным образом меняет человека. Возьми, например, меня.

Без сих нелепых стекляшек на носу я не в силах разобрать ни одной строчки в бумагах, кои мне приходится просматривать по делам службы. Однако, вдаль, как это ни дивно, я вижу так же хорошо, как когда-то в юности. А иногда мне кажется, что даже лучше!

— Рад за тебя, Воевода, но какое отношение имеет твоя зоркость к моему заточению?

— А такое, боярин, что я вижу людей насквозь, и к тебе у меня доверия нет!

— Это почему же? — нахмурился Дмитрий.

— Да уж больно странным образом ты здесь появился. Кажется, у вас, в Московии говорят: «скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты»? А ты пришел сюда в компании чубатого разбойника, заклятого врага Польской Короны. Уже одного этого мне достаточно, чтобы относиться к тебе с недоверием!

— Человек, коего ты именуешь разбойником, храбро защищал княжну, — вступился за казака Бутурлин. — Скажу более: без его помощи мы бы никогда не добрались до Самбора. Он присягнул мне на верность и всю дорогу оставался верен своей клятве. Каково бы ни было его прошлое, он искупил его своими нынешними деяниями!

— Ладно, оставим на время твоего слугу, поговорим о тебе. Расскажи, как тебе удалось выжить на лесной заставе самому и спасти княжну Эву?

— Я уже дважды сказывал о том тебе и твоему племяннику. К чему повторять еще раз?

— А ты повтори, — осклабился Воевода, открыв на миг желтоватые, но крепкие зубы, — авось, припомнишь чего, о чем умолчал в прошлые разы?

Мне уж очень понравилась история, как ты получил саблей по голове и остался в живых. Обычно стальной клинок раскалывает голову, как сухой орех. Или у москвичей кости крепче, чем у других смертных?

— То, что я в живых остался, — заслуга покойного Князя, — пояснил Дмитрий, — его меч сбил с пути саблю, нацеленную мне в голову, потому-то ее клинок и ударил меня плашмя…

— Клинок ли? — поднял кустистую бровь Воевода. — Я твою рану видел, такую можно добыть, задев головой ветку в лесу. Но даже если ты получил ее в бою, не знаю, достаточно ли подобной царапины, чтобы молодец вроде тебя потерял сознание?

— Вижу, куда ты клонишь, Воевода, — грустно усмехнулся Дмитрий, — думаешь, спасая собственную жизнь, я бросил в бою Корибута и притворился мертвым? — Нет, такого не было, да и нужно быть безумцем, чтобы надеяться подобным способом выжить в той резне! Люди Волкича осматривали убитых, если бы кто — либо подал признаки жизни, его бы тут же добили.

— Почему же тогда не добили тебя?

— Я был весь в крови, может, потому меня и приняли за мертвеца. После я, и впрямь, сказывался трупом, но для того лишь, чтобы подобраться к Волкичу и вызволить княжну…

…Сказать по правде, шансов было немного. То, что нам удалось выбраться с заставы и дойти до Самбора, можно объяснить лишь Чудом Господним…

— Положим, но чем ты объяснишь иное? — продолжал напирать Воевода. — Троих разбойников на заставе ты сразил, а самого Волкича саблей не тронул!

— У него и так шея хрустнула, когда он врезался головой в стену, — пожал плечами Бутурлин, — да и жолнежи его тут же в дверь стали барабанить. У нас каждый миг был на счету…

— Не успел, значит, — сочувственно покачал головой Кшиштоф, протирая рукавом очки, — что ж, бывает…

…Однако, из-за сей оплошности тать Волкич остался жив и теперь со своей шайкой скрывается в лесу!

— Как, остался жив? — от нежданной вести Дмитрий, едва не потерял дар речи. — Я же сам видел его мертвым!

— Видно, не досмотрел! — хищно рассмеялся Каштелян, — видишь, боярин, как много дивного в твоей истории!

— Погоди, Воевода, откуда известно, что он выжил? — с трудом вымолвил, приходя в себя, Бутурлин.

— Когда мы с Флорианом прибыли на лесную заставу, его трупа там не было.

— Может, разбойники забрали его с собой? — подал мысль Бутурлин.

— Зачем разбойному сброду мертвый атаман? — поморщился Воевода. — Ты слишком высокого мнения об этих нехристях!..

— Тогда, может, пропажа трупа — дело рук чужака в сером плаще, — предположил Дмитрий, — он мог вернуться на заставу…

…Хотя не знаю, зачем ему мог понадобиться мертвый душегуб?

— Ах да, человек в сером… — причмокнул языком Кшиштоф, — …хорошо, что напомнил, я о нем почти забыл!

— Похоже, Воевода, ты не слишком веришь в его приезд на заставу?

— Да уж, не верится мне почему-то! — развел руками Владыка Самбора. — Ты — единственный, кто его видел. Княжна, хоть и была в том месте, с ним не встречалась…

— Княжна и не могла с ним встречаться. Когда приезжал чужеземец, ее держали в верхних покоях терема, а наверх он не поднимался…

— Может быть, и так, боярин, — Воевода снял с носа очки и спрятал их в замшевый футляр, — но все же ты не убедил меня в правдивости своих слов. Сдается мне, ты сам выдумал пришельца в плаще, чтобы пустить меня по ложному следу и отвести подозрения от Московии.

— Московии?! — Дмитрий от изумления привстал со скамьи. — Я не ослышался, Воевода?

— Да, Московии, — со спокойной улыбкой повторил Каштелян, — а чего ты так встрепенулся, словно тебя кипятком окатили? Садись и слушай!

У Великой Унии врагов, и впрямь, хватает: и шведы, и немцы точат на нас зубы — это правда. Только в сем деле след ведет в другую сторону — к Москве. Пока ты в моей темнице гостил, я кое-что узнал об этом Волкиче.

Непростым парнем он оказался, ох, непростым! Оказывается, ему не впервой действовать под чужой личиной. В былые времена он в походы на татар ходил, очищая от набежчиков подмосковные степи.

Так вот, и он, и его люди были наряжены в басурманское платье, да и говорили меж собой по-татарски. Татары принимали их за собратьев и без страха подпускали к себе. А люди Волкича истребляли их, не давая обнажить клинки.

Ваш Великий Князь по достоинству оценил его службу. И землями, и златом наделил так, что стал он на Москве первым богатеем…

…Вот и скажи, что мог такой человек делать под чужим именем на землях Унии, как не исполнять волю Московского Князя? Ваш государь хорошо знал, сколь может быть полезен для него верный человек, взявший под команду польскую пограничную заставу.

Он и слабые места в нашей обороне выведает, и верную дорогу своему Князю к польским тылам укажет. А если придется, то сам московские отряды сквозь вверенный ему участок кордона проведет!..

— Похоже, не все ты узнал о Волкиче, — прервал Воеводу Бутурлин, — нет ему смысла для Москвы стараться — в опале он ныне. За мерзкое злодеяние Великий Князь лишил его всех привилегий да еще на кол хотел посадить. От гнева Княжьего он и бежал к вам, на Литву…

— И о том ведаю, — не моргнув глазом, продолжал Воевода, — только в княжескую опалу я не верю. Поговаривают, что семья боярская, истребленная Волкичем, была не люба Московскому Государю.

Вечно спорили с ним Колычевы в богатстве и древности рода. Влияние их при Московском дворе росло, как на дрожжах. Видно, испугался их роста Князь и решил от соперников избавиться.

Тут Волкич, любимец княжий, и подсказал ему верный способ, как врагов уничтожить и боярство московское против себя не обратить.

Князь поразмыслил да и согласился. Для вида гнев на себя напустил, смертью пригрозил убийце, а сам, с подложными грамотами Крушевича, направил татя к Краковскому Двору.

Мало кому удается одной стрелой двух уток добыть, а вашему Князю троих удалось! От врагов избавился, остался чист перед вассалами да еще обзавелся лазутчиком в соседней державе!

— Если все обстоит так, как ты говоришь, тогда зачем было Волкичу убивать Князя Корибута? Свершив подобное, он неизбежно бы раскрыл свое истинное лицо и потерял возможность тайно служить своему господину!

— Видно, изменились замыслы Московского Князя, — разгладил Воевода свои воинственно закрученные усы, — а может быть, за время пребывания на Москве Жигмонт прознал какую-то тайну, опасную для вашего Государя? Он и решил убить посланника, чтобы тайна сия не дошла до Польского Владыки.

Только погибни Корибут на вашей земле, его кровь пала бы на Московию, и тогда добрым отношениям с Унией пришел бы конец.

А так Москва ни при чем: Корибута беглый тать порешил, в самой Московии на смерть осужденный. Можно охать и ахать на все лады, проклинать злодея, жалеть осиротевшую княжну!..

Голос Воеводы утратил насмешливость, стал хриплым и злым, левое веко мигнуло, предвещая раскат бешеного гнева.

— Ты привел Князя к Волкичу, а он исполнил грязную работу, — продолжал Самборский Владыка, — вам осталось лишь обставить все так, чтобы вина в содеяном пала на беглого татя, а Москва осталась в стороне.

Для сего вам нужны были свидетельства человека, выжившего в резне на заставе; такого человека, чья правдивость не вызвала бы сомнений ни у меня, ни у Польского Короля. Потому-то вам с Волкичем и пришлось сохранить жизнь княжне.

Бедная девочка наверняка не владела тайной, стоившей жизни ее отцу, а внушить ей что-либо среди кровавого ада, устренного вами на заставе, было совсем несложно.

Ясно, что роль спасителя сама шла к тебе. Твое заступничество и помощь при побеге должны были уверить Эву в непричастности Москвы к бойне и заставить несчастную покрывать истинных убийц Князя.

Для большего правдоподобия вы устроили потешную драку, в конце коей Волкич сказался мертвым, а ты с княжной ушел в лес.

Здорово же вы разыграли беднжку! Один — кровожадное чудище, беззаконный тать, другой — благородный рыцарь, защитник слабых! Да только я живу на этом свете в три раза дольше Эвы, и меня не обмануть дешевым балаганом. То, что вы с Волкичем оба живы, доказывает, что действовали вы сообща.

А то, что в лесу тебя и княжну ждал чубатый разбойник, давший вам приют и проводивший до Самбора, говорит о том, что ты заранее продумал побег. Весь ваш путь до литовской границы, гибель Корибута, ваши дальнейшие приключения — звенья одного замысла, и я, похоже, сей замысел разгадал!

Кровь бросилась Дмитрию в лицо. Он ожидал от Воеводы чего угодно, но только не обвинений в пособничестве убийцам Корибута! Ярость, доселе сдерживаемая Бутурлиным, рвалась из него наружу. Казалось, еще миг, и он, не снеся оскорбления, обрушит на поляка всю тяжесть своих закаленных в уличных боях кулаков.

Но уроки отца Алексия не прошли даром. Как бы больно и досадно ни было молодому боярину, он умел обуздывать страсти.

«Воевода только того и ждет, чтобы ты схватился с ним, — пробилась к Бутурлину сквозь пелену гнева трезвая мысль, — у него — сабля, у тебя — голые руки.

И как бы ваш поединок ни завершился, чести тебе он не принесет. Выживет Воевода — скажет Королю, что ты на него напал, не сумев оправдаться; одолеешь ты его — это же скажут Королю его подручные…

Нет, пан Кшиштоф, такого подарка ты от меня не дождешься. Бесись сам, а я буду покоен, как скала под ветром!»

— Похоже, ты очень горд своей разгадкой, — горестно вздохнул Дмитрий, — да только она тебя никуда не приведет. То ли смерть друга тебя слепит, то ли ненависть к Москве, но ты не хочешь видеть то, что само лезет на глаза.

От встречи с Волкичем и до смерти Корибута я ни на миг не оставался с татем наедине. А значит, я не мог тайно передать ему наказ убить Князя. Да и про мор в Кременце Волкич солгал, даже не перемолвившись со мной.

Сие значит, что навстречу нам он шел уже с замыслом об убийстве посла, и выдуманные тобой козни Москвы здесь ни при чем. Все, о чем я тебе поведал, происходило на глазах у княжны. Не веришь мне, расспроси ее о событих той ночи. Она подтвердит правдивость моих слов!

— Что ж, молвишь ты складно, — усмехнулся Кшиштоф, — но я все же тебе не верю. Княжна видела лишь то, что вы с Волкичем ей показали, да и то мельком. Где ей было в пылу кровавого побоища все до мелочей рассмотреть?

И то, что вы с татем не толковали наедине, для меня не доказательство твоей невиновности. Приказы не всегда отдаются словами, порой их заменют тайные знаки. Застежка особого вида на твоем плаще, расшитый бисером кошель у пояса, движение руки, известное лишь татю, для него могли значить то же, что и слово «убить».

Впрочем, можно обойтись и без тайных знаков. Московский Владыка мог заранее послать к Волкичу гонца с приказом об убийстве, а тебе нужно было лишь привести Князя в западню. Твои слова о том, что Волкич загодя готовился к встрече, лишь подтверждают сию мысль!

Бутурлин вдруг почувствовал себя страшно усталым и одиноким. Все его попытки достучаться до здравого смысла Каштеляна были гласом вопиющего в пустыне. Он понял, что Владыке Самбора правда не нужна.

— Что ж, Воевода, ты человек просвещенный и должен знать, что есть закон шляхетской чести, — произнес он, — шляхтич не может обвинять кого-либо в преступлении, не имея на то веских оснований.

Ты же меня обвиняешь, опираясь на вымысел да смутные догадки. И не меня одного! Только что походя ты возвел напраслину на моего господина, Великого Князя Московского.

Поскольку к доводам разума ты глух, у меня остался лишь один способ убеждения. Вели вернуть мне саблю, и я буду биться с тобой, защищая свою честь и доброе имя своего Государя!

— Ишь ты! — криво усмехнулся Воевода. — Саблю ему верни, драться он будет! Ты, видно, не разумеешь, боярин, куда попал. Ты прав, пока у меня нет против тебя ничего, кроме смутных догадок. Но ты должен молиться Богу, чтобы они не подтвердились!

Будь я уверен в том, что говорил сейчас, ты бы не сидел в моей горнице, а висел на дыбе и стонал под кнутом! Посему не гневи лихо и будь благодарен за доброе к себе отношение. А на счет поединка… — Воевода расплылся в мечтательной улыбке, — …мы с тобой еще обсудим сие!..

…Нынче меня иное тревожит… Тайна, стоившая жизни Корибуту. Видать, страшна она была для Московского Государя, если для ее сокрытия он пожертвовал своим верным лазутчиком…

Что такого мог узнать Жигмонт за время пребывания на московской земле? Мысль об этом не дает мне покоя с той минуты, как ты здесь появился. Может, поведаешь все-таки, что затеял против Унии Великий Князь? Не хочешь? Ну что ж, тогда я сам кое-что расскажу!

Корибут ездил в Московию договариваться с вашим Государем о помощи в войне против турок. А узнал он, похоже, что Москва сама собирается нам в спину ударить.

Ведь погляди, что выходит: когда войско польское да литовские дружины уйдут на юг воевать с турками, на севере и востоке наши земли останутся без защиты.

Нет! Конечно же, на кордоне оставят сторожевые отряды, крепостные гарнизоны, вроде Самборского. Но это мелочь, лучшие силы Королевства будут скованы войной с Султаном.

Какой благоприятный миг для набега! Если напасть на Польшу внезапно, большими силами, за сутки можно дойти до Варшавы, а если повезет, то и до Кракова!

Первыми, конечно, ринутся татары, прикормленные вашим Государем, а там и рать московская за ними подтянется! Вот и окажется Королевство меж двух огней — турок да московитов!

— Что так побледнел, боярин? — грозно приподнялся из-за стола Кшиштоф. — Верно ли я угадал замыслы Московского Князя?

— Что тут можно сказать? — со вздохом молвил Бутурлин. — Ненависть — плохой советчик, Воевода. Она тебя слепит, и ты ищешь врага там, где его нет.

— Ну, а где же он на самом деле? — хитро прищурился старый рыцарь.

— Не в Москве. Московскому Князю ныне не до захвата чужих земель, ему бы свои владения защитить. Сам поразмысли: на юге нас Казань набегами тревожит, Астрахань войной грозит. Не сегодня-завтра, присягнут они на верность Султану, и что тогда? Турки ломятся не только в Европу, они подступают и к нашим границам.

С юга к Руси Степь примыкает. Там все племена, все народы одной с ними веры, да и язык, почитай, у них один — без толмача друг дружку разумеют. Когда турецкое войско обогнет Каспий и двинется к верховьям Волги, племена сии все, как одно, станут под турецкий стяг.

Таков уж Закон Степи: если через твои земли катится орда завоевателей, примкни к ним и содействуй всеми силами, тогда они твой стан не разграбят, а родных и близких не уведут в полон на аркане.

Ведь куда веселее с войском единоверцев, под защитой их копий грабить северных соседей, чем самому подставлять шею под рабское ярмо! Потому-то и льнут кочевники то к монголам, то к туркам…

…Нынче у Султана руки связаны войной с Унией, и большой поддержки от него степнякам не дождаться. Но победи он на юге, война приблизится и к нашим рубежам. Так есть ли прок Москве бить в спину Польше, если та сдерживает общего врага?

Да и как Москва нападет на польские земли, если большая часть ее войск — на юге в ожидании войны с Казанью? Где она возьмет дружины для сего похода? С юга заберет, оголив степные рубежи? Кто тогда поручится, что Казань да Астрахань на нас вместе не ударят?

Ринутся они в открывшиеся бреши, аки саранча на пажить, в том даже сомнения нет! Вот и смекай, чего больше принесет Москве война с Польшей — добычи или разора!..

Впервые за время беседы с московитом Воевода не сразу нашел, что ему возразить. Не то чтобы Дмитрий убедил рыцаря в неверности его взглядов на Московию, но в душу Кшиштофа закралось сомнение в собственной правоте.

— Твои рассуждения ничего не доказывают, — изрек он, наконец, не желая отступать перед доводами Бутурлина, — ваш Князь мог тайно сговориться с татарами о том, что они не станут на вас нападать. Заплатить им за это или посулить добычу…

…А может, вы о чем-то таком и с турками уже столковались? Ведь они вам по-любому ближе, чем поляки! Вы, русичи, хоть и христианами себя зовете, а против нас, католиков, всегда вступали в союз с басурманами!

— По правде сказать, Воевода, подобных небылиц я давно уже не слышал, — скорбно покачал головой Дмитрий, — ты хоть сам веришь в то, что молвишь?

Как же нужно ненавидеть Москву, чтобы выдумывать про нее такое!..

— А за что мне ее любить? — хмуро воззрился на него старый шляхтич. — Сколько помню себя да рассказы дедов, Москва всегда строила козни Польше да Литве. Земли восточные у нас отобрать пыталась, пограничные крепости жгла. Где самим московитам сил недоставало, они в сговор вступали с татарами.

Не ваш ли Князь Иван позволил нехристям строить на своих землях города да военные поселения с басурманскими полумесяцами на башнях? А для чего? Для того, чтобы потом натравить сию орду на Унию!

Татары и пускали нам кровь, чуя за спиной поддержку Москвы. Да московиты и сами не раз к ним присоединялись. Сколько раз бывало: сразишь какого-нибудь басурманина, снимешь с него шелом, а под личиной — бородатая русская харя с крестом греческим на шее!

Да и как не ходить москвичам в набеги, когда попы ваши сами вещают пастве с амвонов: «Христианского Бога бойтесь, татарского хана чтите. Пред схизмою Латинскою защитник он нам!» А «схизма Латинская», — это, стало быть, мы — добрые католики!

И разве одних лишь татар направляла против нас Москва? Кто подбивает к бунту против Короны роксоланских степняков да еще оружием их снабжает? Москва! Откуда у варваров с конскими хвостами на бритых башках берутся пищали точного боя, сабли московской ковки?

Ваш Князь им посылает, чтобы чужими руками ослабить Королевство, а молодцы вроде тебя дикарям то оружие возят! Вот и скажи, как мне после всего этого питать к Москве добрые чувства?!

Ярость страшно преобразила Каштеляна. Его мясистое лицо налилось кровью, глаза пылали гневом, и часто-часто дергалось набрякшее левое веко. Рыжие усы грозно топорщились, словно кабаньи клыки.

Казалось, еще миг — и он бросится на ненавистного московита, опрокинет его навзничь и будет топтать до тех пор, пока в нем не угаснет дыхание жизни.

Но Бутурлин выдержал эту вспышку ярости, как гранитный утес выдерживает натиск штормовой волны, и не опустил глаз под бешеным взглядом старого поляка.

— Что ж, Воевода, раз уж ты о московских долгах речь завел, позволь и мне кое-что напомнить, — обронил Бутурлин. — Кейстут, Великий князь Литвы, когда ходил войной на Москву, по пути немало русских селений пожог.

Короли ваши польские древний Киев дважды огню и мечу предавали. Свидригайла реки московской крови пролил. Ежели все набеги да войны пограничные вспоминать, еще неведомо, кто перед кем в долгу окажется!

А что до татар, то их и на землях Унии немало проживает, и в походы на Москву они ходят не реже казанцев. Мне самому дважды приходилось отбивать набеги орды, приходившей на Русь не с юга или востока, а с ваших, польских земель. Так что, негоже, Воевода, москвичей татарскими набегами попрекать.

Князь Жигмонт по-иному мыслил. Он говорил: «Не будут славяне вместе держаться — всех нас немцы да турки перебьют!»

— Тебе о Князе лучше не вспоминать! — рявкнул Воевода. — Он тебе, по твоим же словам, жизнь спас, а ты его не сберег!

— Не сберег, в том мой грех! Но и в спину ему не бил, не предавал его в руки убийц! Сражался рядом, пока удар из меня сознание не вышиб. Спроси о том княжну, если мне не веришь!

Пойми, не о себе пекусь. Не хочу, чтобы на мое отечество чужой грех лег пятном кровавым, не хочу, чтобы чужеземец в сером плаще ликовал от того, что ему две славянские державы удалось поссорить!

— Что ж, молвишь ты складно, — усмехнулся, вновь обретя спокойствие, Кшиштоф, — да только слова для меня мало что значат. За свои полвека я наслушался разных говорунов. Да таких, что тебе за ними в красноречии не угнаться. Уж не взыщи, боярин, но у меня к тебе веры нет!

— Что же должен сделать, чтобы ты мне поверил? — устало вопросил Бутурлин.

— Тебе уже делать нечего, да и от тебя нынче ничего не зависит, — поморщился Воевода. — Мне бы того волка изловить, что погубил Князя, да допросить его с пристрастием!.. Вот если бы он под пыткой подтвердил твою невиновность, я бы отпустил тебя с миром и прилюдно извинился за свои подозрения. Но пока волк не пойман, на свободу я тебя отпустить не смогу.

— И как ты намерен со мной поступить? — поинтересовался Дмитрий.

— А как с тобой должно поступать? — пожал плечами Воевода. — Завтра же я отправлю в Краков гонца с известиями обо всем, что здесь случилось. А после — буду ждать ответа его Вельможного Величества.

Лишь Государь вправе решать, что мне делать дальше: отослать тебя в столицу или отпустить домой. Хотя на последнее не особо надейся. Король наверняка захочет лично тебя допросить. Он и решит твою судьбу! Дело, как ты сам разумеешь, нешуточное…

…Но, как бы там ни было, ты — вассал Великого Московского Князя, и негоже тебе делить темницу с беглым холопом. Так что, тебя ждут горница, чистая постель и бадья горячей воды. Об ужине я уже распорядился.

— Газду я не брошу! — упрямо сверкнул глазами Дмитрий. — Он ради меня рисковал жизнью. Куда он, туда и я!

— Ну что ты за человек, — раздраженно фыркнул Воевода, — то сердишься за то, что тебя в темницу упекли, то сам за решетку рвешься! Ладно, черт с тобой, да простят меня святые угодники! Я велю принести вам в башню теплые одеяла и снедь. И молись Богу, чтобы все сказанное тобой оказалось правдой!

_______________________________


— Ну, и что тебе сказал Воевода? — полюбопытствовал Газда у Бутурлина по возвращению его в темницу.

— Он мне не поверил, — ответил Дмитрий, устало откинувшись на пожухлую солому.

— И что теперь с нами будет? Повесят нас или как?

— Еще не знаю. Воеводе нужно дождаться вестей из Кракова. Пока же он распорядился принести нам одеяла и еду. Выходит, что в ближайшее время плаха нам не грозит…

— Так-то оно так, — согласился Газда — да только я слыхивал, что в Европе узникам перед смертью приносят обильный ужин…

— Вот и радуйся, что мы не в Европе! — грустно усмехнулся в ответ Бутурлин.

Глава 18

Эвелину душили слезы. Все время, что она простояла в костеле у Гроба Жигмонта, молясь за упокой его души, девушке не верилось, что отец навсегда ушел из ее жизни. Ей казалось, Господь вот-вот сотворит чудо, вдохнет в хладные останки жизнь, и Князь встанет из гроба, полный сил, деятельный и громогласный.

Но чуда не происходило, мертвое тело оставалось неподвижно, бледностью заострившихся черт и запавшими глазами так жутко непохожее на прежнего, живого Корибута. И лишь когда над могилой отца, вырос земляной холмик, Эвелина разрыдалась, осознав, что все кончено.

Пошатывяась от сразившей ее боли, она медленно шла вдоль свежих могил, поддерживаемая под руку Флорианом. Лишь один раз остановилась она, чтобы проститься с верной Магдой и уронить слезу на ее могилу.

Флориан не спешил уводить ее с кладбища, хотя и видел, как страдает юная княжна. Эвелина сама изъявила желание проститься с теми, кого еще недавно знала и любила, и мешать ее прощанию он считал верхом бестактности.

Однако, видя надвигающиеся с запада серые тучи, грозящие снегопадом, он поспешил укрыть плечи девушки своим меховым плащом и велел пажу подать им лошадей.

— Нам пора возвращаться в замок, Эва, — произнес Флориан, нежно сжимая в ладони крохотную ручку Эвелины. — Умершие — на пути к Богу, и мы им уже не поможем. Утешься тем, что их ждет Царствие Небесное, где нет печали!

Эвелина подняла на него мокрые от слез глаза, и взгляды их встретились.

Флориан был так добр к ней, так предупредителен. Они выросли вместе, словно брат и сестра, доверяя друг другу свои детские тайны, радости и печали, и, казалось, знали друг о дружке все. Эвелина и любила его, как брата, не подозревая о том, что сердцем ее друга владеет отнюдь не братское чувство.

Он же давно обожал ее всей силой своей страстной натуры, но не осмеливался признаться в том юной княжне. Ему не раз доводилось видеть бурные отповеди Эвелины ухаживаниям молодых шляхтичей, и Флориан опасался, что его преждевременное признание в любви, может оттолкнуть девушку и от него.

Посему он запасся терпением и надеждой на то, что его доброе отношение и забота со временем пересилят любовную отчужденность княжны и зажгут в ее сердце ответное чувство.

Но время шло, а он по-прежнему оставался для Эвелины лишь старшим братом. Любимым, почитаемым, но, увы, лишь братом. Порой это приводило молодого шляхтича в отчаяние. Ах, как бы он хотел облегчить страдания девушки, взять на себя хотя бы часть ее душевной боли!

Однако, это было невозможно. Все, что ему оставалось, — нежно держать ее за руку, преданно смотреть в глаза, говорить добрые и искренние, но не способные ничего изменить слова.

— Я знаю, каково тебе сейчас, — произнес он, гладя ее ладонь, — твое сердце переполнено скорбью, тебе кажется, что в жизни нет смысла и никогда уже не будет радости. Мне это знакомо. Но, поверь, когда-нибудь тучи рассеются, и лучики солнца вновь наполнят душу радостью бытия.

Тебе нужно пережить скорбь, переждать, как болезнь, как эту зиму, помня, что вслед за ней грядет цветущая весна. Я же буду молить Господа, чтобы он дал тебе больше сил и исцелил твое сердце от скорби. Пусть эта боль будет последней в твоей жизни!

Но пожеланию Флориана не суждено было сбыться. Вечером Эвелина узнала то, что отнюдь не прибавило ей радости.

Случилось так, что по прибытии в Самбор княжну и Бутурлина развели по разным покоям замка, и она ничего не знала ни о допросе ее спасителя, ни о заключении его под стражу. Во время поминального ужина она осведомилась у Воеводы, почему Дмитрия нет за столом.

Ответ Самборского Владыки ошеломил Эвелину, как гром с ясного неба, всколыхнул ее душу, заставив на время забыть о скорби. Как! Бросить в темницу благороднейшего воина, чьей честности и преданности могут позавидовать паладины из древних преданий? Это не укладывалось у девушки в голове!

Возмущенная чудовищной несправедливостью Воеводы, она потребовала у него объяснений со всей жесткостью, на которую была способна.

Кшиштоф, обычно гневливый и вспыльчивый, на сей раз сдержал свой буйный нрав, пообещав Эвелине объяснить все после поминок. Но девушка ничего не хотела слушать. Нет! Она не сядет за стол, пока Дмитрий не будет отпущен на свободу!

Видя, что успокоить ее будет непросто, Кшиштоф велел слугам и приближенным удалиться.

— Ты недостойно ведешь себя, Эва, — с мягким укором произнес он, когда за последним пажом затворилась дверь.

— А вы поступили достойно, взяв под стражу человека, благодаря коему я стою здесь целая и невредимая! С чего вы взяли, что Дмитрий Бутурлин — предатель?!

Веко Воеводы резко дернулось, но ожидаемой бури не последовало. Кшиштоф любил Эвелину, как родную дочь, и это доброе чувство, слитое с памятью о Корибуте, не давало ему отвечать грубостью на непочтительную речь княжны.

— Что ж, я могу тебе объяснить, почему я упрятал твоего благодетеля в темницу, — произнес он, стараясь выглядеть, по возможности, невозмутимо, — но сперва ты должна совладать с чувствами, иначе разговора у нас не выйдет.

Смерть отца, погоня, скитания по лесу вымотали твою душу, и пережитое тобой отчасти извиняет твое поведение. Но если хочешь говорить о Бутурлине всерьез, чувства придется отбросить.

— Хорошо, дядя, я успокоилась, — Эвелина, наконец, взяла себя в руки, — я вас слушаю.

— Ты еще сосем дитя, не знающее жизни, и посему слушаешь голос сердца и доверяешь всем подряд, — издалека начал Воевода, — а я, почитай, прожил жизнь и научился понимать в людях. И без веской причины я не стану называть кого-либо лжецом или предателем…

— И что же вас побудило так плохо думать о спасшем меня человеке?

— Многое, Эва! Во-первых, обстоятельства твоего спасения. Нет, конечно же, я безмерно благодарен Господу за то, что он привел тебя в Самбор невредимой…

…Но с этим московитом что-то нечисто. Посуди сама: на вверенной Волкичу заставе погибли все, кто сопровождал твоего отца, а Бутурлин остался жив, отделавшись пустячной царапиной.

Почему его не обезглавили, не пронзили копьем, как прочих воинов княжьей свиты? И почему он сам не убил Волкича, когда запросто мог это сделать?

Удивляет и легкость, с коей вам удалось уйти с заставы и скрыться в лесу. Но и это еще не все! Когда вы выбились из сил, твой спутник, конечно же, случайно, набрел на пещеру с запасами хвороста. А хозяином пещеры, тоже случайно, оказался беглый мятежник, заклятый враг Польской Короны!

— Газда рисковал ради меня жизнью! — вступилась за своего провожатого Эвелина. — К тому же, без него мы бы не смогли дойти до Самбора!

— Знаю, знаю! — поморщился Воевода. — Потому-то до сих пор и не повесил удальца, хотя и сразу уразумел, что он за птица! Но сама видишь, Эва, как много чудного в истории ваших скитаний. Да, Господь всемилостив, и он приходит на помощь тем, кто в ней нуждается, однако здесь, похоже, чудеса иного рода.

Бутурлин заранее знал, как он будет выбираться с заставы, где его будет ждать схрон и когда к нему подойдет проводник. По-своему он весьма неглупый малый. Нужно уметь так рассчитывать, силы!

— Неправда! — выкрикнула Эвелина, пытаясь сдержать подступившие к глазам слезы. — Он не такой! Дмитрий заботился обо мне, как о ребенке, нес на руках через сугробы! Он утешал меня, чтобы не сошла с ума от горя и страха, согревал дыханием мои ноги!..

Эвелина осеклась, поняв, что сболтнула лишнее. Кровь бросилась ей в лицо, сердце бешено забилось в груди. Она до боли сжала кулачки, пытаясь умерить его неистовый стук, но сердце княжне было неподвластно. Вконец смутившись, Эвелина зарыдала и бессильно опустилась на скамью.

То, с каким жаром она защищала московита, не укрылось от внимания Воеводы и пробудило в его душе новые опасения.

— Похоже, Эва, тебя к нему привязала не только благодарность, — изрек он, глядя на плачущую княжну, — что ж, девушки в твоем возрасте легко влюбляются, хотя я и не могу понять, чем тебя так обаял сей рябой московский дьявол!

Эвелина метнула в него гневный взгляд, и старый рыцарь понял, что не обманулся в своих догадках.

— Ладно, не сердись на старика, — примирительным тоном произнес Кшиштоф, — я пошутил, Эва! Но и ты не спеши отдавать сердце первому встречному, даже если он кажется тебе героем. Ты еще не знаешь, силу коварства, не ведаешь, на какие уловки пускаются наши недруги, чтобы втереться к нам в доверие!..

— В нем нет коварства! — всхлипнула Эвелина, поднимая на него мокрые от слез глаза. — Я видела, каков он в опасности, в беде! Он — истинный рыцарь!

— Хотел бы я, чтобы так все и оказалось, — задумчиво проронил Кшиштоф, подкручивая седеющие усы. — Знаешь, Эва, в этом парне, и впрямь, есть нечто такое, что мне самому по нраву. Смелость ли его, рассудительность — не знаю…

И если окажется, что он непричастен к гибели твоего отца, с моих плеч упадет изрядная гора, — Воевода хитро усмехнулся, — поболее, чем Самборский замок!

— Дядюшка, я могу попросить вас об услуге? — тихо произнесла Эвелина.

— Конечно, Эва, как я могу тебе отказать! — ответил Воевода, не сообразив, о чем его сейчас может попросить дочь Корибута.

— Я хочу увидеть, его!

На лицо Каштеляна набежала мрачная тень. Ему не хотелось, чтобы Эвелина встречалась с Бутурлиным, но отступать было поздно. Он пообещал княжне, что исполнит ее просьбу, и не мог нарушить данное слово.

— Хорошо, тебя проведут к нему, — наконец, поборол он сомнения, — но долгой ваша встреча не будет. Не хочу, чтобы он вновь растравил твое сердце!

Глава 19

— Эй, брат москаль, погляди, кто к нам пришел! — вырвал Бутурлина из объятий дремы нарочито веселый голос Газды. — Ангел небесный спустился в преисподнюю, чтобы вывести на свет грешные души.

Рывком поднявшись с набитого соломой тюфяка, Дмитрий встретился глазами с Эвелиной. Сердце его радостно затрепетало в груди, но тотчас сжалось от боли, едва он вспомнил, при каких обстоятельствах ему приходится встречаться с княжной.

Всего трое суток минуло, как их разлучили, но Дмитрию показалось, что прошла целая вечность, — так медленно тянулось в темнице время и так повзрослела за эти дни Эвелина.

Она казалось удивительно хрупкой, неземной в черном траурном платье и действительно походила на скорбящего ангела с иконы, виденной когда-то Дмитрием в Коломенской Обители. Лицо ее было по-прежнему прекрасно, только теперь вместо прежней детской задиристости оно выражало кроткую печаль.

Глаза девушки светились добротой, заботой и еще чем-то, чему Дмитрий не мог подыскать названия, чего он желал и боялся одновременно.

— Как ты? — произнесла она, чувствуя странную робость перед человеком, которого еще так недавно изводила своими насмешками.

— Ничего, бывало и похуже! — Дмитрий попытался улыбнуться, но улыбка вышла чересчур грустной. — Воевода приказал принести нам жаровню с углями и добрую закуску, так что, ни холод, ни голод нас теперь не страшат!

— Я рассказала ему все о тебе. Как ты спас меня, как вел до Самбора, — выдавила из себя Эвелина, страдая от того, что не смогла сделать для Дмитрия большего, — он не хочет ничего слышать!

Губы ее дрогнули, и в следующий миг она с рыданиями прижалась щекой к груди своего недавнего защитника.

— Ну что ты, не плачь! — ласково увещевал ее Бутурлин. — В том, что случилось, твоей вины нет…

— Есть! — всхлипнула Эвелина. — Если бы ты не отправился со мной в Самбор, тебя бы не бросили в темницу!

— Я проводил бы тебя до Самбора, даже если бы заранее знал, что меня бросят в темницу. Это был мой долг, и я рад, что смог его исполнить…

— Но почему ты должен страдать из-за своей честности? — не смогла сдержать слез Эвелина.

— Да я не страдаю, княжна, — попытался утешить ее Бутурлин, — Воевода позаботился, чтобы нам было тепло и сытно, а то, что держат в темнице, так это ненадолго!

Пару-тройку дней еще просидим под замком, пока из Кракова не вернется гонец, а там, глядишь, и отпустят восвояси…

— Думаешь, Государь даст тебе свободу? — усомнилась в его словах Эвелина. — А если он поверит наговорам дяди Кшиштофа и велит вас с Газдой казнить?

— Без суда он не сможет послать нас на плаху. Все-таки я — слуга Великого Князя Московского, а Газда — под моей защитой.

— Кто бы тебя самого защитил! — подал голос из своего угла Газда. — Сам благороден, так, мыслишь, и другие такие же!

Что до меня, то я на панскую да на королевскую милость вдоволь насмотрелся, и нет у меня веры ни Князьям, ни Воеводам! Помнишь, я о Дорошах сказывал?

Разве стал разбираться Король, где — правда, где — ложь, получив от Сыпяхевича Грамоту, в коей тот лгал про бунт дорошевских казаков? Нет! Без всякого суда двинул на нас хоругви с пушками да таранами!

Газда умолк, метнув опасливый взгляд на дверь, и перешел на шепот, — ты, княжна, что слыхивала от меня, никому не сказывай!

Прознает шляхта, что я Сыпяхевича порешил, — приму смерть лютую. Не в петле повисну, так на кол сяду; уж на мою казнь Воеводе королевское разрешение не понадобится!

— И ты, Дмитрий, не верь панам вельможным. Для них людская кровь, что водица. Ужели думаешь, что Московский Князь пойдет войной на Унию, если ляхи тебя в петлю засунут? Обо мне и речи нет — кто я такой для Москвы?..

— Что же нам делать? — большие глаза Эвелины наполнились страхом. — Выходит, за вас и заступиться некому?

— Будем надеяться на лучшее, — пожал плечами Бутурлин, — доселе Господь нас выручал, не оставит в беде и на сей раз…

— Я знаю, что делать! — неожиданно горячо зашептала Эвелина. — Мы все вместе, втроем, убежим в Московию!

У меня есть корд, подаренный Флорианом, — она достала из поясного чехла небольшой кинжал с узким обоюдоострым клинком, — один из вас приставит его к моему горлу, а другой потребует у стражи коней и свободный выезд из замка.

Когда подадут лошадей, Газда покинет замок первым, а я поеду следом за тобой, Дмитрий, чтобы никто из стражников не посмел выстрелить тебе в спину. Дядя не станет нас останавливать, опасаясь за мою жизнь!

— А ведь княжна дело говорит! — привстал со своей лежанки Газда. — Подумай, брат москаль, будет ли у нас другой случай выбраться из сего склепа?

— Подумал! — хмуро усмехнулся Бутурлин. — а ты подумай вот о чем: даже если Воевода согласится выпустить нас из крепости, что он помыслит о нас тогда? Он уверится в том, что мы оба — тати, подло воспользовавшиеся доверчивостью молодой княжны.

Да и нам такой поступок чести не добудет. Он к лицу душегубу Волкичу, но не посланнику Великого Московского Князя или вольному человеку вроде тебя!

— Значит, ты отказываешься от моей помощи? — упавшим голосом спросила его Эвелина.

— Я не могу принять ее от тебя, — мягко ответил, Дмитрий, — ты мне слишком дорога, чтобы я приставил нож к твоему горлу и заслонялся тобой, яко щитом, от стрел…

Губы девушки дрогнули, на глаза навернулись слезы.

— Я дойду до Короля, я расскажу ему о твоей невиновности, о том, как ты спас мне жизнь на заставе… — она смолкла на миг, чтобы не разрыдаться, — я нынче же попрошу дядю отправить меня в Краков. Когда Государь узнает правду, он…

Лязг отпираемых засовов не дал ей договорить. Дубовая дверь распахнулась, и в проеме показались хмурые лица латников, освещенные факельным светом. Воевода разрешил княжне лишь краткое свидание, и, исполняя его волю, жолнежи спешили прервать ее встречу с московитом.

— Не знаю, суждено ли нам еще свидеться, — произнесла она, словно прощаясь с Бутурлиным, — но знай: в моем сердце живешь только ты, и мне иного не надо!

Сказав это, она стремительно отвернулась от него и скрылась в багровом сумраке, оставив Дмитрия наедине с новыми раздумьями.

Глава 20

Волкич выжил, и впрямь, чудом. Смуглый бородач Ворона, спасенный им когда-то от петли, вернул боярину долг, вправив выбитые шейные позвонки и туго перевязав глубокую рану на затылке.

За свои сорок лет жизни он успел побывать конокрадом, знахарем и солдатом, и его опыт не раз выручал в беде боярина и его отряд.

Не оплошал Ворона и в этот раз. Ему удалось не только спасти жизнь Волкича, но и отыскать место, где остатки разбойного войска во главе с раненым предводителем могли бы укрыться от гнева Воеводы.

Деревенька бортников, притаившаяся в глубине Старого Бора, как нельзя лучше подошла им в качестве убежища. Окруженная болотами и чащобой, она была труднодоступна для самборской стражи и летней порой, зимой же, в мороз, конные разъезды сюда наведывались вовсе редко.

На руку беглым жолнежам была и погода. Бушевавшая три ночи метель замела все следы, по которым можно было проследить путь разбойничьей шайки до селения медоборов.

И все же татям пришлось поволноваться. Едва стихла буря, в деревеньку завернул конный отряд Флориана, охотившийся как раз за убийцами Корибута. В ожидании кровавой рубки разбойники притаились в избах с луками и саблями наготове.

Но на сей раз им не пришлось проливать кровь. Памятуя о том, что к горлу их жен и детей приставлены ножи, глава медобров и оба его сына поспешили уверить шляхтича, что душегубы в деревне не объявлялись.

Будь у Флориана чуть больше времени, он бы и сам догадался, что к бортникам затесались чужаки. Для этого достаточно было заглянуть в один из сараев и увидеть там рослых, откормленных жеребцов, коим неоткуда было взяться у бедняков, промышлявших грибами, ягодами, да медом.

Но времени у Флориана не было. Он спешил прочесать всю округу, посему, не останавливаясь в деревне бортников, повернул с отрядом на север, где среди лесов прятались поселения добытчиков болотной руды и углежогов.

Разбойничье воинство получило передышку, но предводитель ватаги знал, что долгой она не будет. Рано или поздно, выкормыш Воеводы вернется за ним, сюда, и тогда уже ничто не спасет его голову.

Лишь одно могло уберечь боярина от плахи.

Волкичу нужно было как можно скорее бежать в Померанию, а там сесть на один из кораблей Ордена, отплывающий в Кенигсберг. Замысел был верным, но его осуществлению мешали два обстоятельства.

Во-первых, он был слаб после ранения и с трудом держался в седле. Во-вторых, у него не было пропуска на корабль, а получить такой пропуск Волкич мог лишь из рук фон Велля.

Произойдет ли это, можно было только гадать. После кровавой ночи, так неприятно закончившейся для боярина, он больше не встречался со своим покровителем.

Уезжая с заставы, тевтонец пообещал, что сам его найдет, но где и когда, сказать не удосужился. Он уже наверняка знает о постигшей боярина неудаче и о том, что ему пришлось бежать в леса.

Однако, нынешнее местопребывание Волкича ему неизвестно, а сообщить фон Веллю о том, где он скрывается, беглец тоже не мог.

Впрочем, даже сумей он подать тевтонцу весть, тот едва ли стал бы разыскивать его. После всего, что случилось, он будет держаться подальше от сих мест, чтобы не навлечь на себя подозрения Воеводы.

Волкич вспомнил наставления, кои тевтонец давал ему, готовя к роли Крушевича. В случае разоблачения, боярину следовало бежать к морю и там, в условленном месте, ждать встречи с ним.

Волкич так и хотел поступить, но попробуй доберись до заветного берега, когда тебя обложили со всех сторон, словно зверя, а по пятам идет свора польских псов, жаждущих твоей крови!

Не вызывали у Волкича радости и думы о встрече с фон Веллем. Тевтонец явно не погладит его по головке за то, что он упустил княжну и московита. Он мстителен и не терпит, когда нарушают его приказы.

«Да и зачем я ему теперь нужен? — сверлила мозг боярина неотвязная мысль. — Свое дело я уже сделал, теперь он захочет убрать меня как свидетеля грязных дел Ордена!»

Ярость душила Волкича, и он ненавидел весь свет, такой чужой и враждебный ему. Но если других ярость отупляет, делая их игрушками в руках судьбы, то Волкичу она, напротив, придавала расчетливость и хладнокровие.

Он знал, что никому больше не нужен, и рассчитывал лишь на изворотливость своего ума.

Если тевтонец при встрече не захочет дать ему пропуск на корабль, он заберет его силой. Наверное, это будет какая-нибудь безделушка, знакомая шкиперу.

Отнять ее у фон Велля будет не так уж трудно. Чтобы не привлекать к себе внимание польской стражи, он ездит с небольшой свитой. Если напасть внезапно, людям Волкича не составит больших усилий перебить ее.

Ах, как хотелось боярину отплатить Командору за свое вынужденное пресмыкательство перед Орденом, за годы, когда он, презрев фамильную гордость, изображал раболепного холопа.

Сердце рвалось из груди при мысли о том, что он срубит с плеч горделивую тевтонскую голову, и зашвырнет ее в пучину моря. Сия мысль будоражила его ум и пьянила, как запах свежепролитой крови.

Но Волкич умел быть, осторожным. Как ни хотелось ему поквитаться с рыцарем, он знал, что поднимет на него руку лишь в крайнем случае, если тот не даст ему пропуск, или сам захочет его убить.

Если же все пройдет гладко и тевтонец будет милостив к нему, он с благодарностью примет этот чертов пропуск и отпустит фон Велля с миром. Затем со своим отрядом сядет на корабль и выйдет в открытое море. Но в Кенигсберг он не вернется. Хватит служить немцам и бегать у Ордена на поводке!

За время своих разбойных скитаний Волкич успел скопить небольшой бочонок с драгоценностями, который обеспечит ему сытую, вольную жизнь на неподвластных Ордену землях.

Посему его люди перебьют в море охрану корабля, приставят к горлу мореходов ножи и потребуют отвести судно в какой-нибудь тихий шведский фьорд или отдаленную бухту на побережье Норвегии. Подойдя к берегу, они перережут команду, а корабль пустят ко дну, чтобы замести следы.

Впрочем, можно и не захватывать Орденскую посудину, а сесть на какую-нибудь шведскую или датскую шхуну, каких немало пристает к польским берегам.

Так было даже проще. Не нужно встречаться с тевтонцем и добывать у него пропуск. За какую-нибудь безделушку из заветного бочонка скандинавские мореходы и так переправят боярина с его слугами в укромное место.

Нет необходимости захватывать корабль, рискуя собственной жизнью. Напротив, в море люди Волкича будут вести себя как добрые гости шкипера, и лишь когда на горизонте забрезжит земля, они достанут ножи…

Этот план побега нравился Волкичу больше предыдущего, но и у него был существенный недостаток. Возле свейских и данмаркских кораблей всегда крутилась польская стража, зорко следившая за каждым, кто поднимался на борт судна или сходил на берег.

В любой миг стражники могут ворваться на корабль и учинить досмотр, сорвав почти осуществленный замысел боярина покинуть страну.

Другое дело — орденские корабли. Орден был вассалом Польской Короны, и его суда не подлежали досмотру, посему шанс попасть незамеченным на борт немецкого судна у Волкича и его головорезов был значительно выше.

Взвесив все «за» и «против», Волкич все же согласился на встречу с фон Веллем. Да, тевтонец хитер и коварен, и никто не знает, как он поступит со своим подопечным. Единственное, в чем Волкич был уверен, это в том, что фон Велль не отдаст его польской страже. Во всяком случае, живым…

…Скорее всего, Командор не станет препятствовать его выходу в море и без проволочек выдаст пропуск на корабль.

Только боярин не знал, что именно будет значить для шкипера судна врученная фон Веллем вещица: приказ доставить его в Кенигсберг или отправить на дно морское…

Нельзя сказать, чтобы эта опасность слишком пугала беглеца, множество раз смотревшего в глаза смерти. Стычка в море с командой корабля по-любому казалась ему неизбежной. Главное — не дать врагу застать себя врасплох и первыми обнажить мечи. А застать Волкича врасплох было делом не из легких…

…Куда больше тревожило боярина иное. Ему не давал покоя бочонок с золотом, зарытый им в укромном месте. Пока никто из подчиненных Волкича не знал о его существовании, но мысль о том, что этой тайной придется делиться с ватагой, терзала мозг татя, лишая его сна и покоя.

Едва ли вчерашние висельники захотят идти с ним дальше, узнав о столь верной, и близкой добыче. Они наверняка решат убить своего предводителя, поделить золото и разбежаться.

Это обстоятельство ставило боярина в тупик, разрушало его хитроумный и по-своему стройный замысел побега.

«Должен же быть какой-то выход, — как заклинание повторял он в горячечном бреду, — неужто, в благодарность за все зло, что я совершил, Сатана не поможет мне выбраться из сей передряги?!»

Свершивший кучу смертных грехов, он давно уже отрекся от Бога и не просил его о помощи. В его темной душе жила лишь надежда на ту силу, коей он так верно служил, творя одно злодейство за другим.

«Не может быть, чтобы Ад оставил меня без помощи! — распалял он мозг чудовищной, пугающей его самого мыслью. — Я еще могу быть ему полезен: лить кровь, сеять страдания!

Дьявол не может отказать в поддержке тому, кто, как и он, был низвергнут с сияющих вершин в кромешную тьму ненависти и презрения…

…Дай же мне силы, враг рода людского, помоги уйти от плахи, и я принесу тебе такую жертву, что мир содрогнется от ужаса!»

В его сознании, пылающем безумием и в то же время хладнокровном, зрела мысль о том, как умилостивить дьявола и вернуть его благосклонность. На время пребывания в деревне он запретил своим людям грабить бортников и насиловать их жен, но уже знал, чем его воинство отметит свой исход.

В памяти всплывали картины набега на имение Колычевых: истошные женские крики и обагренные кровью стены, жаркое, трескучее пламя над теремом, рвущееся в жутком танце к зимнему небу…

…Воспоминания об огне пугали и странно завораживали беглого душегуба, истребившего той страшной ночью в себе остатки человечности.

Ему вновь хотелось выпустить из души пламя, от которого запылало имение Колычевых, вновь ощутить власть над чужим духом и плотью, упиться людским ужасом и болью.

Словно в наваждении, вновь и вновь обращался он к Сатане за помощью, обещая в обмен на его покровительство залить мир кровью.

И все же он не смог сдержать изумления, когда на третий день его пребывания в деревне дверь в курную избу отворилась, и на пороге возник извечный враг Божий.

У Дьявола было лицо фон Велля, его взгляд, его голос. За его спиной растерянно топтались жолнежи Волкича, утратив в присутствии адского гостя всю свою свирепость.

— Как ты меня нашел? — просипел он внезапно пересохшей гортанью. — Ни одна живая душа не знает, где я скрываюсь…

— Так уж ни одна! — холодно усмехнулся бес. — По мне, не было ничего легче, чем догадаться о месте твоего пребывания. Эта деревня более других удалена от Самбора, затеряна среди лесов и болот. Можно ли в сих краях найти пристанище лучше? Едва ли сюда нагрянет польская стража!

— А вот здесь ты ошибся! — радостно оскалился Волкич. — Стражники тут уже побывали!

— Знаю, — презрительно поморщился Дьявол, — я видел их в трех верстах отсюда. Они направлялись в деревню углежогов. Могу сказать лишь одно: польская беспечность может сравниться лишь с польской надменностью.

Эти болваны в сверкающих латах ездят вдоль дорог, и если поблизости оказывается селение, отряжают туда пару-тройку солдат. Те спрашивают у старосты, нет ли в деревне чужаков, и, получив отрицательный ответ, убираются восвояси.

О том, чтобы усомниться в правдивости старосты и обшарить деревню, не может быть и речи. Они слишком уверены, что страх перед ними помешает мужикам солгать. А страх как раз заставляет их врать, и весьма убедительно.

Страх за жизнь родни, взятой в заложники твоими подручными. Ты ведь взял в заложники их жен и детей, Волкич? Посему я даже не сомневался в том, что польские лентяи не потревожат твоего логова!..

— Все-то ты знаешь… Дьявол! — прохрипел, подрагивая от ненависти, Волкич.

— В иные времена я бы загнал тебе эти слова кинжалом обратно в глотку, — мечтательно улыбнулся бес с личиной фон Велля, — но сейчас ты мне нужен живым, и посему я прощаю тебя.

— И ту мою оплошность на заставе тоже прощаешь? — усомнился в искренности Дьявола боярин.

— Пути Господни неисповедимы. Бегство московита и княжны мне даже на руку. То, что провожатый Корибута остался в живых, лишь уверило Воеводу в причастности Москвы к гибели Князя, — фон Велль, казалось, излучал благодушие. — Знаешь, Волкич, а ведь Воевода и тебя считает лазутчиком Москвы!

Боярин лишь презрительно фыркнул в ответ.

— С ним, как и с тобой, приятно иметь дело, — продолжал бес-крестоносец, — достаточно заронить в его душу подозрение, а уж он, со своей богатой фантазией и ненавистью к Москве, сам домыслит то, что нам нужно…

Одним словом, я доволен тобой. Каким бы образом ни закончилась моя затея, она явно не упрочит мир между Московией и Королевством. Нам лишь останется подбрасывать дрова в костер их взаимной ненависти.

Считай, что побег твоих пленников меня даже обрадовал!

— Ты снял гору с моей души, господин! — как ни противно было Волкичу подобное обращение к тевтонцу, он никак не мог от него отвыкнуть. — Но я надеюсь, ты прибыл сюда не только для того, чтобы поделиться своей радостью?

— Угадал, боярин, у меня для тебя есть еще кое-что. Вели своим людям выйти за дверь, ибо то, что я скажу сейчас, не предназначено для их ушей.

Привстав с укрытого шкурами ложа, Волкич дал знак своим подручным удалиться.

— Я весь внимание, господин, — вкрадчиво произнес тать, когда они остались наедине.

— Планы изменились. Ты не поедешь в Кенигсберг.

— Вот как? — в душу Волкича закралось подозрение в том, что тевтонец готовит ему западню. — Если не в Кенигсберг, то куда же тогда? Ты же знаешь, здесь мне оставаться нельзя…

— Отправишься в Ливонию. Там ты будешь не в меньшей безопасности, чем под защитой Кенигсбергских стен. Ландмайстер Плеттенберг уже знает о твоем скором приезде, так что, на границе тебя встретят.

— Но почему в Ливонию? — Волкич никак не мог расстаться с мыслью о побеге на орденском корабле.

— Ты хочешь знать планы Великого Магистра? — насмешливо поднял бровь фон Велль. — Не слишком ли много на себя берешь, боярин?

— Должен же я знать, какую участь ты мне уготовил, — мягко произнес Волкич, пытаясь усыпить подозрительность крестоносца, — так мне будет легче подготовиться к исполнению твоего замысла…

…- Или, вернее, сбежать, не исполнив его, — с холодной улыбкой закончил за него фон Велль, — ты ведь об этом помышляешь?

— По правде сказать, я давно уже уплатил Ордену все свои долги, — Волкичу едва хватило сил, чтобы сдержать свой гнев, — а последняя моя услуга ему и вовсе бесценна!

— Уплатил ты долги или нет, решать будет Капитул! — прервал его фон Велль. — Но поскольку ты, и впрямь, не нужен Ордену, то мог бы получить от него свободу. Однако подумай, сможешь ли ты по уму распорядиться ею?

Предположим, ты скроешься где-нибудь в Моравии — в землях чехов и словаков. Какое будущее тебя там ждет? Ни собственных владений, ни громкого имени.

Не могу поверить, что тебя, с твоей гордыней, устроит такое бытие. Жить ты привык на широкую ногу. Если у тебя и есть золото, ты его быстро промотаешь. Что будешь делать дальше?

Поступишь на службу к одному из тамошних Владык? Но им хватает и своих вассалов, да и земли у них поменьше, чем у Московского Князя, — всех не наделить. Вновь займешься разбоем, чтобы вскоре кончить жизнь на плахе?

— Может быть, так, а может, и нет! — вышел из себя Волкич, — тебе-то какое дело, ты что, можешь мне предложить что-нибудь лучшее?!

— А как ты сам смекаешь? — тевтонца, казалось, забавляла ярость душегуба. — Если бы мне не было тебе чего предложить, стал бы я затевать сей разговор?

Боярин в ответ лишь стиснул зубы.

— Наступает время больших перемен, — продолжал между тем Командор, — и от всех нас зависит, какое грядущее принесут они нам.

— «Нам» — это кому? — хмуро переспросил, Волкич, — о ком ты говоришь, господин?

— Тебе, мне, всему христианскому миру. Но тебя, как я понимаю, заботит лишь собственная судьба? О ней мы и поговорим.

Вскоре начнется война на северных рубежах Московии. К сожалению, начнем ее не мы. Орден нынче недостаточно силен, чтобы вступать в борьбу с Московским Княжеством.

Да и вассальная зависимость от Польши лишает нас свободы действий. Но есть держава, способная уже сегодня отнять у Москвы ее северные земли.

— Швеция, — догадался Волкич.

— Она, ты не ошибся. И если Орден не окажет ей помощи в войне с московитами, то он останется ни с чем, если же поможет — обретет верного союзника, а может быть, и новые земли.

Шведы — сильные завоеватели, но долго удерживать в руках покоренные племена они не смогут. На это способен лишь немецкий характер. Посему они сами обратятся к нам с просьбой о помощи.

А когда мы настроим на завоеванных землях крепостей и введем в них свои гарнизоны, нас уже никто не сможет выгнать оттуда!

— И Польский Король позволит вам сражаться — на стороне Швеции? — недоверчиво усмехну лся Волкич.

— Когда шведы ударят, ему уже будет не до нас. Русь — лишь первая мишень для шведского копья, другой удар нацелен в Польшу. Большая часть польских войск скована на юге войной с Султаном, а воевать сразу с двумя противниками Королевству не под силу.

Только сперва было бы неплохо, чтобы Уния повоевала и с Москвой. Пусть поляки и московиты обескровят друг друга, а там наступит черед шведского оружия. Что скажешь, боярин?

— Умно придумано! — нехотя согласился Волкич. — Только вот чем я смогу быть полезен Шведской Короне в грядущей войне?

— Для начала ты станешь военным советником у шведских ярлов. Тебе ведь хорошо известны нравы Руси, русский способ ведения войны. Посему ты незаменим для шведов. Они так хотели заполучить тебя, что заплатили Ордену за твои услуги сто золотых крон!

— Выходит, ты продал меня шведам, как продают на ярмарке коня или быка! — криво усмехнулся Волкич.

— Именно так, — не моргнув глазом, ответил тевтонец, — а разве ты сам не продавался сильным мира сего? Шведский король, по крайней мере, щедр и достойно вознаградит тебя за услуги.

Да и подумай, какое грядущее открывается пред тобой! На завоеванных землях Шведской Короне понадобится сильный наместник, способный укротить местных варваров. Ты для сего хорошо подходишь.

Руссы неохотно подчиняются чужеземной власти и поднимают против нее бунты, но покорно сносят гнет одноплеменных тиранов.

Тебя же с ними связывают общий язык и вера. Едва ли кто-нибудь из твоих подданных узнает о том, что ты перешел в Католичество, а мы не станем открывать им правду. Пусть все видят в тебе православного Государя, с помощью шведов отвоевавшего у Москвы часть ее земель.

Думаю, со временем Король пожалует тебе и княжеский титул. Ты не только вернешь себе утраченное добро, но и сравняешься в правах с князьями Европы! Разве предложенное дело не стоит того, чтобы за него взяться?

— А какая в том выгода Ордену?

— У нас появится свой человек на завоеванных шведами землях. Ты будешь вести удобную для нас политику и способствовать немецкой торговле в приморских городах своих владений. Позднее поможешь нам закрепиться на русском побережье Северного Моря и выстроить там, Орденские замки.

Со временем эта земля станет нашей, и твоя задача — подготовить ее к сему.

Но чтобы все свершилось, как задумано, тебе нужно благополучно добраться до Ливонии и сесть на шведский корабль. Самборский Воевода решил, что ты станешь пробираться в Московию, и выслал конные разъезды в сторону восточной границы. Тебе это на руку.

Пока поляки суетятся на восточных рубежах, ты сможешь тихо дойти до Ливонии. Но с большим отрядом тебе будет трудно остаться незамеченным. Да и свидетели всего, что здесь было, не нужны ни мне, ни тебе…

— Что же прикажешь с ними делать? В одиночку мне их не перебить! — хищно осклабился Волкич.

— И не нужно! — по холеному лицу тевтонца пробежала брезгливая ухмылка. — Я привез с собой бочонок прекрасного рейнского вина.

Достаточно глотка, чтобы самый дюжий мужик отправился на тот свет: к вину примешан крепкий италийский яд. Действует он не сразу, так что, самые недоверчивые из твоих людей убедятся в безопасности зелья, глядя на своих упившихся и невредимых товарищей.

А когда поймут, что их отравили, будет уже поздно. Такой яд долго расходится в крови, но когда начнет действовать, спасения от него нет!

— Одного бы я, пожалуй, оставил в живых, — на миг в шершавой душе Волкича шевельнулось нечто похожее на совесть, — Ворону, того смуглого бородоча, что встретил тебя у дверей. Он спас мне жизнь там, на заставе…

— А ты можешь обещать, что сия «ворона» не попадется в руки жолнежам и не раскаркается на дыбе о наших делах? — хмуро усмехнулся фон Велль. — Нет уж, боярин. Твой подручный видел меня в лицо — уже этим он обрек себя на смерть.

— Как скажешь, господин, — процедил сквозь зубы Волкич, — век не забуду твоей доброты!

— Мы тоже тебя не забудем, Волкич, — в тон ему ответил фон Велль, — верь мне, у Ордена длинная память…

Когда-нибудь мы встретимся с тобой, как добрые друзья. Ты будешь великим владыкой, а я — твоим верным советником, защитником твоей державы. Помни о том, что уже дал тебе Орден, но не забывай и о том, что он может дать тебе в грядущем!

Фон Велль накинул на голову капюшон и вышел вон из избы. В холодном зимнем небе зажглись первые звезды.

Глава 21

Над Самбором бушевала метель. С пронзительным воем неистовый зимний вихрь обрушивался на стены замка, тщетно пытаясь сорвать с башен черепичные крыши. Тонко и зло завывая в бойницах, гасил факелы и светильники на замковых галереях.

Всю ночь гулял он и в стенах старой башни, ставшей местом заточения Газды и Бутурлина. Наполненная древесным углем жаровня не справлялась с морозом, рвавшимся в незастекленные бойницы, и почти не давала тепла. Скоро должен был закончиться и сам уголь, ссыпанный под стеной стражниками Воеводы.

Но Дмитрий, казалось, не замечал колючего холода, проникавшего под зипун. Мысли его были сейчас далеко. Он думал об Эвелине и ее словах, сказанных во время последней встречи с боярином. Мысленно повторял их, как заклинание, веря и не веря своему нежданному счастью.

Ему стало ясно, почему княжна так настойчиво донимала его в пути насмешками и придирками! Она пыталась привлечь к себе внимание, а он, бесчувственный чурбан, видел в том лишь капризы чванной, избалованной девчонки! Как же глуп он был все это время!

Быть может, любовь Эвы вспыхнула позже, в схроне, где они прятались от погони и вьюги? Какая разница! Главное, теперь он знал, что любим, и не пытался подавлять в себе чувство, заставлявшее учащенно биться его сердце всякий раз, когда княжна оказывалась рядом.

Но с радостью пришла и новая боль. Дмитрий знал, какая пропасть разделяет бедного московского боярина и княжескую дочь, наследницу одного из знатнейших родов Великой Литвы.

Мысли о тех препятствиях, что возвела меж ними судьба, сменялись раздумьями о невеселом положении, в коем Бутурлин оказался из-за подозрительности Воеводы.

Всеми силами своей крепкой натуры он хотел доказать Каштеляну и Королю непричастность Москвы к убийству Корибута, но не знал, как это сделать.

Единственным человеком, чьи слова сейчас имели бы вес, был чудом выживший душегуб Волкич, вероятно, притаившийся где-то в глухой чащобе.

Впрочем, тать мог и не прятаться в лесу. Быть может, он давно выбрался тайными тропами за пределы Литвы и теперь в безопасности радуется тому, как лихо обвел вокруг пальца всех своих преследователей?..

…Еще хуже было сознавать, что где-то поблизости рыщет другой хищник, в сером плаще, коварный и неуловимый.

Что, если ему мало смерти королевского посланника, и сейчас он готовит новый удар, призванный разрушить мир между Унией и Москвой? А он, Бутурлин, не может ни помешать его намерениям, ни предупредить об опасности своего Государя!..

— Видишь, как все обернулось, — донесся до него сквозь пелену отчужденности слегка насмешливый голос Газды, — ты, видать, и помыслить боялся о том, что тебя так любят!

— Только вот что мне делать с сей любовью? — грустно усмехнулся Бутурлин. — Она — католичка, дочь магната, ее родня — королевские кумовья. А у меня нет иного богатства, кроме доброго имени, коня и сабли. Впрочем, коня я потерял, а саблю у меня отнял Воевода!

— Доброе имя — тоже немало, — возразил Газда, подбросив остатки угля в жаровню, — многие и этим похвалиться не могут, а цену себе набивают!

Будь ты холопом, тебе бы и впрямь ничего не светило, а раз уж ты боярин, то как знать…

…Я когда Европу ихнюю проезжал, немало историй слыхивал, как бедные рыцари за доблесть получали титулы от королей и на богатых наследницах женились! Может, и тебе повезет. Кое в чем уже повезло. Такая девица тебя полюбила! И видом хороша, и душа у нее живая, не черная.

Даром, что княжеского рода, а за меня, схизматика да разбойника, перед Воеводой вступилась. Так-то, брат!

В придачу ко всему, голова у нее хорошо варит: вспомни, как лихо она задумала наш побег! Ей-богу, напрасно ты отказал девчонке; будь ты менее благороден, мы бы уже в схроне грелись и зелено вино попивали!

— Где бы ты взял зелено вино? — улыбнулся Дмитрий, видя, что Газда откровенно дурачится.

— Как откуда? — поддельно удивился казак. — У Воеводы бы потребовал в уплату за то, что морил нас здесь трое суток! Знаешь, какие бы он сделал глаза, когда я бы у него мех с лучшим в Самборе вином запросил?!

— Боюсь, его бы хватил кондратий! — неожиданно для себя самого развеселился Бутурлин. — Ты бы, верно, потребовал, чтобы Воевода его тебе своими руками подал?

— А то как же! — расхохотался Газда. — Я на меньшее не согласен!

Они долго и дружно смеялись, как могут смеяться люди, знающие цену жизни и смерти, испытавшие боль потерь и научившиеся ценить каждое мгновение, отпущенное им судьбой.

Польские стражники за дверью недовольно ворчали, тщетно пытаясь понять причину столь неожиданного веселья. Но обращаться за объяснениями к узникам не спешили: те могли потребовать угля для жаровни или, чего доброго, провизии, обещанной Воеводой и уже наполовину истребленной самими не слишком добросовестными жолнежами.

Им было проще не замечать доносящегося из башни хохота, подъедая в теплой караулке предназначенное для узников жаркое.

— Знаешь, а ведь княжна права! — произнес, наконец, перестав смеяться, Газда. — Сидя здесь, нам не свершить ничего путного. Не знаю, что ты себе надумал, а я решил бежать отсюда, не дожидаясь панской милости!

— И как ты собираешься выбираться из сего склепа? Сам ведь говорил, что улизнуть отселе невозможно…

…- Если только кто-нибудь не спустит сверху веревку, — заговорщически подмигнул казак московиту. — Ты, брат москаль, похоже, забыл о моих побратимах. А они обо мне не забыли. Погляди-ка вверх!

Бутурлин поднял глаза и увидел растрепанный конец веревки, свисающий откуда-то сверху. Там, на перекрестии толстых балок, поддерживающих крышу, копошились две почти неразличимые в темноте фигурки Тура и Чуприны.

Это могло показаться чудом, но побратимы Газды умудрились отыскать своего товарища, взобраться по отвесной башенной стене и никем не замеченными проникнуть в охраняемую темницу.

— Ну что, брат москаль, унесем отсюда ноги, покуда ляхи доедают наш ужин? — хитро усмехнулся, поймав качающийся канат, Газда. — Хватайся первым за веревку!

— Нет, брат, полезай один! — покачал головой Бутурлин. — Ты и так уже достаточно пострадал из-за меня. Я же останусь здесь.

— Эй, москаль, не дури! — вышел из себя Газда. — Ты что, хочешь, чтобы я бросил тебя на растерзание ляхам?

— Если я убегу вместе с тобой, Воевода уверится в том, что я — московский лазутчик и убийца Корибута, по-воровски сбежавший, не дождавшись королевского решения. Тот, кто считает себя правым, не бежит от суда!

— Да что за блажь на тебя нашла?! — не на шутку рассердился казак. — Воевода потащит тебя на дыбу уже за то, что ты дал мне уйти! И скажет при этом, что ты отправил Московскому Князю гонца с донесением, а сам остался здесь, чтобы и дальше отводить подозрения от Москвы!

Впервые за время их споров Дмитрий не нашел слов для возражений. Да, Газда был прав, именно так бы и рассудил Воевода.

— И ведь возразить старому ляху будет нечего! — продолжал наступать казак. — Единственный способ уверить его в непричастности Москвы к смерти Князя — это изловить и привести в Самбор живого Волка!

И сделать это до того, как он и его хозяин в сером плаще не свершили нового зла на кордоне между Московией и Литвой! Только вот как ты поймаешь татя, сидя под замком, в темнице?

Бутурлин промолчал, поскольку Газда и здесь был прав.

— Слушай, боярин, — горячо зашептал казак, склоняясь к самому уху московита, — останешься сидеть здесь — только лишний грех на мою душу положишь, а убежишь со мной — помогу тебе изловить Волка!

На замковой стене едва слышно перекликались часовые. Скоро начнется смена караула, и тогда новые стражи, принявшие пост у входа в темницу, непременно наведаются к узникам. Ждать, и впрямь, было нечего. Не тратя время на раздумья, Дмитрий ухватился за веревку.

Глава 22

Эвелина бежала по заснеженному лесу сквозь кромешный мрак и вой взбесившейся метели. Ужас гнал ее прочь от страшного места, где нашли смерть самые близкие ей люди — отец и Магда.

Их растерзало мерзкое чудище с когтистыми птичьими лапами, драконьим хвостом и оскаленной волчьей пастью, с пылающими, точно угли, глазами.

Крови убитых чудищу оказалось мало, и оно бросилось в погоню за княжной сквозь чащу и бурелом. Девушка уже чуяла за спиной смрадное дыхание хищника, слышала скрежет мерзкой чешуи о стволы деревьев.

Она бежала, не разбирая дороги, то увязая в глубоком снегу, то проваливаясь в темные ямы и овраги. Колючие сучья обдирали ей в кровь лицо, словно чьи-то злые руки цеплялись за волосы и одежду. Снег казался липким, как трясина, сердце от ужаса и быстрого бега рвалось из груди.

Но все ее усилия были тщетны — зверь шел по пятам, ни на шаг не отставая. Он настиг Эвелину на краю оврага, слишком широкого, чтобы его можно было одолеть прыжком, слишком глубокого, чтобы остаться в живых, спрыгнув вниз.

Она остановилась у кромки обрыва, едва не сорвавшись в пропасть. Остановился и зверь, видя, что добыче некуда бежать. Глаза его налились рубиновым огнем, из пасти донеслось рычание, похожее на злорадный смех.

Когтистые лапы рыли снег в предвкушении пира, длинный хвост, усаженный, словно крепостная стена, зубцами, раскачивался из стороны в сторону, круша позади зверя кустарник.

Ужас ледяным обручем сдавил сердце девушки, она замерла в ожидании смерти.

Дмитрий возник перед ней, точно из-под земли, заступив чудищу дорогу. В руках он сжимал охотничью рогатину, обращенную к зверю широким треугольным рожном.

Но зверь не привык отступать перед острой сталью. Злобно рыча, он сжался в тугой ком, ощетиненный гребнями и аспидно-черной чешуей.

Разверзлась хищная пасть, полная зубов-кинжалов, пронзительный, леденящий душу вопль взвился над лесом.

Такой жуткий, что даже вьюга стихла, ужаснувшись его звучания, и в разрывы облаков выглянули звезды, холодные и колкие, как острия гвоздей.

В тот же миг тело хищника распрямилось гигантской пружиной, и он метнулся к застывшим на краю обрыва фигуркам.

Дмитрий не отступил ни на шаг, принимая на рогатину тяжкое тело зверя. С хрустом проламывая чешую, рожон вошел в плоть хищника, лязгнувшего зубами у самой его шеи. Не давая зверю опомниться, Бутурлин поднял его над собой и вместе с рогатиной швырнул в пропасть.

Тварь дико взвыла, ударившись об острые камни на дне ущелья, забилась в судорогах и вдруг вспыхнула, словно объятая Греческим Огнем.

Но свое черное дело она все же сделала. Застонав, Дмитрий опустился на снег, и Эвелина с ужасом увидела на его груди глубокие рваные борозды, оставленные когтями хищника.

Склонившись над возлюбленным, она сняла кушак, чтобы перевязать его раны, но тут на нее сзади упала черная тень. Обернувшись, княжна увидела Самборского Воеводу, перебрасывающего с руки на руку тяжелый боевой топор.

— Что, московит, пришло время умирать? — хитро подмигивая, обратился он к истекающему кровью Бутурлину. — Чай, больновато тебе нынче? Ничего! Я, по старой дружбе, одним махом избавлю тебя от страданий!

— Опомнитесь, дядя! — взмолилась Эвелина, с замиранием сердца глядя, как левая щека Кшиштофа покрывается уродливыми наплывами ожога, а затем шерстью и аспидной чешуей, — он же спас мне жизнь!

— Вот и ладно! — прорычала тварь, еще мгновение назад бывшая Воеводой. — Спас — значит, так тому и быть! Дальше поедем без него!..

Оборотень взметнул к небу секиру, гибельным полумесяцем сверкнувшую в свете звезд. Эвелина закричала от ужаса и… проснулась. Похоже, ее разбудил собственный крик. На дворе давно уже рассвело, и в мозаичные окна горницы, выходившие на внутренний двор замка, лился солнечный свет.

Внимание княжны привлек шум, доносящийся со двора. Лошадиное ржание, лязг доспехов и громкие крики Воеводы, распекавшего за что-то жолнежей, говорили о том, что в замке произошли события, ставшие неприятной неожиданностью для Самборского Владыки и его подчиненных. Почему-то Эвелине пришло на ум, что эти события связаны с Бутурлиным.

Кликнув горничную, она велела подать ей платье и, наскоро одевшись, поспешила во двор. Но, не успев пройти и десяти шагов по опоясывавшей двор галерее, она нос к носу столкнулась с Воеводой. Тот пребывал в самом мрачном расположении духа.

— А, юная мечтательница! — с ходу приветствовал ее Кшиштоф. — Крепко же ты спала, раз пропустила все интересное!

— Что-то стряслось, дядя? — робко поинтересовалась Эвелина, внутренне готовясь к худшему.

— Стряслось? — с хмурой усмешкой переспросил ее Воевода. — Воистину так, моя девочка! Сбежал из-под стражи твой благородный паладин, выскользнул, как ночной вор, вместе со своим нечестивым холопом!

— Как сбежал?.. — не поверила услышанному Эвелина.

— По веревке! — презрительно фыркнул старый рыцарь. — Похоже, у него были сообщники. Подошли ночью в метель к стене, взобрались на нее как-то…

…Ума не приложу, как на нее можно влезть, когда там нет ни одной выбоины, ни одного уступа! Однако же, залезли, спустили тем двоим, веревку…

… А поутру хватилась стража — ан нет молодцов!

Отрядил я за ними в погоню Флориана с полусотней конников, думал, догонят, да где там!.. Замела метель все следы. Ясно, что в лесу чертовы схизматики укрылись, но попробуй их отыщи! И как они не сбились с пути в такую вьюгу? Видно, сам Сатана пришел на помощь нечестивцам!

— Им помог Господь! — с болью вголосе возразила Эвелина. — Он всегда заступается за невинно страждущих!

— Да брось ты, княжна! — досадливо махнул рукой Воевода. — Был бы он невиновен — стал бы бежать от королевского суда? Не знаю, что за сила помогла ему из Самбора ноги унести, но теперь его ничто не спасет от расплаты. Как только поймаю мерзавца, вздерну на дыбу, как простого конокрада! А ведь я ему почти поверил!..

Лицо рыцаря побагровело от гнева, левое веко часто задергалось, словно подтверждая его решимость именно так поступить с беглым московитом. Он в ярости тряхнул головой и, резко отвернувшись от княжны, зашагал прочь.

— Пресвятая Богородица, заступись, убереги Дмитрия от гнева Воеводы! — прошептала Эвелина, глядя сквозь слезы вслед удаляющемуся каштеляну. — Не дай свершиться неправому суду! Ты ведь знаешь, что он невиновен!

Часть четвертая. ОХОТА НА ВОЛКА

Глава 23

Король Великой и Малой Польши Ян Альбрехт умел владеть собой. Ни гнев, ни бурная радость не могли исказить мучительной или радостной гримасой его узкое и бледное, как у всех Ягеллонов, лицо.

Оно хранило неподвижность даже в то время, когда гонец Самборского Воеводы излагал Государю страшную историю гибели Корибута. Лишь незаметно сошлись к переносице брови Владыки да подрагивала тонкая линия рта.

Но глаза Короля пылали, как угли в кузнечном горне, и, встречаясь с ним взглядом, гонец робко отводил свои, словно боясь быть прожженным взором грозного монарха. Лишь когда вестник закончил рассказ, Король оторвал взгляд от его лица и поднял глаза на приближенных.

— Что вы думаете обо всем этом, господа Магнаты? — обратился он к ним, жестом велев гонцу удалиться.

В королевских покоях присутствовало лишь трое доверенных лиц, с коими Ян Альбрехт мог без утайки говорить о секретных делах своего государства.

Старшим из них был Лев Сапега, грузный седоусый старец, глядя на чье изрезанное морщинами и рубцами лицо, с трудом верилось, что когда-то он был первым красавцем королевства.

Но годы, отнявшие у старого воителя красоту, дали ему взамен мудрость, на которую Король всегда мог положиться в решении вопросов мира и войны.

Бывший королевский посланник, он знал все о делах сопредельных держав и легко распутывал клубки политических интриг. Когда-то пан Лев наставлял Короля в вопросах дипломатии, и хотя ученик давно овладел сей наукой, он до сих пор обращался к учителю за советом, когда того требовали обстоятельства.

Вторым из присутствующих на совете был Януш Радзивилл, осанистый литвин, чье тонкое лицо наполовину утопало в окладистой русой бороде.

Надменное выражение его выпуклых светлых глаз вполне соответствовало занимаемой им при дворе должности: на землях Унии сей державный муж ведал строительством крепостей и заготовкой провианта. Магнаты поговаривали меж собой, что в богатстве он превосходит самого Короля, и Радзивил не спешил опровергать подобные слухи.

У пана Яна подрастала красавица-дочь, и он, без сомнения, прочил ее в жены наследнику престола. Королевичу Казимиру шел двадцатый год, и при дворе ходили вполне обоснованные слухи о его симпатиях к златокудрой, голубоглазой Барбаре.

Наследник престола и дочь Радзивилла не были помолвлены, но все шло к этому. Истощенная войной на юге, королевская казна нуждалась в пополнении, и Ян Альбрехт надеялся поправить дела Короны за счет богатого приданого. Старый же магнат рассчитывал при помощи этого брака упрочить свое, и без того немалое, влияние при дворе.

Одно лишь смущало в подобном союзе Государя Унии: неизменное возвышение литовских магнатов, теснившихся вокруг Радзивилла. Нестойкие и своевольные, они безмерно дорожили старыми вольностями и вечно спорили за влияние при дворе со старой польской знатью.

Единственным из них, на кого Ян Альбрехт мог всецело положиться, был Корибут, посему его смерть нанесла властителю Польши удар двойной силы. С таким советником, как Жигмонт, юный королевич мог смело смотреть в грядущее, а вот что насоветует зятю властолюбивый и своекорыстный Радзивилл?

Чтобы наследник престола не стал игрушкой в руках собственной шляхты, Ян Альбрехт всемерно приучал его к делам государства. Но королевич не горел желанием постигать науку управления державой. Ему куда более по вкусу были турниры и охота.

Не стремился Казимир и к овладению полководческими навыками. Безудержно храбрый, как молодой лев, он готов был вести за собой в битву других, но корпеть над древними фолиантами по искусству тактики и стратегии ему не хватало усидчивости.

Отец пытался увлечь его политической стезей, но гордый, неуступчивый нрав Казимира был врагом дипломатии. Там, где противоречия меж державами можно было разрешать, миром он всегда ратовал за войну.

При таком упрямстве королевич был обречен на то, чтобы ссориться с соседями, наживая могущественных врагов, и Ян Альбрехт с горечью осознавал, что едва ли его сыну удастся удержать в руках то, что с таким трудом собрали воедино предки.

Но все же надежда воспитать из принца государственного мужа не покидала стареющего Короля и побуждала его давать сыну уроки политики. По воле Владыки он и сейчас присутствовал на собрании особ, коим были вверены державные дела Королевства. Судя по выражению, не сходившему с его красивого лица, Наследник томился во власти скуки.

Ему было невдомек, о чем тут можно спорить. Он был готов хоть сейчас сесть в седло и во главе конной хоругви выступить против Москвы, мстя за смерть Князя.

— Так что скажете, паны магнаты? — чуть дрогнувшим голосом повторил вопрос Ян Альбрехт. — Мне хотелось бы узнать ваше мнение по поводу гибели Корибута.

— Если тебе нужно мое мнение, отец, то вот оно! Москва жаждет войны с Унией? Она получит ее! — запальчиво воскликнул Казимир.

— Война с Москвой в разгар войны с турками? — сухо проронил Сапега. — Не слишком ли ты горяч, Королевич?

— Корибут был вернейшим из вассалов моего отца! — парировал Наследник. — Ты хочешь, чтобы я простил московитам его смерть?

— Такие вещи, и впрямь, нельзя прощать, — вставил слово Радзивилл, — однако и пан Лев прав: горячиться не следует.

Его низкий, размеренный голос и неторопливая речь слегка охладели пыл молодого принца, и он умолк, ловя слова будущего тестя.

— Видит Бог, я сам не великий почитатель Москвы. В последней из войн Московия отняла у моего рода часть исконных литовских земель, и если бы путем войны их можно было вернуть, я бы сам ратовал за такую войну. Но бывают войны, в коих нельзя ничего приобрести, а можно лишь потерять.

Нынче война с Московией нам не нужна. У Королевства много врагов на севере и западе, а с юга подступают турки. Было бы опрометчиво заводить себе врага еще и на востоке. Нет, война с Москвой не в наших интересах…

— То же самое можно сказать и о Москве, — добавил Сапега.

— Ты это о чем, пан Лев? — поднял на него глаза Ян Альбрехт.

— Я хотел сказать, Государь, что Московии война с нами нужна не больше, чем нам…

— Это отчего же? — прервал старого шляхтича нетерпеливый Казимир. — Сколько веков московиты кусали нас, точно псы, а теперь вдруг потеряли интерес к нашим землям! Особенно теперь, когда у нас столько недругов!

Поскольку на севере, западе и юге у нас враги, большую часть войска нам приходится держать там, в то время как восточные рубежи Унии остаются почти без защиты. И если московиты внезапно нанесут удар на востоке, мы не сможем достойно им противостоять!

Да для них сейчас самое удобное время выступить против нас! Это та самая стратегия, пан Лев, которой ты меня сам столько лет учил!

— Боюсь, королевич, ты невнимательно слушал мои уроки, — мягко возразил, старик. — Чтобы решиться на кого-либо напасть, нужно быть уверенным в том, что в это же время на тебя не нападут другие.

А у Великого Московского Князя такой уверенности нет. С востока ему грозят татары, с юга — турки, с севера — шведы, причем, нет никакой гарантии, что в ближайшее время они сами не двинутся на Московию войной.

Мы с Княжеством находимся в положении воинов, вынужденных биться спина к спине, отражая с обеих сторон вражий натиск. Если падет один из них, то и другому долго не продержаться. Так зачем вредить тому, кто прикрывает тебе спину?

Королевич гневно фыркнул, но не нашелся, что возразить по существу.

— Московского Князя, конечно же, нельзя назвать другом Унии, — закончил Сапега, — но он не враг самому себе. Война с нами подорвет его собственные силы и заставит оголить восточные рубежи, а на это он никогда не пойдет…

— Ты прав, — согласился с ним Ян Альбрехт, — я и сам чую, что Москве нет прока в смерти Князя Жигмонта. Но почему тогда все указывает на причастность Москвы к его гибели?

Князя убил бывший вассал Московского Владыки, другой его слуга, по словам Самборского Воеводы, задержанный в остроге, скрылся, словно вор, неведомо куда. Будь он невиновен, разве бы сбежал в леса к разбойникам, спутался с врагами нашей державы?

— В сей истории, и впрямь много дивного, — вновь вступил в разговор Радзивилл, — но, может быть, это оттого, что часть правды от нас сокрыта. Самборский Воевода — честный и храбрый рыцарь, но в державных делах он мало смыслит. К тому же, всем известна его нелюбовь к Москве.

Как я уже изрек, я сам не питаю к ней добрых чувств, но моя неприязнь не мешает мне трезво смотреть на вещи. А пан Кшиштоф, насколько я его знаю, никогда не мог переступить через свои чувства.

Не думаю, что он стал бы оговаривать московского боярина, но когда берешь в поводыри ненависть, многих важных вещей просто не замечаешь.

То, что боярин сбежал из Самбора, свидетельствует против него, как, впрочем, и его чудесное спасение из лап Волкича. Но оно не доказывает его причастность к смерти Корибута.

К тому же, Владыка Московии не настолько глуп, чтобы поручать убийство людям, идя по следу коих, можно добраться до него самого.

Если бы ему, и впрямь, понадобилось убрать Жигмонта, он бы нанял убийц, чье участие в деле не бросило бы тень на Москву. Да и Волкич — не тот человек, что станет стараться для Московского Князя. На Москве его не ждет ничего, кроме плахи…

— Выходит, Волкича нанял тот, кому выгодно, чтобы мы обвинили в смерти Корибута Москву, — подытожил Сапега, — только вот кому это больше на руку? В нашей ссоре с Москвой заинтересованы и шведы, и турки…

— Не говоря о Ливонцах и нашем добром вассале, Тевтонском Ордене, — невесело закончил за него Ян Альбрехт. — Уж кто-кто, а Великий Магистр спит и видит, как мы вступаем в войну с Москвой!

— Что бы там ни было, Жигмонта убил беглый московит! — гневно сверкнул глазами Казимир. — И в первую очередь нам нужно пройти по московскому следу!

— Ты прав, королевич, — согласился с ним Радзивилл, — только дело это темное, и Самборскому Воеводе в одиночку с ним не разобраться. Посему, Государь, нужно послать в Самбор человека, менее предвзятого к Москве, чем Кшиштоф, и пусть он разузнает все подробности сего дела. Этим человеком могу быть я или пан Лев.

— Лучше, чтобы им был ты, пан Януш, — кивнул Сапега, — а я для себя присмотрел иное дельце. Если ты мне разрешишь, Государь, я завтра же отправлюсь в Москву и сообщу Московскому Князю о скорби Польского Короля.

От твоего имени я предложу ему сообща заняться поисками убийц Корибута. Так или иначе, ему придется дать мне ответ, а я буду слушать, как и что он будет говорить…

…Московский Князь — человек неглупый, но притворщик из него никакой. И если он станет лгать, я это замечу…

— Что ж, пан Лев, ты рассудил мудро, — кивнул ему Ян Альбрехт, — но мне бы хотелось большего. Я желаю сам взглянуть в глаза Московскому Владыке. Посему я предлагаю ему встретиться со мной, и не где-нибудь, а на наших землях, в Самборе. Если совесть Князя чиста, он не сможет ответить отказом на мою просьбу.

— А если он все же не согласится приехать в Самбор? — с сомнением поднял бровь Радзивилл. — Что нам делать тогда, Государь?

— Решим по ходу дела, — завершил совет Ян Альбрехт, — пусть он даст какой-либо ответ. А там видно будет!..

Глава 24

— Лихо же мы ускользнули из лап Воеводы! — рассмеялся Газда, отхлебнув из кожаной баклажки крепкой хмельной браги. — Спасибо, побратимы, что не оставили в беде! Даст бог, и я когда-нибудь отплачу добром за вашу услугу!

— Пустое, — покачал убеленной сединами головой Тур, — какие счеты могут быть между своими! Вспомни, сколько раз сам выручал других. Что же нам оставалось делать, когда ты в беду угодил?

— А ты что не радуешься, брат москаль? — обернулся Газда к Бутурлину. — Хлебни бражки, сразу на душе полегчает!

— Не рано ли радоваться? — отстранился от протянутой фляги Дмитрий. — Мы теперь вне закона, скрываемся в лесу, яко тати, а Волкич по-прежнему на свободе, быть может, ищет новую жертву! Как только стихнет вьюга, нужно выступить на его поиски…

— Ну, и где ты его собираешься искать? — страдальчески поморщился Газда. — Лес вон какой огромный, а ты сих мест не знаешь. Да и как ты захватишь в плен Волкича, если тебе приведется с ним свидеться?

У него десять конных душегубов с луками да саблями. А у тебя ни коня, ни клинка, ни ножа засапожного! Вспомни, как минувшей ночью мы на одной лошадке добирались от Самбора до леса…

…Не ты его — он тебя в плен возьмет при встрече. Хотя, зачем ты ему нужен живой? Сложишь голову ни за что, и все тут!

— Мест здешних я, и впрямь, не знаю, — согласился с казаком Дмитрий, — но они хорошо знакомы тебе. Что до оружия, то мне хватит одной сабли или палаша, коих у вас немало припасено. Да и не один я пойду на Волка: нас тут четверо, а четверо против десяти — уже что-то!..

— Ты что, москаль, белены объелся? — фыркнул молчавший доселе Чуприна. — Мало тебе, что из темницы вызволили, собственной жизнью рискуя, так ты еще хочешь, чтобы мы за тебя головы сложили?! Каков молодец! Да я ради тебя пальцем не пошевельну!

Когда ты наверх по веревке поднимался, желание у меня было ножом тебя в шею ударить. Если бы не брат Газда, так бы и садонул!

— И получил бы от меня кулаком в зубы! — прервал его бурную речь Газда.

— Это за что же, брат? — не на шутку обиделся Чуприна. — Разве не его вина в том, что ты в темницу загремел и с жизнью чуть не расстался?

— Не его! — гневно сверкнул глазами Газда. — Уймись, Чуприна! Я сам поспешил ему на помощь, когда увидел, что в одиночку ему людей Волкича не одолеть. Ну а то, что я в плен попал, на то была божья воля.

Да москвич и в плену-то выгораживал меня, как мог, перед Воеводой, хотя его положение было не лучше моего. И когда Каштелян хотел предоставить ему горницу теплее да удобнее той, что мы в башне занимали, он сам от нее отказался, чтобы не разлучаться со мной!

— Добрый поступок! — кивнул головой старый Тур. — Ты мне все больше по сердцу, московит. Только вот война, в которую ты нас втянуть хочешь, — не наша война. И кровь свою мы не будем проливать за панов ни польских, ни московских, уж не обессудь…

…И вот еще что: сними-ка ты с нас присягу, что мы тебе принесли в прошлую нашу встречу. Мы ведь согласились присягнуть, чтобы тебе легче было провести нас через кордон. А раз это дело, тебе не под силу, то и в присяге нам проку нет!

— Вот-вот! — снова влез в разговор Чуприна. — Пользы нам с нее, как с козла молока! Так что, давай, снимай ее с нас, покуда мы сами с тебя голову не сняли!

— Что ж, вы люди вольные, и приказывать вам я не могу, — грустно усмехнулся Бутурлин, — от присяги я вас освобождаю. Об одном лишь хочу попросить: помогите мне найти Волкича, а там я уже решу, что мне делать дальше…

Уговаривая меня бежать из Самбора, ты обещал, Газда, что поможешь выследить душегуба. Я потому лишь решился на побег, что поверил тебе. Выходит, ты мне солгал, Петр?

На лицо казака набежала мрачная тень. Уговаривая Дмитрия бежать вместе с ним, он не особо задумывался о средствах. Главное было убедить приятеля в необходимости побега, а как, для него было не столь важно. Теперь ему предстояло держать ответ за свои слова, легкомысленно оброненные в Самборской темнице.

— Есть такой грех, — поднял на боярина хмурый взор Газда, — а что мне было делать? Сам знаешь, в Самборе я оставаться не мог — там меня ждала петля. Но и тебя не мог бросить. Узнав о моем побеге, старый хряк Воевода вздернул бы тебя на дыбу. Выбор у меня был невелик: отдать тебя ляхам на растерзание или обмануть. Из двух зол я выбрал меньшее зло…

— Меньшее?! — впервые за все время общения с казаком Дмитрий вышел из себя. — Да мне теперь до скончания века не оправдаться перед Воеводой! Он ведь как мыслит? Сбежал боярин из-под стражи — значит, повинен! Да если бы речь обо мне одном шла! Воевода готовит обвинение против Москвы, а отвести от нее удар может лишь признание Волкича в том, кто истинно наказал ему убить Корибута!

Ужели мыслите, что я об одном себе пекусь? Сколько веков литвины с московитами кровь друг другу пускали! Реки, наполняясь той кровью, из берегов выходили! И вот теперь, когда забрезжила надежда на крепкий мир, кто-то вновь хочет поссорить наши державы!

Ведаю, что не питаете вы любви к польской шляхте, да и московскую знать вам любить не за что. Но разве о них речь?

Война сметет тысячи христианских жизней, и большая часть погибших будет не панами и боярами, а простыми бедняками! Если вы, потерявшие на войне жен и детей, того уразуметь не сможете, то кто же тогда поймет?

Бутурлин умолк, яростно тряхнув русой головой, и в схроне воцарилась гнетущая тишина. Слышно было лишь, как потрескивают в костре сучья.

Устало склонив голову, Газда ворошил золу сломанной веткой и, казалось, чуть слышно напевал какую-то тягучую, грустную песню. Ему больно было сознавать, что, пытаясь уберечь друга от расправы, он навлек на него новые беды.

Да, теперь Дмитрию трудно будет доказать свою невиновность Воеводе. И со своим Князем ему будет нелегко говорить, если он доберется до Московии.

Едва ли Московский Владыка поверит, что Бутурлин бежал из Самбора по наущению какого-то беглого разбойника. Спасти боярина могло лишь одно — поимка убийцы Корибута, который бы выдал устроителей резни на заставе.

Газда хорошо разумел это. К тому же, московит был прав: начнись между Унией и Москвой война, сотни весей сгорят в огне пожарищ и тысячи невинных душ сложат головы во время осад, приступов и битв. Совесть Газды, всегда несговорчивая, вновь властно напомнила о себе.

— Ладно, брат москаль, — принял он, наконец, решение, — так и быть, выйду с тобой на ловлю Волка! Только обещать ничего не могу. Один бес знает, где сей зверь схоронился. Может статься, его уже след простыл…

— Может, и не простыл… — подал голос рассудительный Тур. — Пока вокруг леса рыщет Самборская стража, он будет тихо сидеть в своей берлоге. Если отыскать то место да нагрянуть нежданно, может, и удастся взять в полон зверя…

— Ты знаешь, где его искать? — с надеждой поднял на него глаза Дмитрий.

— Я — нет, — покачал седым чубом казак, — но есть люди, коим Старый Бор ведом лучше моего. Если кто и сможет выследить беглого татя, то лишь одни они. Не знаю, правда, согласятся ли сии люди тебе помочь, боярин, но попробую их уговорить. Поутру мы к ним поедем…

— Вы что же, братья, решили на поводу у москаля идти?! — взъярился вдруг Чуприна. — Или мало вам тех бед, что он уже на вас навлек?!

— На меня он пока не навлек никакой беды, — пожал плечами Тур, — да и на тебя тоже. Если затея ловить Волка тебе не по сердцу, оставайся здесь, сторожи схрон до нашего возвращения. Неволить тебя мы не будем!

— Да как же так! — вспыхнул оскорбленный в самых святых чувствах Чуприна. — Вы головой рисковать будете, а я в схроне отсиживаться?!

Да пусть меня черти железными кольями побьют и шкуру с живого снимут, если я вас наедине с сим московским змеем оставлю! Ему ведь только того и нужно, чтобы вы без присмотра остались и некому было вас от опасности уберечь! Но я, назло ему, пойду с вами, побратимы, и не дам завести вас в западню!

— Слышишь, москаль? Я буду приглядывать за тобой, и если что не так!.. — Чуприна вскочил с места и, грозно сверкая глазами, обнажил до половины свою саблю.

В иное время за такие речи Дмитрий бы посек оскорбителя в капусту, но сейчас, когда его занимали более важные вещи, чем собственная честь, пропустил слова Чуприны мимо ушей. Постояв немного с полуобнаженной саблей, Чуприна понял, что выглядит глупо, и, нехотя вогнав клинок в ножны, опустился на свое место у костра.

— Все, угомонись! — устало махнул рукой Газда. — Не сердись на него, Дмитрий. Чуприна порой такое творит, что ни в какие ворота не входит, но казак он добрый, и в бою — верный товарищ.

А что ты ему не по нраву, так на то есть причина: он всех господ не любит, откуда бы родом они ни были. До того, как в казаки податься, он был холопом у одного заможного пана. Много добра от господ повидал — места живого на спине не осталось!

Чуприна возмущенно фыркнул, но промолчал. Ему явно не хотелось вспоминать былое.

— Ладно, брат москаль, нам еще перед завтрашними трудами отоспаться нужно, — зевнул Газда, слегка успокоивший совесть обещанием помочь Бутурлину с поимкой беглого душегуба, — прикорни чуток, пока я за костром пригляжу, а после ты сменишь меня!

Дмитрий не стал противиться. Ему нестерпимо хотелось спать. Он завернулся в старую кошму, и, привалившись к глинистой стене, смежил веки.

Сон обрушился на него, как снежная лавина, и в этом сне он блуждал по зимнему лесу в поисках чего-то утерянного, без чего он не мыслил свою дальнейшую жизнь. Куда бы он ни шел, за ним повсюду следовал взгляд чьих-то больших глаз, полных надежды и тревоги. И лишь под утро Дмитрий понял, что это были глаза Эвелины.

Глава 25

Ярость рвалась из Флориана наружу. Еще бы! Сколько лет нежно обхаживать девушку, утешать в часы душевной скорби и боли, терпеливо ожидая, когда в ее душе проснется ответное чувство, и все лишь для того, чтобы ее любовь досталась другому!

Едва увидев Бутурлина, Флориан ощутил к нему странную неприязнь, которая усилилась еще больше, когда он понял, какими глазами смотрит на московита юная княжна.

В ее взоре было нечто большее, чем благодарность за спасение. В нем теплился огонек той страсти, которую он сам столько лет тщетно пытался разжечь в сердце Эвелины, и это вызвало в душе молодого шляхтича бурю страданий.

Все смешалось в разгоряченном мозгу Флориана: жгучая ревность к княжне и обида на то, что она предпочла другого, ненависть к Бутурлину и стремление развенчать его в глазах любимой. В глубине души ему хотелось, чтобы оправдались подозрения дяди, и Эвелина, наконец, поняла, с кем имеет дело.

Посему, когда Дмитрий сбежал из-под стражи, Флориан даже испытал некоторую радость. Теперь, после побега московита, княжне станет ясно, что Бутурлин — не тот благородный рыцарь, за которого себя выдает.

Человек, уверенный в своей невиновности, не станет бежать от суда и без страха предстанет перед самым грозным обвинителем. Лишь тот, кто знает, что на суде ему не оправдаться, будет по-разбойничьи ускользать из темницы и прятаться в лесу.

Бутурлин сбежал — значит, он враг, в том не может быть сомнений. И когда Воевода отправил племянника в погоню за беглецами, Флориан принял поручение, как дело собственной чести.

Ах, как ему хотелось гневными словами уличить соперника во лжи, вызвать на поединок и одолеть в честном бою! В том, что победа будет за ним, юный шляхтич не сомневался. Дядя не зря учил его с малолетства сабельному бою, и хотя до сих пор Флориану не приходилось обагрять клинок кровью, он был уверен, что не оплошает в поединке с Бутурлиным…

…Жаль только, что Воевода запретил убивать беглеца. Московита следовало доставить в Самбор невредимым, и юный шляхтич знал, что за нарушение приказа дядя его не пожалует.

Впрочем, это даже к лучшему. Флориан представил, как он приведет в крепость пленного соперника: на аркане, со связанными руками, жалкого и испуганного. Пусть Эвелина увидит его таким — быть может, тогда с ее глаз спадет пелена…

— Дурень! — прервал собственные раздумья Флориан, — татя еще изловить нужно, а ты даже не знаешь, где его искать!

С раннего утра во главе отряда жолнежей он объезжал окрестности Старого Бора, осматривая все берлоги и овраги, где могли бы укрыться беглецы.

Дело было не из легких: ночная вьюга постаралась на славу. Снег в некоторых местах был лошадям по брюхо, а спешенным доходил до груди, посему кони вязли в сугробах, а жолнежи, измученные непривычным трудом, громко чертыхались и в мыслях проклинали Воеводу, обрекшего их на такие муки.

Не добавлял радости Самборским воякам и мороз, в это утро особо злой и колючий. Своим ледяным дыханием он пронимал стражников до костей, невзирая на теплые кафтаны и зипуны, пробирался к телу сквозь сапоги и рукавицы. Изнуренные люди и кони нуждались в отдыхе. Флориан сам чувствовал, как от студеного ветра деревенеет лицо, становятся неподвластными коченеющие руки и ноги.

Выход был один: несолоно хлебавши покинуть негостеприимный лес и хоть на какое-то время укрыться где-то, где есть теплые стены и пылающий очаг.

Но до Самбора было далече, да и Флориану не хотелось возвращаться в крепость с пустыми руками. Ближайшим местом, где отряд мог отогреться и перекусить, была та самая застава, где нашел свою смерть Князь Корибут. Она не пустовала после бегства Волкича и его головорезов.


Предусмотрительный Воевода после похорон друга оставил там небольшой гарнизон, призванный охранять участок границы, в недалеком прошлом вверенный попечению Лже-Крушевича. Туда-то и направил свой путь отряд Флориана, измученный скитаниями по заледеневшему зимнему лесу.

«Никуда ты, московит, от меня не денешься! — успокаивал себя по дороге молодой шляхтич. — В такой мороз ты и сам из своей берлоги нос не высунешь. А я подожду, пока он утихнет, и с новыми силами выступлю на поиски. Мне-то от стужи немного беды: есть где и обогреться, и подкрепиться. А вот тебе не позавидуешь!»

Едва добравшись до заставы, Флориан и его воины поспешили в жарко натопленную трапезную, чтобы восстановить силы и угомонить разыгравшийся на морозе аппетит.

Седоусый шляхтич Прибыслав, временно поставленный Воеводой начальником заставы, без особой радости принял требование Флориана поделиться с его людьми харчами, предназначенными для собственных солдат.

Ему не улыбалось ублажать тех, кто и так получал в Самборе лучшие куски со стола Воеводы, в то время как его люди довольствовались куда более скромным провиантом. Но пререкаться с родичем Самборского Владыки начальнику заставы тоже было не с руки, и он, скрепя сердце, велел челяди принести в трапезную котел с мясной похлебкой.

Жуя душистое, разваренное мясо и подогревая пенной брагой кровь, Флориан вновь стал обдумывать план поимки злокозненного московита. Но прежней уверенности в успехе дела он уже не чувствовал.

Прочесать Старый Бор силами в полсотни конников едва ли было возможно, да и снежные заносы не пускали жолнежей вглубь леса. Оставалась, правда, надежда, что они воспрепятствуют и беглецам укрыться в чащобе, но эта надежда была достаточно слаба.

Беглый московит и его сообщники вступили в лес ночью, когда снег был еще не столь глубок, и по нему можно было передвигаться, так что, они вполне могли проникнуть в самые глухие места старого Бора.

Несостоятельной и глупой показалась Флориану мысль, что Бутурлин сейчас корчится от холода в какой-нибудь неустроенной берлоге. Наверняка те, кто вытащил его из острога, заранее обустроили в лесу теплый и уютный схрон, где сейчас, наверное, так же жарко, как в натопленных горницах Самборского замка.

Флориан в ярости скрипнул зубами. Ему было невыносимо сознавать собственное бессилие, тем более, что речь шла о поимке ненавистного московита. В голове его родилась новая мысль.

Нужно найти проводника, из местных крестьян, ведающего лесные тропы, как свои пять пальцев, снять с заставы хотя бы два десятка конников и объединенными силами попытаться изловить татей.

Горя желанием осуществить задуманное, он потребовал у начальника заставы выделить ему необходимое количество солдат и посодействовать в поисках знатока чащобы.

Но пожилой шляхтич ответил Флориану вежливым отказом. По его мнению, отправить в лес добрую половину гарнизона заставы значило оставить ее без защиты, а на это пойти он не мог.

Снежные заносы, непреодолимые для полусотни конников, будут столь же неодолимы и для семидесяти. Да и поиски проводника могут не увенчаться успехом. Изложив все эти доводы Флориану, Прибыслав осторожно поинтересовался, нет ли у него более осуществимого плана поимки беглецов?

В словах старого воина юноше почудилась насмешка, о причинах коей нетрудно было догадаться. Флориан знал, что большинство подчиненных Воеводы видят в нем неоперившегося выскочку, вознесенного на свою нынешнюю должность лишь стараниями могущественного дяди.

Учтивый тон пожилого шляхтича был данью уважения к Воеводе, но отнюдь не к самому Флориану, и юноша хорошо понимал это.

Можно было, конечно, настоять на своем, но в словах начальника заставы присутствовал здравый смысл, и спорить, с ним значило укрепить его во мнении, что Флориан — глупый, самовлюбленный упрямец.

Сказав, что он еще подумает, что можно сделать для поимки московита, Флориан покинул трапезную и вышел во двор, под порывы леденящего декабрьского ветра. Он и не думал утихать, напротив, становился все напористее и злее.

Все было против Флориана, даже погода. У него оставался один выход — с пустыми руками возвращаться в Самбор. И хотя самолюбие его требовало продолжать поиски, рассудок твердил, что дальнейшие попытки найти беглецов будут столь же бесплодны, как и предыдущие.

Немного поколебавшись, Флориан все же решил ехать в замок и первым делом направился к конюшне, посмотреть, накормлены ли кони отряда.

Конюшня размещалась в глубине небольшого двора заставы, позади трапезной, и напротив кузницы, где шумно пыхтел мехами небольшой горн и звонко пел, постукивая по наковальне, кузнечный молот.

Обычно Флориан был равнодушен к труду простолюдинов, обеспечивающих всем необходимым сословие потомственных воинов. Но в действиях кузнецов, наделенных властью над огнем и металлом, было нечто завораживающее, невольно притягивающее взгляд.

Флориан с детства любил наблюдать за тем, как под ударами молота кусок раскаленного железа превращается в клинок меча или изящную рыцарскую шпору. Искусство кузнеца было чем-то сродни волшебству и посему влекло к себе юного шляхтича, заставляя его подолгу следить за пляской молота по наковальне. Невольно залюбовался ею он и в этот раз.

Плечистый бородач в сумрачной глубине кузницы ловкими ударами молота плющил и сгибал в дугу раскаленную полосу металла, превращая ее в подкову, в то время как чумазый парнишка-подмастерье старательно раздувал мехами огонь в горне.

Закончив работу, кузнец остудил подкову в бадье с водой, бросил в ящик с другими поделками и, вытащив щипцами из огня новую заготовку, начал таинство ковки сызнова.

С минуту понаблюдав за его действиями, юноша повернул к конюшне, но, не сделав и двух шагов, споткнулся о какой-то торчащий из-под снега предмет. Природная ловкость помогла ему удержаться на ногах, но дорогая соболья шапка от толчка слетела с его головы и упала в снег.

Помянув в гневе врага рода человеческого, Флориан нагнулся за шапкой и увидел препон, едва не ставший причиной его падения. Им оказался вросший в снег обломок подковы, вывороченный из снежной ямки носком его сапога.

В тот миг, когда Флориан поднимал шапку, ему почудился хрипловатый смех, долетевший со стороны кузницы.

Оглянувшись, он увидел, что кузнец на него смотрит, пряча в бороде плутовскую ухмылку. Ярость, жарким пламенем полыхнула в душе Флориана, кровь бросилась ему в лицо.

Мерзкий холоп! Разбросал, где попало, свои железки да еще смеет насмехаться над благородным шляхтичем!

Флориан подобрал обломок подковы и, вынув из-за голенища плеть, решительно двинулся к кузнице. Видя это, кузнец отложил молот и вышел ему навстречу, на ходу оправляя свой кожаный фартук.

— Что угодно вельможному пану? — произнес он с поклоном, однако без того раболепия во взгляде и голосе, на которое рассчитывал Флориан.

— Что угодно? — переспросил его молодой рыцарь, с трудом удерживаясь от соблазна стегнуть зарвавшегося смерда плетью по наглой роже. — Твоя работа?!

Брошенный Флорианом кусок железа мог разбить лицо коваля не хуже плети, но тот поймал его на лету с такой ловкостью, словно всю жизнь упражнялся в подобных вещах.

— Нет, благородный пан, не моя, — отрицательно покачал он головой, осмотрев обломок.

— Вот как! — возмущенно фыркнул Флориан, едва не разбивший лоб из-за чертовой железки. — А чья же она тогда? Кто здесь кует подковы, кроме тебя?

— С недавних пор я кую, — согласился, кузнец, — но сия подкова не моей ковки. И не того молодца, что трудился здесь до меня под началом Крушевича. Взгляните, милостивый пан, здесь осталось тавро мастера. Такого не сыскать во всей Литве, а может быть, и в Польше!

— Двойной крест! — кузнец приблизил обломок к глазам шляхтича, чтобы тому было лучше видно клеймо. — Такое тавро кладут лишь в одном месте — в Кенигсберге! Хорошее железо тамошние мастера куют, но и на них, видать, бывает проруха, раз выкованная ими подкова треснула сразу в двух местах!

— Кого ты морочишь! — поморщился молодой шляхтич. — Откуда здесь взяться подкове из Кенигсберга? Наши ратники там отродясь коней не ковали, У королевских послов свои мастера в Кракове и Варшаве.

Посланники тевтонского Магистра, сколько себя помню, через эти края не езживали и на заставе у Крушевича не бывали. Врешь ты все. Обронил железку, а чтобы уйти от ответа, Кенигсберг приплел!

— От ответа я никогда не бегал! — сурово нахмурился кузнец. — Будь моя вина в том, что обломок сей тебе, господин, под ноги попался, сам бы прощения попросил. Только не возьму я на себя чужую вину, вельможный пан.

А что до подковы, то на кресте святом могу поклясться, что немецкой ковки она, из Кенигсберга! Немецкая лошадь ее обронила, больше некому…

— Ну, и откуда эта лошадь здесь взялась, — не сдавался Флориан, — если Орденские послы сие место десятой дорогой объезжали?!

— Может, объезжали, а может, и заезжали, — пожал плечами кузнец, — кто знает, вельможный пан, что здесь творилось, когда на заставе хозяйничал Крушевич? Если и бывали здесь немцы, то он о том пану Воеводе не сказывал!

Слова его заронили в душу шляхтича смутную тревогу. Доселе он был уверен в том, что Волкич убил Корибута по наказу Бутурлина, а слова Дмитрия о чужеземце с немецким говором — лишь уловка, призванная отвести подозрения от Москвы. Но если на лесной заставе, и впрямь, гостили тайные посланники Ордена, выходит, московит не лжет?

«Да нет, быть того не может! — тряхнул головой, пытаясь освободиться от наваждения, Флориан. — Бутурлин нарочно бросил посреди заставы обломок немецкой подковы, чтобы сбить нас со следа.

Но где он его взял? Московиты в Кенигсберг с посольствами не ездят, а Орден не продает русским купцам кованых изделий, опасаясь, что те раскроют секрет стойкого против ржавчины немецкого железа».

Впрочем, даже если у Бутурлина и была подкова с тевтонским клеймом, едва ли он бросил бы ее посреди заставы в надежде, что ее своевременно найдут и доставят Воеводе.

Втоптанный в снег, обломок железа пролежал бы здесь до весны, так и не оказав московиту услуги, на которую тот мог рассчитывать. То, что Флориан зацепился за него сапогом, — чистая случайность, которую невозможно было подстроить. Выходит, московит невиновен?..

Флориан скрипнул зубами. Мысль о невиновности Дмитрия его отнюдь не радовала. Он так хотел разоблачения Бутурлина, а выходило, что его счастливый соперник — добрый малый, действительно спасший княжну от бесчестия и смерти.

Как же теперь поступить Флориану? Сказать Эвелине правду и тем самым толкнуть ее в объятия московита или, используя случай, утопить ненавистного соперника?

На миг Флориан испытал жгучее желание зашвырнуть злосчастный обломок подковы подальше и забыть о нем, чтобы никакая сила не смогла оправдать Бутурлина в глазах Воеводы.

Однако сделать это ему помешала воспитанная с младенчества шляхетская честь. Он был готов сразить соперника в поединке, но не мог опуститься до подлости.

Поступить, как подсказывала неприязнь к московиту, значило для него навсегда потерять уважение к самому себе.

Да и речь шла не только о любовном соперничестве. Флориан разумел, что, возводя напраслину на Бутурлина, он будет покрывать истинных убийц Корибута.

«Не время нынче для личных ссор и споров, — сказал он себе, поборов минутное искушение избавиться от нежданной находки, — скрестить клинки с московитом я всегда успею. Но за чужие грехи он отвечать не должен! Как бы там ни было, дядя узнает о немецкой подкове!»

— Может, господину от меня что-нибудь нужно? — прервал раздумья Флориана кузнец. — Подков из немецкого железа у меня нет, но и мои неплохо ходят!

— Ты мне и так уже помог! — ответил Флориан, бросив кузнецу серебряную монету. — И еще, отдай мне сию железку. Для многих она может оказаться дороже золотого слитка!

Ветер свистел у Флориана в ушах, сковывая лицо ледяным дыханием, но молодой шляхтич не замечал стужи. Он спешил со своим отрядом в Самбор, неся Воеводе важную весть, и ничто не могло удержать его в пути…

Глава 26

…Еще затемно отряд Бутурлина покинул гостетеприимный схрон и по дну оврага, уходящего вглубь Старого Бора, двинулся на север. Там, по словам старого Тура, обитали люди, способные помочь с поимкой Волкича.

Зверолов и его семья, ютившаяся в трех хижинах посреди чащи, не раз пользовались помощью седоусого казака, владевшего тайнами врачевания разных недугов.

Полгода назад, во время ловли медведя, глава семейства звероловов повредил плечо, и у него стала сохнуть рука. Семье, лишившейся главного добытчика, грозил голод, но случившийся поблизости Тур предотвратил беду, вправив пострадавшему вывихнутый сустав и смазав плечо целебной мазью.

Зверолов не остался в долгу. С того дня, как казак оказал ему помощь, на столе лесной вольницы не переводились мед, оленина, а иногда и крепкая хмельная брага. Умел быть благодарным и старый Тур.

Время от времени он наведывался к своему приятелю, чтобы оказать посильную помощь: сварить из трав снадобье против жара, едва не свалившего младшего сына, принять роды у жены вместо повивальной бабки, к коей пришлось бы ехать за тридевять земель в мороз и пургу.

— Так ты и роды принимать умеешь! — изумился Бутурлин, услышав рассказ Тура о его знахарских похождениях. — Где же ты всему этому научился?

— У деда перенял! — ответил казак не без гордости. — Он был великим знахарем, слава по всей округе гремела. И людей врачевал, и скотину, от любой хвори знал средство. Зубную боль снимал травяными отварами, сглаз, порчу умел отводить.

У него и самого в шестьдесят лет рот был полон зубов, потому что корни нужные жевал. Ежели интерес будет, я тебе об этих корешках потом расскажу. Знание за плечами не носить, а когда-нибудь пригодится.

Средство есть от каждой болезни, понимать лишь нужно в травах. Дед-то мой изрядно ведал. И от неплодия женского, и от слабости мужской снадобья варил. Многим они помогали. Многим, но не всем. Чутье у деда было от Бога. Видел он, кому впрок пойдет врачевание, а кому — нет. И дело тут не в силе хвори — он самые тяжкие недуги брался лечить.

Но если была в человеке гниль какая: жадность непомерная, или тяжкий нераскаянный грех — такого дед отправлял восвояси. Говорил: «сперва исцели душу, а после плоть приходи лечить!» За то и пострадал…

Заехал к нам в слободу один пан, не то чтобы из высшей знати, но спеси, что у Князя. Силу мужскую, видать, на горничных растратил, а может, из-за хвори какой потерял.

Говорит деду с порога: «Вернешь утраченное — червонцами осыплю!»

А дед до червонцев не был жаден — деньги брал только с богатеев, да и то кто сколько даст. Поглядел он шляхтичу в глаза, говорит: «Не сердись, вельможный пан, не возьму я твоих денег, потому что снадобья мои тебе не помогут. Много тяжких грехов на твоей душе, судеб изломанных, крови невинной. Пойди покайся перед Богом, поживи в постах да скудости год-другой, а там поглядим, может, и вернут тебе силу, мои травы!»

Рассвирепел шляхтич, взыграла черная кровь! Потянул саблю из ножен.

Заорал: «Ты еще, холоп, будешь меня уму-разуму учить? Вот велю тебя жолнежам высечь — мигом поймешь, кто должен поститься, а кто — жить в скудости!»

Ну, он за свою саблю схватился, а дед — за свою. Вольный дух ведь оскорблений не терпит! Да только дед один был, а шляхтича жолнежи сопровождали числом не меньше десяти. Ринулись они на моего старика, что собаки на медведя. Двоих он зарубил, остальные — его.

Я, тогда еще мальчишка, хотел помочь деду, бросился на жолнежей с топором, да что им топор в руках десятилетнего!

Звездонул меня один из них сабельным крыжем по башке — я на полу и растянулся. Видно, не захотел слуга панский лишний грех брать на душу, раз не пустил в ход клинок. Да мне и удара крыжем хватило, чтобы сознание утратить.

Когда в себя пришел, хижина уже пламенем занималась. Чтобы следы замести, чертов лях решил нас поджечь. Сам уже не помню, как из огня спасся, видно Бог где-то рядом был!

Так я и остался в десять лет сиротой неприкаянной. Родители-то мои полегли за год до того, в годину татарского набега, так что дед мне заменил и отца и мать. Эх, рано он ушел! Не всему успел меня научить из того, что ведал. До многого пришлось самому доходить, но кое-что ко мне все же перешло от деда с его смертью. Я стал загодя чуять опасность…

— Да, нам его чутье не раз жизнь спасало! — подтвердил слова побратима Газда. — Без его чутья мы прошлой ночью ни за что бы схрон в пургу не отыскали. А вражескую засаду он чует за версту!

— А я думал, что опасность у вас чует Чуприна, — улыбнулся Бутурлин.

— Да, он у нас многое чует, — согласился, кивнув седым чубом, Тур, — особо чуток к запаху жареной свинины и браги. Тут ему равных нет! А что до ляшеских засад, то здесь меня чутье не подводит. Вот только не могу я разглядеть в человеке зло с первого взгляда, как дед мой умел. Потому и присматривался долго к тебе, московит, что не мог понять, так ли ты благороден, как показался мне при нашей первой встрече.

— Ну, и что ты разглядел во мне? — поинтересовался Дмитрий. — Есть во мне зло?

— Зла я в тебе не увидел, однако, житься тебе будет нелегко, — грустно усмехнулся старый казак. — Больно уж ты чужое горе к сердцу принимаешь. Другой бы в твоем положении искал способ свою голову уберечь, а ты помышляешь, как не допустить войны между Унией и Москвой. Рискуешь жизнью, охотясь на убийц Корибута, а оценит ли кто твои потуги?

— Разве так важно, оценят ли мои труды? — пожал плечами Бутурлин. — Меня ныне иное заботит — как мир меж нашими державами сохранить. А наградят ли меня за содеянное мной или нет — десятое дело!

— О том я и толкую, — вздохнул Тур, — одни ищут счастье в титулах, богатстве, славе, а ты его в служении нашел. Потому и счастье свое ты всегда будешь носить при себе…

— Как это? — не понял его Бутурлин.

— Видишь ли, — задумчиво нахмурил лоб казак, — ты живешь ради дела, коему служишь. Есть Московии прок от твоей службы — тебе и отрадно. И в любви для тебя главное — угождать тому, кем дорожишь. Сам же довольствуешься малым: любит тебя девица — ты и счастлив. А чтобы землями ее завладеть, разделить с ней княжеский титул — о таком даже не мечтаешь!

— Что мечтать о несбыточном? — вздохнул Бутурлин, немного смущенный осведомленностью Тура о его чувствах к Эвелине. — Княжеского титула мне все равно не видать, как своих ушей!

— Как знать, — хитро подмигнул ему казак, — пути Господни неисповедимы. Порой случаются вещи, коих никак не ждешь, и то, что казалось недостижимым, само падает в руки. Уж не знаю, отчего, но сдается мне, что вы с княжной когда-нибудь будете вместе!..

— Надо же, Тур в пророки подался! — влез в разговор Чуприна, уязвленный словами побратима о браге и свинине. — Если ты такой провидец, почему тогда не уберег свою семью от гибели? Ведь ты должен был загодя знать, что ждет Христину и детишек!

Тур резко обернулся к Чуприне, и тот замер на полуслове, устрашившись собственной дерзости. На миг Дмитрию почудилось, что сия насмешка будет последней в его жизни, так яростно сверкнули глаза старого казака и столько в них было невысказанной боли. Сжался в комок и Чуприна, ожидая если не сабельного удара, то, по крайней мере, крепкой зуботычины.

Но гнев Тура угас внезапно, как и вспыхнул, и наглец избежал заслуженной кары. Смерив беглого холопа презрительным взглядом, Тур от него отвернулся и ушел в суровое молчание.

— Видно, на то была Божья Воля… — изрек он, наконец, обращаясь то ли к спутникам, то ли к самому себе. — Знать, изрядно я согрешил перед Господом, раз он послал мне такую долю!

— Скоро будем на месте! — желая прервать мрачные раздумья друга, вступил в разговор Газда. — Моли Бога, боярин, чтобы приятель Тура не ушел спозаранку на охоту. Не застанем его дома — считай, день пропал!

Дмитрий не ответил. Он во всем полагался на своих спутников, досконально знавших лес и его обитателей. Пока что все шло по-задуманному. Старый Тур вел их к дому своего друга самой короткой и удобной в это время года дорогой.

Широкий овраг, рваной раной рассекавший надвое Старый Бор, должен был привести их в нужное место еще до восхода солнца.

Деревья и густой кустарник по краям оврага отчасти задерживали падающий снег, посему на дне его скопилось не так много, как на открытом месте. Но все же он был достаточно глубок и замедлял продвижение путников, трое из которых вели в поводу лошадей.

Бутурлин, не имевший лошади, шел рядом с Газдой, тащившим под уздцы сквозь снежные заносы нового конька, бог весть где раздобытого прошлой ночью его побратимами.

— Хорошо, что столько снега навалило, брат москаль! — решил подбодрить Дмитрия Газда. — Чем больше сугробы, тем труднее будет Волкичу выбраться из сих мест…

Пронзительный волчий вой, прозвучавший совсем рядом, оборвал его на полуслове.

— Ну вот, похоже, пришли… — проронил старый Тур. — Выходите, братцы, чего зря прятаться за деревьями!

По спине Дмитрия пробежал колючий холодок. Из-за стволов деревьев, растущих впереди на склоне холма, почти одновременно показались две оскаленные волчьи морды. Но худшее было впереди. Волчьи головы с торчащими серыми ушами принадлежали отнюдь не волкам.

Словно в страшном сне, Дмитрий увидел, как от стволов деревьев отделились две покрытые мехом человекоподобные твари с волчьими головами на плечах. В передних лапах они держали луки, и на тетиве у каждого зверя лежала стрела с зазубренным костяным наконечником.

Рука боярина по привычке потянулась к сабельному крыжу, но Газда перехватил ее на полпути, не дав коснуться оружия.

«Оборотни! — пронеслось у Дмитрия в голове, — так вот с кем водят дружбу казаки!»

Словно подтверждая его догадку, один из волколаков вскинул голову и вновь протяжно завыл. С испуганным ржанием лошадка Газды рванулась в сторону, но казак удержал ее за повод.

Дальнейшее казалось Дмитрию уже не сном, а тяжким бредом. С хрустом раздвигая в глубине оврага кустарник, на тропу выбрался огромный косматый медведь, несущий на плече внушительного вида рогатину. Он шел по-человечьи, на задних лапах, выступая вперед рыжеватым, сыто округлившимся брюхом. Рогатина с древком из молодого ясеня мерно покачивалась в такт его неторопливым шагам, и широкий рожон тускло поблескивал в сумеречном утреннем свете.

— Здорово, братец Тур! — зычно, хотя и с хрипотцой, проревел медведь. — Давно что-то не было видно тебя в наших краях. Я уже тревожиться стал, не случилось ли чего?

— Здорово и тебе, брат Медведь! — степенно приветствовал лесного обитателя казак. — Что это твои молодцы с луками на нас вышли, будто на чужаков, не признали, что ли?

— Опустите луки, сынки! — крикнул волколакам Медведь. — Не ровен час, слетит стрела с тетивы, как я потом перед гостями оправдаюсь?

— Ты же сам сказал, батюшка, держать стрелы напоготове, чтобы не упустить зверя, если вдруг заявится… — молодым голосом виновато отозвался один из «волков».

— То зверь, а то гости! — пояснил ему разницу Медведь, развязывая на горле тесемки, стягивающие его медвежью шкуру. — И вы тоже снимайте наголовья, нечего нам таиться от добрых людей!

Он первым сорвал свой диковинный головной убор, открыв мясистое лицо, наполовину утопающее в густой русой бороде и прикрытое сверху копной таких же густых, сливавшихся цветом с медвежьей шкурой, волос.

Сняли наголовья и его сыновья. Старшему, тому, что сейчас говорил с отцом, было около двадцати, и на его добродушном широкоскулом лице уже кустилась молодая бородка. Младшему, безбородому и безусому, с тонкими чертами лица, на вид едва ли было больше четырнадцати.

— Как твое плечо, брат? — поинтересовался Тур у лесного добытчика. — Не беспокоит?

— Бог миловал! — ответствовал Медведь. — Всякий раз, выходя на охоту, благодарно тебя вспоминаю. На погоду, когда холода, бывает, что ноет, но и тут мазь твоя выручает, так что, нет повода для жалоб! Дай тебе Бог здоровья!

— Если нужно, могу еще сварить, — предложил другу казак, — дело недолгое. Понадобится немного медвежьего жира да сушеных ягод, тех, что я в прошлый раз тебе оставил….

— Надо будет как-нибудь… — согласился Медведь, останавливая на Бутурлине пристальный взгляд темных, глубоко посаженных глаз. — А ты, я вижу, новым другом обзавелся! Кто такой? На вашего не похож, но и на ляха не смахивает: те иначе острижены, и платья у них по-иному сшиты!

— Московский боярин он, слуга Князя Ивана, — сообщил Тур, зверолову.

— Вот оно что! — понимающе причмокнул тот языком. — Ну, и что понадобилось в нашей глухомани такой важной птице? Погоди, не тот ли это московит, что сбежал на днях из Самборского Острога?

— Тот самый, — усмехнулся Тур, — быстро, однако, до вас новость долетела!

— А до нас все быстро долетает! — широко улыбнулся Медведь. — Я давеча с сынками в одно селеньице заходил, чтобы шкурки на харчи обменять, да на заставу к другу-кузнецу завернул. На ту самую заставу, где тать Крушевич королевского посла порешил. Кузнец мне и поведал о том, что слуга Московского Князя сбежал из-под стражи со своим подручным, роксоланином…

— Это он вместе со мной унес ноги от Воеводы! — хитро подмигнул Бутурлину Газда. — Много хлопот мы с ним доставили Самборской страже!

— На счет хлопот верно, — согласился Медведь, — Воевода нагнал стражников со всего Самбора, да еще кременецких с полсотни захватил. Плевать ему на пургу да мороз, выставил вокруг леса посты с разъездами, да так густо, что мышь не прошмыгнет. Стоит нос из чащи высунуть — так и норовят стрелой в лоб угостить!

— То для меня не дивно! — пожал плечами старый Тур. — Вы так одеты, что вас за зверей принять недолго! Вы и в деревни, небось, захаживаете, наряженные волколаками?

— Ну что ты, брат Тур, — поморщился Медведь, — кому же охота каленую стрелу принять бренным телом? В деревни да на заставу мы ходим в людском обличье, в тулупчиках, как добрые хлопы. А здесь, в лесу, наряд из шкур сподручней: и лесное зверье нас не так пугается, и двуногое стороной обходит.

Одни, и впрямь, нас за оборотней принимают, другие, хоть и ведают, что мы людского рода, но все равно сторонятся. Мыслят, что, раз нам в звериных шкурах вольготно, значит, и нрав у нас звериный!

А нам сие на руку — без праздных зевак в лесу спокойнее как-то. Получить от охотника стрелу в эту пору — риск небольшой, зимой они в нашу глушь редко забредают. Ныне куда проще лютого зверя встретить.

Я ведь как плечо-то вывихнул? Вышел один из избы, хотел проверить силки, на куропаток расставленные. Не успел ста шагов отойти от дома, гляжу: прет на меня медведь-шатун поболе того, чья шкура на мне сейчас надета. Глаза лютые, с клыков слюна течет! То ли оголодал сильно, то ли за соперника меня принял — не знаю. Только налетел он на меня всей своей мощью. Крепко мне тогда досталось, но я его все же одолел!

У меня с собой были рогатина, нож острый, а у него — клыки, когти да сила медвежья. Но силой Господь и меня не обидел. Подставил зверю рожон, а когда древко преломилось, руками его на снег повалил и прикончил по-быстрому, чтобы не мучился бедолага.

Рогатина-то моя под сердце ему вошла, а с такой раной он бы долго не протянул, даже если бы задрал меня. Так-то!..

Охотник горько вздохнул, словно ему было искренне жаль гордого и сильного зверя, побежденного им в честном поединке.

Поневоле Бутурлин ощутил уважение к человеку, в ком полная опасностей жизнь не смогла заглушить чувство сострадания, к живому. И почему-то ему вспомнился несчастный, посаженный на цепь медведь в замке Корибутов, о котором он слышал от Эвелины.

— Без нужды я бы не стал его убивать, — продолжал свой рассказ зверолов, — медведь — он ведь душа леса, его заступник и хранитель!

Пусть ксендзы твердят, что все это бредни языческие, а я так полагаю: раз среди людей есть князья да бояре, значит, и у зверья должны быть. А кто над зверьми Князь если не медведь? В нем и гордость есть, и ум, и сила. Выступает важно, соперничества не терпит, ну, чем не Владыка лесной?

Но каково дело: людского Князя трогать не моги, пусть он даже, последний кровосос, а звериного завалить каждая молодая сопля за долг почитает! Вот и племянник Воеводы пристал как-то: «Устрой мне медвежью охоту, затравишь зверя — серебром осыплю!»

А я, братцы, знаете, где его серебро видел?! За него потом муками совести, платить придется. Ну, а если медведь сего щенка изломает, мне перед Воеводой не оправдаться. Еле отговорил его от опасной затеи, он ведь не по годам упрям: если что в голову втемяшет — стенобитным тараном с пути не своротить! Чудной какой-то, все подвигов, деяний больших жаждет…

…А хуже всего то, что никогда не уразумеешь, что его обрадует, а что прогневит. Приятелю моему, кузнецу, отвалил серебряную гривну за какой-то кусок железа. Сказал, что для многих тот кусок — дороже золота!

— Видать, непростая была железка, — предположил старый Тур.

— Самая что ни на есть обычная, обломок подковы, торчащий из-под снега! Кузнец сказал панычу, что подкова была немецкой ковки, у того глаза и загорелись, словно он, и впрямь, золотой слиток нашел!

— И где же он ее нашел, подкову-то? — вступил в разговор Бутурлин, чье сердце учащенно забилось при этих словах зверолова.

— Там же, на заставе, и нашел, — равнодушно ответил Медведь, — тавро на обломке было немецкое. Такое лишь в Кенигсберге кладут, вот мой приятель и догадался, откуда родом подкова…

…Да пес, с ней! Ты ведь, брат-Тур, о каком-то деле, хотел со мной, потолковать?

— Вот об этом деле и хотел, о подкове, стало быть. Шляхтич не солгал твоему дружку. Похоже, цена той подкове, и впрямь, немалая. Из-за нее война случиться может между Унией и Москвой, — важно приподнял седую бровь казак.

— Да ну! — изумленно крякнул Медведь. — Не шутишь, брат? Что же это за подкова такая, чтобы за нее державы воевали, неужто, и впрямь, золотая?

— А вот он обо всем и поведает, — кивнул Тур в сторону Бутурлина. — Пойдем к тебе, обогреемся, а заодно и рассказ услышишь!

Медведь смерил фигуру московита пристальным взглядом темных, глубоко посаженных глаз, потом перевел их на старого Тура. В них без труда читалось недоверие к Дмитрию.

— Его можешь не опасаться, — поспешил развеять сомнения друга Тур. — Разве я когда приводил к тебе людей, о знакомстве с коими тебе приходилось жалеть?

— Такого не припомню… — нехотя согласился, пожав широкими плечами, Медведь. — …Ну что ж, братцы, заходите в гости, отчего бы не послушать интересную историю!

Глава 27

Жилище Медведя было под стать хозяину. Широкий, низкий сруб, сложенный из поросших бурым мхом стволов, служил семейству звероловов одновременно жильем, коморой для провизии и сараем для содержания скота. Две другие хижины, выстроенные для старших сыновей, зимой пустовали, поскольку очаг, обогревавший в стужу лесных старателей, был устроен лишь в главной избе.

В ней и пересиживали зимние холода Медведь, его жена Пелагея, нянчившая младшего сына, старшие отпрыски Медведя — Савва и Онуфрий, уже знакомые Бутурлину, а также домашняя живность.

Дальний конец сруба был превращен в стойло. Там, за дощатой загородкой, обитали две тощие козы, черный козел, распространявший на всю избу удушливый аромат, и отделенный от них тыном поросенок, походивший длиной рыла и густотой щетины на дикого вепря.

Другую половину избы занимали грубо сколоченные нары, на которых проводило ночь Медведево семейство. Здесь же, на стенах, висели звериные шкуры, огромные связки лука и чеснока, запасы коих были призваны спасать зимой обитателей хижины от цынги, громоздились бочонки с соленьями и прочая нехитрая утварь.

Маленькие оконца, затянутые бычьим пузырем, почти не пропускали свет в избу, и лишь огонь, потрескивавший в очаге, кое-как освещал пристанище охотников, отбрасывая на стены красноватые блики.

Нары обступали очаг с трех сторон так, чтобы все обитатели хижины в равной степени могли наслаждаться теплом. Дым и искры от огня улетали сквозь особую прореху в крыше, сознательно для этого проделанную. Кто-то из семейства непременно караулил ночью очаг, поскольку от искр в любой момент могла заняться огнем кровля, да и угореть в сырую погоду, когда в хижине, скапливался дым, было недолго.

Но сейчас дым ровным столбом уходил в уготованную ему брешь, и вместе с ним в студеное небо весело улетали красноватые искры.

Бутурлин с удивлением отметил, что, несмотря на тесноту и духоту, это убогое жилье было по-своему уютным и недурно защищало своих обитателей от всех напастей зимы. Привычные к стесненным условиям жизни, они и не мечтали об ином, довольствуясь мерным потрескиванием огня, одеялом из шкур и заячьей похлебкой, сильно отдававшей какими-то лесными кореньями и чесноком.

Ее помешивала в казанке деревянной ложкой Пелагея — женщина лет тридцати с красивым правильным лицом и густыми волосами цвета спелой пшеницы. Годовалый младенец, спеленутый грубой холстиной, лежал рядом на нарах и, глядя на мать смышлеными глазенками, всеми силами пытался освободиться от стесняющей его рогожи.

Время от времени Пелагея отвлекалась от работы, чтобы подхватить малыша, уже готового скатиться наземь, и переложить поодаль от края лежанки, куда он так упорно стремился.

При этом лицо ее не выражало ни досады, ни раздражения. Напротив, оно лучилось доброй, всепрощающей улыбкой, глядя на которую, Дмитрий подумал, что даже в курной избе посреди глухого бора женщина может быть счастлива, когда рядом любимый муж, здоровы дети и есть надежда благополучно дожить всем семейством до весны.

Но и ее существование не было безмятежным. Дмитрий понял это, увидев на руках Пелагеи страшные рубцы, оставленные, видимо, зубами крупного хищника. Похоже, не только ее мужу, но и ей самой приходилось сражаться за жизнь в этих суровых краях.

— Это она с волком сошлась! — сообщил Дмитрию Медведь, заметивший внимание гостя к рукам своей жены. — Как раз вскоре после того, как на меня медведь напал. Я после той схватки две недели отлеживался на полатях, так во мне все болело. Вот и пришлось Пелагеюшке вместо меня на охоту с сыновьями идти.

Онуфрий с Саввой заманили в ловчую яму громадного волка, того, чья шкура нынче на Савве надета. Но загнать зверя в западню — лишь полдела, его еще забить нужно. Спустились они в яму все втроем, чтобы легче было с волчищей справиться, а он, почуяв женский дух, и бросился на Пелагею. Решил, видно, что бабу ему легче одолеть будет. Да только просчитался Серый, не на ту напал!

Рогатину из ее рук он, и впрямь, вышиб в прыжке, а вот до горла достать не сумел. Успела моя красавица схватить волка руками за язык, он от боли и ослабел! Тут сынки мои подоспели, угостили зверя дубинами с двух сторон, он и отдал концы!..

— За язык, говоришь? — изумился Бутурлин. — Да разве такое возможно?

— Не только возможно, но и должно! — расхохотался хозяин избушки. — У волка язык — слабое место. Если придется когда схватиться с Серым, а ножа под рукой не будет, первое дело — за язык его взять!

Есть, правда, в сем деле одна хитрость: нужно опередить зверя, не дав ему руку тебе откусить, а такое не всякому удается! У Пелагеи вышло, милостив к ней оказался Господь! Другая баба померла бы со страху, а моя, видишь, не растерялась. Она у меня храбрая!

Медведь обнял за плечи жену, со смущенной улыбкой слушавшую его рассказ, и громко поцеловал ее в щеку. Пелагея зарделась краской смущения, а Дмитрий вновь с уважением посмотрел на смелую женщину, чей отчаянный поступок осмелился бы повторить далеко не всякий мужчина.

— Да, много волков развелось той зимой, — продолжил, отхлебнув из меха хмельной браги, Медведь, — но и мы их набили без счета. И самим хватило шкур одеться, и скорнякам Самборским мы их немало продали…

— Похоже, волков ты не так любишь, как медведей, — заметил Бутурлин.

— А за что их любить? — пожал широкими плечами охотник. — Волк — зверь коварный, в одиночку робкий, в стае — наглый. Убивает добычу и в голоде, и в сытости, и всегда больше, чем может съесть. Доводилось ли тебе, боярин, видеть, как волки овец режут?

— Доводилось, — кивнул Дмитрий, — волков и у нас прошлой зимой много развелось. Не только скотину резали, на людей, бывало, бросались…

— Вот за это я их и не люблю, — подвел итог Медведь, — злые они шибко, безжалостные!..

— Ну, если ты их так не любишь, то почему бы тебе не пособить нам с поимкой одного из них? — вступил в разговор старый Тур. — Зверь, правда, на двух ногах, но зато хитрый, матерый. Тебе как охотнику честь выследить такого!

— Ты не о том ли волке толкуешь, что королевского посла порешил? — насторожился Медведь. — На что он вам?

— Враги чужеземные, желая столкнуть лбами Унию с Москвой, убили королевского посла, а вину свалили на его провожатого, — кивнул в сторону Бутурлина Тур. — Снять с себя обвинение Дмитрий может, лишь отыскав истинных убийц Князя. Но чтобы добраться до них, ему нужно изловить беглого татя. Лишь он знает, кому понадобилась смерть Корибута. Поможешь нам взять его на аркан?

— Рискованное дело вы затеяли! — тряхнул лохматой головой зверолов. — Сей зверь и в одиночку опасен, а при нем еще и стая немалая. Рогатиной да ножом его не возьмешь!

— От тебя потребуется лишь найти его, — парировал Тур, — выследишь и приведешь нас к его логову. А дальше мы сами решим, что делать…

— Непросто будет его сыскать! — поднял вверх кустистую бровь Медведь. — Человек, он ведь хитрее любого зверя. Так спрячется, что, пойди отыщи!

— Да ведь и ты непрост! Кто лучше тебя знает сии места? — не сдавался казак. — Помоги нам по старой дружбе, сделай милость!

— Сделай милость, говоришь? — поднял на него хмурый взгляд Медведь. — что ж, отчего не помочь добрым людям? Только ты мне скажи, братец Тур, зачем вам понадобилось лезть в чужую драку? Какое вам дело до того, что один пан другого зарезал?

Может, московиту и есть прок в том, чтобы найти убийц Князя, а вам-то какая выгода их искать? Для вас все паны — враги заклятые, и Корибут покойный не лучше других был…

— Скажи, брат, хорошо ли ты слышал, о чем я говорил?

— Да уж постарался ничего не пропустить мимо ушей! — слегка обиделся Медведь.

— А мне сдается, что главное ты все же упустил. Коли не найдут истинных виновников смерти Корибута, между Унией и Москвой вспыхнет война. А как у нас войны ведутся? Паны саблями машут, а у мужиков головы летят! И если начнется новая бойня, не одна тысяча христианских душ костьми в землю ляжет. Ты-то, может, и отсидишься в лесу, а что станется с теми, что в деревнях живут? Они-то в чем провинились перед Господом, чтобы за панские ссоры жизнью платить?

Вот мы и решили с московитом, что не дадим врагу, кем бы он ни был, заварить кровавую кашу. Что скажешь на это, брат Медведь?

— Что скажу? А то, что как бы вам за свое доброе самим не пострадать! — сурово нахмурился Медведь, — При сем звере будет целая свора, не ведающая жалости, с луками да саблями.

Вы мыслите, Крушевич и его люди по доброй воле сдадутся вам в полон? Да они такую сечу заварят, что от вас лишь клочья полетят!

Ведь это они вам нужны живыми, а им от ваших жизней никакого прока нет. Сложите головы ни за что, а мне мучиться совестью до конца своих дней! Нет, братцы, не возьму я грех на душу, даже не просите!

— А если сии тати и дальше станут убивать? — вмешался в спор Бутурлин. — Тогда тебя совесть не будет мучить? А ведь они продолжат убийства. Зверю, вкусившему кровь, уже не остановиться…

Охотник метнул в московита яростный взгляд, но промолчал, не найдясь с ответом. В избе воцарилась хмурая тишина.

— Значит, не хочешь помочь? — помрачнел старый Тур.

— Если бы не хотел, то сразу бы сказал о том! — вышел из себя Медведь. — Но и вас на погибель отпустить не могу. Раз уж я не сумел отговорить вас от сей затеи, придется мне идти с вами в одной упряжке. Лишние руки в бою чего-нибудь, да стоят!

— Не пущу! — воспротивилась воле мужа Пелагея. — Ишь, чего надумал, с беглыми татями воевать! Давно ли после схватки с медведем на нарах отлеживался, а теперь, гляди, вновь на подвиги потянуло!

Страх потерять мужа в мгновение ока преобразил супругу лесного старателя. От ее недавней застенчивости не осталось следа. С проворством росомахи Пелагея бросилась к выходу из избы и стала в дверях, загораживая путь мужу.

Ее брови грозно сошлись к переносице, глаза метали молнии, и Дмитрию подумалось, что Медведь не соврал про волка, плененного за язык его половиной. Такая женщина при желании могла остановить не только зверя. Ее внутренней силе мог позавидовать иной дюжий мужчина.

— Что же ты творишь, братец Тур? — продолжала изливать свой гнев Пелагея. — Ты, и впрямь, стал для нас братом, почто же нынче кличешь мужа на бойню?! Почто отнимаешь отца у дитяти?! Кто поднимет нашего меньшенького, если Медведь сложит голову?!

На лицо Медведя набежала мрачная тень. Горький упрек жены уязвил его в самое больное место. Он мог сколько угодно рисковать собственной головой, но его жизнь была накрепко связана с жизнью Пелагеи и младшего сына. Погибнуть для охотника нынче значило обречь их на голодную смерть.

Конечно, у Медведя еще оставались старшиие сыновья, но рассчитыва, ть на их помощь особо не приходилось. Первенец, Савва, грядущей осенью собирался жениться и отделившись от отеческого хозяйства, зажить собственной жизнью. Средний же сын, Онуфрий, был еще слишком молод и неопытен, чтобы в одиночку поддерживать мать и братишку.

Впервые перед Медведем стоял тяжкий выбор между желанием помочь другу и потребностью не навредить своей семье.

Душа его разрывалась от противоречий. Он поднял глаза на Тура, ища поддержки, но седого казака, похоже, терзали те же самые сомнения, что и его самого. Взор Медведя угас, широкие плечи поникли, словно на них обрушилась неподъемная тяжесть. Он грустно развел в стороны руками.

— Что ж, брат Медведь, нам пора, — сухо проронил Тур, — если что, не поминай лихом…

— Да что вы все в двери да в двери! — заметался по срубу, утратив былую степенность, охотник. — Разве я сказал, что отказываю вам?

— Без меня им не найти беглых татей… — бросил он умоляющий взгляд на жену, — …а если они и наткнутся на свору Крушевича, то все полягут… Я один знаю, как изловить сих иродов и самим не погибнуть!..

Губы Пелагеи дрогнули, грозный огонь в глазах угас.

— Да разве такое возможно? — произнесла она с каким-то детским изумлением в голосе.

— Отчего же нельзя? — поспешил уверить ее охотник. — Если взяться за дело с умом…

…Я вот что смекаю: военной силой вам их не одолеть, тут нужно действовать по-иному…

— Это как? — поинтересовался Газда.

— А так. К месту, где тати засели, я вас, так и быть, проведу. Но действовать будем по-моему. В драку вступать, саблями звенеть не станем!

— А как же мы их пленим-то без боя? — недоверчиво фыркнул Чуприна.

— Добрым словом и благонравным поведением! — расплылся в хитрой улыбке Медведь. — Али забыли, какой у нас нынче день?

— Шестой день января, — первым вспомнил Бутурлин, — канун Рождества Христова.

— Вот и я о том же! — радостно хохотнул Медведь. — Самое время наведаться с поздравлением к добрым людям!

Глава 28

Великий Московский Князь Иван не любил долго ждать. Затяжное ожидание навевало на него щемящее чувство тревоги, которое, в свою очередь, неизменно предвещало беду.

Князь не считал себя провидцем, но по своему опыту он знал: когда слишком долго нет новостей, следует ожидать несчастий. В последний раз так случилось накануне войны с Казанским Ханством.

В прошлом Иван немало сделал для укрепления мира между Московской державой и воинственным южным соседом. Старому Хану Давлет Гирею он слал дорогие подарки и заверения в своем миролюбии, устраивал торжественные, пышные приемы его сыну, царевичу Ахмеду, часто гостившему на Москве.

Зная, что от сего юноши зависит будущее русско-татарских отношений, он делал все, чтобы привить наследнику Казани чувство дружбы к Москве. Царевич участвовал во всех княжьих пирах и охотах, делил с Иваном философские беседы и охотно пользовался княжеской библиотекой, где хранилось немало ценных фолиантов.

Но подпускать гостя к трудам по военному делу и фортификации Князь не спешил. Он не был уверен в том, что приобретенные Ахмедом бранные навыки не обернутся потом против Москвы, и посему сводил времяпрепровождение царевича на Москве все больше к развлечениям и застольям.

Давлет Гирей не препятствовал частым посещениям сыном соседней державы. С одной стороны он надеялся, что, узнав лучше нрав Московского Владыки, Ахмед научится предугадывать его замыслы, с другой стороны, рассчитывал, что дружба наследника Казани с Иваном Третьим послужит достижению его собственных целей.

Кроме Московского Княжества, у Казани был еще один сосед, более близкий ей по духу, но при этом отнюдь не мирный. С тех пор, как Великая Орда Чингизидов распалась на части, словно треснувший котел, между ее осколками ни на миг не прекращались раздоры.

Каждый из хозяев вчерашних Улусов пытался доказать свое первенство перед прочими потомками Чингисхана, а заодно расширить собственные владения за счет соседских земель, посему на границах ханств то и дело вспыхивало пламя междоусобных войн.

Всякий воитель испытывал набегами силу порубежника, выискивая его уязвимые места и стремясь поживиться награбленным добром.

Склоки между татарскими Ханами были на руку Москве. Разрозненные Ханства не представляли для нее былой угрозы, кою несла в свое время сплоченная Орда, но Князь Иван чуял: недалек день, когда какой-нибудь из правнуков Чингисхана захочет подобрать жезл, оброненный прадедом.

Чуял это и Давлет Гирей. В глубине души он даже надеялся, что этим человеком окажется его сын. Но с недавних пор у царевича Ахмеда появился опасный соперник.

Великое Астраханское Ханство, граничившее с Казанским Ханством на юге, всегда стремилось ущемить интересы северного соседа.

Занимая более выгодное положение для торговли со странами Востока, оно успешно перехватывало торговые караваны, идущие на север из Китая и Хивы, лишая тем самым Казань пряностей, дорогих тканей и лучшего для ковки клинков индийского железа. Не раз совершали астраханские ханы и набеги на земли Казани, нанося подданным Давлет Гирея немалый ущерб.

Казань огрызалась ответными набегами и, как могла, укрепляла границы. Но эти меры не отрезвляли южного соседа. Владыки Астрахани положили глаз на вотчину казанских ханов и изо всех сил стремились доказать им свое превосходство в силе.

Однако, всерьез Давлет Гирей почуял опасность с юга, когда на астраханском троне утвердился молодой и честолюбивый Менгли Гирей, его двоюродный племянник.

Он впервые за долгие годы заговорил о необходимости для всех татар объединить силы в борьбе с христианской Москвой под единым началом. Естественно, вождем, способным свершить такое объединение, Менгли Гирей видел себя.

И объединять татар он начал своеобразно: обратился к Давлет Гирею с просьбой выдать за него замуж старшую дочь Казанского Хана, Арзу.

В иное время Давлет Гирей с радостью согласился бы на подобный брак, но сейчас намерения соседа были слишком очевидны. Менгли подбирался к трону Казани и хотел достичь женитьбой того, чего не смог добиться набегами. Ведь в приданое он требовал немалый кусок, лучших казанских земель.

На такое Давлет Гирей никогда бы не пошел. Он не любил делиться тем, что считал достоянием своего рода и собирался передать по наследству сыну. Но и отказывать ретивому соседу было опасно. После такого отказа ни о каком замирении с Астраханью не могло быть и речи. Скорее, наоборот, следовало ожидать новой войны.

Посему Давлет Гирей старался не портить отношения с Москвой, в коей видел союзника в борьбе с Астраханью. Военный союз с христианами против единоверцев-мусульман не казался противоестественным Казанскому Хану: в отношении к Астрахани интересы Казани и Москвы совпадали.

Ни Давлет Гирею, ни Ивану Третьему не нужно было усиление южного соседа, и в войне с Астраханью Казань могла полагаться на помощь Москвы.

Менгли Гирей это хорошо понимал. Пока между Москвой и Казанью была дружба, затевать с последней войны было небезопасно. Посему он безропотно проглотил обиду, нанесенную ему отказом Давлет Гирея в руке его дочери и стал искать другие способы овладения Казанью.

Поскольку главным препятствием на пути к этой цели были Старый Хан и его сын, от них следовало избавиться, но сделать это должна была сама казанская знать.

В окружении Давлет Гирея присутствовало немало людей, тайно желавших его свержения и объединения сил с Астраханью.

Посулами власти и богатства Менгли Гирею удалось склонить их на свою сторону, и вскоре случилось то, чего так опасался Московский Князь.

Как-то на пиру старому Хану нежданно стало дурно. Придворный лекарь, осмотрев своего Владыку, не нашел ничего угрожающего жизни, но спустя пару дней повелитель Казани умер от колик в утробе.

Скорбная весть о смерти отца застала Ахмеда во время его совместной с Иваном соколиной охоты. Он запускал с руки серебристого кречета, когда гонец, прискакавший на взмыленном жеребце из Казани, пал перед ним ниц и поведал о случившемся.

Юноша, коему едва минул семнадцатый год, выслушал его без слез и горестных стенаний, как и подобало наследнику грозных Чингизидов. Не тратя попусту времени, он кликнул своих нукеров, охранявших его во время пребывания на Москве, и велел собираться в дорогу.

Зная, какие опасности могут подстерегать царевича на пути в Казань, Иван предложил ему взять с собой сотню московской тяжелой конницы.

Но Ахмед от такой помощи отказался. Он мнил, что наследнику негоже возвращаться в отчий дом с чужеземными войсками, словно завоевателю. Впоследствии он горько пожалел об этом решении, как, впрочем, и сам Иван, не сумевший тогда настоять на своем.

Вернись царевич в Казань с военной силой, исход дела мог быть иным.

Девять томительно долгих дней Московский Князь ждал вестей, от своего воспитанника. Десятый день, наконец, принес известие, однако, не то, что могло бы обрадовать Московского Владыку.

Царевич Ахмед вернулся на Москву, отвергнутый подданными своего отца. Они так и не открыли наследнику Казани ворот и не пожелали присягнуть ему на верность.

Бледный от гнева и обиды, с сумрачно горящими глазами, предстал перед Иваном несостоявшийся Великий Хан. Он жил лишь одной страстью — вернуться с войском в Казань, покарать изменников, — и просил Ивана о помощи.

Московский Князь оказался перед трудным выбором. С одной стороны, он был кровно заинтересован в утверждении Ахмеда на казанском троне, с другой — не желал, чтобы против него ополчились прочие татарские ханства.

А вмешательство Москвы в дела Казани явно пришлось бы им не по вкусу. К тому же, ее завоевание требовало от Московского Княжества немалых сил, необходимых Ивану для нужд собственной державы.

И все же Иван решился выступить в поход, поскольку знал: скупость может ему обойтись дороже.

Среди казанской знати, отвергнувшей сына Давлет Гирея, вновь вспыхнули разногласия. Одна ее часть стояла на том, чтобы утвердить на троне новую казанскую династию, благо, родственников Чингисхановых кровей, у покойного Хана было предостаточно.

Другие же мурзы видели своим властелином Менгли Гирея и обещали признать лишь его владычество. Они особо рьяно ратовали за войну с Московией и со своими отрядами свершали набеги на московские земли.

Иван знал: не положи он сейчас конец казанской смуте, будет еще хуже. Если в татарской столице возьмут верх сторонники Менгли Гирея, большой войны не миновать. Посему, не считаясь с расходами, он двинул войско в поход на Казань…

…С воцарением на казанском троне юного Ахмеда в жизнь Московского Княжества вернулись мир и покой. Но долгими они не были. Та же рука, что когда-то подлила яд в кубок Давлет Гирея, учинила расправу и над его наследником. Кто-то подсунул ему под седло терновый шип, и обезумивший от боли конь сбросил наездника, сломавшего при падении шею.

Для Московского Князя вновь потянулись томительные дни ожидания. У него не было достаточно сил, чтобы вновь усадить на трон Казани верного ему человека. Ивану оставалось лишь ждать, какое решение примет Казанская знать.

Долгое ожидание и здесь принесло свои горькие плоды. Хотя после возвращения Ахмеда в Казань сторонники Менгли Гирея были частично перебиты, частично изгнаны из Ханства, любителей воевать с Москвой здесь по-прежнему хватало.

Избранный ими на трон Али, племянник прежнего Хана, не отличался добрыми чувствами к Руси. Робкий поначалу, он со временем ощутил вкус власти и стал не менее дерзким и заносчивым, чем Менгли Гирей.

При нем возобновились набеги на московские рубежи, подняли голову притихшие было сторонники возрождения Великой Орды.

В том, что долгое ожидание всегда предвещает беду, Князь убедился еще раз, когда в назначенный срок на Москву не вернулся Бутурлин. Иван сразу почуял, что свершилось недоброе. Боярин Дмитрий был из тех людей, которые исполняют порученное дело точь-в-точь и никогда не нарушат наказ своего Государя.

Посему нетрудно представить, какие чувства вызвал в его душе рассказ королевского посла о причастности Дмитрия к убийству Корибута и о его побеге в леса. Рассудок Князя отказывался поверить в услышаное им.

Расскажи ему подобное не старый Сапега, а кто-либо иной, Иван велел бы выгнать лжеца из палат и спустить на него собак.

Но Князь не мог поступить так с посланцем сопредельной державы и советником Польского Короля. К тому же, пан Лев дал ему понять, что пересказанная им история не вызывает доверия у самого Польского Короля и что, возможно, боярин стал жертвой злого навета.

Из сказанного послом выходило, что Король просит Великого Князя разобраться в сем деле и помочь ему найти виновников, дабы предать их заслуженной каре. Чтобы убедиться в искренности Ивана и его доброй воле, Ян Альбрехт предлагает Князю встретиться в Самборе и там обсудить общие действия по поимке убийц.

Подобное предложение не могло не насторожить Московского Владыку. Пожелай властитель Польши встретиться с ним на границе их держав, Иван без колебаний согласился бы на встречу. Но встречаться с Королем в его владениях было небезопасно.

До сих пор Ян Альбрехт вел себя как сдержанный и трезвомыслящий правитель, но как он поступит нынче, раздосадованный гибелью одного из своих верных вассалов?

Горе и гнев вызывают помутнение рассудка даже в самых благородных душах, об этом Иван знал не понаслышке. К тому же, в окружении Яна Альбрехта есть немало ненавистников Москвы, которые сполна воспользуются гибелью Корибута, чтобы настроить своего Владыку против Московского Князя.

Иван не мог предугадать, чем закончится его встреча с Королем на польской земле. Вполне могло статься, что в Самборе он предъявит Ивану обвинение в убийстве Корибута и попытается захватить его в плен.

Но ясно было и то, что отказ от встречи будет расценен порубежником, как подтверждение виновности Москвы. И тогда хрупкая дружба сопредельных славянских держав вмиг обернётся недоверием и враждой.

Перед Иваном стоял нелегкий выбор, и он не хотел его делать, не посовещавшись со своим окружением. Но собирать боярский совет было делом долгим и хлопотным, к тому же, Князь помнил, сколь трудно было порой именитому московскому боярству прийти к единому решению.

Посему он решил испросить совета у какого-нибудь одного человека, сколь преданного ему, столь и сведущего в посольских делах.

Выбор его пал на боярина Воротынского, присутствовавшего при его разговоре с посланником и слышавшего все, сказанное Сапегой.

— Ну, что скажешь, Михайло Кондратьевич? — обратился к нему Иван, когда за послом затворилась дверь.

— Что тут можно сказать, Светлейший Князь? — пожал широкими плечами Воротынский. — Враки все это, выдумки от начала и до конца!

— Ты мыслишь, что Корибут жив? — недоверчиво воззрился на него Иван.

— Я не о том, Княже, — покачал головой боярин, — то, что посла убили, — правда. А вот в то, что его убил Митька Бутурлин, да еще к татям в леса подался — хоть на куски меня режь, не поверю!

Он, конечно, чудной малый, чего греха таить, но это все от премудростей, коим его в обители с малолетства учили. А что до чести боярской да преданности тебе, Великий Князь, то тут не много равных Митьке найдется. Ни во хмелю, ни в гневе не совершит он того, что могло бы тебе повредить!

— Сие верно, мало в ком из моих слуг я могу быть уверен так, как в нем, — согласился Князь. — Похоже, потому-то его и хотят обвинить в смерти Корибута…

— Прости, Княже, не возьму в толк, о чем ты, — нахмурился Воротынский, — растолкуй…

— Растолковать? — Иван поднялся с резной скамьи и прошелся по горнице, разминая затекшие ноги. — Что ж, изволь. Нет сомнений, что посла сгубили люди, желающие рассорить меня с Яном Альбрехтом.

Но им еще нужно доказать причастность Москвы к его смерти. Пади вина на одного Волкича, им бы это не удалось: сей тать давно уже не служит мне, да и на Москве его не ждет ничего, кроме плахи. Поверить в то, что он действовал по моему наказу, могут лишь простаки, подобные Самборскому Воеводе.

Совсем иное дело, если в убийстве замешан мой слуга, коему я доверяю, как себе самому. Едва ли такой человек, посмел бы поднять руку на посла без соизволения своего господина, а посему, если он окажется виновен в смерти Корибута, значит, в ней виновен и Московский Князь.

Немудрено, что наши враги захотели свалить гибель посланника на Бутурлина или хотя бы выставить его пособником убийц!..

— Хотелось бы знать, кому пришло на ум рассорить таким способом Унию с Москвой… — проворчал Воротынский, — …недругов у нас, и впрямь, изрядно, не знаешь, на кого и думать. Ссора наша выгодна и немцам, и шведам, не говоря уже о татарах…

— Всем, кроме поляков, — проронил Великий Князь, — у них врагов не меньше нашего. Ян Альбрехт — властитель мудрый, я надеюсь, он разумеет, что убийство Корибута — дело рук наших общих недоброжелателей…

— Как знать, — усомнился боярин, — из Москвы и из Кракова одно и то же видится по-разному…

— Хочешь сказать, что Король мне не доверяет? Тогда почему он обращается ко мне за помощью в поимке убийц?

— Чтобы выманить тебя из твоих владений и захватить в плен. Иначе зачем бы ему понадобилось встречаться с тобой на польской земле?

— Такой шаг не добудет ему чести. Король достаточно умен, но вероломство ему чуждо…

— Ты сам веришь, Великий Князь, в то, что изрек? — горестно вздохнул Воротынский. — Не многие Владыки способны устоять перед соблазном захватить в плен могущественного соседа, особенно, когда для того есть весомый повод. А у Яна Альбрехта ныне такой повод есть.

Что удержит его от взятия тебя в плен? Ваша дружба? Едва ли вас можно назвать большими друзьями. Терпите друг дружку — не более того. Сколько вы спорили за южные земли, сколько воевали за Смоленск, коий до сих пор в твоих владениях числится?

Неужели Король не воспользуется случаем разрешить все ваши споры одним ударом?

— Что ж, быть может, ты и прав! — горько усмехнулся Иван, внутренне разделявший опасения своего советника. — Но я не могу оставить Короля без ответа. Нужно либо принять его просьбу о встрече, либо отказать ему.

— Скажи, что готов встретиться с ним на границе ваших владений.

— Сие будет равносильно отказу, — поморщился Князь, — а отказ равносилен разрыву нашей дружбы.

— Если Король сам решил разорвать вашу дружбу, Княже, никакие твои усилия ее не спасут. Приняв просьбу Яна Альбрехта, ты сам отдашься в его руки и обезглавишь Московскую Державу.

А твой отказ хоть и пошатнет дружбу между Унией и Москвой, но он будет меньшим из зол. Даже если вы всерьез поссоритесь с Королем, он не осмелится ныне начать против нас войну. Слишком много у него врагов…

— Ныне не осмелится, а потом? После, когда замирится со своими врагами?

— После будет после, — разгладил русые усы Воротынский, — нам, Княже, о настоящем радеть надо. А о грядущем пускай потомки думают…

— То-то и оно, что потомки! — внезапно рассердился Великий Князь. — Вечно слышу ото всех бояр! Думал, ты мыслишь по-иному, ан нет! На потомков все норовите переложить? Не слишком ли много вы на них уже погрузили?! Какого лиха им теперь ждать: нашествий, голода, мора?!

— Не гневайся, Светлый Князь, — склонил голову, прижимая руку к сердцу, Воротынский, — я лишь хотел помочь тебе советом. Не моя вина, что Польский Король поставил условие, кое ты не сможешь исполнить…

— Отчего же не смогу? — прервал его Иван. — Пойти на встречу с Королем вполне в моих силах. Скажу более: я сделаю то, о чем просит меня Ян Альбрехт! Вождь великой державы не имеет права на трусость.

Враги только и ждут, чтобы я выказал испуг, начал изворачиваться и лукавить. Но я поступлю иначе. Пусть Польский Владыка увидит, что я чист и не испытываю перед ним страха!

— Господь с тобой, Княже! — от изумления густые брови Воротынского на миг подпрыгнули, открыв светлые, как оружейная сталь, глаза. — Недруг готовит тебе западню, а ты сам стремишься в нее попасть! И чего ты этим добьешься?

— Очищу от подозрений свое доброе имя! — гордо вскинул голову Князь. — И дам понять Яну Альбрехту, что, вопреки всем нашим размолвкам, я остаюсь ему добрым соседом!

— Дела… — охнул боярин, тряхнув русой бородой. — Одумайся, Княже, пока не поздно…

— Я достаточно думал, — холодно ответил Иван, — теперь буду действовать!

Он умолк, задумчиво глядя в замерзшее слюдяное окошко, за которым бушевала метель. Воротынский был прав: отправляясь на встречу с Польским Королем, владыка Московии рисковал очень многим, быть может, даже всем.

Но какое-то внутреннее чувство подсказывало Ивану, что если он не примет просьбу порубежника, ему никогда не удастся распутать клубок взаимных обид и противоречий, накопившихся между их державами за века не всегда мирного соседства.

Клубок этот сулил Москве в грядущем немалые беды, и предотвратить их мог только Московский Князь. Или не мог? Иван не был в этом уверен.

Как всегда в минуты волнения, Князь пощипывал свою аккуратно подстриженную бородку. Но на сей раз рука, привычно потянувшаяся к ней, наткнулась на гладкий подбородок. Иван вспомнил, что третьего дня он сбрил бороду, в подражание европейским монархам.

«А стоило ли стараться? — с сомнением подумал он, потирая челюсть. — С бородой или без бороды, я остаюсь для латинских Государей варваром, азиатом, коего уважают лишь за бранную силу. Так есть ли смысл метать перед ними бисер?..»

Но если в вопросах бритья бороды Великий Князь мог позволить себе сомнения, то в прочих случаях, приняв решение, он оставался непоколебим. И, поймав его взгляд, Воротынский понял, что ему не удастся убедить Владыку отказаться от задуманного.

— Не передумал, Княже? — все же осмелился спросить у Государя боярин. — Опасно тебе ныне в Польшу отправляться…

— Опасно, — согласился Иван, — но еще опаснее ссориться с соседом в канун большой войны.

Как бы там ни было, лучше, когда тебе в спину упирается чужая спина, а не меч!

— Так что велишь делать, Светлый Князь?

— Собирай свою конную сотню и вели готовиться в поход Усову и Булавину. Они старые приятели Бутурлина и огорчатся, если, отправляясь в Польшу, я не возьму их с собой.

И еще вели сторожам выпустить из темницы Орешникова. Хватит ему без дела прохлаждаться. Поедет со мной!

Глава 29

О том, что шайка Волкича скрывается в селении бортников, Медведь догадывался давно. Жизнь в лесу с малолетства учила лесного добытчика безошибочно определять путь того или иного существа, волей судьбы оказавшегося в лесной чащобе.

Искусство следопыта не подвело его и на сей раз. Хотя вьюга приложила все усилия, чтобы замести следы разбойного воинства, сломанные кусты и ветви деревьев выдали тропу, по которой продвигался отряд Волкича. Он шел к северной оконечности леса, где на краю торфяного болота обосновалось семейство медоборов.

Какое-то время Медведь пребывал в сомнении, стоит ли рассказывать о своей догадке, Самборскому Владыке, и, поразмыслив, решил, что лучше этого не делать. Скорый на расправу Воевода и его ретивый племянник двинут к деревеньке войска и попытаются взять ее приступом.

То, что Волкич и его люди захватят в заложники жителей деревни, Воеводу не остановит. Прольется невинная кровь, бортников, скорее всего, перебьют, и прощай тогда золотистый, густой мед, из коего выходит такая добрая хмельная брага!

Нет уж, пусть лучше разбойники сами покинут деревню и встретятся со стражей где-нибудь в другом месте.

Однако, услышав от Бутурлина о нраве Волкича, не оставлявшего в живых свидетелей своих деяний, Медведь решил, что медлить дальше нельзя.

Брать разбойников следовало врасплох, чтобы они не успели нанести вреда заложникам. К счастью, казаков, привыкших действовать из засады, учить этому не приходилось, да и Бутурлин, судя по словам Газды, умел побеждать врагов быстро и бесшумно.

«Теперь, когда нас семеро, мы можем потягаться с ними, — подумал, собираясь в поход, Медведь, — главное — незаметно подобраться к душегубам. А там падем, как снег на голову, пикнуть не успеют!»

Размышляя таким образом, он взял с собой моток крепкой пеньковой веревки и выдал каждому участнику похода, увесистую дубину предназначенную для оглушения пойманного зверя. Они помолились Богу об удаче, в честь грядущего Рождества хлебнули по глотку браги и с рассветом тронулись в путь.

____________________________


Деревня бортников ютилась в глубине урочища, гигантской раной рассекавшей надвое Старый Бор. С трех сторон ее обступали густой лес и кустарник, на запад от деревни, сколько хватало глаз, простиралось бурое торфяное болото, не замерзающее даже в самые лютые зимы.

По замыслу Медведя, эта топь должна была отрезать людям Волкича путь к отступлению, если бы те, почувствовав опасность, решились бежать. На руку отряду Медведя было и то, что заросли вплотную подходили к селению лесных старателей. Это давало шанс незаметно подобраться к деревне и внезапно напасть на врага.

Оставалось узнать, где именно прячутся разбойники. В том, что все они собрались в одном месте, Медведь не сомневался. Лишь над одной из пяти хижин вился сизый дымок, остальные четыре не подавали признаков жизни.

— Там они все, в головной избе, — шепнул Бутурлину Медведь, указывая рукой, на длинный, приземистый сруб под драночной крышей, — туда же они и бортников согнали, чтобы те были под присмотром.

— А не тесно ли им в одной избе? — усомнился в словах провожатого Дмитрий.

— Не тесно. Я как-то бывал здесь в гостях. В избе есть подпол. Туда-то душегубы и загнали наших старателей. Надо, же! Сия нечисть наверху, в светелке, пирует, а хозяева в холодном погребе корячатся!

— Недолго осталось им пировать! — вступил в разговор, Тур. — Что, братцы, как действовать будем?

Схоронившись в кустах на опушке, они скрытно наблюдали за деревенькой. До сих пор ничто не выдавало беспокойства головорезов, нагло ворвавшихся в размеренную жизнь лесных старателей. Никто не покидал хижины, над которой курился дым, и не возвращался обратно, ни один звук не нарушал морозной тишины зимнего утра.

— Дивно как-то… — проронил Дмитрий — Даже часовых не выставили…

— А на что им часовые? — хмуро усмехнулся Медведь. — Кто сюда сунется в такой мороз? Да и к чему татям себя выдавать? Куда проще сидеть в теплой избе и время от времени поглядывать в окна.

Сквозь бычий пузырь, правда, многого не узришь, но им хватит и тени, мелькнувшей за окном, да хруста снега под сапогом, чтобы всполошиться.

Посему к избе нужно подбираться со стороны болота. Там и снега поменьше, и на глаза татям мы не попадемся раньше времени. Осенью с болота всегда веет студеный ветер, вот хозяева и не стали пробивать в стене с той стороны окон, чтобы дом не выстуживать.

А нам сие будет в помощь. Подкрадемся к избе скрытно и грянем!

Придумано было толково, и ни у кого не нашлось возражений. Бутурлин и его спутники отошли вглубь леса, чтобы привязать к деревьям коней. Хотя казакам не хотелось оставлять их без присмотра, они все же пошли на это, скрепя сердце.

Несвоевременный конский всхрап или ржание вблизи логова разбойников могли выдать их с головой.

— Об одном лишь хочу попросить, — обратился напоследок к друзьям Медведь, — если со мной что случится, не оставьте без помощи, Пелагею!

— О чем речь! — с пониманием кивнул старый Тур. — Да только ты не спеши с жизнью прощаться. Чую, далека твоя погибель!

— Ну, и ладно! — повеселел Медведь. — Что ж, пойдем, други! Только вот что: первыми в избу войду я с сыновьями, а вы уже следом. Наш наряд ошеломит татей так, что они с лавок встать не смогут. Ну, а если кто из душегубов все же за лук схватится, Савва с Онуфрием его на месте и положат. Уж чего-чего, а стрелы они пускают быстрее любого жолнежа!

— Все же будет лучше, если все тати останутся живы, — напомнил спутникам Бутурлин, — для нас ныне всяк свидетель в цене.

— Да я помню! — поморщился Медведь. — Это я так, на всякий случай. Если вы проворно вбежите вслед за нами и отделаете дубинками лиходеев, никого убивать не придется. А оплошаете — придется нам стрелы в ход пускать. Парочку уложим, остальные присмиреют!

Он повертел в руках увесистый ослоп, приноравливаясь к новому орудию охоты, и, натянув свое медвежье наголовье, двинулся к избе. За ним последовали Савва и Онуфрий, наряженные волками.

Медведь рассчитал все верно. В обращенной к болоту западной стороне дома бортников, впрямь, не было окон, что позволило маленькому отряду подобраться к нему незаметно.

Теперь Дмитрию и его спутникам оставалось обойти с боков сруб и ворваться в избу, прежде чем душегубы, почуяв незваных гостей, схватятся за оружие.

Пригнувшись, чтобы чья-либо тень не промелькнула мимо окон, они миновали боковые стены хижины и замерли по обе стороны дощатой двери, преграждавшей им путь вовнутрь.

Дверь была заперта изнутри на засов, и открыть ее снаружи не представлялось возможным. Постучать или подать голос значило вспополошить разбойников раньше времени и лишиться преимущества внезапности.

Оставалось дожидаться, пока кто-нибудь из людей Волкича сам не соблаговолит выйти из дома.

В этот день удача была явно на стороне Бутурлина и его спутников. Долго ждать им не пришлось. Скрипнув заиндевелым засовом, дверь отворилась, и на пороге, щурясь на яркое солнце, показался, жолнеж.

Судя по поспешности, с которой он рассупонивал на ходу жупан, на мороз его выгнала малая нужда. Но благополучно воздать дань природе жолнеж не успел.

Ужас сковал его существо и заставил опорожниться в штаны, когда перед ним, словно из-под земли, вырос громадный вздыбленный медведь, сжимающий в лапах увесистую дубину.

Беззвучно хлопая ртом, словно выброшенная на берег рыба, жолнеж попятился к двери, но путь ему преградили два полузверя — получеловека с волчьими мордами вместо лиц.

Жолнежу хотелось кричать, но из горла, сжатого судорогой, вылетал лишь сип. Сочувственно кивнув ему медвежьей башкой, зверолов тюкнул незадачливого вояку промеж глаз дубиной, и, переступив бесчувственное тело, шагнул к двери.

— С богом! — услышал Дмитрий над ухом голос старого Тура.

— С Рождеством Христовым, православные! — зычно взревел, врываясь в избу, Медведь. — Ужо я вас угощу!!!

Повинуясь общему порыву, Бутурлин ринулся вслед за ним вместе с Саввой, и Онуфрием. После яркого дневного света в избе бортников было темно, как в склепе, но московит все же сумел разглядеть картину смятения и ужаса, вызванных вторжением Медведя.

Большинство людей Волкича были прожженными негодяями, не боявшимися вида ни своей, ни, тем более, чужой крови, но суеверный страх перед нечистой силой имел власть даже над ними.

Восемь дюжих мужиков, бражничавших за длинным столом, впали в оцепенение, когда в избу средь бела дня ворвалась троица вооруженных оборотней, чтобы поздравить их с Рождеством.

При других обстоятельствах вид их лиц с изумленно выпученными глазами и выпадающей изо рта снедью мог бы рассмешить боярина, но сейчас ему было не до веселья. Едва разбойники догадаются, что перед ними ряженые, их страх улетучится, как дым, и тогда взять их в плен без крови и потерь не удастся.

Не давая им опомниться, Бутурлин огрел дубинкой по голове первого попавшегося под руку душегуба. Второго ударом ослопа свалил Газда.

Третий попытался вырвать из рук Дмитрия дубину, но, получив кулаком в зубы, распластался на земляном полу.

Работа шла споро. Тур и Чуприна едва успевали вязать оглушенных разбойников, тех же, кому удавалось ускользнуть от дубин Газды и московита, глушил, не давая вырваться на свободу, Медведь.

Один из жолнежей чудом увернулся от его ослопа и с проворством хорька прошмыгнул в дверь. Но младший сын охотника послал ему вдогонку стрелу, и разбойник с воем упал на снег.

— Что ж ты, братец? — вырвалось у Саввы. — Аль не слыхивал, что сказал боярин? Без нужды не убивать!

— Нешто я убил? — хитро подмигнул ему сквозь прорезь в наголовье Онуфрий. — Седалище — не печень, авось не околеет!..

В считанные мгновения с шайкой было покончено. Восемь подручных Волкича, оглушенные и связанные, смирно лежали на земле, двоих, оставшихся снаружи, Савва и Онуфрий втащили в избу и тоже опутали крепкой пеньковой веревкой.

— Ну и смердит, хуже, чем от выгребной ямы! — брезгливо поморщился, Тур, учуяв запах, исходящий от первого оглушенного Медведем жолнежа.

— Так он из избы выходил по малой нужде, — пояснил ему, снимая наголовье, охотник, — а увидев меня, заодно и большую справил! Жаль только, портки снять не успел, так что, придется, братцы, к смраду привыкать!

— Где хозяева?! — грозно вопросил Медведь, пнув ногой жолнежа, коему незадолго до того съездил по зубам Бутурлин.

— Там, в подполе, — сплюнул с разбитой губы кровь жолнеж, — где же им еще быть!

Могучим рывком Медведь поднял дубовую ляду, закрывавшую вход в подземелье, и кликнул хозяев. Из подземелья донесся испуганный женский вскрик, тихий стон и старческое кряхтение.

Но выбираться из подполья никто не спешил. Похоже, бортники не догадывались о том, что власть наверху переменилась.

— Вы что там все, онемели, что ли? — проревел в подпол Медведь. — Да я это, аль не признали?!

— Медведюшка, ты что ли? — донесся из погреба дребезжащий старческий голос, — А я, грешным делом, решил, что это пришлые ироды кличут нас на расправу!..

Из подземелья показался длинный, худой старик с растрепанной бородой и текущими по щекам слезами.

— Спаситель, отец родной!.. — причитал он, обнимая зверолова дрожащими руками. — А я уже думал, конец мой пришел!

— Ничего, дед, поживешь еще! — успокоил его Медведь. — Ваши-то все целы?

— Все как есть! — утвердительно тряхнул бородой патриарх медоборов. — Ану, вылезайте, чего зря в подполе сидеть!

Из темной глубины подземелья показалась скрюченная седая старуха, следом за ней — молодая женщина с грудным младенцем на руках.

Последним покинул подпол крепкий тридцатилетний мужчина, поддерживаемый под руки двумя подростками. Его русая голова была повязана оторванным от рубахи рукавом, на котором проступали кровавые пятна.

— Пришли среди ночи, яко воры, — продолжал сетовать на свои беды старик, — силой всех в подпол загнали! Сын мой старший, Соловушка, воспротивился, так они, ироды, голову ему разбили!

Соловушка огляделся по сторонам мутным взором, и вдруг пнул со всего маху ногой под ребра обгадившегося жолнежа.

— Долги возвращаешь? — понимающе кивнул Тур. — Дело хорошее, только, гляди, ног не замарай. Он тут сходил под себя ненароком…

— Остальные-то где? — обратился к старику Медведь. — Дочери, зятья?

— Их, видать, в других избах затворили! — ответила за него старуха, — там ведь тоже есть погреба…

— Филька, Ярема! — прикрикнул на подростков старик, — ану, бегом вызволять сестер!

Забыв о раненом брате, Филька и Ярема вихрем вылетели за порог.

— Ну, и что мы теперь будем делать со всей этой братией? — вопросил товарищей Газда, кивнув в сторону связанных разбойников.

— Повесить бы их, болезных, за все их веселые деяния! — предложил, по простоте душевной, Чуприна. — А то рыскают по лесам, добрых людей в погреба сажают, а сами подъедают чужие харчи!..

…Глядите, сколько у них здесь всего: похлебка из зайчатины, колбаса, солонина! А еще вино в кружках, да какое!

Похоже, тати его с собой привезли, у бортников таким не разживешься. Запах пряный от него, как от тех вин, что греки с Черного Моря, привозят! Надо бы его и нам испить, раз уж случай представился…

— Стой! — перехватил его руку, потянувшуюся к одной, из кружек Тур. — Не время нам нынче вином баловаться!

— А когда время-то будет? — выпучил наглые рыжие глаза Чуприна. — В коем веке нам добыча привалила, а ты и эту радость отнять у людей хочешь!

— Да погодите вы с разговорами о вине! — прервал их спор Бутурлин. — Главного татя среди них нет!

— Как нет? — насупился Газда. — Погоди, что же это, выходит, что мы Волка упустили?

— Выходит, так, — Дмитрий устало опустился на лавку и потер ладонью чело, словно отгоняя наваждение, — да нет, быть того не может…

…Куда он уйдет один, без своих людей? Вокруг лес, волки… Может, стоит его поискать в других избах?

— Да нет, боярин, что ему делать в другой избе? — с ходу отверг эту мысль Медведь. — Они ведь все нетопленные, а он не та птица, чтобы отсиживаться в холодном срубе!

— Куда делся ваш предводитель? — обернулся к связанным разбойникам Бутурлин. — Где вы его прячете?

Разбойники молчали, глядя на него неприязненным, сумрачным взором. Похоже, они не собирались выдавать своего атамана.

— Чего насупились, звери? — вышел из себя Газда. — Не хотите говорить по доброй воле, так я найду способ развязать вам языки!

— Что ж, можно и потолковать! — прохрипел жолнеж, коему Дмитрий выбил зубы. — Развяжи меня, боярин, и поклянись на святом кресте, что отпустишь. Тогда я скажу, где нынче Крушевич и как до него добраться!

— Я могу попросить Воеводу, чтобы он смягчил твое наказание, но отпустить тебя на волю не могу! — помрачнел Бутурлин. — На твоих руках кровь Князя Корибута, а также его и моих людей. Я не могу исполнить то, о чем ты просишь!

— Тогда какая мне выгода толковать с тобой? — криво усмехнулся, открыв остатки зубов, жолнеж. — Крушевич однажды спас мне жизнь. Если я когда-нибудь и продам своего благодетеля, то лишь в обмен на нее же!

— Что ж, у каждого свой выбор, — кивнул чубом старый Тур, — только вот о чем подумай: ты, убивавший по приказу, окончишь жизнь на дыбе, а твой атаман будет жить припеваючи, хотя он виновен более тебя. Тебя колесуют, а он и дальше будет попивать брагу да девок тискать! Где же тут справедливость?

Жолнеж метнул в казака ненавидящий взгляд, но промолчал. Он и сам подумывал о том, что негоже ему умирать, не прихватив с собой того, по чьему наказу он обагрял руки кровью. Но как утопающий хватается за соломинку, так и он ухватился за призрачную возможность выторговать свою жизнь и не хотел выпускать ее из рук.

— Или отпустите, или ничего не скажу! — прошипел он, сплюнув на пол кровавый сгусток, набежавший из развороченных десен. — Подохну, а вам ничего не скажу!

— Я скажу, братцы! — нежданно напомнил о себе обгадившийся жолнеж. — Боярин, прошу, пощади меня! Вспомни, там, в трапезной, когда убивали Князя, меня не было. Я как раз овес лошадям засыпал в ясли в тот вечер! Я ведь конокрад, потому все больше с лошадьми… Я и саблей-то толком не владею!

— Братцы! — обратился он к другим разбойникам. — Вы ведь знаете, что на моих руках нет крови, что не убивец я, не душегуб! Я только этого, здорового, что у двери стоит, кистенем по башке приложил, и то лишь потому, что он первый мне в рожу заехал…

— Братцы, раз уж так все вышло, не губите мою душу, скажите, что на мне нет крови. Я жить, жить хочу!

Разбойники хранили презрительное молчание. Им явно не улыбалось спасать это трусливое, никчемное существо.

— Что же вы, братцы, — продолжал надрывно скулить жолнеж, — вы же знаете, что я в смерти Князя неповинен. Почему я должен расплачиваться за чужие грехи?

— Слушай, ты, святой человек! — прикрикнул на него Газда. — Если хочешь дожить хотя бы до вечера, перестань визжать, как поросенок! От твоего визга голова идет кругом!

Жолнеж покорно умолк и теперь лишь тихонько всхлипывал, уткнувшись носом в земляной пол.

— Что скажете, други? — обвел взглядом присутствующих Тур. — Сдается мне, на его руках, и впрямь, нет крови. Не шибко он похож на душегуба, а уж я, поверьте, немало их повидал на своем веку. Может, отпустим его на свободу, если выдаст Волка?

— Черта с два он вам что-нибудь путное скажет! — взревел тот, с выбитыми зубами. — У него нынче лишь одна мысль — как шкуру свою спасти. А поведает он вам не больше, чем знает любой из нас! Так почему мы должны умирать, а эта мразь — жить дальше? Пусть уж подыхает заодно с нами!

Ярость рвалась из него наружу. Поняв, что собственную жизнь ему не спасти, разбойник решил утопить того, у кого появился шанс на спасение.

— Знайте же, — продолжал он с мерзкой ухмылкой, — хозяин отлучился из деревни, сказав, что вернется к полудню. С собой он взял Ворону и еще одного из наших — Вепря. Говорил, что хочет разведать, нет ли поблизости Самборских конных дозоров.

Нам он велел перебить бортников, собрать в мехи все их съестные припасы и ждать его возвращения.

Еще вина оставил, чтобы нам легче было отойти душой после резни. А мы так решили: лучше будет залить глаза сим зельем, а потом уже браться за ножи!

— Вовремя же мы подоспели! — тряхнул смоляным чубом Газда. — глядишь, помедлили бы чуток, спасать было бы некого!

— Да уж, — злобно оскалился душегуб, — повезло вам! Да мы и вас покрошили бы в капусту, если бы не ваша хитрость со звериными шкурами! Ряженые сбили нас с толку, если бы не они, захлебнулись бы вы собственной, кровью!

Разбойник дико захохотал, откинув назад голову, его приятели глухо заворчали, заскрежетали зубами. Одни дергались, словно в конвульсиях, тщетно пытаясь порвать стягивавшие их веревки, другие извивались, как черви, осознав свой близкий конец.

— Если Волкич сюда вернется, нам большего и не нужно, — задумчиво произнес Тур, — только чую я, что мы здесь его уже не увидим…

Дмитрий хотел спросить казака, что навело его на такую мысль, но не успел. Один из разбойников внезапно захрипел и забился в судорогах. Изо рта у него пошла бурая пена, глаза закатились под лоб. Спустя мгновение душа его отлетела.

Следом за ним стал хрипеть и биться головой об пол щербатый, за ним — все остальные. Тонко взвыв, дернулся в последний раз и замер тот, кого хотел пощадить Тур.

В считанные мгновения десять татей, еще недавно поглощавшие снедь, превратились в покрытые багровыми пятнами трупы. Все произошло так быстро и неожиданно, что Бутурлин и его спутники от изумления словно окаменели.

— Господи, что это было? — пролепетал, вновь обретя дар речи, Чуприна. — Их что, чума убила?

— Не чума это — отрава, подмешанная в вино, — ответил, сглотнув невидимый комок, Тур, — слыхивал я о таких ядах, фрязи их делают за южным морем…

Ты, кажется, вина хотел, Чуприна? Что ж, попробуй, в кружках еще немного осталось. Нечасто нам выпадает поживиться доброй брагой, так пользуйся случаем!

Бледный, как мел, Чуприна отступил к двери, тихо бормоча слова молитвы.

— Что за мразь! — в сердцах разбил о стену глиняную кружку Газда. — Как только такого ирода, как Волкич, земля носит?! Что за нужда была убивать собственных слуг?!

— Видно, слуги стали для него обузой, — холодно ответил Тур. — Такие, как Волкич, не ведают жалости ни к чужим, ни к своим. Он и не собирался возвращаться в деревню бортников. Оставил холопам травленое вино, а сам с верными людьми ушел до рассвета, пока мела метель.

Не будь ночной вьюги, мы могли бы пойти по его следам, но пойди отыщи их, когда все, снегом замело. Теперь один Бог ведает, куда он подался…

— Погоди, Тур, может быть, твой дар укажет нам, где его искать? — с надеждой перевел на него взор Бутурлин. — Ты ведь сам говорил, что можешь почуять нужного тебе человека!

— Боюсь, на сей раз от моего дара будет немного проку, — грустно покачал головой казак. — Чтобы почуять кого-либо издали, я должен хотя бы раз свидеться с ним или подержать в руках его вещь.

Я же Волкичу в очи доселе не глядел, а что до его вещей, так он наверняка прихватил их все с собой. Не взыщи, боярин, но здесь я бессилен…

Привалившись к бревенчатой стене, Дмитрий устало прикрыл глаза веками. Все его труды, направленные на поимку Волкича, пошли прахом.

Напрасно бежал он из Самборского острога, напрасно пробирался сквозь снежные заносы к деревне бортников, обрушивал дубинку на головы обреченных на смерть душегубов.

Волкич вновь перехитрил его, скрылся в неведомых далях, и теперь Дмитрию ни за что не доказать Польскому Королю непричастность Москвы к гибели Корибута. А раз так, значит, он подвел всех, кто верил ему и надеялся на его успех: своего Князя, Жигмонта, Эвелину…

Последним из глубин памяти выплыл скорбный лик Отца Алексия, человека, которого он больше всего боялся разочаровать в себе, и Дмитрий скрипнул зубами от внутренней боли. Он так и не исполнил обещания, данного старцу, когда блуждал между жизнью и смертью…

— Чего пригорюнился, боярин? — долетел до него сквозь пелену горьких раздумий, голос Медведя, — не все так скверно. Вьюга, и впрямь, замела следы Волка, но долгой она не была, и с рассветом снег перестал падать.


— Да, но как узнать, в какую сторону направился Волкич? — поднял на него красные от бессонницы глаза Бутурлин.

— А что тут узнавать? — искренне изумился Медведь. — С севера — болото, с юга — Воевода с его разъездами. С востока — лес, заметенный снегом. Единственный свободный путь для Волка — это путь на запад, вдоль незамерзающего болота.

А там ему уже никуда не отклониться: тропа узкая, леса вплотную к трясине подступают. Справа — топь, слева — чащоба непролазная. И лишь одна тропинка, между лесом и болотом. Пойдете по ней, может, и нагоните зверя!

В одно мгновение от усталости Дмитрия не осталось, следа. Слова охотника пробудили в его душе почти угасшую надежду, и он вновь был готов скакать без сна и отдыха, лишь бы настигнуть и взять в плен татя, знавшего тайну гибели Корибута.

— Скажи мне хоть имя свое, чтобы я мог помолиться за тебя Господу! — крикнул он, обернувшись в дверях к Медведю. — Одарить бы тебя за все доброе, что ты для нас сделал, да вот только нет у меня ничего ценного, при себе…

— Лес меня одарит! — добродушно усмехнулся в ответ лесной старатель. — Дарами знати я жить не привык, да и, боюсь, впрок они бы мне не пошли…

А что до имени, то при крещении я был наречен Прокофием. Только моему слуху милее прозвище Медведь. Он, как и я, — дитя леса, его душа, хранитель. Встретишься с ним, боярин, — не убивай без нужды!..

Глава 30

Великий Казначей Братства Пресвятой Девы Куно фон Трота встал на колено, склоняясь перед своим Магистром. Он всеми фибрами души ненавидел сей жест покорности, но ничего не мог поделать: только так, с коленопреклонением, Орденский устав разрешал Братьям входить в келью своего Владыки.

Фон Тиффен встретил его, полулежа в глубоком кресле. Вытянув к камину длинные жилистые ноги, обутые в мягкие сапоги, он с равнодушным видом созерцал пляску пламени на поленьях в камине.

Но фон Трота хорошо знал цену такого безразличия. Великий Магистр редко приглашал подчиненных в свои покои для дружеских бесед. Если кто из Братьев и удосуживался подобного внимания, то лишь тогда, когда Владыке нужно было обсудить жизненно важный для Ордена вопрос.

В серьезности предстоящей беседы Куно уверился, когда Магистр пригласил его сесть в кресло напротив. Такой чести удостаивались немногие члены Ордена, и фон Трота понял: глава Братства будет его о чем-то просить.

Он присел на край кресла и слегка подался вперед с видом человека, ловящего каждое слово собеседника. Но фон Тиффен не спешил начинать разговор. Он по-прежнему смотрел на пылающие в камине дрова, и во взгляде его читалось сомнение в правильности сделанного выбора.

В большой игре, которую затевал Магистр, ему был необходим сильный союзник. Таким союзником мог стать Великий Казначей, но Ханс не был уверен, что ему удастся склонить на свою сторону одного из могущественнейших чинов Ордена.

Когда-то Брат Куно был храбрым и умелым воином, а его ястребиный профиль служил достойным украшением Орденских рядов. Но страсть молодого рыцаря к деньгам оказалась сильнее жажды подвигов, и, едва появилась возможность, он выхлопотал у Капитула для себя должность казначея.

Доходное место и сытая жизнь до неузнаваемости изменили былую гордость Ордена. Фон Трота обрюзг, обзавелся двойным подбородком и походил уже не на ястреба, а на раскормленную сову. Но добычу он чуял верно, как прежде, и никогда не выпускал из рук.

Деньги, тайно изъятые из Орденской кассы и пущенные в рост, приносили Казначею немалый доход. На полученную от негоций прибыль он отстроил родовой замок в Баварии, помог со строительством замков двум своим бастардам.

Магистру было известно и то, что Куно владел гостиным двором в Данциге, где за звонкую монету можно было купить близость с девицами легкого поведения.

Туда же для утех знатных господ свозили детей обоего пола, чьи родители умерли от голода или были не в силах прокормить потомство. Зная об этих мерзостях, фон Тиффен не питал иллюзий относительно порядочности Казначея. Но сейчас фон Трота был единственным человеком, способным ему помочь.

За годы пребывания на своей должности фон Трота, словно паук, опутал своими сетями Капитул, и все свои решения главы Ордена принимали с оглядкой на него. Именно этим обстоятельством и хотел воспользоваться старый Магистр. Поборов сомнения, он перевел взгляд с огня на Казначея.

— Я хотел поговорить с вами об одном деле… — издалека начал он.

— Я весь внимание, Брат Гроссмейстер, — фон Трота наклонил голову, изображая благоговение.

— Что ж, — кивнул фон Тиффен, — ни для кого не секрет, что вы являетесь самым могущественным человеком в Ордене…

— Что вы, как можно!..

…- Посему я обратился с этой просьбой именно к вам, — спокойно закончил Магистр, — только вы способны убедить Капитул принять одно весьма важное решение…

— И о каком решении идет речь? — осторожно поинтересовался Куно.

— Мне нужно, чтобы в список должностей, составляющих Капитул, была внесена должность Великого Коронера.

— Не знаю, возможно ли такое!.. — развел руки в стороны Казначей. — По установившейся в Ордене традиции, сия должность никогда не входила в список чинов Капитула.

— Нужно сделать так, чтобы вошла! — сухо усмехнулся Магистр. — Традиция — прекрасная вещь, но лишь тогда, когда она служит делу. Если традиция устаревает и начинает вредить, от нее избавляются!

— Что ж, Брат Гроссмейстер, может, вы и правы, — нехотя согласился фон Трота, — но мне невдомек, почему вы говорите об этом со мной? Хоть вы почему-то и называете меня самым могущественным лицом Ордена, я не в состоянии решать подобные вопросы.

Вы, пользуясь своей властью, можете созвать Капитул и предложить ему изменить традицию. И если Господу будет угодно… — фон Трота улыбнулся, открыв на миг темные, подточенные гнилью зубы.

— Полно вам, Брат Казначей! — поморщился фон Тиффен. — Вам не хуже меня известно, что Великий Магистр — заложник своего окружения, и в одиночку он не может противостоять воле большинства.

Я, конечно же, предложу верхушке Ордена ввести в состав Капитула должность Великого Коронера, но, скорее всего, она отвергнет мое предложение.

— И что я, по-вашему, должен сделать, Брат Гроссмейстер? — в голосе Казначея зазвучали настороженные нотки.

— Поддержать меня и склонить Капитул к введению в его состав нового чина, — холодно усмехнулся фон Тиффен, — только не говорите, что вам это не под силу!

И Маршал, и Великий Комтур должны вам немалые суммы денег, не говоря уже о прочих членах Капитула. Так воспользуйтесь этим во славу Пресвятой Девы и нашего Братства, посвятившего ей свои мечи!

Фон Трота едва заметно кивнул, сообразив, в чем заключается замысел главы Ордена. Похоже, тот готовил ему западню. Казначею было над чем задуматься.

— Брат Гроссмейстер, я понимаю, зачем вам нужна в Капитуле должность Великого Коронера, — наконец, проронил он, — должность не вводится ради должности.

Она создается для того, чтобы возвысить того или иного человека. В данном случае она возвысит Брата Руперта, возглавляющего Орденскую разведку…

— И что с того? — надменно поднял седую бровь Магистр. — Вам чем-то не по нраву сей доблестный рыцарь?

— Отнюдь, Брат Гроссмейстер, достоинства Брата Руперта не вызывают у меня сомнений! — криво улыбнулся фон Трота. — Дело в ином…

…Ни для кого не секрет, что в Командоре фон Велле вы видите своего приемника, будущего Магистра Тевтонского Братства. Не входя в состав Капитула, фон Велль не может бороться за кресло главы Ордена, а вакантных должностей в Капитуле нет и пока не предвидится.

Посему вы решили пойти обходным путем: ввести должность, уже занимаемую фон Веллем, в состав капитульных чинов. Как говорят наши враги Турки: «Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе!»

— Даже если так, что в том дурного? — прищурился фон Тиффен. — Неважно, каким способом я проведу в Капитул верного мне человека. Главное, что на новом посту он принесет больше пользы Братству. Но вы, похоже, облюбовали кресло Великого Магистра для себя и не хотите допускать к