КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406549 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147363
Пользователей - 92555

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Андерсон: Крестовый поход в небеса (Космическая фантастика)

Только сейчас дочитал этот рассказ... Читал сравнительно долго и с перерывами... И хотя «данная вещь» совсем не тяжелая, но все же она несколько... своеобразная (что ли) и написана автором в жанре: «а что если...?» Если «скрестить» нестыкуемое? Мир средневековья (очень напоминающий мир из кинофильма «Пришельцы» с Ж.Рено в главной роли) и... тему космоса и пришельцев … С одной стороны (вне зависимости от результата) данный автор был одним из первых кто «применил данный прием», однако (все же) несмотря на «такое новаторство» слабо верится что полуграмотные «Лыцари и иже с ними» способны (в принципе) разобраться «как этот железный дом летает» (а так же на прочие действия с инопланетной технологией...)

Согласно автору - «человеческие ополченцы» (залетевшие «немного не туда») не только в кратчайшие сроки разбираются с образцами инопланетной технологии, но и дают «достойный отпор» зеленокожим «оккупантам» (захватывая одну планетную систему за другой)... Конечно — некие действия по применению грубой силы (чисто теоретически) могли быть так действительно эффективны в рамках борьбы с «инопланетниками» (как то преподносит нам автор), но... сомневаюсь что все эти высокультурные «братья по разуму» все же совсем ничего не смотли бы противопоставить такому «наглому поведению» тех, кто совсем недавно ковал латы, трактовал «Святое писание» (сжигая ведьм) и занимался прочими... (подобными) делами...

В общем ВСЕ получается (уже) по заветам другого (фантастического) фильма («Поле битвы — Земля», с Траволтой и прочими), где ГГ набрав пару-сотню людей из фактически постядерного каменного века (по уровню образования может даже и ниже средневековья) — сажает их за руль «современных истребителей» (после промывки мозгов, и обучающих программ в стиле Eve-вселенной). Помню после получасового сидения (в данном фильме) — такой дикарь, вчера кидавший копья (якобы) «резко умнел» и садился за руль какого-нибудь истребителя F... (который эти же дикари называли «летающим копьем»... В общем... кто-то может и поверит, но вот я лично))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про (Пантелей): Террорист номер один (СИ) (Альтернативная история)

Точка воздействия на историю - война в Афганистане в 1984. Под влиянием божественной силы советские генералы принимают ислам, берут власть в СССР, делят с Индией Пакистан, уничтожают Саудовскую Аравию.
Написано на редкость примитивно и бессвязно.
Кришне акбар. Ну и Одину тоже.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Бульба: Двадцать пять дней из жизни Кэтрин Горевски (Космическая фантастика)

женщины в разведке - куда без них

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Баев: Среди долины ровныя (Партитуры)

Уважаемые гитаристы КулЛиба, кто-нибудь из вас купил у Баева ноты "Цыганский триптих" на https://guitarsolo.info/ru/evgeny_baev/?
Пожалуйста, не будьте жадными - выложите их в библиотеку!
Почему-то ноты для гитары на КулЛиб и Флибусту выкладывал только я.
Неужели вам нечем поделиться с другими?

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Serg55 про Безымянная: Главное - хороший конец (СИ) (Фэнтези)

прикольно. продолжение бы почитал

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Кравченко: Заплатка (Фантастика)

В версии 1.1 уменьшил обложку.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
медвежонок про Самороков: Библиотека Будущего (Постапокалипсис)

Цитируя автора : " Три хороших вещи. Во-первых - поржали..."
А так же есть мысль и стиль. И достойная опора на классику. Умклайдет, говоришь? Возьми с полки пирожок, автор. Молодец!

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
загрузка...

Идя сквозь огонь (fb2)

- Идя сквозь огонь [СИ] (а.с. Приключения боярина Бутурлина-2) 3.34 Мб, 1018с. (скачать fb2) - Владимир Зарвин

Настройки текста:



Владимир Зарвин ИДЯ СКВОЗЬ ОГОНЬ

Часть первая. ПОГОНЯ

Глава 1

Жарким июльским днем на дороге, ведущей из Кенигсберга в Ливонию, показались двое верховых. Ни одеждой, ни манерой поведения они не выделялись из множества других путников, странствующих по просторам Орденской Пруссии.

Небогатое, но добротно сшитое платье, грубовато сработанная сбруя и мечи в ножнах без украшений придавали им вид мелкопоместных рыцарей, направлявшихся ко двору своего сюзерена.

Но гордая осанка обоих могла служить предметом зависти для большинства окрестных нобилей, в условиях долгого мира утративших былую ловкость и отрастивших пивные животы. Взоры же путников, как и их речи, свидетельствовали об остром и подвижном складе ума.

Волосы одного из молодых людей и бородка, украшавшая его тонкое лицо, отливали медью, другой юноша, белокурый, с холодными светлыми глазами, был гладко выбрит и острижен по Орденской манере.

Появись два таких красавца при дворе какого-нибудь Властителя, к ним наверняка было бы приковано внимание всех местных дам. Но, похоже, отнюдь не любовные мысли занимали разум путников.

— Я рад, что наши Владыки сумели договориться, — произнес один из них, рыжеволосый, — Шведскому Королевству и Ордену давно уже следовало объединить усилия в борьбе с Унией и с Москвой. Жаль только, что сие произошло так поздно…

Как ни горько это сознавать, дорогу нашей дружбе открыла смерть моего отца. Будь он жив, едва ли мы ныне могли бы действовать сообща…

— К чему горевать о прошлом, Ральф? — откликнулся его белокурый спутник. — Нужно смотреть в грядущее. Главное, что вместе наши державы сумеют осуществить то, чего не смогли добиться порознь!

— Нужно лишь следовать единому замыслу, — кивнул, соглашаясь с ним, рыжеволосый нобиль, — тогда мы будем непобедимы. Пока я буду вбивать клин между Польшей и Литвой, вы, Брат Зигфрид, должны позаботиться о том, чтобы Московитам грозила опасность с юга.

Тогда они не посмеют отвести войска от южных границ и не смогут помешать вторжению с севера.

— Я уже позаботился о том, — улыбнулся уголками губ Зигфрид, — в ближайшие месяцы московитам будет не до отдыха. Но для полного успеха дела мне придется съездить на юг и подбросить дров в костры наших союзников!

— Только дров? — усмехнулся Ральф.

— И железа в придачу. За время последних набегов наши друзья израсходовали боевой запас и приуныли…

Моя задача — поднять их дух, а что обрадует татарина больше, чем связка стрел с бронебойными наконечниками?

— И вас не смущает, Зигфрид, что вы используете в борьбе с московитами нехристей? — полюбопытствовал Ральф.

«Враги моих врагов — мои друзья», — вспомнил древнее латинское изречение Зигфрид. — Разве имеет значение, во что верят татары, если они пускают кровь Москве?

Самый опасный недруг истинно христианскому миру — Московская Схизма, и для борьбы с ней хороши все средства. Пусть татары — трижды язычники или магометане, я буду использовать их против Руси!

— Что ж, может, сие и верно! — кивнул ему головой Ральф. — Но постарайтесь не задерживаться на юге. Через месяц ваша помощь мне будет нужна в окрестностях Самбора.

— Для исполнения моей миссии мне хватит и трех недель, — заверил союзника Зигфрид, — вы же поторопитесь с поездкой в Ливонию. Наши друзья уже отыскали человека, который сможет провести к побережью Балтиии шведские корабли.

— Сей человек надежен, ему можно доверять? — поднял на Зигфрида взгляд своих ястребиных глаз швед.

— Ему некуда отступать, как, впрочем, всем нам! — холодно усмехнулся немец. — Владыки Швеции и Ордена дали добро нашим планам и ждут от нас действий!

Сказать по правде, мне самому не верится, что мы наконец вступаем в битву со славянским зверем. Жаль, что Командор Руперт не дожил до сего дня. Он бы порадовался вместе с нами!

— Я слыхивал о Командоре Руперте, — задумчиво проронил, Ральф, — злые языки поговаривали, что он был слаб как мужчина…

— Он был силен как начальник разведки Ордена! — глаза Зигфрида вспыхнули гневом. — А как бойцу ему не было равного!

— Однако это не спасло его от смерти, — печально вздохнул швед, — ему отсек голову в поединке какой-то московит, боярин…

— Бутурлин! — окончил за него, скрипнув зубами, тевтонец. — Я никогда не забуду сие имя! Когда-то я поклялся, что рассчитаюсь с ним за смерть Брата Руперта, и я исполню свою клятву любой ценой!

— Как же вы намерены ему отомстить? — с интересом поднял светлую бровь Ральф. — Убьете в поединке?

— Нет, такой смерти он не заслуживает, — мечтательно прикрыл глаза веками Слуга Ордена, — лишь самая мучительная гибель московита удовлетворит мою жажду мщения!

Я встречусь с ним, рано или поздно. И, как подсказывает мне чутье, ждать мне осталось недолго…

Пусть же Бутурлин радуется своим последним дням. Ибо, когда мы сойдемся лицом к лицу, я распахну пред ним врата Ада!

Глава 2

Привстав на стременах, Дмитрий Бутурлин окинул взором окрестности. Сухая ковыльная степь, раскинувшаяся на многие версты вокруг, дышала зноем и отчуждением.

Казалось, человеческое существо было лишним в этом мире выгоревшей травы и растрескавшейся глины, полосы коей напоминали о том, что весной здесь журчали ручьи.

Жаркое солнце иссушило источники воды, и вместе с ней из степи ушла жизнь. Лишь не нуждающиеся во влаге насекомые торжествовали победу над сушью, наполняя заросли ковыля однообразным стрекотанием.

Дмитрий не в первый раз взбирался на холмы в надежде увидеть с них подобие человеческого жилья или стана. Но все было тщетно. На необъятной равнине он был единственным мыслящим существом, посмевшим бросить вызов Великой Степи…

…По весне, когда зажили раны боярина, Великий Князь Иван дал ему новую службу. С недавних пор южные пределы Московского Княжества стал тревожить набегами хан Валибей, снискавший славу дерзкого и безжалостного воителя.

Сам из рода Чингизидов, он не подчинялся ни Казанскому, ни Астраханскому Ханству и действовал без их поддержки, на свой страх и риск. Но покровители у него все же имелись.

Некая тайная сила проявляла заботу о том, чтобы набежчики Валибея не нуждались в боеприпасах. И этой силой не могли быть ни турки, ни татары.

Самым страшным оружием, от которого врагов не спасали щиты и доспехи, людям Валибея служили бронебойные стрелы. Выпущенные из тюркского лука, они пробивали с расстояния в сто шагов пластинчатый панцирь, не говоря уже о кольчуге.

Ковали эти стрелы не степные мастера. Хотя безвестный кузнец придал их наконечникам азиатские черты, сам металл, светлый и необычайно твердый, имел явно германское происхождение.

Дмитрию не раз приходилось иметь дело со смертоносными изделиями немецких оружейников, и он мог безошибочно отличить работу кенигсбергской кузницы от прочих поделок.

Едва в руки боярину попала одна из трофейных стрел степняков, он понял, что судьба уготовила ему встречу со старым, испытанным врагом.

Издыхающий Тевтонский Орден уже не мог сам наносить удары Руси, но всеми силами старался натравить на нее соседей. И, похоже, Братству Девы Марии было все равно, кому из врагов Московии посылать помощь.

Ненависть Ордена к московитам была так велика, что он готов был снабжать оружием даже силы, пребывавшие с католическим миром в состоянии войны.

Сия новость всерьез озадачила Бутурлина. По велению Князя, чтобы проекратить набеги, он должен был выследить посланника Ордена, привозящего зброю татарам, и положить конец его поставкам.

Задача была, не из легких. Для ее осуществления Дмитрию пришлось собрать отряд воинов, владеющих навыками кочевой жизни, и с ним отправиться на поиски тайных тевтонских троп.

Но три месяца, проведенные в степи, не принесли боярину успеха. Бутурлин дважды настигал злокозненного немца, но тому оба раза удавалось избежать расплаты. Татары дорожили своим поставщиком оружия и старательно оберегали его.

В первой же стычке с воинством Валибея, сопровождавшим тевтонский обоз, полегла треть московского отряда, во второй раз степняки сами заманили московитов в западню, выслав им навстречу ложный караван.

Увидев почти незащищенный обоз, идущий по равнине, Дмитрий сразу же учуял подвох, но, поскольку нигде поблизости не было места, где татары могли устроить засаду, решился напасть на врага.

Перебив обозную охрану, люди Бутурлина захватили караван без потерь, однако не нашли в нем оружия. Вместо стрел и мечей татары везли куда-то запасы питьевой воды и провизии.

Измотанные жаждой и голодом, московиты восприняли это как дар судьбы и радостно набросились на добычу. Напрасно Дмитрий увещевал своих дворян не есть и не пить ничего из татарского провианта.

Ратники не решались прекословить ему, глядя в глаза, но стоило боярину отвернуться, в сей же миг припадали к трофейному меху с водой или забрасывали в рот пригоршню найденного в обозе изюма.

Беда не заставила себя долго ждать. К вечеру отряд Бутурлина прекратил свое существование. Те из его людей, что еще не были мертвы, корчились на земле от невыносимой боли.

Предчувствие не обмануло боярина. И вода, и пища в караване были отравлены врагом. Так Дмитрий вновь остался один на один с безжалостной степью.

Здравый смысл твердил, что нужно повернуть назад, но совесть не позволяла боярину предстать пред Государем, не исполнив его наказа. Он не сумел обезвредить врага, потерял доверившихся ему людей…

…Дмитрию осталось лишь с честью умереть. Уже третьи сутки он в одиночестве ехал на восток, туда, где в туманных далях скрылось воинство Валибея. В сознании Бутурлина родился замысел, казавшийся ему самому безумным. Но именно это безумие дарило боярину надежду на встречу с тевтонским врагом.

Для осуществления сей задумки Дмитрий должен был угодить в плен к степнякам. Он знал, тевтонец не откажет себе в удовольствии лично расправиться с убийцей фон Велля, и когда он приблизится к пленнику, Бутурлин отплатит недругу за все его грехи.

Он еще не знал, как осуществить задуманное, но верил, что Господь не оставит его без подмоги. И лишь одна мысль терзала душу боярина, наполняя сердце неизъяснимой болью, — мысль об Эвелине…

…Тогда, в январе, они виделись в последний раз. К вечеру у Дмитрия открылась рана, нанесенная немецким мечом, и он вновь слег. А поутру Польский Король отправился в Краков и увез с собой княжну, не дав ей даже проститься с любимым.

Встреча на замковой стене, так много обещавшая им обоим, закончилась ничем. До степного похода Бутурлин еще верил в то, что им с Эвой удастся встретиться вновь, но события последних дней убили эту надежду…

…Сухим языком боярин провел по растрескавшимся губам. Его мучила жажда, но воды в походной фляге оставалось совсем мало, и Дмитрий решил приберечь ее до того часа, когда терпеть зной станет невмоготу.

Безжалостное солнце выжигало лучами степь, над горизонтом стояло зыбкое марево. Сердце Бутурлина екнуло в груди, когда в колеблющихся потоках раскаленного воздуха возникли три призрачных конных силуэта.

Вначале Дмитрию почудилось, что ему явились духи степи, но спустя мгновение он понял, что не грезит. Всадники, скачущие навстречу московиту, были сотканы из плоти и крови.

Вскоре они приблизились настолько, что боярин смог их как следует, рассмотреть. Оружие и сбруя верховых едва ли отличались от тех, коими пользовались все населяющие степь народы.

Плосковерхие шлемы-мисюры, круглые татарские щиты за спинами, и кривые сабли на поясах могли принадлежать любому из тюркских племен. Вполне по-татарски выглядели и короткие вычурно изогнутые луки, которые конники извлекли из саадаков, едва приметив Бутурлина.

Но пускать в боярина стрелы они не спешили. Одинокий всадник не внушал жителям степей, опасений, и они решили подойти к нему поближе.

В облике степняков было нечто, подсказывающее Дмитрию, что это не татары. И крымчаки-ногайцы, и их волжские собратья носили бороды, у этих же молодцов лица украшали лишь длинные вислые усы, спускавшиеся ниже подбородка. Они напоминали Бутурлину, о человеке, коего он за прошедшие полгода разлуки не раз вспоминал с теплотой.

И он не обманулся, в догадках. Осадив коней в десятке шагов от боярина, всадники остановились, пристально разглядывая его из-под своих нехитрых шлемов.

— Кто будешь?! — сурово обратился к Бутурлину средний всадник на речи, выдававшей в нем приднепровского казака. — Отвечай немедля!

— Сами кто будете? — вопросил их в ответ Дмитрий. — Не иначе как Вольные Люди?

Жители степи переглянулись между собой. Похоже, они не ждали встретить здесь человека, ведавшего, как именуют себя жители казачьей Украины.

— Мы-то Вольные Люди, — усмехнулся, помолчав, другой казак, — а ты что за, птица? Судя по говору, московит…

— Стольник Великого Московского Князя, боярин Бутурлин, — отчеканил Дмитрий. — Устроит такой ответ?

— Устроит, — погладил усы третий казак, к седлу коего была привешена огромная секира. — И что делает в сих краях посланник Москвы?

— Ищу двоих людей. Врага и друга. Друга, чтобы обнять, врага — чтобы покарать, за его злодеяния.

— Вот как! — крякнул с напускной веселостью казак, вступивший в разговор первым. — Ну, положим, врагов в степи отыскать не трудно, а вот друга…

— И кто, твой приятель, боярин? — усмехнулся здоровяк с секирой. — Быть может, мы его знаем?

— Может, и знаете, — в тон ему ответил Дмитрий, — слыхивали о Петре по прозвищу Газда?

— Ты знаком с Газдой? — подался вперед второй из казаков. — Хотелось бы знать, откуда…

— Долго рассказывать, — мотнул головой Бутурлин, — но уверен, что он тоже будет рад меня видеть.

— А ты, верно, ищешь его, чтобы обнять? — усомнился в словах Дмитрия первый казак. — В коем это веке московские бояре водили дружбу с Вольными Людьми?

— Сие легко проверить, — подмигнул ему здоровяк, с секирой, — боярин говорит, что знается с Газдой? Что ж, поглядим, знает ли Газда его!

Глава 3

С юных лет супруга Польского Государя Яна Альбрехта, Ядвига, заслуженно слыла красавицей. Природа наделила ее гордым взором и статью, достойными Королевы, безупречными чертами лица и молочной белизной кожи, еще более дивной оттого, что глаза и волосы Владычицы были темными.

С возрастом, красота Ядвиги стала блекнуть, но ни увядание молодости, ни груз державных забот не нарушили ее царственной осанки и не погасили во взгляде огня, заставлявшего, как и прежде, трепетать сердца заезжих менестрелей.

Не только внешность Королевы привлекала к ней внимание окружающих. Ядвига была от природы любознательна и легко постигала науки, коим в те времена обучали девушек из знатных семей.

В державных делах она разбиралась не хуже своего супруга, а клубки придворных интриг распутывала с искусством, которому завидовал сам глава Королевской Канцелярии, Князь Сапега.

Посему, отправляясь в поход против турок, Ян Альбрехт был уверен, что оставляет Королевство в надежных руках. Знал он, что жена не подведет его и в другом важном деле, порученном ей Польским Властелином перед отъездом на юг.

С января сего года в Краковском замке проживала дочь Князя Жигмонта Корибута, павшего в схватке с врагами, юная Эвелина. По истечении траурного срока Король рассчитывал выдать девушку замуж за одного из своих родственников.

Но княжну еще требовалось склонить к мысли о замужестве, и эту миссию монарх возложил на Королеву. Мудрость и такт супруги внушали Яну Альбрехту уверенность, что она справится с задачей.

Однако дать поручение было проще, чем исполнить его, и Ядвига поняла это в первой же беседе с княжной. Девушка была влюблена в московского боярина, спасшего ей жизнь, и грезила лишь о встрече с ним.

Попытки Владычицы отвлечь Эвелину от мыслей о московите ни к чему не приводили. Стоило Королеве заговорить с Эвой о грядущем браке или посоветовать ей обратить внимание на кого-нибудь из родичей Королевской Фамилии, княжна сникала.

Она становилась неразговорчивой, печальной и уходила от бесед о замужестве, ссылаясь на то, что ее траур по отцу еще не закончен. Но вечно так продолжаться не могло, это было ясно и Королеве, и княжне.

Так или иначе, им предстояло вернуться к теме грядущего Эвелины, и Владычица не торопила события, ожидая завершения срока жалобы. Оно должно было положить конец уверткам княжны, лишив ее аргумента, с помощью коего она избегала разговоров о браке.

Но окончание траура едва ли изменило настроения дочери Корибута. Когда Эвелина вновь предстала глазам Польской Владычицы, на ней было надето то же черное платье, в коем она полгода назад появилась при Краковском дворе.

— Сегодня вышел срок твоей жалобы, дитя, — с мягким укором произнесла Ядвига, — почему ты до сих пор в трауре?

— Простите, Государыня, — опустила взор княжна, — я привыкла к сему платью, и мне в нем…

— Удобно? — закончила за нее фразу Королева. — Есть смысл привыкать к добрым вещам, а от дурных привычек нужно избавляться. Нельзя все время жить прошлой болью, дитя, пора обратить свой взор в грядущее…

Когда ты, поймешь, что траурное платье не приросло к твоей плоти, для тебя наступит иная жизнь. И, поверь моему опыту, в ней будет много радостного и приятного…

Эвелина напряженно молчала, склонив голову перед своей госпожой, и Ядвига поняла, что время разговоров о замужестве еще не пришло.

— Я знаю, что тебя смущает на самом, деле, — тем не менее, решилась она продолжить беседу, — ты не можешь забыть московского боярина, спасшего твою жизнь. Тебе даже кажется, что ты его любишь…

Что ж, я не прошу вырывать его из сердца, да и не знаю, решишься ли ты на это сама в ближайшее время. Но советую, дитя, оглядеться по сторонам. В Кракове ныне собралось немало знатных юношей, каждый из которых способен составить тебе достойную партию в браке.

Законы Унии таковы, что вотчинные имения передаются лишь по мужской линии. После гибели твоего отца и брата Государь будет вынужден отдать владения Корибутов одному из Князей, связанных с вами кровными узами.

В свою очередь, Королевская Фамилия считает своим долгом устроить твое будущее, дав тебе достойного мужа. Однако ни Государь, ни я не хотим отдавать тебя замуж силой. Ты сама должна выбрать себе супруга по сердцу…

— Я уже выбрала, Государыня! — подняла глаза на Владычицу Эвелина. — Лишь один мужчина способен дать мне счастье в браке — Дмитрий Бутурлин! Почему я не могу соединить с ним свою жизнь?

— Потому что он проживает в иной державе и служит иному Властителю, — невозмутимо ответила Королева, — а еще потому, что Князь Жигмонт оставил тебе изрядное наследство в виде земельных владений. Если ты соединишься с московитом брачными узами, земли, купленные для тебя отцом, отойдут в его собственность.

Подумай сама, на что сие будет похоже, если один из уделов Унии станет принадлежать чужеземцу, к тому же, схизматику-московиту?

Едва ли Государь согласится с твоим выбором, да и я не смогу его поддержать, — вздохнула Королева, — уразумей, дитя, монархи радеют, в первую очередь, о благе державы, а уж потом о чувствах своих подданных!

— Государыня, если дело в моем наследстве, то я готова отречься от него в пользу сродной сестры, — ответила Владычице Эвелина, — я уже сказывала о том Государю!

— Это весьма благородно с твоей стороны, — кивнула Ядвига, — да только мы с Государем не готовы обречь тебя на прозябание в нищете!

— Дмитрий не нищий, — вступилась за возлюбленного княжна, — у него есть вотчина, терем…

— И ты, привыкшая к роскоши, сможешь жить в бревенчатом срубе? — губы Владычицы скривились, в болезненной гримасе. — Есть, пить из деревянной посуды? Опомнись, княжна, ты просто не ведаешь о том, что тебя ждет!

— Я готова ко всему! — бесстрашно воскликнула Эвелина. — Главное — быть рядом с любимым, а к деревянной посуде я уж как-нибудь привыкну…

— Довольно! — прервала ее, гневно сверкнув глазами, Королева. — Я вижу, ты большая мастерица прекословить!..

Впрочем, тебя можно понять, — вовремя спохватилась она, — раны твоей души еще не затянулись, а я невольно их разбередила…

Что ж, мы вернемся к сему разговору позднее, когда твое сердце излечится от скорби. А сейчас я бы хотела поговорить с тобой о других вещах. Скажи, как тебе живется при дворе? Все ли тебя, устраивает?

— Да, Государыня, — покорно кивнула Владычице, Эвелина, — ко мне, прекрасно относятся, я всем довольна…

— Тогда у тебя будет еще один повод для радости, — улыбнулась Ядвига, — сегодня из Варшавы возвращается моя дочь, и твоя подруга Эльжбета, о чем мне сообщил, незадолго до твоего прихода, гонец.

— Эльжбета возвращается в Краков? — просияла юная княжна. — Господи, как же я соскучилась по ней!

— Иди же, встречай ее, — обрадовалась возможности завершить неприятный разговор Владычица, — надеюсь, вам с Королевной будет о чем поговорить!

* * *

Она оказалась права. Эльжбета была единственным человеком, с коим юная княжна могла говорить по душам. С Королевной Эвелину связывали детская дружба и воспоминание о тех временах, когда монаршая чета приезжала в гости к ее родителям.

Изрядную часть владений Корибутов составляли леса, полные дичи, и Польский Государь большую часть времени охотился там с отцом Эвы на лосей и кабанов.

Королева же проводила досуг в общении с княгиней Корибут, в то время как их дочери обменивались мечтами о грядущем.

Несмотря на свой высокий титул, Эльжбета не была заносчива и никогда не смотрела на подругу свысока. Эва могла доверять ей свои детские тайны, зная, что принцесса не поднимет ее на смех и никому не расскажет о ее переживаниях.

Княжна также умела быть благодарной и свято хранила в душе откровения Королевны. Прошедшие годы не ослабили ни привязанности девушек друг к другу, ни чувства доверия, связывавшего их во времена детства.

Посему, узнав о возвращении Эльжбеты из Варшавы, Эвелина поспешила увидеться с ней. Подруги обнялись, как в прежние годы, и укрылись в парковой беседке, чтобы поведать друг другу обо всем, произошедшем с ними за месяцы расставания.

— Как же я ждала нашей встречи! — с радостной улыбкой сообщила Эвелине Королевна. — Представь, целых три месяца я жила в замке своей тети, где не было ни игр, ни забав, ни даже приличной охоты!

— Чем же ты тогда занималась? — полюбопытствовала у подруги Эвелина.

— Да так, всем понемногу! — поморщилась Эльжбета. — Ты же знаешь мою тетю Беату. Целый день ее слух услаждают сладкоголосые менестрели, поэты.

У меня до сих пор звучат в ушах их песнопения, звуки арф и лютней. И как тетя все это выдерживает, ума не приложу. Она даже устроила песенное состязание, этакий музыкальный турнир!

— И много там было достойных сказителей? — вопросила Эвелина.

— Достойных певцов как раз было немного, да и новых баллад тоже. Те, что я слышала, по большей части стары, как мир. Я их помню еще с детства. Тетушка живет воспоминаниями своей юности и ничего в жизни не хочет менять.

Балы при ее дворе тоже нечасты. Из-за подагры она хромает и не может без зависти смотреть, как танцуют другие. Вообще-то, она добрая женщина, искренне любит меня, но мне отчего-то душно в ее присутствии.

Я никак не могла дождаться, когда закончится мой визит вежливости и я смогу вернуться к тебе, в Краков! Но на сей раз тетя меня удивила, решив последовать за мной к королевскому двору, так что через неделю я вновь смогу лицезреть ее в столице!..

Ну да хватит о тете Беате! Давай поговорим о тебе. Сегодня вышел срок жалобы, почему же ты до сих пор носишь траур?

— А разве в моей жизни что-нибудь изменилось? — грустно улыбнулась княжна. — Отец погиб, возлюбленный далеко, от него нет вестей. Я не знаю, где он, что с ним…

А Государыня хочет, чтобы я выбрала себе мужа, из шляхетской знати. Как мне убедить ее, что мне не нужен никто, кроме Дмитрия!

— Что ж, тебе и впрямь нелегко! — сочувственно вздохнула Эльжбета. — Но и матушку я тоже могу понять. Она хочет устроить наилучшим образом, твою жизнь и не верит, что ты будешь счастлива с бедным боярином.

Сказать честно, мне и самой с трудом в это верится. Я бы еще поняла твои чувства, будь Дмитрий подобен красотой, юноше из Самбора, навещавшему тебя в конце зимы. Но как можно влюбиться в косолапого варвара с лицом, иссеченным оспой?

— Он — не косолапый варвар! — обиделась за Дмитрия, Эвелина. — Его стати и умению говорить могут позавидовать многие из отпрысков наших магнатов!

— Ты хочешь сказать, что слухи о нем — ложь, распускаемая врагами? Что на нем нет, следов оспы?

— Отчего же, есть, — вынужденно согласилась с подругой княжна, — но когда он смотрит мне в глаза, я их не вижу…

— Как так? — изумилась Эльжбета. — Он наводит на тебя морок?

— Нет, не наводит… — попыталась объяснить свои чувства подруге Эвелина. — Просто в нем есть то, чего нет в других. Он — истинный…

— Не понимаю, что ты хочешь сказать… — удрученно покачала головой Королевна. — Что значит «истинный»?

— Такой, какой есть, без притворства, желания казаться лучше, чем он на самом деле. Да ему это и не нужно. Он храбр, честен, благороден, как истинный рыцарь.

А еще он любит меня, а не мое приданое, в отличие, от сыновей наших магнатов. Скажи, согласился бы кто-нибудь из них взять меня в жены, если бы я лишилась титула и наследства?

Дмитрий мне никогда не солжет, не предаст, я знаю это. Посему я готова, жить с ним, в деревянном срубе под соломой или в пещере. Когда он подле, мне отрадно везде…

— Знаешь, я начинаю тебе завидовать, — по-доброму улыбнулась принцесса, — о подобной любви, можно лишь мечтать…

Боюсь, в моей жизни, такого чувства не будет. Да и к чему влюбляться, когда родители все равно выдадут меня замуж за того, за кого сочтут нужным!

Нынче мне прочат в женихи датского принца Вальдемара. Говорят, он умен и хорош собой, но мне бы не хотелось уезжать с ним в промозглую, сырую Данию. Там всю зиму с моря дует студеный ветер и небо темно от туч. Еще поговаривают, что Эльсинор — главный замок Датских Королей, — полон призраков, допекающих по ночам своим здравствующим потомкам.

А когда на море поднимается шторм и волны бьют в берег, замок вздрагивает и стонет, словно живое существо…

Нет, такое замужество не по мне! Куда лучше стать женой какого-нибудь итальянского принца. В Италии почти не бывает снега. Сладкие фрукты и вина, теплое море, цветы, горы, покрытые лесом…

Скажи, что может быть лучше?!

Кареглазая, темноволосая Эльжбета сама больше походила на итальянку, чем на польку, и Эве подумалось, что далекая южная страна и впрямь пришлась бы ее подруге по вкусу.

— Но если между тобой и принцем не будет любви, сможешь ли ты наслаждаться всеми этими красотами? — решилась она все же возразить Королевне. — Не знаю, как ты, я бы не смогла…

— Потому что ты истинно любишь своего московского медведя, — в глазах принцессы промелькнула затаенная грусть, — и, возможно, даже соединишься с ним…

Мне такая любовь не светит. Матушка меня наставляет, что королевская дочь должна думать о благе государства, а не о чувствах. А может, без любви и вправду легче?..

Но я все равно буду мечтать об Италии, ведь там так солнечно и тепло! А что хорошего в Эльсинорском замке, где завывают ветры, а по ночам из стены выходит дух прадедушки твоего мужа, чтобы пощекотать тебе пятки?

Дайте мне Италию, а без любви я уж как-нибудь проживу!

— Не говори так, ты гораздо лучше, чем хочешь казаться! — смутилась от ее слов Эвелина. — Я верю, и в твоей жизни будет большая любовь!

— Да будет так, ибо на малую любовь я не согласна! — рассмеялась Королевна. — Впрочем, мы можем опоздать к обеду, и Государыня-Матушка станет на нас сердиться. Ты же не откажешься разделить с нами трапезу в честь моего возвращения в Краков?

— Конечно же, не откажусь! — улыбнулась Эвелина.

— Тогда побежали! — предложила Эльжбета. — Помнишь, как мы в детстве бегали наперегонки? Спорим, что я тебя обгоню?

— Это мы, еще поглядим! — прониклась задором подруги дочь Корибута.

И, приподняв до щиколоток длинные подолы платьев, девушки понеслись через парк, к раскрытым воротам замка.

Глава 4

По улицам портового города Данцига шел, прихрамывая, долговязый, худой человек. Внешность его, если не считать высокого роста, была вполне заурядна.

Горбоносое лицо путника, с запавшими щеками и обрамленное рыжей бородой, без усов, вряд ли кто-нибудь решился бы назвать красивым.

Не украшали его также плешь на макушке и настороженный взгляд глубоко посаженных, серых глаз.

Добротная, неброская одежда, теплый бурый плащ, и высокие башмаки выдавали в путнике скандинава, однако едва ли могли поведать о его роде занятий. Так мог одеваться датский ремесленник, мореход или купец, каких тогда немало приезжало по делам в Данциг, и встречные прохожие равнодушно проходили мимо, не задерживая на нем взгляда.

Похоже, это устраивало датчанина, во всяком случае, он вел себя, как человек, не желающий привлекать к себе внимание других.

Но за ним шли люди, коих не могли обмануть ни скромное платье, ни хромота. Они точно знали, по чьим следам идут, и не оставляли путнику шанса ускользнуть от преследования.

Миновав городскую площадь, датчанин повернул на тихую, малолюдную улочку. Подойдя к дверям одного из домов, он достал из кошелька ключ и отпер им дверь.

— Бог в помощь, Харальд! — раздался у него за спиной незнакомый голос. — Привет тебе от Руперта фон Велля!

Обернувшись, скандинав увидел три рослые фигуры в дорожных плащах, появившиеся словно из-под земли. Две другие фигуры в плащах маячили с обеих сторон улицы, отрезая ему дорогу к бегству.

— Командор Руперт мертв… — процедил Долговязый сквозь зубы.

— Но дело его живо! — сообщил ему, улыбаясь, старший из незнакомцев, красивый молодой человек с рыжей бородкой. — И тебе предстоит продолжать его вместе с нами!

Долговязый потянулся рукой к поясу, на котором висел длинный нож, но рыжебородый и его спутники опередили его, схватившись за собственные мечи.

— Я хотел лишь спрятать ключ, — хрипло произнес датчанин. — Что вам нужно от меня, во имя Пресвятой Девы?

— Об этом мы поговорим у тебя дома, — кивнул ему незваный гость. — Примешь на постой. нашу скромную компанию?

— Что ж, проходите, — тяжко вздохнул Долговязый, — не каждый день ко мне приходят гости с того света!..

* * *

Датчанин Харальд Магнуссен когда-то был морским разбойником, с ордой таких же, как он, головорезов совершавшим набеги на богатые приморские города северной Германии.

Не брезговали пираты и торговыми судами, курсировавшими по Балтике между берегами Скандинавии и восточным Ливонским побережьем.

Вольным добытчикам было все равно, кого грабить — немецкую торговую Ганзу, Ливонский Орден или своих вчерашних соотечественников-датчан.

Так же безразличны были они к сословной и племенной принадлежности тех, кого принимали, в свои ряды. Разорившиеся рыцари, промышлявшие и на суше, разбоем, клейменые каторжники, воры и беглые холопы находили приют в рядах воинства, бороздившего в поисках добычи воды Северного и Балтийского морей.

Прежние громкие титулы здесь ничего не значили, как, впрочем, и рабские цепи. Ценились лишь отвага, смекалка и умение владеть оружием. При наличии этих трех качеств, любой бедняк мог стать не только бойцом, но даже командиром абордажного отряда. Вскоре, кроме датчан, в Братстве появилось немало шведов, немцев и поморских славян, бежавших от ливонского гнета.

База пиратов, как называли они свое главное место стоянки, располагалась на острове Готланд, вблизи основных морских путей, проходивших по Северному Морю. Со временем пиратское поселение на бесплодном Готланде разрослось до размеров небольшого городка, обнесенного земляными валами и частоколом.

Как во всяком городе, здесь появились ремесленники и торговцы, под защитой его стен выстроили свои лачуги рыбаки и корабельщики, чинившие потрепанные в битвах суда.

Многие из тех, кто бежал на Готланд от феодальных притеснений, привозили с собой жен и детей. Очень скоро над безлюдным некогда островом, где слышны были лишь крики чаек, зазвучали детский смех и песни женщин, провожающих мужей в походы.

Обзавелся на Готланде семьей и Харальд. У рослого славянина-помора из Ливонии была пригожая дочь, полюбившаяся Магнуссену с первого взгляда. Обычно прижимистый и бережливый, Харальд не стал на сей раз скупиться и бросил к ногам своей избранницы лучшее из того, что ему удалось добыть за годы грабежей и набегов.

Сундучок с серебряными украшениями и меховая накидка из черно-бурых лис, отнятые Харальдом у какой-то знатной госпожи, путешествовавшей морем, растрогали отца девушки, и он без колебаний вложил руку дочери в грубую ладонь пирата.

Впрочем, он бы и не смог поступить по-иному. Харальд, чей настырный и неуступчивый нрав, был на Готланде притчей во языцех, не оставил бы его в покое, пока не добился бы своего.

Что до самой девушки, то она пошла под венец без особой радости, но и без сожаления. Ее первый, искренне любимый жених, погиб во время волнений в Ливонии от рук немецких солдат. Магнуссен же был для нее просто одним из пиратов, слонявшихся по Готланду, не лучше, но и не хуже других.

Повенчал их в длинной бревенчатой избе, именуемой Домом Божьим, бродячий проповедник, попавший на остров вместе с корабельными мастерами и клятвенно заверивший пиратскую общину, что у него есть право отправлять церковную службу.

Разница в возрасте и отсутствие любви к Харальду не помешали юной красавице стать хорошей женой, а затем и матерью. Через год у них родился мальчик, коего Магнуссен в честь своего деда назвал Олафом, еще через три года — второй сын, малыш Строри.

Славянское имя супруги Гражина Харальд не любил, считая его неблагозвучным, и по-домашнему звал ее Хельгой. Она была достаточно умна, чтобы не обижаться, на подобные вещи, и последующие десять лет ничто не омрачало их семейной жизни.

За это время изменения произошли не только в их семье, но и в самой пиратской колонии. Во время набега был тяжело ранен и вскоре скончался один из ее отцов-основателей, бессменный последние четверть века вожак — седой Борк Ютланд.

Скорбь, охватившая островное поселение, была воистину всенародной. Ни одному князю, ни одному королю почести не оказывались столь искренне, как некоронованному правителю Готланда. Но островитяне не привыкли падать духом. Место Борка вскоре занял новый вождь — молодой и рьяный Клаус Штертебеккер.

Об этом парне на Готланде бродили противоречивые слухи, сходившиеся лишь на том, что его родиной был Кельн. Одни утверждали, что он — младший сын бедного рыцаря, лишенный права на наследство, другие — что выходец из купеческой семьи, разоренный предприимчивыми родственниками.

Поговаривали, что он монашествовал, но за какие-то проступки был изгнан из обители, служил солдатом, разбойничал на суше, пока земля не стала гореть у него под ногами.

Сплетничали даже, что прежде чем податься на Готланд, Штертебеккер со своим отрядом какое-то время служил Датской Короне, охраняя побережье Дании от чужих пиратов, и делясь добытым в походах золотом с Владыками Королевства.

Но слухи так и остались слухами. Храбрецов, смеющих открыто утверждать, что Клаус когда-то сам боролся с пиратами, на Готланде было, немного. Если таковые и находились, то Штертебеккер всегда мог укоротить им язык мечом в поединке чести. А по искусству владения им Клаусу на острове не было равного.

Поначалу Готланд не слишком радушно встретил Клауса и его дружину, но после первого набега с его участием понял, что сделал весьма ценное приобретение.

Безудержно храбрый в бою, он, при необходимости, умел быть осторожным, чуя опасность, умудрялся сам ускользать от нее и уводить из-под удара идущих с ним людей.

Благодаря осмотрительности и умению думать на несколько ходов вперед, двадцатипятилетний красавец быстро выдвинулся из числа командиров абордажных команд, войдя в совет старейшин Готланда наравне с пиратами, по возрасту годившимися ему в отцы.

Вскоре он стал правой рукой Борка Ютланда, советовавшегося с ним по многим вопросам, а затем и его зятем. Лишь однажды старый Борк, ослепленный близостью обильной добычи, не внял его предостережению и вышел в море, чтобы перехватить ганзейский ког с грузом вина и пряностей.

Как и предполагал Клаус, это была ловушка. Следом за когом шел военный корабль с бомбардами на борту. Первое же выпущенное им ядро снесло пиратскому паруснику грот-мачту, обломок которой вонзился Борку в глаз, дойдя почти до мозга.

О том, чтобы идти на абордаж, не могло быть и речи. Используя уцелевшие паруса, Штертебеккер чудом увел корабль тестя из-под обстрела и скрылся в спасительном тумане. Через два дня Борк, не приходя в себя, умер, а зять стал его преемником, унаследовав право старшинства в совете поселения.

Вот тут-то Клаус и показал, на что способен. Он достойно отплатил Ганзе за гибель тестя, обрушившись на порты и суда Торгового Союза серией дерзких, стремительных, как степной пожар, набегов.

В одно мгновение во всех портах Ганзы запылали склады с товаром, словно скирды сена, вспыхнули стоящие на рейде корабли. Пушечный парусник, погубивший старого Борка, — краса и гордость Ганзы, — взлетел на воздух тучей горящих досок, взорванный людьми Штертебеккера.

Вербуя своих сторонников, Клаус не скупился на средства, и в каждом портовом городе у него были осведомители, вовремя предупреждавшие пиратского вождя о засаде, а если было нужно, сами устраивавшие взрывы и поджоги.

Это позволяло Штертебеккеру действовать у Ганзы под носом, появляться словно из пустоты и так же стремительно исчезать, оставляя за собой лишь трупы да пепелища. Со стороны его лихость могла казаться проявлением безумия, но на самом деле за всеми деяниями Клауса стоял точный расчет.

Пораженная дерзостью пиратских рейдов, Ганза на какое-то время растерялась, с безмолвным ужасом ожидая нового удара. Но ее оцепенение было недолгим. Окрыленный успехами, Клаус утратил осторожность, и это стало началом его конца.

Придя в себя от потрясения, Ганза начала охоту за сторонниками Штертебеккера во всех портовых городах. Осведомители пиратского вождя были выловлены и перебиты, а единственный уцелевший, чтобы спасти свою жизнь, вынужденно отправил Клаусу ложные сведения о том, где и когда можно будет захватить ганзейское судно с ценным грузом.

Стоит ли говорить, что в месте, о котором говорилось в послании, корабль Клауса угодил в западню и был обстрелян сразу с двух парусников Торгового Союза? Харальд навсегда запомнил день, когда его посудина оказалась под перекрестным огнем вражеских орудий.

Тогда ливень стрел и град каменных ядер перебил добрую треть корабельной команды. Но бог все еще любил молодого пиратского вожака и помог ему ретироваться с поля боя. Клаус вернулся на Готланд залечивать раны, впервые без победы и добычи. Недобрым молчанием встретила его островная община.

Жители Готланда умели проигрывать, но на сей раз горечь поражения пала им на плечи слишком тяжким грузом и отняла способность трезво мыслить.

На общем собрании глав пиратских кланов Штертебеккера не ругал лишь ленивый. Прежние заслуги молодого пиратского вождя были мигом забыты, теперь ему припоминали лишь просчеты да старые обиды.

Потерять треть экипажа, сплошь набранного из лучших бойцов и мореходов, позволить ганзейским пушкарям изувечить флагманский парусник Общины — такая честь выпадала далеко не каждому капитану.

Клаус и сам успел понять, что перегнул палку со своей дерзостью, но отступать было поздно: никто бы не принял его покаяния, да и каяться было не перед кем. Те, кого он некогда отодвинул в тень, теперь жаждали лишить его власти, а если представится случай, то пустить по доске.

Над Штертебеккером нависла угроза разжалования, однако низложить его пираты не успели. В самый разгар судилища со сторожевой вышки острова тревожно завыл Большой Рог — вестник идущей с моря беды.

Высыпав из длинной избы, где они только что обвиняли Клауса во всех смертных грехах, предводители кланов увидели то, что никак не прибавило им веселья. От горизонта к острову шли цепью огромные серые корабли, над многими из которых хищными драконьими языками развевались ганзейские флаги.

Случилось то, что должно было, рано или поздно, произойти. Пока Штертебеккер громил суда и порты Торгового Союза, его вожди тоже не сидели сложа руки. Они собирали силы, дабы покарать дерзких островитян за набеги, и вот теперь для Готланда наступил час расплаты.

Ганза и раньше снаряжала карательные походы против острова, но всякий раз Клаус узнавал от своих осведомителей о планах врага, и жители Готланда успевали подготовиться к битве. Как правило, они сами выходили в море и, не давая противнику подойти к острову, первыми наносили удар.

Но теперь люди, оповещавшие Штертебеккера об опасности, были мертвы, и сообщить Клаусу о готовящемся нападении было некому. Впрочем, если бы даже ему были известны намерения врага, это бы мало что изменило.

Выступить против подошедшей к острову армады на трех парусниках, из коих один получил повреждения в недавней битве, было сущим безумием. Никто на Готланде не мог понять, откуда у союза приморских городов вдруг оказалось столько военных кораблей.

Когда вражеские суда подошли ближе, все разъяснилось само собой. Лишь над частью кораблей реяли стяги Ганзы. Мачты другой половины украшали белые вымпелы Ливонии со скрещенными кроваво-красными мечами. Не полагаясь лишь на собственные силы, Ганза вступила в союз с Ливонским орденом, давно уже точившим зубы на Готландскую вольницу.

Первым от потрясения опомнился Штертебеккер. Еще не затих рев Большого Рога, а он уже командовал подходящими пиратскими отрядами, строил их в боевые порядки, готовясь к битве. Сражаться с противником в море, пусть даже неравными силами, было поздно. Все, что могли сделать защитники Готланда, — это не дать врагу выйти на берег.

На расстоянии пушечного выстрела от берега суда встали на якорь. В считанные мгновения море почернело от спущенных на воду шлюпок. Только сейчас Клаус Штертебеккер понял, насколько недооценил врага.

Ливонские солдаты и наемники Ганзы хлынули на берег, словно саранча, сметая все на своем пути. На каждого вольного добытчика приходилось по четыре ливонца и не менее трех ганзейских солдат.

Началась жуткая бойня, которую ни один из хронистов не осмелился после назвать битвой. Готландцы стояли насмерть и бились с яростью одержимых, но уже ничто не могло их спасти.

Харальд, сражавшийся неподалеку от Штертебеккера, какое-то время видел, как над толпой дерущихся взмывает длинный меч пиратского вожака, обрушиваясь на чьи-то щиты и шлемы, вновь выныривает из месива злобно ревущих тел, увлекая за собой кровавый шлейф.

Но длилось это недолго. Словно море, прорвавшее дамбу, Ганзейская орда смяла строй защитников Готланда и по трупам устремилась вглубь острова. В одно мгновение Магнуссен был сбит с ног и погребен под грудой изрубленной, бьющейся в конвульсиях плоти.

Штертебеккер куда-то исчез, то ли его убили, то ли захватили в плен. Харальда охватил ужас. Готландцы проигрывали битву, и теперь мирная часть островного населения — женщины и дети, — должны были оказаться во власти пьяных от крови победителей. Нрав последних Харальду был доподлинно известен.

Жены и чада Готланда не были им нужны ни в качестве пленных, ни в качестве рабов. А это значило, что, надругавшись над ними и натешив похоть, наемники вырежут их всех.

Такой исход никоим образом не устраивал Харальда. Он был готов к проигрышу в битве, к потере имущества, но семью утратить не мог. Выбравшись из-под мертвецов, он устремился к своему дому в надежде спасти Хельгу и детей.

Бой догорал, распадаясь на множество мелких стычек и поединков. Немногие уцелевшие защитники Готланда под натиском врага отступали вглубь острова. Они знали, что обречены, и потому пытались захватить на тот свет как можно больше недругов и хоть немного продлить жизнь своей родне.

Смерть витала повсюду над еще недавно цветущим островом. Кто-то хрипел, пронзенный рогатиной, кто-то полз по песку, волоча вывалившиеся из разрубленного чрева внутренности.

Силача-островитянина, отбивавшегося от врагов огромной дубиной, захватчикам удалось опрокинуть навзничь, и теперь они его кромсали секирами и мечами.

Быстро сообразив, что под видом пирата ему не дойти до дома, Харальд пошел на хитрость. Нахлобучив оброненный кем-то из наемников шлем и подобрав с земли ливонский щит, он поспешил на выручку родным. Судьба Готландского Братства была решена, и теперь он сражался сам за себя.

В душе Магнуссена теплилась надежда, что Хельга и дети еще живы. В свое время он вырыл под домом глубокий погреб, словно чуя близкую беду, наполнил его съестными припасами и опустил в подвал бочонок с питьевой водой.

Крышка, закрывавшая вход в подземелье, была настолько плотно пригнана к доскам пола, что обнаружить ее могли лишь сам Харальд да его домочадцы. Поднять ее без особого крюка было невозможно, к тому же, в закрытом положении ляду удерживал крепкий засов, задвигающийся снизу.

Датчанин надеялся, что Хельга и дети успели скрыться в подземном убежище, взяв с собой все ценное, что было в доме.

Улучив момент, когда наемники, не найдя в доме хозяев, покинут его, он незаметно проберется в хижину и постучит о доски пола условным стуком. Жена его впустит в убежище, где они всем семейством переждут время набега. Если же Харальд застанет врагов, выламывающих дверь в подпол, он погибнет, защищая свою семью…

Но чаяниям пирата не суждено было сбыться. На подходе к дому Харальд понял, что опоздал. Над крышей его хижины вился черный дым, трещало жаркое пламя. Не найдя потайного люка, захватчики подожгли жилище датчанина в надежде выкурить затаившихся хозяев из схрона.

Когда в подпол повалил удушливый дым, Хельга сама отворила вход в подземелье, пытаясь спасти из горящего дома детей. Убийцы ждали ее во дворе. Харальду не хватило считанных мгновений, чтобы спасти любимую.

Внутри у него что-то словно оборвалось, когда он увидел мертвую Хельгу в луже крови. Долговязый ливонец, зарубивший ее, ухмылялся, вытирая окровавленный меч пучком травы. Другой немец заносил клинок над головами двух замерших от ужаса ребятишек.

Взревев от боли и ярости, Харальд с пяти шагов всадил топор ему в затылок. Услышав хруст входящего в кость железа, долговязый обернулся к датчанину, но это не спасло ему жизнь.

Пират уже держал в руках поднятую с земли рогатину. Не давая врагу опомниться, он сходу вонзил ее в брюхо ливонца. Наемник захрипел, словно издыхающий боров, и выронил из рук меч.

Впоследствии Харальда не раз преследовали во снах его выпученные глаза и полный крови рот, но в тот миг он жаждал лишь смерти твари, погубившей Хельгу.

Толкая перед собой насаженного на копье врага, датчанин загнал его в дверной проем хижины, оставив наедине с дымом и пламенем. В тот же миг сгоревшие стропила распались в прах, обрушив на врага пылающую кровлю.

Вместе с ней рухнуло все, служившее предметом гордости и смыслом бытия старого пирата. С Хельгой в нем умерла любовь, с домом сгорела мечта о мирной жизни, которую он едва успел обрести.

Но предаваться скорби Харальду не пришлось. Плач жмущихся к ногам детей вернул датчанина к действительности. Нужно было спасаться самому и спасать потомство, но на острове, превращенном в гигантскую бойню, спасения не было.

Опьяненные запахом крови, победители врывались в дома готландцев, убивая и калеча всех, кто попадался им на пути. Женщин и девушек насиловали прямо на земле, младенцам разбивали головы о стены или подбрасывали в воздух, чтобы налету разрубить мечом.

Предсмертные крики и стоны заглушал лишь бешеный рев пламени, пожирающего дома островитян. Все, что нельзя было унести с собой при грабеже, захватчики предавали огню.

Спастись можно было лишь в море, двигаясь в сторону, противоположную той, откуда пришли ганзейские корабли. На южном побережье Готланда селилось немало рыбацких семей, промышлявших сельдь на парусных челнах.

Сейчас рыбаки, скорее всего, были мертвы, но их суденышки, вытащенные на берег, могли оставаться у прибрежной полосы. Если хотя бы одно из них уцелело, Харальд сумеет выйти в море и оторваться от преследователей…

Но добраться до спасительных челнов было непросто. Для этого датчанину с сыновьями пришлось пересечь охваченный войной остров, пройти сквозь ад пылающих улиц и переулков.

Времени придумывать новую спасительную хитрость у Магнуссена не оставалось, и он воспользовался, старой. Дополнив свой наряд накидкой, снятой с убитого ливонца, пират подхватил левой рукой малыша Строри, правой взял за воротник, чтобы не потерять в сутолоке, Олафа, и поспешил к южной оконечности острова.

Каждый миг его могли разоблачить и прикончить вместе с детьми, посему он стремился скорее вырваться из разоренного врагом поселения.

К изумлению и радости датчанина, ему это удалось. Ни один из солдат, обманутых его маскировкой, не остановил Харальда на пути к морю. Хитрость с ливонской накидкой раскусил лишь Ганзейский стрелок, встретившийся беглецам у самого берега.

Треск пламени и стоны раненых остались далеко позади, когда Харальд приметил крепыша в цветастом кафтане, подносящего к плечу арбалет. Датчанин едва успел уклониться от летящей ему в лицо стрелы.

Граненый наконечник виретона рассек Харальду скулу и оторвал пол-уха, но это не могло остановить старого пирата. Прежде чем стрелок успел перезарядить оружие, Харальд подбежал к нему и широким махом меча срубил ганзейцу голову в широкополой железной капелине.

Утерев рукавом с лица кровь убитого солдата, датчанин огляделся по сторонам. У кромки берега на волне покачивались две лодки. Одна уже занималась огнем от брошенного в нее факела.

Другой факел догорал на песке, подле мертвого солдата, и Харальд с ужасом подумал о том, что, промедли он хоть немного, ему с сыновьями не было бы на чем выйти в море. К счастью беглецов, наемник не успел поджечь челн.

Датчанин мысленно воздал хвалу пресвятой Деве, узрев над уцелевшей лодкой поднятый парус. Одна из рыбачьих семей, подобно ему, попыталась спастись от врага в море, но не успела.

Прибой лениво перекатывал у берега тела крупного мужчины с засевшей в спине арбалетной стрелой и молодой женщины с перерезанным горлом.

Магнуссену повезло, что большинство ливонских и ганзейских солдат находилось сейчас на другой стороне острова. Захватчики не стали задерживаться на бедном добычей южном берегу Готланда, и это помогло пирату вырваться на свободу.

Не теряя даром времени, Харальд подбежал к уцелевшей лодке, перебросил через высокий борт малыша Строри и вместе с Олафом оттолкнул ее от берега. Он уже хотел вслед за старшим сыном взобраться на корму челна, но чувство близкой опасности заставило его обернуться.

В трех шагах от датчанина стоял тевтонский рыцарь. Именно тевтонский, поскольку вместо скрещенных алых мечей его плащ украшал жирный крест Братства Девы Марии.

Харальд мог поклясться, что за мгновение до того берег был безлюден, и нежданное появление крестоносца пробудило в его душе суеверный трепет. Рыцарь, видимо, учуял это, и по его холеному лицу пробежала насмешливая улыбка.

Но страшнее улыбки были его глаза. Холодные и злые, они, казалось, прожигали насквозь душу датчанина, добираясь до самых темных ее уголков, потайных страхов и желаний.

Поймав их взгляд, Магнуссен испытал чувство, будто за пазухой у него шевелится брошенная кем-то ядовитая змея. В мозгу промелькнула мысль о враге рода людского. Харальд слышал, что, отправляясь в мир за добычей, дьявол принимает порой сказочно прекрасный облик, но глаза выдают его.

Что-то подсказало Харальду, что перед ним — посланник ада, пришедший по его душу. Могущественный демон, не убоявшийся знака креста на собственном плаще. Рука пирата потянулась к рукояти заткнутого за пояс меча, но демон опередил его, обнажив собственный.

— Не успеешь, — холодно произнес он на чистейшей датской речи.

Харальд в ярости рванул из-за пояса клинок, но тевтонец ловким выпадом выбил оружие из его руки. В тот же миг в грудь датчанина уткнулось острие рыцарского меча.

Магнуссен замер, не в силах отвести глаз от гибельного лезвия, нацеленного ему в сердце. Время будто замедлило бег, потекло медленно, словно остывающая после разогрева смола.

— Что же ты остановился? — насмешливо вопросил демон. — Не хочешь дальше испытывать судьбу?

Тоскливый вой отчаяния вырвался из груди старого пирата. Он проиграл самую важную схватку своей жизни, и теперь ему оставалось лишь умереть.

Так чего он ждет? Не лучше ли погибнуть в бою, чем униженно ждать смерти под холодно-насмешливым взором сей адской твари?

Он рванулся навстречу вражескому клинку, но тевтонец неожиданно отступил назад, отняв от его груди меч.

— Тебе сегодня везет! — произнес посланник ада с пугающей ледяной улыбкой. — Уходи в море, пират, и увози своих зверенышей, пока я к тебе, добр! Но знай, вскоре я найду тебя и заставлю вернуть должок!..

При этих словах немца Харальд вздрогнул, как вздрагивал еще не раз, слыша их в кошмарном сне или припоминая наяву.

Именно так, по разумению датчанина, должен был вести себя вездесущий дьявол. Не дать погибнуть людской плоти, чтобы забрать у ее обладателя нечто более дорогое раз и навсегда.

Он мог пойти наперекор врагу, поднять меч и умереть в поединке. Но жизнь детей для Харальда была дороже спасения собственной души, и он принял решение продать душу бесу.

Никто не заставлял его подписывать договор кровью и осквернять христианские святыни, но сердце подсказывало старому пирату, что обратной дороги нет. Сделка состоялась.


ГЛАВА№ 5

— Знаешь, брат, а ведь мне мое чутье подсказывало, что мы встретимся вновь! — радостно сообщил Бутурлину Газда. — Пару дней назад ты мне являлся во сне, и мы с тобой пировали. Такие сны мне всегда предвещают грядущие события…

Старый Тур не раз говаривал, что я обладаю способностью наперед зреть. До самого Тура мне, правда, далече, но опасность я чую, да и встречу с другом тоже могу предвидеть…

А признайся, боярин, лихо я тебя встретил?!

— Да уж, воистину лихо! — усмехнулся Дмитрий. — Только к чему было рисковать жизнью? А если бы я обнажил клинок раньше, чем узнал тебя?

Газда и впрямь перегнул палку с лихостью. Когда Дмитрий, в сопровождении степняков, въехал в казачий стан, кто-то, подкравшись сзади, схватил его за плечи и повалил с коня наземь. Привычный к неожиданностям, боярин схватился за рукоять ножа, но тут же увидел над собой смеющиеся глаза друга…

— Ну, прости, не подумал! — виновато пожал плечами казак. — От радости голову потерял! Хотел, чтобы тебе наша встреча надолго запомнилась!

— Попробуй забыть такое! — тряхнул головой Бутурлин. — Любите же вы, казаки, рисковать без причин!

— Что правда, то правда! — согласился с другом Петр. — Только куда чаще нам приходится рисковать по делу…

Побратимы сидели у костра, над которым на самодельном вертеле подрумянивалась туша дикого козла. Казачий стан, в сердце коего они пребывали, состоял всего из десятка шатров, выгоревших на солнце и уже изрядно обветшалых.

Похоже, казаки, как и сам Бутурлин, давно кружили по степи в поисках добычи и, судя по их виду, без особого успеха. Одежда и доспехи Вольных Людей хранили следы недавних битв, а на лицах большинства из них проступала печать недовольства.

Вид у степняков был весьма разнообразным. Одни из них походили смуглостью на турок или татар-ногайцев, в других светлый цвет глаз и волос выдавал явных славян.

Еще более пестрым был казачий наряд. Польские жупаны сочетались в нем с турецкими кушаками и шароварами, а доспехи и оружие являли невероятную смесь восточных и западных образчиков кузнечного искусства.

Но кое-что в облике Вольных Людей выдавало носителей единой традиции. У каждого из них бритую голову украшала длинная прядь волос, именовавшаяся словом «чупер», а лицо — вислые усы, у самых старых из степняков достигавшие груди. В левом ухе у многих поблескивала медная или серебряная серьга.

Все они были заняты своими делами: кто чинил конскую сбрую, кто точил саблю или подлаживал круто изогнутый тюркский лук.

На Дмитрия казаки особого внимания не обращали. Лишь поначалу они разглядывали оружие и наряд московита, но едва Газда признал в нем друга, их любопытство улеглось.

Похоже, казачья вольница часто пополнялась пришлыми людьми, и гости у нее были нередким явлением. Но принимали, как братьев, здесь далеко не всех, и Дмитрию вскоре предстояло в этом, убедиться.

Через лагерь навстречу ему шел коренастый казак с выгоревшим на солнце чубом и серебряной серьгой в ухе. Его сопровождали несколько молодых соплеменников, смотревших на коренастого воина с немым уважением во взорах.

Подойдя к костру, процессия остановилась. Казак с выгоревшим чубом вышел вперед и важно подбоченился, вперив в Бутурлина насмешливый взгляд, прищуренных серых глаз.

— Ты, что ли, московский боярин? — обратился он к Дмитрию, явно не скрывая своего пренебрежения. — Ведомо ли тебе, что так просто за нашим столом не попируешь?

Сопровождающие его казаки закивали головами, одобряя слова своего вожака.

— Я должен покинуть ваш стан? — ответил вопросом на вопрос Бутурлин.

— Если хочешь остаться в нем, тебе придется пройти испытание, — расплылся в улыбке новый собеседник, — мы, казаки, не принимаем в гости бог весть кого. Если ты храбростью и удалью не обижен — милости просим в наш круг, ну, а если робок да немощен, — степь широка, ступай на все четыре стороны!

— Погоди, Щерба! — вступился за Дмитрия Газда. — Сей человек — мой побратим, а ты знаешь, что я не стану брататься с кем попало. Я ручаюсь за него, как за себя самого! Или тебе мало моего слова?!

— Не мало, брат, — помотал белесым чубом Щерба, — но мне хотелось бы самому поглядеть, на что способен твой побратим. Как смотришь, московит, на то, чтобы сразиться со мной?

— Можно и сразиться! — пожал плечами, поднявшись с земли, боярин. — На чем будем биться, на саблях или булавах?

— К чему нам, православным, христианскую кровь проливать? — хитро осклабился казак. — На кулачки выйдем да поглядим, что ты за боец!

— На кулачки, так на кулачки! — Дмитрий отвязал от пояса саблю и отдал ее Газде.

— Не пожалеешь ли потом, московит? — глаза Щербы вдруг стали холодными и злыми.

— Поглядим, — ответил сквозь сцепленные зубы Бутурлин.

Раздевшись по пояс, бойцы вышли в круг утоптанной земли, служивший казачьей вольнице местом общих собраний. Забросив свои дела, прочие степняки обступили их в ожидании зрелища.

Похоже, Щерба слыл здесь лучшим воином, и Дмитрий со всех сторон ловил взгляды, полные насмешки и презрения. Единственным взором друга был взор Газды, вставшего рядом с ним у края утоптанной земли.

— Начинайте! Начинайте! — взревело одновременно с десяток глоток.

Крутнувшись вокруг своей оси, Щерба ударил московита ногой в голову. Дмитрий пригнулся, и мощнейший удар каблуком ушел в пустоту. Казак обрушил на боярина град ударов кулаками, но Бутурлин вновь ускользнул от них, наградив противника крепким пинком под ребра.

Взревев от ярости, Щерба попытался подсечь московита по ногам, но тот подпрыгнул, пропуская под собой удар. Казак не сдавался. Он был большим мастером кулачного боя, имевшим в запасе еще много действенных приемов.

Но на сей раз ему попался соперник, коего нельзя было одолеть с ходу. Он то уклонялся от атак, словно угадывая замысел врага, то сам переходил в наступление, осыпая Щербу ударами сокрушительной силы.

Не уступая московиту в проворстве, казак увертывался от них с ловкостью ужа, спасающегося от вил, но одолеть Бутурлина он все же не мог.

Разгоряченные, тяжело дышащие бойцы остановились, осознав, что ни один из них не выйдет из этой схватки победителем. Дмитрию казалось, что противник уже не сможет остановиться и потребует продолжения боя с оружием, но Щерба был непредсказуем.

Злость в глазах казака нежданно сменилась весельем, и он громко, рассмеялся.

— А что, добрый боец! — воскликнул Щерба, обращаясь к соплеменникам. — Дерется, как истинный казак! Чего остолбенели, братцы? Несите мне и московиту мех с брагой! Мировую пить будем!

Ристалище огласилось одобрительными возгласами.

* * *

— У всякого казака есть прозвище, кое он передает потомкам, подобно тому, как вы, московиты, передаете по роду фамилию, — сообщил Щерба Бутурлину, протягивая ему мех с брагой, — прозвище отражает нрав человека, его славные или бесславные деяния.

Погляди на моего побратима, — кивнул он, в сторону молчаливого богатыря, чьи усы и чупер серебрились сединой, — как мыслишь, за что он получил прозвище Гуляй Секира?

Лесорубом он был в Полесье, на севере нашей земли. Мирно трудился, валил лес, дабы у окрестных сел не было недостатка в дровах. Пока до него не добрались, ляхи. Не знаю, чем им помешала семья Миколы, только истребили ее под корень шляхетные изверги.

Заперли в хате жену его с тремя детьми да подожгли. Микола тогда в чащобе трудился. Глядит, над лесом дым стелется как раз в той стороне, где была его пажить. Бросил он работу, прибегает домой, а дома больше нет, ни дома, ни семьи…

Хата пылает до неба, а вокруг ляхи. Смеются, зубы скалят. Весело им, разумеешь? Ну, Микола с ходу их всех и вырубил. Так махал секирой — только брызги летели!

Когда опомнился, оказалось, что он в одиночку десяток жолнежей посек в капусту. Правда, и сам пострадал немало. Ляхи ведь, увидев его, тоже за зброю схватились. Только где им до Миколки! Хорошо тогда его секира погуляла!

— Я и саблей владею… — смущенно произнес Микола, поглаживая седые усы. — Да только топор мне как-то привычнее. В умелых руках он опаснее любого клинка и в споре с саблей всегда побеждает!

— Верно, в умелых руках топор все, что пожелаешь, разрубит, — согласился с ним Щерба, — а опыта и умения тебе, брат, не занимать…

Но порой не деяния человека становятся причиной прозвища, а черта облика или вещь, коей он владеет. Вот, к примеру, другой мой приятель — Трохим, по прозвищу Щелепа. Знаешь, что такое Щелепа? Челюсть, по-нашему.

— Мне ее как-то в бою раздробили — признался худой, рыжеусый казак, сидевший напротив Бутурлина. — Никто не верил, что срастить можно, все мнили, что до скончания века я смогу есть одну полбу.

Но Тур, Царствие Небесное, мне челюсть так хитро подвязал, что обломки встали на место и вновь срослись. Месяц я и впрямь лишь жидкое варево сквозь соломину мог в себя вливать и отощал, как медведь за зиму. Зато после излечения ел все подряд.

Одна беда, зубы у меня теперь плохо сходятся, так что пищу откусывать несподручно. Да я и так приловчился… — впившись зубами в козлиную ногу, Щелепа проворно оторвал от нее кусок мяса.

— Так ты из-за сломанной челюсти прозвище получил? — поинтересовался у казака Бутурлин.

— Верно, из-за челюсти, — кивнул казак, — только вот не знаю, из-за какой. У меня ведь их две, одна во рту, другая — за поясом…

Видя изумление в глазах московита, степняк сунул руку за пазуху и извлек оттуда половинку лошадиной челюсти, сломанной ровно посередине.

— Как-то я шел по дороге и ненароком споткнулся о конскую щелепу, торчавшую из земли. В сердцах хотел забросить ее подальше, когда слышу голос. Говорит мне: «Отныне, Трохим, сия кость будет твоим оберегом. Храни ее и не теряй, ибо многие беды она от тебя отведет!»

Я огляделся по сторонам, не шутит ли кто со мной? Но вокруг — безлюдная степь. Ни куста, ни деревца, где бы могла живая душа укрыться. Мне и подумалось: не сам ли Господь Бог ко мне обратился?

С тех пор, как стал я ту челюсть за кушаком носить, она и впрямь не раз от верной смерти меня спасала. Погляди, московит, сколько на ней зарубок!

Сия выбоина — от пики, сия — от стрелы. Длинный след — это по ней сабля прошлась, а ямка скраю — то татарская пуля. Если бы басурман с меньшего расстояния бил, кость бы мою жизнь не уберегла. Но пулю на излете все же остановила…

А однажды она мне послужила оружием. Случилось это как раз после разгрома Подковы. Мы, казаки, тогда малыми силами пробивались в Дикую Степь, мимо польских разъездов.

Хуже всего было с провиантом, непросто было его добывать. Куда не подашься за едой — в город ли, в деревню, — на въезде тебя встречают польские ратники. А у них глаз наметан — по осанке да манере держаться вмиг узнавали казака!

Помнится, мне в тот раз выпал жребий идти в город за провизией. Взял я у братьев наши общие деньги да одежку, в коей мог сойти за мирного хлопа: залатанные шаровары, потертую свитку, шапку, на которую нельзя было глядеть без слез.

Натянул я ее глубоко, чтобы спрятать ненавистную ляхам стрижку, вынул из уха казачью серьгу и пошел на добычу, как простой бедняк. В город стражники меня пропустили, и харчи я прикупил без затруднений.

А вот на выходе из города сия хитрость дала осечку. Один из ляхов узрел в моем ухе прокол от серьги и пошел за мной следом. Догнал меня у самых городских ворот и сорвал с головы шапку.

А у меня под шапкой — казачий чупер! Что тут началось! Стражники, что у ворот, со всех сторон набежали. А при мне — ни сабли, ни ножа — я ведь все оружие братьям оставил, чтобы сойти в глазах ляхов за мирного селянина…

Обступили меня ироды, глумятся, зубоскалят. Ну, мыслю, повеселятся немного и зарубят. А воля — рядом, за городской стеной. Жалко было отдавать жизнь задаром. Тут я и вспомнил о своем обереге.

Выхватил я из-за кушака лошадиную челюсть и давай крушить ею стражников что есть силы. Человек пять или шесть поверг на землю, и пока они в себя приходили, вскочил на коня и вырвался за городские стены!..

— А коня где раздобыл? — полюбопытствовал боярин.

— У них же, у ляхов, и взял, — невозмутимо ответил Щелепа, — не пропадать же добру!

— Выходит, ты повторил подвиг Самсона, — вспомнил похождения библейского силача Дмитрий, — «подобрал он челюсть ослиную и перебил филистимлянам голени и бедра»!

— Нет, по бедрам и голеням я их не бил, — отрицательно покачал головой казак, — все больше, по зубам да по шеям. Хотя нет, одному я по ногам все же въехал. Вернее, промеж ног. Тому ретивому молодцу, что сорвал с меня шапку!..

Его товарищи, сидевшие у костра, покатились от хохота.

— Видишь, боярин, как у нас зарабатывают, прозвища! — обернулся к Бутурлину, отпив из меха браги, Щерба. — Иной раз привозят даже с чужбины.

Тур покойный добыл себе имя в италийских землях. Не знаю, как его туда занесла судьба, но он воевал на стороне франков против Германии. За высокий рост франки прозвали его Тур, что на их наречии означает «башня».

— Я-то думал, что причиной прозвища стал его голос, — искренне изумился словам казака Дмитрий, — густой, зычный, как у лесного тура…

— Мы все поначалу так считали, — кивнул ему казак, — пока Тур сам не открыл нам правду.

— Дивно, что ему пришлось побывать так далеко от дома. Я и помыслить не мог, что казаки участвовали в войнах Латинского Мира…

— А что тут дивного? — пожал плечами Щерба, — твой приятель, Газда, тоже проехал половину Латинских земель!..

— Не преувеличивай, брат! — вмешался в беседу Газда. — Италию да Германию я, верно, прошел, а вот Франкию да Гиспанию мне повидать не удалось…

— Как знать, может, еще и удастся! — хитро подмигнул ему Щерба. — Нам, казакам, от походов зарекаться нельзя, грех это!

— А чем ты заслужил свое прозвище? — обратился к казаку Бутурлин. — У тебя-то в зубах нет щербин.

— У меня, верно, нет, — усмехнулся новый знакомый, — зато у врагов, дравшихся со мной, остались! Сказать по правде, ты один из немногих, с кем я бился на равных. И сегодня ты не единожды мог размазать мне рожу кулаком, однако того не сделал. Может, скажешь, отчего?

— Отчего? — поднял на него взор Дмитрий. — Помнишь, ты говорил, что негоже нам, православным, христианскую кровь проливать? А я вот подумал, что и плоть христианскую нам калечить тоже ни к чему…

Я к вам хотел с просьбой обратиться, раз уж свел нас Господь. Не знаю, как вы к ней отнесетесь, но иного выхода у меня нет.

— Помнишь, — обернулся он к Гуляй Секире, — когда вы меня встретили в степи, я сказал, что ищу друга и врага. Первого — чтобы обнять, второго — чтобы покарать за его злодеяния!

— Что ж, было такое, — кивнул седоусый богатырь, — и что ты этим хочешь сказать?

— Друга я обнял, — кивнул в сторону Газды Бутурлин, — осталось найти и покарать врага!

— И кто твой враг? — насторожился Щерба. — Выкладывай, боярин, раз уж пируешь с нами!

Дмитрий поведал новым знакомым историю своей погони за посланником Тевтонского Братства, поставляющим бронебойные стрелы нукерам Валибея. И чем дальше заходил в своем повествовании Бутурлин, тем больше мрачнел Щерба и тем более неприветливыми становились взоры казаков.

— В опасное дело ты ввязался, боярин, — задумчиво произнес Щерба, выслушав рассказ московита, — и отступать тебе, верно, некуда. Только какой помощи ты ждешь от нас?

— Помогите мне выследить тевтонца, а остальное я сделаю сам!

— А если мы откажем тебе в помощи? — прищурился казак.

— Тогда я поступлю так, как решил еще до встречи с вами. Попаду в плен к татарам и открою им свое имя. Немец не откажет себе в удовольствии убить меня лично, а для этого он должен приблизиться ко мне.

А там уж я найду способ рассчитаться с ним за его темные дела!

— Ты мыслишь, татары тебе позволят расправиться с ним? — недоверчиво воззрился на него Щерба. — Дотянуться руками до немца ты сможешь лишь в том случае, если он пожелает сойтись с тобой в поединке. А это едва ли возможно. Судя по тому, что ты нам поведал, он не из тех, кто любит честный бой.

— Потому я и решился обратиться к вам за помощью. Вместе у нас больше шансов его изловить…

— Ты хочешь, московит, чтобы мы для тебя таскали каштаны из огня? — раздался чей-то насмешливый голос. — С чего это нам стараться для Москвы?

— Потому что стрелы, кои сегодня летят в московитов, завтра могут полететь в вас! — ответил, поднимаясь, Бутурлин. — Чужая боль может вскоре стать вашей болью!

— Когда станет, тогда и поговорим! — зазвучали со всех сторон возмущенные голоса. — Ныне нам нет проку воевать на твоей стороне!

— Дайте мне сказать, братья! — обратился к собранию Газда. — Помните нашего мертвого друга, Степана Ковригу?

— Помним, как же! — закивали чубами казаки. — Добрый товарищ был и воин хоть куда!..

— А помните, как он погиб? — обвел присутствующих горящими глазами Газда. — Ему вогнал в спину стрелу один из людей Валибея! Вы все дивились тому, что стрела пробила щит Степана, кольчугу и дошла до самого сердца!

Похоже, стрела была из тех, что поставляет Валибею тевтонец. Лишь немцы ныне куют наконечники, не боящиеся никакой брони.

Хотим мы того или нет, чужая боль уже стала нашей!

— Татарина, что убил Ковригу, мы самого истыкали стрелами, — хмуро заметил Щелепа, — так что кровь Степана не осталась не отмщенной!

— Верно, — согласился с ним Газда, — однако с немцем, виноватым в смерти нашего брата не меньше татарина, мы так и не рассчитались!

Над казацким станом воцарилось хмурое молчание. Большинство из присутствовавших здесь степняков признавали правоту Газды, но не испытывали желания влезать в чужую войну.

Видя это, Щерба вновь обратил взгляд на Бутурлина.

— Скажи, боярин, — обратился он к московиту с нежданным вопросом, — ты когда-нибудь видел Днепр?

— Приходилось… — кивнул Бутурлин, еще не понимая, куда клонит казак.

— Правда, что нет реки шире и красивее его?

— О красоте судить не берусь, но есть реки и шире, — не стал лукавить Дмитрий, — Волга превосходит Днепр шириной.

— Ну, разве что в низовьях…

— Да она и в верховьях не уступит Днепру в полноводности. Только к чему сии вопросы, Щерба?

По лицу казака пробежала тень недовольства.

— Видишь, тебе не оценить красоты моей великой реки… — произнес он с хмурой усмешкой. — Разные мы с тобой, боярин, и умом, и сердцем!..

— Верно, мы — разные, — не стал спорить с казаком Бутурлин, однако есть между нами и общее…

— Что же есть общее между нами? Вера одна, это так, еще речь схожа. А более ничего общего между нами и нет…

— Еще у нас есть общие враги, — возвысил голос Дмитрий, — и им не нужна, ни сильная Московия, ни сильная Украйна. Посему они всегда будут стараться вбить между нами клин и заставить нас, воевать друг с другом.

Но если мы хотим одолеть врагов, должны искать то, что нас объединяет, а не разъединяет. Ибо порознь мы — легкая добыча для всякого неприятеля, что хоть немного сплоченнее нас!..

Над местом казачьего собрания вновь повисла гнетущая тишина. Похоже, никто больше не хотел спорить с московитом, но и желания поддержать его Вольные Люди не испытывали.

Щерба тоже умолк, обдумывая все услышанное.

— Что ж, боярин, твои слова не лишены смысла, — наконец произнес он, — но путь, коим ты хочешь идти, нам не подходит.

И, как бы там ни было, его большую часть тебе придется пройти в одиночку!

Глава 6

— Господи, жара-то какая! — всплеснула руками Королевна Эльжбета. — Никогда бы не подумала, что буду скучать по зимним холодам!

— Зимой ты точно так же будешь тосковать по летнему зною, — улыбнулась в ответ Эвелина, — приободрись! В Италии ныне, должно быть, еще жарче!

— В Италии с моря дует свежий ветер, а здесь душно, как в пекле, прости меня, Господи!

Лето и впрямь выдалось засушливым и жарким, и от зноя нельзя было спастись даже в тени. Но ни зной, ни июльская духота не убавили у польско-литовской знати желания посещать Монарший Двор.

Со всех концов Унии к Краковскому Замку тянулись вереницы карет, украшенных гербами вельможных семейств. Сам замок не мог принять всех желающих засвидетельствовать почтение Королеве и Наследнику Престола, посему большая часть гостей останавливалась в гостиницах Кракова.

Лишь представители высшей знати могли рассчитывать на прием в замковых покоях, остальные же нобили довольствовались ночевкой на подступах к столице Ягеллонов.

Замковый холм и его окрестности, окруженные высокой оградой, служили знати местом гуляний. Здесь повсюду были разбиты шатры-беседки, укрывавшие от зноя томных красавиц и их кавалеров.

Проворные слуги доставляли под сень шатров фрукты, охлажденное вино и дивный напиток «лимонад», привезенный откуда-то из Европы.

Слух знати услаждали певцы и поэты, под звуки лютней дамы обсуждали события придворной жизни или, попросту говоря, сплетничали. Шляхтичи произносили возвышенные речи о долге перед Королем и отечеством, поносили безбожных турок, осмелившихся выступить против Польской Короны на юге.

Молодежь, не убоявшаяся жгучих лучей солнца, играла на лужайках в мяч, состязалась в фехтовании на мягких клинках, изготовленных из китового уса.

Все шутили, беззаботно смеялись, не думая о том, что где-то на южных рубежах Унии льется кровь, звучат предсмертные стоны и крики. Знать наслаждалась жизнью, и ей было не до страданий мира.

Конная стража, курсировавшая вдоль внешней стороны ограды, зорко следила за тем, чтобы никто из посторонних не мог приблизиться к месту гуляния вельмож и омрачить их праздник. Каждую карету, въезжавшую в ворота, лично встречал Канцлер Сапега в сопровождении почетного караула.

Прогуливаясь по стану пирующих нобилей, Королевна и княжна были вынуждены отвечать на приветствия, звучавшие со всех сторон. В конце концов это утомило Эльжбету, и она предложила Эве отдохнуть под сенью королевского шатра, куда слуги уже доставили все для приятного провождения досуга.

По пути к шатру им встретился черноволосый юнец, развлекавший девушек звукоподражанием. Парень то свистел птичьими голосами, то рычал медведем, и каждая его выходка сопровождалась взрывами радостного изумления толпы.

Когда Королевна и княжна проходили мимо, он оглушительно заревел зубром, и Эва невольно вздрогнула.

— Это Ежи, старший сын Князя Черногузского, — пояснила подруге, Эльжбета, — большой шутник и затейник. От него весь Двор без ума.

— От рева зубра? — изумилась Эвелина. — Не знаю, как другим, но мне такие чудачества не по вкусу…

— Ты еще не видела настоящие чудачества! — рассмеялась принцесса. — Пару месяцев назад ко двору моей тетушки приезжал некий пан Рарох из Мазовии.

Он так лихо отплясывал диковинный танец, подсмотренный им у украинских варваров, что ненароком отдавил ногу одной из фрейлин. Девушка закричала от боли, а мужчины схватились за мечи.

И знаешь, что сделал Рарох? Он подхватил на руки несчастную девицу и понес ее в покои придворного лекаря. А рыцарей, вставших у него на пути, разбросал, словно вепрь охотничьих собак!

— Ну и чем все закончилось? — улыбнулась Эвелина. — Ногу девушке хоть спасли?

— Обошлось без переломов, — ответила, Королевна, — лекарь приложил лед к ушибленному месту, и боль утихла. А Рарох вернулся в собрание знати и объявил, что примет вызов каждого, кто пожелает наказать его за сию провинность.

Но желающих не нашлось. Шляхтичи на своем опыте убедились, что случается с теми, кто заступил дорогу Рароху. Вот уж и впрямь чудак, однако благородства у него не отнять!

— Пожалуй, — согласилась Эвелина, — но я не завидую его избраннице. Нелегко жить с мужем, чей нрав подобен буре.

— Зато не скучно! — усмехнулась принцесса. — А от наших шляхтичей благородного безумия не дождешься. Жажда подвигов навеки угасла в их сердцах. Погляди: постные лица, томные взоры. Никто не горит желанием сражаться с неверными!

— Те рыцари, коих я знаю, иные! — воскликнула Эвелина. — И дядя Кшиштоф, и Флориан жаждут проявить себя в битвах с турками. Если они до сих пор, не на войне, то лишь потому, что такова воля Государя.

Я мыслю, Дмитрий тоже где-то воюет, исполняя повеление своего Владыки. Будь у него возможность, он непременно дал бы мне о себе знать!..

— Как же ты его любишь! — с оттенком зависти в голосе вздохнула Королевна. — Когда ты говоришь о боярине, у тебя глаза горят!

— А разве может быть по-другому? — спросила у подруги Эвелина.

Принцесса не ответила. Ее внимание уже привлекла игра, коей обучал знатных девиц датский посол, граф Христиан Розенкранц.

Молодой дипломат привез с собой в Краков немало развлекательных новинок и теперь знакомил польских красавиц с очередной забавой под названием кегли.

На травянистой лужайке был уложен дощатый желоб, в глубине которого слуги выставляли деревянные фигурки в виде войска янычар. Увенчанный чалмой идол в середине построения изображал Султана, а его сосед в высоком колпаке — Великого Визиря.

— Когда-то Англия исправно платила нам дань, — с легкой досадой говорил девушкам граф, — а теперь мы платим ей дань за придуманные англичанами развлечения!

— И каковы правила игры? — полюбопытствовала, подходя к собранию, Королевна.

— Они просты, как все гениальное, принцесса! — склонился пред ней в поклоне Розенкранц. — Нужно броском мяча сбить как можно больше фигурок, в конце желоба! Но мяч должен не падать сверху, а катиться по доскам настила…

— Это и впрямь нетрудно, — усмехнулась Эльжбета, — я готова попробовать хоть сейчас!

— Не торопитесь, моя госпожа! — поспешил упредить ее граф. — Видите на мяче особые выемки? Они сделаны для удобства держания, но при неосторожном броске могут повредить пальцы.

С вашего разрешения, принцесса, я бы хотел вам показать, как правильно бросать мяч…

— Позвольте это сделать мне, моя Королевна! — прервала датчанина рослая, золотоволосая княжна Радзивил. — Видит бог, я успела овладеть навыками игры!

— Что ж, княжна Барбара, сыграй, — разрешила ей Эльжбета, — а я погляжу, так ли увлекательна сия забава!

Выйдя вперед, Барбара взяла на ладонь деревянный мяч с выемками для пальцев, примерилась к броску и резким движением пустила свой снаряд вдоль желоба.

Прокатившись по краю настила, мяч сбил добрую треть деревянных янычар, разбросав их по сторонам.

— Так я поступлю с каждым, кто встанет на моем пути! — воскликнула Барбара, грозно сверкнув глазами. — Берегись, недруг!

Для всех присутствующих ее слова прозвучали как угроза туркам, но Эвелина догадалась, к кому они были обращены на самом деле. С первых дней пребывания при Дворе она знала, что у нее есть враг.

Отправляясь на войну, Король Ян Альбрехт велел принцу Казимиру остаться дома в качестве наместника. Таким способом Властитель Унии рассчитывал воспитать в сыне чувство ответственности за державные дела.

Но Королевичу было тесно в стенах Краковского Замка, и он большую часть времени проводил на охоте и турнирах, где сгонял свою досаду на родителя, отказавшегося взять его в поход.

Принц тяготился обязанностями разбирать тяжбы и жалобы знати, принимать послов союзных держав. Единственное, что вселяло в его сердце радость, — это общение с княжной Корибут.

Они были знакомы с детства; скромная, умная девушка внушала Королевичу чувство симпатии, помешать которой не могло даже его увлечение Барбарой Радзивил. Сочувствие к Эве, потерявшей родню, побуждало Казимира навещать княжну при дворе, скрашивая беседами ее досуг.

Но Барбара не желала терпеть соперничество за внимание принца и вскоре возненавидела Эвелину. Однажды, когда та после молитвы в часовне возвращалась в свои покои, ревнивица подстерегла ее у двери.

— Отвечай, кто тебе Королевич Казимир! — обрушилась она на княжну с нежданным вопросом.

— Как кто? — изумилась нелепости услышанного Эвелина. — Наследник престола, грядущий Государь…

— Вот именно! — оборвала ее в гневе Барбара. — И ты для него — всего лишь одна из подданных, не лучше других! Королевич — мой, и тебе его у меня не отнять!

— Я и не собираюсь, — пожала плечами Эва, уразумев, за что на нее напустилась дочь магната, — с Королевичем нас связывают лишь дружба да воспоминание о детстве.

Я не встану, княжна, между вами. Будьте счастливы с принцем, хотя, боюсь, ты со своей ревностью едва ли его осчастливишь…

Услышав эти слова, Барбара едва не задохнулась от злости. Спокойная рассудительность соперницы выводила ее из себя не меньше, чем доброе отношение к ней наследника престола.

Ревнивица решила всеми силами сделать жизнь Эвы при Дворе невыносимой. Для этого она раздала своим подругам длинные иглы и велела ими исподтишка колоть княжну.

Произошло это как раз в то время, когда Эльжбета гостила у тетки в Варшаве, и Эвелина осталась без защиты. Расскажи она обо всем Королеве, травля была бы прекращена, но гордый нрав не давал княжне опускаться до жалоб.

Когда очередная приспешница Барбары попыталась ее уколоть, Эва перехватила ее руку и, отняв орудие пытки, сказала, что воткнет иглу в глаз той, что осмелится повторить подобное.

Едва ли дочь Корибута была способна на такую жестокость, но угроза подействовала — подруги Барбары от нее отстали. Однако сама она не сложила оружия и продолжала при каждом удобном случае колоть княжну если не иглами, то словами.

Посему ее новую угрозу Эвелина не смогла оставить без ответа. Ко всеобщему удивлению, девушка вышла вперед и, взяв в руку увесистый шар, пустила его навстречу деревянному войску.

Если в силе она уступала наследнице магната, то в точности удара, явно ее превосходила. Брошенный Эвой мяч ударил в самый центр построения, сбив деревянного Султана и его Визиря и опрокинув, в свою очередь, остальных янычар.

— Сила — не всегда главное, — с улыбкой обернулась она к своей ненавистнице, — помни об этом, княжна!

Небесно-голубые глаза Барбары потемнели от злости, но она не посмела выказать свои чувства в присутствии Королевны.

* * *

— Не связывайся с сей злыдней, — произнесла Эльжбета, когда подруги укрылись под пологом королевского шатра, — она того не стоит. К чему думать о ней, когда тебе угрожает куда большая опасность!

— О какой опасности, ты говоришь? — насторожилась Эвелина.

— Ты знаешь, вчера в Краков приехала моя тетя Беата. Едва ли она явилась сюда, чтобы развеять скуку. Еще весной, когда я у нее гостила, она много расспрашивала меня о тебе.

— Обо мне? — удивилась княжна. — С чего бы это?

— Мои родители мечтают выдать тебя замуж за королевского родственника, а сын Тети Беаты, Томаш, подходит на эту роль, как никто.

— Малыш Томек? — изумилась Эва, вспомнив стеснительного пухлого мальчишку, с коим она в раннем детстве играла в прятки.

— Ну, теперь-то он не малыш, а красавец Князь и, к тому же, прославленный воин! — улыбнулась Королевна. — Многие девушки Унии грезят стать его невестой!

— Многие, но не я, — отрицательно покачала головой Эвелина, — ты ведь знаешь, мне не нужен никто, кроме Бутурлина…

— Знаю, знаю! — поморщилась Королевна. — Только Матушка считает по-иному. Она наверняка вызвала в Краков тетю Беату, чтобы обсудить твое замужество с моим кузеном.

— Что же делать? — подняла на нее опечаленные глаза княжна.

— Против всякого яда есть противоядие! — заговорщически подмигнула ей принцесса. — Признаться по правде, Томек тоже не обрадуется, узнав, что его хотят женить на тебе.

Он давно влюблен в дочь Воеводы Лещинского, Касю, а она любит его. Томек ждет удобного случая, чтобы открыться тете Беате. Только представь его изумление, когда он узнает, что ему нашли другую невесту!

— Но Воевода Лещинский — простой рыцарь, — не поверила словам подруги Эвелина, — неужели твои родители позволят Томашу взять в жены дочь нетитулованного шляхтича?

— А кто ему сможет запретить? — хмыкнула Эльжбета. — Он владетельный Князь, наследник Ордината и жениться может на ком угодно!

— Дивно… — горько вздохнула княжна. — Князю можно жениться на рыцарской дочери, а мне выйти замуж за боярина нельзя…

— Что поделаешь, Господь сотворил сей мир для мужчин! — вспомнила слышанные когда-то слова Эльжбета. — Но, управляя мужчинами, мы можем добиться счастья и для себя.

Нужно будет списаться с кузеном и сообщить ему о заговоре против его любви. Если он не захочет на тебе жениться, никакая сила не заставит его пойти под венец!

— Хорошо, чтобы так все и было… — немного успокоилась Эвелина.

— Так и будет, Эва! — обняла ее за плечи подруга. — Со мной не пропадешь! Лучше оставь свои тревоги и выпей лимонада.

Она позвонила в колокольчик, и молодой лакей, войдя в шатер, осведомился, чего желает Королевна.

— Налей нам с княжной, в кубки лимонада! — наказала ему Эльжбета. — Это воистину напиток ангелов. Сок лимона, немного мяты и лед, а сколько удовольствия! Хотелось бы узнать, в какой стране его только придумали!

— Сказывают, в Италии, вельможная Королевна, — с поклоном ответил, слуга.

— Так я, и думала! — широко улыбнулась принцесса. — Все прекрасное рождается именно там! Выпьем же, Эва, за то, чтобы ты вышла замуж по любви!

— За то, чтобы мы обе вышли замуж по любви! — подняла свой кубок Эвелина.

Глава 7

— Мой Король и отечество возлагают, Харальд, на тебя большие надежды! — потрепал датчанина по плечу Ральф. — Ведь ты не откажешься послужить Шведской Короне?

— И чего от меня хочет Корона? — криво улыбнулся бывший пират.

— На сей раз пускать на дно вражьи корабли не придется. Потрудишься лоцманом. Скажи, тебе приходилось высаживаться с моря в Померании?

— Приходилось, — кивнул шведу Харальд, — и не единожды. Там у моря довольно скверное дно. Подводные гряды, камни на мелководье…

— Потому мы и обратились к тебе за помощью! — развел в стороны ладони Ральф. — Ведь кто лучше тебя знает подходы к польским берегам?!

— Значит, ваш Король все-таки решил вступить в войну с Польшей… — шумно вздохнул датчанин. — И сколько кораблей я должен провести к польскому побережью?

— Три кога с наемниками, или тебя это не устраивает?

— Всего три? — недоверчиво воззрился на шведа Харальд. — Не мало ли будет для вторжения?

— Для начала достаточно, а там подтянутся и большие силы. Ты ведь сам разумеешь, что для войны нужен повод. И если такого повода нет, его нужно придумать.

Когда-то поляки силой отобрали приморские земли у одного вельможного рода. Теперь пришло время вернуть их законному владельцу…

— И кто сей владелец? — полюбопытствовал датчанин.

— Зачем тебе это знать? — улыбнулся швед. — Главное, что он согласен выступить против власти Ягеллонов. Сей храбрец захватит крепость в Померании и объявит войну Польской Короне.

Три сотни наемников, коих мы хотим отправить ему в помощь, составят силы, необходимые для удержания замка. Оттуда новый Князь направит посольство к Шведскому Двору с просьбой поддержать его претензии на земли предков.

Государь не откажет ему в помощи и выступит с войском против Польши. Одновременно с нами полякам нанесут удар Ливония и наш тайный союзник — Тевтонский Орден.

Поверь, Харальд, такого натиска Ягеллонам не сдержать, тем более, что большая часть их дружин воюет с турками на юге.

— Но на стороне Польши наверняка выступит союзная ей Литва, да и Московия едва ли останется в стороне, видя, что война приблизилась к ее границам, — возразил шведу Харальд, — скорее всего, нам придется воевать сразу с тремя недругами…

— Тут ты прав! — кивнул ему Ральф. — Но и мы не сидим без дела. Наши друзья делают все, чтобы вбить клин между Польшей и Литвой. А еще мы позаботились о том, чтобы у Москвы хватало собственных врагов, и ей было не до помощи соседям!

— Что ж, в уме вам не откажешь! — причмокнул языком, Харальд. — Но все же я не завидую молодцу, что первым выступит против Польской Короны. Если высадка шведов на берег Литвы по каким-то причинам сорвется, сей бедняк окажется один на один с разгневанной династией Ягеллы.

С трудом верится, что тебе удалось найти человека, способного так рисковать…

— Что же в том дивного? — надменно усмехнулся Ральф. — Когда о чем-то искренне просишь Господа, он посылает искомое. Нашли же мы тебя, когда нам понадобился опытный лоцман!

— Только я сомневаюсь, что вам в этом помог Господь, — тяжело вздохнул Харальд. — Куда легче поверить в помощь духа фон Велля, пожелавшего достать меня вашими руками из ада!

— Какая тебе разница, кто нам помог? — лукаво улыбнулся Ральф. — Главное то, что теперь ты вместе с нами, и мы заняты общим делом!

— Так, может, выпьем за наш успех? — предложил Харальд.

— С тобой? — глаза шведа широко раскрылись от изумления. — Нет, братец. Я не самоубийца, чтобы бражничать с человеком, отравившим за свою жизнь уйму народа!

— Вы и это обо мне знаете… — удрученно покачал головой Харальд.

— Мы знаем о тебе все, — поспешил уверить его посланник Шведской Короны, — так что не пытайся бежать. Ибо мы вновь найдем тебя, как нашел когда-то в Стокгольме фон Велль!..

* * *

В том, что люди, подобные фон Веллю, найдут его и на краю света, Харальд не сомневался. Но десять лет назад, удаляясь в лодке от охваченного войной Готланда, он тщился надеждой ускользнуть от тевтонского беса.

Однако дьявол не был бы собой, не обладай он способностью находить своих должников. Он отыскал датчанина спустя полгода, когда тот уже стал забывать об их встрече.

Едва ли эти полгода были лучшими в жизни старого пирата. Привычный к войне и разбою, он никак не мог себе найти место в мирной жизни. Ремесло кожевенника, коему учился в детстве, Магнуссен порядком подзабыл, да и для подмастерья был уже староват.

На жизнь почтенного горожанина ему не хватало средств, поскольку все накопленные им деньги и украшения уничтожил огонь во время пожара на Готланде.

Харальд скитался с детьми от города к городу в поисках заработка сначала в родной Дании, затем в Швеции. Холодная и пустынная Норвегия его мало привлекала: здесь на доход могли рассчитывать лишь рыбаки да китобои.

Но и другие скандинавские земли не баловали люд изобилием возможностей. Швеции, в основном, нужны были солдаты, Дании — моряки, готовые месяцами пропадать в море, вдали от родных берегов.

Ни то, ни другое не подходило Харальду, опасавшемуся оставлять без присмотра сыновей. Как ни старался датчанин, ему не удавалось пристроить своих чад в учение.

Младший, Строри, еще не вошел в тот возраст, когда мальчишек начинают обучать ремеслам, старшего, Олафа, никто не хотел брать в ученики по причине приобретенного им изъяна.

Восьмилетний мальчик, на глазах у которого ливонский солдат зарубил его мать, от потрясения потерял дар речи. Сколько ни водил его отец по знахарям, сколько ни заказывал в церквях молебны за исцеление, Олаф оставался нем, как рыба.

Возможно, немота не помешала бы ему стать бондарем или кузнецом, но какому мастеру нужен бессловесный, способный изъясняться лишь жестами ученик?

Будь у Харальда в Дании родня, он пристроил бы к ней в услужение своих чад, но единственная его родственница, старшая сестра, давно умерла, младшие братья, не имеющие ни кола, ни двора, разбрелись по свету кто в поисках заработка, кто — добычи…

…Не найдя пристанища на Родине, Харальд с детьми отправился в соседнюю Швецию. Там ему нежданно улыбнулась удача.

Эпоха феодального ополчения в Европе подходила к концу. Венценосные владыки и богатые городские республики создавали наемные армии, оснащенные самыми современными орудиями убийства. Надменные рыцари, еще недавно гонявшиеся на поле боя за личной славой, теперь становились капитанами отрядов копейщиков и стрелков, а наиболее толковые из них командовали артиллерией и гарнизонами крепостей.

Не отставала от соседей и Швеция, за какой-то десяток лет объединившая армии отдельных княжеств в единую грозную силу. Создание такого войска потребовало новых поборов с населения. Тяжким грузом легли на плечи крестьянства бесчисленные подати, самой важной из которых был продовольственный налог.

Со всей страны, из деревень и весей, тянулись к городам обозы, с зерном и сеном. Гуртовщики гнали на бойни стада скота, коему предстояло обратиться в провизию для королевской армии и флота.

Главным местом в Швеции, где требовались рабочие руки, стали бойни и выросшие при них цеха для разделки мяса. Стокгольмская бойня была крупнейшей в стране, посему именно там решил попытать счастья бывший пират.

Магнуссену повезло. Его умение владеть разделочным ножом и секирой пришлось по вкусу цеховой старшине, и вскоре он стал рубщиком у одного из богатейших столичных мясников.

В подчинении у хозяина бойни была дюжина наемных работников, многие из коих были моложе и сильнее Харальда. Однако мало кому удавалось превзойти его в выносливости и быстроте работы, а умению датчанина освежевать и разделать коровью тушу завидовали не только поденщики, но и многоопытные подмастерья.

Дела у Харальда шли в гору, он зарабатывал столько, что ему с детьми хватало на еду и съемное жилье. Экономный и бережливый, датчанин уже подумывал о том, чтобы купить какую-нибудь лачужку.

Он приобрел себе и сыновьям одежду городского покроя, сбрил усы, оставив лишь бороду, как было принято у шведов, и стал наведываться в местный собор слушать мессу.

На другом конце площади, напротив собора, располагалась харчевня, хозяйка которой, тридцатилетняя Ингрид, была вдовой. Зайдя к ней однажды пропустить кружку-другую пива, датчанин заметил, что миловидная вдовушка смотрит на него с интересом.

Трудно сказать, чем ей приглянулся длиннорукий рубщик мяса с водянистыми глазами и щетинистой, цвета медной проволоки, бородой. Но, как бы там ни было, эту ночь Харальд провел под крышей трактирщицы.

Он не рассчитывал, что их отношения продлятся, и искренне удивился, услышав от Ингрид, что она будет ждать его на следующий день.

Нельзя сказать, что Харальд был влюблен. В памяти его еще жил образ Хельги, не потускневший за полгода скитаний. Но жажда душевной теплоты и телесной близости сделали свое дело, и на следующий вечер он вновь распахнул потрепанные двери трактира.

Однако судьба уготовила датчанину встречу, отнюдь не доставившую ему радости. Рыжий косоглазый верзила, пировавший этим вечером с друзьями в заведении Ингрид, служил подмастерьем у одного из стокгольмских мясников, вечно споривших с хозяином Харальда за место королевского поставщика.

Соперничество богатейших хозяев мясных лавок нередко приводило к тому, что тот или иной из них вызывал конкурента на состязание. Последний раз они поспорили о том, чей работник быстрее освежует и разделает бычью тушу, предназначенную для королевского пира.

Проигравший спор должен был устроить за свой счет банкет для всей мясницкой гильдии и отдать победителю в качестве уплаты за проигрыш кошель золотых.

Хозяин Харальда выставил на состязание его, пригрозив, что в случае поражения вычтет проигранную сумму из жалования, мясник-соперник — того самого верзилу, слывшего большим умельцем в своем деле.

Искусство работы топором, привитое пиратской жизнью, выручило датчанина и на сей раз. Он справился с заданием быстрее конкурента и получил в награду от хозяина золотую монету.

Еще тогда в глазах осрамленного верзилы он заметил мстительный злой огонь, не суливший Харальду при встрече ничего хорошего. Но, как выяснилось, датчанин обставил Рыжего не только в рубке мяса.

Конкурент Харальда без малого год обивал порог дома Ингрид, добиваясь ее благосклонности, а она отдала предпочтение залетному бродяге, не обладающему даже статусом горожанина.

Как обычно бывает, нашлись доброжелатели, сообщившие Рыжему, что у него появился счастливый соперник, и, войдя в харчевню, Харальд увидел там поджидающую его компанию.

Несмотря на свой рост и силу, Рыжий не решился прийти сюда в одиночку. С ним было двое его дружков-подмастерьев, бросавших на датчанина исподлобья колючие, волчьи взгляды.

Встретившись взором с противником, Харальд понял, что право на близость с Ингрид ему придется добывать кулаками. Кабаньи глаза подмастерья пылали такой злобой, что, казалось, еще миг — и он бросится на датчанина, сметая все на своем пути.

Харальд приготовился к побоищу, но, вопреки его ожиданиям, драка не состоялась. Высосав из кружек свое пиво, компания Рыжего покинула заведение Ингрид с таким видом, словно не имеет претензий к счастливцу.

Датчанина это не обрадовало. Ему был хорошо известен, нрав городских подмастерьев. Когда кто-либо из этой братии собирался набить рожу своему ненавистнику, то вызывал его на бой прилюдно, с помпезностью, коей мог позавидовать иной рыцарь.

И то, что троица врагов ушла из харчевни, не привлекая к себе внимания, значило одно: подмастерья готовятся встретить его по пути домой. Харальд не испытывал перед ними страха, но был уверен, что на сей раз ему следует ждать не честной драки, а удара ножом в спину.

Посему, отужинав, он не вернулся в свою хибарку, а решил заночевать у Ингрид. Добрая женщина, давшая ему приют, первым делом предупредила датчанина об опасности, грозящей ему со стороны Рыжего и его дружков.

Харальд улыбнулся в ответ, уверив подругу, что умеет быть осторожным, и, забыв о подстерегающей за дверями опасности, увлек ее на ложе. Он привык в одиночку справляться с невзгодами и не желал вмешивать полюбившую его женщину в свои дела. Но смерть уже шла по пятам бывшего пирата, и спустя неделю он встретился с ней лицом к лицу…

…В тот день работы было особо много, и разделку туш рубщики мяса заканчивали поздно вечером, при свете факелов. Когда хозяин бойни, устало махнув рукой, отпустил их по домам, вечерние сумерки уже сменила непроглядная тьма.

В права вступал декабрь — самый холодный в Швеции месяц года, время пронизывающих ветров и долгих, тоскливых ночей.

Харальд не любил эту безотрадную пору. Ее хорошо было пережидать в натопленном доме, у весело потрескивающего в печи огня, но горе тому, кого декабрьская ночь застанет под открытым небом!

К путникам, лишенным огня и крова, она была беспощадна, датчанин знал это, как никто другой.

Покинув затхлое помещение бойни, Харальд тут же оказался во власти пурги, бросающей в лицо пригоршни колючего, сухого снега. Закаленный северными ветрами, он невольно поежился, набрасывая на голову теплый шерстяной капюшон, — студеный вихрь пробирал до костей.

Бойня, где выпало трудиться датчанину, располагалась в предместье, и, чтобы заночевать у Ингрид, ему нужно было пройти полгорода.

Превозмогая порывы ветра и стужу, он двинулся в путь. Вьюга пронзительно выла в ушах, вдали ей вторили то ли волки, то ли одичавшие собаки. Неистовый вихрь гнал по небу стада неповоротливых туч, то и дело заслонявших бледный, едва различимый месяц.

Иногда сквозь вой метели до Харальда долетали странные звуки, смутно напоминавшие звон оружия и лязг доспехов, но тут же уносились вдаль, подхваченные ветром. Казалось, в небесах кипела битва меж ангельской ратью и полчищами демонов, вознамерившихся прорваться в рай.

Миновав полосу открытой земли, Харальд вступил под сень городских ворот, зубчатые башни которых сливались с непроглядной чернотой вьюжного неба. На счастье путника, дубовые створы оказались не заперты, стража держала ворота открытыми, ожидая возвращения работников, трудившихся в предместьях Стокгольма.

За городской стеной ветер немного стих, утратив силу в лабиринте узких улочек и проходов, но было по-прежнему холодно. Зябко поежившись, Харальд вновь вспомнил о горячем ужине и дешевом, но крепком вине, коим его потчевала Ингрид.

Эта простодушная, милая женщина стала для бывшего пирата настоящим подарком судьбы. Не прошло и недели со дня их знакомства, а она настояла на том, чтобы Харальд переехал к ней вместе с детьми.

Долго упрашивать его не пришлось. Он и сам видел, что так будет лучше для них обоих: и сыновья будут под присмотром, и самой Ингрид помощь двух смышленых мальчишек в хозяйстве не будет лишней. Да и деньги, которые Харальд отдавал одной скупой карге за пользование ее лачугой, он теперь мог приносить в семью…

…Да, именно в семью. Датчанин поймал себя на мысли, что он именно так называет свой союз с полюбившей его женщиной. Харальд сам не мог понять, почему Ингрид предпочла его прочим завсегдатаям харчевни, среди которых было немало состоятельных бюргеров. Но ей запал в сердце бедный скиталец с двумя детьми в довесок, и она, похоже, не жалела о своем выборе.

Ингрид оказалась заботливой женой, и Харальд впервые за долгие годы почувствовал себя дома. За сорок прожитых лет его впервые любили.

Хельга, кою он боготворил, никогда не испытывала к нему любви, она лишь позволяла ему любить себя. Ныне же он был на седьмом небе от счастья. В зачерствевшей душе датчанина стало просыпаться чувство, которое он сам почитал для себя давно утраченным.

Оно согревало его в метель и делало малочувствительным к порывам зимнего вихря, вселяло уверенность в завтрашнем дне. Харальд знал, что не покинет теперь Стокгольм, северный город, подаривший ему столько тепла…

…Но тепло обладает расслабляющей способностью и заставляет забывать об опасности. Забыл о ней и Харальд, но опасность не забыла о нем.

Узкая, извилистая улочка, ведущая к дому Ингрид, не внушала бывшему пирату опасений. Она выглядела мирно и уютно. Здесь почти не были слышны завывания ветра, а масляные фонари над дверями домов слегка покачивали слюдяными головами, словно приветствуя позднего гостя.

Улыбаясь своим мыслям, Харальд ступил на изъеденную рытвинами мостовую и двинулся вдоль редких, тускло горящих фонарей и скрытых за дубовыми ставнями окон.

Он дошел до середины улицы, прежде чем понял, что здесь его поджидает смерть. От одной из стен отделилась рослая фигура и торопливо двинулась навстречу датчанину.

Ширина ее плеч и косолапая походка не оставляли сомнений в том, что это — Рыжий. Ухмыляясь, он остановился в трех шагах от Харальда и вынул из ножен широкий мясницкий тесак.

В тот же миг за спиной у датчанина загремели шаги, и из переулка, отрезая Харальду путь к отступлению, выбежали дружки верзилы.

У одного из них в руках тускло блестел разделочный топорик, у другого — длинный нож. Годы войн и пиратства научили датчанина трезво оценивать степень опасности, и он мгновенно

понял, насколько невелик его шанс остаться в живых.

Будь у Харальда меч или хотя бы тесак, как у Рыжего, он отбился бы от врагов, но городские законы запрещали тем, кто не имел статуса горожан, владеть оружием длиннее поясного ножа.

Датчанин носил за голенищем нож, острый, как бритва, но, увы, недостаточно длинный, чтобы на равных противостоять клинкам подмастерьев.

Сопя, как рассерженный вепрь, Рыжий рванулся в атаку. Помощи Харальду было ждать неоткуда, да он ее и не ждал. Проскользнув под гибельным лезвием тесака, датчанин сходу вогнал клинок в брюхо неприятеля и, продолжая движение, потянул нож за собой.

Верзила осознал, что с ним случилось, лишь тогда, когда на ноги ему выпали внутренности. Взвыв нежданно тонким голосом, он попытался удержать их руками, но силы его покинули, и он упокоился в луже собственной крови.

Второй подмастерье не понял урока и повторил попытку убить Харальда с тем же результатом. На сей раз датчанин не стал уклоняться от его удара, а сработал на опережение. Отбив ножом выпад противника, он перерезал ему сухожилия руки, сжимавшей оружие, и, прежде чем враг отпрянул назад, вогнал клинок ему в горло.

Клокоча распоротым кадыком, подмастерье повалился навзничь и забился в судорогах. Последний из врагов метнул в Харальда топорик, от которого тот сумел увернуться, и бросился наутек.

Отпустить его датчанин не мог. Подмастерье едва ли оценит его великодушие и приведет сюда стражу, а за убийство двух горожан, полагалась смертная казнь.

Перехватив нож за клинок, Харальд с размаху метнул его в спину убегающего врага. Совершив в воздухе полуоборот, нож вошел ему чуть ниже левой лопатки. Словно споткнувшись, подмастерье рухнул на мостовую, обдав ее хлынувшей из горла кровью.

На счастье датчанина, свидетелем его битвы был лишь бледный месяц, выглянувший на мгновение в разрывы туч. Нужно было как можно скорее покинуть это проклятое место и бежать на другой конец города, дабы никто не заподозрил его в убийстве подмастерьев.

Склонившись над трупом, Харальд освободил нож, вытер об одежду убитого и хотел спрятать за голенище.

— Хорошая, работа! — раздался у него за спиной насмешливый голос, от звука которого внутренности старого пирата свело могильным холодом. — Считай, плаху ты уже заслужил!

Стремительно обернувшись, Харальд едва не налетел на острие меча, выставленного перед собой рослой, закутанной в плащ фигурой. Из-под надвинутого на лоб капюшона холодно горели неумолимые глаза, врезавшиеся в память датчанина со времен Готландского побоища.

На миг Харальд испытал жгучее желание метнуть нож в сердце своего преследователя. Но, встретившись с ним взглядом, понял — не успеет.

— Отдай мне нож, — произнес тевтонец, — рукоятью вперед, попытаешься меня убить — умрешь сам!

Острие меча уперлось Харальду в ямку под кадыком. Он знал: одно неверное движение, и тевтонец проткнет его с той легкостью, с коей он сам отправил на тот свет своих незадачливых убийц.

Рука датчанина против воли повернула в пальцах нож и протянула его врагу.

— Что тебе от меня нужно? — сдавленно произнес Харальд.

— Угостить старого друга вином, — ухмыльнулся, пряча под плащом оружие, тевтонец, — а заодно потолковать с тобой о вещах, кои нам обоим небезынтересны!..

Глава 8

Восточный ветер донес до слуха Дмитрия лошадиное ржание. С тех пор, как, покинув казачий стан, боярин шел навстречу солнцу, ему порой чудилось, что он слышит вдали конский топот и лязг оружия. Но всякий раз оказывалось, что c ним играют злую шутку затяжное ожидание и усталость.

Однако на сей раз московит не обманулся. Заслышав голос другой лошади, его жеребец насторожил уши и ответил призывным ржанием.

Стегнув коня плетью, Дмитрий взлетел на ближайший холм, чтобы обозреть окрестности, и тут же увидел всадника, глядящего на него с вершины соседнего холма.

Сомнений не было: на сей раз Бутурлин встретил татарина, одного из дозорных кочевой орды. Но даже если бы Дмитрий не был в этом уверен, степняк поспешил его убедить.

Вскинув лук, он выпустил в московита стрелу. Боярин успел прикрыться щитом, и стрела впилась в него с сухим хрустом, пробив насквозь слои кожи и древесины.

Сердце Дмитрия учащенно забилось, когда он увидел торчащий из щита наконечник. Граненый, узкобедрый, он был откован из того же светлого металла, что и прочее оружие, поставляемое тевтонцем воинству Валибея.

Издевательски помахав рукой московиту, степняк развернул коня и поскакал прочь. Дмитрий дал жеребцу шпоры и устремился вдогонку. Он знал, что враг завлекает его в западню, но после того как боярин узрел немецкую стрелу, у него не оставалось иного выхода, как следовать за неприятелем.

Долго гнаться ему не пришлось. Конь Дмитрия был выносливее вороной лошадки противника, и вскоре боярин его настиг. Обернувшись в седле, кочевник дважды выстрелил в московита.

От первой стрелы Дмитрий ушел, пригнувшись в седле, вторая пробила московский щит, чудом не пригвоздив к нему руку боярина. Не дожидаясь, когда враг достанет из колчана третью стрелу, Бутурлин обнажил саблю и ринулся в бой.

Но супостат не уступал ему ни в силе, ни в проворстве. Отбив щитом саблю московита, он выхватил из ножен собственный клинок и обрушил на Дмитрия град быстрых, как молния, ударов.

Прорубиться сквозь его оборону было непросто. Уступавший боярину в росте и ширине плеч, татарин был на удивление вынослив и ловок, а его искусству фехтования могли позавидовать многие ратные мужи.

И хотя Бутурлин сумел разглядеть погрешности в защите недруга, воспользоваться ими он не спешил. Сильный противник вызывал у него уважение, да и пользы от пленного было больше, чем от мертвеца.

Голову степняка защищал остроконечный шлем с пучком конских волос на верхушке и железной маской, скрывавшей лицо. Дмитрий знал, что если по ней крепко ударить, татарин не погибнет, но будет оглушен.

Посему, уклонившись от вражеского замаха, Бутурлин рубонул татарина по личине. Тот пригнулся, прячась за щит, но клинок московита зацепил верхушку его шишака и сшиб шлем с головы недруга.

За годы войн и походов, Дмитрий повидал всякое и редко чему удивлялся, но на сей раз не смог сдержать изумленный возглас. Грозный воин, стоивший в битве троих бойцов, оказался женщиной.

У нее были угольно черные волосы, заплетенные в тугую косу, злой белозубый оскал и яркие синие глаза, пылающие яростью на смуглом лице.

Рассмотреть ее более подробно Бутурлин не успел. Оружие врага было нацелено ему в темя, и Дмитрий закрылся щитом, отводя гибельный удар. Ему повезло. Столкнувшись с железным навершьем щита, татарский клинок преломился надвое.

Это не обескуражило степную воительницу. Отбросив бесполезный крыж, она выхватила из ножен кинжал и бросилась на Бутурлина с проворством рыси.

Ей удалось вытолкнуть московита из седла, но Дмитрий в падении перевернул степнячку спиной вниз, и она ударилась затылком оземь. Прежде чем оглушенная противница пришла в себя, боярин обезоружил ее и крепко связал кожаной бечевой.

Обычно в таких случаях врага вязали «в козлы», стягивая разом веревкой руки и ноги. Но Дмитрий не мог так поступить с женщиной, пусть даже с врагом, и ограничился тем, что стянул ей порознь щиколотки и запястья.


Какое-то время она извивалась, словно змея, пытаясь избавиться от пут. Но осознав тщету своих усилий, присмирела, перестала биться, и лишь взор ее по-прежнему пылал ненавистью к московиту.

Теперь, когда яростная гримаса сошла с лица татарки, Дмитрий смог наконец его рассмотреть. Едва ли пленнице было больше двадцати лет от роду, и при иных обстоятельствах боярин, возможно, счел бы ее красивой.

Было что-то завораживающее в ее бездонных, вытянутых к вискам глазах, тонком, чуть вздернутом носе, и безупречной линии рта. Красоту девушки не портил даже шрам, тянувшийся через левую щеку от ноздри к уху.

— Почему ты не убил меня? — хрипло произнесла она по-русски. — Я бы тебя зарезала без колебаний!

— В твоей смерти не было нужды, — ответил Дмитрий, присаживаясь на корточки подле пленницы, — ты мне нужнее живьем.

— Хочешь овладеть мной? — губы красавицы искривились в презрительной усмешке. — Только попробуй, неверный! Я мигом перегрызу тебе кадык!

— Спасибо, что предупредила, — улыбнулся боярин, — а то кто же захочет, чтобы ему перегрызли горло? Нет, ханым, у меня на твой счет иная задумка…

— Что бы ты ни задумал, тебе сего не исполнить! — оборвала его пленница. — Я Надира, дочь хана Валибея, хозяина Степи. Его люди идут по моим следам и вскоре будут здесь!

Моли своего ложного бога, чтобы твоя смерть не была долгой и мучительной!

Впервые, Бутурлин дважды подряд был так изумлен. Мало того, что плененный им недруг оказался женщиной, так еще сия женщина назвалась дочерью Валибея!

Дмитрий мысленно воздал хвалу Господу и Пречистой Деве. До сих пор он действовал наудачу, теперь же небо даровало ему шанс говорить с Валибеем с позиции силы.

Настораживало боярина лишь то, что никто до сих пор не слыхивал о дочери хана. Но и этому нашлось объяснение. В мужском платье и доспехах Надира была неотличима от нукеров Валибея. Те, с кем ей приходилось сталкиваться во время набегов, принимали ее за мужчину.

— Что же ты решил, неверный? — долетел до него сквозь пелену задумчивости насмешливый голос Надиры. — У тебя еще есть время разрезать мне путы и убраться восвояси!

— Я поступлю по-иному, — поднял на нее глаза Бутурлин, — я тебя обменяю!

— На кого? — глаза пленницы широко раскрылись от изумления. — Мой отец не держит в полоне твоих соплеменников!

— Речь не о соплеменниках, — ответствовал Дмитрий, — я обменяю тебя, ханым, на тевтонца, коий поставляет вам стрелы.

Подняв свой щит, боярин повернул его изнанкой к Надире, чтобы она увидела наконечники, засевших в нем стрел. На лицо красавицы набежала тень. Она поняла, о чем говорит московит.

— У тебя ничего не выйдет, — отрицательно покачала она головой, — отец не станет с тобой торговаться!

— Да ну! — не поверил ей Бутурлин. — Ужели тевтонец дороже твоему отцу родной дочери?

— Как бы я ни была ему дорога, он не поменяет меня на своего поставщика оружия, как и не откажется от цели своей жизни!

— В чем же цель его жизни? Проливать кровь, вредить Московской Державе?

— Сражаться за Вольную Степь! — зло выкрикнула Надира. — Не дать неверным захватить наш край, лишить нас свободы и веры!

— И ради достижения сей великой цели вы сжигаете мирные селения и убиваете русский люд? — горько усмехнулся Дмитрий. — Подобными действиями, ханым, вы, скорее, добьетесь обратного.

Разгневанная вашими набегами, Москва соберется с силами, двинет на вас полки, и тогда ревнителям Вольной Степи ой, как не поздоровится!

— Нас не страшит гнев Москвы! — гордо вскинула голову Надира. — Мы не одни, наш союзник — светоч Ислама, Высокая Турецкая Порта!

— Что-то не больно она вам помогает, — резонно заметил боярин, — оказывай вам помощь Султан, вы бы не стали вступать в союз с Тевтонским Братством.

Ведь не от хорошей жизни вы воюете против нас оружием иноверцев, пребывающих в состоянии войны с вашим союзником, Османским Султанатом!

Кстати, как это соотносится с вашей верой? Неужто она вам разрешает в борьбе с одними неверными пользоваться помощью других неверных?

На какой-то миг Бутурлину почудилось, что его слова смутили дочь Валибея. Похоже, подобные мысли тревожили ее саму, но она прогоняла их прочь.

— Тебе, не просветленному учением пророка Мухаммеда, не понять ни наших поступков, ни нашей борьбы! — гневно фыркнула она, пытаясь скрыть от московита свое замешательство.

— Верно, не понять, — вздохнул Дмитрий, — хотя я честно пытался…

Однако ныне не время для споров. Чтобы вступить в переговоры с твоим отцом, я должен сперва отвести тебя в укромное место, где нас не найдут его нукеры. Садись на коня, ханым!

Он разрезал ножом веревку, стягивающие ноги пленницы, и помог ей взобраться на спину вороной кобылы. Утвердившись в седле, Надира тут же попыталась пнуть московита сапогом в лицо, но привычный к неожиданностям Бутурлин ловко уклонился от удара.

— Не доводи до греха, ханым! — укоризненно покачал головой Дмитрий. — А то снова свяжу тебе ноги и положу тебя поперек седла.

От досады Надира в кровь закусила губу. Невозмутимость неверного приводила ее в ярость.

Лишь сейчас боярин осознал, сколь трудное дело затеял. Ему предстояло, надежно спрятать пленницу, встретиться с Валибеем, и предложить ему обменять дочь на посланника Ордена.

И то, и другое сделать было непросто. Едва ли в степи для них нашлось бы укрытие, да и встреча с Ханом могла закончиться для Бутурлина плачевно.

Что, если Валибей не согласится на предложение, велит нукерам схватить его и пытками выведать местонахождение дочери? Будь у Дмитрия помощники, он еще мог бы надеяться на успех, но в одиночку едва ли мог довести дело до победного конца.

Однако ему не пришлось долго ломать голову над своими дальнейшими действиями. Когда они с Надирой добрались до ближайшего оврага, оттуда навстречу им высыпали чумазые татарские всадники.

Их было не меньше десятка. Выхватывая на ходу клинки, они с гиканьем закружили вокруг боярина и его пленницы.

Издав пронзительный крик, ханская дочь ударила пятками бока своей кобылы, и послушное воле наездницы животное унесло ее прочь, оставив Бутурлина наедине с кочевниками.

Дмитрий принял бой. Двоих татар он вышиб из седел, но третий успел подобраться к нему со спины и обрушил булаву на затылок московита.

Свет в в глазах боярина померк. В мгновение перед внутренним взором Дмитрия пронеслась вся его жизнь. Последнее, что он увидел до того, как его поглотила тьма, были исполненные ужаса глаза Эвелины.

* * *

Очнулся Дмитрий в глинистой яме, накрытой сверху решеткой из связанных ремнями жердей. Татары не стали его опутывать, вероятно, посчитав, что пленник и так не убежит.

Голова боярина немилосердно болела, при попытке поднять ее перед глазами плыли цветные круги. Дивно, что степняки сохранили ему жизнь, но Дмитрий догадывался, для чего. Похоже, быстрая смерть московита их не устраивала, и татары готовили ему более страшную участь.

Бутурлин не роптал на судьбу. До того, как встретить Надиру, он сам хотел попасть в плен к кочевникам и ценой своей жизни уничтожить тевтонца. Что ж, пока все шло по-задуманному…

…Нукеры, стерегущие боярина заметили, что он пришел в себя. Наверху раздались возгласы и смех. Решетку, преграждавшую путь наверх, убрали, и над ямой склонилось несколько свирепых рож, с глумливым любопытством озирающих пленника.

Спустя миг в яму был спущен шест с привязанными к нему поперечинами.

— Поднимайся, урус! — выкрикнул с хохотом один из татар. — Пришла твоя лютая смерть!

По спине Дмитрия пробежала колкая дрожь, но он взял себя в руки и выбрался из ямы. Наверху его уже ждали с десяток степняков, за спинами коих шумел татарский стан.

— Ну, говори, неверный, какой смертью хочешь умереть! — обратился к Бутурлину тот же татарин, длинный, худой тип с маслянистыми черными глазами и жидкой косичкой, свисающей с затылка. — Мы можем посадить тебя на кол, содрать с живого кожу, залить в горло свинец! Выбирай, что тебе больше по вкусу!

— А ты мне что посоветуешь? — вопросил Дмитрий, стараясь ни голосом, ни взором не выдать своего смятения. — Сдается мне, ты здесь главный палач, так что должен разуметь в таких делах!

— Я не палач, я воин! — вспыхнул гневом нукер. — Чтоб ты знал, это я пригрел тебя булавой!

— Не велика доблесть бить со спины! — холодно усмехнулся Бутурлин.

— Ах ты, христианская собака! — оскалил длинные зубы степняк. — Да я разбросаю твои кишки по всему стану!

Выхватив из ножен саблю, он двинулся к московиту.

— А без клинка не можешь? — насмешливо скривил губы Бутурлин. Видя, что жизнь ему не спасти, он стремился хотя бы умереть не даром.

— Еще как могу! — татарин отвязал от пояса саблю и отдал ее одному из соплеменников. — Будем биться врукопашную. Сейчас ты увидишь, на что способен, воин Ислама!

Если в поединке со Щербой Дмитрий наносил удары не в полную силу, опасаясь изувечить возможного союзника, то теперь он дал волю кулакам.

Первый же наскок на Бутурлина стоил степняку переднего зуба. Не посчитавшись с потерей, он вновь ринулся в драку, но был отброшен мощным ударом в скулу.

Татарин уже осознал силу и ловкость противника, но гордыня не давала ему выйти из поединка. Вновь и вновь бросался он на московита, хотя всякий раз неверный повергал его наземь.

Левый глаз степняка опух и перестал видеть, нос был сломан, сил и зубов оставалось все меньше. Близость его поражения была очевидна, и лишь страх осрамиться перед друзьями заставлял нукера продолжать схватку в надежде на чудо, которое преломило бы ее ход.

Но чуда не произошло. Когда, подпрыгнув, московит впечатал татарину промеж глаз каблук, в голове у того полыхнуло белое пламя, и он рухнул, словно поваленный вихрем сноп.

Дружки долговязого, видя его падение, обнажили клинки и с воплями ярости бросились к Бутурлину, но вдруг замерли на пол-пути, остановленные властным окриком.

Не веря в то, что он до сих пор жив, Дмитрий обернулся на голос и увидел всадника. Чутье подсказало боярину, кто мог одним лишь словом отрезвить жаждущих крови ордынцев.

У восседавшего на коне бея был орлиный нос, черная, тронутая сединой борода и пронзительный взгляд ярко-синих глаз, доставшийся по наследству Надире.

Плащ из волчьих шкур, наброшенный на его плечи, раздваивался у поясницы и свисал вдоль боков коня, скрывая руки и ноги своего владельца.

Догадку Дмитрия о том, кто перед ним, подтверждало присутствие его недавней пленницы, ехавшей с бородачем бок-о-бок и державшей под уздцы его коня.

— Отец, сей неверный меня пленил, чтобы обменять на вашего гостя, — обратилась к своему спутнику Надира, — я велела сохранить ему жизнь, дабы вы могли его расспросить о замыслах Москвы.

— Что ж, дочь, ты поступила мудро, — одобрительно кивнул ей Валибей, — я хочу, чтобы после намаза пленника привели в мой шатер.

— Ну, что скажешь, московит? — свесившись в седле, презрительно усмехнулась Бутурлину Надира. — Строил козни другим, а сам угодил в западню!

Дмитрий ничего не ответил красавице. Он берег силы для разговора с ее отцом.

Глава 9

Лязг от падения сбитого с коня рыцаря оборвал раздумья Эвелины, вернув ее к действительности. Накануне ночью ей приснился ужасный сон, от которого княжна никак не могла придти в себя.

Во сне ее возлюбленный был брошен в глинистую яму, над коей скакали в бесовской пляске жуткие звероподобные твари.

Девушка проснулась в холодном поту, ее сердце бешено стучало, словно хотело вырваться из груди. И хотя видение исчезло вместе с ночным мраком, на душе у княжны весь день было неспокойно.

Эвелине казалось, что сон предвещает какую-то беду. Она не знала, где Дмитрий и что с ним, но чувствовала: ему грозит смертельная опасность.

Тревога Эвы не покинула ее даже после обращения к Пречистой Деве, которую девушка страстно молила уберечь Дмитрия от бед.

Но Краковский Двор жил своей жизнью, и ему не было дела до переживаний княжны Корибут. Наследник престола боролся со скукой всеми возможными способами.

Охоту сменяли балы, балы сменяли турниры, и во всех этих забавах Эве приходилось участвовать против ее воли.

Желая излечить душу княжны от тоски по Бутурлину, Королева не отпускала ее от себя и вынуждала к присутствию на всех торжествах знати.

Вот и сейчас княжна созерцала турнир, хотя ей и не по сердцу были воинственные игры шляхты. К тому же, Эве недоставало общества Королевны Эльжбеты, единственного человека, с которым она могла говорить по душам.

Любовь к холодному лимонаду сыграла с принцессой злую шутку: Эльжбета простудила горло, и уже сутки ее снедал жар.

Эвелина с большей радостью осталась бы сидеть у ложа больной подруги, чем на турнире, но Королева пожелала видеть ее рядом с собой на состязании нобилей.

С высокого огражденного помоста княжна равнодушно взирала на то, как закованные в сталь рыцари с разгона таранят друг друга длинными копьями, сшибая с коней или же вылетая из седел от удара более меткого противника.

Хотя в турнире участвовали бойцы со всей Польши и Литвы, нетрудно было угадать имена грядущих призеров. Как все и ожидали, Принц Казимир никому не собирался уступать место победителя.

За первенство боролись еще два знатных воина. Один из них был Владислав Радзивил, сын Князя Януша, недавно вернувшийся с южных границ Унии, другой — совсем юный рыцарь свиты по имени Ольгерд.

У всех троих насчитывалось равное количество побежденных противников. И хотя большинство придворных верило в победу Наследника Престола, его соперничество с другими претендентами на победу обещало зрителям много интересного.

В то время, как рыцари состязались в точности копейного удара, присутствующие на турнире дамы спорили меж собой в красоте и изысканности нарядов.

Бургундская мода на пышные, причудливо декорированные платья докатилась наконец и до Краковского Двора. Стремясь обойти друг дружку в фантазии и роскоши, светские красавицы заказывали портным робы невероятного кроя и расцветок, а на головы водружали диковинные уборы в форме замков и кораблей.

Одетая в голубое платье, с унизанной жемчугом сеткой на волосах, Эва выглядела более чем скромно на фоне разряженных дам и, в первую очередь, Барбары Радзивил в ее кроваво-красной робе и головном уборе, напоминающем видом крылья нетопыря.

Подобные украшения вызывали досаду у старого канцлера Сапеги, присутствовавшего на зрительском помосте среди прочих вельмож. Высокие головные уборы дам заслоняли ему обзор, не давая следить за событиями на ристалище, и он посетовал на это своему соседу, Князю Радзивилу.

— Ох уж эта бургундская мода! — удрученно качал головой Сапега. — Я разумею, каждая женщина хочет выделяться среди других красотой наряда.

Но всему же есть предел! Ты только погляди, пан Януш, на наших шляхтянок! Утратив чувство меры, они водрузили себе на головы птичьи гнезда, а иные украсили себя рогами, уподобившись оленихам и коровам!

Слова старца долетели до Королевы, чей тонкий слух способен был выделять среди общего гама турнира отдельные реплики.

— Ты хочешь сказать, пан Лев, что я похожу на корову? — обернулась к Сапеге Владычица, чью голову венчал убор в виде золотого месяца, обращенного вверх рогами.

— Как можно, моя госпожа! — нашелся с ответом многоопытный царедворец. — Вы в своем уборе подобны прекрасной лани!

— Старый льстец! — Ядвига одарила канцлера улыбкой, собравшей у ее глаз лучики морщинок. — Я всегда говорила, что тебе как дипломату нет равного!

— Мое искусство служит Короне Ягеллонов, — поклонился Владычице старик, — и я надеюсь…

Его слова потонули в грохоте падения очередного рыцаря, выбитого Королевичем из седла. Оглушенный, он неподвижно лежал на земле, и к нему со всех ног спешили слуги, чтобы унести господина с ристалища и оказать ему помощь.

— Бедняжка, — вздохнула дородная Княгиня Юлия Ольшанская, — я знаю сего рыцаря. До сих пор он не ведал поражений!

— Просто ему не встречался достойный соперник! — гордо вскинула голову Королева. — Моему сыну нет равного на турнире и в бою!

Придворные дамы утвердительно закивали головами, то ли соглашаясь с Владычицей, то ли просто желая ей угодить.

— Ныне турниры уже не те, что были раньше! — со вздохом проронила сухопарая Княгиня Беата. — Помнится, во времена моей юности дамы не только присутствовали на состязаниях, но и сами участвовали в них!

— Это каким же образом? — полюбопытствовала Княгиня Юлия.

— Каждый рыцарь выбирал себе госпожу сердца и в честь нее совершал подвиги. Дама же одаривала его милостью за победу и утешала в случае поражения…

— И в чем же заключались милость и утешение? — продолжала допытываться владелица Ольшан.

— Это зависело от того, насколько глубоки были чувства между рыцарем и его патронессой. Кроме того, перед выходом на ристалище благородная дама или девица дарила подопечному бойцу талисман, вдохновлявший его на подвиги.

Обычно таким талисманом был какой-нибудь предмет ее туалета: шляпка, туфелька или рукав от платья…

— Я слыхивала о таком обычае! — вмешалась в разговор старших княжна Радзивил. — Покойная матушка рассказывала мне о турнире при Бургундском Дворе во времена герцога Карла.

Дамы, покровительницы турнира, отдали рыцарям свои чулки в качестве оберегов!

— Ты лишь слыхивала об этом, княжна, а я сам присутствовал на том турнире, — хмуро усмехнулся Сапега, — и, скажу, зрелище оказалось из тех, что надолго остаются в памяти.

Забавно было наблюдать за рыцарями с развевающимися, словно вымпелы, чулками на шлемах. Но еще забавнее выглядели дамы, просовывавшие сквозь перила в зрительском помосте свои обнаженные ноги!

— Ноги? — изумленно переспросила канцлера Княгиня Юлия. — Но зачем?

— Они хотели таким способом вдохновить на подвиги бойцов! — развел руками старик. — Однако ничего путного из сей затеи не вышло.

В том турнире никто из рыцарей так и не смог попасть копьем в соперника, поскольку все они глядели не на врага, а в сторону помоста. Видя это, Герцог Карл пришел в такую ярость, что прогнал горе-вояк со двора, а дамам на целый год запретил покровительствовать турнирам!

— Какие ужасные вещи ты говоришь, пан Лев! — насмешливо прищурилась Королева. — Разве можно так злословить о дамах? Ты, верно, преувеличиваешь!..

— И в мыслях не было злословить, моя госпожа! Просто я видел это собственными глазами.

— И кто были сии дамы?

— Патронессой турнира выступала супруга Герцога Карла, а ее помощницами — сродная сестра Герцогини, вдова, и племянница, невеста…

— Вдохновлять на турнире рыцарей голыми ногами — для вдовы самое то! — рассмеялся молчавший доселе Князь Радзивил.

— А мне такое дело по нраву! — воскликнула Княгиня Беата. — Будь я на двадцать лет моложе, я бы не убоялась повторить подобное…

Она горделиво улыбнулась, но улыбка потухла, едва Беата вспомнила о своей ноге, изуродованной подагрой.

— Увы, большинство наших дам не может похвалиться такой смелостью, Княгиня, — подвела итог услышенному Ядвига, — может быть, это и к луч…

Лязг падения сброшенного с коня рыцаря не дал ей закончить фразу. Победитель схватки, молодой княжич Радзивил, промчался по ристалищу, победоносно потрясая копьем.

— Глядите, как он прекрасен! — воскликнула, забыв о больной ноге, Беата. — Ни дать, ни взять — ангел, спустившийся на грешную землю!

Княжич, успевший избавиться от шлема, и впрямь выделялся среди прочих нобилей внешностью. Стройный, золотоволосый, как и его сестра, он, казалось, излучал уверенность в своих силах, а лицо его сияло какой-то ангельской красотой.

— Как хорошо, что он не носит бороды! — продолжала восхищаться Беата молодым шляхтичем. — У него такой мужественный подбородок!

— Борода нужна, чтобы прятать уродство, — откликнулась низким грудным голосом Юлия, — а к чему скрывать красоту?

После очередной сшибки у княжича не осталось соперников, кроме наследника Престола. Юный Ольгерд выбыл из состязаний еще в прошлом заезде, когда тройка претендентов на приз турнира сражалась против троих бросивших им вызов бойцов.

Умелый воин, он сумел устоять перед вражеским копьем, но более тяжелый противник опрокинул его навзничь вместе с лошадью. Ольгерд удержался в седле, однако, коснувшись ногой земли, утратил право на участие в турнире.

Теперь Владиславу приходилось сражаться за первенство с Принцем Казимиром. Соперники стоили друг друга, и ристалище затаило дыхание в ожидании развязки их спора.

Рыцари разъехались на противоположные концы ристалища, закрылись щитами и опустили копья в ожидании команды к бою. Закованные в сталь, они походили на изваяния, и лишь глаза, зорко следящие за противником сквозь узкие щели забрал, выдавали в них жизнь.

По правде сказать, Эвелина не знала, кому из борцов за первенство ей сопереживать. Королевич был для нее другом детства, но и молодой Радзивил не сделал княжне ничего плохого. Посему она попросила Господа сохранить жизни обоим воинам и не дать им изувечить друг друга.

Над полем боя взревела труба. Повинуясь ее зову, рыцари сорвались с мест и понеслись к середине ристалища.

Первая сшибка не принесла никому удачи. Сломав копья о щиты, бойцы благополучно разминулись и поскакали к своим шатрам, чтобы сменить оружие.

Каждому из них полагалось по три схватки и три перемены копий, что давало обоим рыцарям шанс на победу. Но второй заезд завершился с тем же исходом, что и первый. Похоже, силы соперников были равны, и это ставило их в тупик.

Сняв шлем, Королевич подъехал к Радзивилу.

— Видит бог, княжич, ни ты, ни я не можем победить. Если и третья сшибка завершится так же, как предыдущие, мы оба останемся в проигрыше.

— Я знаю, как это исправить! — с улыбой ответил Владислав. — В былые времена, когда рыцарям недоставало вдохновения, они обращались к дамам. Какая-нибудь безделушка, подаренная красавицей воину, могла принести ему удачу…

— Недурная мысль, — согласился с соперником Принц. — Что ж, княжич, попросим вдохновения у дам!

Подъехав с непокрытыми головами к помосту, рыцари склонились перед Королевой и придворными дамами.

— Матушка! — обратился к Государыне Казимир. — По древнему обычаю, мы молим вельможных дам одарить нас сувенирами, кои придали бы нам сил и удачи в бою!

— Вспомнили волка, а волк уже тут, — усмехнулся в усы Сапега. — Возрадуйтесь, Княгиня Беата, старые обычаи возвращаются!

— Похвально, что юность чтит обычаи предков, — одобрительно кивнула сыну Ядвига. — Что ж, пусть каждый из вас выберет госпожу сердца, которая одарит его милостью!

Проехав вдоль ряда гостей, Королевич остановился подле княжны Радзивил с просьбой о покровительстве. Сияя гордой улыбкой, Барбара открепила от головного убора покрывало и подала его Наследнику Престола.

— Ну, а ты, княжич, кого выберешь в дамы сердца? — вопросила Королева младшего Радзивила.

Владислав пробежал глазами по ряду придворных и без колебаний остановил взор на Эвелине.

— Я выбираю княжну Корибут! — торжественно провозгласил он.

Эвелина вздрогнула от неожиданности. Девушка помыслить не могла, что кто-либо из придворных может объявить ее своей дамой сердца.

— Я не готова быть вашей покровительницей, княжич… — произнесла она, краснея от смущения. — Найдите более достойную даму…

— Вы более чем достойны! — поднял на нее бирюзовый взор Радзивил. — Клянусь, во всей Польше и Литве не найти девицы, которая бы затмила вас красотой!

Княгиня Беата скорбно поджала губы. Тайно влюбленная в молодого шляхтича, она надеялась, что он попросит ее о покровительстве, и, отдав предпочтение другой, Владислав невольно причинил ей боль.

— Княжна Эва, я прошу вас! — мягко настаивал шляхтич. — Любая вещица из ваших рук станет для меня талисманом. Принц Казимир — грозный соперник. Вы же не позволите мне выйти с ним на бой без оберега!

— Но я не знаю, что вам дать… — растерялась Эва.

— Позволь тебе помочь, дитя! — вмешалась в ход событий Юлия Ольшанская. — Сдается мне, у тебя есть то, о чем просит княжич.

С проворством, которого от нее никто не ждал, толстуха стащила с руки Эвелины белую лайковую перчатку и бросила ее Радзивилу.

Поймав на лету желанный оберег, Владислав прижал его к губам и спрятал за отворотом латной рукавицы.

— Княжич поступил весьма целомудрено, удовлетворившись перчаткой!.. — сухо проронила Беата.

— А ты хотела, чтобы он попросил у княжны чулок? — утробно рассмеялась Ольшанская.

Беата смерила фурию презрительным взором, но промолчала.

Над ристалищем вновь пропела труба. Заслышав сигнал к бою, рыцари тронулись со своих мест и пошли в атаку, набирая разгон.

Треск дерева и лязг металла вновь разнеслись над ристалищем. Сойдясь на самой его середине, бойцы обменялись могучими ударами.

Воинская удача, доселе милостивая к обоим соперникам, на сей раз склонилась на сторону Радзивила. Ему удалось преломить копье о щит Королевича, тогда как удар Казимира прошел мимо цели.

Вины Наследника в промахе не было. За миг до столкновения конь принца оступился, и копье, нацеленное в грудь Владислава, соскользнуло с его щита.

По правилам, если оба бойца оставались после сшибки в седлах, проигравшим считался тот, кому не удавалось сломать копье. Но здесь был особый случай. Принц стал жертвой обстоятельств, и судьи не решались отдать победу его противнику.

Однако Королевич сам рассеял их сомнения. Отбросив копье и щит, он дал понять, что признает победу Радзивила.

— Ты выиграл, княжич! — громогласно объявил Казимир, поднимая забрало шлема. — Рыцарская доблесть заключается не только в умении побеждать, но и в способности достойно проигрывать!

— Я не могу принять такую победу! — ответил, снимая шлем, Владислав. — Тебя, мой принц, подвела лошадь!

— На то, видно, была Господняя воля, — пожал плечами Наследник Престола, — ты доблестно сражался за право быть первым на турнире, и я признаю твое первенство! Несите княжичу его приз!

Рыцарь-распорядитель турнира и два сопровождающих его герольда вышли на середину ристалища, неся на бархатной подушке венец победителя.

— Раз уж мы возродили старый обычай, то будем следовать ему до конца, — подмигнул Королевич Радзивилу, — пусть тебя увенчает сей короной твоя дама сердца!

Мысль, поданная принцем, пришлась княжичу по душе. Объехав ристалище под звуки фанфар и крики «виват!», он приблизился к королевскому помосту.

— Государыня, — обратился к Королеве Владислав, — дозвольте моей госпоже сердца возложить на меня венец победителя!

Нельзя сказать, что затея княжича обрадовала Ядвигу. Сын Магната явно старался влюбить в себя Эву, Владычица же видела ее грядущее в браке с одним из родственников королевской фамилии.

Но Ядвига сама разрешила сыну и его сопернику выбрать дам сердца и не могла взять назад слово. Подобный поступок выглядел бы не по-королевски. Представление нужно было доиграть.

— Что ж, княжич, это твое право, — с улыбкой кивнула она Владиславу, — княжна исполнит свой долг.

— Эва, дитя, — обернулась она к Эвелине, — возложи на чело храброго рыцаря венец победителя!

Под взглядом красивого и самодовольного шляхича княжна чувствовала себя скованно. Она многое бы отдала, чтобы не участвовать в этом придворном фарсе. Но оспаривать наказ Королевы ей было не с руки.

Сойдя по ступенькам с помоста, Эвелина приняла из рук турнирного распорядителя узкий золотой обруч и увенчала им вставшего на колено Владислава.

Ристалище огласилось радостными криками. Эва собиралась вернуться на свое место, но княжич удержал ее за руку.

— Ваш талисман, княжна, даровал мне победу, — с улыбкой произнес он, — позвольте мне вас отблагодарить, за ваше покровительство!..

Не давая княжне времени опомниться, он прижал к губам ее оголенную ладонь.

— А они красиво смотрятся рядом! — подала голос Княгиня Юлия. — Из них выйдет недурная пара!

Сидевшая рядом с ней Княгиня Беата поморщилась, как от укола иглой. Она приехала в Краков, чтобы договориться с Королевой о браке Эвелины с ее сыном Томашем.

Но глядя на то, как нежно целует руку княжне Радзивил, пожилая дама ощутила жгучую ревность. Она поняла, что не желает видеть дочь Корибута своей невесткой.

— Довольно, княжич, — произнесла, залившись краской смущения, Эва, — я не сделала ничего такого, за что меня следовало благодарить…

Она попыталась отнять руку, но шляхтич удержал ее в своей сильной ладони.

— Не переусердствуй с благодарностью, княжич! — обратилась с высоты помоста к рыцарю Ядвига. — Княжна юна и неопытна. Не стоит ее, так смущать!

Металлические нотки, звучащие в голосе Королевы, свидетельствовали о том, что она недовольна Радзивилом, и Владислав не стал переступать черту, за которой начинался ее гнев. Отпустив руку девушки, он учтиво поклонился Владычице Унии.

Со вздохом облегчения Эвелина вернулась на помост. День догорал. Заходящее солнце касалось башен Краковского Замка, и в кронах деревьев начинали петь незримые цикады.

Турнир завершился. Участники и зрители, победители и побежденные, неспешно покидали ристалище. Одним из них предстояло познать радость победы, другим — испить горечь поражения.

Эвелине вновь стало тоскливо на душе. Девушка вспомнила редкие мгновения счастья, когда она могла видеться с Бутурлиным. Со дня их последней встречи минуло лишь полгода, но Эве казалось, что между ними пролегла вечность.

Больше всего ее страшило отсутствие вестей от любимого. Оно рождало в сознании княжны страшные догадки о том, что могло случиться с Дмитрием на войне с не ведающими жалости степняками.

Эвелина вновь вспомнила ночное видение, заставившее ее в ужасе проснуться. Где сейчас любимый и почему от него нет вестей, — ответа на сей вопрос у княжны не было…

* * *

…Прошедший день не принес ей радости. Эве даже подумалось, что, дав шляхтичу поцеловать себе руку, она предала Бутурлина. Возвратившись в свои покои, девушка вылила на ладонь полрукомойника, словно вода могла смыть с нее поцелуй Радзивила.

Потом вспомнила о больной подруге и поспешила к ней.

Эльжбета встретила ее на ложе, укрытая теплым одеялом, поверх которого можно было видеть лишь ее голову и руки.

Лицо Королевны походило бледностью на восковую маску, но когда в комнату вошла Эвелина, оно просияло улыбкой.

— Как ты? — вопросила ее Эва, беря за руку подругу. — Жар спал?

— Утром его не было, — с хрипотцой в голосе ответила Эльжбета, — однако к вечеру меня вновь стало знобить. Вслед за ознобом приходит жар, я это знаю…

Но придворный лекарь уже дал мне снадобье, — она по-детски сморщила нос, — такое горькое, что скулы сводит. Сказал, что к утру мне полегчает…

— Поправляйся быстрее! — нежно сжала ее бледные пальцы в ладони Эвелина. — Знаешь, как мне тебя не хватает?

— Мне тебя тоже… — слабо улыбнулась принцесса. — Я так не вовремя захворала. Скажи, ты была на празднике сломанных костей?..

— Ты имеешь в виду турнир? — Эвелина подивилась тому, что даже в болезни ее подругу не покинуло, чувство юмора. — Да, пришлось побывать..

— И как все прошло?

— Было много треска, лязга и грохота, но, к счастью, никого не убили!

— Раз было много грохота, значит, турнир удался, — Эльжбета хотела засмеяться, но ей помешал кашель. — И кто стал победителем, мой брат или этот надутый павлин, Радзивил?

— А вот не скажу! — не стала утомлять больную подробностями Эва. — Выздоровеешь — обо всем узнаешь сама!

— Так нечестно, мы же подруги! — закапризничала Эльжбета. — Если ты мне не скажешь, я до утра не смогу уснуть!

— Ладно, надеюсь, ты не очень расстроишься, узнав, что победил «павлин»?

— Что, Радзивил? О, нет! — закатила глаза принцесса. — Впрочем, этого следовало ожидать. Из всех рыцарей Королевства он единственный может составить моему брату соперничество в бою…

…И не только, в бою, — продолжала, откашлявшись, Королевна, — многие дамы считают его первым красавцем Унии. Скажи, ты им, часом, не увлеклась?

Эвелина отрицательно покачала головой.

— Что, ни капельки? — глаза Эльжбеты изумленно округлились. — Такого не может быть. Радзивил нравится всем!

— Как видишь, не всем, — пожала плечами княжна, — меня волнует лишь Дмитрий…

— Ну и где он, твой Дмитрий? — горько усмехнулась Королевна.

— Мне бы самой хотелось это знать, — с затаенной болью в глазах ответила Эвелина.

Глава 10

Перевернувшись в воздухе, метательный топор с хрустом вошел в мишень, усаженную доброй дюжиной тесаков и ножей. Здоровяк, выигравший состязание метателей, с победной ухмылкой оглянулся на своих менее удачливых товарищей.

Наемники недовольно ворчали, одаривая победителя исподлобья угрюмыми взорами. Им не улыбалось делиться харчами с парнем, поспорившим с ними в меткости на продовольствие.

Прежде чем Ральф и Харальд отошли от них на десяток шагов, проигравшие попытались оспорить победу здоровяка, и между ними вспыхнула драка.

Презрительно поморщившись, Ральф отдал распоряжение своим помощникам разнять драчунов.

— Где ты только набрал сей сброд? — недоуменно вопросил своего куратора датчанин.

— В разных местах, — ответил швед с показным безразличием на лице, — здесь есть ливонские немцы, финны, твои земляки-датчане…

Нет только шведов. До поры никто не должен знать о том, что за грядущей высадкой на берег Литвы стоит Шведская Корона.

— И все-таки, кому мы, помогаем?

— К чему тебе это? — нахмурился Ральф. — Придет время — сам узнаешь!..

— Я-то думал, что меж нами нет недоверия! — криво усмехнулся Харальд.

— Дело не в отсутствии доверия. Ты и так ведаешь все, что тебе необходимо знать. Сюда свозят людей, готовых за звонкую монету служить нашим общим целям. Остальное тебя не должно заботить.

— Мне предстоит доставить сих головорезов в Унию. Если они не признают порядка на суше, то подумай, что начнется, когда мы выйдем в море?

— Мои люди проследят, чтобы все прошло благополучно! — с улыбкой потрепал его по плечу швед. — Я все продумал, Харальд, не тревожься попусту!

— Хорошо, коли так! — кивнул куратору датчанин. — Только вот хватит ли сил твоим соглядатаям? На каждого из них приходится, по меньшей мере, десяток висельников, уже сейчас готовых перегрызть друг дружке глотки. Если они поднимут бунт, нам с тобой, не поздоровится!

Харальд был прав. С легкой руки Ральфа, пустынный остров в Северном Море уже месяц служил прибежищем для сотен головорезов, навербованных им на окраинах христианского мира.

Среди них было немало солдат и бойцов абордажных команд, однако большую часть составляли вчерашние разбойники.

О дисциплине говорить не приходилось. Со времени высадки на остров здесь не проходило ни дня без драк и поножовщины.

Ральф и сам разумел, что наемников нужно скорее отправить к месту грядущих битв, но он не мог этого сделать, не получив от Зигфрида известия о захвате его людьми замка на польской земле.

Тевтонец отчего-то медлил. То ли его задерживали дела в Диком Поле, куда он отвозил степнякам каленые стрелы, то ли момент для захвата крепости был неподходящий.

Как бы там ни было, пребывание разбойного воинства на острове затянулось, что сулило куратору Харальда новые трудности и беды. В глубине души он разделял опасения датчанина, но старался не выдавать своей тревоги.

Шведу оставалось одно — ждать вестей с литовского берега и надеяться, что ко дню отплытия с острова его подопечные не перебьют друг друга.

— Ну, и как бы поступил на нашем месте Командор фон Велль? — осведомился у Харальда Ральф.

— Фон Велль? — переспросил с хмурой улыбкой, датчанин. — Я мыслю, он просто не дал бы, втянуть себя в столь безнадежное дело!

* * *

Тевтонец и впрямь был предельно осторожен, и дела, за которые брался, обдумывал до мелочей. Быть может, именно осторожность и умение скрытно преследовать жертву помогли ему выследить Харальда в Стокгольме.

Встретив датчанина в тот роковой зимний вечер, фон Велль привел его в похожее на склеп строение на окраине города. Когда-то здесь был винный погреб, но потом виноторговцы перебрались в лучшее место, а в подвал вселились два брата, зарабатывающие на жизнь истреблением крыс и прочей живности, докучающей жителям Стокгольма.

Было что-то жуткое в этих молчаливых, кряжистых близнецах, грубым складом лиц походивших на сказочных троллей. Во время разговора тевтонца с Харальдом они неотлучными стражами стояли у дверей, отрезая датчанину путь к бегству.

Тогда бывший пират еще не знал, говорят ли они вообще или немы, как его сын. Но судя по тому, как четко братья исполняли наказы немца, глухими они не были.

В глубине помещения вошедших ждал стол с дымящимся бараньим боком на деревянном блюде и кувшином вина. Фон Велль бесцеремонно опустился на скамью за столом, знаком велев датчанину последовать его примеру.

— Долго же ты меня искал! — произнес Харальд, озирая рассеянным взглядом убежище тевтонца.

— Я тебя вовсе не искал, — ответил тот, отхлебнув вина из глиняной кружки, — в столицу Швеции меня привели иные дела. Но еще тогда, на Готланде, я знал, что встречу тебя именно в Стокгольме.

— И кто же тебя так надоумил? — мрачновато усмехнулся датчанин.

— Здравый смысл! — ответил фон Велль, прожевав кусок баранины. — Посуди сам: в родной Дании ты, верно, известен как разбойник, и ничего доброго тебя там не ждет.

Норвегия — слишком унылый край для таких, как ты. Там себя хорошо чувствуют лишь рыбаки да охотники на тюленей.

Ты же — пират, твое ремесло — резня и грабеж. В пустынном краю, где некого грабить, ты долго не протянешь.

Остается Швеция, страна, где человек с твоими навыками мог прийтись ко двору. Вначале я думал, что ты подашься на флот, в одну из морских абордажных команд, но вскоре оставил эту мысль.

Чтобы идти в солдаты, ты должен был куда-то пристроить сыновей, а родственников, готовых взять их на попечение, у тебя в Швеции нет. Посему нетрудно было догадаться, что ты наймешься рубщиком мяса на стокгольмскую бойню.

Здесь твое умение работать ножом и секирой будет оценено по достоинству, и, к тому же, не приведет тебя на плаху! Разумея все это, я выследил тебя без особого труда…

— И зачем я тебе понадобился? Ты ведь отпустил меня с Готланда явно не из христианского милосердия!

— Ты прав. Я рассудил, что человек, способный в одиночку вырваться из пылающего ада и дойти с детьми до спасительной лодки, стоит многого как боец и может оказаться полезен для дела Ордена.

Тогда, на Готланде, у меня были более срочные дела, и я отпустил тебя, зная, что вскоре мы с тобой свидимся. Оказавшись в Стокгольме, я навел о тебе справки и, узнав, что ты здесь, решил навестить старого друга!..

— Ты говоришь, что я могу быть полезен делу Ордена? Но чем?

— Пришло время поговорить и об этом, — оторвался от кубка с вином крестоносец, — надеюсь, ты догадываешься, кто я такой?

— Ты — дьявол, ворующий людские души! — зло процедил сквозь зубы Харальд.

— Вот как? — гневная гримаса на миг исказила красивое лицо фон Велля, но оно тут же разгладилось, как море, после шторма. — Нет, приятель, я не дьявол, я один из тех, кто борется с ним!

С дьяволом славянского нашествия, коий обрушится на наши земли и опустошит их, если его вовремя не остановить. И я сделаю все, чтобы ослабить сего дьявола, выбить ему клыки!

И ты можешь помочь мне в сем благородном деле во имя Веры Христовой и грядущего твоих детей.

— Вот оно что — осклабился в шутовской улыбке Харальд, — прекрасное дело, куда уж благородней!

Только вот беда, господин рыцарь, в Стокгольме нет никаких славян, так что я не смогу быть тебе полезен в борьбе с ними!..

— В Стокгольме славян нет, — тевтонец пропустил мимо ушей едкий тон старого пирата, — но есть немало иных врагов, стремящихся помешать священному единению Швеции и Ордена в борьбе со славянским зверем.

Вот я и спрашиваю тебя, Харальд Магнусен, готов ли ты вступить в битву с силой, препятствующей единению христианских стран и народов?

— Что будет, если я скажу «нет»? — поинтересовался датчанин.

— Я бы не советовал тебе делать этого, — покачал головой фон Велль, — ты и так отяготил свою душу не одним грешным деянием. Господь может простить грешника, вставшего на путь покаяния, но не помилует упорствующего во грехе.

Я тоже не буду покрывать убийцу, чьи руки по локоть в крови! А того, что ты натворил за свою жизнь, Харальд, хватит на дюжину четвертований.

Девять лет назад морем путешествовала одна знатная дама, родственница Курфюрста Бранденбургского. На ее корабль напали готландские пираты. Сокровища графини были разграблены, а сама она чудом осталась жива.

Бедняжка повредилась рассудком, все твердит о меднобородом варваре с лицом в шрамах, нагнавшем на нее смертельный ужас. Не знаю, был ли этим варваром ты, но под ее описание ты хорошо подходишь!

В памяти Харальда всплыл образ худой, бесцветной женщины, у которой он отнял когда-то драгоценности и меховую накидку, подаренные впоследствии Хельге.

От тех вещей, сгоревших в готландском пожаре, у датчанина остались лишь воспоминания. Но, как оказалось, не только у него…

— Что, вспомнил? — вопросил, прожигая его взглядом, фон Велль. — Думаю, та дама тоже все вспомнит, если тебя доставить в цепях ко двору Курфюрста. И тогда не жди легкой смерти: Владыка Бранденбурга весьма изобретателен по части казней!..

Впрочем, не обязательно увозить тебя из Стокгольма. За тройное убийство, совершенное тобой ныне, по городским законам полагается, самое меньшее, плаха.

Я не говорю о том, что станется с приютившей тебя вдовушкой, когда родственники погибших узнают, что та пригрела их убийцу. Они попросту сожгут ее дом!

Подумай также о детях. Что будет с ними, если тебя не станет?

Боюсь, смерть от голода — не самое страшное, что их ждет.

Они могут угодить в руки воров или, что еще хуже, негодяев, поставляющих уродцев ко дворам Владык. Твой младший сын как раз в том возрасте, когда из него можно сделать горбуна.

А старший… Карлик из него уже не выйдет, но можно придумать кое-что иное. Говорят, если человеку в нужном месте подрезать жилы, он начинает очень забавно двигаться, а с лица его не сходит улыбка, даже когда ему хочется плакать!

Харальд в бессильной ярости стиснул зубы. Ему хотелось броситься на это чудовище в образе человека и задушить его голыми руками. Но волчий взгляд тевтонца, следившего за каждым его движением, заставлял датчанина сдерживаться.

— Ну, так что ты решил? — долетел до него сквозь пелену ненависти режущий слух голос фон Велля. — Выберешь покаяние или будешь упорствовать во грехе?

— Что будет со мной, если я соглашусь служить Ордену? — с трудом выдавил из себя Харальд.

— Тебя и твоих детей ждет достойное будущее, — отчеканил тевтонец, — вам не придется опасаться за завтрашний день. Ты станешь получать денег втрое больше, чем тебе платит скряга-мясник.

Устроены будут и твои сыновья. Со временем я найду твоему первенцу лекаря, коий вернет ему речь. Если хочешь, можешь жить по-прежнему у тракирщицы, но со временем у тебя появится собственный дом.

Я не стану вмешиваться в твою семейную жизнь, но знай: ни подруге, ни сыновьям ты не должен рассказывать о наших делах. Если проболтаешься, я не завидую ни им, ни тебе!

Харальд одарил тевтонца злым взглядом исподлобья, но промолчал.

— У тебя был тяжелый день, — смягчился тевтонский дьявол, — не бойся, я сделаю все, чтобы подозрение в смерти подмастерий не пало на тебя. Как следует поешь, выпей вина! Это настоящее Бургундское. Уверен, таким вином твоя вдовушка тебя не угощала.

А придя домой, как хорошенько отоспись, восстанови силы. Уверен, вскоре они тебе понадобятся!

Глава 11

Нукеры под локти втащили Дмитрия в шатер и попытались поставить на колени перед своим властелином.

— Оставьте его! — приказал подручным, Валибей. — К чему унижать храброго воина? У него и так связаны руки!

— Садись, урус, будем с тобой толковать, — обратился он к Бутурлину. Боярин опустился на устланную циновкой землю и скрестил ноги по-татарски.

— Вижу, ты знаком с нашими обычаями, — усмехнулся Валибей. — Тем лучше. Проще будет говорить…

Он кивнул нукерам, те отошли ко входу в шатер, не спуская глаз с московита. Дмитрий огляделся по сторонам.

Обиталище вождя кочевников отличалось скромностью убранства. Бутурлин не увидел здесь дорогих ковров, серебряной посуды и развешенных на козлах доспехов. К удивлению боярина, в шатре не было и оружия.

Единственным клинком, присутствующим в помещении, был прямой меч, вставленный в особую подставку острием вверх. Сей меч изумил боярина в быту Валибея едва ли не больше всего.

Татары, все как один, носили кривые сабли-ордынки, и Дмитрий ни разу не встречал степняка с привешенным к поясу прямым мечом. Удивляло и то, что клинок был установлен в глубине шатра, перед возвышением, на котором восседал Валибей.

Закутанный по-прежнему в плащ из волчьх шкур, он взирал на Бутурлина с высоты походного трона, единственного здесь предмета мебели. Только теперь, рассмотрев вблизи татарского воителя, Дмитрий понял, насколько велико его сходство с Надирой.

Та же пронзительность взгляда, угольная чернота волос, прорезанная в бороде Валибея полосами седины. Различалась у них лишь форма носа. Крупный, с горбинкой нос отца был противоположностью маленькому, изящно вздернутому носику его дочери.

— Как твое имя? — вопросил, вперив в московита пристальный взгляд, Валибей.

— Стольник Великого Московского Князя боярин Бутурлин, — ответил Дмитрий.

— Значит, это ты без малого полгода преследуешь меня в степи? — усмехнулся татарский властитель. — Доселе я не встречал во врагах такого упорства. Даже утратив своих людей, ты продолжал идти по моему следу!

И ты почти достиг цели, боярин. Если бы мои воины не вырвали из твоих рук Надиру, у тебя была бы возможность ставить мне условия…

А мне, для спасения дочери, пришлось бы их принять! -

глаза Валибея на миг вспыхнули гневом, но тут же погасли — Хозяин Степи умел справляться с чувствами.

— Что ж, в храбрости тебе не откажешь, — продолжал он, — а вот в здравом смысле…

Надира мне сказывала, что ты хотел обменять ее на германца, привозящего нам оружие. Так ли это, или ты ей солгал?

— Я сказал правду, Хан Валибей. Поставляя тебе оружие, сей немец вредит моему отечеству. Если бы не он, татарские набеги на земли Московии давно бы прекратились. Посему я должен был уничтожить тевтонца!

— Ты полагаешь, без его стрел мы отказались бы от нашей борьбы? — усмехнулся уголками губ Валибей. — Боюсь, ты недооцениваешь Степь, боярин. Нас поддерживает весь исламский мир и, в первую очередь, Турецкая Блистательная Порта!

— Я уже слышал сие от Надиры, — поморщился Бутурлин, — только к чему, Хан, обманывать самих себя? Оказывай вам помощь турки, вы бы не стали прибегать к услугам иноверца-католика.

— Тевтонец предложил нам помощь, и я не нашел причин для отказа. В войне с неверными хороши все средства, и если один иноверец желает навредить другому, радетелям Истинной Веры сие должно быть на руку!

— Дивно, что вы, магометане, зовете нас неверными — покачал головой Дмитрий, — насколько мне известно, ваш Пророк именовал так лишь язычников, поклоняющихся ложным богам.

Христиан же, как и иудеев, он величал братьями, а их учения — исходящими от одного корня с исламом…

— Ты читал Коран? — по смуглому лицу Валибея пронеслась тень изумления. — Что ж, Пророк и вправду так говорил. Но это было до того, как христиане захватили Аль-Кудс и вырезали там всех мусульман. Те, кого мы почитали братьями, в нас братьев не признали!

Как мусульманам после всего, свершенного вами, относиться к христианству? Тем паче, что истинный Бог давно от вас отвернулся. Вы извратили его Веру, отказавшись от священной жертвы Сунната и объявив воплощенным богом Царя Пророков — Ису!

Но вам и этого оказалось мало! Личность Всевышнего вы делите на три части, уподобляясь многобожникам! И вы еще удивляетесь тому, что правоверные объявили вам джихад!

— На все твои обвинения, Хан, есть ответы, но я не знаю, захочешь ли ты их выслушать, — вздохнул Бутурлин, — тебе удобно пребывать в заблуждении о том, что есть наша вера. Едва ли ты захочешь отказаться от образа христианства, искаженного вашими толкователями…

— Что ж, просвети меня насчет вашей веры, — холодно усмехнулся Валибей, — любопытно будет послушать!

— Тогда вот мой ответ. Мы не делим Бога, как ты сказал, на три части. Мы признаем в нем три начала. Бог есть Разум Творящий, и человек — подобие его.

Для нас Бог-Отец — это живая мысль, Бог-Сын, Христос, — ее воплощение, Бог-Дух Святой — божественное озарение, предшествующее Мысли и связующее Отца с Сыном.

Как созидает новое на земле человек? Сначала к нему приходит озарение, из него рождается мысль, за мыслью же следует деяние.

Скажи, смог бы Господь наделить свое творение, человека, свойствами, не присущими ему самому?

Валибей ответил не сразу. Несколько долгих мгновений он сосредоточенно молчал, взвешивая каждое слово, сказанное московитом.

— Я разумею ход твоих мыслей, — наконец произнес он, — не могу сказать, что тебе удалось изменить мое отношение к вашей вере, но рассуждаешь ты небезынтересно. Подобных мыслей мне до сих пор не приходилось слышать.

Ты говоришь не как верующий, а как философ. Скажи, тебе доводилось читать труды великих греков?

— Я читал списки с трудов Аристотеля, Платона, Демокрита. Из историков — Страбона, Геродота. У меня был хороший наставник…

На сей раз Валибей даже не попытался скрыть свое изумление.

— Не чаял я встретить в сих местах человека, знакомого с трудами Аристотеля, — покачал головой Владыка Степи. — Когда-то, в юности, я сам увлекался философией. Встреться мы с тобой при других обстоятельствах, у нас могла бы выйти увлекательная беседа.

Но ныне между твоим и моим народами идет война, и ты для меня, в первую очередь, враг, а уж потом — собеседник!

— Войну, о которой ты толкуешь, развязали не мы, — урезонил Валибея Бутурлин.

— Не вы, а кто же? — удивленно поднял бровь, татарин. — Помнится, пять веков назад вся земля, до самого Киева, принадлежала вольным тюркам. Потом с севера пришли ваши князья и стали оттеснять нас в безводные южные степи.

Можно ли винить в том хозяев, что они обратили мечи против незваных гостей?

— Ты забываешь об одном, Хан. Вы первые вторглись с юга в чужие земли и захватили их силой оружия. Мы лишь вернули то, что было нашим по праву!

— По праву? — холодно сверкнул глазами Валибей. — Мы хотя бы не искореняли славян как народ! А как поступали с нами вы?

Сколько тюркских племен было стерто с лица земли! Куда делись кипчаки, куманы, огузы? Вы их истребили!

— Ты преувеличиваешь, Хан. Народы, кои ты вспомнил, никуда не делись. Часть их приняла православие и слилась с Русью, другая часть откочевала на юг и растворилась в татарском народе.

Ты, Хан, — человек просвещенный и не можешь не знать сего!

Глаза Валибея полыхнули гневом, но он сумел сдержать яростный огонь, бушевавший в его сердце.

— Что ж, отчасти я могу с тобой согласиться! — неохотно признал правоту Дмитрия Владыка Степи. — Мой народ дал пристанище братьям, отступившим к югу под натиском Москвы.

Вы, урусы, всех нас именуете татарами, но с нами идут сыны и других племен. Те два молодца, что приволокли тебя ко мне, — куманы или, как у вас говорят, половцы, а тот, с кем ты давеча выходил на кулачки, — огуз, по-вашему — печенег.

Но все они — лишь малая часть народа, что некогда владел Вольной Степью. И для всех нас нет цели более высокой и желанной, чем вернуть себе земли предков. За это каждый из нас готов отдать свою жизнь!

Скажи, боярин, а ты готов отдать жизнь за Москву?

— Не был бы готов — меня бы здесь не было, — коротко ответил Дмитрий.

— Достойный ответ, — уважительно кивнул пленнику Валибей, — я поверю, если ты скажешь, что не боишься смерти!

— Смерти боятся все, Хан. Но многие из людей преодолевают страх перед ней во имя тех, кто им дорог.

— А вот я не боюсь смерти, и знаешь, почему? Не потому, что я великий храбрец, и не оттого, что мне чужды чувства, присущие другим смертным. Но я преступил черту, за которой бояться смерти нет смысла.

— Мудрено молвишь, Хан, — не понял слов собеседника Бутурлин, — поясни.

— Сие будет не сложно, — хмуро усмехнулся Валибей, — ты сам все узришь!

Он тряхнул плечами, сбрасывая плащ, и Дмитрий оцепенел от изумления. Степной Владыка был лишен конечностей.

Рукава его шелковой рубахи заканчивались на уровне локтей, а штанины шаровар — чуть ниже колен. Пустые сапоги, приставленные к подножью трона и отчасти прикрытые плащом, до поры создавали видимость ног.

— Ну, что скажешь, боярин? — вопросил у Дмитрия Валибей.

Бутурлин не сразу нашелся с ответом. Страшное откровение вождя ордынцев сразило его наповал.

— Кто сотворил с тобой такое? — наконец произнес он, сглотнув незримый комок в горле.

— Воевода Кондратий Воротынский, — ответил Валибей. — Ты, верно, слыхивал о нем?

— Я знаюсь с его сыном. Того же, о ком ты говоришь, давно нет в живых.

— Отрадно слышать! — кивнул татарский воитель. — Жертва пережила своего палача…

— Как это сталось? — нашел в себе силы задать вопрос Бутурлин.

— Мы с сыновьями как-то возвращались из набега, а неверные подстерегли нас на границе моих владений. Их было втрое больше, и все мои люди полегли в бою. Меня же с детьми Вортынский захватил живьем.

Поглумившись над моими сынами, Воевода им обоим перерезал горло. Хотел сделать то же и со мной, но, увидев, что в моих глазах нет страха, передумал.

Как-то в одной старинной рукописи я прочел, что хуже смертной казни лишь казнь жизнью! Если ты не уразумел, что такое «казнь жизнью», погляди на меня, и тебе сие станет ясно!

Смерть — конец земных страданий, жизнь калеки — бесконечная вереница мук, особенно когда ты лишен сил мстить за прерванные жизни родных.

Едва ли Воротынский читал тот манускрипт, но мысли, изложенные в рукописи, были ему не чужды. Решив, что мой пример послужит острасткой прочим татарским Владыкам, он лишил меня рук и ног и, привязав к седлу, пустил коня в дикую степь.

Аллах не дал мне умереть, а жажда мести наполнила мою душу новой силой.

Мне доводилось слышать о слепом чехе, разбивавшем в сечах германцев. Если слепец-христианин мог водить войско в походы, отчего то же самое не сможет делать лишенный рук и ног правоверный?

Хотя я уже не мог возглавлять своих людей в битвах, воинский опыт и смекалка по-прежнему верно мне служили.

Заново собрав отряд, я сумел доказать всем, что дух может быть сильнее бренной плоти, а мой пример зажег сердца тысяч храбрецов, идущих наперекор судьбе!

Теперь воинов ведет в бой Надира, моя дочь. И бойцы последуют за ней даже к шайтану в зубы! Ты, боярин, уже изведал силу ее ударов, пусть теперь изведают те, кто послал тебя на смерть!

— А ты не боишься за нее? — не поверил в искренность Хана Бутурлин. — Если бы ей вместо меня встретился другой московит, ты бы мог навсегда утратить свое дитя!

— Наши жизни в руках Аллаха, — воздел очи горе Валибей, — рано или поздно мы все предстанем пред ним!

Мусульманина, павшего в битве за веру, ждут райские сады, и я не желаю для Надиры лучшей участи! Жаль, что мне не светит погибнуть в бою.

Я могу лишь надеяться, что Всевышний оценит мои труды и наградит своего раба легкой смертью. Однако кто знает, что ждет нас в грядущем?

Быть может, враги застанут меня врасплох, когда рядом не окажется стражей. Но я подготовился к сему. Видишь меч на подставке перед моим троном?

Ты, верно, решил, что он мне нужен для истязания пленных? Нет, я его приберег для себя. Те, кому ненавистно мое имя, едва ли убьют меня сразу. Скорее, они поступят со мной в духе Воротынского.

Я же паду сердцем на меч и не дам недругам насладиться моими предсмертными муками! Видишь, как я откровенен с тобой, боярин? До тебя я никому не раскрывал своих тайн!

— В чем же причина такой откровенности, Хан? — вопросил степного Владыку Бутурлин.

— Считай, боярин, что это — дань уважения к тебе. Сильный и смелый враг достоин почета, пусть он даже неверный!

Окажись ты моим пленником лет десять назад, я бы отпустил тебя с миром. Но ныне я не свободен в поступках. Человек, коего ты искал, чтобы покарать, желает сам покарать тебя!

— Тевтонец знает обо мне? — встрепенулся Дмитрий. — И какую смерть он мне готовит — от петли или клинка?

— Он вовсе не жаждет твоей смерти, — отрицательно покачал головой Валибей, — ему будет достаточно, если я поступлю с тобой так, как когда-то обошлись со мной твои соплеменники…

— И ты сделаешь то, о чем он просит? — изумился Дмитрий. — Уподобишься палачу?

— Что поделаешь! — вздохнул вождь степняков. — Мне бы не хотелось делать сего, но германец настаивает…

Ты был прав, боярин! Нам нужны каленые стрелы, кои он поставляет моему воинству, и я не хочу портить с ним отношения.

Посему я исполню его просьбу. Завтра на рассвете ты уравняешься в возможностях со мной!..

В одно мгновение Бутурлину стало ясно, почему Валибей не убил его сразу. Он решил порадовать тевтонца зрелищем того, как ненавистного ему московита превращают в калеку.

Слова Хана об уважении к боярину не стоили ломаного гроша. Валибей просто забавлялся с ним, заранее предвкушая, что ожидает пленника…

Теперь Дмитрий знал, что должен делать. Пока у него еще были руки и ноги, он мог отплатить вероломному степняку за его злодеяния.

От Валибея его отделяло не больше пяти шагов. Броситься на татарина и насадить его на меч перед троном — это казалось Бутурлину вполне возможным…

Рывком вскочив на ноги, боярин метнулся к врагу. Однако нукеры, стоявшие у входа в шатер, знали свое дело. Он не успел сделать и шага, как крепкий удар по затылку выбил из него сознание.

* * *

Дмитрий пришел в себя в глинистой яме, служившей татарам узилищем для пленников. На мир опускалась ночь, и в небе, проглядывавшем сквозь решетчатый настил, зажглись первые звезды.

Положение было хуже некуда. Боярин не раз встречался со смертью и готовился к ней, но смириться с участью, уготованной ему Валибеем, был не в силах. Нужно было что-то придумать, найти в себе силы вырваться из когтей пленивших его чудовищ.

Но спасения не было. На сей раз татары связали Дмитрия по рукам и ногам, лишив его возможности бороться за свою жизнь.

Наверху раздались топот копыт и конское ржание, оклики часовых. Похоже, в татарский стан прибыли гости. Судя по звукам, долетавшим снаружи, один из прибывших всадников сошел с коня и двинулся к яме.

Боярин это понял по лязгу его шпор. Татары не понукали коней шпорами, предпочитая для сего дела плеть-нагайку, и то, что их гость носил шпоры, выдавало в нем иноземца.

Дмитрий внутренне подобрался, когда над ямой склонилась рослая, закутанная в плащ фигура. На миг ему почудилось, что он видит воскрешенного Адом фон Велля.

У приезжего было худощавое бритое лицо и светлые глаза, холодно мерцавшие из-под надвинутого на лоб капюшона. Дмитрий вспомнил, где он виделся с обладателем этих глаз. Им был секретарь Гроссмейстера фон Тиффена, Зигфрид, приезжавший полгода назад в Самбор со своим властелином.

— Вот мы и встретились, боярин! — растягивая губы в улыбке, произнес тевтонец. — Сколько я молил Пречистую Деву, чтобы она даровала мне встречу с тобой. И вот мое желание сбылось…

Ты не поверишь, как я рад видеть тебя, связанного, в этой яме!

— Если бы я не был связан, у тебя быстро бы поубавилось радости! — ответил крестоносцу Бутурлин. — Ты пришел насладиться победой?

— Я пришел насладиться местью! — еще шире улыбнулся Зигфрид. — Минувшей зимой ты убил достойнейшего из рыцарей нашего Ордена, Брата Руперта. Теперь ты сполна заплатишь за это!

— Так вели своим людям развязать меня и убей в поединке! — горько усмехнулся Дмитрий. — Фон Велль был негодяем, но даже он не убоялся сойтись со мной в честном бою.

Ты же молвишь, как трус, и твоя месть — месть труса!

Лицо тевтонца исказилось гневной гримасой, но он быстро овладел собой, и на губах его вновь заиграла улыбка.

— Тебе не удастся вызвать в моей душе гнев, — мягко произнес он, — я не повторю ошибок Брата Руперта! В той борьбе, которую ведет священный Орден, от меня многое зависит, и я не стану рисковать своей жизнью!

К тому же, к тебе, схизматик, правила рыцарской чести неприемлемы. Носителя скверны нужно уничтожать, а не давать ему шанс убить тебя самого! Посему возрадуйся, что я не отбираю у тебя жизнь!

Знаешь, сколько способов расправы над тобой я перебрал в уме за эти полгода? Но от всех них мне пришлось отказаться. Самая долгая и мучителная казнь заканчивается смертью, а смерть — это избавление от страданий плоти.

Я же хотел, чтобы ты провел в муках остаток своих дней. Посему я попросил Валибея сделать с тобой то, что когда-то сделали с ним другие.

Только подумай! Тебе придется двадцать или тридцать лет жить в состоянии беспомощного обрубка, не способного ни есть, ни передвигаться без посторонней помощи.

Ты больше не сможешь сидеть верхом, биться на саблях. На тебя не взглянет ни одна девица, и род твой заглохнет на корню.

Как по мне, сие во сто крат хуже смерти!

— Тогда почему ты медлишь, не зовешь палачей? — в холодной ярости вопросил недруга Бутурлин.

— Когда-то я поклялся, что распахну пред тобой врата Ада, — потер ладонью бритый подбородок тевтонец, — и я сдержу слово. Но мне бы хотелось, чтобы ты прошел все его круги, познал все степени отчаяния!

Так вот, схождение в ад для тебя начнется прямо сейчас. Забавно сознавать, что твои конечности, еще принадлежащие тебе, завтра будут отторгнуты, и ты никак не сможешь сего избежать?

Извивайся до утра, как червь, в своих путах, грызи зубами землю в бессильной ярости! Наслаждайся последними часами той жизни, в которой ты мог вредить делу священного Тевтонского Братства!

— Я вижу, ты упиваешься чужими страданиями, как упырь кровью! — брезгливо поморщился Дмитрий.

— Я упиваюсь ими, как Ангел Мести! — гордо вскинул голову крестоносец. — Чтоб ты знал, отнимать жизнь у других существ — лучшее из наслаждений бренного мира.

Осознание сего пришло ко мне еще в юности. Как-то, охотясь в окрестностях родового замка, я встретил крестьянскую девушку, набиравшую кувшином воду из ручья.

Она покорно мне отдалась. Я был сыном Хозяина Края, воле коего не смела прекословить ни одна живая душа.

Но мне сего показалось мало. Я хотел узнать, что чувствует человек в последние мгновения жизни, и сжал руками ее горло.

Она воспротивилась, и мне пришлось сломить ее сопротивление силой. Дивно и сладостно было видеть, как гнев в девичьих глазах сменяется ужасом, а ужас — равнодушием смерти.

Никогда еще мне не было так легко и свободно. В миг, когда душа простушки отлетела к богу, я ощутил себя высшим существом.

Мне удалось уйти с того места не замеченным селянами. Но даже если бы кто-то из крепостных моего отца застал меня за удушением, никто бы не посмел ему жаловаться на сына.

Целый месяц я жил воспоминанием о том дне, когда познал власть над жизнью и смертью. А когда радость в моей душе стала блекнуть, я решил обновить ее и вновь вышел на охоту…

На сей раз моей добычей стал мальчишка-пастух, смотревший за деревенским стадом. Подъехав верхом, я схватил его за волосы и погнал коня, заставив бедняка бежать рядом со мной.

Он умер от разрыва сердца, не преодолев и половины пустоши, по которой пролегал наш путь. Но радости я не получил: все было как-то буднично, как на охоте за зверем.

Однако еще хуже было другое. Товарищ пастушка, отлучавшийся по каким-то делам, не ко времени вернулся. Я не мог отпустить невольного свидетеля своей охоты. Мне пришлось догнать мальчишку и проломить ему голову кистенем…

До сих пор не могу понять, как о моих похождениях узнал отец. То ли за мной тайно следил кто-то из слуг, то ли он сам догадался о том, кто стоял за тремя смертями в его поместье.

Как бы там ни было, он покрыл мой грех, изловив и повесив троих бродяг, коим приписал убийства, меня же выдворил из дома предков. Я был младшим сыном в семье, и рано или поздно это должно было произойти.

Старик лишь поставил меня перед выбором, куда податься: в монашескую обитель или военный орден. Я выбрал Орден и ни разу не пожалел об этом.

Здесь я мог истреблять врагов Веры без зазрения совести, без укоров светских властей и церкви! Более того, за убийство иноверцев меня не только не осуждали, но и поощряли.

Я мыслю, раз Господь меня хранит, значит, ему угодны мои деяния!

— Когда-нибудь Господу надоест терпеть твои мерзости, и он тебя покарает, — Бутурлин не испытывал к врагу иных чувств, кроме отвращения. — Если не я, так кто-нибудь другой срубит тебе голову!

— Можешь тешить себя этой мыслью сколько угодно! — злорадно рассмеялся тевтонец. — Если мне кто и срубит голову, то сим человеком будешь не ты. Когда взойдет солнце, тебе станет нечем держать меч!

Лязгая шпорами, он удалился, оставив Дмитрия наедине с его раздумьями. На мир опустилась тьма.

Глава 12

— Твое здоровье, сынок! — поднял кубок с рубиновым вином Князь Радзивил. — Рад видеть тебя в Кракове!

— Ваше здоровье, отец! — пригубил вина княжич Владислав. — Надеюсь, оно еще долго вам послужит!

— Хорошо, чтобы так и было! — усмехнулся Магнат. — А то что-то сердце в последнее время шалит…

Оба нобиля, старый и молодой, трапезничали в покоях, выделенных им в Краковском Замке. Как представители высшей знати, они имели право гостить в королевской цитадели и сполна пользовались сей привилегией.

Радзивилы занимали здесь целых три комнаты, не говоря о помещениях для прислуги.

— Сколько времени ты собираешься пробыть в столице? — поинтересовался у сына Князь.

— Государь отпустил меня домой до конца месяца, — ответил, закусывая вино спелым виноградом, Владислав, — на отдых у меня всего две недели, а так много нужно успеть!

— Какие же дела ты задумал? — полюбопытствовал отец.

— Для начала мне нужно заручиться любовью княжны Корибут, — улыбнулся молодой шляхтич. — Надеюсь, отец, вы одобряете мой выбор?

— Сказать по правде, ты взялся за нелегкое дело, — задумчиво погладил бороду старый Князь. — С одной стороны, княжна Эва — лакомый пирог для всех вельможных женихов Унии. Богатая наследница, к тому же, недурна собой…

Но погляди, как ее опекает Государыня! По всему видно, она наметила Эву в жены какому-то отпрыску королевской фамилии. Ягеллоны просто не подпустят тебя к княжне…

— Пока что это так, — согласился с отцом княжич, — но все может измениться.

— Хочешь сказать, что, когда Барбара станет женой Наследника, твое положение при дворе упрочится, и тебе позволят жениться на Эве?

— Быть может, — пожал плечами Владислав, — но, по правде говоря, я имел в виду другое…

— Что же тогда? — насторожился Князь.

— Для Унии грядут нелегкие времена. Наши южные границы тревожат турки, с севера же подступают шведы. Не знаю, смогут ли Ягеллоны удержать корону на голове, если начнется большая война.

И если они уронят венец, рядом должен оказаться кто-нибудь, кто не даст ему упасть!

— Тот, кто поддержит Ягеллонов? — поднял глаза на сына старик.

— Тот, кто способен будет основать новую династию! — с улыбкой ответил его наследник. — Вы удивлены, батюшка?

На лицо Князя набежала мрачная тень. Он не ожидал от сына такой прыти.

— Ты не говорил сих слов, я их не слышал! — произнес он, понизив голос. — Одно дело — приблизиться к трону, совсем иное — захватить его!

Мальчишка! Ты хоть ведаешь, какой опасности подвергаешь свою семью? Если сказанное тобой дойдет до Королевы, нас обоих бросят в подвал!

— Но ведь не дойдет! — пожал плечами княжич. — Вы меня не выдадите, а сам я не настолько глуп, чтобы до поры раскрывать свои замыслы…

— Все же ты рискуешь, — проворчал старик, — и не одной лишь своей головой!

— Не бойтесь, отец, вам ничего не грозит, — поспешил уверить его Владислав, — пока что я не собираюсь выступать против династии Ягеллонов.

Но вы правы: чтобы захватить трон, к нему, для начала, нужно приблизиться. А для этого хороши все средства. Посему пусть Барбара обвенчается с Наследником престола, я же приложу усилия, чтобы очаровать крошку Эву.

Главное — зажечь в ней желание стать моей супругой, а противоречия с королевской семьей я сам как-нибудь улажу! Когда трон Ягеллонов начнет шататься, никто не помешает мне взять свое…

Пусть в сем деле есть риск, но, при удаче, он вознаградит наш род сторицей. Наследство княжны станет нам добрым подспорьем в утверждении королевской династии Радзивилов!

* * *

Барбара Радзивил уже сутки не находила себе покоя, терзаемая ненавистью к сопернице. Не прошло и недели, как Эва Корибут высмеяла ее перед всей знатью, обыграв в кегли и поглумившись над сильным, но не точным броском дочери магната.

Однако на этом страдания Барбары не завершились. Ее постиг новый удар, и нанес его человек, ближе коего у княжны не было, — единокровный брат!

Избрав на турнире своей госпожой Эвелину, он поразил сестру в самое сердце. Барбара едва не задохнулась от злости, глядя, как Владислав перед всем двором целует руку ненавистному ей отродью Корибута.

«Ну вот, сперва Королевич попал в ее сети, теперь, мой брат! — с возмущением думала она. — Что они нашли в сей бледной немощи с вечно постной рожицей и глазами хворой собаки?!»

Если бы не Королева, вечно заступавшаяся за Эву, Барбара наверняка бы изрекла это вслух, но присутствие монархини на турнире побуждало ее вести себя осторожно.

Лишь дождавшись окончания празднеств, она поспешила к дочери Корибута, чтобы излить на нее свою неизбывную злость.

Возвратившись от Королевны, Эва совершала омовение в бадье с подогретой водой. Когда преисполненная ярости Барбара ворвалась в ее покои, она как раз собиралась покинуть купель.

Увидев свою ненавистницу с искаженным от гнева лицом и пылающим взором, Эвелина на миг замерла в растерянности.

И хотя в следующее мгновение она уже прикрылась поданной служанкой простыней, Барбара успела ее рассмотреть.

Эва была бы немало изумлена, узнав, что в ее виде вызвало такой приступ бешенства у дочери Магната.

Природа щедро наделила Княжну Радзивил красотой тела, правильностью черт лица, горделивой статью. Не поскупилась она и на краски, придав ее коже снежную белизну, а волосам — цвет расплавленного золота.

Но, как и у большинства красавиц, в облике Барбары присутствовала черта, кою сама княжна почитала за изъян. Рослая с детства, она отличалась большим размером ступни, что служило поводом для насмешек и издевательств.

В раннем детстве над ней подтрунивал брат, величая сестру Большеногой Бертой, позднее, когда отец стал возить княжну ко двору, ее пробовали так дразнить сверстницы из знатных семей.

Но Барбара, с ее вспыльчивым, злопамятным нравом, быстро их укротила и заставила себя уважать. Когда же с возрастом на смену ее подростковой угловатости пришло совершенство линий, злые языки вовсе умолкли.

Княжна позабыла свое обидное прозвище и если даже изредка вспоминала о нем, то со снисходительной улыбкой. Так было до того рокового вечера, когда она, сжигаемая злобой, вломилась в покои Эвелины.

Худенькая и хрупкая, Эва едва ли могла поспорить с ней в пышности форм. Но Внимание Барбары было приковано не к груди или бедрам соперницы. Взгляд ее был устремлен гораздо ниже.

В миг, когда Барбара нежданно нагрянула в гости, Эва

выходила из бадьи, и дочь Магната впилась глазами в ногу княжны, коей та опиралась на приступку, служившую для удобства вхождения в купель.

При взгляде на ее маленькую, изящную ступню душу красавицы наполнила черная зависть, вызвавшая из глубин памяти детские переживания и обиды.

Рядом с крошечной ножкой княжны собственная ступня казалась ей безобразно огромной, и это оскорбительное сравнение переполнило чашу ненависти Барбары.

В душе ее полыхнул яростный огонь, едва не лишивший дочь Магната способности трезво мыслить.

Окажись Эвелина в комнате одна, злыдня утопила бы ее в купели. Но рядом с княжной находилась служанка Дорота, а в спальне — горничная, расстилавшая ей ложе.

Нападать на Эву в их присутствии было глупо и бессмысленно. Женщины подняли бы шум, что, несомненно, обернулось бы неприятностями для дочери Радзивила. Посему Барбаре пришлось сдержать чувства. Одарив княжну испепеляющим взором, она вылетела из ее покоев…

Остаток дня Барбара провела в опочивальне, отказавшись от ужина и вечерней молитвы. Это не на шутку встревожило ее отца, давно уже обеспокоенного странностями в поведении дочери.

— Что с тобой? — вопросил он свое дитя. — Ты с самого утра не притронулась к еде и, насколько мне ведомо, не молилась перед сном. Скажи, что тебя так раздосадовало? Проигрыш Наследника в турнире или что другое?

— Княжна Корибут! — кривясь от злобы, ответила Барбара. — Я ненавижу ее!

— И что послужило причиной сей ненависти? — проницательным взором взглянул на нее отец.

— У нее маленькая ножка! — в ярости выкрикнула Барбара. — Разве этого мало?!

Брови Князя изумленно поползли вверх. За свои пятдесят с лишним лет он впервые слышал, чтобы кого-либо ненавидели за размер ноги.

— Верно, маленькая, — нехотя согласился он с дочерью, — и что в том дивного? Княжна сама — мелкая пигалица, вся в покойную мать.

У тебя такой ноги, как у нее, не могло быть от природы: мы, Радзивилы, — народ рослый, широкий в кости, да и матушка твоя, царствие небесное, была крупной женщиной.

Но к чему досадовать, что Господь наделил тебя большой ногой? Будь у тебя ступни, как у Эвы, ты, со своим ростом, не смогла бы ходить. Увязала бы в земле, что в трясине…

Прими же, дочь, покорно свою судьбу и не ропщи!

— А то, что сия мелкая дрянь каждый день вредит мне, я тоже должна безропотно принять? — злобно фыркнула Барбара.

— Чем же она тебе вредит? — полюбопытствовал отец.

— Чем? Да одним своим видом! — не сдержала ярости княжна. — Своим томным взором, своей показной отрешенностью от мира.

Так удобно, когда тебе все сочувствуют, жалеют: «Ах, бедная сирота! Ах, несчастная девочка!»

А сирота, словно ядовитая змея, ждет случая, чтобы кого ужалить! Сперва она делала все, чтобы очаровать Наследника, а когда у нее не вышло, взялась за моего брата!

На сей раз чувства не сдержал отец. Слова дочери рассмешили старого Князя, и он залился громким, басовитым хохотом.

— Потешила, ничего не скажешь! — произнес он, перестав наконец смеяться. — Воистину, Господь расщедрился, одаривая мою дочь красотой, но ума ей он точно не додал!

Твои претензии к княжне бессмысленны. Не Эва взялась за твоего брата, а он за нее. Владислав решил, что возьмет в жены дочь Корибута, и я одобрил его выбор. Подумай сама, какие богатства принесет их союз нашему роду!

К тому же, обхаживая княжну, Владислав заботится и о тебе. Если он женится на Эве, ей не с руки будет очаровывать принца, и в его сердце останешься только ты!

— И я должна буду величать ее родственницей, встречаться с ней за одним столом, вести беседы? — не поверила услышенному Барбара.

— А ты как думала? — усмехнулся отец. — И за стол сядешь, и родственницей назовешь, от тебя не убудет!

— Не бывать сему! — взъярилась Барбара. — Да я, скорее, прибью ее, чем назову золовкой!

— Ты мне брось эти штучки! — рассвирепел Князь. — Не внемлешь уговорам — я найду иной способ тебя усмирить!

Всыплю розг и отправлю в поместье под замок! Посидишь взаперти, может, дурь из головы и выветрится. Ишь чего надумала, отцу прекословить!

Барбара умолкла, поняв, что перешла дозволенные границы дерзости. Нрав Князя был крут, и он вполне мог исполнить свою угрозу…

Но дочь Магната не привыкла отступать перед трудностями. Опасаясь прогневить отца, она стала действовать тайно. В сознании Барбары вызрел хитроумный замысел, как избавиться от соперницы чужими руками.

На днях в Краков приехал Ксаверий Бур-Корибут, двоюродный брат Эвелины. После гибели Князя Жигмонта и его сына Вилько Ординат Корибутов должен был отойти ему в держание как родственнику по мужской линии.

Передача владений могла состояться лишь, по возвращении Яна Альбрехта из южного похода, но это не мешало шляхичу навещать кузину в Краковском замке.

Впервые он появился здесь в марте, когда на земле еще лежал снег. Такой же прохладной, как первый весенний месяц, была его встреча с Эвелиной.

Со стороны Бур-Корибута это был всего лишь визит вежливости. Посочувствовав для приличия горю княжны, он стал расспрашивать Эву о состоянии дел в поместье и о сроках перехода Ордината в его собственность.

Узнав, что передача владений Корибутов отложена до возвращения Короля, шляхтич покинул Краков и не объявлялся здесь без малого, полгода.

Однако в том, что он вновь проявил интерес к кузине, не было ничего дивного. До Ксаверия дошел слух, что Королева ищет претендента на руку и сердце княжны.

Наследнику титула Корибутов было мало их поместий и замка. Приданое Эвелины, добытое для нее отцом, представлялось Ксаверию более жирной добычей, чем родовые земли княжеской династии.

Но завладеть им честолюбивый шляхтич мог лишь одним способом — женившись на кузине. А сделать сие было весьма непросто.

Во-первых, королевская чета, положившая глаз на приданое Эвы, не подпускала к девушке соискателей ее руки, кроме родственников самих Ягеллонов. Во-вторых, княжна не испытывала к Ксаверию любовных чувств.

Желая приблизить Эву к себе и вывести ее из-под королевской опеки, шляхтич явился к ней с предложением вернуться в отчий дом.

Напомнив Эве о родственных связях, он клятвенно пообещал предоставить кузине полное содержание под крышей фамильного замка. Ксаверий рассчитывал, что привязанность к родительским стенам побудит княжну принять его покровительство, а со временем он склонит ее и к браку…

Но замысел Бур-Корибута с треском провалился. Выслушав его предложение, Эвелина ответила шляхтичу вежливым отказом.

Как выяснилось, она была влюблена в какого-то безродного московита и грезила лишь им. Свое же наследство княжна собиралась отдать сродной сестре Ванде, пребывавшей на попечении деверя.

Никогда еще Ксаверий не чувствовал себя столь уязвленным. Мало того, что Эва предпочла ему дикаря-схизматика, так еще она хотела лишить кузена богатств, кои он в мыслях уже видел своими.

Изменить что-либо Бур-Корибут не мог. Ему оставлось смириться с судьбой и довольствоваться тем, что само шло в руки.

Попировав неделю с другими нобилями, он уже решил возвратиться в поместье, когда в замковом парке его встретила Барбара Радзивил.

— Прими мои соболезнования, шляхтич! — сходу произнесла она, привествовав Ксаверия. — Как это досадно — быть отвергнутым дамой сердца!

— О чем ты, княжна? — осторожно вопросил ее Бур-Корибут, не желавший обнародования своего разговора с Эвелиной. — Не возьму в толк, кто кого отверг?

— Полно, шляхтич! — очаровательно улыбнулась Барбара. — Не спрашивай, откуда мне сие известно, но я знаю, ты хотел обвенчаться со своей кузиной, а она тебе отказала!

Ксаверий поймал себя на мысли, что, если бы на месте дочери Магната оказался кто-нибудь другой, он выбил бы наглецу зубы за подобные речи.

— Вдвойне обидно, — продолжала, меж тем, княжна Радзивил, — что такому видному мужчине предпочли неотесанного рябого варвара!..

Ксаверий и впрямь был недурен собой. Высокий, пождарый, с прямым носом и лихо закрученными усами. Портили его лишь ранние залысины над лбом и взгляд, остававшийся холодным и пустым, даже когда шляхтич улыбался.

Он и сам мнил себя одним из первых красавцев королевства, посему слова собеседницы больно укололи его самолюбие.

— Я вижу, ты веришь сплетням, княжна, — нобиль выдавил из себя улыбку, хотя в душе его клокотал гнев. — Хотелось бы знать, кто из придворных распускает обо мне подобные слухи!

— Но хуже всего, — пропустила мимо ушей его слова Барбара, -

что приданое Эвы от тебя тоже уплыло…

— О приданом княжны я думал меньше всего! — вспылил шляхтич. — Мне вполне хватит и ордината Корибутов!

— Что такое ординат? — пожала плечами княжна. — Леса да болота, кое-где пашни. Сотня-другая деревень, населенных глупыми, ленивыми мужиками…

Не они составляют главное богатство рода Эвы, а города и земли, кои отец отписал ей, в приданое. Князь Жигмонт не унаследовал их от предков, а приобрел за деньги у датских колонистов.

Тем самым он позаботился о том, чтобы никто не смог отторгнуть у дочери ее наследство. Перейти к другому сии земли могут лишь в том случае, если княжна сама откажется от них…

Но она не откажеся, — с напускной грустью вздохнула Барбара, — а если и откажется, то не в твою пользу…

— Куда ты клонишь, княжна? — Ксаверий уже догадался, что дочь Радзивила затеяла с ним разговор не из праздного желания разозлить его. — Говори начистоту!

— А я уже все сказала! — лукаво прищурилась плутовка. — У тебя еще есть возможность обрести сокровища Корибутов. Если Эва ныне куда-нибудь исчезнет, ты как ближайший родственник унаследуешь все ее достояние…

Лицо Ксаверия расплылось в ухмылке. Ему приходилось слышать о неприязни Барбары к Эвелине, и он уразумел, чего добивается от него дочь Магната.

— Ты, княжна, как я вижу, любишь загребать жар чужими руками! — причмокнул он языком. — Хочешь, чтобы я устранил соперницу с твоего пути? Только не на того напала. Я не попадусь в твои сети!

Скажу больше, я поведаю Королеве о твоей задумке убить княжну и обрету тем самым ее милость и признательность Эвы!

— Что ж, ты волен так поступить, — не испугалась угрозы дочь Радзивила, — но что это тебе даст? Доказать, что я подбивала тебя на убийство княжны, ты не сумеешь, — я буду все отрицать.

Худшее, что со мной могут сделать, — это отправить домой, в имение. Твоя же потеря будет гораздо больше моей. К Эве приставят стражу, и ты не сможешь приблизиться к ней на выстрел из арбалета.

А когда княжну выдадут замуж за родственника Ягеллонов, тебе не видать ее сокровищ, как своих ушей! Посему хорошенько подумай, прежде чем пойдешь доносить на меня Королеве.

У тебя есть лишь один шанс обрести богатство, так не упусти его!

Ксаверий тряхнул кудрями, словно отгоняя наваждение, и зашагал прочь. Шляхтичу хотелось забыть разговор с дочерью магната, но слова Барбары не шли у него из головы.

Он сознавал, каким риском для него может обернуться убийство княжны. Но, с другой стороны, лишь смерть Эвы могла открыть Бур-Корибуту дорогу к подлинному богатству.

Тут было над чем поразмыслить…

Глава 13

— Эй, датчанин, что такой хмурый? Иди к нам, развлечемся! — раздался за спиной Харальда чей-то грубый окрик.

Он не стал оборачиваться на голос. В длинной хибаре, наскоро выстроенной посреди острова, шел пир горой. Наемники, ожидающие отправки на большую землю, не теряли времени даром, поглощая пищевые припасы и утоляя жажду дешевой, но крепкой брагой.

Харальд зашел сюда лишь для того, чтобы перекусить, и не собирался бражничать вместе с собравшимся здесь отребьем.

— Ты что, глухой?! — вновь долетел до него тот же самый голос. — Не слышишь, что к тебе обращаются?

В спину Харальду полетела обглоданная кость. Обернувшись, датчанин увидел того самого верзилу, коий давеча лихо метал ножи в мишень.

Раскрасневшийся от браги, он восседал за столом в окружении прихлебателей. Поросячьи глазки здоровяка меряли бывшего пирата наглым, насмешливым взглядом.

— Как же ты намерен развлечься? — обратился к нему с вопросом датчанин.

— Да просто! — выпятил подбородок верзила. — Мы с друзьями будем метать в тебя ножи, а ты — уворачиваться от них. Повезет — уйдешь отсюда живой, а нет — не взыщи!

— А кто будет вашим лоцманом, если вы в меня попадете? — вопросил наглеца Харальд. — Ты об этом подумал?

— Что там думать! — презрительно отмахнулся здоровяк. — Свято место пусто не бывает. Нужно будет — Ральф найдет с десяток таких, как ты!..

Верзила собирался сказать датчанину еще какую-то гадость, но тут его взор упал на привешенный к поясу Харальда тесак. Обычно пираты и бойцы абордажных команд носили оружие, лезвием вперед, чтобы, выхватывая его из ножен, сходу вспарывать живот врагу.

У датчанина же тесак был повернут лезвием назад, что выглядело дивно и вызывало у наемников недоумение.

— Вы только гляньте на сего горе-вояку, — презрительно скривился верзила, — он даже не знает, как правильно носить клинок!

Разгоряченные брагой дружки поддержали его громким хохотом. Со всех сторон в датчанина полетели колкости и насмешки.

От природы Харальд обладал завидным терпением, но и оно было не безгранично. Ему подумалось, что пришло время ставить на место зарвавшегося наглеца.

— Ты мыслишь, что я неправильно ношу тесак? — усмехнулся он. — Что ж, давай проверим, чья подвеска меча удобнее. Мы сядем за стол, друг против друга, и по команде обнажим клинки.

Тот, кто вытащит тесак первым, — победит!

— Мне такие игры по сердцу! — расплылся в довольной ухмылке. Верзила. — Только я хочу спорить по-крупному. Пусть тот, кто проиграет, — умрет! Тебя, датчанин, такие правила игры устраивают?

— Устраивают, — ответил Харальд, внутренне дивясь звериной кровожадности наемника. — Ну что, приятель, начнем?

Он сел за стол напротив верзилы, касаясь пальцами крыжа тесака. Его противник подался вперед, сомкнув ладонь на рукояти своего оружия.

Глаза их встретились, жестокость наемника сошлась с решимостью датчанина в поединке взглядов.

— Дайте нам кто-нибудь команду к бою! — обратился к дружкам верзила. — Считайте до трех. На счет «три» мы обнажим клинки!

Толпа подвыпивших бродяг сгрудилась вокруг них в ожидании увлекательного зрелища.

— Раз! Два! — хором считали они, не особо веря в выигрыш датчанина.

— Три!!! — как один человек, выдохнула толпа.

Бойцы одновременно потянули клинки из ножен, но сделали это по-разному. Рука наемника пошла восходящим движением от бедра, Харальд взметнул тесак над собой.

Это и решило исход поединка. Ударившись рукоятью снизу о столешницу, клинок верзилы на миг задержался в ножнах. Оружие же датчанина, миновав край стола, обрушилось на врага сверху.

При иных обстоятельствах Харальд зарубил бы противника без зазрения совести. Но ему не нужна была ссора с куратором, посему в последний миг он изменил направление удара.

Пройдя вдоль виска наемника, стальное лезвие напрочь отсекло ему ухо и остановилось у плеча. Взревев от боли, верзила выронил оружие и зажал рану ладонью.

Утратив кураж, он изумленно глядел то на лежащее у его ног ухо, то на своего нежданного победителя.

— Вот видишь! — улыбнулся, поднимаясь из-за стола, Харальд. — Мой способ ношения клинка лучше твоего!

Вложив тесак в ножны, он направился к выходу. Толпа бродяг почтительно расступилась, давая ему дорогу.

Харальд знал, что люди такого сорта не отягощены нравственной добродетелью и в других ценят лишь способность побеждать. Посему, одолев их главного силача, датчанин вырос в глазах наемников, тогда как побежденный им здоровяк опустился.

Разумел это и сам верзила, утративший вместе с ухом уважение собратьев. Вернуть его он мог лишь одним способом. Рука наемника потянулась к лежащему на земле клинку.

— Стой, датчанин! — свирепо выкрикнул он вслед удаляющемуся победителю. — Ты не сможешь так просто уйти!

— Почему не смогу? — обернулся в дверях Харальд. — Я честно выиграл спор — радуйся, что я тебе сохранил жизнь… и одно ухо!

Подобное оскорбление наемник не мог снести. Подобрав свой тесак, он с воем раненого зверя бросился на датчанина.

Харальд был готов к такому обороту дел. Несмотря на хромоту, он сумел уклониться от броска верзилы и дал ему подножку.

Споткнувшийся тать не удержал равновесия и растянулся на земле во весь рост.

Видя, чем для него оборачивается милосердие, датчанин не стал давать врагу второй шанс. Прежде чем наемник осознал свой промах, на шею ему обрушилось лезвие тесака.

Равнодушно стряхнув с клинка кровавые капли, Харальд спрятал его в ножны и побрел прочь от обезглавленного тела. Наемники, наблюдавшие за схваткой, проводили его гробовым молчанием.

Они впервые видели человека, способного так искусно и легко убивать.

Датчанин знал, что после всего случившегося его ждет малоприятный разговор со своим куратором. И тот не замедлил потребовать у него объяснений.

Сидя у входа в свою палатку, Харальд подтачивал тесак, когда к нему стремительной походкой приблизились Ральф и двое его помощников.

— Может быть, ты скажешь, почему убил того парня в трапезной? — с трудом сдерживая злость, вопросил подопечного швед. — Чем он тебе так помешал?

— Ничем, — без тени гнева или недовольства на лице ответил Харальд, — он предложил мне поиграть с ним в одну увлекательную игру…

— В какую еще игру?! — вышел из себя Ральф.

— Он собирался бросать в меня ножи, а я должен был от них увертываться. В ответ я предложил ему сыграть в иную игру — кто первым вытащит из ножен тесак.

Вначале он принял условия игры, но когда я победил, огорчился не на шутку и захотел меня убить. Я оказался проворнее его, вот и весь сказ… — Харальд придирчиво осмотрел лезвие тесака и спрятал его в ножны.

— Не тревожься по пустякам! — поспешил он успокоить шведа. — Помнишь, ты сам говорил об опасности бунта? Так вот, бунт не вспыхивает сам по себе, как и порох. Чтобы зажечь его, нужен огонь, и огонь сей кто-то подносит.

Мор тоже не приходит сам по себе. В своре гончих всегда оказывается хворая собака, которая кусает прочих псов, и те следом за ней впадают в бешенство.

Убитый мной наемник — одна из таких собак, и, избавив от него землю, я предотвратил на острове грядущую смуту! Сам увидишь, с его смертью в лагере станет тише…

Ральф посмотрел на своего подопечного со смешанным чувством опаски и изумления. Решительный, остроумный, на сей раз он не нашелся с ответом.

— Чует мое сердце, ты нам преподнесешь еще не одну неожиданность… — наконец произнес он, задумчиво покачивая головой, — И как только с тобой справлялся фон Велль…

* * *

…Тогда, в Стокгольме, тевтонец не обманул Харальда, сказав, что ему вскоре понадобятся силы. Удивило датчанина лишь то, каким образом Командор собирался использовать его в борьбе со славянской угрозой.

На подкуп нужных людей и оплату услуг шпионов фон Веллю нужны были средства, а Орден, снабжая своего посланника деньгами, не проявлял особой щедрости. Руперту предстояло самому добывать золото для расчетов со своими пособниками на шведской земле.

Сие дело оказалось не из простых. Единственным доступным немцу способом добычи средств мог стать грабеж, но он влек за собой немалый риск, особенно в столице.

Густо заселенный Стокгольм был наводнен стражей, к тому же, здесь действовала хорошо обученная полиция, легко обезвреживавшая уличных грабителей и воров. Ссориться с ней Руперту не хотелось, да игра и не стоила свечей.

Едва ли мелкий разбой смог бы принести тевтонцу средства, необходимые для больших дел. Руперт привык играть по-крупному. Посему он вспомнил, о дарованиях Харальда. Бывшему пирату надлежало взяться за старое ремесло.

В далеком фьорде, на севере Швеции, фон Велль держал небольшой корабль, пригодный для пиратских рейдов. С его помощью он собирался грабить торговые суда, подходящие к шведскому берегу.

В отличие от готландских пиратов, тевтонец не спешил поднимать над своей шхуной черный стяг вольных добытчиков. Осторожный во всем, он предпочел пиратской наглости обман.

Один бог знает, где Руперт добыл лазоревый королевский вымпел с вышитым на нем золотыми нитями крестом. Сей стяг был призван ввести в заблуждение шкиперов торговых судов и облегчить новоиспеченным пиратам задачу захвата их врасплох.

Тевтонцу оставалось набрать экипаж из мореходов и абордажных бойцов, способных осуществить его замысел. Именно это он и поручил многоопытному в морском деле датчанину.

В поисках команды Харальду пришлось обойти с десяток притонов, но фон Велль остался доволен его выбором. Люди, завербованные бывшим пиратом, были все отчаянные головорезы, в былые годы промышлявшие войной. К тому же, большинство из них владело мореходными навыками.

Большего от них тевтонец не требовал. Датчанину оставалось лишь обучить кровожадных висельников захвату судов. На это фон Велль отпустил ему ровно неделю…

Подготовка абордажной команды была несовместима по времени с работой на бойне, и Харальд оставил ее, к великому неудовольствию своего хозяина.

Однако это его не печалило. Тевтонец сдержал обещание платить ему за труды втрое больше, чем платил мясник. Бывшего рубщика огорчало лишь то, что, отлучаясь из Стокгольма, он редко виделся с Ингрид и детьми.

Зато, возвращаясь из поездок, Харальд всегда привозил им угощение и подарки. Возможно, Ингрид догадывалась, что ее избранник занимается чем-то противозаконным, но, любя датчанина, воздерживалась от лишних вопросов.

И вот настал день, когда Харальд со своей командой вышел в море. Северный ветер зло завывал в снастях и, казалсь, пытался сорвать с рей паруса. Взяв нужный галс, датчанин уводил шхуну все дальше от берега навстречу судьбе…

Английское торговое судно они встретили в открытом море. Харальд, хорошо знавший все морские пути, верно рассчитал, где нужно поджидать добычу, и был за это вознагражден.

Приняв его посудину за шведский таможенный корабль, шкипер-англичанин дал ей беспрепятственно подойти к борту своего кога и высадить на палубу команду убийц.

Захват судна был осуществлен со стремительностью лесного пожара. В считанные секунды люди фон Велля перерезали английских мореходов до единого.

Сам Харальд не принимал участия в бойне. Подобная жестокость ему претила. Готландские пираты, беря на абордаж вражеские суда, проливали кровь лишь по необходимости.

У них не принято было убивать безоружного или сдавшегося в плен противника, не говоря уже о беззащитных пассажирах. Захваченные корабли они редко пускали на дно, давая, как правило, мореходам возможность убраться восвояси.

Но тевтонец не нуждался в свидетелях его темных деяний и отдал распоряжение полностью истреблять команды, захваченных судов. После того, как все ценное было перенесено с кога на пиратскую шхуну, люди Харальда утопили английский корабль, заметая следы преступления.

Большой добычи они тогда не взяли. Найденный на судне груз кож и овечьей шерсти, для тевтонца не представлял ценности и был отправлен на дно вместе с когом.

Немногими предметами, кои фон Велль счел необходимым перенести на шхуну, были шкиперский сундучок, полный золотых и серебряных монет, и несколько искусно нарисованных морских карт.

Содержимого сундучка едва хватило, чтобы окупить расходы на морскую экспедицию, но тевтонец не унывал. Он верил, что следующий рейд принесет ему удачу.

Чутье не подвело Командора. Не прошло и трех дней, как разбойники вновь вышли в море. На сей раз их добычей стал парусник шведского торгового флота, чья команда неосмотрительно позволила шхуне фон Велля подойти к борту их корабля.

Шведы были подготовлены к вторжению пиратов лучше, чем англичане, и оказали врагу упорное сопротивление. Это стоило жизни восьми нападающим, чьи трупы по завершении битвы были отправлены в море вместе с телами защитников судна.

Но набранная Харальдом абордажная команда знала свое дело. Подавив сопротивление шведов, пираты расправились с ними столь же безжалостно, сколь и с командой английского кога.

Прохаживаясь по палубе, фон Велль лично приканчивал раненых своим длинным мечом, братья Гмуры, неотступно следуя за своим хозяином, находили для него недобитых врагов.

В этой битве Харальду вновь пришлось пролить кровь. Рослый швед бросился на него с мечом, и Харальд, спасая свою жизнь, вынужденно пустил в ход топор.

Датчанину и раньше приходилось убивать в бою людей, с коими у него не было личных счетов, но так гадко на душе у него было впервые. Похоже, чувства подопечного не укрылись от тевтонца, и губы его на миг скривились в язвительной улыбке.

Харальду это было безразлично. Он уже смирился со своей участью и не желал бунтовать против нее…

На сей раз грабителям повезло куда больше, чем в первом набеге. В трюме судна оказалось два ларца с ценным содержимым. Один из них вмещал золото и серебро в количестве, многократно превосходящем их прошлую добычу, другой — необработанные алмазы, привезенные откуда-то с юга.

Ясно было, почему на корабле присутствовала столь сильная команда охраны. Хотя в те времена редко кто отваживался нападать на шведские суда, предосторожность была отнюдь не лишней.

Сколь дорог ни был захваченный на корабле груз пряностей, пиратам пришлось расстаться с ним, а равно и с самим судном. Так же, как и в прошлый раз, осмотрительный тевтонец велел пустить его на дно.

Добытых богатств фон Веллю должно было хватить на десятки подкупов и оплату лазутчиков по всей шведской земле.

Посему дальше он мог не рисковать жизнью, тем более, что Король Эрик едва ли простил бы пиратам нападение на его корабли.

Когда будет обнаружена пропажа купеческого судна с драгоценным грузом, разгневанная Шведская Корона сделает все, чтобы изловить и покарать наглецов, дерзнувших завладеть ее сокровищами.

Виновных станут искать по всему побережью, а значит, вскоре выйдут и на пиратскую стоянку в северном фьорде. Чтобы избежать сего, шхуну следовало сжечь, а набранную Харальдом команду распустить по домам.

Но тевтонец не был бы собой, если бы позволил вчерашним пособникам уйти с миром. Во-первых, он не был уверен, что кто-нибудь из них не попадется в руки королевской страже и не расскажет на пыточном столе о подвигах под началом фон Велля.

Во-вторых, злодеям, проливавшим по приказу кровь, нужно было заплатить весьма немалые деньги. Руперт же сознавал, что сии средства могут понадобиться ему для других, более важных дел.

Следуя принципу «цель оправдывает средства», он решил избавиться от исполнившего свое предназначение сброда. Чтобы усыпить бдительность наемников, Командор наделил каждого из них мошной с золотом, после чего устроил подчиненным пышную пирушку.

Стоит ли говорить, что в вино и специи, коими посыпали жаркое, был добавлен сильнейший яд? Не прошло и получаса, как за пиршественным столом не осталось живой души. Когда все закончилось, братья Гмуры прошли вдоль ряда мертвых тел, срезая с их поясов туго набитые кошельки.

Глухой ночью пиратское стойбище покинули четверо всадников, ведя в поводу груженных скарбом лошадей. Из всех своих подручных тевтонец сохранил жизнь лишь Харальду да Гмурам, для коих у него были припасены новые задания.

Поднимаясь на гребень холма, откуда были видны окрестности, датчанин оглянулся в сторону, где осталась их стоянка. Теперь там не было ничего. Корабль, верно служивший им для морских набегов, лежал на дне фьорда, сожженный дотла. Там же, где раньше стояла хибара, служившая пиратам жильем и трапезной, лишь тлели головешки, над которыми, подобно светлячкам, кружились красноватые искры.

— Жалеешь боевых товарищей? — с усмешкой вопросил Харальда тевтонец.

— Корабль жалко… — пожал плечами тот. — Хорошая была посудина!

— Когда-нибудь у тебя будет такая же, если не лучше! — подбодрил его фон Велль. — Радуйся, что жив, что дома тебя ждут жена и дети. Ты хорошо потрудился, и я награжу тебя за усердие!

Отвязав от пояса увесистый кошелек, Руперт протянул его датчанину.

— Хотелось бы узнать, кому из отравленных он принадлежал? — Харальд вспомнил выложенных в ряд покойников, с чьих поясов срезали кошельки молчаливые Гмуры.

— К чему тебе это? — бросил на него колючий взгляд тевтонец. — Как сказано в Святом Писании, знание умножает скорбь. Тебе же скорбеть ни к чему. Поезжай домой, отдохни, развейся!

Когда ты мне вновь понадобишься, я сам тебя отыщу!..

Глава 14

Дмитрий напряг мышцы рук, пытаясь ослабить стягивающие их веревки. Он свершал это уже в сотый раз, но узлы не поддавались его усилиям, — боярин был связан настоящими мастерами охотничьего ремесла.

Не лучше обстояло дело и с ногами, опутанными веревкой от щиколоток до колен. Татары настолько были уверены в крепости своих узлов, что даже не выставили у ямы с пленником, стражу.

Бутурлину от сего едва ли было легче. Он помнил страшное обещание тевтонца, которое тот обещал исполнить на заре. До восхода солнца оставалось не так уж много времени.

Западный склон неба еще утопал во тьме, но на востоке небо уже бледнело, предвещая рассвет.

Боярин вновь напрягся всем телом в отчаянной попытке рассупонить путы. Ничего. Все усилия были тщетны…

Он вспомнил, как в бытность учеником Отца Алексия встречал вместе с ним зарю. Игумен будил его до восхода солнца, и они шли в поле босиком по мокрой, росистой траве.

По словам наставника, восход солнца наполнял души всего живого силой, пробуждал в людях самые добрые и сокровенные чувства.

Взойдя на холм, мальчик и старец глядели, как на востоке медленно разгораеся, наполняя небо сиянием, заря, а следом за ней из розовой купели облаков величественно выходит дневное светило. И в душе мальчишки, открытой для красоты и величия мира, крепла неодолимая радость бытия…

Теперь Дмитрию вновь предстояло встретить зарю, но радости она не предвещала.

Бутурлин обратился к Богу с мольбой о подмоге. Ему не верилось, что Всевышний, столько раз спасавший его от смерти, на сей раз не придет на помощь.

«Господи, неужто все? — вопрошал он Владыку Вселенной. — Ужели дозволишь татям лишить меня того, чем наделил от рождения?»

Ответом ему была тишина, лишь вдали плаксиво кричала неведомая ночная птица. Нежданно до слуха боярина долетел тихий шорох. Судя по звукам, кто-то крался по траве к его узилищу. В следующий миг звезды на небе заслонила черная тень.

Дмитрий был немало изумлен, узнав в склонившейся над ямой фигуре, Надиру.

— Ты? — с трудом выдохнул, он.

— Тс-с-с! — прижала палец к губам, дочь Валибея. — Смотри не умри от радости! Я помогу тебе бежать!..

Сквозь прутья настила она просунула короткий острый нож.

— Ты сможешь перерезать им веревки, — шепотом сообщила она Бутурлину, — но если попадешься в руки страже, скажешь, что нож был спрятан у тебя за голенищем, уразумел?

— Как, не уразуметь! — кивнул боярин, с трудом придя в себя от изумления. — Скажи, почему ты мне помогаешь? Что скажет твой отец, если узнает?..

— Он знает! — оборвала его Надира. — Беги, неверный, и не спрашивай ни о чем! — Произнеся эти слова, она шагнула во мрак и растворилась в нем, словно тень.

После того, что свершила дочь Валибея, вопросы и впрямь были излишни. Нож, брошенный девушкой, упал на глинистое дно ямы, воткнувшись в землю острием. Боярин лег на него в попытке разрезать лезвием веревку, стягивавшую за спиной запястья.

Сделать сие было непросто. Толстая веревка никак не поддавалась ножу, но Дмитрий с ней все же справился. Освободив руки, он избавился от пут на ногах и встал наконец во весь рост.

Яма, в коей его держали степняки, была не слишком глубокой. Подпрыгнув, боярин ухватился одной рукой за прутья настила, а другой стал резать ремни, соединяющие их, в единое целое.

Ему пришлось как следует попотеть, но едва последний из ремней распался под лезвием ножа, Бутурлин обрел свободу. Взяв клинок в зубы, он ухватился руками за остатки настила и, подтянувшись, выбрался из ямы.

Наверху его встретил темный ночной стан. Уверенные в своей безопасности, степняки отдыхали после дневных трудов. Те из них, кому выпал жребий охранять стойбище, точили у костров оружие, подлаживали луки или чинили изношенную збрую.

Остальные спали в своих шатрах чутким сном, привитым десятилетиями кочевой жизни.

Выбраться из стана было нелегкой задачей, но Дмитрию не оставалось иного выхода, как вновь испытать судьбу.

В первую очередь он должен был добраться до места, где недруги держали коней. Уйти пешим от погони, увязавшейся бы за ним на рассвете, едва ли было возможно.

Прячась за шатрами и избегая освещенных мест, боярин двинулся в сторону, откуда доносилось лошадиное ржание. Наверняка татары держали его коня вместе со своими лошадьми.

Ему удалось дойти незамеченным до места, где паслись стреноженные татарские лошади. Среди них Дмитрий разглядел и своего жеребца, превосходившего размерами низкорослых лошадок степняков.

Облегченно вздохнув, боярин направился к своему любимцу, но навстречу ему из-за шатра шагнула темная фигура с саблей в руке. Отблеск далеких костров упал на лицо стража, и Бутурлин узнал в нем незадачливого драчуна, с коим бился на кулаках минувшим утром.

При виде его рожа степняка перекосилась в злобной гримасе, а сабля взметнулась над головой. Прежде чем он успел нанести удар или позвать своих на помощь, Дмитрий метнул в него нож.

Какое-то мгновение нукер держался на ногах, изумленно глядя на рукоять засевшего в своей груди клинка. Затем ноги его подкосились, и он рухнул лицом вниз. Из спины татарина торчали две длинные стрелы.

— Ну, и кто, брат, попал в него первым? — донесся до московита из мрака знакомый голос Газды.

— Сдается, твой приятель опередил нас обоих… — откликнулась тьма ворчливым шепотом Щербы, — Глянь, он уложил басурмана ножом!

Выйдя из темноты, казак перевернул мертвого нукера на спину, чтобы увидеть всаженный в него боярином клинок.

— Ну, слава Богу, ты жив! — обнял Дмитрия побратим. — Ты представить себе не можешь, сколько я всего пережил, пока ты был в плену у сих татей!

— Как вы здесь очутились? — с трудом вымолвил потрясенный Бутурлин. — Вы же сказали, что я свой путь пройду в одиночку…

— Большую часть пути! — поправил его с хитрой улыбкой Щерба. — Теперь пришла наша очередь торить свою дорогу! Мы помыслили, что бронебойные стрелы могут нам самим пригодиться!

— Так ведь, брат? — подмигнул он Газде.

Тот многозначительно кивнул головой.

— Остальное узнаешь, когда все завершится. А теперь мы займемся тем, зачем пришли сюда, — истреблением басурман!

— Погоди, Щерба, — взял казака за локоть Бутурлин, — двоим из них нужно сохранить жизнь. Валибей и Надира не должны погибнуть…

— С чего это им вдруг такая честь? — хмуро воззрился на Дмитрия казачий атаман. — Ты ведь сам сказывал, что послан князем пресечь их набеги?

— Они спасли мне жизнь, хотя могли бы сего и не делать, — ответил боярин, — без их помощи я бы не выбрался из ямы.

За добро не платят злом! Главное для меня — изловить тевтонца. В нем корень наших бед!

— Как знаешь! — усмехнулся Щерба. — Тогда стой у шатра Валибея и смотри, чтобы никто из нас не отправил твоего спасителя на встречу с его Пророком!

— За дело, братцы!!!

Дмитрию никогда раньше не приходилось видеть, как казаки захватывают вражий стан. Теперь он сам убедился, что в рассказах о стремительных набегах запорожцев нет вымысла.

В считанные мгновения татарское стойбище запылало. Похоже, собратья Газды подожгли его сразу со всех сторон. Обезумевшие от ужаса нукеры выбегали из охваченных пламенем шатров, тут же попадая под удары казачьих сабель.

Но и степняки были не робкого десятка. Те из них, кто успел дотянуться до оружия, вступили с Вольными Людьми в свою последнюю битву.

Повсюду звенели клинки, слышались предсмертные стоны, лилась кровь. Поймав на лету саблю, брошенную Газдой, Бутурлин устремился к шатру Валибея. Он боялся опоздать.

Одного из попавшихся на пути ордынцев Дмитрий рубанул сплеча, другого пронзил клинком, увернувшись от встречного удара.

Добежав до пристанища татарского вождя, боярин оборвал полог, закрывавший вход в шатер. Внутри было темно, но Дмитрий, чьи глаза привыкли к темноте, сразу же нашел Валибея.

Хан сидел на устланном тюфяком возвышении недвижимо, словно идол. Когда вслед за московитом, в шатер ворвался с факелом Газда, красноватый свет озарил лицо татарина, и Дмитрий замер от изумления.

Его бы не смутила гримаса ярости или боли на лице Валибея, но он никак не ждал встретить на нем улыбку. Холодная, как дыхание смерти, она завораживала московита, лишая его дара речи. На миг боярину почудилось, что он видит не человека, а мертвеца, оживленного каким-то языческим колдовством.

Но Валибей был жив, и Дмитрию предстояло в том убедиться.

— Вот мы и встретились вновь, урус! — насмешливо произнес Хан. — Каково тебе было дожидаться рассвета?

— Где Надира?! — гневно вопросил его Бутурлин. — Пока не поздно, я должен ее спасти!

— Как видишь, ее нет рядом со мной! — окинул равнодушным взглядом свои покои Валибей. — У меня было дурное предчувствие, и я отослал дочь из стана. Теперь вам ее не догнать! Я могу умереть спокойно…

— Мне не нужна ни ее, ни твоя смерть, — ответил воителю Дмитрий, — ты пощадил меня, и я отплачу тебе тем же. Можешь отправляться на все четыре стороны!

— Спасение за спасение… как благородно! — смех Валибея больше походил на стон. — А ты, боярин, не задумывался о том, смогу ли я принять жизнь из твоих рук?

Теперь, когда неверные перебили моих воинов, мне больше незачем жить. Моя борьба окончена. Надеюсь, у Надиры хватит сил заново собрать отряд и продолжить наше дело!

— Для чего тебе все это? — в последний раз попытался вразумить Хана Бутурлин. — Или ты сам не видишь, что в войне, кою вы ведете, гибнут не одни московиты. Что она истребляет и ваше племя!

Скажи, разве мало татар полегло в прошлых битвах, разве мало их гибнет ныне? Ты рек, если бы не вражда народов, меж нами могла выйти увлекательная беседа. Так, может, стоит покончить с враждой и постараться найти путь к миру?

— Путь к миру… — как эхо, повторил его слова Валибей. — Едва ли сие возможно. Погляди на меня, урус, вспомни моих сыновей, убитых твоими соплеменниками!

Для меня обратной дороги нет. Радуйся, боярин, что тебе выпало одолеть самого Владыку Степи! Я же утешусь тем, что проиграл философу, а не мяснику. Прощай!

Только сейчас Дмитрий заметил, куда смотрит татарский вождь. Взгляд Валибея был прикован к мечу на подставке, обращенному вверх острием.

От клинка его отделяло не менее двух шагов, и боярину подумалось, что Хан не дотянется до него без посторонней помощи. Но он недооценил Валибея…

Издав воинственный крик, татарин оттолкнулся бедрами от ложа и одним броском преодолел расстояние между ним и мечом. Дмитрий метнулся наперерез Хану в попытке уберечь его от смерти, но было поздно. Валибей пал грудью на клинок, и острие, пройдя сквозь тело, вышло наружу под лопаткой.

С замиранием сердца московит смотрел, как в глазах степняка гаснет последняя искорка жизни. Ему не раз приходилось видеть гибель друзей и врагов, но никогда еще смерть недруга не причиняла такой внутренней боли.

— Что тут у вас? — раздался за спиной боярина насмешливый голос Щербы. — Ай-ай, это кто же так обошелся с Валибеем? Или он сам, укоротил свой век?..

— Его нужно похоронить… — чужим, непослушным голосом произнес Дмитрий.

— Зачем хоронить? — не понял его Щерба. — Волки да вороны и так все сделают за нас!

— Валибей не заслужил такой смерти! — поднял на казака пылающий взгляд Бутурлин. — Он будет похоронен, как воин!

— Что ж, взял на себя заботу — исполняй! — пожал плечами Щерба. — Надеюсь, в стане найдется заступ, чтобы вырыть могилу…

— Я вот что хотел сказать, боярин, — перевел разговор в иное русло казак, — мы так и не нашли немца, о котором ты сказывал. Провалился, как сквозь землю!

Только сейчас Дмитрий вспомнил о посланнике Ордена, коего должен был обезвредить любой ценой. Потрясенный смертью Валибея, московит на время забыл о нем, и слова Щербы пронзили его сердце раскаленной иглой.

Боярин бросился вон из шатра в попытке найти живого или мертвого недруга. Но все было тщетно. Тевтонца и след простыл. Нигде на поле боя не было видно ни его тела, ни тел сопровождавших его воинов.

То ли он сам сбежал, когда началась сеча, то ли из стана его загодя увела Надира. В отчаянии Дмитрий пнул попавшийся под ноги татарский шлем.

Битва догорала. Казаки добивали немногих оставшихся в живых нукеров. Закон Степи был жесток, и не во власти боярина было отменить его. Над миром занималась новая заря.

* * *

— Что пригорюнился, боярин? — вывел Бутурлина из задумчивости нарочито радостный голос Щербы. — Скорбишь о том, что не спас Валибея, или о том, что упустил тевтонца?

— И об этом, и о том… — глухо откликнулся Дмитрий. — Тевтонец был во сто крат опаснее любой орды, а я не смог его остановить…

А что до смерти Валибея, то она легла грехом на мою душу. Я должен был уберечь его…

— Полно тебе! — отмахнулся от его слов, словно от назойливой мухи, казак. — Сей басурманин сам выбрал свою долю. Даже дивно, что ты так убиваешься по нему!

— А то, что вы скрыли от меня, что собрались к татарам в гости, не дивно? — поднял на него взор Бутурлин. — Если уж решили помогать, почему не признались в том заранее?

— Если бы ты знал, что мы где-то рядом, в тебе бы не было отчаяния обреченного, — хитро усмехнулся Щерба, — и такой матерый волк, как Валибей, запросто раскусил бы твою хитрость.

Я уже не говорю о посланнике Ордена! Вот уж кто чует опасность, что лиса! А так и Валибей принял тебя за одиночку, и тевтонца нам удалось подманить!

— Может, вы и верно все рассчитали, однако мне ваша хитрость едва не стоила жизни, — тряхнул головой боярин, — степняки могли не брать меня в полон, а зарубить на месте!

— Да, был миг, когда твоя жизнь висела на волоске! — согласился с ним казачий атаман. — Когда тебя пригрели булавой, я и сам подумал, что душа твоя отлетела к Богу…

А с Газдой что творилось! Он как увидел твое падение с коня, ринулся из засады тебя спасать. Мы его впятером насилу удержали, думали даже пристукнуть чем-нибудь, чтобы дела не погубил…

Сидевший поблизости Газда стыдливо потупил глаза в землю.

— Он с самого начала был против затеи отдать тебя в руки басурман, — продолжал Щерба, — только мы с братьями ему сказали: или примешь наше решение, или вовсе не станем помогать московиту!

Ему ничего не оставалось, как смириться. Тем паче, что у нас и впрямь продумано было, как подойти к стану, как напасть…

Местность там удобная для засады. Оврагов, буераков много, есть где укрыться…

— Зато погляди, как ладно все вышло! — встав из-за костра, он обернулся в сторону татарского стана. — Просто заглядение!

Дмитрий посмотрел туда, куда указывал казак. Зрелище было из тех, что хотя и не радуют глаз, но надолго остаются в памяти.

Все, что не понадобилось казакам в лагере, они предали огню, и теперь на месте стойбища чернела огромная плешь, над которой кое-где кружились хлопья белесого пепла.

— И все-таки Валибей не должен был умереть… — задумчиво произнес Бутурлин. — Не его смерти я хотел!

— Вышло, как вышло! — подвел итог сказанному Щерба. — Своей печалью ты Хану не поможешь. Да и что за жизнь у него была, без рук, без ног? Для таких, как он, смерть — избавление от мучений…

Радуйся, что Надира уцелела. Еще не раз встретитесь в степи. Будет с кем позвенеть саблями! — казак громко рассмеялся.

— Она наверняка мыслит, что я убил ее отца! — вздохнул московит.

— Боишься мести? — прищурился атаман.

— Боюсь, что теперь она никогда не сложит оружия и не остановится в стремлении вредить Москве.

— Значит, так тому и быть! — пожал плечами Щерба. — Что попусту горевать, боярин? Ты о хорошем думай. Хотя бы о том, что Князь отвалит тебе награду за труды!

— Если уж кого-то и награждать, так это вашу братию! — грустно усмехнулся Дмитрий. — Я же не справился со службой…

— Как знаешь! — развел руками казак. — Что до нас, мы себя и сами наградили. Добра у Валибея было немного, однако нам на первое время хватит.

А больше всего моим братьям пришлись по душе каленые стрелы. Уж их мы точно сумеем употребить с пользой…

Тебя, верно, сомнение гложет: не полетят ли они в сторону Москвы? О том не тревожься, у нас для сих стрел есть иные мишени.

Мы грядущей весной собираемся в поход на Туреччину, тогда они нам и пригодятся. Турок ныне поумнел — одет в такую броню, что не уступит крепостью ни ляшеской, ни немецкой.

А нам будет чем его встретить. Вот подивятся басурманы, узнав, что казачья стрела прошивает их доспехи, как игла — мешковину!

— Что ж, пусть вам везет! — пожелал атаману удачи Бутурлин. — Жаль, что наши пути расходятся. Мне пора возвращаться на Москву. Доложу обо всем Великому Князю. Пусть решает, карать меня или миловать!

Впервые за время общения со Щербой Дмитрий увидел в его глазах затаенную грусть. Казалось, атаман не желал расставаться с ним.

— Дивный ты все же человек! — покачал он белесым чубом. — И смелостью, и гордым нравом Господь тебя не обидел, а говоришь, как раб подневольный! Что за прок тебе в том, чтобы покорно ждать от Князя милости или наказания? Разве свобода не дороже всего на свете?

— Знаешь, Щерба, мы по-разному разумеем свободу. Для тебя она — возможность не идти никому в услужение, для меня же — право добровольно служить Отчизне!

— Отечеству и я служить не против, — усмехнулся казак, — но вот быть на побегушках у князей да воевод — ни за что не стану!

— Князья тоже служат родной земле, — ответил Бутурлин, — если бы не забота моего Владыки о безопасности рубежей московских, меня бы здесь не было…

— Боюсь, нам с тобой не понять друг друга! — покачал головой Щерба. — Что ж, боярин, если ты сам так решил, спорить не о чем! Желаю тебе добраться до Московии целым!

Простившись с ним, Дмитрий оседлал коня и двинулся в обратный путь. Теперь он шел навстречу солнцу, заливавшему степь своими жгучими лучами. Впереди была долгая дорога, не обещавшая боярину ни безопасности, ни радостных встреч.

Он успел отъехать от места, где расстался с казаками, пару верст, когда вдали, за спиной у него, послышался топот копыт. Обернувшись, Бутурлин увидел одинокого всадника, скачущего за ним со стороны казачьего стана.

Лицо Дмитрия просияло радостью, когда он узнал в верховом Газду.

— Сбежать от меня хотел?! — с гневной и одновременно радостной улыбкой крикнул, догоняя московита, казак. — В прошлый раз я оставил тебя наедине с татями, и ты едва не погиб. Я не повторю своей ошибки дважды!

— Побратимы тебя отпустили со мной? — искренне изумился боярин.

— А почему бы им меня не отпустить? — вопросом на вопрос ответил Газда. — До весны у нас не предвидится походов, так что я свободен, как ветер!

Щербе ты пришелся по сердцу, да и остальным братьям тоже. Когда я сказал, что тебе одному туго придется в степи, они меня не стали удерживать! Ты же пропадешь без меня, ведь так?

— Верно, пропаду, по-другому и быть не может! — улыбнулся в ответ Бутурлин.

Глава 15

Певучий звук волторны возвестил о начале охоты. Заслышав его, знать Унии пришпорила коней и, разлившись по равнине широкой лавой, устремилась к лесу.

Эвелина любила охоту еще меньше, чем турниры. Страсть к убийству животных была чужда княжне, и она присутствовала на ловах лишь ради Королевны.

Едва оправившись после недуга, Эльжбета пожелала принять участие в охоте на вепря, объявленной ее братом. Но девушка еще была слаба, и Эва не могла отпустить ее одну на ловы.

За принцессой и княжной следовал десяток конных слуг, призванных защищать их жизни от диких зверей и прочих опасностей, но Эве все же было неуютно.

Она не страшилась встречи с вепрем, однако не желала смотреть на то, как его убивают. Когда-то в детстве ей пришлось повидать охоту в лесных угодиях Корибутов, и страшные картины истребления лесных исполинов навсегда остались в памяти девушки.

Эльжбета тоже не была кровожадной, но любила щекотать себе нервы чувством близкой опасности. Сама она говорила, что борется так со скукой и размеренностью жизни, зажатой в тисках придворного этикета.

Эве были понятны ее переживания, но страсть подруги к риску она не разделяла. Испытавшая смертельную опасность, княжна умела ценить жизнь, и игры со смертью казались ей кощунством.

Совсем по-другому относилась к жестоким развлечениям Барбара Радзивил. Любя охоту, она выезжала в поле наравне с отцом и братом и никогда не отказывала себе в удовольствии прикончить раненого зверя.

Глядя на Эвелину издали хищным прищуром, дочь магната подумала о том, как хорошо было бы, если бы мелкая дрянь упала с коня и сломала хребет. И чтобы в сей миг рядом с ней оказался раненый, обозленный вепрь…

Ее брат тоже не сводил глаз с наследницы Корибута, но в голове у княжича зрели иные мысли. Владислав искал способ завоевать благосклонность Эвы и ждал, когда судьба предоставит ему шанс проявить пред ней свои рыцарские качества.

Но пока такой возможности не было, юный Радзивил пытался привлечь внимание княжны светскими манерами и речью.

Пришпорив коня, он догнал Королевскую дочь с Эвелиной и учтиво поклонился им в седле.

— Принцесса, позвольте мне обратиться к княжне, — соблюдая этикет, испросил он разрешения у Королевны.

— Как я могу вам запретить? — подражая матушке, вскинула подбородок Эльжбета. — Если княжна пожелает выслушать вас, говорите, княжич!

— Панна Эва, я не могу забыть день, когда ваше покровительство на турнире принесло мне победу! — лаская слух девушек бархатным голосом, произнес наследник магната. — Как бы я хотел, чтобы вы всегда вдохновляли меня на подвиги!

— Вы преувеличиваете мои заслуги, княжич, — опустила взор Эвелина, — победу в турнире вам принесла рыцарская доблесть, а не мое покровительство!

— Скромность придает вам еще больше очарования! — воскликнул, прижимая руку к сердцу, Владислав. — Но она не помешает мне служить вам как своей даме. Я храню вашу перчатку на груди, и все мои подвиги отныне посвящены Вам!

Еще раз поклонившись девицам, княжич ускакал вперед.

— Он что, выбрал тебя на турнире дамой сердца? — подняла на Эву изумленный взгляд принцесса. — Почему ты мне не сказала об этом?

— Я не придала сему значения, — зарделась от смущения княжна.

— Хороша подруга, ничего не скажешь! — с притворной строгостью, нахмурила брови Эльжбета. — А я-то думала, у тебя от меня нет секретов! Поступишь так еще раз — я с тобой поссорюсь!

— Право, я не могла помыслить, что для тебя сие столь важно! — попыталась оправдаться, в глазах подруги, Эвелина.

— Для меня важно все, связанное с тобой! — принцесса попыталась придать лицу выражение обиды, но смеющиеся глаза выдавали ее истинные чувства. — Впредь от меня — никаких тайн!

— Согласна! — с готовностью ответила княжна. — Только ты ведь знаешь, я не смогу ответить на страсть Радзивила…

— А я и не говорю, что ты должна отвечать на нее! — рассмеялась Эльжбета. — Но, согласись, забавно созерцать, как сей павлин из кожи вон лезет, чтобы понравиться тебе!

Над лесом вновь зазвучали волторны, оповещая охотников о том, что загонщики в чащобе обнаружили зверя и гонят его на открытое место, к опушке.

Заслышав трубный звук, охотники подобрали поводья и вынули из чехлов короткие охотничьи копья. Каждому из них хотелось собственной рукой добыть трофей…

* * *

…Трубя в рога и поднимая трещетками шум, егеря гнали по лесу молодого самца вепря. Таких кабанов, не достигших размеров взрослого зверя, охотники именовали подсвинками и не считали особо ценной добычей.

Лишь рослый и сильный красавец, украшенный загнутыми клыками, мог претендовать на право украсить собой пиршественный стол своего победителя.

Но у загонщиков не было выбора. Подсвинок, коего они пытались выгнать на опушку, был единственным представителем семейства вепрей, выслеженным ими за полдня бесплодных поисков в чаще.

Занятые своим делом, королевские слуги не заметили двух человек, притаившихся в густых зарослях папоротника. Одному из них на вид было не менее сорока лет, другому нельзя было дать больше тридцати.

Одетые в неприметное платье зеленого и коричневого цветов, они были едва различимы среди лесной зелени, и едва ли кому из егерей могло прийти на ум, что кроме них в лесу есть и другие охотники.

— Как мыслишь, они не навредят нам? — обратился младший из притаившихся в засаде мужчин к своему товарищу, когда загонщики скрылись из виду.

— Вряд ли, скорее, помогут… — криво усмехнулся тот в щетинистую бороду. — Когда сии олухи выгонят подсвинка на открытое место, все пойдет, как по маслу, и нам никто не помешает свершить то, для чего мы сюда пришли!..

— Мне бы твою уверенность! — опасливо огляделся по сторонам его молодой напарник. — С чего ты решил, что все пройдет гладко?

— С того, что занимаюсь своим делом добрые четверть века! — ухмыльнулся бородач. — Мне приходилось загонять вепрей еще для старого Бур-Корибута, отца Ксаверия…

Помню, как-то выследили мы с покойным батюшкой одного зверя. Настоящий исполин, таких ныне уже не встретишь. Рыло — таран стенобитный, клыки — турецкие сабли. Ятра что кистень о двух грузилах! Увидал нас да как ринется с разбега!..

— Ну, положим, рыло да клыки ты видел, пока он к вам бежал. А ятра когда успел разглядеть? — недоверчиво воззрился на рассказчика, его молодой собрат.

— Когда он, сбив меня с ног, прошел надо мной. Кабы лишь узрел! Я по глупости хотел его за задние ноги ухватить да рожей налетел на ятра. У меня аж искры из глаз посыпались, словно кто кошельком со свинцовой дробью ударил!

Напарник бородача ехидно хихикнул.

— Что зубы скалишь? — обиделся, тот. — Случись такое с тобой, тебе бы не до смеха было!

— Да я не смеюсь… — ответил его приятель, с трудом подавляя желание, расхохотаться. — Просто дивно как-то…

— Дивно, — кивнул, соглашаясь с ним, бородач, — поживешь с мое — не такие дива увидишь! Ладно, хватит язык упражнять! Ты еще не забыл, зачем мы здесь?

Молодой охотник не забыл. Вместе с бородачом они подняли настил из срезанных веток, под которым лежало связанное чудовище.

Это был самый настоящий вепрь, матерый секач со щетинистым гребнем на холке и огромными острыми клыками. Если он и уступал в размерах исполину, о котором говорил старший из охотников, то явно не намного.

Маленький красноватый глаз зверя глядел на своих пленителей мутным, неприязненным взором. Если бы не стянутые веревкой ноги, вепрь наверняка бросился бы на них и разорвал в клочья.

— А не захочет ли он отобедать нами, когда мы его развяжем? — с сомнением почесал в затылке молодой егерь. — Гляди, как смотрит!

— Зря я, что ли, вливал ему в глотку дурманящее зелье! — презрительно фыркнул бородач. — Он не сразу оклемается. Но когда встанет на ноги — берегись! Посему, развязав его, мы отойдем подальше. Так нам будет безопаснее во всех смыслах…

Я без малого месяц прикармливал зверя мясом, чтобы разжечь в нем хищный огонь. А последние сутки еще и не давал есть. Так что он с ходу растерзает всякого, кто попадется ему на пути!

— Только вот с чего ты решил, что княжна в сей миг останется одна! Королевна, шляхтичи, челядь разная — что же, они все ее покинут? Скорее, наоборот, кинутся на зверя скопом!..

Боюсь, не сносить нашему вепрю головы!

— А ты меньше бойся! Все выйдет по-задуманному. Когда нам будет нужно, княжна останется в одиночестве. Мыслишь, зря я позволил дуракам-загонщикам выследить подсвинка?

Едва он выскочит на опушку, вся вельможная знать устремится с копьями к нему. Княжна же, сказывают, не любит крови и посему отстанет от прочей шляхты. Тогда-то ей и придет конец…

Воистину, пан Ксаверий не глуп. Нужно иметь недюжинный ум, чтобы так хитро все рассчитать!

— Ну вот, сдается мне, пришло наше время, — произнес бородач, прислушиваясь к звукам охоты, — отпускаем зверя и уходим.

Разрезав путы на ногах лесного чудища, он встал с колен и неслышной походкой двинулся вглубь чащи. Его молодой помощник последовал за ним.

С минуту вепрь лежал неподвижно, затем к нему стали возвращаться силы. Встав на ноги, он чутко прислушался к окружающим его запахам.

Первым желанием зверя было догнать и растерзать своих обидчиков, столько времени державших его взаперти. Но они уже скрылись в чаще, посыпав свои следы перцем, что лишило свирепого исполина возможности отыскать их по запаху.

Зато с равнины до чуткого кабаньего нюха долетали иные ароматы, пробуждавшие в звере аппетит. Мясная прикормка, коей его потчевали недавние пленители, давала о себе знать. Запах лошадиного пота напомнил вепрю сладкий вкус конины.

Не побрезговал бы он и человеческой плотью, к коей его также приучали егеря Бур-Корибута. Ощутив нешуточный голод, зверь двинулся к опушке, где его ждала обильная добыча…

* * *

— Ну, и где сии горе-загонщики? — нетерпеливо привстал в стременах, озирая окрестности, Владислав Радзивил. — Рога трубят так, что и в преисподне слышно, а зверя все нет и нет!

— Наберись терпения, княжич, — дал ему совет подъехавший сзади Сапега, — тем паче, что тебе его не занимать. Лишь тот, кто обладает завидной смелостью и упорством, осмелится штурмовать крепость, имя коей — сердце княжны Корибут.

— Что ж, я брал немало крепостей, — холодно усмехнулся шляхтич, — с Божьей помощью возьму и эту!

— Боюсь, сия твердыня будет тебе не по зубам, — с сомнением покачал головой старик, — к тому же, ты рискуешь обратить против себя гнев Государыни…

— Ужели у Государыни нет иных дел, кроме как вмешиваться в любовные дела подданных? — насмешливо приподнял бровь княжич. — Боюсь, пан Лев, ты преувеличиваешь внимание Владычицы к моей скромной особе!

— Может быть, ты и прав… — глубоко вздохнул хранитель королевской канцелярии. — Я стар и все меряю стариковским аршином…

Но память меня не подводит. Помню, лет тридцать назад я служил послом нашего Государя при французском дворе. Францией тогда правил Король Людовик, коего знать за глаза именовала Скупым.

Однако, как бы скуп ни был сей Король, он тоже любил пышные гуляния и охоту. А еще прогулки на лодках вдоль побережья Сены — реки, на которой стоит Париж.

Как правило, они завершались благополучно, но бывали исключения. Однажды некий маркиз де Лозен, будучи нетрезв, не удержал равновесия и выпал из челна в воду. Течение Сены едва ли можно назвать быстрым, но бедняга все же не смог выплыть, захлебнулся и утонул…

Одна пожилая дама, опоздавшая из-за поломки кареты к месту гуляний, прибыла на берег в то самое время, когда королевские слуги в лодках с помощью багров пытались отыскать тело маркиза.

— Граф, не подскажете, что делают на реке сии люди? — обратилась она с вопросом к одному из нобилей, наблюдавших с берега за поисками трупа.

— Видите ли, сударыня, — ответствовал тот, — маркиз Де Лозен вывалился из лодки, и вот уже полдня его не могут найти!

— Маркиз — просто душка! — всплеснула руками дама. — Такой выдумщик, такой затейник!..

По лицу Радзивила пронеслась легкая улыбка.

— И к чему ты, пан Лев, припомнил сию историю? — осведомился он у Канцлера.

— Да так, просто пришло на ум… — пожал плечами старик. — Ты, княжич, как я погляжу, тоже великий затейник. Посему гляди не утони в монаршей немилости!

— Что ж, пан Лев, ты поведал мне историю одного вельможи, а я расскажу тебе о другом. Служил при дворе испанского Короля Альфонса некий граф по имени Гонсало Сальвадорес.

Он из кожи вон лез, чтобы Владыка его заметил. Еще когда тот был принцем, сей доблестный рыцарь распахивал перед ним двери и придерживал стремя, помогая наследнику престола садиться на коня.

Но в день коронации Альфонса он превзошел самого себя. Едва новоиспеченный монарх вышел из собора, Гонсало пал перед ним на колени и облобызал пыльные королевские сапоги. Однако сего ему показалось мало.

— А ручку, Государь, можно поцеловать? — вопросил он Короля.

— Можно, граф, — со смехом ответил Альфонс, — только сперва вымойте губы!

— Забавная история, — кивнул седой головой Сапега, — но какое отношение она имеет ко мне?

— Иные вельможи, излишне стараясь угодить монархам, выставляют себя на посмешище, — скривил губы княжич. — Не переусердствуй, пан Лев, с выражением преданности Королеве.

Мне бы не хотелось, чтобы над таким почтенным мужем, как ты, смеялся весь двор!

— Благодарю за заботу, княжич, — улыбнулся ему старик. — Что ж, я не стану больше вмешиваться в твои дела. Поглядим, как далеко заведет тебя гордыня!

Учтиво кивнув молодому нобилю, он повернул коня и двинулся в ту сторону, где ожидали появления вепря Королевич и его свита.

— Старый болван решил, что он здесь умнее всех! — процедил сквозь зубы вслед ему Радзивил. — Если мне суждено будет надеть корону, он станет первым, кого я вышвырну из Кра!..

Рев труб и радостные крики охотников прервали его на полуслове. Из леса показался долгожданный вепрь.

* * *

Спасающийся от загонщиков подсвинок выбежал на открытое пространство, не ведая о том, что здесь его поджидает смерть.

С той минуты, как он очутился на залитом солнцем лугу, к нему были прикованы взгляды всей собравшейся здесь знати.

Осознав свою ошибку, зверь вновь повернул к лесу, но оттуда уже вышли загонщики, оглашая шумом трещоток окрестности.

Кабанчик заметался по лугу в поисках спасения, но было поздно. С воплями и гиканьем к нему со всех сторон устремились охотники.

— Не упускай его, держи, держи! — выкрикнула в азарте Королевна и, дав плети коню, понеслась за добычей. Ее свита, опекавшая обеих девушек, поспешила вслед за своей патронессой, оставив Эву одну на опустевшей равнине.

Именно в этот миг из леса показался прикормленный мясом вепрь-исполин. Зелье, коим его поили люди Бур-Корибута, все еще действовало, усыпляя в звере осторожность и пробуждая в нем злобу.

Ныне свирепый лесной питомец не испытывал иных желаний, кроме как насытиться плотью одинокого человеческого существа. Посему, хрипло взревев, он помчался к облюбованной им жертве.

Эва на миг замерла в ужасе, видя приближающегося к ней монстра. От смерти ее спасла серебристо-серая кобылка, подаренная княжне королевской четой.

Испуганно заржав, она бросилась прочь, унося на себе наездницу. Одурманенный зельем вепрь не отставал ни на шаг, норовя вцепиться зубами в ноги лошади.

Королевич и прочие нобили, погнавшиеся за подсвинком, обернулись в седлах, заслышав глухой кабаний рев. Увиденное ими казалось страшным сном. По цветущему лугу вслед за княжной Корибут неслось чудовище, словно вырвавшееся из ада.

При виде зверя, преследующего ее подругу, Эльжбета в страхе закричала, и крик ее вырвал мужчин из оцепенения. Забыв о подсвинке, охотники повернули коней и поскакали на выручку Эвелине.

Опережая прочую шляхту, вперед вырвались четверо наездников: Королевич, Владислав Радзивил, юный Ольгерд и, как это ни дивно, Барбара. Но если мужчины желали спасти Эву от кабаньих клыков, то дочь магната думала совсем об ином.

Она страстно молила Бога послать сопернице смерть и, увидев вепря, догоняющего княжну, решила, что небо откликнулось на ее молитвы.

Но принц и его свита могли все испортить своим неуместным вмешательством. Времени на раздумья у Барбары не оставалось. Все, что она могла, — это опередить мужчин и свести на нет их усилия.

Проклиная всех и вся, она погнала коня навстречу Эвелине. В руке дочь магната держала охотничье копье, но лишь для того, чтобы все думали, будто она хочет сразить им зверя.

Лошадка Эвы испуганно шарахнулась при виде бешено несущегося ей наперерез жеребца Барбары и, встав на дыбы, сбросила всадницу наземь.

К счастью, княжна не сломала костей при падении, но, едва встав на ноги, она увидела перед собой клыки и налитые кровью глаза вепря. С ходу проскочив мимо чудища, конь Барбары унес ее на безопасное расстояние, откуда она собиралась наблюдать за смертью соперницы.

Казалось, уже ничто не могло спасти Эвелину от разъяренного зверя, но юный Ольгерд свершил невозможное, метнув в него сулицу. Вепрь отпрянул в сторону и, хотя копье шляхтича лишь оцарапало его бок, на миг забыл о добыче.

Времени доставать из чехла запасную сулицу у рыцаря не оставалось. Обнажив кинжал, Ольгерд прямо с коня бросился на спину вепря.

Человек и зверь закружились в чудовищном танце смерти.

Отчаянно ревя, кабаний исполин пытался сбросить своего нежданного наездника и растерзать его клыками, Ольгерд же наносил ему удар за ударом, пытаясь достать клинком до сердца зверя.

Но вепрь оказался слишком велик, чтобы его можно было поразить насмерть кинжалом. Остальные шляхтичи беспомощно наблюдали за их борьбой. Каждый из них желал лично убить хищную тварь, но страх попасть копьем в Ольгерда останавливал охотников, не давая пустить в ход оружие.

Затем случилось то, что должно было случиться. Высоко подпрыгнув, вепрь сбросил с себя молодого рыцаря и в ярости принялся терзать его клыками.

Однако расправиться с храбрецом он не успел. Дав шпоры коню, княжич Радзивил вырвался вперед и, привстав в стременах, нанес зверю смертельный удар копьем.

В последний раз окрестности огласились утробным ревом лесного монстра. Копье нобиля пронзило сердце зверя, и он испустил дух, рухнув на жертву всей своей чудовищной массой.

Спешившись, знать обступила поверженного исполина. Многим из шляхтичей впервые приходилось видеть вепря таких размеров.

— Отличный удар, княжич! — поздравил Владислава с трофеем Королевич Казимир. — Ты и здесь обошел меня, но я горд проиграть достойному сопернику!

Едва отойдя от пережитого ужаса, Эвелина бросилась к своему спасителю. Ольгерд лежал недвижимо, придавленный тушей огромного зверя. Он был ранен, но жив. Кожаная куртка-колет, подбитая ватой, спасла шляхтича от верной смерти, и хотя клыки чудовища достали до его груди, раны оказались неглубокими.

И все же они обильно кровоточили. Эва знала, что если Ольгерда не перевязать, он истечет кровью.

— Помогите кто-нибудь! — закричала она. — Несите бинты, носилки! Он жив!

Нобили, сгрудившиеся вокруг них, поспешили извлечь юношу из-под останков лесного монстра. Придворный лекарь достал из поясной сумки бинты, и пока слуги связывали из охотничьих копий подобие носилок, наложил на грудь шляхтича повязку.

Застонав, Ольгерд открыл глаза. Обведя глазами собравшихся вокруг, он остановил взор на Эвелине.

— Вы не пострадали, княжна? — произнес он со слабой улыбкой. — Хвала Пречистой Деве! Большего мне и не нужно!

Юноша побледнел и вновь прикрыл глаза веками. От переполняющих ее чувств Эвелина разрыдалась. Сзади на нее упала тень. Это подъехала Барбара Радзивил.

— Браво, Эва, ты превзошла себя саму! — произнесла она язвительным тоном, желая окончательно добить соперницу. — Столько крови, и все из-за тебя!

— На твоем месте, княжна, я бы помолчал! — сурово нахмурился Сапега. — Я видел все и, клянусь святыми угодниками, ты ответишь за свершенное тобой зло!

Барбара хотела возразить царедворцу, но тут к месту событий подъехала Эльжбета. При виде вепря, преследующего Эву, Королевна потеряла сознание, и слуги лишь сейчас смогли привести ее в чувство.

Она была бледна и дрожала не меньше своей подруги, пережившей страшное потрясение. Спешившись с помощью грума, принцесса подошла к княжне и, обняв ее, разрыдалась.

— Никогда, никогда больше я не оставлю тебя одну! — со слезами на глазах произнесла она. — Если бы ты погибла, я бы не перенесла сего!

— Поблагодарите пана Ольгерда, моя Королевна, — с почтительным поклоном произнес Сапега, — если бы не он…

— А как насчет меня, пан Лев? — прервал его Владислав Радзивил. — Разве не мой удар копьем спас жизни шляхтичу и княжне?

— Твое деяние, княжич, достойно высших похвал, — поклонился ему в седле старик, — и, я надеюсь, ты будешь за него достойно вознагражден!

— Это так, пан Лев! — с улыбкой воскликнул Королевич. — Сегодняшний пир, княжич, мы посвящаем тебе!

— Эй, вы! — обернулся он к слугам. — Сопроводите сего зверя в замок, на кухню! Нынче же к ужину он должен украсить королевский стол!

— Жаль, что Ольгерд не сможет пировать с нами, мой принц! — вздохнул старый канцлер.

— Ничего, мы оставим ему самый лакомый кусок! — подмигнул своему советнику Казимир. — Я приглашаю всех вельможных панов на пир в честь чудесного спасения княжны Корибут!

Эвелина горько всхлипнула, Барбара Радзивил побледнела от злости. Солнце клонилось к закату, и шляхта покидала охотничьи угодья, чтобы отдохнуть от дневных трудов и предаться новым забавам.

Кто-то делился с друзьями впечатлениями, кто-то на ходу слагал оды победителю лесного монстра. Вслед за конной процессией слуги несли на носилках раненого Ольгерда.

Свита Казимира победно трубила в рога. Охота удалась на славу.

Глава 16

— А ты оказался прав! — потрепал Харальда по плечу его куратор. — После того, как ты убил того наглеца, в лагере стало тише!

— Люди, коих ты свез на сей остров, признают лишь силу, — равнодушно ответил датчанин, — едва ли они полюбят меня за то что я сделал, но уважать станут точно…

Тебе трудно меня понять. Ты — рыцарь и с юных лет привык к подчинению слуг и крепостных. Мое же окружение с детства вынуждало меня отстаивать свое право на жизнь сперва кулаками, а позднее — мечом!

— На мой счет ты ошибаешься, — улыбнулся Ральф, — я не родился нобилем. Мой отец был купцом, хотя и весьма влиятельным в королевстве. Посему мне стоило немалых трудов заслужить рыцарскую цепь и шпоры.

Но в чем-то мы с тобой схожи. Мне также приходилось отстаивать свою честь перед отпрысками рыцарских фамилий, доказывать, что я не только не уступаю им в умении действовать мечом и копьем, но превосхожу в сем деле многих из них…

Но главное мое преимущество над выходцами из знати заключалось в гибкости ума, коей большинство из них лишено. Именно купеческая смекалка позволила мне достичь своей нынешней должности при Стокгольмском Дворе и двигаться дальше, ввысь…

Ты, Харальд, тоже не обделен умом, так почему бы тебе не выбрать путь чести, поступив на службу Шведской Короне?

— Стать, как ты, нобилем? — недоверчиво усмехнулся Харальд. — Меня не привлекают громкие титулы. Я бы им предпочел сытую жизнь содержателя гостиницы или корчмы.

— Ты не стремишься к почестям и славе? — удивился швед. — На мой взгляд, это неразумно! Впрочем, я тебе не судья. Каждый из нас выбирает стезю по сердцу.

Однако твои мечты стать зажиточным горожанином в полной мере осуществятся, если ты будешь верой и правдой служить нашему делу!

— Знаешь, господин Ральф, то же самое мне не раз обещал и фон Велль! — недоверчиво прищурился Харальд.

— Как знать, может, я и есть тот человек, коему суждено осуществить его обещания! — широко улыбнулся куратор. — Доверься мне, как когда-то доверился Командору. Тем паче, что у тебя нет иного выхода!

* * *

Иного выхода, у Датчанина и впрямь не было, как и в те годы, когда он служил под началом фон Велля. После удачного морского похода тевтонец дал Харальду время передохнуть, но сие отнюдь не значило, что его отпустили с миром. И в этом датчанину не раз еще предстояло убедиться…

Не прошло и недели, как подручные тевтонца нашли Харальда. Гмуры встретили его как-то по пути домой и отвели в то странное, похожее на склеп здание, где произошла их первая беседа с Командором.

Вечер был хмурый и ветреный, с неба сеялся мелкий снежок. Несмотря на то, что двери бывшего винного погреба были заперты, а окна затворены ставнями, в помещении гуляли сквозняки.

Фон Велль велел Гмурам принести огня. Молчаливые гоблины притащили откуда-то жаровню с пылающими углями, и на сводчатых стенах заплясали тени. Как и при первой встрече с тевтонцем, в глубине помещения их ожидал стол, уставленный яствами и вином.

Сказать по правде, Харальд, более привычный к дешевой, крепкой браге, не видел прелести в ароматных южных винах, но ему не хотелось выглядеть перед куратором неотесанным мужиком.

Сев за стол, он отхлебнул глоток пряной жидкости из глиняного стакана.

— Ну, вот и настал твой час! — с мрачной торжественностью произнес, глядя на него, крестоносец. — Пришло время больших дел, Харальд!

— Я должен кого-то убить? — хмуро вопросил его датчанин.

— Тебе известен Никель Бродериксен, глава Стокгольмской Торговой Палаты? — задал ему встречный вопрос фон Велль.

Харальд молча кивнул. Ему был знаком тучный, седобородый старец с гордым орлиным профилем и золотой цепью на шее.

Раз в месяц он подъезжал в конных носилках ко дворцу Шведских Королей, мрачной громадой высившемуся над центром Стокгольма, сходил на землю и неторопливой поступью направлялся ко входу в королевскую резиденцию.

Прежде чем Никель успевал скрыться в проеме огромных ворот, стражники с алебардами отдавали ему честь, как какому-нибудь высокопоставленному сановнику, хотя он был всего лишь богатым купцом.

Харальд ведал о причине столь почтительного отношения к старцу. Правивший тогда Швецией Король Эрик, по примеру многих европейских монархов, приближал ко двору людей, не входящих в благородную касту, но способных добывать для державы столь необходимые деньги. И седобородый Никель принадлежал к их числу.

Конечно, наследственной знати претило общение с низкорожденными богатеями, но они вынужденно терпели их присутствие во дворце, поскольку и сами не раз обращались за ссудами к торговому сословию.

Но старый Бродериксен был окружен при дворе таким почетом, что это раздражало не только коронных нобилей, но и его собратьев — купцов. Наделенный талантом извлекать деньги, что называется, из воздуха, он быстро занял должность главы Торговой палаты при дворце и место личного советника Короля по делам финансов.

Именно он надоумил Эрика вложить средства в создание новой армии, которая грабежами на завоеванных славянских землях, многократно окупила бы расходы Шведской Короны.

Однако прижимистый старец вовсе не хотел финансировать другую силу, так настойчиво предлагавшую Швеции свои военные услуги.

К Тевтонскому Ордену он относился так, как отнесся бы преуспевающий купец к прощелыге, выпрашивающему у него деньги на сомнительное предприятие.

Никель считал, что Братство набивается Швеции в союзники лишь для того, чтобы ее руками добыть себе часть завоеванных польских земель.

Какие бы личные выгоды от дружбы с Пруссией ни сулили ему посланцы Ордена, старик оставался непреклонен. Он был слишком богат, чтобы его можно было купить, и слишком предан возвеличившему его Королю, чтобы давать ему дурные советы.

Напротив, во всех беседах он убеждал монарха не доверять заверениям Ордена в его преданности и не снабжать деньгами столь ненадежного союзника.

Командор фон Велль не раз пытался склонить Бродриксена на сторону Тевтонского Братства, но, убедившись в тщетности своих усилий, решил, что неуступчивого старца легче убить, чем обратить в друга.

Харальду было мало что известно о противоречиях между королевским советником и фон Веллем. Но он также разумел, что без веских причин тевтонец не решился бы на убийство столь влиятельной особы.

— Ну, что скажешь? — вновь вопросил Харальда, Командор, — надеюсь, у тебя хватит сноровки, убрать сие препятствие, с дороги священного Тевтонского Ордена!

— Похоже, старик крепко наступил на хвост вашему Братству, раз вы решились убить его… — покачал головой датчанин.

— Сие не твоего ума дело! — резко оборвал его фон Велль. — От тебя требуется отправить Никеля к праотцам, и ты убьешь старого скрягу, хочется тебе того или нет!

— И каким способом я должен это сделать? — полюбопытствовал Харальд.

— Любым, коий тебе доступен! — развел руками тевтонец. — У меня есть замысел, как подобраться к Бродриксену, но если у тебя имеются собственные соображения на сей счет — не стесняйся, выкладывай. Я с готовностью выслушаю всякую здравую мысль!

Большая серая крыса, доселе таившаяся в темноте, решила наконец пересечь пространство, отделявшее ее от двери. На свою беду, она попалась на глаза посланцу Ордена.

Фон Велль, не испытывавший симпатии к грызунам, щелкнул пальцами, и две живые статуи, молча стоящие у дверей, ожили.

Крыса не успела преодолеть и половины пути, отделявшего ее от спасительной щели под дверью, когда один из Гмуров вытряхнул из рукава длинный гвоздь и метким броском прибил ее к полу.

Обреченная бестия хаотически задергала лапками в попытке обрести свободу, но в тот же миг гвоздь, брошенный вторым Гмуром, погасил в ней искру жизни.

— Ловко! — причмокнул языком Харальд, искренне удивленный быстротой и меткостью безмолвных троллей. — Ну и скажи, зачем я тебе понадобился, когда у Ордена есть столь проворные слуги?

— Гмуры — коренные жители Стокгольма, они здесь хорошо известны, и их легко опознать, — ответил тевтонец. — Другое дело — ты, приблуда без рода-племени. Даже если свидетели убийства запомнят твое лицо, тебе будет проще затеряться среди прочих бродяг, наводнивших Стокгольм.

К тому же, в моем вертепе каждому из вас отведена своя роль. Тебе предстоит убить старика, Гмурам — прикрывать твой отход.

— Хочешь сказать, что, когда я расправлюсь с Никелем и стану вам больше не нужен, твои молодцы прикончат меня, как эту несчастную крысу?

— Ну, почему же! — поморщился Командор. — Судя по той истории с подмастерьями, ты — большой мастер своего дела, а я такими людьми не разбрасываюсь. Да и старый Никель — не единственный враг Ордена в Швеции, так что у меня на твой счет далеко идущие планы!

— Ну да, еще скажи, что ты и на Готланд прибыл тоже ради меня! — недоверчиво усмехнулся Харальд.

— Сего говорить я не стану, — тевтонец бросил на пол обглоданную баранью кость и отхлебнул из кубка вина, — на Готланд меня привело иное дело. Я должен был забрать оттуда вашего вожака — Клауса Штертебеккера.

Из всех жителей острова он единственный не подлежал умерщвлению как ценная для дела Ордена личность. Ливонцам и ганзейским наемникам было приказано взять его в плен невредимым, мне же — тайно вывезти в Ливонию…

— Чтобы он под чужим именем топил корабли неугодных Ордену держав! — закончил за него Харальд.

— Ты весьма догадлив! — улыбнулся фон Велль, отставляя пустой кубок. — Однако Штертебеккер не оправдал доверия, оказанного ему Капитулом.

Пиратская честь оказалась для него превыше чести, оказанной Главами Ордена. Пришлось отдать его Ганзе. Честно говоря, я не ожидал, что он будет так упорствовать!..

О смерти Штертебеккера, казненного в своем родном Кельне, ходили легенды. Больше всего будоражил людские умы слух о том, что он добился от кельнского Магистрата права пройти обезглавленным перед строем своих плененных на Готланде товарищей.

Тем, мимо кого успело бы прошествовать его тело, вождь Готланда просил сохранить жизнь. Удивленные столь странной просьбой, судьи не смогли отказать в последней милости славному пирату.

И тут случилось чудо: лишенный головы Клаус сумел сделать не меньше десяти шагов, чем спас жизнь многим своим побратимам.

Легенды расходились лишь в количестве спасенных. То их было семеро, то — целых десять. Кто-то настаивал на праведной дюжине, кто-то — на чертовой. Среди рассказчиков не было ни одного, кто присутствовал бы на казни пиратского вожака.

— Скажи, — сглотнул слюну Харальд, — скольких человек спас Клаус?

— Пройдя десять шагов без головы? — уточнил тевтонец. — Ни одного! Это все пустые слухи, распускаемые темным мужичьем. Бегать без головы способна лишь курица, да и та больше катается по земле!

Впрочем, если Штертебеккеру помогал дьявол, желающий уверить народ в своем могуществе, он мог заставить пройти мертвеца перед строем разбойников.

Только на кельнских бюргеров подобные чудеса не действуют. Они бы просто не заметили проход тела, и казнили всю захваченную на Готланде шайку. По-иному быть не могло.

Их бы обезглавили, даже если бы труп Штертебеккера дошел до Стокгольма!

— Выходит, у пирата больше чести, чем у глав кельнского Магистрата! — криво усмехнулся Харальд.

— Возможно, если слово «честь» вообще употребимо в отношении к пирату, — неохотно согласился тевтонец. — Для меня сие понятие неотделимо от высокой цели, коей я служу. А какая высокая цель может быть у разбойника?

Вот ты, к примеру, Харальд Магнуссен, какой цели ты служишь?

— В настоящее время я служу твоим интересам, хотя и не испытываю от такой службы радости, — угрюмо ответил датчанин. — Разве тебе сего мало?

— Мне бы хотелось большего, — сложил «домиком» длинные пальцы тевтонец, — любое дело идет лучше, когда человек вкладывает в него душу. Вот если бы ты проникся духом борьбы за очищение земли от славянского варварства, грозящего миру…

— Проси, чего хочешь, но только не этого! — прервал его, тряхнув головой, Харальд. — Раз уж так вышло, что ты взял меня за горло, я буду тебе служить! Но лишь телом, душу оставь в покое!

Моя жена была славянкой, дети — наполовину славяне, за всю свою жизнь я не видел от славян ничего дурного. Россказни о том, что они кому-то угрожают, исходят от сил, желающих завладеть их собственной землей.

Дескать, мы истребляем славян, чтобы не дать им истребить нас, сжигаем их дома и нивы, дабы они не сожгли наши собственные!

Но разве славяне развязали ливонскую войну, что полыхает по сей день? Ваше крестоносное воинство вторглось в чужую страну, чтобы надеть ярмо на шеи местных племен. А поскольку они отказались встать на колени, вы предали их землю огню и мечу!

— Не забывай, что мы им несли свет Христовой Веры, а они упорствовали в язычестве!..

— Полно, рыцарь! Моя жена и ее отец, были окрещены, как и вся их деревня, в католичество, они почитали Христа истинным Богом, верили в христианские таинства, как добрые христиане, молились Спасителю и Богородице.

Но это не спасло их деревню от разорения, а добрую половину жителей — от смерти. Так что можешь просвещать о славянской угрозе кого угодно, но только не меня!

Ни один мускул не дрогнул на холеном лице тевтонца, слушающего эту гневную отповедь. Датчанину хотелось видеть в глазах Командора отблеск ярости, пылавшей в его собственном взоре, но они оставались непроницаемо холодными, как осколки льда.

— Что ж, — безразличным тоном произнес фон Велль, когда Харальд умолк, — ты был со мной откровенен, и я отплачу тебе тем же. Ты был прав, опасаясь за свою жизнь.

Я и впрямь велел Гмурам тебя убить, но лишь в том случае, если ты попытаешься обмануть меня и сбежать из Стокгольма.

— А если меня схватит стража? — не удержался от вопроса, Харальд.

— И в этом случае тоже, — холодно улыбнулся тевтонец, — посему будь осторожен. Помни, тебя ждут, дома!

Глава 16

— Что скажешь, Петр, как тебе Москва? — обратился к своему спутнику с вопросом Бутурлин.

— Город как город, только народ в нем дивный… — пожал плечами Газда. — И как вам, московитам, не мешают бороды? Зимой, в стужу, в бороде, может, и тепло, но в летний зной…

Ладно, у тебя она хоть невелика. А как быть тем, у кого бородища до груди, до живота? Ведь несподручно же!

— А разве твои побратимы не отпускают усы до груди? — улыбнулся Дмитрий.

— Так то усы! — важно подбоченился в седле казак. — Ужели не видишь разницы?

— Как не увидеть! Помнишь, Щерба меня спрашивал, есть ли что общее меж нашими народами?

Задай он мне нынче такой вопрос, я бы ответил: и казаки, и московиты дают вольно расти волосам на лице. Только вы не остригаете усов, а мы — всей бороды.

Похоже, когда-то наши народы были одним целым, но потом их пути разошлись. А схожий обычай, сохранился у обоих племен, хотя со временем обрел различия.

Те из нас, что остались жить среди северных лесов, сохранили бороды, те же, что ушли на юг, в степи, оставили на лице лишь усы. Оно и понятно — воду в тех краях найти нелегко, да и баню с собой в поход не потащишь.

А плоть нужно содержать в чистоте и вшам нельзя давать спуску. Когда волос на голове немного, кровососам негде прятаться. Посему вы стали избавляться от лишних косм.

Одного не разумею: зачем казакам понадобилась прядь на макушке. Не проще ли брить голову целиком, как делают татары?

— Да я сам толком не знаю… — смутился Газда. — Сколько помню себя, все мои предки, соседи, родня отпускали чупер. Для казака он — знак чести, носить его могут лишь Вольные Люди…

— Но какой в нем прок? — продолжал допытываться боярин.

— Старики сказывают, что в давние времена у нас был такой обычай, — решился наконец поведать заветную тайну другу казак. — Если воин погибал в бою, а оказии вынести все тело из битвы не было, семье усопшего возвращали его голову, дабы она могла с ней проститься и схоронить хотя бы часть родной плоти.

А как нести голову, когда на ней нет волос? В руках не удержать, к седлу не приторочить. Вот и придумали оставлять посреди макушки длинную прядь.

Вшей в походе из нее вычесывать нетрудно, а ежели казака убьют, то сподручнее будет доставить голову его родне…

— И вы обезглавливали мертвых собратьев?! — изумился словам друга боярин. — Я ждал всякого, Петр, но только не сего!..

— Чего ты на меня напустился? — обиженно фыркнул Газда. — Ни я, ни прочие казаки такого ныне не творят. Говорю же, в старину это было, еще до прихода к нам Христовой Веры!

— Прости… — смущенно потупил взор Дмитрий. — Не стоило тебя спрашивать!..

— Да что уж там! — махнул рукой казак. — Ты спросил, я ответил. Не повод для ссоры!

— Все равно прости! Поверь, я не хотел тебя оскорбить…

— Ты о другом лучше думай, брат. Тебе предстоит толковать с Князем. Поразмысли наперед, что и как ему скажешь, чтобы не прогневить Владыку!

Газда был прав. Долгий и опасный путь на Москву у побратимов остался позади, но Дмитрию еще предстояло объясниться со своим Властелином.

Трудно было предвидеть, отпустит ли он стольника с миром, выслушав его рассказ, или же ввергнет неудачливого боярина в опалу…

…Дмитрий погрузился в раздумья, и остаток пути до княжьих палат друзья преодолели в молчании. Для боярина на Москве все казалось привычным, но Газде, впервые попавшему, в столицу Великого Княжества, одежда москвичей, их бороды и деревянные дома были в диковину, и он с любопытством поглядывал по сторонам.

Казак ехал без шапки, и к нему со всех сторон тоже были прикованы удивленные взоры горожан. Смуглый усач с ятаганом за кушаком и чупером на бритой голове казался жителям Москвы выходцем из иного мира.

Мальчишки, сидящие на заборах, показывали на Газду пальцами. Встречные прохожие опасливо косились на него, а одна старушка, возвращавшаяся с богомолья, при виде казака даже осенила себя крестным знамением.

Газда лишь снисходительно улыбнулся в ответ. В далеком северном городе он и впрямь был чужим, и такое отношение москвичей его не удивляло.

Но при въезде на княжий двор казак встретился с человеком, коего ему хотелось видеть меньше всего. Едва они с Бутурлиным миновали ворота городища, на каменном крыльце палат появился боярин Воротынский.

— Митька, ты? — изумленно вопросил он, завидев Бутурлина. — Вот уж не чаял свидеться! Мы с Великим Князем тебя уже оплакали. Владыка послал по следам твоей дружины еще одну рать, но она нашла в степи лишь кости бедняков, что выступили с тобой…

Твои же останки найти не удалось, вот мы и решили, что нехристи взяли тебя в полон, чтобы замучить! Из рук Валибея никто не уходил живьем, посему Великий Князь заказал по тебе поминальный молебен…

— Я и впрямь едва не предстал перед Господом, — ответил боярину Дмитрий, — если бы не помощь Газды и его собратьев, мы бы с тобой нынче не толковали.

Лишь сейчас Воротынский обратил внимание на спутника Бутурлина, и его глаза широко раскрылись от изумления.

— И как вы только нашли в степи друг друга? — с трудом произнес он. — Разве такое возможно?

— Степь не столь широка, как видится из Москвы, — усмехнулся Газда, — человека в ней найти проще, чем ты можешь помыслить, боярин…

— Что ж, Митя, — глаза Воротынского холодно сверкнули, — нынче же пошлю слуг доложить Владыке о возвращении его стольника на Москву. Поглядим, как порадуется твоим успехам Великий Князь!

Дмитрий хотел ему что-то ответить, но его взор упал на молодого человека в польском платье, появившегося из ворот конюшни. Лицо боярина просияло улыбкой, когда в юноше он узнал Флориана.

Их взгляды встретились, и в глазах шляхтича ожили чувства, вызванные памятью минувших дней: ревность, гнев, боль утраты любимой…

Но спустя миг призраки былого отступили, и лицо Флориана озарилось искренней радостью встречи.

— Дмитрий? Не верю своим глазам! — изумленно прошептал он, подойдя к боярину. — Вот чудо из чудес! Здесь, на Москве, все твердят, что ты пал в битве со степняками, а ты, хвала Пречистой Деве, жив!

Сам знаешь, Эва не перенесла бы твоей кончины, да и мне стало несладко от такой вести. Ведь боль княжны — и моя боль тоже…

— Хвала Господу, я уцелел, хотя спасение обошлось мне недешево… — вздохнул Бутурлин, вспомнив татарский плен. — Но что нам толковать о том?

Скажи лучше, как княжна? Душа по ней стосковалась…

— А как моя душа стосковалась! — грустно улыбнулся шляхтич. — Я ведь тоже не виделся с ней без малого полгода.

Последний раз я навещал Эву по весне, и то мне пришлось говорить с ней в присутствии Королевы…

Боюсь, если бы в Краков явился ты, тебя бы к ней вовсе не допустили. Похоже, Государыня хочет просватать княжну за какого-нибудь отпрыска королевской фамилии…

— Хитро придумано! — тряхнул головой боярин. — Увезти Эву от меня подальше и силой обвенчать с родичем династии! Воистину, ваш Король умен!

— Не нам судить монархов, — вспомнил слова своего дяди Флориан, — тем паче, что Государь не один приложил руку к вашему расставанию. Похоже, он действовал сообща с вашим Великим Князем…

Едва ли княжну насильно выдадут замуж, но уговаривать будут точно. Чтобы быть с тобой, Эва согласилась отказаться от наследства, но у монаршей четы на ее замужество свои планы…

— Я как чуял, что королевский замок станет для княжны темницей! — гневно сверкнул глазами Дмитрий. — Мне нужно ехать в Краков!

— Ну, приедешь ты ко двору и что сделаешь? — болезненно поморщился Флориан. — Будешь к ней пробиваться силой? Нет, здесь нужно действовать по-иному…

— Тайно увезти княжну из Кракова! — высказал мысль, появившись из-за спины Бутурлина, Газда.

— И ты здесь?! — не смог сдержать изумления Флориан. — Какими судьбами, Петр?

— Газда и его побратимы спасли мне жизнь, — ответил за казака Дмитрий, — а еще перебили в сече кочевое воинство Валибея.

— Все воинство? — юноша перевел недоверчивый взгляд с казака на Бутурлина. — Не шутишь? Хотя чему удивляться, мне же самому приходилось видеть собратьев Петра в деле!..

Дядя до сих пор не может забыть похищенный тобой из Самбора скарб Волкича! — улыбнулся молодой шляхтич. — Ему невдомек, как можно отворить гвоздем немецкие замки!

— В сем деле нет ничего сложного, — хитро подмигнул ему казак, — если твой дядя захочет, я могу научить его!..

— Не стоит! — рассмеялся Флориан. — После всего, что ты натворил в Самборе, тебе нужно держаться от Воеводы подалее!

— Как знаешь, — пожал плечами Газда, — я хотел лишь помочь!..

— Слушай, а сам ты как здесь очутился? — вопросил юношу Бутурлин. — Самбор от сих мест далече…

— Провожал ко двору Великого Князя, датского посла, графа Розенкранца. Проездом из Кракова он останавливался в Самборском Замке, и дядя наказал мне сопроводить его с отрядом, до Москвы.

— Разве послу мало собственной стражи? — поднял на шляхтича удивленный взор Дмитрий.

— С недавних пор в Воеводстве стало неспокойно, — нахмурился Флориан, — на окраинах объявились какие-то небывалые тати!

— Почему «небывалые»? — полюбопытствовал боярин.

— Раньше в лесах озорничали мужики да беглые холопы, а теперь — погляди!

Шляхтич извлек из поясной сумки пару наконечников стрел и протянул их Бутурлину.

— Нас обстреляли ими по дороге, что идет мимо Старого Бора — сообщил Дмитрию Флориан, — двоих моих жолнежей ранили. Сии стрелы пронзают латы, как бумагу. Одна, чудом не задев меня, вошла в дерево, да так глубоко, что я ее насилу вытащил…

При виде наконечников стрел сердце боярина бешено забилось в груди. Это были те самые изделия, кои поставлял людям Валибея злокозненный тевтонец.

— Местным кузнецам таких ни в жизнь не отковать! — продолжил повествование Флориан. — Для сего нужно особое железо, коего в нашей земле не сыщешь. Да и сама работа стоит недешево. Лишь богатому владетелю по карману обеспечить столь дорогим оружием своих людей…

Я так мыслю: какой-то местный Магнат набрал себе подручных и грабит проезжий люд. Ты, верно, знаешь, как обстоят ныне дела в Унии. Любителей обобрать ближнего больше, чем когда-либо.

Земель, коими можно наделить всю знать, Короне недостает. Вотчину наследуют лишь старшие сыновья, младшие же идут в услужение к другим Магнатам.

Только не всем по сердцу такая служба. Одному досадно до седин ходить в оруженосцах, иному претит величать господами тех, кто не превосходит его родовитостью.

Вот подобные людишки и выходят на дорогу чинить разбой. А кто-то могущественный собрал их в шайку, вооружил…

До вас сия беда еще не докатилась. У Великого Князя земли много, а если кому из вассалов и не хватает, то всегда можно добыть на востоке.

Присвоит какой-нибудь смельчак клок пустоши, заселит его народом, срубит детинец и осядет в нем со своей дружиной…

— С дружиной, говоришь, осядет? — усмехнулся наивным мыслям юноши Бутурлин. — Не так все просто, брат…

Степь, она ведь тоже не безлюдна, ее кочевые племена населяют. Станешь раздвигать границы — упрешься в соседа, коему не в радость делиться с тобой угодиями.

А иные соседи сами не прочь расширить владения за счет порубежника. Я нынче с востока вернулся, такое повидал — в страшном сне на привидится!

Но даже если всю знать наделить землей, в ней отыщутся любители разбоя. Не все шляхетные берутся за кистень от бедности. Порой молодец не испытывает ни в чем нужды, а жадность все одно гонит его на большак!..

— Твоя правда! — согласился Флориан. — Вспомнить хотя бы того же Волкича. Прежде чем стать убийцей, он вовсе не бедствовал на Москве!

Однако мне любопытно, что за тать ныне снабжает стрелами разбойников под Самбором?

— Сдается, я знаю сего татя. Мне уже доводилось с ним встречаться. Ты не поверишь, но до недавнего времени он поставлял точь-в-точь такие наконечники стрел нукерам Валибея!

Великий Князь для того и отправил меня в поход, чтобы изловить тевтонца. Но не все вышло, как хотелось. Татары, коим он возил зброю, мертвы, однако сам немец сумел уйти от расплаты…

Скажи, как давно появились под Самбором люди, вооруженные такими стрелами?

— Недели две, не больше. Мы с дядей устроили облаву, но тати затаились в чащобе, среди болот, откуда их не выбить!

— Две недели… — задумчиво произнес Бутурлин. — Как раз две недели тому назад немец улизнул от меня в Диком Поле.

Похоже, теперь у него появились дела на ваших землях!

— Выходит, так, — кивнул боярину Флориан. — Нужно сообщить дяде, что в его Воеводстве орудует посланник Тевтонского Братства!

Я только не разумею, какой прок Ордену поддерживать татей в окрестностях Самбора? Ведь большого ущерба Унии им все равно не нанести!

— Это как поглядеть, шляхтич! В древние времена жил один грек по имени Архимед. Он говорил: «дайте мне рычаг, точку опоры, и я сдвину мир!»

— И что сие значит? — поднял на Дмитрия любопытный взор Флориан.

— То, что большие дела можно свершать и невеликими силами. Нужно лишь верно их приложить!

— По-твоему, Орден желает расшатать Унию?

— Или же расколоть. Пока еще я не прояснил сего. Поглядим, что будет дальше…

— Боярин Бутурлин, Великий Князь ждет тебя! — раздался за спиной у Дмитрия раскатистый голос Воротынского.

— Потом договорим, брат! — бросил шляхтичу Дмитрий. — Сдается мне, нас ждут великие дела!

— Пусть Небо будет милостиво к тебе! — напутственно улыбнулся ему Флориан.

* * *

Уже второй день Великий Князь Иван пребывал в тягостном раздумье. С одной стороны, чудесное возвращение Бутурлина не могло его не радовать, с другой — весть о том, что Дмитрий упустил тевтонца, всерьез огорчила Московского Владыку.

Искренность боярина не вызывала у Князя сомнений. Он верил, что стольник рассказал ему о своем походе все без утайки. Однако в его повествовании было и много такого, что казалось Ивану домыслами Дмитрия.

Спасение боярина руками дочери Валибея, вмешательство казаков, пришедших ему на помощь в нужное время, дивная смерть татарского вождя, выявившегося, к тому же, калекой, — во все это Князю верилось трудом…

Единственное, что не вызывало у него сомнений, — это смерть Валибея. Бутурлин не осмелился бы солгать своему Владыке в главном, да и подобный обман ему бы не принес пользы.

Окажись Валибей жив, правда выплыла бы на поверхность с новым набегом его рати и обернулась бы для боярина неизбежной опалой. Посему Князь не сомневался в правдивости Бутурлина.

Куда больше Ивана тревожило иное. После разгрома Валибея посланник Ордена перенес свою деятельность на земли Унии, и Дмитрий испросил у Князя разрешения отправиться на Литву, чтобы наконец покарать зловредного тевтонца.

Но Владыка медлил с решением. Он знал, что поиск врага в Польше и Литве служит Бутурлину поводом для встречи с княжной Корибут.

Срок, в течение коего он обещал Яну Альбрехту не допускать боярина к Краковскому Двору, истекал на днях, однако Ивану было неуютно от мысли, что Дмитрий явится в столицу Польши за рукой и сердцем своей возлюбленной.

Дружбу Унии с Москвой трудно было назвать крепкой, и едва ли сватовство Бутурлина к наследнице Корибута могло ее упрочить. Скорее, наоборот…

На западе догорал закат, окрашивая небосклон багрецом свежепролитой крови. Такого же цвета было бургундское вино, отправленное Польским Властителем Князю в благодарность за обязательство препятствовать полгода встречам боярина и княжны.

Стоя на крепостной стене городища, Князь задумчиво созерцал заход дневного светила. В такие минуты ему всегда было грустно, но на сей раз не краски умирающего дня наполняли горечью душу Московского Владыки. Иван не знал, как ему поступить с Бутурлиным.

За спиной у Князя раздались легкие шаги, кои он всегда безошибочно узнавал. Чувства его не обманули и на сей раз. Обернувшись, Иван встретился взором с Великой Княгиней Софьей.

Они были женаты без малого два десятка лет, но, несмотря на это, чувства супругов были так же ярки, как и в день их встречи. Он поклялся ей возродить на русских землях традиции и славу Константинова Града, она же пообещала способствовать

Всем его державным начинаниям.

Иван догадывался, как нелегко было наследнице византийских Василевсов, вступить в брак с властителем далекой Московии, затерявшейся на бескрайних просторах Русской Равнины.

Едва ли ей пришлись по нраву студеный пронизывающий ветер и снега далекой варварской земли, о которой Царевне тогда почти ничего не было известно. Но Софья стоически вынесла все невзгоды, став достойной спутницей человека, поднявшего стяг былой греческой империи.

Едва ли их путь был усыпан цветами. Недостатка во врагах Москва не испытывала. С востока и юга пределы княжества тревожили татарские ханы, опиравшиеся на поддержку Османского Султаната, с севера и запада к ее границам подступали немцы и шведы. Мало кто верил, что город, выстроенный Долгоруким, сможет выстоять против натиска Степи и Латинского мира, сжимавшихся, словно гигантские клещи, на теле Московии.

Многие из русских городов пали под их натиском или же утратили былое величие. Лишился имени Стольного Града древний Владимир, ушел под власть Литвы пышный некогда Киев.

Отчасти сохранили независимость Тверь с Рязанью, да на севере Руси еще шумели на вечевых сходках вольные Новгород и Псков.

Иван взял на себя труд сшить воедино разрозненные части Руси, дабы, стоя на них, отвоевывать захваченные прежде недругами земли…

Все это время Софья была рядом с мужем. Мало кто верил в успех Князя Московии, она же истово молилась Господу о победе супруга на поприще мира и войны.

Княгиня видела, как прежний белокаменный Кремль сменили кирпичные муры, не боящиеся стенобитных орудий, как на оружейном дворе отлили из меди орудие, превосходящее дальностью выстрела иноземные камнеметы…

Софья дождалась дня, когда Князь выступил в поход под знаменем былой Византии. На устах ее играла улыбка, в глазах блестели слезы. В тот миг она возносила благодарность Небу за то, что оно ей послало в мужья человека, способного осуществить ее мечты…

Теперь этот человек вновь нуждался в ее поддержке. Софья знала о том, что гложет ее супруга, и раздумывала, чем сможет ему помочь.

— Не спится, Княже? — с улыбкой промолвила она. — Скажи, что лишило тебя покоя!

— Да так, княгиня! — болезненно усмехнулся Иван. — Думы скорбные одолевают, и нет от них спасения…

— И о чем же сии скорбные думы? — склонила ему голову на плечо Софья. — Поведай мне, может, я смогу развести твою скорбь!

— Увы, Софьюшка, сие — не в твоей власти! — тяжело вздохнул Князь. — Ты сама знаешь, сколь многим я обязан Бутурлину. Минувшей зимой он спас мир между Унией и Москвой, более того, спас мою честь. Да и жизнь спас тоже, чего уж там таить!..

И чем я воздал боярину за его службу? Отправил в самое пекло, на юг, где он едва не сложил голову!

А все почему? Потому что не пожелал вновь ссориться с польской Короной…

Ян Альбрехт и его супруга хотели выдать княжну Корибут за выходца из королевского рода, чтобы наследство Эвелины осталось в их руках. А тут Бутурлин со своей неуместной любовью!

Он словно помешался на мысли о браке с княжной, был согласен взять ее в жены без приданого. Она тоже решилась отдать наследство родичке, но Ягеллонам сие пришлось не по вкусу.

Король Польши мнил покойного Корибута своим другом и не желал обрекать его дочь на жизнь с чужеземным бедняком. Его не смутило даже то, что княжна сама была готова отречься от титулов и богатства, лишь бы остаться с Бутурлиным!..

— Бедная девочка! — по лицу Софьи пробежала грустная улыбка. — Неужели Владыка Польши не внял ее мольбам, слезам?

— Да уж, не внял! — в голосе Ивана звучала неприкрытая горечь. — Любовь княжны для Короля — не более, чем блажь глупой девчонки, не сознающей своей выгоды!

— А что ее любовь для тебя? Что для тебя чувства Бутурлина?

— Спроси чего легче, Княгиня! Разве державные мужи, принадлежат себе, разве могут полагаться лишь на сердце, распоряжаясь судьбами подданных?..

Ускользнув от Бутурлина в Диком Поле, немчин, поставлявший стрелы Валибею, подался на Литву. Боярин хочет отправиться за ним, чтобы завершить порученное мной дело…

Я же знаю, что, оказавшись на землях Унии, он станет искать встречи с княжной, и один Господь ведает, чем закончатся его поиски!

Может статься, что он прогневит Польского Короля, и тогда дружба меж нашими державами вновь пошатнется. А мне бы сего не хотелось.

Погляди, сколько недругов кругом! Так и норовят вцепиться в горло. Пока Уния не испытывает к нам вражды, мы еще можем отбиться от Великой Степи, да и от набегов с севера тоже…

А случись, что Польша да Литва повернут против нас мечи, что тогда? Я не могу рисковать благом всей державы ради счастья своего стольника и дочери Корибута!

— Ты мнишь, сватовство боярина способно разрушить твою дружбу с Ягеллонами… — задумчиво произнесла Софья. — а что, если выйдет наоборот?

— Что ты хочешь сказать, Княгиня? — поднял на нее удивленный взор Иван.

— Тевтонец явно отправился на Литву чинить козни Польской Короне. И если твой вассал остановит сего вредителя, Владыка Польши будет лишь благодарен тебе за это…

Если же боярину не повезет, Король, по крайней мере, оценит твою помощь и не станет ссориться с тобой!

— Умно, ничего не скажешь! — воспрянул духом Иван. — Но, одолев тевтонца, Бутурлин вновь попросит у Яна Альбрехта руку Эвелины!

— А Королю, после всех свершенных боярином дел, будет трудно ему отказать! — рассмеялась Софья. — Взбодрись, Княже, из сей битвы мы выйдем победителями!

К тому же, отправив боярина в погоню, ты не нарушишь обещания, данного Королю прошлой зимой. Полгода, в течение коих ты обещал придержать Бутурлина на Москве, как раз миновали.

— Минуют через неделю… — поправил супругу Князь.

— Вот и ладно! — улыбнулась Великая Княгиня. — Пусть боярин

отдохнет неделю в родных стенах. А там поглядим!

Глава 17

Перед порогом лазарета Эвелина на миг замерла в нерешительности. Ей предстоял разговор с человеком, ценой своего ранения спасшим ей жизнь, и княжна никак не могла подобрать слова благодарности.

Все фразы из книг по этикету казались ей выспренными и слишком далекими от жизни, чтобы ими можно было выразить признательность спасителю. Смущало девушку и другое. Ей предстояло войти в покои молодого мужчины, что, с точки зрения придворной морали, казалось предосудительным.

Правда, у ложа Ольгерда постоянно дневал слуга, исполняющий обязанности сиделки, а подле Эвы присуствовала ее служанка Дорота, но все же на душе у княжны было неуютно.

Собрав все отпущенное ей Богом самообладание, девушка нашла силы взяться за медное кольцо и постучать им в дверь лазарета.

Дверь отворилась, и на пороге возник слуга молодого шляхтича. С учтивым поклоном он отступил перед княжной, и Эва вошла в пристанище своего спасителя. Ольгерд покоился на ложе у окна.

При виде девушки он хотел встать, но свежие раны напомнили о себе, и рыцарь, застонав, вновь опустился на перину.

— Простите, княжна! — произнес он, тщетно пытаясь скрыть от нее свое волнение и боль. — Мне подобало встретить вас стоя, но сие, к великому моему сожалению, пока невозможно!

— Лежите, лежите! — поспешила успокоить его Эвелина. — Я вас не потревожу. Мне лишь хотелось узнать о вашем здоровье…

— Благодарю, вельможная княжна, за заботу! — бледное лицо Ольгерда на миг озарилось улыбкой. — Мои раны заживают, я уже иду на поправку…

Шляхтич явно преувеличивал свои успехи на почве выздоровления, и это не укрылось от внимания Эвелины.

— Я принесла вам бальзам для заживления ран, — приняв из рук Дороты склянку с целительной мазью, княжна поставила ее на столик рядом с постелью раненого, — мне еще по весне его привез друг, но вам он сейчас нужнее…

А это для услады вкуса, — обернувшись к Дороте, княжна знаком велела ей передать слуге шляхтича корзину с фруктами, — надеюсь, сей виноград и яблоки скрасят ваш досуг…

— Вы очень щедры ко мне, княжна, — прижал руку к сердцу в благодарном жесте Ольгерд, — не знаю, смогу ли я вас отблагодарить…

— Не стоит благодарности, — робко улыбнулась Эвелина, — это меньшее, что я могу для вас сделать!

Глаза их встретились, и девушка невольно опустила взгляд. Раненый рыцарь напомнил ей чем-то Бутурлина, и это сходство больно укололо ее сердце. Та же затаенная печаль в глазах и голосе, доходящая до самопожертвования, способность к заботе о ближнем, что и у ее возлюбленного.

Подобно Дмитрию, молодой шляхтич не был красавцем, но в его облике присутствовало нечто, вызывающее доверие с первого взгляда. Сходство с московитом ему придавали также вздернутый нос и широкие скулы. Но глаза и волосы у Ольгерда были темные, и бороды он не носил.

Смутившись невольным сравнением, Эва поспешила удалиться из лазарета, но шляхтич окликнул ее на пороге.

— Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, княжна, — произнес он, приподнявшись на локте, — будьте счастливы!

— И вы будьте счастливы, рыцарь, — ответила Эвелина, окончательно смутившись, — благодарю за мое спасение. Храни вас Бог!

* * *

— Хороша наследница! Вот удружила так удружила! — напустился на дочь после ее возвращения с охоты старый Радзивил.

— В чем моя вина, отец, я что-то сделала не так? — состроила недоуменную гримасу Барбара.

— Что-то?! — от возмущения Магнат едва не потерял дар речи. — Разве я не наказывал тебе оставить в покое княжну Корибут?

И как ты исполнила мой наказ? При первом же удобном случае попыталась ее убить?!

— Я вовсе не пыталась убить княжну!.. — не задумываясь о словах, соврала плутовка. — Я хотела ей помочь…

— Помочь? — замер на миг сраженный наглой ложью дочери Радзивил. — Это ты, со своей ненавистью к Эве?!

И чем же ты ей помогла? Тем, что бросилась наперерез, не давая уйти от вепря?

— Я хотела ударить зверя копьем, но не справилась с лошадью!.. — продолжала отчаянно лгать Барбара.

— Моя дочь, обгоняющая на скачках мужчин, не справилась с лошадью! — воздел очи горе Князь. — Кого ты пытаешься обмануть, негодница?

Знай, мне все известно о твоих похождениях. Сапега рассказал в подробностях, что ты натворила сегодня на охоте!

— Вот оно что! — скривила губы в презрительной усмешке злыдня. — Сей старый пень вновь лезет не в свои дела!

— Сей старый пень мог донести на тебя Королеве. Но из уважения к нашему роду поведал о случившемся лишь мне! Моли Господа, чтобы кто-нибудь другой из придворных не уведомил Государыню о твоей выходке!

И не смей мне лгать, что хотела выручить Эвелину. У всякого вранья есть свой предел!

— Да, я хотела ее смерти! — не видя путей к отступлению, сбросила маску наивности Барбара. — Я желала воспрепятствовать ядовитой змее вползти тихой сапой в нашу семью!

И разве смерть от клыков вепря — не то, чего заслуживает сия дрянь?!..

— Довольно! — побагровев от гнева, хватил по столу кулаком Князь. — Убирайся с глаз моих долой! Завтра же ты отправишься в имение и будешь там сидеть тихо, как мышь, пока я не призову тебя в Краков!

— Но как же, принц? — растерялась от неожиданности княжна. — Мы же с ним собирались завтра кататься на лодках…

— Я сам поясню все Королевичу! Скажу, что от пережитого на охоте потрясения ты захворала и не смогла остаться в столице!

— Батюшка, пощадите! — взмолилась Барбара.

— Тебя щадить — только портить! — презрительно проворчал Князь. — Я ведь предупреждал, как поступлю с тобой, если ты не уймешься! Теперь пеняй на себя!

Нельзя допустить, чтобы взбалмошная дура испортила мою дивную игру!..

На рассвете Барбара покинула гостеприимный Краковский замок. Душа ее пылала от бессильной ненависти к дочери Корибута, и она придумывала планы мести сопернице, один страшнее другого.

Но изменить что-либо княжна не могла. После событий на охоте ей и впрямь было опасно оставаться в стенах монаршей цитадели, где интриганку каждую минуту мог настичь гнев Королевы.

Впрочем, не она одна в то утро спешила убраться, из столицы. Княжна не успела отъехать от замка и десяти верст, когда ее догнал конный отряд.

Сердце Барбары тоскливо сжалось в предчувствии беды, но волнения оказались напрасными. Обогнав ее карету, верховые промчались мимо и скрылись за поворотом дороги.

Прежде чем последний из них исчез из виду, Барбара высунула голову в окно, желая узнать, что это за люди. Она была немало удивлена, узнав на плащах всадников герб Бур-Корибута.

«А этому трусу зачем понадобилось покидать Краков? — удивленно подумала Барбара. — Ужели он тоже боится опалы?»

Внезапная догадка, озарила ум княжны, подобно вспышке молнии. Она вспомнила свой разговор с шляхтичем накануне королевской охоты.

Ксаверий тогда гневно отверг ее предложение расправиться с наследницей богатств Корибутов, но, судя по выражению глаз рыцаря, слова Барбары все же зацепили его за живое. Неужели появление из леса того чудовищного вепря — дело его рук?

Об этом дочь магната могла лишь догадываться…

Со вчерашнего дня шляхтич Ксаверий пребывал в смятении. Его попытка уничтожить Эвелину при помощи огромного, натасканного на охоту за человеком вепря с треском провалилась!

Несостоявшийся наследник Корибутов с досадой вспоминал, каких усилий ему стоило взрастить свирепое чудище, так бесславно павшее от копья Радзивила.

Изначально вепря готовили вовсе не к убийству княжны. Шляхтич, как и его предки, был заядлым любителем охоты на кабанов, но ему претило гоняться за робким, стремящимся скрыться в чащобе, зверем.

Честолюбивый от рождения, Ксаверий мечтал сойтись в поединке с настоящим лесным монстром, одолев коего в присутствии гостей, он стяжал бы себе славу отважного охотника.

Но усилиями его предков монстры в родовых лесах шляхтича давно перевелись, и не было ни малейшей надежды, что они здесь когда-нибудь появятся вновь.

Однако Ксаверий не спешил опускать руки. Если вепри в его владениях вымерли, их следовало вновь завести. За немалые деньги один купец из Жмуди привез шляхтичу трех поросят древней, истребленной в Польше и на Литве, породы.

Двое из них околели, так и не достигнув века взрослого зверя, зато третий вырос настоящим исполином, доходившим в холке до брюха лошади.

Чтобы пробудить в нем жажду крови, шкуру монстра прижигали раскаленным железом, мазали ему рыло кровью других животных, вскармливали мясом.

Но и этого Ксаверию казалось мало. Он хотел, чтобы в окрестностях его замка появился настоящий вепрь-людоед, нагоняющий ужас на мирных поселян.

Насладиться страхом мужиков, беззащитных перед чудовищным зверем, а затем сразить его собственной рукой и увенчаться славой, достойной былинных героев, — вот к чему стремился шляхтич Бур-Корибут.

К лошадиной и коровьей крови вепрь был уже приучен, осталось воспитать из него людоеда. Сделать сие было непросто, но когда Ксаверию чего-то сильно хотелось, он не заботился о средствах.

По наказу шляхтича его подручные, Куй и Жашко, занимавшиеся уходом за зверем, раскопали пару свежих крестьянских могил и, похитив оттуда трупы, скормили их своему питомцу.

После того, как зверь почувствовал тягу к человечине, Бур-Корибут решил наконец выпустить его в леса и дождаться, когда взращенное им чудище нагонит ужас на окрестности.

Осуществить задуманное он решил сразу по возвращении из Кракова, где навещал Эвелину в попытке склонить ее к браку. Но отказ девушки и последовавший за ним разговор с Барбарой заставили шляхтича круто изменить свой замысел.

Монстр, натасканный на человеческую плоть и кровь, мог дать Ксаверию гораздо больше, чем он рассчитывал, взявшись его выращивать. Идея представить гибель княжны, как несчастный случай на охоте, показалась шляхтичу весьма заманчивой, и он согласился рискнуть…

Нелепая случайность разрушила его планы, как полноводная весенняя река разрушает ветхую плотину. К такому удару судьбы Ксаверий был не готов, и теперь ему требовалось время, чтобы прийти в себя после пережитой неудачи.

— Что ж, по крайней мере, меня не заподозрят в покушении, на жизнь княжны, — утешал себя по пути домой шляхтич, — на сей раз небо ко мне не благоволило, но это не значит, что так будет всегда.

Клянусь, я отыщу способ завладеть богатствами Корибутов, и когда сие случится, Эва пожалеет о том, что родилась на свет!

Глава 18

Пробежав глазами грамоту, доставленную с большой земли, Ральф мучительно застонал. Король Великой Швеции призывал его к себе в самый разгар сборов к походу.

Молодой рыцарь не ведал, зачем вдруг он понадобился монарху, но покидать созданный им лагерь в столь сложный момент шведу не хотелось.

Однако не выполнить приказ Владыки он тоже не мог. Непослушание Королю могло обернуться для него бедой, и он стал собираться в дорогу.

Но Ральф желал хотя бы в общих чертах выведать у гонца, чего от него хочет Шведский Правитель. Знание о планах Короля дало бы нобилю возможность лучше подготовиться к встрече…

— Ты не скажешь, Ларс, что побудило Государя отозвать меня с острова именно сейчас? — обратился он к посланнику, привезшему ему весть.

— Один Господь ведает о планах Короля, — ответствовал тот, худощавый блондин со шкиперской бородкой, — но я мыслю, без крайней нужды Государь не стал бы отрывать тебя от дел.

Оба шведа приятельствовали добрый десяток лет, и едва ли Ларс стал бы утаивать от друга намерения Короля, если бы они ему были известны.

К тому же, он был прав: лишь крайняя нужда могла заставить Шведского Владыку отвлечь Ральфа от подготовки вторжения в Литву.

Ральф и сам разумел это, но от сего понимания ему не было легче. Едва ли кто-нибудь смог бы лучше его возглавить морской поход и победно завершить начатое дело. Он был не уверен, что его преемник справится с поставленной Королем задачей.

— Не расстраивайся, брат, — поспешил утешить его королевский посланник, — Государь велел мне заменить тебя на острове и довести до конца задуманное нами…

На миг Ральф ощутил в сердце укол ревности. Высадку в Литве и захват, ее владений он почитал делом своей жизни, и то, что Король передал сию миссию другому, больно задевало его самолюбие.

Но радея, в первую очередь, о деле, рыцарь заглушил в душе обиду и стал знакомить преемника с его новыми обязанностями.

Быстрый умом, Ларс скоро постиг науку управления островным лагерем. Оставался лишь один вопрос, в коий Ральфу предстояло посвятить друга.

— Видишь того долговязого парня с рыжей бородой? — вопросил он Ларса, указав издали на прогуливающегося вдоль берега Харальда.

— Плешивого хромца, носящего тесак лезвием назад? — усмехнулся Ларс.

— Его самого. Сей человек — наш лоцман, коему я поручил провести корабли с наемниками мимо мелей к литовскому побережью. Не спускай с него глаз ни здесь, ни, тем более, в море!..

— Он так опасен? — недоверчиво воззрился на Ральфа его собеседник.

— Он даже опаснее, чем ты можешь помыслить! — поднял на него хмурый взгляд куратор датчанина. — Неделю назад на глазах у всего острова он убил одного из свезенных сюда головорезов, да так лихо, что тот пикнуть не успел.

К тому же, он — великий мастер отравлений, так что держи свою пищу от него подальше!

— Ну, и зачем тебе понадобился сей монстр? — недоуменно пожал плечами Ларс. — Ужели ты не мог найти более покладистого лоцмана?

— В своем деле он лучший… — ответил Ральф, задумчиво глядя вслед удаляющемуся от них Харальду. — Если бы не это, я прикончил бы мерзавца собственными руками!..

— И за что же, позволь тебя спросить?

— Когда-то он прислуживал главе разведки Тевтонского Братства, фон Веллю, проживавшему в Стокгольме. Вместе с двумя другими висельниками Харальд, по его наущению, убивал неугодных Ордену людей, в числе коих оказался и мой отец, Никель.

Ты представить себе не можешь, Ларс, каких усилий мне стоит терпеть рядом сию гнусную рожу, советоваться с ней, толковать о делах!

— Стоит ли его так ненавидеть? — покачал головой Ларс. — Ты ведь сам не раз твердил, что смерть твоего отца открыла дорогу дружбы между Швецией и Орденом? Будь твой старик жив, он бы ни за что не позволил тебе выступить против Унии на стороне тевтонцев!

— Это так! — кивнул другу Ральф. — Мы с отцом смотрели по-разному на вопросы дипломатии и войны, порой спорили до безумия и кричали друг на друга.

Но я все равно любил старика и не намерен прощать его убийцу! Мне так хотелось дождаться минуты, когда моя миссия завершится и я смогу вырвать сердце из груди датчанина!

Теперь же я должен бросить все и взяться за новое поручение, возложенное на меня Королем…

Поскольку высадка в Литве была задумана мной, я хочу, чтобы она прошла успешно. Посему заклинаю тебя, Ларс, будь осторожен с датчанином, не дай ему погубить наше дело!

— О том не тревожься, брат! — поспешил уверить его приятель. — Я приставлю к сему висельнику своих людей, так что он днем и ночью будет у нас под присмотром.

Меня больше заботит иное. Как мне поступить с датчанином, когда он нам станет не нужен? Убить?

— Лучше пристукни его и доставь связанного в темницу под Стокгольмом. Вернувшись из поездки, я хочу лично рассчитаться с ним за смерть своего родителя. Он не должен легко умереть!..

— Хорошо, сделаем! — потрепал друга по плечу Ларс. — Но, чтобы держать датского волка в повиновении, мне нужно знать его слабые места. Скажи, что для него дорого, свято?

— Собственная жизнь да тугой кошелек! — криво улыбнулся Ральф. — Других слабостей у него нет. Сказывают, когда-то были жена и дети, коих держал в заложниках фон Велль.

Всякий раз, отправляя датчанина убивать, тевтонец ему напоминал, что его ждут дома!..

* * *

…Харальд об этом не забывал ни на миг. Люди Командора наверняка следили за домом Ингрид, посему тайно увезти из Стокгольма ее и детей датчанину казалось невыполнимой задачей.

Да Ингрид бы и не решилась покинуть родной город, бросить дом и завещанную ей покойным мужем корчму. А оставить ее на растерзание фон Веллю и его шайке Харальд не мог и не хотел.

А это значило, что у него оставалась лишь одна возможность сохранить жизнь себе и своим близким: исполнить то, что от него хотел тевтонец. Какое-то время он колебался, не пойти ли ему к старику Никелю с рассказом о готовящемся против него заговоре, но, поразмыслив, отказался от сей затеи.

Гмуры или другие слуги фон Велля просто не дадут ему дойти до дома королевского советника. Но даже если он сумеет встретиться с Никелем, и тот поверит словам безродного бродяги о грядущем покушении, у Харальда не было уверенности, что страже удастся схватить посланника Ордена.

Скользкий, как уж, фон Велль наверняка сумеет улизнуть из Стокгольма, но перед тем, как покинуть столицу, нанесет визит Ингрид и оставит в ее доме три трупа.

Впрочем, поимка Тевтонца тоже не сулила Харальду ничего хорошего. Едва ли фон Велль станет его покрывать в королевском суде. Куда вероятнее, он сделает все, чтобы утопить датчанина. Из мрака былого всплывут его пиратские похождения, а заодно и история с убитыми им подмастерьями.

Такой риск Харальд не мог себе позволить.

«Что ж, пусть тевтонец думает, что я у него в руках, — поборол он наконец сомнения, — нужно сделать все, чтобы фон Велль счел меня сломленным, отказавшимся от борьбы. А там, глядишь, я найду способ расправиться со всей его шайкой. Должны же у них быть уязвимые места!»

Датчанину хотелось оттянуть убийство королевского советника до весны, но тевтонец поторапливал его, требуя покончить с Никелем не позже католического Рождества. Сам праздник он, похоже, не считал препятствием для совершения убийства, и это лишний раз уверило Харальда в том, что его куратор — демон, принявший человеческое обличье.

Не любивший действовать по чужой задумке, датчанин придумал собственный план. Пробираться в укрепленный дом сановника было слишком опасной затеей, и бывший пират решил его убить по пути во дворец.

Дорогу, по которой следовал Никель, городская стража не охраняла, но его самого сопровождал небольшой отряд. Пятеро конных шествовали впереди носилок министра, четверо — за носилками, двое следовали по сторонам, не давая приблизиться к портшезу сбоку.

Напасть на Никеля можно было лишь сверху, но как — Харальд понятия не имел. Всякий раз, проходя по пути следования своей грядущей жертвы, он выискивал малейшую возможность приблизиться к носилкам и запрыгнуть на их крышу, но тщетно.

Будь над улицей протянут хотя бы переходной мостик, датчанин не преминул бы им воспользоваться. Но на протяжении всего пути, отделявшего дом Никеля от дворцовой площади, строители Стокгольма не удосужились соорудить ничего, подобного арке или висячему мосту…

Харальда выручил случай. Накануне Рождества в шведскую столицу съезжалась знать: родственники королевской фамилии, важные вассалы и иностранные послы, спешащие засвидетельствовать в праздник почтение монаршей чете.

Готовясь к приезду высоких гостей, город, по возможности, вычищали и украшали. Стокгольмский Магистрат отдал распоряжение гильдии плотников выстроить по пути их следования несколько деревянных арок, украшенных флагами и гербами визитеров.

Вверху каждой арки должна была располагаться галерейка, с которой нанятые Магистратом люди могли бы осыпать гостей лепестками привезенных из дальних стран роз. Когда речь шла о демонстрации могущества и роскоши его державы, Король Эрик не скупился на средства.

Видя сколачиваемые на улицах Стокгольма деревянные арки, Харальд понял, что сама Судьба посылает ему шанс свершить задуманное…

Студеным декабрьским утром, когда на улицах еще властвовала тьма, Харальд незаметно выскользнул из дома Ингрид и, пропетляв полгорода по безлюдным переулкам, приблизился к месту засады.

Еще не задрапированная тканью арка больше походила на остов гигантского животного, изогнувшийся дугой над пустынной улицей. Но огороженная перилами галерея для сеятелей цветов имела вполне законченный вид.

С кошачьей ловкостью Харальд взобрался на верхотуру сего строения и затаился на огражденной площадке среди обрывков прибитого к раме холста и неубранного строителями мусора.

Лежа за дощатыми бортами галерейки, он не был виден ни снизу, ни из окон ближайших домов. Хлебнув из фляги для обогрева крепкой домашней браги, датчанин завернулся в холст и стал ждать.

Сквозь щели в досках он мог обозревать оба конца улицы и знал, что не упустит жертву и не спутает ее ни с кем другим. Возвращения плотников к месту работы он не опасался. Они так рано не брались за труды.

Совсем иное дело — Никель! Харальд давно заметил, что сановный старец, когда ему нужно было по делам во дворец, вставал затемно и отбывал в королевскую резиденцию с первыми лучами солнца.

Юный Король, легкий на подъем, просыпался рано, и Никель спешил к нему, чтобы первым встретить пробуждение Владыки, без суеты отчитаться перед ним о своих трудах и обсудить новые монаршии замыслы.

К тому же, ранний визит к Суверену избавлял Никеля от малоприятных встреч с придворной знатью, видевшей в нем лишь ушлого выскочку, достигшего королевской милости благодаря толстому кошельку.

Но как бы там ни было, утренние поездки старика были на руку тевтонцу. Используя свои связи при дворе, куратор Харальда узнал, на какой именно день монарх назначил аудиенцию своему советнику.

Свою часть работы фон Велль сделал на славу, теперь датчанину оставалось исполнить свою. Харальд разумел, насколько опасно порученное ему дело и как мало у него шансов остаться в живых.

Лежа на недостроенной арке, он вновь и вновь проигрывал в голове план действий, придуманный им накануне. Любая оплошность могла его погубить, посему датчанин должен был действовать с осторожностью хирурга, извлекающего из тела раненого зазубренную стрелу. Девять всадников, сопровождающих портшез министра, готовы были убить всякого, кто посягнул бы на его жизнь.

Единственная возможность прикончить Никеля и сохранить собственную жизнь заключалась в том, чтобы ошеломить стражу внезапностью нападения. Когда кортеж будет проезжать под аркой, Харальд спрыгнет на крышу носилок, проломит ее ногами и, приземлившись на голову старика, довершит дело ножом.

Все произойдет так быстро, что телохранители не успеют опомниться, а когда придут в себя, датчанин уже будет бежать прочь во все лопатки. В ближайшем переулке его поджидают братья Гмуры, вооруженные арбалетами. Они не дадут страже догнать беглеца.

План Харальда был продуман до мелочей, но он знал: то, что гладко свершается в мыслях, на деле часто оборачивается поражением.

Что, если крыша носилок окажется прочнее, чем он рассчитывал, и не проломится под его весом? Что, если ему не удастся выбраться из портшеза раньше, чем стражники обнажат мечи?

Тогда — верная смерть, а если его схватят живьем, то пытки с последующей казнью.

Эх, если бы у Харальда была хоть какая-нибудь возможность уклониться от поручения тевтонца, он бы с радостью ухватился за нее! Но такой возможности не было. Датчанину оставалось лишь следовать за судьбой и верить в ее благосклонность.

На дворе тем временем стало светать. Усилился ветер. Колючий и злой, он больно щипал Харальду лицо и руки, словно хотел помешать его миссии. Чертыхнувшись, датчанин снова приложился к фляге с согревающим настоем.

Все было против него, даже погода! Он потер руки, разогревая скованные стужей ладони, проверил, не примерз ли к ножнам мясницкий нож, коим он собирался убить министра. Убедившись, что с ножом все в порядке, датчанин извлек из-под одежды кожаную маску наподобие тех, что носят палачи и пыточных дел мастера.

Харальд не желал, чтобы кто-либо из свиты Никеля увидел его лицо и мог потом опознать. Чтобы избежать сего, он выкроил из телячьей кожи личину с прорезями для глаз и дыхания и пришил к ней прочные завязки, способные выдержать рывок любой силы. Если ему придется вступить в борьбу со стражниками, маска не должна ни при каких обстоятельствах быть сорвана с его лица.

Надев ее, датчанин внутренне усмехнулся. Еще вчера, примеряя маску, он убедился, глядя на свое отражение в тазе с водой, что больше похож в ней на выходца из преисподней, чем на простого смертного.

Что ж, если жуткая личина испугает стражей Никеля, это будет Харальду лишь на руку. Вызванный ею ужас скует на мгновение солдат и поможет датчанину избежать смерти.

По большому счету, Харальд не особо в это верил, но, подобно тонущему, хватающемуся за соломинку, тщился надеждой, что жуткая маска отпугнет от него врагов.

На улицах еще царил предутренний сумрак, когда до слуха датчанина долетел едва различимый в тишине стук подков. Сомнений быть не могло: по улице двигался конный отряд министра.

Через пару минут он показался вдалеке. Впереди отряда, как всегда, с важной неторопливостью выступал верховой рыцарь, со своими оруженосцами. За ним двигались носилки, украшенные купеческим гербом рода Бродериксенов. С обеих сторон их сопровождали конные стражи.

Сердце Харальда учащенно забилось в груди, во рту стало жарко и сухо. Подобное чувство всегда посещало его перед битвой, но никогда прежде он не испытывал того волнения, что охватило его нынче.

В былые времена, прыгая с мечом на палубу вражеского корабля, он знал, что рискует лишь собственной жизнью. Теперь от того, как он справится с поручением, зависели судьбы близких ему людей. Что ж, жизнь Ингрид и мальчишек в обмен на жизнь старика Никеля — такая цена устраивала бывшего пирата. Об остальном он тогда не задумывался…

Процессия неторопливо приближалась к месту, где ожидал своего часа датчанин. Несколько томительных мгновений — и обитые бархатом носилки величественно проплыли под недостроенной аркой. Ну, давай, Харальд!

В мгновение ока он перемахнул дощатый парапет и приземлился на плоскую крышу портшеза. Расчет датчанина оправдался. Хрупкая кровля с треском разверзлась под его весом, и Харальд обрушился на сановника, как ястреб на куропатку.

Перед взором пирата промелькнули изумленные глаза министра и его всклокоченная борода. Далее датчанин действовал, как бездушный, созданный для убийства механизм. Все человеческое умерло в нем на время, чтобы не мешать его миссии.

Не давая Бродериксену прийти в себя и обнажить кинжал, Харальд выхватил свой нож и что было силы ткнул им старика в сердце. Никель сдавленно охнул, кровь темной струей брызнула из его уст, залив убийце лицо, и одежду.

Все это длилось считанные секунды. В следующий миг датчанин уже выбил ногой дверцу носилок и выскользнул наружу. Тут он едва не налетел на конного солдата, защищавшего портшез от нападения сбоку.

Одетый в железо всадник на миг опешил при виде жуткой, запятнанной кровью маски, но тут же понял, что перед ним — смертный, и потянул из ножен меч.

Харальду не оставалось ничего иного, как нырнуть под брюхо его лошади. Меч солдата отрывисто свистнул в воздухе, но датчанин был уже недосягаем для его клинка.

Что есть духу он мчался по улочке, в конце коей его ждали Гмуры. Уразумев, что случилось с их подопечным, стражники погнались за убийцей.

Гмуры были к сему готовы. При виде бегущего им навстречу датчанина и несущихся следом солдат они вскинули к плечу арбалеты.

Харальду в запарке почудилось, что один из братев целится в него, и он спешно пригнулся. Но опасения были напрасны. Высоко пролетев над его головой, арбалетная стрела с хрустом вошла в переносицу стражника, настигающего датчанина.

Второй воин успел поднять меч, но захлебнулся собственной кровью, получив стрелу в шею. Прежде чем остальные всадники втиснулись в узкий переулок, Гмуры подхватили Харальда под локти и потащили в какой-то грязный тупик, обрывающийся у зловонной ямы.

Ничего не говоря датчанину, братья столкнули его, в эту дыру, показавшуюся бывшему пирату, вратами преисподней, и сами прыгнули следом. Это спасло им жизнь.

Пролетев несколько локтей до земли, Харальд шлепнулся на мягкую, сколзкую кучу тряпья, гнилых овощей и еще бог весть чего. Яма оказалась входом в стокгольмскую клоаку, куда стекали нечистоты со всего города.

В ноздри датчанина ударил жуткий, удушливый смрад. Кожаная маска от него не спасала, и Харальд с отвращением сорвал ее. Наверху раздавались крики стражников, столпившихся у края ямы. Рыцарь, возглавлявший отряд, требовал принести ему лестницу, чтобы продолжить погоню.

Услыхав это, Гмуры увлекли Харальда за собой в узкий, темный проход, откуда доносился плеск воды. Затем, кряхтя от натуги, задвинули за собой каменную плиту, отгородившись от входа в подземелье.

Какое-то время беглецы пребывали в кромешной тьме, но вскоре один из братьев наощупь нашел сумку с факелами, заботливо припрятанную им здесь на случай отступления.

Чиркнуло, высекая сноп искр, огниво, вспыхнул пучок сухой травы, от которого занялись факелы. Тьма испуганно побежала прочь, и в неверном факельном свете Харальд увидел длинный сводчатый коридор, уходящий в черную даль.

— Ну что, пойдем, датчанин? — с мерзкой ухмылкой обратился к Харальду один из Гмуров. — Или ты боишься темноты?

От того, каким тоном это было сказано, у готландского пирата по спине и впрямь пробежала дрожь. Но отступать было поздно.

— Веди, — холодно ответил Харальд, стараясь не выдавать голосом своей тревоги, — если только знаешь, куда!..

Похоже, Гмур знал дорогу. Держа перед собой факел, он двигался по хитросплетениям подземного города с такой уверенностью, словно шествовал из одной комнаты своего дома в другую.

Факел в его руке покачивался из стороны в сторону, и от этого датчанину казалось, что своды подземелья конвульсивно сжимаются, подобно утробе, заглатывающей свою добычу.

По шершавым стенам клоаки в танце прыгали жуткие тени, орды крыс с писком бросались врассыпную, напуганные нежданным в сем царстве тьмы источником света. Иногда их было так много, что путникам приходилось ступать по сплошному шевелящемуся ковру из крысиных спин.

Клоака уходила вглубь подземелья, и Харальд вскоре потерял всякое представление о том, под какой частью города они находятся. Все чаще им приходилось брести по щиколотку, а то и по колено в ледяной воде, сбегающей из бесчисленных стоков, увязать в скользкой помойной жиже.

В какой-то миг датчанин решил, что они заплутали и навсегда останутся пленниками сего зловонного ада. Он продрог до костей и хотел согреться.

Позади слышалось сопение Гмура, замыкавшего шествие. Оглядываясь, Харальд видел его грубое лицо в отсветах факела, казавшееся высеченным из серого камня. Это придавало ему сходство со сказочным троллем, и Харальду подумалось, что в жилах его спутников и впрямь течет кровь древних жителей подземелий.

Гмурами в Скандинавии называли местное племя, походившее с лица на сказочных гоблинов, или орков. Завоевав полуостров, люди с юга быстро истребили сей дикий народец, не владевший техникой выделки металлов.

Но память новых хозяев земли хранила предание о вымершем племени, наделяя его неуклюжестью и уродством. Если у кого-нибудь в семье рождался ребенок, со скошенным подбородком или излишне развитыми надбровными дугами, его с детства дразнили Гмуром.

Не обошла сия чаша и близнецов, прислуживавших фон Веллю. Чересчур скуластые, с низкими, покатыми лбами, они сызмальства служили мишенью для насмешек и унижений. Но с возрастом братья научились достойно отвечать на обиды.

Наделенные крепкими кулаками и вспыльчивым нравом, они быстро заставили умолкнуть насмешников и подчинили себе всех окрестных мальчишек.

Изредка являлся какой-нибудь пришлый забияка, с компанией, одержимый рвением лишить братьев их власти в квартале, но после встречи с ватагой Гмуров, его одержимость испарялась, как дым.

Однако время детских шалостей, миновало. Сейчас братьям, было уже под тридцать, и оба подумывали о том, как бы обзавестись семьей.

К прискорбию близнецов, ни тот, ни другой не смогли найти себе пары. Жизнь дала Гмурам урок, который они хорошо усвоили: силой и злостью можно достичь уважения, но нельзя добиться любви.

Прекрасный пол, как в городе, так и в предместье, явно не желал дарить ласки «потомкам троллей», не говоря о том, чтобы выходить за них замуж. Богатствами же, кои заставили бы девушек и их отцов забыть об уродстве братьев, они, увы, не обладали.

Их отец, умерший несколько лет назад, был угольщиком и сыновьям завещал лишь лачугу, повозку, запряженную ослом, пару заступов да корзину для сбора угля. Матушка умерла еще раньше и тоже не оставила детям богатого наследства.

Кроме истребления грызунов в городских амбарах, братья промышляли охотой на зайцев и лис. В полях, на подступах к городу, они ставили силки и капканы, в которые то и дело попадалась добыча.

Мясо пойманных зверьков Гмуры съедали сами, шкурки же продавали скорнякам. Все это помогало братьям сводить концы с концами, но не более того.

Их положение изменилось, когда в Стокгольме объявился фон Велль. Он сразу приметил неказистых, но ловких крепышей, в чьих глазах таилась обида на целый свет.

Из близнецов могли получиться неплохие помощники, от которых, в случае чего, можно было легко избавиться, угостив их отравленным вином или обезглавив ударом меча.

Единственное, чего, по мнению тевтонца, недоставало Гмурам, чтобы стать идеальными исполнителями его воли, так это изобретательности ума, присущей ему самому и оцененной им в Харальде.

Зато братья беспрекословно подчинялись своему хозяину и готовы были убить всякого, кто посмел бы ему возразить…

По спине Харальда вновь пробежал неприятный холодок. Что, если тевтонец ему солгал, обещая долгую службу? Быть может, убийство Бродериксена было последним заданием, припасенным для него Командором? Тогда после гибели министра датчанин становился ему больше не нужен и даже опасен как свидетель его тайных, дел.

Чтобы усыпить бдительность Харальда, фон Велль мог сказать ему, что устранение королевского советника — лишь начало его карьеры на службе Ордену, сам же вполне мог отдать Гмурам приказ похоронить датчанина в глубинах подземелья.

Для человека, владеющего чужими секретами, трудно было найти могилу лучше стокгольмской клоаки. Он навсегда сгинет в царстве смрадной тьмы, а крысы довершат дело, не оставив от него даже костей…

Кто же из Гмуров нападет на него первым? Проще это было сделать тому, что шел за ним по пятам. Он наверняка попытается ударить Харальда в спину ножом. Или схватит сзади за шею, чтобы повалить наземь. Тогда удар ножом нанесет тролль, идущий впереди…

В обоих случаях позицию датчанина нельзя было назвать выигрышной. Шансов уцелеть у него было немного. При других обстоятельствах он сумел бы отпрыгнуть в сторону и, выхватив нож, разделаться с врагами, но узость проходов подземелья лишала его свободы маневра.

Впрочем, даже если Харальду удастся перебить своих провожатых, едва ли он сможет выбраться на свет божий из сей обители зловония. Гмуры здесь находили путь по каким-то значкам, нацарапанным ими на стенах.

Но Харальд не ведал, что значит каждая оставленная братьями закорючка, и был обречен блуждать по подземным ходам до тех пор, пока его не покинут силы и он не станет добычей крыс.

Это было куда страшнее удара ножом, и при мысли о таком исходе датчанин внутренне содрогнулся.

Словно подтверждая его опасения, факельный свет вырвал из тьмы чисто обглоданный скелет крупного мужчины, привалившегося к стене коридора. От конечностей покойного мало что осталось, позвоночник и ребра тоже хранили следы крысиных зубов, но череп оставался в сносном состоянии.

Запрокинутый назад, с отвисшей челюстью, он изумленно взирал на пришельцев впадинами глазниц, словно не веря в то, что его наконец нашли.

Харальд представил, сколько времени сей бедняк бродил по бесконечным лабиринтам клоаки, пока его не настигла смерть.

Судя по зубам, это был молодой парень, страстно хотевший жить и боровшийся за жизнь до последних ее мгновений.

— Кто это? — спросил датчанин у своих спутников. — Вы его знали?

— Вот еще! — презрительно фыркнул Гмур, идущий впереди. — Какой-нибудь бродяга или висельник, решивший, что сможет здесь укрытся от закона!

— Забраться сюда у него ума хватило, а обратной дороги он найти не сумел, — откликнулся замыкающий шествие Гмур. — Да он здесь не один такой. Поброди денек по клоаке — с десяток подобных молодцов найдешь…

Мы-то с малолетства по подземельям лазаем. Знаем все ходы, все выходы. Оно ведь как бывало? Идем с братом по улице, а навстречу мальчишки старше нас ватагой несутся.

Как увидят нас — кричат: «Гмуры, Гмуры!!!» И давай бить по чем зря. Вот мы и нашли путь к спасению. Прознали, где на какой улице водосток, и, если враги нас нагонят с тем, чтобы избить или забросать камнями, мы сразу туда, в клоаку, стало быть, ныряем.

Поначалу страшно было, а потом ничего, освоились. Зато теперь знаем сию бездну, как свои пять пальцев. А если чужак сюда полезет — навеки здесь и останется. А мы ему в том поможем!..

Шедший впереди Гмур, обернувшись, сердито глянул на брата, и тот умолк, поняв, что сболтнул лишнее.

— К тебе сие не относится, датчанин, — произнес Гмур, заметив настороженность Харальда, — так что не дрожи! Подумай, стали бы мы тебя тащить через всю клоаку, чтобы прикончить? Куда проще было бы свернуть тебе шею у входа в подземелье!

— Да я не думаю ни о чем таком… — попытался возразить датчанин.

— Думаешь! — оборвал его тролль. — Любой бы на твоем месте думал! Но хозяин велел оставить тебя в живых, а мы его воле не прекословим!

У Харальда немного отлегло от сердца, однако расслабляться он не спешил. Бывший пират не настолько хорошо знал братьев, чтобы доверять им.

Датчанин облегченно вздохнул лишь тогда, когда впереди забрезжил сумрачный свет. Его лучи пробивались в подземелье сквозь щели в каменных сводах, нависавших все ниже над головами подземных скитальцев.

Осмотрев прорехи, сквозь которые струился свет, идущий впереди Гмур подлез под одну из каменных плит кровли, уперся в нее спиной и, громко кряхтя, попытался поднять.

Послышался скрип, плита поддалась, сдвинувшись вверх. Открылось квадратное окошко лаза, сквозь которое в подземелье хлынул поток света. Гмур пролез в него до половины, подтянул ноги и спустя мгновение был уже наверху.

Проследовав за ним, Харальд оказался в низком, сводчатом помещении, где они накануне обсуждали с тевтонцем план убийства Бродериксена. После кромешной тьмы подземелья неяркий свет, наполнявший комнату сквозь узкие окошки, казался датчанину ослепительным.

Когда глаза его привыкли к свету, он понял, что за время их блужданий по клоаке солнце едва успело подняться над горизонтом. Но Харальду его недолгое пребывание под землей казалось вечностью.

Пока он приходил в себя от темноты и смрада подземелья, Гмуры вернули плиту, закрывавшую лаз, на прежнее место, и присыпали пол соломой, скрыв вход в подземелье от посторонних взоров.

Тевтонец ждал их в соседней комнате, возле пылающего очага. Сложенный грубыми руками Гмуров, он давал больше чада, чем тепла, но, похоже, куратору Харальда сие не доставляло неудобств.

— Как успехи? — безучастно вопросил он, даже не соизволив обернуться к подчиненным.

— Душа Никеля стучится в двери Чистилища, — ответил за всю троицу Харальд, — скоро эта новость долетит до всех горожан!

— Уже долетела! — кивнул головой фон Велль. — Слышишь шум на улицах? Это стражники ищут убийцу Бродериксена.

С улицы впрямь доносились громкие крики и лязг оружия. В поисках преступников городская стража перекрывала все выходы из стокгольмской клоаки, обыскивала крестьянские повозки, в коих убийцы могли, тайно покинуть город.

Ворвавшись на рыночную площадь, солдаты принялись переворачивать вверх дном клети и корзины ни в чем не повинных, торговцев.

Стража врывалась в таверны и гостиницы, публичные дома и ночлежки для бедняков. Подозрительных лиц блюстители порядка отправляли в тюрьму при городском магистрате. В считанные минуты, шведская столица, привычная к спокойной и размеренной жизни, стала похожа на дом для умалишенных.

Сердце Харальда больно уколола мысль об Ингрид. Стражники наверняка уже побывали в ее заведении. Что подумала она, не обнаружив его утром в постели? Не придет ли ей на ум, что ее возлюбленный и есть убийцей королевского советника?

Словно услышав мысли датчанина, фон Велль кивнул на большую бадью с подогретой водой у стены.

— Тебя отведут к дому безопасной дорогой, но сперва ты должен избавиться от смрада клоаки и сменить платье, — произнес он, чуя исходящую от Харальда вонь. — Запах сточных вод может тебя выдать. А это тебе за труды!

Отвязав от пояса увесистый кошелек, рыцарь бросил его датчанину. Рассупонив его, Харальд убедился, что он полон серебра.

— Какое-то время ты не будешь ни в чем нуждаться, — холодно произнес тевтонец, — но, прошу тебя, не сори деньгами. Когда вчерашний бедняк начинает жить на широкую ногу, это вызывает подозрение у властей!..

Харальду не нужно было втолковывать подобные вещи. Он хотел иной, мирной жизни. Но раз ремесло разбойника по-прежнему в ходу, и за него хорошо платят, нет смысла искать что-либо другое…

Кроме клоаки, в городе было немало иных подземелий, соединенных меж собой целой сетью подземных галерей и проходов. Двигаясь по ним в сопровождении Гмуров, Харальд вскоре достиг дома Ингрид и, никем не замеченный, прокрался на задний двор.

Сам не зная, почему, он взял топор, и принялся колоть дрова для печи. За этим занятием его и застала Ингрид. Проснувшись в одиночестве, она стала искать мужа и, не обнаружив его в доме, выглянула на двор.

При виде Харальда, собирающего поленья, у женщины отлегло от сердца. До нее уже долетела весть об убийстве королевского советника, и Ингрид тревожила мысль, не связано ли сие событие, с ранним исчезновением возлюбленного.

Но, застав его за мирными трудами, она успокоилась и вернулась в дом, чтобы накрыть на стол. Ее страхи рассеялись, как дым…

Возвратившись в Стокгольм после морских похождений, Харальд вновь подался работать на городскую бойню. Глава цеха мясников, у которого он прежде трудился, для приличия поворчал, но, помня о сноровке датчанина, охотно взял его обратно.

Не то чтобы Харальд нуждался в деньгах, но осторожный тевтонец велел ему найти себе поприще. Наличие средств у безработного могло пробудить к нему интерес у местной полиции, и датчанин не стал рисковать понапрасну…

Сегодня он мог не спешить на работу. После убийства Бродериксена все ворота в столицу будут заперты, и гуртовщики не смогут пригнать в город подлежащую забою скотину. Это значит, что бойня сегодня работать не будет, и если он появится там с опозданием, хозяин не станет его сильно ругать.

В крайнем случае, Харальд может оправдаться тем, что его задержала городская стража, хватавшая и допрашивавшая всех, кто казался ей причастным к убийству…

На какой-то миг датчанину изо всех сил захотелось послать к черту жирного мясника и зажить тихой, безбедной жизнью, о которой он так давно мечтал. Денег в кошельке, отягощавшем его пояс, должно было хватить не на один месяц. А там у фон Велля найдется для него новое дельце…

На какой-то миг, эта мысль овладела всем существом Харальда, но взяв себя в руки, датчанин отогнал ее, прочь.

Тевтонец был прав. Если Харальд сразу же после убийства министра забросит свои труды и станет жить, как богач, это привлечет к нему внимание многих.

Да и как он объяснит Ингрид, откуда у него взялось столько денег? Нет, пусть пока все идет по-старому…

Харальд доел свой завтрак, допил из кружки эль и стал собираться на работу. Пока он дошел до бойни, стражники дважды останавливали его, но после обыска отпускали. Одежда датчанина не хранила ни следов крови, ни запаха клоаки.

Впридачу ко всему, у него не было оружия — чтобы не возбуждать подозрения у полиции, датчанин не брал с собой даже ножа. Посему до места работы он добрался благополучно. Без происшествий миновал и сам день.

Как он и предполагал, работы сегодня, не было. Все ходы и выходы из столицы были перекрыты стражей, и ни один из гуртовщиков, пригнавших стадо на убой, не мог войти в город.

Чтобы работники не слонялись без дела, хозяин велел им отмыть от крови и выскоблить ножами доски помостов, на которых забивали скот.

Харальд, как всегда, работал старательно, на совесть. Он не хотел, чтобы хозяин видел его утомленным утренними похождениями, и бодро напевал старинную моряцкую песню.

Впрочем, мясник не стал высказывать ему претензий. Вместе с Харальдом на работу опоздала добрая половина наемников, коим, так или иначе, помешали вовремя прийти на бойню утренние события.

Хозяину и без них было на кого изливать свой гнев. Убийцы Бродериксена, лишившие старого мясника дневного дохода, получили от него такую порцию проклятий, какую не получал со времен низвержения в ад сам Люцифер…

День пролетел на удивление скоро. С наступлением сумерек мясник отпустил работников по домам. Усталый, но довольный собой, Харальд вернулся под крышу Ингрид.

Видя любимого обессиленным, добрая женщина не стала мучать его расспросами, подала ужин и молча застелила кровать.

«А все-таки мне повезло в любви! — пронеслось в голове датчанина, прежде чем сон смежил его веки. — Клянусь, никогда не предам тебя, Ингрид, ни на что не променяю!»

Это была последняя мысль, посетившая старого пирата. Спустя миг он уже храпел, погрузившись в сладкую тьму забвения.

Глава 19

— Ну, что скажешь, выйдет из меня толк? — вопросил Дмитрия Флориан.

— Недурной выстрел! — одобрительно кивнул боярин, глядя на его стрелу, вонзившуюся в сердцевину мишени. — Будешь так же усердно упражняться — станешь добрым лучником!

— Это что! — махнул рукой юный шляхтич. — Из самострела я бы попал в сию мишень с вдвое большего расстояния!

— Что ж, самострел бьет дальше и вернее, — согласился с другом Бутурлин, — но пока ты будешь его перезаряжать, степняк успеет выпустить в тебя две, а то и три стрелы.

Посему не забывай о самостреле, но осваивай лук. В грядущей войне с турками может пригодиться!..

Всю прошедшую неделю приятели упражнялись в стрельбе из лука на московском стрелецком дворе. Флориан делал большие успехи.

Если в первые дни пребывания на Москве он то и дело промахивался, то к концу недели, благодаря советам Бутурлина, поднаторел как лучник, и его стрелы все чаще находили мишень.

Последний выстрел юноши был вовсе удачным. При всей своей меткости Дмитрий едва ли сам смог бы точнее попасть в цель. Чувство азарта побуждало боярина обрубить последней оставшейся в колчане стрелой торчащую в мишени стрелу Флориана, но он отказался от сей мысли, чтобы не огорчать друга.

— Ладно, Дмитрий, — вздохнул молодой поляк, словно услышав его мысли, — ты сегодня выиграл вновь!

— Не кручинься понапрасну, — утешил его Бутурлин, — ты и так овладеваешь стрельбой из лука быстрее многих. Недалек день, когда заткнешь в сем деле за пояс и меня!

— Тебя заткнешь, как же! — улыбнулся Флориан, по достоинству ценивший поддержку московита. — Ну да Бог с ней, со стрельбой! Скажи лучше, когда Великий Князь отпустит тебя с нами на Литву?

— Вот на днях и поедем, — ответил ему Дмитрий, — я уже связал в дорогу узлы со всем необходимым.

— Хорошо бы тебе было остановиться у нас, в Самборе, — подал мысль Флориан, — только вот не знаю, как быть с Газдой. Вряд ли дядя, помня об истории с похищенным скарбом, впустит его в замок…

— И сам о том думал, — грустно улыбнулся Бутурлин. — Ну да ничего, на Самборе свет клином не сошелся! Найдем себе иное пристанище!

Покинув стрелецкий двор, друзья направились в усадбу Бутурлиных, где их ждала трапеза. Однако по возвращении домой они не нашли там Газды.

Казак собирался с утра на рынок, чтобы добыть провизию в дорогу. Привычный к походной жизни, он любил загодя запасаться колбасами, крупой и прочими харчами, не нуждающимися в долгой готовке.

Нынче Газда что-то долго задерживался, и это внушало Дмитрию опасения. Московские торговцы плохо понимали южный говор казака и не всегда разумели, что ему нужно. Это уже приводило их к ссорам и даже к дракам.

До сих пор Газде удавалось с честью выходить из сих передряг, однако кто знает, к чему приведет степняка на сей раз его вспыльчивый нрав? Сидельцы торговых рядов были людьми не робкого десятка, обладали острым языком и крепкими кулаками.

Посему Дмитрий решил отправиться на рынок и отыскать побратима, прежде чем того самого отыщут неприятности. Он уже собирался выехать со двора, когда Газда стремительной походкой вошел в ворота усадьбы.

Судя по его пылающему взору, а также по игре желваков на скулах, казак был не на шутку встревожен. Боярину давно не приходилось видеть его таким, и Дмитрий сразу же почуял неладное.

— Что сталось, Петр? — вопросил он Газду, спешиваясь. — У тебя такой вид, словно ты повстречался с бесом…

— С бесом, молвишь? — переспросил его с хмурой усмешкой казак. — Твоя правда, брат, похоже, с ним я и свиделся!

— Помнишь, я сказывал о козлобородом московите, предавшем Подкову? Ну, о том, что обещал нам помощь Москвы в борьбе с ляхами, а потом сбежал, оставив наше воинство наедине с врагом?

— Как же, помню, — кивнул Бутурлин, — у меня твой рассказ, до сих пор щемит в сердце занозой. Не верить тебе у меня не было причин, однако я так и не смог найти злодея, посмевшего вас столь подло обмануть!

— Зато теперь у тебя есть такая возможность! — сжал в ярости рукоять ятагана Газда, — Сей негодяй обретается на Москве. Я только что едва не столкнулся с ним нос к носу!

— Кто же он, верно, кто-то из бояр? — полюбопытствовал Бутурлин.

— В том-то и дело, что нет! Когда приезжал в стан Подковы, то был одет по-боярски и изъяснялся, как княжий стольник, ныне же ходит в крестьянском армяке да в шапке облезлой, что простой селянин. Вот что меня смутило!

— А ты не мог его спутать с кем-то иным? Сам ведь говорил, что московиты, с их бородами, все на одно лицо…

— Нет, брат, сию рожу я среди сотен других узнаю! — взъярился казак. — Она мне до сих пор является в страшных снах!..

— Где же ты с ним встретился? — боярин вдруг ощутил прилив волнения. — Сказывай!

— Проходя мимо княжьего двора, узрел! — поморщился казак. — Он с другими возчиками привез туда поленья…

— Сдается мне, я разумею, кто сей человек… — задумчиво потер лоб Бутурлин. — Никакой он не московит. Враг иноземный!

— Что тут у вас? — обратился к побратимам, подойдя сзади, Флориан. — Петр кого-то, встретил?

— Да, старого знакомого! — процедил сквозь зубы Газда. — Чтоб его наизнанку вывернуло!

— Похоже, встреча не принесла тебе радости, — покачал головой юноша.

— Так же, как и мне! — вскочил в седло Бутурлин. — Нам нужно спешить на княжий двор. Похоже, тать что-то замыслил!

* * *

Едва ли Великий Князь смог бы упрекнуть в праздности старшего боярина Воротынского. От рассвета и до заката сей державный муж прилагал усилия к тому, чтобы стольный град не испытывал ни в чем недостатка.

Михайло Кондратьевич без устали заботился о своевременном сборе податей с окрестных деревень, лично принимал на княжьем дворе жалобы и челобитные от подданных Московского Владыки.

И его усилия были видны всем. За время управительства Михайлы вокруг Москвы, как грибы, выросли купеческие посады, слободы оружейников и гончаров.

Не забывал боярин и о своих прямых обязанностях. Благодаря его присмотру, княжьи палаты содержались в образцовом порядке и чистоте.

Однако нынче боярина заботило иное. Хорошо разбираясь в приметах, он знал: жаркое лето ведет за собой лютую зиму. Нынешнее лето было особо знойным, что сулило грядущей зимой немилосердную стужу. Чтобы благополучно ее пережить, Москве нужны были, большие запасы дров и угля.

Разумея сие, боярин созвал старост подмосковных деревень и велел им начать заготовку топлива. Во исполнение его наказа вскоре в столицу потянулись обозы, груженые древесиной.

Каждая деревня платила подать, как могла. Одни селения посылали в Москву дрова, другие — уже готовые к растопке поленья. Не обошла сия повинность стороной окрестных собирателей хвороста и углежогов.

Ранним июльским утром на княжий двор въехал обоз, груженый светлыми, хорошо просушенными поленьями. Такое топливо княжеские слуги принимали с особой охотой, поскольку его сразу можно было употреблять в дело.

Воротынский, следя за разгрузкой дров, отметил усердие возчиков и одарил их медной мелочью. Деревенский староста, сопровождающий обоз, принял ее, не переставая кланяться и прославляя щедрость боярина.

— Можешь не благодарить! — снисходительно усмехнулся распорядитель княжьего двора. — Твоя деревня на хорошем счету.

Платили бы все дань так, как вы, на свете не было бы державы сильнее Москвии!

— Так-то оно так, боярин, да только лето сие едва ли было к нам милосердно! — вздохнул староста. — Солнце сожгло посевы, насилу собрали урожай!

— Но всё же собрали, — усмехнулся Воротынский, — как молвили в старину: «конец — делу венец»!

— Сказано, однако нам самим ныне голодно, да и сын у меня захворал, — чуя доброе настроение Воротынского, староста попытался его разжалобить в надежде получить еще пару медяков, — спину ему хворью свело. Лежит на печи, болезный, разогнуться, не в силах…

— То-то я не вижу его подле тебя! — прервал поток его жалоб боярин. — А кто тогда сей молодец за твоей спиной, зять али племянник? Что-то раньше я не видывал его на Москве!

— Да это селянин из соседней деревни! — староста поспешно отступил в сторону, чтобы не загораживать от боярских глаз своего помощника, — у них промыслов мало, так он к нам, подался…

Придирчивым взором боярин оглядел молодого возчика. На вид ему было не больше тридцати. Худощавый, но жилистый, парень был явно крепче, чем казался с виду.

Светлая кожа и более узкие, чем у московитов, скулы выдавали в нем северянина, равно, как и острая козья бородка. Жители Московии предпочитали носить бороду лопатой и после сорока лет редко ее подстригали.

Сия особенность не осталась незамеченной Воротынским, бдительно следившим за тем, чтобы на княжьем дворе не появлялись случайные люди.

— Кто таков будешь? — сурово вопросил он парня. — Откуда родом?!

— Из Пскова буду… — сильно налегая на «о», как и подобает северянину, ответил тот с поклоном, — в наших краях ныне голодно, вот мы всем родом и перебрались поближе к Москве…

— Близ Москвы, верно, сытнее будет! — рассмеялся Воротынский. — Что скажешь, дед, каков из него работник?

— Трудится на совесть, что накажешь, исполняет… — степенно погладил седую бороду староста. — До вина не больно охоч. Чего еще надо?

— Не охоч до вина? — глаза боярина широко раскрылись от изумления. — Тогда ему несладко будет на Москве! Здесь народ без вина не рождается и не умирает!

— Слушай, а может, он лазутчик иноземный? — сурово сдвинул брови к переносице Воротынский. — Сказывают, немцы да шведы не больно любят пить вино!

— ?.. — испуганно охнул староста, падая на колени. — Помилуй, боярин! Знай я, что он — швед или немчин, разве привел бы его на княжий двор?

— Ладно тебе убиваться, дед! — успокоил его Воротынский. — Пошутил я, разве не видишь?

— Отец родной, не погуби! — продолжал причитать старик. — Ты ведь знаешь, как верно мы служим Москве!..

— Говорю же, пошутил! — боярин отнял у старосты свою руку, кою тот пытался поцеловать. — Вот тебе на утешение!

Он вытряхнул из кошелька на траву горсть медных монет. Рассыпавшись в благодарности, староста и его работник принялись их собирать.

— Идите, выпейте за здоровье Московского Государя, — напутствовал их Воротынский, — а теперь все прочь со двора!

Поклонившись в пояс боярину, возчики надели шапки и стали выезжать с княжеского подворья. Воротынский же направился в покои Владыки, чтобы доложить ему о своих успехах.

Он даже не мог помыслить о том, насколько был близок к истине, в шутку назвав лазутчиком козлобородого возчика дров. Под личиной смирного, равнодушного к выпивке псковитянина скрывался никто иной как Ральф Бродериксен.

Глава 20

— Как ты себя чувствуешь, дитя? Пережить столь сильное потрясение нелегко даже зрелому человеку, в твоем же нежном возрасте и вовсе непросто!

Размеренный голос Королевы вырвал Эвелину из плена раздумий о пропавшем без вести Дмитрии и храбром Ольгерде, едва не погибшем во имя ее спасения.

— Благодарю за заботу, Государыня, — с поклоном ответила она Владычице Державы, — все случилось так быстро, что я не успела испугаться…

— Поверь моему опыту, страх тебя еще догонит! — грустно улыбнулась Ядвига. — Когда опасность позади, людям кажется, что им уже нечего боятся. Но прошлое имеет свойство приходить к нам в снах и воспоминаниях…

Чтобы стереть из памяти пережитый ужас, тебе потребуется немалый запас радости. Что скажешь, если мы устроим праздник в честь твоего чудесного спасения?

— Вы очень добры ко мне, Государыня, — опустила взор княжна, — но все же не стоит беспокоиться…

Если кто-нибудь и нуждается в помощи, то это — рыцарь Ольгерд. Если бы не его вмешательство, меня бы, верно, уже не было в живых…

— О нем не тревожься, дитя, — покровительственно улыбнулась Королева, — сей храбрый воин препоручен заботам лучших придворных лекарей. Его жизни ничего не грозит, и, насколько мне ведомо, он уже идет на поправку!

— И все же, если есть такая возможность, Государыня, нельзя ли средства, выделенные вами для праздника, потратить на лечение пана Ольгерда? — боясь показаться дерзкой, Эвелина еще ниже опустила взгляд.

— Бедное дитя! — сочувственно покачала головой Ядвига. — У тебя такое же доброе сердце, как у твоей покойной матушки! О судьбе Ольгерда можешь не беспокоиться. Я сделаю все, чтобы твой спаситель поскорее встал на ноги!

Но мне бы хотелось знать, чего ты хочешь для себя лично. Я вижу, тебе не слишком уютно при дворе. Скажи, что могло бы тебя развлечь, скрасить твои будни?

В душе Эвы давно уже зрело желание наведаться в Самбор. Она тосковала по другу своего детства Флориану и порой ворчливому, но всегда доброму к ней дяде Кшиштофу.

Кроме того, княжна помнила, что юный племянник Воеводы часто ездит на Москву, сопровождая иноземных послов. Быть может, он принесет в Самбор вести от Дмитрия?

— Государыня! — собрав всю свою решимость, обратилась она к Королеве, — мне бы хотелось съездить в Самбор, проведать Воеводу Кшиштофа. Если помните, он был другом моего отца…

На красивом лице Владычицы промелькнуло выражение недовольства. Подобной просьбы от дочери Корибута она не ожидала.

— Но ведь Самбор — всего лишь пограничная крепость, — произнесла она с легкой досадой в голосе, — что там может быть любопытного для такой юной девушки, как ты?

— Там остались мои детские воспоминания… — подняла на Ядвигу умоляющий взгляд Эвелина. — Когда я была маленькой, мы с батюшкой часто ездили туда в гости. Я очень соскучилась по дяде Кшиштофу…

— И тому юному красавцу, что навещал тебя в марте? — насмешливо подняла тонкую бровь Королева.

— Флориан для меня как брат, — вновь потупила глаза в пол Эвелина, — мы с ним выросли вместе…

К тому же, он один из немногих людей, что разумеют меня…

— Довольно, я тебя тоже разумею! — кивком прервала ее Владычица. — Что ж, дитя, ступай. Я подумаю над твоей просьбой!..

Первым желанием Ядвиги было, конечно же, отказать воспитаннице, но было поздно — она сама пообещала исполнить волю княжны и не могла нарушить данное слово.

По большому счету, просьба девушки не содержала ничего предосудительного. Если Эва отдохнет на природе от дворцовых склок и интриг, сие будет ей только на пользу.

Взвесив все «за» и «против», Королева приняла решение пойти Эвелине навстречу и до конца лета отослать ее в Самбор. Оставалось лишь обсудить меры безопасности, связанные с поездкой, для чего Владычица призвала к себе умудренного опытом канцлера Сапегу.

«В конце концов, не все ли равно, где пробудет сей месяц княжна? — мысленно утешила себя Владычица. — Главное, чтобы она была подалее от московита, а прочее — не столь важно!»

* * *

— Ну вот, сынок, твой отпуск и завершился! — печально обронил за ужином Князь Радзивил. — Когда ты отправляешься к своим войскам?

— Поутру, батюшка, — ответствовал Владислав, — у меня уже все собрано в дорогу, так что медлить нет причин!

— Ну, и удалось ли тебе осуществить свои чаяния?

— Вы имеете в виду, удалось ли мне достичь благосклонности княжны Корибут? Сказать по правде, она оказалась крепким орешком. Даже то, что я спас Эву от вепря, не смогло растопить лед в ее сердце. Она бросилась изъявлять признательность мелкопоместному неудачнику Ольгерду, мне же бросила лишь пару скупых благодарственных слов!

— Таковы все женщины! — развел руками старый Магнат. — Твоя матушка, царствие ей небесное, тоже не ценила моей заботы. Похоже, Барбара пошла нравом в нее.

Сколько я увещевал мерзавку не враждовать с дочерью Корибута, не строить ей козни! Так она, наперекор моей воле, попыталась ее убить!.. — глаза Князя вспыхнули гневом, унизанная перстнями рука до боли в пальцах сжала серебряный кубок.

— Пришлось отослать ее домой, — немного успокоившись, продолжил старик, — может, хоть там, под замком, присмиреет…

— Что ж, это верное решение, — согласился с Князем его наследник, — здесь, в Кракове, она лишь мешала осуществлению наших замыслов…

— Хотя они почили в бозе и без ее участия! — хмуро усмехнулся отец. — Тебе не удалось завладеть сердцем Эвы, а без сего все наши усилия поженить вас обречены на провал!

— По правде, батюшка, любовь — не всегда залог грядущего брака, — произнес, отхлебнув вина из кубка, сын, — княжне нужно лишь создать условия, в коих она бы сочла благом мое предложение женитьбы.

— И как же ты создашь сии условия? — полюбопытствовал Князь.

— А мне и не нужно особо стараться, сама жизнь подведет Эву к решению стать моей женой. Помните, я говорил, что для Унии грядут тяжелые времена?

— Как же, помню! — шумно засопел отец. — От всех вокруг слышу: «тяжелые времена, тяжелые времена»! Утром нынче выезжал в Краков, так там только и слухов, что о грядущих бедах нашей державы!..

Даже какой-то завшивленный юродивый на площади предрекал, что вскоре на господ обрушится народный гнев и сметет панское сословие с лица земли!

— Легко предвещать мор, когда сам разносишь заразу! — криво улыбнулся Владислав. — Сей юродивый наверняка заслан в Краков Запоржской Ордой, чтобы сеять смуту. Я почти уверен, что под шапкой у блаженного — казачий чуб!

— Не было на нем никакой шапки! — проворчал Князь. — Да и чуба тоже. Он был лыс, как пасхальное яйцо!

— Значит, вам, батюшка, попался плешивый казак! — рассмеялся княжич. — Но я говорю не о пересудах черни…

— На днях ко мне приезжал гонец из Кенигсберга, — понизил голос до шепота Владислав, — и привез кое-какие новости. Ливония заключила с Швецией договор о совместных действиях против Польши.

Дания, правда, воздержалась от военного союза с ними, зато Тевтонское Братство изъявило готовность поддержать шведов и ливонцев, едва они ступят на польский берег.

Столь мощного натиска Ягеллонам, не выдержать. Уния обречена, батюшка, нравится вам это или нет!

— Похоже, тебя сие не сильно удручает… — поднял на княжича хмурый взор отец. — Но если погибнет Польская Держава, ты не сможешь утвердить на ее престоле династию Радзивилов!

— Что ж, это так, — кивнул наследник Магната, — но можно основать королевскую династию Радзивилов на Литве. Если Унии суждено распасться, то я воспользуюсь ее распадом в полной мере…

На миг старый Князь онемел, потрясенный словами сына.

— Вам сие кажется невозможным? — вопросил его Владислав. — Для меня же вполне приемлем такой путь к престолу. Раз Унию нам не спасти, значит, нужно думать о тех землях, кои мы сможем удержать в руках.

Немецкий посланник передал мне, что Швеция и Ливония, готовы признать мои притязания на Корону Литвы, если я не поддержу в войне Ягеллонов.

— Корону Литвы! Вы только подумайте, отец!

Если мне удастся осуществить задуманное, под нашей властью окажутся Жмудь, Белая Русь и земли, лежащие, на юге. Мы осуществим мечту Великого Князя Витовта о свободной, никому не подвластной Литве. Ту мечту, которую у него так подло украл, вместе с короной, Ягелла!

— Однако что будет, если шведы с ливонцами тебя обманут? — нахмурился старый Радзивил. — Ныне, чтобы рассорить Литву с Польшей, они сулят литвинам золотые горы.

Но ваш тайный сговор не имеет законной силы. Если недругам окажется мало польской земли, ничто не помешает им выступить на Литву!

— Во всяком деле есть риск, — поморщился княжич, — но я хотя бы знаю, за что рискую головой. К тому же, завоевав польские земли, северяне вынуждены будут хотя бы на время остановиться. Такой большой кусок, как Польша и Литва, им с ходу не проглотить.

Пока они будут спорить меж собой, кто достоин лучших из захваченных владений, мы отправим к Святейшему Папе посольство с дарами и просьбой освятить корону нашей грядущей державы.

Когда же я буду коронован, и на Литве, и за ее пределами все будут вынуждены признать власть Радзивилов! Строптивцев, не пожелающих склониться пред нашей Короной, мы укротим мечом, а наиболее непокорных отправим в Ад, как они того заслуживают.

Но я уверен, большинство шляхты и без угроз пойдет за нами. Так что сил противостоять нашествию Литве хватит! В крайнем случае, призовем тех же казаков с юга и направим их против северян!

— Казаков с юга? — недоверчиво переспросил княжича отец. — Совсем недавно ты рек о них как о разносчиках заразы бунта, а теперь готов сам наводнить ими наши земли!

— Я все обдумал, батюшка, — мечтательно закатил глаза Владислав, — казаки давно жаждут разграбить Польшу. Так пусть воюют за нее с немцами да шведами!

Немалая их часть поляжет в битвах, а значит, Запорожская Орда тоже будет ослаблена. А нам сие и нужно. Пусть наши противники истребляют друг друга!..

Но я отвлекся от главного. Тевтонский гонец ждет моего ответа. В знак тайного союза со шведами и Ливонией я должен вручить ему перстень с гербом Радзивилов.

— Значит, ты уже решился изменить Унии? Может, еще передумаешь? — вопросительно посмотрел Князь на сына.

— Как говорил Цезарь, Рубикон перейден, мосты сожжены! — вздохнул, наследник Магната, — Мне некуда отступать, отец!

— Но тогда брак твоей сестры с Королевичем станет невозможен…

— Пусть! В борьбе за престол всегда приходится чем-то жертвовать. Сия жертва — не самая большая. Да и зачем моей сестре Королевич без Королевства?

— Однако как ты склонишь к браку княжну Корибут? — не смог сдержать любопытства старый Князь.

— Сие заботит меня меньше всего, — устало улыбнулся Владислав, — когда на мое чело ляжет Корона Литвы, Эва сама прибежит ко мне!

— Мне бы твою уверенность! — грустно покачал седой головой Магнат.

— До сего дня Небо было к нам благосклонно, — попытался развеять тревогу отца княжич, — будем надеяться, что Господь и в грядущем не оставит без помощи наш род!

Глава 21

Выйдя из хижины, Харальд ощутил на лице дыхание северного ветра. Не по-летнему резкий, он гнал над морем полчища облаков, в разрывы коих проглядывало неприветливое, блеклое небо. Так же хмуро и холодно было у датчанина на душе.

Этой ночью Харальду снились те, кого он любил. Хельга, Ингрид, Олаф, малыш Строри. Все были живы, и пирату казалось дивным, что он так долго мнил их погибшими.

Обе женщины, любившая его и любимая им, в том сне приятельствовали, его первенец Олаф отнюдь не был нем, а вечно хворавший младший сын отличался завидным здоровьем.

Они обитали на Готланде большой дружной семьей, где всем хватало еды, тепла и веселья. Харальду так не хотелось покидать чудный мир грез, возвращаться на остров, населенный разбойничьим сбродом со всей Европы!

Но Хельга, властно положив ему руку на грудь, сказала, что его земной путь еще не закончен. Ощутив толчок, датчанин полетел куда-то прочь и вновь очнулся в своей наспех сколоченной, хибарке. Прекрасное видение растаяло, как утренний туман, и в душе датчанина воцарилась прежняя пустота.

В окошки из бычьего пузыря хмуро глядел заплаканный рассвет. Ночью прошел ливень, и, хотя ветер к утру разогнал тучи, на острове было сыро и неуютно. Горько усмехнувшись своим мыслям, Харальд встал и, накинув плащ, поспешил в трапезную.

Есть он любил в одиночестве, посему старался завтракать еще до того, как к месту кормежки сойдутся прочие островитяне. После поединка с метателем ножей никто больше не смел его задирать, но датчанину сие радости не прибавляло.

Прочавкав сапогами по свежей грязи, Харальд приблизился к трапезной и взялся за дверное кольцо, но его вдруг окликнул незнакомый голос. Обернувшись, датчанин встретился глазами с Ларсом.

— Не спится? — участливо вопросил его швед. — Как видишь, мне тоже!..

— Ветер переменился, — сухо произнес вместо приветствия бывший пират.

— Тебя удручает перемена ветра? — осведомился у Харальда его новый куратор.

На губах Ларса играла дружелюбная улыбка, но датчанин чуял его неискренность. За прожитые сорок лет он научился разбираться в людях и умел отличать истинные чувства от притворства.

Ледяной взгляд шведа, как и его рука, касающаяся крыжа меча, не обещали Харальду ничего хорошего.

— Почему удручает? — пожал плечами он. — Напротив, если и выходить в море, то нынче — самое время. Ветер с севера как раз пригонит корабли к польскому побережию.

— Как только мной будет получен наказ с большой земли, мы тут же выступим в поход, — развел руками Ларс.

— Коли так, жди наказа, — безразличным тоном ответил Харальд, — только ветер ждать не станет, он может перемениться вновь!

— Что это ты так переживаешь за ветер? — натянуто улыбнулся швед. — Как опытный мореход ты должен знать, что в это время года он только начинает дуть с севера и не меняет направление целый месяц!

— Как опытный мореход, я знаю, что ветер с севера в этих краях имеет свойство неожиданно стихать и уступать место ветрам с востока. И если сия перемена застанет кого-либо в море, ему сможет позавидовать лишь безумец.

Суда такого мореплавателя будут отнесены ветром к Норвегии, и дай бог, чтобы он их не бросил на подводные скалы! Не ищи, господин Ларс, в моих словах подвоха, я лишь радею о деле…

— Что ж, такое рвение тебе зачтется! — кивнул ему швед. — Но на сей раз твои опасения напрасны. Ты сам убедишься в том, когда минет означенный месяц. Но, хотя ветер в ближайшее время не изменит своего пути, для многих он станет ветром перемен!

* * *

Перемены! С недавних пор Харальд боялся этого слова. Всякий раз, когда оно входило в его жизнь, на голову датчанина обрушивались самые страшные неприятности и потери. Но семь лет назад, в далекое декабрьское утро, он все еще верил, что перемены могут быть к лучшему…

Несколько дней Магнуссен жил в томительном ожидании, что королевские сыщики выйдут на его след и явятся за ним в заведение Ингрид. Будь он один, датчанин нашел бы способ залечь на дно, но исчезнуть из Стокгольма сейчас значило навлечь беду на Ингрид и детей.

Харальду оставалось лишь надеяться, что судьба будет к нему милосердна. Но покоя в душе не было. По ночам он просыпался в тревоге всякий раз, когда стучали терзаемые бурей ставни или особо громко завывал в каминной трубе зимний вихрь. Однако со временем эти страхи стали отступать, заслоненные тяготами повседневных трудов.

Стокгольмская стража лютовала без малого неделю, пытаясь отыскать убийц Бродериксена, но ее усилия были тщетны. Ни многоопытные королевские сыщики, ни платные осведомители из горожан не смогли выйти на след троицы, столь дерзко напавшей на кортеж министра.

В поисках злодеев стражники по-прежнему шерстили притоны и злачные заведения и однажды ворвались в таверну к Ингрид, угрожая хозяйке расправой, если она прячет убийц.

Слуги закона прошли с обнаженными мечами по всем комнатам и кладовым таверны, обшарили чуланы, ледник и винный погреб.

Не найдя там злодеев, они ушли восвояси. Старший стражник, видимо, желая подсластить горечь неудачи, прихватил с собой бочонок крепкого пива.

Ингрид не протестовала. Главное, что стражи не тронули никого из завсегдатаев таверны и не увели с собой Харальда как подозреваемого в убийстве.

Чтобы уберечь любимого от застенков, она готова была пожертвовать куда большим, чем пивной бочонок, и радовалась, что ей так легко удалось откупиться от стражей порядка.

Удивительно, но Харальд не попал в число горемык, коим пришлось под пытками давать показания в городской тюрьме. Никому из стражи не могло прийти на ум, что скромный рубщик мяса и демон в маске, учинивший расправу над министром, — одно и то же лицо.

Он был тих и немногословен, избегал драк и поножовщины, то и дело вспыхивавших в этом бедном квартале, и мало походил на безжалостного убийцу. Даже шрамы, украшавшие лицо датчанина, не придавали его облику мужественности.

Всем, кто заговаривал с ним о его прошлом, Магнуссен говорил, что пострадал от готландских пиратов, у которых больше года пробыл в рабстве. Глядя в его глаза, где гнездилась боль, многие ему верили.

Спустя неделю волна полицейского произвола пошла на убыль. Стражники все реже останавливали Харальда для обыска по дороге на работу или по пути домой. Как бы ни было ужасно убийство, всколыхнувшее шведскую столицу, долго жить в трауре она не могла.

Тело Никеля после пышной панихиды упокоилось в фамильном склепе, а на его месте воссел новый министр. Сыщики все еще рыскали по городу в поисках убийц, но большинству горожан уже было ясно: стража лишь изображает служебное рвение, чтобы избежать нареканий сверху.

К тому же, у стокгольмцев появилась новая забота. Приближалось Рождество, и людям хотелось жить предвкушением радостных событий, а не прошлыми скорбями и треволнениями.

Готовился к Рождеству и Харальд. В канун праздника довольный его трудами хозяин бойни расщедрился, сполна заплатив ему, посему датчанин мог встретить Рождество во всеоружии. В сочельник он бродил по городскому рынку, скупая подарки и сладости для Ингрид и детей.

К деньгам, полученным от мясника, Харальд прибавил несколько тайлеров, доставшихся ему от тевтонца: в светлый праздник Христового Рождения ему не хотелось быть скрягой.

Светло и радостно встретил он с семейством Рождество. Они с Ингрид катались на санках, пили глинтвейн и немецкое пиво, забыв о возрасте, словно дети, бросались снежками. Судьба, редко добрая к датчанину, смилостившись на сей раз, подарила ему глоток счастья.

Ни о чем плохом думать не хотелось. От фон Велля пока не было вестей, и Харальд не тужил по сему поводу. В глубине его души теплилась надежда, что дела куратора решатся как-то сами собой, и он больше не потребует от Магнуссена услуг убийцы.

В Рождество людям всегда верится, что худшее в жизни осталось позади, а лучшее еще только начинается. Не был исключением в этом смысле и Харальд…

Беда пришла, как всегда, неожиданно. В один из студеных январских дней Харальд, захватив с собой старшего сына, отправился на рынок. Этот год изобиловал сельдью и треской, коей было так много, что она была по карману даже бедняку.

В заведении Ингрид рыбные блюда пользовались большим спросом, и Харальду часто приходилось пополнять ее запасы дарами моря.

С утра ничто не предвещало беды. Весело напевая, Ингрид стряпала обед для всей семьи. Взвалив на плечи большие корзины, Харальд и Олаф неспешно двинулись на рынок, куда рыбацкие гильдии привозили свой улов.

Побродив по рыбным рядам в поисках достойного товара, они вскоре набрели на крупную сельдь в лавке огненно-рыжего норвежца. Торг длился недолго, и вскоре отец с сыном, уже тащили на себе добычу, сгибаясь под тяжестью доверху груженых корзин.

Глядя, как справляется со своей ношей юный Олаф, датчанин невольно улыбнулся. Десятилетний мальчишка нес груз, требовавший немалых сил даже от взрослого мужчины, и в душе Харальда шевельнулась отеческая гордость.

«Добрый моряк из него выйдет, — подумалось, бывшему пирату, — или же лесоруб, если только в солдаты не подастся…»

Его мысль оборвал гулкий удар колокола на городской ратуше. Сей колокол звонил лишь в годину бедствий, созывая на площадь стокгольмский люд. В последний раз Харальд слышал его в день смерти Бродериксена.

Но тогда колокольный звон не вызвал отклика в зачерствевшей душе воина и убийцы. Теперь же датчанин невольно вздрогнул, услышав тревожные переливы городского вестника бед.

Чувство близкого несчастья кольнуло его сердце, словно граненое жало стилета. Он еще не знал, что произошло, но чуял: случилось непоправимое. Над городом черным столбом вился дым, в воздухе пахло гарью.

Мимо них дважды пробегали водоносы с ведрами на коромыслах. Не затихая, гудел колокол, в сторону, откуда поднимался дым, стекалились толпы любопытных.

Забыв о рыбе, Магнуссен поспешил вслед за ними. Судя по всему, в городе начался пожар, и случилось это поблизости от дома Ингрид.

Харальд бежал со всех ног, бесцеремонно расталкивая прохожих, продираясь сквозь толпы зевак, спешивших полюбоваться буйством пламени. До последней минуты он отгонял страшную мысль, что это может гореть дом Ингрид.

Но прорвавшись сквозь толпу, окружавшую площадь, он обмер, не веря своим глазам. Жилище его подруги, еще недавно такое чистое и приветливое, рушилось, объятое пламенем. Огненные щупальца пожара хищно извивались над кровлей, рвались в танце из распахнутых окон.

И среди сего трескучего, воющего на все лады огненного ада остались те, без кого Харальд не мыслил дальнейшей жизни: болезненный малыш Строри и женщина, которую он успел полюбить.

Разум подсказывал, что им уже не помочь, но сердце звало датчанина спасти любимых, и противиться его зову он был не в силах. С криком боли и отчаяния Магнуссен рванулся в объятые пламенем двери.

В доме он не успел сделать и пары шагов. Откуда-то сверху на него рухнула пылающая балка, ударив датчанина торцом в голову. Перед глазами Харальда вспыхнул ослепительный свет, в тысячи раз более яркий, чем пламя пожара.

Уже теряя сознание, он успел почувствовать, как его подхватили чьи-то руки.

«Господи, вручаю тебе душу мою! — промелькнули в мыслях слышанные им когда-то слова молитвы. — Укрепи меня и дай силы, ибо грешен я пред тобой!..»

Больше Харальд не успел ни о чем подумать. Его мозг затопила багровая тьма.

Глава 22

Отправляясь в Стокгольм, Ральф подозревал, что у Короля для него припасено особое задание, но он даже помыслить не мог, сколь важную миссию возложит на него Шведский Властитель.

С недавних пор Король Эрик завел моду принимать посланников по секретным делам в море, на своем флагманском корабле.

Это избавляло владыку шведов от необходимости вызывать лазутчиков в столицу, где они, так или иначе, могли быть опознаны иноземными шпионами или дипломатами, что для Короля значило одно и то, же.

Здесь, в море, молодого Государя окружали лишь люди, в чьей преданности он не сомневался. Столь же верно, служил хозяину и пушечный парусник, воплотивший в себе мощь и воинственность Шведской державы.

Когда шхуна Ральфа подходила к нему, паруса на корабле были свернуты, но и в таком виде королевский флагман поражал величием.

Казалось, его мачты достигают неба, а реи невероятной длины способны вместить десятки лучников абордажной команды. Еще более внушительно смотрелись жерла орудий, выглядывающие из окованных жестью портов.

Едва судно, везущее Ральфа на встречу с Государем, коснулось борта флагмана, сверху упал веревочный трап. Ухватившись за него, Ральф ловко поднялся на палубу, где его уже ждал начальник королевской стражи, многоопытный граф Пипер.

При виде его хмурого лица, рассеченного наискось длинным шрамом, молодой Бродериксен понял, что ему предстоит серьезный разговор с Владыкой. И он не ошибся.

Король Эрик встретил своего лазутчика в просторной кормовой каюте. Когда Ральф, в сопровождении Пипера, и двух латников охраны, вошел в покои монарха, тот стоял к нему спиной, любуясь в застекленнные окна кормы закатом.

Высокий и худой, со светлыми, рано поредевшими волосами, он отнюдь не производил впечатления грозного воителя, вознамерившегося поднять над всем побережием Балтики лазурно-золотой шведский флаг.

Задумчивое выражение лица, скорее, придавало ему сходство с алхимиком, вечно корпящим над своими колбами и ретортами. Но те, кому доводилось бывать на приеме у Шведского Короля, знали, что именно способности глубоко мыслить Эрик обязан своим успехам в дипломатии и войне.

— Государь, прибыл Бродериксен! — сообщил монарху граф Пипер.

Король неторопливо обернулся, и Ральф ощутил на себе его тяжелый, пристальный взор. Глубоко посаженные глаза Эрика, светлые, как оружейная сталь, ощупывали каждую черточку его лица, словно Король прикидывал, не ощибся ли он в выборе человека, коему собирался доверить столь важное дело.

— Бродериксен… — произнес он наконец, покачивая головой. — Что ж, рад тебя видеть!..

Сняв шляпу, Ральф встал перед Владыкой на колено, как велел придворный этикет.

— Поднимись… — устало поморщился Эрик. — Нам предстоит долгий разговор, и едва ли ты сможешь поддерживать его, стоя на коленях.

Ральф проворно встал с колена, продолжая, как того требовали правила, стоять, слегка наклонив голову.

— Ты, верно, был немало возмущен, получив наказ прибыть ко мне накануне вторжения в Литву?.. — улыбнулся Король.

Бродериксен хотел возразить монарху, но Эрик покачал в воздухе длинным пальцем, не давая ему раскрыть рта.

— Я тебя разумею, — продолжил свою мысль Король, — замысел высадки на польской земле был твоим детищем, и мне самому не хотелось отрывать тебя от него…

Однако после того, как ты собрал союзную нам рать, нашел лоцмана, способного провести корабли к побережию Литвы, завершить сие дело может и менее опытный человек, чем ты.

Тебе же я хочу поручить дело, с коим не справится никто другой…

Ральф обратился в слух, ловя каждое слово монарха.

— Ты всегда обладал даром свершать невозможное, — издалека начал шведский властитель. — Когда-то твой отец убедил меня в том, что Королевству не будет прока от союза с Тевтонским Братством.

Мне казалось, что никто не сможет доказать мне обратное…

Но появился ты и привел неоспоримые доводы в пользу нашей дружбы с Орденом. И ты оказался прав. Орден оказал нам немалую пользу, сыскав человека, готового стать нашим тараном в борьбе с Польшей…

Еще раньше ты свершил другое дело, казавшееся всем невозможным.

— Помнишь, Пипер, ваш спор с Бродериксеном о том, можно ли натравить на Унию повстанцев с Южной Руси, да еще вбить клин между ними и Москвой?

Судя по тому, как тяжело засопел начальник королевской стражи, он помнил.

— Ты тогда рек, что подобное свершить невозможно! — развел руками Король. — Бродериксен же твердил, что сможет осуществить сей замысел. И он вновь доказал всем, что невозможное возможно!

— Вы очень добры ко мне, Государь, — поклонился монарху в пояс Ральф.

— Бродериксену просто повезло, мой Король, — смущенно проворчал Пипер, — и то, что он унес ноги из славянского ада, — Господнее чудо!

— Пусть так! — холодно усмехнулся Эрик. — Однако не ко всем моим слугам Господь так милостив, как к нему!..

Посему, Ральф, ты еще раз отправишься в пасть к русскому зверю и докажешь нам всем, что для подданного Шведской Короны нет невозможного!

Глаза Короля загорелись яростным огнем, вспыхивающим в них всякий раз, когда шведский Властительи замышлял какое-либо важное дело.

— Дания нас предала! — с холодной насмешливостью продолжал Эрик. — Король Олаф решил, что ему выгоднее торговать с Московией, чем воевать с ней. Для заключения торгового союза с Русью он даже отправил ко двору Князя Ивана своего посла и родича, графа Розенкранца.

Мы же пошлем на Москву тебя, Ральф, но отнюдь не для подписания договоров! Когда-то наши предки завоевали сей край, принеся славянам Христову Веру и порядок. Однако злобные варвары изгнали своих благодетелей и утвердили на Руси собственную династию. Что ж, теперь пришло время потомкам Рорика вернуть утраченное достояние…

Северная Русь держится, как единое целое, лишь благодаря усилиям Великого Князя. Случись с ним несчастье, князья-соседи тут же начнут войну за отделение от Московской Державы.

Нам сие будет на руку. Славяне увязнут в междоусобной войне,

и когда мы ступим на берег Балтики, никто не помешает нашему продвижению вглубь Русских земель…

— Под «несчастьем», мой Король, следует понимать смерть? — осмелился вопросить монарха Ральф.

— Ты всегда верно меня понимал! — Эрик улыбнулся, открыв на миг безупречные зубы, красота коих плохо сочеталась с его землисто-серым лицом и сутулой, узкой в плечах фигурой.

— Смерть лучшим образом устраняет препятствия с нашего пути, особенно если это смерть такого врага, как Великий Князь Московии! — с благоговением добавил, потирая шрам на щеке, Пипер.

— Я понял, Государь, мне предстоит убить Московского Князя, — Ральф поклонился Властителю, ощутив, сколь тяжкая ноша легла на его плечи. — Какой срок будет мне отпущен на исполнение сего дела?

— Чем скорее управишься, тем лучше, — пожал плечами Король, — в средствах я тебя не ограничиваю. Мой казначей выдаст тебе столько денег, сколько ты сочтешь нужным…

Помни, рыцарь, удача может вознести тебя к вершинам славы, промах же низвергнет в бездну небытия. До сих пор ты не давал повода для разочарования. Не подведи же меня и на сей раз!..

* * *

— Как мыслишь, справится ли Бродериксен с моим заданием? — полюбопытствовал Шведский Владыка у Пипера, когда они остались наедине.

— Трудно сказать, мой Король… — начальник охраны опасливо покосился на дверь. — Он ловок и хитер, как враг Рода Людского. Но я бы ему не доверял!

— Отчего же? — поднял на него любопытный взор Эрик. — Будь добр, объясни причину своего недоверия…

— Он — сын торгаша, а у таких людей нет чести! — ответствовал старый нобиль. — Если кто-нибудь заплатит ему больше Вашего Величества, он сразу же вас предаст!

— Увы, до сих пор меня предавали люди благородных кровей, — болезненно улыбнулся Эрик, — те, что в силу происхождения должны были обладать и достоинством, и честью. А вот сын торгаша как раз проявляет завидную верность моей Короне…

Скажи по правде, граф Пипер, ты недолюбливаешь Ральфа за то, что Небом ему дано больше, чем тебе?

— Чего больше, Государь? — лицо рыцаря вытянулось в недоуменной гримасе.

— Не притворяйся! — погрозил ему пальцем Король. — Ты прекрасно разумеешь, о чем я…

Сколькими языками ты владеешь, граф? Двумя? Тремя? А Ральф знает добрую дюжину языков и наречий! И большую их часть он выучил в самые краткие сроки!

Наша знать кичится древностью своих родов, обилием именитых предков, но заслуга большинства нобилей лишь в том, что они родились наследниками своих титулов!

Бродериксен же заслужил рыцарскую цепь неустанным трудом на благо Державы. Когда иные из вельмож отговаривали меня от моих замыслов якобы из-за их невыполнимости, Ральф искал способ исполнить мою волю!

И он проводил ее в жизнь, назло всем превратностям судьбы! Так не от того ли все придворные ненавидят Бродериксена, что завидуют ему?..

Пипер не нашелся с возражениями, и Эрик, устало вздохнув, опустился в резное кресло.

— Сказать по правде, я и сам, глядя на него, испытываю зависть, — произнес Король, немного помолчав. — Ральф — прекрасный юноша, одаренный, кроме талантов, еще и красотой…

У него гордая стать, густые волосы, ровные зубы. А как выгляжу я? Мне немногим больше лет, чем ему, однако на голове у меня вскоре не останется волос.

Из-за болей в спине и коленях я не могу долго ездить верхом, непринужденно танцевать на балах. А зубы…

Эрик сунул пальцы в рот и вынул оттуда два небольших предмета, еще недавно служивших ему улыбкой.

— Они вырезаны из слоновой кости, — горько усмехнулся монарх, чье лицо без зубов по-старчески сморщилось, — мои собственные зубы выпали, когда мне было всего пятнадцать лет.

Не дивно, что цинга настигает бедняка, но когда зубов лишается принц, не ведающий, что такое голод, поневоле задумаешься, отчего Небо послало ему такую судьбу!

— А ты что скажешь, граф? — вперил он взгляд в начальника стражи. — За что мне сии мытарства?

— Не могу знать, Государь, — угрюмо насупился Пипер, — святые отцы твердят, что Господь посылает нам испытания, чтобы укрепить наш дух…

— Святые отцы много чего говорят! — резко оборвал его Эрик. — Я же хочу получить ответ от самого Создателя!

— Возможно ли сие, мой Король? — с сомнением вздохнул старый рыцарь.

— Будем надеяться, что возможно, — Эрик вставил назад свои костяные зубы и вновь помолодел на десять лет.

— Помолись Господу за то, чтобы Ральфу все удалось, — с улыбкой произнес он, обращаясь к Пиперу, — и не выдавай никому моей тайны. Если двор узнает, что у Короля нет зубов, мне придется тебя казнить! Кстати, какая казнь тебе больше по вкусу?

Глава 23

Ральф не слышал разговора Властителя со своим начальником стражи, однако слова, произнесенные Королем, до того как Бродериксен покинул корабль, крепко запали ему в душу.

«Удача может вознести тебя к вершинам славы, промах же низвергнет в бездну небытия! — звучал в глубине его сознания леденящий голос монарха, — не подведи меня и на сей раз!»

Молодой швед и сам разумел, сколь опасное поручение дал ему Государь. Убить в одиночку Великого Князя было весьма нелегкой задачей. Московского правителя окружала бдительная стража, готовая искромсать всякого, кто решился бы поднять руку на ее господина.

Поимка живьем тоже не сулила Бродериксену добра. Московиты великодушно обходились с недругами, захваченными на поле битвы, но к лазутчикам и наемным убийцам они были беспощадны.

Схваченного на месте преступления татя могли разорвать надвое, привязав к согнутым березам, или же просто сварить живьем. Такой исход едва ли устраивал Бродериксена. Он стремился найти безопасный для себя способ убийства Владыки Московитов…

Не мудрствуя лукаво, Ральф прибегнул к старому трюку перевоплощения. Для этого ему на время пришлось надеть чужую личину.

Высадившись на берег в устье Печеры, он прибился к одному из северных племен, направляющихся на юг в поисках лучшей доли.

В совершенстве изъяснявшийся по-русски, Ральф быстро овладел и говором северян, принимавших его за псковича или новгородца.

Дойдя с ними до Подмосковья, он нанялся батрачить в одну из деревень, где как раз шла заготовка дров для столицы. Выносливый, приученный с детства к труду, швед пришелся по нраву местному старосте, с ходу оценившему проворство нового работника.

Видя его усердие, деревенский войт решил взять покладистого батрака на Москву, что оказалось для Бродериксена как нельзя более кстати. Но оказавшись на княжьем дворе, Ральф увидел, что подобраться к вождю Московии ему будет не просто.

Стражники, охранявшие покой Владыки, зорко следили за тем, чтобы никто из гостей не задерживался на его подворье и, уж тем более, не проносил в город оружия.

Ральф был готов к такому обороту дел и посему еще до отправки на Москву заказал у королевского мастера пищаль особого вида. Вначале он хотел воспользоваться для убийства Князя арбалетом, поразмыслив, предпочел ему огнестрельное оружие.

На то была веская причина. Даже в разобранном виде самострел невозможно спутать ни с чем иным. Пищаль же, главной деталью коей был ствол, легко замаскировать под шест или посох.

Бродериксен так и сделал. Откованный из лучшего булата, ствол ручницы помещался внутри деревянного чехла, глядя на который, едва ли кто-нибудь мог помыслить, что в нем спрятано оружие.

Концы ствола были надежно закрыты навинчивающимися крышками, внутри же его помещался граненый стилет, вылетавший наружу при резком взмахе посохом.

Свинцовые пули и порох к ним Ральф хранил в подкладке своего худого армяка, а приставное ложе, коему был придан вид рубанка, — в заплечной котомке вместе с едой и прочими пожитками.

На вопрос деревенского старосты, отчего батрак не расстается со своим посохом, Ральф ответил, что это семейная реликвия, не раз спасавшая его от разбойников. И, глядя на то, как лихо и умело вертит он в руках сие нехитрое орудие защиты, селяне охотно ему верили…

Однако у каждой медали есть оборотная сторона. Была она и у оружия, созданного для Бродериксена в королевской мастерской. Грохот выстрела и облачко дыма, следующее за ним, неминуемо выдали бы убийцу Великого Князя.

Это побуждало Ральфа к поиску укрытия, откуда бы он мог прицелиться во Владыку Московии и уйти незамеченным, застрелив, его. По пути на княжий двор швед озирался по сторонам, подыскивая такое строение и загодя обдумывая пути отхода.

Но ничего подходящего на глаза ему не попадалось. Не нашел он места для стрельбы и вблизи княжеских палат. Это и не дивно. Зодчие, возводившие покои Князя, сделали все, чтобы его двор был недосягаем для стрел и пуль.

Выезжая с подворья, Ральф столкнулся с бредущим навстречу казаком, бог весть как оказавшимся в столь далекой от роксоланских степей Москве. При виде шведа, правящего опустевшей телегой, его лицо исказилось яростью, глаза полыхнули злым, сумрачным огнем.

Сей волчий взгляд не мог не насторожить Бродериксена. Едва ли его причиной послужило то, что Ральф едва не сбил казака телегой.

Такой взор способна порождать лишь ненависть, долго томившаяся в истерзанном болью сердце. Откуда могло взяться сие выражение в глазах казака? Ральф мысленно оглянулся назад, пытаясь вызвать из памяти былое…

* * *

Король Эрик давно искал способ ослабить Польско-Литовскую Унию чужими руками. Проще всего это было сделать, подбив на бунт один из покоренных Польшей соседних народов.

Вначале он намеревался натравить на поляков прибалтийские племена аукшайтов и жмуди. Недавно присоединенные к Унии, они успели познать гнет панской власти, и посему Шведскому Владыке казалось возможным склонить их к восстанию.

Но вскоре, не без помощи Бродериксена, Эрик расстался с этой мечтой. Немногочисленные племена покоренной Балтии не могли бы выстоять в борьбе с сильной и хорошо обученной армией


Королевства. Поляки бы просто оттеснили восставших в глухие леса, обрекая их на смерть от голода и болезней.

Нужно было найти другую силу, способную на равных противостоять польскому воинству и собственными силами кормить повстанческие отряды. Взгляд Эрика обратился к восточным пределам Унии, где обитали иные народы…

Жившие по соседству с Диким полем, они отличались вспыльчивым и свободолюбивым нравом. Поговаривали, что предками сих людей, именовавших себя казаками, были гунны, пришедшие из глубин Азии и смешавшиеся с местными славянскими племенами.

В память о прежней, кочевой жизни они сохранили обычай брить голову, оставляя лишь длинную прядь на макушке. Воевали тоже по-азиатски, предпочитая мечу кривую татарскую саблю, а европейской стратегии завоевания — тактику набегов и отступлений.

Подобно татарам, казаки в совершенстве владели стрельбой из лука, что давало им возможность наносить урон противнику, не приближаясь к нему. Но и в рукопашном бою им не было равных.

Те из иноземцев, кому удавалось побывать в казачьем крае, приносили на Запад рассказы об удивительном боевом танце степняков, сколь необычном по манере движения, столь же смертоносном для недруга.

Ряды казачества то и дело пополнялись беженцами с правого берега Днепра, искавшими спасения от гнета польской шляхты.

В большинстве своем это были мирные крестьяне, измученные тяжким трудом и поборами, однако казаки охотно принимали их в свое войско. Богатый хлебом край мог себе это позволить.

Прознав о существовании столь воинственного народа по соседству с Польшей, Шведский монарх загорелся желанием использовать его в войне против Ягеллонов.

Однако у казаков уже имелся союзник, чья поддержка придавала им силы и уверенность в себе. Этим союзником была Московия. Общая вера и схожесть речи помогали жителям Украйны, как именовали они свою землю, находить общий язык с северными соседями.

Желая добиться от казаков благорасположения, Москва тайно посылала им клинки и огнестрельное оружие. Но открыто поддерживать жителей Левобережья Московские Князья не спешили. Уния еще была сильна, и не в интересах Великого Княжества было с ней ссориться…

Задача, поставленная Шведским Королем перед высшими чинами его разведки, большинству из них казалась невыполнимой. Властитель хотел, чтобы один из его вассалов отправился на восточный польский рубеж, подвиг казачьих вождей на поход против Унии, а заодно рассорил их с Москвой.

Нобилям было невдомек, как можно сего достичь, и даже искушенный в делах разведки граф Пипер не верил, что кому-либо из его людей по силам исполнить монарший замысел.

Ральф единственный тогда не убоялся пойти против именитых сановников, вызвавшись осуществить задуманное Владыкой. Пытливый ум подсказал ему средство, способное направить казаков против Польши, а заодно очернить в их глазах Москву…

Со своим отрядом он отправился на границу Московии и Украйны, где стал выслеживать очередного посланника Москвы, везущего степнякам оружие.

Ему повезло встретить московский обоз с порохом и пищалями, направляющийся к одному из казачьих вождей по прозвищу Подкова. Услышав русскую речь Бродериксена, боярин, возглавлявший обоз, принял его за земляка и позволил шведу приблизиться к себе.

Доверчивость обошлась ему дорого. Поровнявшись с московитом, Ральф заколол его кинжалом, а шведские наемники довершили дело, перебив охрану обоза. Теперь у посланца Короны было все необходимое для успешного обмана «варваров».

Присвоив себе чужое имя и платье, Ральф явился к «Воеводе Богдану», как величали Подкову сами казаки, и предложил ему от имени Великого Московского Князя начать войну против Унии.

Богдан, получивший свое прозвище за способность разгибать подковы, был смельчаком, но рисковать попусту не любил. В то время ему казалось, что сил его войска недостаточно для битв, и он решил повременить с походом.

Однако обещания военной помощи Москвы, на кои не скупился швед, а равно доставленные им три воза с оружием сделали свое дело. Бродериксену удалось убедить казаков выступить на врага…

Вначале войску Подковы сопутствовала удача. Продвигаясь на запад, казаки сожгли с десяток поместий и, форсировав речку Волынь, осадили две польские крепости.

Здесь они столкнулись с первыми трудностями. Чтобы взять замки приступом, была необходима тяжелая артиллерия, у них же в наличии были лишь полевые орудия, стрелявшие небольшими ядрами да картечью.

Второй неприятностью стала недостача еды. По изначальным расчетам, взятой в поход провизии казакам должно было хватить на добрые два месяца. Но по пути в армию Подковы влилось несколько сотен крестьян, бежавших от угнетателей.

Это привело к тому, что запасы продовольствия быстро иссякли, и, хотя крепостной люд помогал, чем мог, своим освободителям, над казачьим войском нависла угроза голода.

В отличие от соратников Подковы, осажденные не испытывали недостатка ни в порохе, ни в еде. Укрывшись за неприступными стенами крепостей, они посмеивались над осаждающими и ждали подхода польских войск.

Немалый урон казакам наносили вражеские кулевринеры. Сквозь бойницы, прорезанные в толще крепостных стен, они зорко следили за казачьим станом, и, стоило какому-нибудь бедняку неосторожно выглянуть из-за редута, пущенная из ручницы пуля вдребезги разносила ему голову.

Подкова знал, что, если его воины не овладеют крепостями на западном берегу Волыни, им не закрепиться. Посему он велел начать строительство осадных машин.

Двух таранов, защищенных кровлей от стрел и пуль, должно было хватить для разрушения крепостных ворот, и часть казаков отправилась в ближайший лес за деревом.

Однако взять польские твердыни им так и не удалось. Едва стенобитные машины были готовы, на горизонте показалось вражье войско. Забыв о крепостях, Подкова стал спешно строить своих людей в боевые порядки.

Сплоченная и стойкая казацкая дружина выдержала натиск латной конницы, но в спину Вольным людям ударили, выйдя из ворот, гарнизоны крепостей.

Прорвавшись через их ряды, казачье войско устремилось к Волыни, где его ждали предусмотрительно оставленные Подковой лодки и плоты. К удивлению Бродериксена, переправа обошлась без больших потерь. Слаженности, с коей действовали степные варвары, могли позавидовать лучшие из армий Латинского Мира.

Но радоваться было рано. Польская рать шла по пятам отступающих казаков, коим не оставалось ничего иного, как отступать на север, где, по словам Бродериксена, их ждали союзные московские отряды.

Видя, что битвы не избежать, Подкова наказал Ральфу поторопить Владыку Московии с выступлением им навстречу.

Лазутчик не стал возражать. Напротив, он сразу же отправил якобы за помощью к Князю трех своих подручных. Это на время успокоило казацкого вожака и дало возможность шведу улизнуть ночью из его стана.

Дальше все шло, как того хотел Ральф. Не дождавшись помощи Москвы, рать Подковы была наголову разбита, сам «Воевода» пал в сражении, а немногие уцелевшие из его соратников прокляли в сердцах вероломство московитов.

Бродериксен мог гордиться своими трудами. В битвах с казачеством пало три отборных польских хоругви, кои могли бы пригодиться Унии в борьбе со шведами. Что до Вольных Людей, то они надолго потеряли доверие к недавнему союзнику.

О большем нельзя было даже мечтать, и Король Эрик достойно наградил верного слугу. Именно тогда на шею Ральфа легла рыцарская цепь, а на сапогах заблестели вожделенные золотые шпоры…

С той поры миновал год, и прошедшие события стали уже стираться в памяти Бродериксена, но встреча со степным варваром напомнила ему о былом.

Ральф не знал, кто сей роксоланин и что делает на Москве. Но его неприязненный взгляд вселил в сердце лазутчика тревогу. Швед не припоминал лица казака, зато варвар помнил его.

В ближайшее окружение Подковы житель степи не входил, иначе бы его черты врезались Бродериксену в память. Хотя, может быть, и не врезались бы. Все Вольные Люди, с их вислыми усами и прядями на бритых головах, казались ему тогда близнецами.

А вот варвар вполне мог узнать Ральфа, ведь тогда, в их лагере, он был единственным «московитом». Но почему тогда степняк не напал на него сразу?

Быть может, его смутила убогая одежонка шведа, несовместимая с былым боярским статусом? Или, не полагаясь на свои силы, дикарь решил сдать его страже?

Только что он ей предъявит? Свои воспоминания? Догадки? Едва ли кто-нибудь станет его слушать. Если Ральфа и схватят стражники, он сумеет быстро развеять их подозрения.

Рыцарь владел в совершенстве не одной лишь русской речью. Схватывая на лету чужой говор и манеры, он усвоил обычаи славян, мог по-православному перекреститься, произнести на их языке слова основных молитв. После того, как он исполнит сие, московиты поднимут степняка на смех.

Но на душе лазутчика было неспокойно. После встречи у княжьего двора с казаком его не покидало чувство опасности. На миг Бродериксену даже подумалось, что разумнее всего ему было бы покинуть город, пока роксоланин не переполошил стражу.

Однако в памяти шпиона тут же всплыли королевские слова о том, что промах низвергнет его в бездну небытия. И если от московитов он еще надеялся уйти, то от гнева Шведского монарха спасения не было. Ральф знал, как поступает Эрик с людьми, не оправдавшими его доверия. Одна мысль об этом вызывала у него дрожь…

Поборов страх, швед взял себя в руки. Воспоминание о разговоре с монархом придало ему сил и расставило в сознании все по местам. Он знал, что не отступит от задуманного.

Глава 24

— И где мы будем искать иноземного татя? — полюбопытствовал у Дмитрия Флориан. — Куда он мог направиться, выехав с княжеского двора?

— Дай подумать… — наморщил лоб Бутурлин. — Все зависит от того, с какой целью он прибыл на Москву. Если для того, чтобы шпионить, тать будет вынужден затаиться. А если кого-нибудь убить, тогда…

Дмитрий замер, не договорив. Пред ним встал вопрос о том, чья смерть на Москве могла понадобиться лазутчику. Наверняка он покушается на жизнь кого-нибудь из влиятельных лиц Московской державы.

А что, если чужеземец собирался лишить жизни самого Великого Князя? Обезглавить Московию в канун грядущей войны было бы весьма соблазнительно и для шведов, и для Османской Порты. И если шпион прибыл на Москву с целью убийства Ивана, он уже мог начать действовать.

Дмитрий не знал, сколько времени ему отпущено небом на поимку злокозненного татя. Посему он не мог терять ни минуты. Нужно было срочно поднять на ноги городскую стражу, запереть все выходы из Москвы.

— Беда пришла, боярин! — с ходу обратился он к Воротынскому, въезжая на двор Московского Владыки. — Великому Князю грозит смерть!

— О чем ты, Митя?! — глаза старшего боярина широко раскрылись от изумления. — Кто угрожает Государю?

— Иноземный тать, переодетый в возчика дров. Он только что был на сем подворье!

— В возчика, дров? — недоуменно переспросил его княжий домоуправитель. — Их тут много побывало… Каков он на вид?

— Молодой, жилистый, с козьей бородкой.

— Быть не может! — изумился боярин. — Да он по-русски изъясняется не хуже нас с тобой. Разве что говор у него Новгородский…

— Говорю тебе, враг это иноземный! Газда его опознал. Минувшим летом он приезжал к казакам. Подбивал их от имени Москвы выступить против Унии, а в решающий миг бросил…

Тогда он бойко молвил по-московски, ныне же на новгородскую речь перешел!..

— А твой приятель не мог обознаться?! — грозно сдвинул брови к переносице Воротынский. — Я подниму стражу, а окажется, что твой Газда, или как ты там его кличешь, принял за врага новгородца!

— Да чтоб меня гром побил, если это не тот самый тать, что обманул Подкову! — вспылил Газда. — Я сию рожу хорошо запомнил, давно ее искал, чтобы рассчитаться за грехи!

— Как бы там ни было, лучше перебдеть, чем недобдеть, — подытожил сказанное Бутурлин. — Боярин Михайло, вели страже запереть все городские ворота, а мы пойдем искать татя.

Еще нужно предупредить Великого Князя, чтобы он не выезжал со двора. Кто знает, что замыслил чужеземец…

— Не учи ученого! — возмущенно фыркнул Воротынский. — Сей же миг пошлю гонцов к привратной страже. Вот только удержать Государя дома мне не удастся.

В церкви он ныне, молится. Нужно поторопиться, дабы встретить Владыку на выходе из храма. С ним десяток конных дворян, но, боюсь, для защиты Князя сего будет мало. Как бы проворен ни был тать, едва ли он нападатет на Государя в одиночку. Наверняка у него есть пособники!

— Худо дело! — досадливо покачал головой Дмитрий. — Тем паче его нужно изловить!

Ты, Михайло, борони Князя, а мы прошерстим все закоулки, где мог схорониться враг. Газда видел его выезжающим с княжьего подворья. Куда возчики могли направиться, отгрузив дрова?

— В кабак, куда же еще! — хмыкнул старший боярин. — Я их за усердие медной мелочью наградил, так они, видно, подались ее пропивать!

— Куда подались, не ведаешь? — придвинулся к нему Бутурлин. — Вспомни, Михайло, может, они сказывали! В Москве кабаков пруд пруди, а у нас времени в обрез!

— Погоди, дай припомнить… — задумчиво нахмурился распорядитель Двора. — Сдается мне, староста возчиков что-то рек об Анфимьевне, у коей на Москве самая крепкая брага. Похоже, туда они и собирались!

Возьми-ка, Митя, десяток ратников и нагрянь к сей Анфимьевне. А я поскачу за Государем!..

Купчиху, содержавшую кабак и странноприимный двор, звали Натальей, но отчего-то добрая половина Москвы именовала ее по отчеству, Анфимьевной. Дочь известного в городе оружейника, Наталья была просватана за сына купца, поставлявшего к Княжьему двору пряности и сласти.

Их брачный союз не был долгим. Молодой супруг славился любовью к кулачным боям, из коих частенько выходил победителем. Но однажды счастье ему изменило. Очередной противник так глубоко рассадил ему голову, что муж Анфимьевны умер, не приходя в себя.

Братья покойного вскоре завладели его имуществом, но чтобы не оставить вдову без средств, отдали ей во владение кабак с пристроенным к нему гостиным двором.

Так они успокоили совесть и дали жене брата время подумать о своей дальнейшей судьбе. Братья мнили, что вдова не потянет в одиночку дело, доставшееся от мужа, и сама предложит им выкупить у себя оставшуюся часть мужнего имущества.

Но не тут-то было! Анфимьевна не только удержала на плаву свой корабль, но и дала форы прочим владельцам подобных заведений. Ее кабак славился лучшей на Москве брагой, вкусной и сытной едой, уважительным отношением к завсегдатаям и гостям столицы.

На странноприимном дворе останавливались заезжие купцы и крестьяне, поставлявшие провизию к столу Великого Князя. Немудрено, что возчики дров, снискавшие благодарность старшего боярина, тоже поспешили заночевать под сенью ее дома.

Бутурлин со товарищи застал их там за длинным столом, где деревенский патриарх и его односельчане попивали медовуху. Однако чужеземного лазутчика среди них не оказалось.

— Нам нужен ваш приятель с козьей бородой, — обратился к селянам Бутурлин. — Как его найти?

Успевшие набраться браги, возчики не горели желанием отвечать на вопросы боярина, и лишь недоуменно пожимали плечами. Но когда Газда потянул из ножен саблю, пьяная одурь сошла с их лиц, словно чья-то рука сдернула наводящее морок покрывало.

— Спрашиваю еще раз, — отчетливо произнес Дмитрий, — где ныне ваш земляк?

— Митька, что ли? — опасливо косясь на полуобнаженную саблю казака, произнес староста. — Помилуй, боярин, на что он тебе?..

— Митька? — опешил от неожиданности Бутурлин. — Он что, сам себя так именует? Не чаял я обрести тезку! Ладно! Куда он подался?

— Так он это… по делу вышел, — промямлил деревенский патриарх, — хозяйка кабака его покликала…

— По какому делу? — нависший над столом Газда полностью обнажил клинок.

— Да будь нам сие ведомо, разве бы мы от тебя утаили? — глаза старосты наполнились ужасом. — Не прогневайся, боярин, откуда нам знать, для чего он понадобился Анфимьевне.

Вроде как взялся ей рану лечить, а что меж ними на самом деле вышло, одному Господу ведомо! Ежели бы нам кто загодя сказал, что ты будешь искать Митьку, мы бы ни за что его не отпустили…

— Едва ли они скажут что-либо путное, — грустно усмехнулся, Флориан, да лазутчик и не посвящал бы сих бедняков в свои замыслы…

— Митька с хозяйкой в ее покоях на втором поверхе укрылись, — нежданно прорезался самый трезвый из возчиков, — похоже, у них там любовь…

В считанные мгновения Дмитрий и его спутники взбежали по бревенчатой лестнице на верхотуру дома Анфимьевны. Сбив мощным пинком внутренний дверной засов, боярин вломился в хозяйскую светлицу.

То, что они увидели, изумило всех. Дородная молодая женщина с распущенными рыжими волосами была привязана по рукам и ногам к столбу посередине светелки и громко мычала ртом, заткнутым обрывком одеяла.

Проведя саблей вдоль столба, Газда рассек веревки, коими была опутана Наталья, а Бутурлин избавил страдалицу от кляпа, вытолкнуть коий языком ей было не под силу.

Анфимьевна горько разрыдалась.

— Чего зря плакать? — попытался утешить ее Газда. — Для тебя все страшное уже позади!

— Горемычная я! — оглашала горницу всхлипываниями Наталья. — Надо же, так осрамиться! В очи нежно глядел, сладко молвил! И сам был такой пригожий!.. — последние слова женщины потонули в бурных рыданиях.

— Когда мы поднялись ко мне в светелку, он оглушил меня кулаком да к столбу привязал, — продолжала, придя в себя, вдова, — а сам в окошко вылез!

— Для чего ему было вылезать в окно? — недоуменно вопросил друзей Флориан.

Дмитрий перевел взгляд на распахнутый оконный проем, и страшная догадка пронзила его разум…

Во времена княжения Ивана Третьего большая часть московских построек все еще оставалась деревянной. Каменными были лишь крепостные стены города, здания церквей да палаты самого Московского Владыки.

Немудрено, что на Москве то и дело вспыхивали пожары. Чтобы как-то уберечь от них столицу, Великий Князь повелел выстроить в середке града звонницу, с вершины коей особо зоркие мужи могли бы наблюдая за городом, раcпознавать начало возгорания.

Усилиями Воротынского была даже создана команда добровольцев, денно и нощно бдевших на верхней площадке каланчи. Стоило дозорному увидать язык пламени, мелькнувший над крышами домов, или густой черный дым, он тут же поднимал трезвон, оповещая москвичей о пожаре.

Но у каждой медали есть две стороны. Стражи огня, или как их чаще именовали, пожарные, не всегда добросовестно исполняли свои обязанности. То и дело один из них тайно покидал место бдения и сбегал в кабак, откуда возвращался с брагой для своих товарищей.

Пьянство приводило к тому, что дозорным не удавалось своевременно заметить начало пожара и принять меры к его тушению. За что москвичи платили имуществом, а зачастую и жизнью.

Иван Третий не мог оставить безнаказанным подобное головотяпство. Замеченных в возлиянии «стражей» нещадно секли и даже прогоняли с Москвы. Но, вопреки сим суровым мерам, желающие бражничать на посту среди них не переводились.

Каждый мнил, что его не постигнет печальная участь предшественников, и он сумеет скрыть грех, от постороннего глаза. Видя сие, Великий Князь ужесточил кару за пьянство на службе, а заодно стал поощрять трезвенников медью.

Но ни страх смертной казни, ни денежные посулы не смогли заставить подданных Московского Владыки отказаться от старой привычки. Московиты попросту отказывались служить в «огневой страже, предпочитая вознаграждению и привилегиям право свободно употреблять хмельное зелье.

Видя, что такими мерами от гордского люда трезвости не добиться, Иван пошел на хитрость. Смертную казнь для нерадивых пожарников он отменил, сделав так, чтобы они просто не могли наведываться за выпивкой в кабак.

Для этого дверь в основании каланчи заложили камнем, а вместо нее пробили другую, на высоте второго поверха от земли. Очередная смена «огневых стражей» добиралась до нее при помощи длинной лестницы, кою приносила с собой.

Их же предшественники, отстоявшие в ночном дозоре, уходя, забирали лестницу, лишая сменщиков возможности отлучаться с места службы.

У подножия каланчи ютилась часть торговых рядов, несколько ремесленных мастерских и двухповерховый дом Анфимьевны, чье верхнее окошко располагалось как раз напротив двери в пожарную звонницу…

Едва увидев раскрытое окно в опочивальне Натальи и распахнутую дверь каланчи, Дмитрий уразумел замысел чужеземца. С высоты звонницы просматривались самые дальние закутки Москвы, не говоря о Княжеском дворе и подступах к нему.

Чтобы убить Великого Князя, лазутчику не нужно было лично встречаться с ним. Стоя на площадке каланчи, он мог издали прицелиться во Властителя из самострела или пищали.

Доски, переброшенные с подоконника на край дверного проема башни, не оставляли сомнений в том, что злодей туда уже пробрался. Чтобы добыть их, он разломал полати хозяйки дома, оставив Анфимьевну без места отдыха.

— Рассказать кому — не поверят!.. — ошарашенно покачал головой Флориан. — Надо же, сотворить из ложа перекидной мост!

— Не время нынче удивляться! — бросил ему Бутурлин. — Спешить надо. Упустим татя — быть беде!

Выбравшись из окошка на дощатый настил, Дмитрий с кошачьей ловкостью перебежал по нему на противоположную сторону прохода, отделявшего дом Натальи от каланчи. Газда и Флориан последовали за ним.

* * *

Небо явно благоволило Ральфу Бродериксену. Подъезжая к заведению Анфимьевны, он заметил возвышающуюся над городом бревенчатую башню. С ее верхней площадки княжий двор был виден, как на ладони.

Вогнать пулю в Великого Князя по возвращении с молебна отсюда было проще простого, и швед сам удивился тому, что лишь сейчас его глазам открылось столь удобное место для стрельбы.

Но чтобы проникнуть в звонницу, лазутчику пришлось бы подняться на верхний поверх дома, задние окна коего были обращены к дверце в стене каланчи.

В нижней части здания находился кабак, где как раз собирались бражничать возчики дров. Медной мелочи, пожалованной Воротынским, им должно было хватить на попойку. Но напиваться с мужиками не входило в замыслы шпиона.

Оказавшись в кабаке Анфимьевны, Ральф стал искать способ пробраться в верхние покои терема. И здесь ему помог случай. Когда его спутники расселись за столами постоялого двора, в трапезную вошла хозяйка заведения.

Анфимьевна принадлежала к той породе женщин, коих трудно не заметить в толпе. Круглолицая, с белой кожей и тугими огненно-рыжими косами, она являла собой образ московской красавицы, коий и много веков спустя вдохновлял живописцев да поэтов.

Вряд ли какой-нибудь заезжий чужеземец смог бы по достоинству оценить ее маленький вздернутый нос и широкие скулы. Но Московиты, привычные к подобным чертам, находили их привлекательными, серые же глаза с поволокой и белозубая улыбка вкупе с ямочками на щеках делали Анфимьевну вовсе неотразимой.

Едва она вошла в трапезную, возчики как один встали из-за стола, приветствуя хозяйку заведения. Корзины с провизией, кои несли за ней две сенные девушки, свидетельствовали о том, что госпожа вернулась с московских торговых рядов. Однако судя по выражению лица Натальи, покупки не принесли ей радости.

В глаза Бродериксену бросилась легкая хромота красавицы, видимо, служившая причиной ее недовольства. Не укрылась она и от прочих спутников шведа.

— Да ты никак хромаешь, Анфимьевна, — обратился к Наталье патриарх возчиков, — что с тобой приключилось? Ногу ушибла али подвернула?

— Да вот хотела новыми сапожками перед Москвой похвалиться, — улыбнулась, превозмогая боль, хозяйка харчевни, — только пока ходила по торговым рядам, ногу сбила в кровь…

— Ай-ай, как неладно! — удрученно покачал головой старик, — тебе, Анфимьевна, нужно к лекарю обратиться. Если ссадину от сапога вовремя не залечить, она может принести много бед…

— Хлопотно кликать лекаря, — поморщилась Наталья, — да и за труды он, чай, возьмет немало. Обойдусь и без снадобий, само заживет!

— К чему лекарь, когда я могу помочь? — неожиданно для всех вмешался в беседу Ральф.

— Ты?! — подняла на него изумленный взор красавица. — Дед, кто сей отрок?

— Митька это, — ответил за шведа деревенский патриарх, — работник мой новый, из новгородской земли к нам пожаловал…

— Митька? — переспросила, подняв бровь, Наталья. — И что же, твой работник знает толк во врачевании?

— Вывихи вправлять могу, порезы залечивать, — на сей раз не дал старосте раскрыть рта Бродериксен, — у меня и мазь для заживления ран имеется. Я ведь с севера родом, а там туманы да сырость. Всякая царапина за пару дней обращается в язву. Вот мы, северяне, и нашли снадобье против сей напасти…

— Что ж, коли ты и впрямь сумеешь мне помочь, я отблагодарю тебя, — кивнула Наталья, — ступай за мной!

Произнеся это, она направилась к лестнице, ведущей на второй поверх терема. Швед последовал за ней.

— Митька, ты хоть вещи свои оставь! — окликнул его староста, видя, что Бродериксен прихватил с собой посох и котомку. — Не пропадет твое добро, мы за ним приглядим!

— Не взыщите, братья, но я со своими пожитками не расстаюсь! — обернулся к возчикам с лестницы швед. — Сии предметы — все, что осталось от моего рода.

— Тогда ступай, — с важным видом отпустил его деревенский патриарх, — а ты, Анфимьевна, вели подать нам брагу да снедь в счет Митькиных услуг!

— Не беспокойся, велю! — ответила ему со второго поверха Наталья. — Только не раскатывай губу, дед. Едва ли услуга твоего батрака будет дорого стоить!..

Поднявшись на второй поверх, хозяйка дома впустила Бродериксена в свои покои. Здесь Ральф сразу же понял, что для него все складывается наилучшим образом. Окно в опочивальне трактирщицы располагалось как раз напротив двери, ведущей в пожарную башню.

— Ну, поглядим, какой ты знахарь! — усмехнулась Наталья, удобно усаживаясь на лавку. — Если и впрямь ведаешь целительство, обделенным не уйдешь…

Ральф взялся обеими руками за протянутую ему ногу красавицы и стащил с нее сапог. Шведа ждало приятное удивление. Он чаял увидеть грубую мозолистую лапу, его же взору предстала холеная, изящно очерченная ступня, способная украсить любую из европейских принцесс.

Ральф поймал себя на мысли, что невольно залюбовался ею.

— Что, оробел? — усмехнулась Анфимьевна, шевеля перед его лицом розовыми пальчиками ноги. — Никогда прежде женской стопы не видал?

— Такой не видал! — перевел дух Бродериксен. — Создавая тебя, хозяйка, Господь не поскупился на красоту!

— Лесть не избавит тебя от обещания оказать мне помощь, — она гордо вскинула голову, словно знатная дама, — поторопись, у меня еще много дел…

Швед без труда нашел источник ее боли: на нежном мизинце Натальи спелой виноградиной алел кровавый волдырь. Ральф проколол его шилом, и сукровица брызнула наружу, словно сок из раздавленной ягоды. Анфимьевна болезненно поморщилась.

— Не горюй, хозяйка! — ободрил ее швед. — Дай бог, чтобы в твоей жизни не случалось ничего хуже. А с сей бедой мы как-нибудь сладим!

Достав из котомки горшочек с мазью для заживления ран, Бродериксен сломал восковую печать и, взяв на палец толику его содержимого, бережно смазал снадобьем ранку. Затем, оторвав от чистого белого платка полоску ткани, обвязал им пострадавший мизинчик купчихи.

— Поносишь повязку пару дней, — произнес Ральф, — больше не понадобится. Для заживления раны сего срока должно хватить…

Знахарь исполнил свое обещание, но Наталья не спешила обуваться. Ее ступня все еще пребывала в руках целителя, и она надеялась, что тот не ограничится перевязыванием раны.

Не желая разочаровывать женщину, Бродериксен стал разминать ей свод стопы, пятку и пальцы, избегая трогать лишь раненый мизинец.

Наталья сладко застонала. С тех пор, как погиб ее муж, она ни разу не уединялась с другим мужчиной. Впрочем, покойный супруг тоже не баловал ее лаской. Суровому торговцу пряниками было невдомек, что кроме мужской силы его половине нужна еще и нежность.

С детства боявшаяся щекотки, Анфимьевна не выносила касаний к своим стопам, и когда муж ради забавы их скреб, с визгом поджимала ноги.

Но прикосновения северянина отнюдь не вызывали у Натальи желания вырваться из его рук. Напротив, они были ей приятны и желанны.

Женщиной овладела истома, к лицу подступил жар. Ей казалось, еще немного, и она, забыв обо всем, отдастся во власть мужчины, нежданно подарившего ей столько неги…

Однако Анфимьевна умела наступать на горло чувствам. Рассудок требовал от нее прервать наслаждение, прежде чем женское начало станет неподвластно разуму.

Поддавшись страсти, Наталья могла запросто заслужить клеймо развратной бабы, жить с коим в те времена было не только трудно, но и опасно.

Блудниц на Москве не жаловали, и ей сие было доподлинно известно. Она хорошо помнила, как год назад одну молодую вдову, уличенную в связях с заезжим барышником, горожане прилюдно облили дегтем и вываляли в перьях.

Но на этом страдания женщины не завершились. От нее отвернулась родня, а прежние подруги при встрече с ней шарахались от бедняжки, как от прокаженной.

Однако худшее ждало вдову впереди. Однажды ночью какие-то люди с замотанными тряпьем лицами ворвались в ее дом и изнасиловали несчастную жертву скопом.

Великий Князь велел найти и покарать насильников, но тех и след простыл. Злодеи скрылись от правосудия, а вконец затравленная вдова, не вынеся издевательств, наложила на себя руки. Такая будущность не прельщала Анфимьевну, побуждая ее действовать осторожно.

Понравившегося ей мужчину нужно было приблизить к себе, не вызвав на Москве сплетен и пересудов. Посему Наталья решила нанять его в помощники, а затем сделать управителем своего хозяйства.

Это бы дало ей возможность содержать любовника при дворе, не вызывая подозрений у соседей и завсегдатаев харчевни. Все остальное Наталья мнила делом времени. Тем более, что она давно уже нуждалась в помощнике, а новгородец казался ей толковым малым.

— У тебя чуткие пальцы, — произнесла Анфимьевна, неохотно забирая ступню из рук северянина, — ты и впрямь добрый знахарь. Зачем тебе батрачить в деревне? Ты со своими навыками мог бы устроиться и на Москве. Если хочешь, я пособлю тебе в сем деле…

— Когда живешь без любви, не все ли равно, где ночевать? — улыбнулся в ответ Бродериксен. — Сказать по правде, я бы мог остаться и на севере. Но с той поры, как неведомая хворь выкосила все мое семейство, мне стало тоскливо в родных краях. Я подался на юг, силясь залечить сердечные раны…

— Ты утратил семью? — в голосе Натальи прозвучало сочувствие. — Жену, ребенка?

— Двоих детей, — поправил ее Ральф, удивляясь собственной способности непринужденно лгать. — Впрочем, что я распинаюсь пред тобой? Тебе, верно, хватает и собственных горестей…

— А в деревне, где ныне проживаешь, не нашел зазнобы? — полюбопытствовала Анфимьевна.

— Нет, не нашел, — отрицательно помотал головой швед, — но я о том не жалею…

— Не жалеешь? Отчего? — удивленно воззрилась на него Наталья.

— Оттого, что встретил тебя, — поднял на нее бирюзовые глаза Ральф. — Сказать не ложно, я и помыслить не мог, что на свете есть подобные тебе женщины!

— Что же во мне такого особенного? — смущенно улыбнулась она. — Разве у вас, в Новгороде, нет красавиц?

— Красавиц там немало, — утвердительно кивнул лазутчик, — но таких, как ты, я не встречал. Когда я ловлю твой взор, мне чудится, что все вокруг меркнет и в свете нет ничего, кроме нас двоих…

Сердце Натальи дрогнуло. Здравый смысл, временно воцарившийся в ее сознании, вновь уступил место безрассудной страсти. От купеческого высокомерия не осталось и следа.

Влюбленная женщина, сидевшая напротив Бродериксена, была готова ради него на все.

— Я никуда тебя не отпущу, — произнесла она с нежностью и грустью в голосе. — Видно, Господу угодно, чтобы мы обрели друг друга…

Гулкий удар колокола, призывающий москвичей к полуденной молитве, прервал ее на полуслове.

— Что это? — полюбопытствовал швед.

— К обедне звонят, — томно ответила Наталья, — ныне Великий Князь как раз отправился на молебен. А почему ты спросил, разве в Новгороде не бьют в колокола?

— Отчего же, бьют, — поспешил уверить ее Ральф, — только по-другому. У нас и молятся не так, как на Москве. На колени в церквах не падают, да и крест кладут двумя перстами, а не тремя.

— Дивно… — задумчиво покачала головой Анфимьевна. — Сколько народов на земле, столько и обычаев…

Но мне бы хотелось услышать от тебя иное. Если останешься со мной, в обиде не будешь. Ты залечил мне рану на ноге, я исцелю от боли твое сердце. Что молвишь на это?

— Что тут можно молвить? — пожал плечами Бродериксен. — Я уже решил…

Все, что он делал до сих пор, служило одной цели: ему нужно было проникнуть в верхние покои терема и дождаться поры, пока в церквях не начнется полуденный молебен.

Долгим он не был, и у шведа оставалось совсем немного времени, чтобы пробраться в звонницу, зарядить пищаль и встретить свинцом возвращающегося с обедни Московского Владыку.

Не будь Ральф готов с ходу исполнить свою миссию, он без колебаний принял бы предложение кабатчицы и пожил у нее неделю-другую, выискивая способ подобраться к облюбованной им жертве.

Однако сейчас ему не было нужды пользоваться

гостеприимством Анфимьевны. Обстоятельства складывались для шведского лазутчика боле чем удачно, и доверившаяся ему женщина стала для Ральфа помехой в исполнении его замысла.

— Какое же решение ты принял? — вопросила его Наталья, посчитав молчание шведа проявлением нерешительности.

Ответом ей послужил крепкий удар в голову.

Глава 25

— Ну вот, дитя, твоя мечта сбылась, — с покровительственной улыбкой произнесла за ужином Королева, — готовься в дорогу! Завтра поутру ты отправишься в милый твоему сердцу Самбор, где пробудешь до конца лета. Тебе и впрямь стоит отвлечься от Краковской суеты и интриг…

Сердце Эвы радостно затрепетало при сем известии, и она едва не захлопала в ладоши. Но, боясь спугнуть удачу, княжна избежала бурного проявления чувств, почтительно поклонилась Владычице и скромно поблагодарила ее за доброту.

Возвратясь в свои покои, она стала готовиться к отъезду. Приставленные к ней горничная и служанка Дорота принялись собирать в дорогу вещи юной госпожи. Эвелине самой не верилось, что вскоре она вырвется из сумеречной духоты Краковского Замка.

Единственное, о чем она жалела, так это о расставании с Эльжбетой, единственной подругой, коей она могла доверить свои помыслы и чувства.

— Покидаешь меня, — грустно вымолвила Королевна, заставшая Эвелину за сборами в путешествие. — Мне тебя в Кракове будет недоставать…

— Я же ненадолго! — подняла на нее умоляющий взгляд Эва. — Ты ведь знаешь, как важно для меня оказаться в Самборе. Там будет Флориан, а ему часто приходится ездить на Москву. Может, он принесет весть от Дмитрия!

— Ладно уж, ступай! — улыбнулась ей подруга. — Кому, как не мне, разуметь твои переживания!

Девушки обнялись, в глазах у обеих стояли слезы.

— Знаешь, как бы мне хотелось отправиться в Самбор вместе с тобой? — вздохнула Эльжбета. — Но матушка меня не отпустит.

— Принцесса, как воин в дозоре, не должна покидать свой пост! — отчеканила она, подражая интонациям голоса своей царственной матери.

— А я верю, что когда-нибудь мы с тобой обязательно побываем в Самборе! — ободрила ее Эвелина. — Твое заточение тоже не вечно!

— Мне остается на сие лишь надеяться, — печально вздохнула Эльжбета, — но раз уж ты направляешься в Самбор, я тебе дам одно поручение. Когда встретишься с Флорианом, передай ему

от меня…

Она на мгновение умолкла, зардевшись краской смущения, — …пожелание успехов в службе. Сказывают, что на ливонской границе ныне неспокойно. Так вот, я желаю, чтобы ему не грозила опасность. Он такой милый юноша!..

— Хочешь сказать, что неровно дышишь к Флориану? — глаза Эвы широко раскрылись в радостном изумлении. — Я же говорила, что любовь вспыхнет в твоем сердце!

— Скажешь тоже! — стыдливо опустила взор принцесса. — Просто он храбр и честен, это видно по его взору…

Так ты передашь ему мои пожелания?

— Ну, конечно же, передам! — обняла подругу княжна. — Воображаю, как он будет удивлен и счастлив!

— Я тебя люблю! — нежно прошептала, прижимаясь к ней щекой, Эльжбета. — Пусть тебя, Эва, встретят в Самборе лишь радостные вести!

* * *

— Завтра княжна Корибут отправляется в Самбор, — произнесла Королева, обращаясь к Канцлеру Сапеге, — скажи, пан Лев, какие меры ты принял, чтобы оградить ее от опасностей в пути?

— Не беспокойтесь, моя Госпожа, я не поскупился на охрану, — с почтительным поклоном ответствовал старик, — княжну будет сопровождать конный отряд стражи, набранный из самых испытанных людей.

— И кто возглавит сей отряд? — полюбопытствовала Владычица.

— Есть у меня на примете один достойный рыцарь, — хитро усмехнулся придворный, — Ольгерд из Мазовии…

— Тот, что спас княжну на охоте от вепря? — бросила на него удивленный взор Ядвига.

— Он самый, — кивнул Владычице Сапега. — Согласитесь, Государыня, трудно найти при дворе мужа, более достойного сей миссии, чем он.

— Да, но ведь шляхтич еще не оправился от ран! — усомнилась в выборе старого дипломата Королева.

— Благодаря усилиям лекарей пан Ольгерд идет на поправку. Главное, что мы можем быть целиком уверенными в его преданности княжне.

Человек, бросившийся ради нее на клыки зверя, не испугается опасности и не поддастся на денежные посулы тех, кто заинтересован в исчезновении дочери Корибута…

— Иначе говоря, не предаст Эву, — закончила за него фразу Ядвига. — Что ж, пан Лев, может быть, ты и прав!

— Как и большинство людей, я не огражден от ошибок, моя Госпожа, — пожал плечами седой шляхтич, — однако на сей раз я не ошибся в выборе. Ольгерд достойно выдержал испытание на верность.

— Дай Бог, чтобы ему не пришлось вновь его проходить… — грустно вздохнула Королева.

* * *

Убедившись в том, что пажи не зря потратили время, оттачивая его меч, княжич Радзивил спрятал клинок в ножны.

— Собираешься в путь, сынок? — вопросил его отец, решивший навестить своего наследника перед отъездом.

— Уже собрался, батюшка, — ответствовал молодой нобиль. — Время отдыха пролетело незаметно, дни же на королевской службе ползут медленно, словно улитка…

Впрочем, вскоре они убыстрят ход. История Унии подходит к концу. Наступает время рождения новой державы, и нашему роду в сем деле уготовлена особая миссия!

— Так-то оно так… — покачал головой старый Князь. — Но мне все одно тревожно на сердце. Порой оно пылает, словно уголь в печи, принося мне страдания. Да и может ли быть по-иному?

Мой единственный сын ввязался в опасное дело, и одному Господу ведомо, чем оно завершится…

— Не стоит переживать понапрасну, отец! — улыбнулся старику княжич. — Я знаю, чем рискую, и верю в свой успех. Посему не подрывайте здоровье напрасными волнениями.

И мой вам совет: уезжайте скорее из Кракова. Когда Ягеллоны узнают, что я вступил с ними в войну, их гнев обратится против вас.

— В ближайшие дни я не смогу покинуть Краков, — тяжело вздохнул Магнат, — мне еще нужно отчитаться перед Королевичем о поставках войску пороха и фуража. Если я нынче исчезну из замка, это насторожит его и Ядвигу…

— Тогда отчитайтесь перед ними как можно скорее. Мой перстень уже в пути. Гонец доставит его в Ливонию самое большее через неделю. Не думаю, что война начнется сразу же после этого, но вам все же стоит поторопиться.

Лишь стены фамильного замка смогут защитить вас от мести рода Ягеллы…

Я же должен вернуться к своему войску. Если мы хотим обрести власть над Литвой, нужно крепко держать в руках властные нити…

— Что ж, прощай, сынок! — вздохнул старик, обнимая своего первенца. — Не знаю, суждено ли нам встретиться еще…

— Ну вот, опять хандрите, отец! — обнял его княжич. — Верьте мне, мы с вами еще не раз встретимся, и вы посмеетесь над своими страхами!

* * *

Проводив отца до дверей, молодой господин велел пажу седлать коня. В Кракове у него оставалось незавершенное дело, и он спешил закончить его до отъезда.

Выезжая из замка, Радзивил взял с собой ловчего сокола, будто собирался охотиться на куропаток. Но помышлял он не об охоте. В душе его созрел один весьма дерзкий замысел, и шляхтичу подумалось, что пришло время его осуществить…

Забравшись в чащобу, Владислав прокричал совой. В ответ на его призыв из зарослей дрока навстречу выехал всадник в темном плаще.

Из-под надвинутого на лоб капюшона настороженно взирали черные глаза. Горбоносое худое лицо с вислыми усами казалось безжизненной восковой маской.

— Что угодно, хозяин? — сипло произнес он, поклонившись княжичу в седле.

— Поутру наследница Корибута покинет Краковский замок, — ответил Радзивил, — путь ее лежит на север, в Самборскую крепость. Так вот, Ловчий, у меня к тебе есть поручение. Княжна не должна добраться до Самбора!..

Глава 26

К великому сожалению Харальда, его новый куратор оказался прав. Ветер не менял направления вот уже неделю, а это значило, что в любой миг с Большой Земли мог прийти наказ о выходе в море.

Но устроители похода отчего-то медлили, и это внушало датчанину надежду на их отказ от столь дорогой и опасной затеи.

Отчасти его догадку подтверждало поведение Ларса. Швед ходил мрачнее тучи. Ему все труднее было поддерживаить порядок среди свезенных на остров головорезов, в отсутствии настоящего дела развлекавшихся пьянством и поножовщиной.

За прошедшие три недели с полдюжины наемников удобрили собой скупую на урожай островную почву. И это было лишь начало. Ларс знал: если в ближайшее время сию орду не переправить через море, на острове вспыхнет бунт.

Харальд же возлагал на возмущение татей большие надежды. Когда начнется большая заваруха и оголодавшие висельники ринутся на людей шведа, он покинет остров на рыбацком челне.

Пару таких суденышек Ларс держал на побережии для связи с Большой Землей или бегства, если что-то в его миссии пойдет не так. Задача Харальда заключалась в том, чтобы опередить врага и первым добраться до спасительной лодки.

Но планам его не суждено было сбыться. В одно сырое ветреное утро к острову подошел небольшой парусник, когда-то доставивший датчанина на Голый Остров.

При виде его сердце бывшего пирата болезненно сжалось, словно его стиснули железными щипцами. Чутье, редко когда обманывавшее Харальда, подсказывало, что на сей раз ему не отвертеться от участия в чужой войне…

В верности своей догадки он убедился, когда его вызвал к себе Ларс. Швед сиял, словно новый серебряный тайлер, и это подтверждало худшие опасения морехода.

— Ну, вот и пришел твой заветный час, — с улыбкой обратился он к Магнусену, — гонец принес весть, кою мы все так ждали! На днях за нами придут шведские корабли, так что готовься выступить в поход. Или ты не рад известию?

— Я возрадуюсь, когда поход удачно завершится… — ответил Харальд, стараясь не выдавать голосом свои истиные чувства.

— Недурная отговорка! — причмокнул языком швед. — Впрочем, я не удивлен. Люди, подобные тебе, служат лишь собственным интересам и не радуются успехам других!

Но в каждом деле можно найти светлые стороны. Разве тебе не в радость после стольких лет сухопутной жизни вновь выйти на морские просторы, вспомнить свое боевое прошлое?

— По правде сказать, я все эти годы пытался его забыть, — криво усмехнулся датчанин, — но раз уж пришло время воспоминаний, стоит вспоминать все!

* * *

На самом деле Харальд никогда не забывал своей прошедшей жизни и хранил в памяти даже те события, мысли о которых причиняли ему боль. Навсегда осталось с ним и воспоминание о том страшном дне, когда он потерял Ингрид и Строри…

Очнулся он в тесной, полутемной комнатенке, на ложе из звериных шкур. В то, что он жив, верилось с трудом. Свет проникал в помещение сквозь узкую, проделанную под потолком, бойницу.

Где-то поблизости гулко капала вода, тянуло холодом и сыростью. Голова и руки датчанина были перевязаны какой-то ветхой тканью, пропитанной маслянистой, дурно пахнущей жидкостью.

Он застонал, вспомнив все случившееся с ним прежде, чем его поглотила тьма. Попытался встать, но не смог. Левая половина тела больше не повиновалась ему. От ярости и отчаяния Харальду хотелось кричать, но из уст его вылетал лишь сдавленный хрип.

Откликаясь на него, из полумрака вынырнуло чье-то лицо, бледное и озабоченное. Это было лицо его старшего сына. Олафу тоже досталось от пожара. Кисть его левой руки была перевязана бинтами, на щеке багровел свежий ожог.

Видя, что отец пришел в себя, мальчик встал и куда-то вышел. Вернулся он в сопровождении сухонького старичка, несущего на подносе кувшин с питьем и какие-то мази. Судя по просторной темной одежде и шапке особого фасона, старичок был лекарем.

Он смазал ожоги Харальда маслянистой мазью, присыпал рану на голове каким-то порошком и велел ему выпить содержимое кувшина. От питья шел резкий, дурманящий запах, но Харальд, превозмогая отвращение, сделал пару глотков.

В голове датчанина зашумело, перед глазами поплыли цветные круги, но боль, нещадно сверлившая тело, куда-то унеслась. Одновременно с этим к Магнуссену вернулась речь.

Он спросил у лекаря, отчего ему неподвластна левая часть тела. Старик ответил, что это следствие удара по голове и что современная медицина еще не научилась бороться с подобным недугом.

Все в руках Божьих. Если Господу будет угодно, он возвратит Харальду подвижность, если нет — придется доживать век калекой.

Услышав это, Харальд заскрипел зубами от бессильной ярости. Если он не обретет прежнюю ловкость и силу, тевтонец расправится с ним, не раздумывая. Куратор ценил в слугах лишь способность убивать, а именно ее датчанин утратил вместе с подвижностью.

Но он по-прежнему оставался посвященным в дела тевтонца и в случае, если бы его захватила стража, мог рассказать ей о происках фон Велля. Ясно, как божий день, что Командор захочет избавиться от столь опасного свидетеля.

Неужели конец? Харальд внутренне напрягся, пытаясь заставить двигаться левую руку. Ему удалось слегка согнуть ее в локте и пошевелить пальцами. Но в следующий миг силы покинули датчанина, и рука беспомощно упала долу.

Он вздрогнул, услышав в отдалении знакомый лязг шпор. Дубовая дверь в комнату отворилась, и на пороге возник тевтонец.

— Как ты себя чувствуешь? — вместо приветствия спросил он с порога. — Лекарь доложил мне, что у тебя онемела левая сторона…

— Уже доложил! — горько усмехнулся Харальд. — Юркий старикашка!

— Он и должен докладывать мне о твоем состоянии, в этом состоит его работа. Но ты не ответил на мой вопрос, датчанин!

— О том, как я себя чувствую? — переспросил его Магнуссен. — А как может себя ощущать человек в моем положении? В пол-жизни, говоря кратко! Меня слушается лишь половина тела!

— Другая тебе полностью неподвластна?

Харальд понимал, сколь важно для него не разочаровать в себе тевтонца. Нечеловеческим усилием он приподнял левую руку и сжал ее в кулак.

— Я думал, будет хуже, — холодно усмехнулся фон Велль. — Не знаю, сможешь ли ты исцелиться в полной мере, но попытайся хотя бы вернуть способность к хождению. Надеюсь, ты разумеешь, что это в твоих интересах.

Датчанин молча кивнул. Он получил передышку, но не мог знать, сколь долгой она будет. Тевтонец развернулся в дверях, собираясь уходить.

— Погоди, — окликнул его Харальд, — я хотел спросить…

— О твоей женщине и младшем сыне? — равнодушно произнес фон Велль. — Не вижу в том нужды. Ты и сам должен понимать, что выжить в таком пожаре невозможно!

— Я не верю, что пожар вспыхнул сам по себе… Его наверняка подстроили. Ты знаешь, чьих рук это дело?

— Похоже, тебя выследили родственники тех подмастерий, коих ты порешил месяц назад. Видно, доказать твою вину в суде они бы не смогли, вот и решили отомстить тебе по-иному.

Твоя жизнь по-прежнему в опасности. Пока ты здесь, тебе нечего бояться, но за пределами этих стен ты не проживешь и дня. Благодари Бога за то, что он проявил к тебе милость, а заодно и сына, вытащившего тебя из горящего дома…

Ныне тобой должна владеть одна забота: ты должен встать на ноги. Мой лекарь сделает для этого все возможное, остальное зависит от тебя!

Весь последующий месяц Харальд употребил на то, чтобы вернуть себе утраченную подвижность. То, что рука и нога хоть как-то повиновались ему, внушало датчанину надежду на исцеление, и он упражнял их, как мог.

Поднимал рукой мелкие предметы, до которых мог дотянуться, сгибал и разгибал ногу, неповоротливую и тяжелую, как бревно. Время от времени к нему наведывался старый лекарь. Он втирал в левую сторону тела пострадавшего какие-то мази, давал пить настой из целебных трав, маслянистый и горький на вкус.

Трудно сказать, что больше помогало Магнуссену, — изнурительные упражнения или снадобья старика, но уже к концу первой недели лечения он смог подниматься на ноги, а к концу второй — ковылять с костылем по приютившей его каморке.

Олаф старательно помогал отцу: приносил ему пищу, растирал непослушные руку и ногу, поддерживал родителя, не давая упасть, когда тот заново осваивал науку хождения. К концу третьей недели Харальд уже мог сносно передвигаться сам, хотя до полного исцеления было далеко…

Изредка к нему наведывался фон Велль. Без участия и сострадания в голосе расспрашивал он подопечного о его успехах, требовал показать достижения последних дней.

Датчанин сжимал и разжимал кисть, хромал, налегая на костыль, по каморке. Он всеми силами старался убедить своего куратора, что идет на поправку.

Однако тевтонца его свершения, похоже, не удовлетворяли. Глядя на неловкую походку Магнуссена, фон Велль хмуро покачивал головой и уходил, не проронив ни слова. О делах с Харальдом они больше не толковали.

Но однажды все изменилось. В самом конце месяца, выделенного датчанину на исцеление, тевтонец вновь явился к нему в подвал на окраине Стокгольма. Увидев его, Харальд понял: пришло время решающего разговора.

Похоже, куратор собирался в путь. Об этом свидетельствовали его неброский дорожный наряд и кожаная сумка на поясе, в коей знатные люди хранили во время путешествий ценные вещи. У левого бедра тевтонца покачивался неизменный длинный меч.

В том, что сей разговор может стать в его жизни последним, датчанин осознал, встретившись с ним взглядом. Рыцарь смотрел на подопечного так, словно прикидывал, правильно ли поступил, сохранив ему жизнь. Магнуссен почуял: сейчас решится его судьба.

— Я покидаю Стокгольм, — холодно проронил тевтонец, — неотложные дела заставляют меня вернуться в Пруссию…

Харальд молчал, ожидая, что последует дальше.

— А ты как собираешься жить? — ледяные глаза Командора вперились в датчанина немигающим взглядом, от которого ему стало не по себе.

— О чем ты? — Харальд сделал вид, что не понимает, куда клонит слуга Ордена.

Забота фон Велля о его здоровье не могла обмануть Магнуссена, хорошо изучившего нрав своего куратора. Он знал, что если не восстановит в ближайшее время былую ловкость, немец его убьет.

Харальд заранее подготовился к такому исходу дел. Вчера среди грязной соломы, сваленной в углу каморки, он нашел гвоздь длиной в ладонь. Если Командор потянется к мечу, он метнет гвоздь во врага, как это делали Гмуры.

— Тебе был отпущен месяц на выздоровление, — равнодушно продолжал тевтонец, — если бы тебе это не удалось, я вынужден был бы тебя убить…

Ты смог отчасти вернуть утерянное, но то, что я вижу, меня не удовлетворяет. Ты хромаешь, левая рука тебя почти не слушается. Я не знаю, как скоро к тебе вернется былая ловкость и вернется ли она вообще…

— И что ты решил? — вопросил его Харальд, поудобнее перехватывая в пальцах гвоздь.

— Если бы я собирался тебя убить, то не стал бы тратить лишних слов. Я буду и дальше использовать твои умения во благо Ордена, но только по-другому.

— Это как же? — искренне удивился датчанин.

— Способность убивать ты утратил, но другой навык остался с тобой. Помнится, ты говорил, что владеешь языком славян, знаешь их обычаи.

— И как сие может помочь делу Ордена?

— Если отправишься со мной, вскоре узнаешь. Если нет, тогда не обессудь! В любом случае, здесь тебя ждет смерть — не от петли, так от голода. Ты ведь более не способен прокормить себя и сына. Я же не могу оставлять в Стокгольме свидетеля своих дел…

Рука Харальда напряглась в рукаве, готовая к броску.

— Отправившись со мной, ты ничего, не потеряешь, — продолжал увещевать его тевтонец, — твоя подруга и младший сын мертвы, а других близких людей у тебя здесь нет.

Так воспользуйся этой свободой, чтобы обеспечить грядущее себе и уцелевшему сыну. К тому же, если ты не пойдешь со мной, мне придется убить вас обоих…

Ненависть жарким пламенем вспыхнула в сердце Магнуссена, но в тот же миг он понял, что не сможет причинить вреда Командору. Зачарованный его змеиным взглядом и монотонным голосом, Харальд не заметил, как тот положил руку на крыж меча.

Собственная же кисть датчанина нежданно онемела и вышла из повиновения. Он вздрогнул, когда гвоздь, выскользнув из непослушных пальцев, со звоном упал на пол.

— Неужели так трудно выбрать между жизнью и смертью? — словно издалека донесся насмешливый голос тевтонца.

— Что ж, я готов идти с тобой… — хрипло произнес Харальд, не веря, что это говорит он сам. — Раз уж ты купил мою душу, бери заодно и плоть!

— Хороший выбор! — рассмеялся тевтонец. — Вели своему мальчишке собирать пожитки. В гавани нас ждет корабль!

В небольшом зальце, служившем фон Веллю трапезной, их встретили братья Гмуры. Похоже, они знали, что хозяин собирается покинуть Стокгольм, и пришли за расчетом.

— Вы очень вовремя, — сходу обратился к ним куратор Харальда, — я как раз собирался отблагодарить вас за труды.

Отвязав от пояса увесистый кошель, он бросил его братьям. Гмур, стоявший к нему ближе, протянул руку за обещанной наградой, и Магнуссен судорожно вздохнул в ожидании того, что неизбежно должно было произойти.

Меч Командора вылетел из ножен с быстротой молнии, и Гмур, получив удар в сердце, безмолвно распластался на пожухлой соломе.

Его брат с ревом отскочил назад, выхватывая из-за пояса метательный гвоздь, и на какой-то миг датчанину поверилось, что Гмур опередит тевтонца. Но он обманулся.

Рыцарь сделал глубокий выпад, не давая жертве уйти на безопасное расстояние. Узкий меч отрывисто свистнул в воздухе, и Гмур повалился возле брата, клокоча разрубленным горлом.

Подняв с пола острием клинка оброненный кошель, фон Велль перебросил его Харальду.

— Это тебе вместо денег, расплавившихся в сгоревшем доме, — произнес он, стряхивая с оружия кровь, — бери, не стесняйся…

И не поднимай с пола старые гвозди, — он кивнул в сторону мертвых Гмуров, — видишь, к чему это приводит!

Глава 27

Ральф Бродериксен не ошибся в рассчетах. С колокольной площадки каланчи московские посады просматривались на добрую версту, но лучше всего была видна улица, ведущая от главного столичного собора ко двору Великого Князя.

Оглянувшись на пройденный путь, швед убедился в том, что исполнил все безупречно. Едва ли на Москве могла найтись живая душа, ведающая о его замыслах.

В огромной столице северных славян никому на ум не могло придти, что над Владыкой Московии нависла смертельная угроза. Казак, узнавший Ральфа на улице, не ведал, куда он направлялся.

Возчики, не без помощи коих швед очутился здесь, уже упились брагой, и им не было дела до отлучившегося из харчевни батрака…

Без особых усилий Ральф расправился с дозорными, встретившими его на горже каланчи. Когда он поднялся на площадку, там шумно играли в кости два дюжих московита.

Узрев чужака, они бросили игру и двинулись ему навстречу, грозно засучивая рукава. Не раздумывая, Ральф взмахнул посохом, проломив ближнему к нему бородачу висок.

Его молодой безбородый товарищ ринулся к колоколам, чтобы поднять трезвон, но Бродериксен его опередил. Посох в руках Ральфа описал широкую дугу, и вылетевший из ствола стилет пригвоздил пожарного к столбу звонницы.

Больше у шведа не осталось врагов, способных помешать его миссии. Правда, в горнице постоялого двора все еще томилась в путах оглушенная и связанная Анфимьевна, но едва ли ей удалось бы освободиься без посторонней помощи.

Вначале Бродериксен хотел свернуть ей шею, но в последний миг передумал. В газах Натальи было столько искренной страсти, что душа лазутчика дрогнула, и он не решился отнять у вдовы жизнь…

…В считанные минуты Ральф вынул из котомки ложе для пищали, выстроганное в виде рубанка, и приделал его к заключенному в посох стволу. Затем, разорвав подкладку своего армяка, добыл оттуда кожаный кисет с порохом и мешочек, полный свинцовых пуль.

Он отвинтил задний колпачок на стволе, загнал туда пулю и насыпал в зарядную камеру порох. Бродериксен сам додумался до заряжания пищали с казеной части. Это позволяло обходиться без длинного шомпола, неизбежного при забиваннии заряда в ствол с дульной стороны.

Завершив свои труды, Ральф перевел дух. Он успел подготовить оружие к стрельбе, и теперь ему оставалось лишь завершить начатое дело.

Плывущий над Москвой колокольный звон резко оборвался, свидетельствуя об окончании молебна. Это значило, что Владыка Московии с минуты на минуту должен был ступить на дорогу, где его поджидал швед.

Холодным взором затаившийся убийца следил за приближением своей жертвы. Великий Князь неторопливо шествовал верхом по улице, сопровождаемый конной свитой.

Воины его отряда озирались по сторонам, вероятно, выискивая в толпе заговорщиков, и Ральф, хорошо сознававший слабость подобных мер защиты, насмешливо скривил губы.

Главное направление, откуда правителю Московии могла грозить опасность, было открыто для стрельбы, а значит, потуги свиты уберечь Государя не стоили ломаного гроша.

Но расслабляться Бродериксен не спешил. Судьба предоставляла ему лишь одну попытку убить Князя, промах же для Ральфа был равносилен крушению его надежд.

Посему он не спешил с выстрелом, ожидая, когда облюбованная им цель приблизится на расстояние, с коего невозможно будет промахнуться. В точности боя своего оружия швед не сомневался.

Хитроумное устройство для воспламенения пороха позволяло ему стрелять, не отрывая взор от мишени. Вращающийся на оси рычажок с зажимом для тлеющего фитиля подносился к затравке легким нажатием пальца.

Сей изобретенный Бродериксеном механизм был предметом его гордости. Удивительно простой и надежный, он легко разбирался на части и мог быть спрятан среди других мелких вещей. Ральф мнил, что его изобретение ждет великое будущее.

Прежние неуклюжие пищали, воспламеняющиеся от лучины, уходили в небытие, уступая место более легкому, удобному в пользовании оружию. Но и оно было далеко от совершенства.

Необходимость вручную подносить фитиль к затравке вынуждала кулевринера отвлекался от цели, что пагубно сказывалось на меткости выстрела. И созданное талантом шведа приспособление могло существенно исправить сей недостаток огнестрельного оружия…

Но Ральф думал не только об убийстве Великого Князя. Устраняя его, он должен был сохранить собственную жизнь и посему продумывал пути побега из Москвы с той же тщательностью, что и план покушения на жизнь Московского Владыки.

Времени, чтобы уйти с места событий, у него было в обрез. Конечно же, он мог вернуться назад через заведение Анфимьевны, но это несло с собой риск быть схваченным рыскающими повсюду стражниками.

Ральф представил, какой шум поднимется в городе после устранения Московского правителя. В поисках убийц стража перевернет все вверх дном, в первую очередь обрушившись с подозрениями на пришлый люд и гостей столицы.

Ему следовало покинуть Москву, прежде чем опомнятся потрясенные смертью Властителя воины его свиты. И тут судьба вновь указала шведу верный путь решения сей головоломки…

К одной из стен каланчи примыкал конный дворик, где возчики дров оставили на ночь свои возы и телеги. Но не они одни собирались гостить сей ночью на Москве. Перегнувшись через ограждение горжи, Ральф увидел длинный обоз с сеном, въезжающий на подворье Анфимьевны.

Для одного воза не нашлось места в общем ряду, и возница, не мудрствуя лукаво, отогнал его вглубь двора, под самую стену пожарной каланчи. При виде огромной копны сена, выросшей у подножья его обители, швед вознес Небу благодарственную молитву.

Он знал, что делать, если московская стража перекроет ему обратный путь…

* * *

…Желанная мишень неторопливо приближалась к месту засады. Рослый княжеский жеребец шел гордой поступью, неся Владыку Московии навстречу его смерти. Бродериксен уже мог рассмотреть черты лица Князя, его расшитый золотом наряд.

Уложив ствол пищали на край ограждения, он прицелился в свою жертву. Вначале швед намеривался пробить пулей сердце Властителя, но когда тот подъехал ближе, изменил замысел.

Попасть в грудь было проще, чем в голову, но под кафтаном вождя московитов мог быть поддет панцирь, лицо же было явно не защищено.

Приникнув щекой к ложу пищали, Ральф навел ствол меж глаз Великого Князя. Указательный палец привычно лег на рычажок, подносящий к пороховой затравке фитиль…

Но замыслам лазутчика не суждено было осуществиться. В миг, когда Бродериксен собирался стрелять, за спиной у него загремели шаги. Вздрогнув от неожиданности, швед обернулся на звук.

Прежде чем он успел что-либо сообразить, из люка в полу горжи на площадку высыпали вооруженные люди. Одним из них был тот самый казак, коего Ральф встретил намедни, выезжая с княжьего двора. Другой, совсем юный, одетый по-польски, походил на мелкопоместного шляхтича Унии.

Но в глаза Бродериксену бросился противник, первым ворвавшийся на горжу каланчи, — крепко сбитый московит с короткой бородой и широко расставленными серыми глазами.

При виде его в памяти шведа промелькнул рассказ Зигфрида об убийце непобедимого фон Велля — боярине Бутурлине.

Прежде Ральф с ним не сталкивался и даже с чужих слов не ведал, как выглядит боярин. Но, встретив взгляд московита, он понял: перед ним никто иной, как Бутурлин.

Времени обдумывать дальнейшие действия у Бродериксена не оставалось. Каждое упущенное мгновение могло стоить ему жизни, тем паче, что в руках троицы блестели обнаженные клинки.

Забыв о своей мишени, швед развернул к врагам пищаль и выпустил пулю навстречу Бутурлину. Чуя, что с троими противниками ему не справиться, он решил убить самого опасного из них.

Но московит, не уступавший ему в быстроте, успел пригнуться, и свинцовый орех пролетел над его головой, расколов надвое балку парапета.

С яростным криком казак выхватил из-за пояса сарацинский ятаган и метнул его в шведа. Бродериксен уклонился от броска, и кривой нож казака с хрустом вошел у самого его уха в один из столбов, несущих навес горжи.

Осознав свою неудачу, Ральф обратился в бегство. Метнувшись к краю площадки, он перепрыгнул парапет и камнем полетел вниз. Подобный поступок мог показаться безумием, но, перегнувшись через ограждение, Дмитрий и его спутники увидели, что шведом руководил трезвый расчет.

У подножия башни стоял воз, груженый сеном. Благополучно приземлившись на него, лазутчик скатился вниз и что есть духу припустил к воротам.

Не раздумывая, Бутурлин и Газда последовали за врагом, мгновение спустя их догнал Флориан. Но на сей раз удача изменила побратимам. У коновязи, при входе в конный двор, ждала хозяина чья-то лошадь. Подбежав к ней, швед обрубил ножом поводья, коими она была привязана к столбу, вскочил в седло и птицей вылеиел за ворота.

— Стой, вражина! — в отчаянии закричал Газда, выхватывая из ножен саблю. — Порешу нечисть!!!

Но было уже поздно. Тать скрылся вдалеке.

Глава 28

Эвелина не знала, радоваться ей или горевать. С одной стороны, девушка была признательна человеку, спасшему ей жизнь, с другой стороны — в молодом рыцаре ее что-то настораживало и смущало.

Причина ее стеснения крылась не в речах или манерах провожатого. Ольгерд вел себя безупречно. Как и пологалось шляхтичу, он был учтив и предупредителен, не докучал княжне излишней словоохотливостью или слишком пристальным взором.

Но во всем его облике присутствовало нечто, заставлявшее дочь Корибута стыдливо опускать глаза. Еще во время их последней встречи, когда Эва навещала раненого спасителя в лазарете, ей показалось, что Ольгерд смотрит на нее с каким-то особым чувством.

Подобный взгляд не мог быть знаком уважения к титулу княжны или заслугам перед Державой ее отца. Присутствующие в нем радость и грусть свидетельствовали о том, что рыцарь поражен недугом любви.

Осознавая себя причиной столь тяжкой хвори, Эвелина чувствовала в душе некую скованность. Будь ее сердце свободно, она, возможно, ответила бы взаимностью на чувства своего паладина.

Но в девичьем сердце жил Бутурлин, и Эва не могла пустить в него другого. Она сознавала, что причиняет тем боль Ольгерду, но ничего не могла с собой поделать.

Добрую треть пути до ближайшего селения они проехали в задумчивой тишине. Чувствуя, что поступает невежливо, княжна первая осмелилась разорвать молчание.

— Как вы чувствуете себя, рыцарь? — обратилась она к Ольгерду с вопросом. — Вас не тревожат раны?

— Отнюдь, вельможная панна, — учтиво поклонился ей в седле Ольгерд, — ваши молитвы и бальзам меня исцелили. Прошу, не тревожьтесь о моем самочувствии. Я рад, что именно мне выпало сопровождать вас в сей поездке!

Сказано это было вполне искренне и даже с улыбкой, но Эвелину не мог обмануть бодрый тон провожатого. По его бледности и проступавшей на лбу испарине было видно, что хворь еще не отпустила шляхтича из своих объятий.

— Жаркий день нынче выдался, — произнес Ольгерд, пытаясь отвлечь княжну от своего недомогания, — еще не наступил полдень, а солнце уже так жжет!

— Самое время передохнуть! — подняла на него глаза Эвелина. — Может быть, вы, шляхтич, и не устали, но я уже изрядно утомлена дорогой!

На самом деле она не чувствовала усталости, но девушке не хотелось причинять страдания спасшему ее человеку. Ольгерд нуждался в отдыхе, однако не позволил бы себе сойти с коня без воли на то княжны.

— Как вам будет угодно, вельможная панна! — кивнул он своей подопечной. — Я велю жолнежам найти подходящее место для отдыха!

Местность, по которой пролегал их путь, не изобиловала удобными для привала лужайками. С обеих сторон дорогу обступал сосновый бор, с полдеском из колючих кустов можжевельника.

Чтобы не поранить лошадей об острые шипы, отряд из дюжины всадников держался середины тракта, проложенного в чащобе несколькими поколениями воинов, купцов и лесорубов.

Над их головами рыжими тенями проносились белки, прыгавшие с дерева на дерево в поиске добычи, вдали слышались дробные трели дятлов. Лес жил своей жизнью и отнюдь не стремился дать приют чужакам, беспардонно вторгшимся в его пределы.

Но судьба путникам все же улыбнулась. Проехав еще полверсты, они завидели блеск озера, мерцавшего в просветы между стволов деревьев. К нему вела и тропа, отделявшаяся от главной дороги…

Старики, помнившие языческие предания, сказывали, что некогда здесь кипела битва меж древними богами и пришедшей с востока ордой демонов. Когда у хранителей мира иссякли запасы молниий и града, коими они крушили демонические полчища, громовержец Перун решил воспользоваться дарами земли.

Могучими руками он отрывал от скал обломки и швырял их во врага, сотнями давя исчадий тьмы. Видимо, одна такая глыба, упав с небес, оставила в земле рытвину размером с турнирное поле.

Со временем подземные источники и дожди наполнили ее водой, превратив рану земли в небольшое чистое озеро. По воле богов или же по какой-то другой причине, вода в нем никогда не зацветала и оставалась прохладной самым жарким летом.

К нему, с легкой руки княжны, повернули коней утомленные жаждой путники. Неглубокая котловина, на дне коей мерцало бликами озерцо, охотно дала им приют.

Место для отдыха было и впрямь удобное. От воды тянуло живительной прохладой, а обступавшие ее деревья отбрасывали на берег густую тень, прегражая путь жгучим лучам солнца.

Пока воины отряда разбивали лагерь, Эвелина решила прогуляться к воде. От легкого ветерка по ее поверхности пробегала рябь, и крохотные волны с игривым шелестом накатывались на песок, словно приглашая княжну окунуться в озерную купель.

При других обстоятельствах Эва, неплохо умевшая плавать, так бы и поступила. Но окруженная десятком мужчин, она не могла позволить себе это невинное удовольствие.

Княжна ограничилась тем, что слегка приподняла подол платья и, сбросив башмачки, по щиколотку вошла в прохладную воду озерца. Однако долго наслаждаться прикосновениями волн к ногам девушке не пришлось. Вскоре к ней подошел Ольгерд.

— Стоит ли рисковать, вельможная панна? — обратился рыцарь к Эве с почтительным поклоном. — Не зная дна, вы можете пораниться…

Или простыть, — закончил он, выдержав укоризненный взгляд княжны, — лесные озера хранят холод даже в июльский зной…

Грустно вздохнув, Эвелина вышла из воды и, обувшись, направилась к месту привала. Воины, сопровождающие ее в поездке, уже успели соорудить походный навес, под которым княжну ждали вино и снедь из дорожных запасов.

Не любившая кареты и конные портшезы, Эва предпочитала путешествовать налегке, верхом, но сие не значило, что принимать пищу и ночевать ей предстояло на голой земле.

Кроме разборного навеса, становившегося в непогоду шатром, княжну сопровождали в пути кожаные подушки, складное ложе и маленький походный столик, уставленный ныне яствами.

Ольгерд помог ей занять за столом место на собранном из двух подушек пуфе, сам же устроился напротив, готовый исполнить всякое повеление госпожи.

Дорогу с Эвой делили ее служанка Дорота и горничная, жмудинка Олдона, чьими обязанностями было прислуживать панне в дороге. Но Ольгерд предпочел сам налить в кубок княжны вина из походного меха.

Поблагодарив его, девушка отпила глоток кисловатого напитка на основе перебродившей смородины. Не столь пряный и хмельной, как дорогие вина, он хорошо утолял жажду и не давал своему потребителю излишне пьянеть.

Вино убрало напряжение из ее души, но полностью расслабиться княжна все же не смогла. Присутствие Ольгерда по-прежнему ее смущало. Это не укрылось от внимания шляхтича.

— Вельможная панна, поверьте, мне меньше всего хотелось доставить вам неудобство, — вымолвил он извиняющимся тоном, — я вижу, мое общество вас тяготит. Но все же прошу потерпеть его до Самбора. Клянусь, на всем протяжении пути я не сделаю ничего, что бы вас огорчило…

Щеки Эвы запылали от смущения, и она стыдливо опустила взор. Девушке самой не хотелось обижать холодностью человека, спасшего ей жизнь. Но как объяснить спасителю, что сердце ее несвободно и пылает страстью к другому?

— Вы неверно меня поняли, рыцарь… — выдавила она из себя, преодолевая робость. — Я испытываю к вам самые добрые чувства…

Княжна оглянулась, пытаясь убедиться в том, что стоящие поодаль служанки и воины отряда не слышат ее слов. — Я боюсь сама причинить вам боль…

— Вы? Боль? — поднял на нее изумленные глаза шляхтич. — Возможно ли такое?

— Я должна вам многое объяснить… — не найдя в душе сил с ходу рассказать Ольгерду, о любви к Бутурлину, Эвелина решила начать издалека. — В детстве у меня был друг. Самый добрый и чуткий, какого можно представить… Он свято хранил мои тайны, утешал меня в часы скорби, хотел всегда быть рядом…

Тогда еще я не знала любви, и его чувства казались мне лишь детской привязанностью. А он хранил их в сердце, терпеливо ожидая, когда во мне вспыхнет ответная страсть…

Потом я встретила другого человека и поняла, что значит любить. Он спас мою жизнь и честь, отплатил убийцам за смерть отца. Но любовь к нему я ощутила раньше. Еще по дороге из Московии на Литву, где свел нас Господь, ко мне пришло чувство, в коем я так долго боялась себе сознаться…

А мой друг детства по-прежнему любит меня, даже не помышляя о других девицах. Вот и сейчас я еду в Самбор, чтобы увидеть его, хотя знаю, что наша причинит ему боль.

Но иного выхода у меня нет. Он единственный, кто может принести весть о близком мне человеке. Я надеюсь, он поймет и простит мои чувства к другому…

Не гневайтесь, пан Ольгерд, но когда вы смотрите на меня, у вас в глазах те же нежность и грусть, что у моего друга. И так же, как в случае с ним, я не смогу ответить вам взаимностью…

Эвелина умолкла, окончательно смутившись. Молчал и Ольгерд, погруженный в раздумья о превратностях любви.

— Когда я впервые увидел вас при дворе, мне почудилоь, что ангел небесный спустился на грешную землю… — произнес он наконец. — Столь дивной была ваша чистота среди придворных сплетен и жеманства. Вас нельзя было не полюбить…


— Благодарю вас, вы очень добры ко мне… — вновь смутилась Эвелина.

— Скажите, панна, тот, кого вы любите, знает о ваших чувствах к нему? — осмелился шляхтич задать вопрос княжне.

— Знает и любит меня в ответ, — грустно улыбнулась Эва. — От него давно нет вестей, но сердце мне подсказывает, что он жив. Видно что-то мешает ему известить меня о своих делах. Он достойный человек и, зная, что я жду его, никогда бы не стал испытывать мое терпение…

— Охотно вам верю, — кивнул головой рыцарь, — недостойного человека вы просто не смогли бы полюбить! Но почему у вас не выходит свидеться с ним?

— Потому что он — вассал Великого Московского Князя, — вздохнула Эвелина. — И Государь, и Государыня против нашего союза. Они прилагают все усилия, чтобы разлучить меня с Дмитрием.

Я испросила у Королевы разрешения побывать в Самборе, надеясь, что проживающий в крепости мой друг Флориан знает о его судьбе. По долгу службы он часто ездит на Москву. Может, ему удастся разузнать правду о моем любимом?..

Если бы Государыня знала, с какой целью я направляюсь в Самбор, она бы меня ни за что туда не отпустила. Так что, вольно или невольно, вы теперь посвящены, в мою тайну!

— Что ж, вельможная панна, я разумею вас, — понимающе кивнул девушке Ольгерд, — и обещаю хранить поведанную вами тайну, как хранил бы ее ваш друг!

Пусть вас не смущают мои чувства. Впредь я не дам повода упрекнуть меня в бестактном упоминании о них. Господь посылает мне разные испытания. Что ж! Теперь среди них будет испытание неразделенным чувством…

— О каких испытаниях вы говорите? — полюбопытствовала Эвелина.

— Они преследуют меня давно… — по лицу шляхтича пробежала улыбка, в коей насмешливость странно переплеталась с болью. — Но я не ропщу. Каждый из нас выбирает собственный путь и отвечает за свои грехи!

— За какой же грех вы платите? — не смогла удержаться от вопроса княжна. — Я редко встречала людей, обладающих вашей способностью к состраданию. Чем вы могли прогневить Господа?

— Поверьте, я тоже не безгрешен. Спаситель как-то сказал, что человек, взирающий на женщину с вожделением, в мыслях уже был с ней. Иначе говоря, согрешил в глазах Божьих…

И я поддался греху, но помышляя не о любви. Мне было суждено родиться младшим сыном, а это значило, что титул отца и его земли должен был унаследовать мой старший брат.

Все, что мне оставалось, — это идти в услужение к какому-нибудь магнату и до конца дней прозябать в оруженосцах. Но еще хуже было другое.

Брат, коему и так несказанно повезло, с детства издевался над моей будущностью, не упуская случая сравнить меня с холопом или собакой, приносящей в зубах хозяйские сапоги.

Я бросался в драку, но получал отпор и уходил ни с чем, отплевываясь кровью. Правда, когда я вырос, спеси у братца поубавилось, тем паче, что в воинских искусствах я не только догнал его, но и порядком обошел.

Однако это ничего не меняло. Ему светили рыцарская цепь и шпоры, меня же ждала роль вечного слуги, подъедающего с чужого стола объедки. От такой участи многие мои сверстники, младшие сыновья мелкой шляхты, уходят в леса, чтобы разбойничать на большой дороге.

Но я бы не смог мстить миру за его несправедливость, творя зло собственными руками. Мне было проще смириться с незавидным положением сокольничьего или оруженосца…

Я бы покинул отцовский замок, не наломав дров, но мой брат опять все испортил. Накануне его посвящения в рыцари он вновь стал глумиться надо мной, на сей раз сравнивая меня с золотарем.

В тот миг я не сдержал ярости и, бросившись на грубияна, сшиб его с ног. Я уже хотел обрушить кулак на самодовольную рожу негодяя, но что-то помешало мне исполнить свой приговор.

Сколь отвратителен ни был мне брат, родственное чувство не умерло в моей душе окончательно, и рука опустилась, так и не нанеся удара.

Воспользовавшись сей заминкой, слуги ринулись на меня вшестером и оттащили от брата. Другой на его месте оценил бы мой добрый жест, но человек, коему выпало родиться предо мной, был не таков…

С брезгливой ухмылкой он назвал меня ничтожеством, не способным на мужской поступок. Эти слова стали последней каплей, переполнившей мою чашу терпения.

В сердцах я проклял его, пожелав своему мучителю упасть с коня и сломать шею. Едва ли я мог помыслить, что мое проклятие сбудется…

Но случилось то, что случилось. Спустя пару дней братец отправился на охоту, конь под ним споткнулся, и он, полетев кубарем, насмерть разбил голову.

В тот же день для меня все чудесным образом переменилось. Став законным наследником своего рода, я обрел не только рыцарское звание и фамильные земли, но также место моего брата в войске и при дворе.

Однако память о том, какой ценой досталось мне все это, отравляла мою радость. К тому же, я не мог понять, кто исполнил проклятие: сжалившийся надо мной Господь или тот, кто раздает титулы и земли, чтобы потом завладеть человеческой душой.

Ни один священник из тех, к кому я обращался за разъяснениями, не смог ответить на сей вопрос. И тогда я решил: если Господу было угодно возвести меня в рыцарское достоинство, я сделаю все, чтобы не разочаровать его в себе.

Если же золотые цепь и шпоры мне подсунул Враг Рода Людского с тем, чтобы поработить мою душу, я не поддамся на его соблазн.

Не стану таким, как мой брат, как все те, в чьих сердцах нет сострадания к ближнему, обделенному судьбой…

— Вам, верно, нелегко живется с такой ношей в сердце… — печально произнесла Эвелина, коей душа ее спутника открылась с нежданной стороны.

— Нелегко? — переспросил ее Ольгерд. — Да нет, моя госпожа, мне на свою судьбу грех жаловаться! Помните, когда мы проезжали одну деревеньку, навстречу нам из кустов выполз безногий калека?

Вот уж кому и впрямь нелегко живется! В сравнении с его муками мои страдания — слезы ребенка, не получившего от родителей на праздник сахарный леденец!

— Именно потому вы дали несчасному серебряную монету? — спросила шляхтича Эвелина.

— Так же, как и вы! — улыбнулся он в ответ. — Вам тоже не чуждо милосердие. Но, боюсь, подобными мерами не сможем изменить к лучшему свет.

Тому бедняку не хватит надолго поданной нами милостыни, даже если у него не отнимут ее другие бродяги. Нет, нужно свершить что-нибудь истинно важное, чтобы в мире стало меньше горя и слез…

— Что же, например? — с интересом взглянула на него Эвелина.

— Для начала собрать всех, кто мыслит так же, как я, и объединить их в общину, где каждый получит равные с другими права и свободы. Где сильный не будет угнетать слабого, а созданные трудом блага послужат всеобщему счастью и любви!

— И вы верите, что это возможно?

— Господь Иисус завещал своей пастве так жить. Он считал сие возможным. Кто я такой, чтобы сомневаться в его словах?

— И кем вы видите себя в общине равных возможностей, крестьянином или лесорубом? — с души Эвы спала пелена отчуждения, и она вдруг ощутила легкость в сердце. — Мне это, правда, любопытно!

— Крестьянина из меня уже не сделать, — смущенно улыбнулся молодой рыцарь, — а лесоруб, пожалуй, может выйти! Но мне не обязательно бросать военное ремесло. Едва ли у нас все пойдет гладко.

Наверняка найдутся силы, коим такая община будет не по сердцу, и они непременно захотят развеять по ветру наши труды. Так что моим воинским навыкам должно найтись применение!

— Знаете, я мыслю, что у вас все выйдет! — заверила шляхтича Эвелина. — Не знаю, отчего, но мне так кажется! Может, потому, что я сама хочу этого?

— Тогда помолитесь за мою удачу! — впервые за день широко улыбнулся Ольгерд. — Мольба такой чистой и невинной души, как ваша, непременно принесет мне успех!

* * *

Всю дорогу от Краковского замка до берегов лесного озера, где остановилась на привал княжна со свитой, Ловчий думал, как исполнить повеление княжича. Наследник Магната ему наказал похитить Эвелину и тайно доставить в фамильный замок Радзивилов.

Исполнить сие было непросто. Дочь Корибута сопровождал отряд из восьми вооруженных до зубов жолнежей, двух камеристок и рыцаря, не сводившего с нее глаз.

Женщин посланник Владислава сразу же сбросил со счетов, а вот солдаты охраны представляли серьезное препятствие для осуществления замыслов похитителя.

Еще больше раздражал Ловчего рыцарь, возглавляющий отряд. Его бдительность не оставляла шансов лазутчику подобраться к княжне, зажать ей рот и утащить, в чащобу.

Если бы свита Эвелины остановилась, в каком-нибудь гостинном дворе, Ловчий бы нашел способ проникнуть на кухню и влить в питье жолнежей сонное зелье.

Но дорога отряда пролегала по местности, где подобные заведения встречались крайне редко, и воины свиты питались лишь из собственных запасов, недоступных для шпиона. Все, что ему оставалось, — это следовать за отрядом, ожидая, когда Ольгерд и его подчиненные допустят роковую оплошность.

Однако чаяниям похитителя не суждено было сбыться. Жолнежи не оставляли девушку ни на миг без присмотра, к великой досаде охотника за людьми. К тому же, с каждой пройденной лигой отряд приближался к Самборской твердыне, оставляя шпиону все меньше возможностей исполнить задуманное.

Весь день он скрытно следовал за свитой княжны, изыскивая малейший способ приблизиться к ней. Если бы нанимателю была нужна ее смерть, Ловчий, не мудрствуя, прибегнул бы к луку и стрелам, позволявшим разить недругов издалека. Но Владислав велел привести девушку в свой замок живьем. Лишь за целую и невредимую княжну он обещал охотнику кошель золотых монет…

Этот привал в лесу должен был стать последним. К вечеру отряду предстояло выйти на открытую местность, где Ловчему было сложнее тайно идти за ним.

Наблюдая из зарослей на берегу озера за расположившимися на отдых жолнежами, Ловчий прикидывал, каким способом лучше отвлечь их от княжны. Он знал: Небо посылает ему последний шанс обрести желанные злотые, и боялся его упустить…

Хруст сухой ветки под сапогом заставил охотника вжаться в землю. Мимо него к месту привала крались какие-то люди, до поры старавшиеся не выдавать своего присутствия.

Осторожно приподняв голову, Ловчий увидал их. Совсем рядом прошли два молодца с луками наизготовку, судя по наряду, явно принадлежащие к разбойничьему братству.

Попадаться им на глаза не входило в планы охотника. Он чуял, что вожделенная добыча ускользает из рук, но сделать ничего не мог. Как бы ни были ему дороги обещанные княжичем червонцы, рисковать ради них жизнью похититель не собирался.

Лежа в засаде, он исчислял татей, коих было не меньше двух десятков. Встречными потоками они обходили озеро, чтобы соединиться за спинами солдат, отрезав их от спасительного выхода из котловины. Пришельцы явно готовились напасть на свиту княжны, и Ловчий затаился в кустах, ожидая развязки событий.

Она не замедлила последовать. Прежде чем похититель успел досчитать до двадцати, на головы жолнежей обрушились стрелы.

Глава 29

Ветер пел в туго надутых парусах. Флагманская шхуна, на которой шел Харальд, уверенно удалялась от Голого острова. Время безделия для наемников закончилось, и теперь им предстояло браться за труды, на которые их подрядил неутомимый Бродериксен.

Оглянувшись с кормы, датчанин увидел тяжелые, крутобокие коги, покорно следующие за судном своего предводителя. Доверху набитые татями, они глубоко зарывались в волны, и, глядя на их низкую осадку, Магнуссен подумал, что провести корабли над подводными грядами рифов у Литовского побережия будет непросто.

Рядом стоял Ларс, с наслажением вдыхая соленый воздух. То ли он радовался морской прогулке, то ли предвкушал победы в грядущих битвах, но на губах его играла блаженная улыбка.

Харальд не был ханжой, и в его зачерствевшей душе редко пробуждалось сострадание к недругам, но люди, улыбающиеся при мыслях о войне, были ему неприятны.

Датчанину самому не раз приходилось обагрять меч кровью, но радости от убийства он не испытывал. Претило ему также наслаждение рассказами о минувших сражениях.

То, что другие мнили геройством, для него было лишь печальной необходимостью, воспоминаниями о которой он не желал делиться с посторонними. И, тем более, с самодовольным молодым шведом, пытавшимся не мытьем, так катанием выведать у Магнуссена правду о его прошлом.

Интерес Ларса был вполне обоснован. То, что поведал ему о бывшем пирате Бродериксен, никак не вязалось с его личными наблюдениями. С виду Харальд не был похож на грозного бойца, да и в глазах его отнюдь не сверкал воинственный огонь.

Шведу было трудно представить, что этот сутулый человек с потухшим взором когда-то являл чудеса ловкости и силы. Но если он и впрямь некогда мог свершать подвиги, о коих повествовал Ральф, в нем должна была остаться хотя бы толика былых умений.

Притворщик, до поры скрывающий ее под маской серости и хромоты, был вдвойне опасен, и это побуждало Ларса быть осторожным. Чтобы предугадать грядущие поступки подчиненного, нобиль должен был знать историю его жизни.

Однако скупые сведения о датчанине, полученные Ларсом от друга, не удовлетворили его пытливый ум. Шведу вспомнился последний разговор с Бродериксеном до его отплытия на большую землю.

— Берегись датчанина пуще сглаза, — наставлял младшего товарища Ральф, — не оставайся с ним, по возможности, наедине, а если придется остаться, не оборачиайся к нему спиной. Он хитер, как дьявол, и в мговение ока придумает для тебя смертельную каверзу…

Знаешь, как он убил моего отца? Старика охранял отряд конной гвардии, не подпускавший к нему никого во время проезда по улицам Стокгольма. Так это пиратское отродье решило напасть на него сверху.

Когда отец проезжал в носилках под праздничной аркой, выстроенной к Рождеству, негодяй спрыгнул с нее на крышу портшеза, проломил ее ногами и нанес моему старику смертельный удар ножом.

А когда за ним погналась стража, скрылся вместе с сообщниками в Стокгольмской клоаке!..

— Недурно придумано… — проронил, забыв на миг об этике, Ларс. — Но откуда тебе известно, что сей хитроумный план пришел на ум датчанину?

— От его приятелей, — криво усмехнулся Ральф, — у фон Велля в Стокгольме было двое подручных, братьев-близнецов, коих за уродство кликали Гмурами.

Покидая город, он расправился с братьями, дабы не оставлять свидетелей своих тайных дел. Один из них — Свен, умер на месте, другой — Эйнар, раненый мечом тевтонца, прожил еще два дня.

Как ты знаешь, имя Эйнар значит «счастливый», и отчасти оно себя оправдало. У этого служки Командора сердце в груди было расположено не слева, как у большинства людей, а справа, посему он не сразу погиб, пронзенный клинком.

Я уже шел по следу тевтонца и почти настиг его. Но кто-то предупредил фон Велля об опасности, и он вновь ускользнул от меня, оставив на прощание пару трупов. Правда, в одном из них, как оказалось, еще теплилась жизнь…

Мне пришлось немало потрудиться, приводя бедняка в чувства, но усилия не пропали даром. Желая отомстить фон Веллю за его вероломство, Гмур перед смертью поведал мне все…

— Что же он рассказал тебе о Харальде? — полюбопытствовал Ларс.

— О Харальде как раз он знал немного. Но вот что дивно: когда датчанин бросился к жене и сыну в дом, подожженный Гмурами по наказу фон Велля, на него рухнула балка.

После удара в голову он остался калекой и едва был в силах передвигаться без посторонней помощи. Следовало ожидать, что фон Велль убьет и его, но тевтонец сохранил ему жизнь и даже взял с собой…

Похоже, искалеченный датчанин по-прежнему оставался для него ценен…

«Что же в тебе такого особенного? — ломал голову Ларс, тщетно пытаясь разгадать загадку бывшего пирата. — Чем ты был так дорог фон Веллю?»

Харальд молчал, вслушиваясь в пение ветра. Он ни с кем не делился своими тайнами.

* * *

…Точно так же вихрь завывал в снастях, когда судно, доставившее Магнуссена на континент, уткнулось носом в прибрежный песок.

Моросил мелкий дождь, волны с угрюмым шорохом накатывались на берег. На горизонте темнела едва различимая сквозь пелену дождя громада тевтонского замка.

— Это — твой новый дом, — бросил Харальду Командор, кивнув в сторону Орденской твердыни, — здесь тебя обучат всему, что будет нужно для твоей дальнейшей жизни.

Значение слов фон Куратора датчанин понял позднее, когда за его обучение взялись немецкие аптекари. Вначале он, грешным делом, решил, что фон Велль хочет сделать из него алхимика, добывающего золото для Ордена, однако ошибся…

Обстоятельно, не упуская мелочей, наставники рассказывали Харальду о свойствах разных зелий и ядов, способах их применения. Постижение сей науки заняло без малого год, но Командор не торопил учителей. Руперту было важно, чтобы его подопечный овладел всеми тонкостями ремесла отравителя.

Чего хотели слуги Ордена, датчанину стало ясно, когда фон Велль показал ему новое место службы. На перекрестке двух дорог, одна из коих вела в Ливонию, а другая на Москву, располагался гостинный двор.

Прежний его содержатель не сумел поставить дело на широкую ногу и кое-как сводил концы с концами без веры в успех. Посему он даже обрадовался, когда Харальд предложил ему продать свое странноприимное заведение.

Денег, ссуженных Орденом, Магнуссену с головой хватило, чтобы выкупить у поляка приземистую гостевую избу и несколько хибар для слуг, более похожих на хлев, чем на человеческое жилище.

Харальд не стал тратить время на их приведение в божеский вид. Снеся все прежние постройки, он возвел на месте избы двухповерховый дом и окружил его подворьем с конюшней и хижинами для небогатых гостей.

Для знати и именитых сановников, проезжавших через эти места, предназначались чистые, натапливаемые в мороз горницы на втором поверхе основного строения двора.

Датчанин не скупился на средства, чтобы придать своему заведению уютный вид. Впервые он занимался тем, о чем мечтал долгие годы. Но радости ему сие не доставляло.

Целью тевтонца, велевшего Харальду выстроить гостиный двор, было отнюдь не привлечение средств в Орденскую казну. По дорогам, близ коих располагалось его пристанище, проезжало немало польских и иноземных послов, а также иных вельможных гостей Унии.

Останавливаясь на постоялом дворе, гости нередко вступали меж собой в беседы, чему способствовали водившиеся у Магнуссена доброе вино и закуска. Прислуживая им за столом, Харальд вслушивался в речи знати, стараясь запоминать как можно больше подробностей.

Если какой-нибудь сановный постоялец был не слишком расположен к общению, датчанин подсыпал ему в питье особый порошок, побуждающий молчуна к откровенности. Услышанное от посетителей он переправлял фон Веллю, умудрявшемуся извлекать ценные сведения даже из застольных разговоров послов…

Но не только подслушивание чужих тайн входило в задачу бывшего пирата. Иной раз гонец, приезжавший к нему от Командора, передавал Харальду наказ отправить в небытие одного из его постояльцев.

Такие поручения Магнуссен не любил особо, но уклониться от них не мог. Невыполнение наказа расценивалось куратором, как бунт, и было равносильно подписанию себе смертного приговора.

Посему, скрепя сердце, датчанин брался за яды, изыскивая способ уничтожения тех, на кого указывал фон Велль. Большинство из смертоносных зелий обладали замедленным действием, чтобы не вызывать подозрений у отравленных гостей.

Как правило, нобили, получившие яд, умирали спустя пару недель или даже месяц, так что никому не могло придти в голову, что их отравил хромой содержатель гостинного двора.

Действовали яды по-разному. Одни причиняли желудочные колики, влекущие за собой смерть. Другие — останавливали сердце или вызывали разрыв какой-нибудь важной жилы в голове, от чего мозг пострадавшего заливало кровью.

Иное зелье отнимало у человека разум, а с ним и способность вершить державные дела. В припадке безумия кое-кто из отравленных даже бросался на собственный меч. Смерть неугодных Ордену лиц должна была казаться всем результатом обострения болезни, и Харальд в большинстве случаев давал жертве яд, усиливавший в ней тот или иной недуг.

Одна часть снадобий изготовлялась из веществ, привозившихся издалека, другая — из трав и корней местных растений. За годы службы на постоялом дворе Магнуссен досконально изучил их свойства и даже усовершенствовал Орденскую рецептуру.

Но однажды он сам едва не попал в уготовленную другому западню. Фон Велль наказал датчанину опоить ядом одного польского магната, направлявшегося командовать крепостью на границе с Ливонией.

Поляк слыл неплохим полководцем и фортификатором, и слугам Ордена, помышлявшим о грядущей войне, было невыгодно, чтобы такой человек возглавил оборону западных границ Унии.

Было известно, что новый Воевода страдает резью в желудке, посему Харальду следовало дать ему порошок, способствующий образованию язв. Магнуссен так и сделал, но бдительный шляхтич почувствовал недоброе и, прежде чем выпить пива, велел хозяину отхлебнуть из поданной ему кружки.

От смерти Харальда спасло лишь то, что яд был замедленного действия, и, вернувшись в свою коморку, он успел принять противоядие. Однако сей случай не прошел для него даром.

Целый месяц датчанин мучился болью в утробе и ломотой суставов, доводившей его до исступления. Спустя какое-то время у Магнуссена стали выпадать волосы, отчего на макушке образовалась плешь.

Наученный горьким опытом, он стал принимать меры предосторожности и, прежде чем подать отраву очередной жертве, загодя принимал зелье, сводящее на нет действие яда. За все пережитые им страдания Харальд еще больше ненавидел фон Велля и ждал случая, чтобы отомстить ему.

Но тевтонец вел себя осмотрительно, и застать его врасплох было непросто. Люди, коих он дал в подчинение Магнуссену, зорко следили за его действиями и доносили своему господину обо всем, что творилось на постоялом дворе.

Сделай датчанин неверный шаг, фон Велль без колебаний отдал бы наказ убить его вместе с сыном. Рисковать жизнью единственного наследника Харальд не решался.

Но сидеть сложа руки он тоже не мог. Втайне ему с Олафом удалось прорыть подземный ход, ведущий от постоялого двора к лесу. Бывший пират надеялся воспользоваться им для бегства с опостылевшего гостинного двора, где ему всякий день приходилось ходить по лезвию бритвы…

Возможно, Магнуссен и осуществил бы свой замысел, но как-то январской ночью к нему на подворье нагрянул с конной полусотней Самборский Воевода. Его сопровождали дивные люди, никогда прежде не виданные пиратом.

Один из них, невысокий, крепко сбитый парень со следами оспы на лице, был московитом. Трое его спутников, судя по гуннским прядям на выбритых головах, принадлежали к какому-то кочевому племени с юга.

Но больше всего на Харальда произвел впечатление их пленник, связанный по рукам и ногам. Тощий и в то же время жилистый, он был, по-видимому, очень силен. В память датчанину врезалось его лицо, наполовину изуродованное ожогом.

Единственный зрячий глаз татя глядел взором загнанного хищника, и, встретившись с ним взглядом, Магнуссен почуял за спиной дыхание смерти. Но худшее его ожидало впереди.

Вслед за Самборским Владыкой на постоялый двор явился фон Велль. Не нужно было обладать пророческим даром, чтобы понять: его приезд напрямую связан с поимкой Воеводой разбойника.

И Харальд не ошибся. Едва они остались наедине, Командор дал подчиненному два новых задания. Одно заключалось в том, чтобы освободить пленного татя, другое — в том, чтобы отравить московского боярина.

Если над первым поручением тевтонца Магнуссен тут же начал думать, то исполнять второе он не спешил. Фон Велль, ни перед кем не испытывавший страха, явно опасался рябого московита, что не укрылось от глаз датчанина.

«Враги моих врагов — мои друзья» — любили некогда говорить готландские морские добытчики. Всплывшая из глубин памяти поговорка натолкнула Харальда на мысль, что боярину нужно сохранить жизнь.

«Может, он сумеет избавить меня от тевтонца? — подумалось бывшему пирату. — Неспроста же фон Велль так крепко его ненавидит! Похоже, московит и впрямь опасен для Ордена!»

Но возражать куратору Харальд не смел. Это было равносильно самоубийству, и, чтобы оправдать отказ травить московита, Магнуссен пошел на хитрость.

Как это ни дивно, фон Велль сам облегчил ему задачу. В ночь, когда пленный тать должен был обрести свободу, тевтонец велел опоить постояльцев гостинного двора сонным зельем, дабы никто из них не смог воспрепятствовать побегу.

Что касается московита, то посланник Ордена велел подлить ему в питье медленно действующую отраву вместе со снотворным. Харальд знал, что не все снадобья сочетаются меж собой и зачастую одно из них сводит на нет действие другого.

Воспользовавшись сим знанием, он обосновал перед Командором невозможность дать Московиту сонный порошок и яд одновременно. По его словам, отрава и снотворное, смешавшись в крови московита, уничтожат друг друга, из-за чего он не только не умрет, но будет всю ближайшую ночь проявлять неуместную бодрость.

Тевтонцу это не подходило. Бодрствующий московит мог помешать побегу пленного татя, и, поразмыслив, фон Велль отказался от убийства боярина.

Сказать по правде, Харальд тогда немало рисковал. Хорошо разбиравшийся в ядах Командор мог уличить его во лжи и не сделал этого лишь потому, что до сих пор ему не приходилось скармливать жертве разом оба зелья.

Чтобы вывести хромца на чистую воду, тевтонец должен был поставить на ком-то опыт, а времени для сего слуге Ордена недоставало. Посему, скрепя сердце, он передумал опаивать московита ядом и велел датчанину вместе с прочими постояльцами дать ему лишь сонный порошок…

Дело оставалось за малым. Фон Велль должен был найти в окружении московского боярина человека, способного за деньги выпустить пленника на волю. Это бросило бы на Московита тень причастности к побегу татя.

Взор тевтонца пал на Чуприну, одного из спутников московита, доставивших с ним на постоялый двор связанного злодея.

В троице, сопровождавшей боярина, он представлял собой слабое звено. С первых минут пребывания на подворье датчанина степняк сетовал на долю, а еще больше на побратимов, отказавших просьбе татя освободить его за мзду. Такое существо идеально подходило рыцарю для осуществления его замысла.

Чуприна стал единственным постояльцем Харальда, не получившим в эту ночь снотворного зелья. Более того, чтобы выманить южанина среди ночи во двор, Магнуссен подмешал в его порцию браги слабительное.

Возвращаясь из отхожего места, Чуприна проходил мимо избы, где ночевал Командор. Окликнув простака из дверного проема, фон Велль посулил ему богатство за помощь в освобождении пленника.

Тевтонец рассчитал все верно. Получив от него кошель серебра, Чуприна ловко исполнил порученное дело. Но, как и следовало ожидать, серебренники достались не ему. Вызволенный из веревок тать перерезал пособнику горло, а кошелек взял себе…

Дело бы прошло гладко, если бы не два уцелевших степняка, разбуженные ночью неведомой силой. Не обнаружив рядом товарища, они пошли искать его и набрели на хладный труп Чуприны.

Желая отомстить за собрата и водворить пленника в оковы, южане напали на татя в конюшне, где он успел оседлать коня. Одному из них это стоило жизни, другой, будучи раненым, протрубил в рог, всполошив сонных стражников Воеводы.

Тать бросился к воротам, но, перед тем как взяться за его поимку, степняки затворили их на засов. В попытке вырваться на свободу злодей погнал коня к тому месту, где частокол, ограждавший подворье, был ниже, чем в других местах.

Но тать был обречен. Даже сумей он перемахнуть препятствие, польские солдаты все равно бы его настигли. Видя, что беглецу не спастись, фон Велль натянул тетиву самострела и всадил ему в затылок стрелу, уничтожив свидетеля своих темных дел…

Однако беда не приходит одна. В ту ночь злой рок нанес Харальду удар, от коего он долго не мог оправиться. Еще до того, как в конюшню нагрянули степняки, там побывал его сын.

Накануне он потерял ладанку с родной землей, завещанную ему погибшей матерью. Решив, что ладанка осталась лежать в конюшне, Олаф поспешил за ней, вопреки отцовскому запрету.

Несчастье не замедлило явиться к Магнуссену. Зверь в людском обличье, встретив юношу у стойл, не задумываясь прикончил его ударом копья…

Едва ли Харальд смог бы объяснить Воеводе, что делал на конюшне его сын в ночь побега татя, и после случившегося ему оставалось одно — бежать. Унести ноги с постоялого двора Харальду помог подземный ход, вырытый втайне от соглядатаев фон Велля. Но он не хотел покидать тевтонца, не расплатившись с ним за все его грехи.

Под каждым строением у датчанина был зарыт бочонок с селитрой, предназначенный для быстрого поджога. Магнуссен давно уже собрался отметить свой уход со службы пожаром гостинного дома, возведенного на деньги крестоносного Братства.

Он знал, что Капитул за это не погладит фон Велля, и хотя бы так, собирался насолить виновнику своих бед. Стоя на краю леса, он видел, как пылает вдалеке любимое детище Командора…

Покинув теплые стены, датчанин едва не стал добычей стужи, лютовавшей в этих краях зимней порой. С трудом преодолевая снежные заносы, хромец добрался до тракта, где в изнеможении упал, ожидая смерти.

Но ему посчастливилось вновь. Трагедия на постоялом дворе разыгралась уже под утро, и Харальда подобрал литвинский обоз с дровами, направлявшийся к ближайшей мужской обители.

Добротная одежда Магнуссена и найденный при нем кошель серебра внушили обозникам почтение к его личности. Приняв Харальда за купца, заплутавшего в метель, крестьяне отвезли его в монастырь, где он без малого месяц приходил в себя от обморожения.

Но, что дивно, после ночи, лишившей датчанина сына, его полумертвая левая сторона тела стала понемногу оживать, словно оттаивая после долгой стужи. Спустя какое-то время Харальд узнал и о событиях, произошедших в Самборе за то время, пока он отлеживался в монастырском лазарете.

Магнуссен не ошибся, спасая жизнь московскому боярину. Вскоре в обитель пришло известие о его поединке с фон Веллем и о гибели последнего, лишившегося головы.

Датчанину удалось отомстить Командору за его злодеяния и обрести долгожданную свободу. Но цена за нее оказалась неподъемной для стареющего мужчины, утратившего, вместе с сыном, дальнейший смысл существования.

Все, что ему оставалось, — это доживать свой век в одиночестве…

Глава 30

— И как я мог так промахнуться! — в сердцах сплюнул на мостовую Газда. — Ведь прямо между глаз метил выродку!

— Не вини себя понапрасну, — попытался утешить друга Бутурлин, — не ты дал маху. Тать оказался больно увертлив…

Неспешно труся на рослом гнедом жеребце, к ним подъехал Воротынский в сопровожении конных ратников.

— Ну что, изловили? — с надеждой обратился к нему Дмитрий. — Не томи, мы уже извелись, ожидая вестей…

— Какое там… — тяжко вздохнул боярин, опуская взор долу. — Шибко скользкий, гад! Впервые такого встречаю!..

— Нешто вы всем скопом одного татя одолеть не в силах? — изрек с холодной насмешливостью Газда.

— Что ж ты не одолел, раз такой молодец?! — зло огрызнулся Воротынский.

— Хочу тебе напомнить, боярин Михайло, кабы не Петр, едва ли мы уберегли бы от смерти Государя! — вступился за друга Бутурлин.

Старший боярин бросил на него неприязненный взгляд, но промолчал. В деле спасения Князя помощь Газды и впрямь оказалась неоценимой.

— Жаль, погорячился я… — наконец произнес он, морщась от досады. — Но и ты, Митька, уразумей меня. Я сразу же после твоего приезда на княжий двор разослал гонцов к привратной страже.

Велел всем затворить ворота на засов и никого из Москвы не выпускать…

— Дай угадаю, — грустно усмехнулся Дмитрий, — один из посланных тобой людей не доставил весть вовремя!

— А вот и нет, наказ был доставлен в срок! — гневно тряхнул бородой распорядитель княжьего двора. — Тут дело почище!

Висельник, коего мы взялись ловить, прискакал к восточным воротам и от имени Великого Князя велел стражам дать ему проезд!

— И они подчинились наказу татя? — не поверил услышанному Бутурлин.

— Он с таким напыщенным видом обратился к служивым, что ни у кого не возникло сомнения, что пред ними — княжий гонец.

— Не больно он в крестьянском армяке на княжьего гонца похож, — покачал головой Дмитрий, — здесь что-то не складывается…

— Верно, не складывается! — согласился с ним Воротынский, сумев наконец найти оправдание для своего промаха. — Похоже, чужеземец владеет даром наводить морок.

Вот он и отвел глаза служивым людям. Старший над ними рек, что когда тать приблизился к воротам, на нем был кафтан княжеского глашатая!

— Что ж он не притворился самим Великим Князем? — насмешливо фыркнул Газда. — Московскому Владыке стражи скорее бы открыли ворота, чем какому-то гонцу!

— А я почем знаю? — насупился старший боярин. — Видно, мощи ему не хватило прикинуться Государем! Я велел всыпать плетей нерадивым стражам, дабы впредь не ловили ворон!

Нужно еще отдать распоряжение, чтобы на лобном месте высекли купчиху Анфимьевну за пособничество татю…

— Какое еще пособничество? — брови Газды изумленно поползли вверх.

— А как назвать то, что она вошла в сговор с лазутчиком? — криво усмехнулся Воротынский. — Пустила его к себе в горницу, откуда он проник на каланчу…

— Ты, верно, шутишь?! — не удержался от насмешки казак. — Какой сговор! Тать сказался знахарем, рану на ноге взялся Анфимьевне лечить. Для того и поднялся в светелку. Откуда ей было знать, что у лиходея на уме?

— Рану лечить? — переспросил боярин. — То-то, я гляжу, у нее волосы были растрепаны, когда вы к ней в горницу вломились! Купчиха впала в блуд, а вы ее грех покрываете!

— Может, волосы растрепались, когда она с татем боролась, — не сдавался Газда, — а что до раны на ноге, то я сам ее видел!

— Что видел? Ногу? — переспросил Воротынский, притворившись, будто не расслышал его слова.

— Рану, черти бы ее взяли! — вышел из себя казак. — Да подумай, боярин, стал бы злодей оглушать да еще связывать купчиху, будь она его пособницей!

— Почему бы и нет? — пожал плечами Михайло. — Если бы он хотел отвести от Анфимьевны подозрения, то так и должен был поступить…

Тебе, я вижу, купчиха приглянулась, вот ты и заступаешься за нее. Что ж, тебя уразуметь не трудно! Бабенка справная, в самом соку! Не вижу дивного в том, что она и тебя охмурила!

— Ах, ты!.. — едва не задохнулся от ярости Газда. — Да я!..

— Постой, брат! — прервал его Бутурлин, не давая казаку наломать дров. — И ты, боярин Михайло, погоди!

Не мудрено, тебя гложет досада, что чужеземный тать избежал кары. Но к чему возводить напраслину, срывать зло на невиновных?

Анфимьевна не причастна к покушению на Государя, и тебе сие ведомо лучше моего. Вся ее вина в том, что она доверилась мужчине, не распознав в нем врага.

Однако ты сам принял его за новгородца и не желал нам с Петром верить! Так что, если хочешь, боярин, кого-то обвинить в измене, начни с себя!

— Ладно, пусть она не причастна к покушению… — нехотя признал правоту Дмитрия Воротынский. — А блуд, по-твоему, не грех?

— Вспомни, Михайло, как-то к Христу привели замужнюю женщину, согрешившую с юношей во время праздника Кущей. Соплеменники хотели забить ее камнями, как того требовал закон, но сперва решили спросить мнения Спасителя.

Он сказал: «Пусть бросит камень тот, кто без греха!»

Ведаешь, что сталось? Ни у кого из собравшихся не поднялась рука нанести удар грешнице. А знаешь, почему? В людях пробудилась совесть…

— Хочешь сказать, что у меня нет совести? — оскорбленно воззрился на Бутурлина старший боярин.

— Совесть есть у всех. Но многие заглушают ее голос и видят вокруг лишь чужие прегрешения. Спаситель же говорил: «Не судите и да не судимы будете, ибо каким судом судите вы, таким и вас судить будут!»

— И как сие разуметь?

— Прояви милосердие к Анфимьевне, избавь ее от битья кнутом. Да и тех служивых, что охраняли ворота, тоже. Если тать, как ты молвил, навел на стражей морок, их вины в случившемся нет!

— Что же, я должен спустить им недогляд с рук?

— А от того, что им всыпят плетей, они научатся противостоять отводу глаз?

Ты волен поступать, как заблагорассудится. Но прошу, подумай вот о чем: кнутом можно вбить в душу страх, но нельзя взрастить в ней любовь.

Есть немало держав, стоящих на страхе, но рано или поздно все они рассыпаются. Тот, кто хочет созидать вечное, должен строить на любви…

— Хочешь строить на любви — иди в обитель! — хмуро усмехнулся Воротынский. — Здесь же, в миру, почитают лишь силу! Но Анфимьевну, так и быть, пощажу, пусть знает милосердие Московского Владыки!

Хлестнув коня плетью, он поскакал прочь, сопровождаемый своим отрядом.

— Как тебе удалось отговорить его от наказания Анфимьевны? — с изумлением вопросил Дмитрия Газда.

— Да уж как-то удалось! — по-доброму усмехнулся боярин. — Воротынский в душе совестливый человек, и до его сердца достучаться нетрудно…

— Ага, нетрудно! — проворчал казак, вспомнив их встречу со старшим боярином в Самборском замке. — Я уже готовился защищать Анфимьевну кулаками!

— Вот и радуйся, что обошлось без кулаков, — потрепал его по плечу Бутурлин, — а тебе и впрямь приглянулась Анфимьевна?

— Скажешь тоже… — сквозь загорелую кожу степняка проступил стеснительный румянец. — Да такая женщина любому приглянется…

— Ну, что тут у вас? — обратился к ним, подъехав верхом, Флориан, отлучавшийся по делам на посольский двор.


— Сие стоит отметить! — улыбнулся молодой поляк. — Здесь в одном кабаке можно разжиться добрым вином!

— Часом, не у Анфимьевны? — полюбопытствовал Бутурлин.

— Нет, в ином заведении, — покачал головой шляхтич, — рядом с шорной лавкой…

— Вот и ладно, други! — с облегчением вздохнул Газда. — А то, если мы нынче пойдем к Анфимьевне, Воротынский нас самих обвинит в заговоре против Московской Державы!

* * *

В эту ночь Газде не спалось. И дело было не в треволнениях минувшего дня. Мысли об Анфимьевне действительно не давали казаку покоя.

С той минуты, как Петр увидел купчиху, на дне его души вспыхнул огонек, медленно, но верно разрастающийся в жаркое пламя. Он сам не ведал, чем его так крепко зацепила за сердце вдова.

Пленил ли его блеск больших серых глаз Натальи, милые ямочки на щеках, спелая грудь вкупе с крепким станом или что другое, Петр сказать не мог. Но, как рыба, заглотившая крючок рыболова, тянется за леской, так и он в думах неотступно следовал за образом рыжеволосой красавицы.

Весь день Газда пытался отвлечься от любовного наваждения, завладевшего суровой казацкой душой, но без толку. Не вышло у него также утопить страсть в вине. Пытаясь забыть о Наталье, он охотно принял предложение Флориана покутить в одном из московских кабаков.

Однако напиться влюбленному так и не удалось. Захмелеть в компании сдержанного Бутурлина было невозможно, да и Флориан не проявлял рвения уничтожить как можно больше вина.

За кутежом их застал гонец Великого Князя, объявивший боярину и его спутникам, что их кличет Московский Владыка. Делать нечего, пришлось Газде покинуть гостеприимный кабак и следовать за Дмитрием и Флорианом на княжий двор.

Там ничего любопытного для казака не случилось. Не произвел на него впечатления и сам Московский Государь. Худощавый человек в собольей шапке и расшитом золотом кафтане напомнил ему лицом одного дьяка, с коим они побились об заклад по поводу, кто из них выпьет больше браги.

Вспоминая об этом, Петр невольно поморщился: жестокое похмелье, посетившее спорщиков поутру, надолго врезалось в его память. Однако дальнейшие события скрасили неприятные воспоминания Газды.

Выслушав рассказ Дмитрия и казака о том, как им удалось выследить лазутчика, Государь Московии велел наградить обоих и выдал каждому по кошелю серебра. Не ожидавший сего Газда был приятно удивлен княжеской щедростью.

Попировав немного за столом Владыки, друзья отправились в усадьбу Бутурлина. Старший боярин сам провел их до ворот городища.

— Как поступишь, Митя, с наградой? — обратился он перед расставанием к Дмитрию.

— Раздам семьям тех людей, что пошли со мной в поход и не вернулись, — ответил Бутурлин.

— Ты и в прошлый раз отдал пожалованные тебе гривны родичам дворян, павших от рук Волкича, — усмехнулся распорядитель Двора, — так ты, брат, никогда не разбогатеешь…

— И что с того? — пожал плечами Дмитрий. — Те люди были под моим началом. А значит, в их смерти есть и моя вина. Должен же я был хоть чем-то помочь их родне, лишившейся кормильцев!

А почести да богатство для меня — не главное…

— Не скажи! — покачал головой Воротынский. — Пока молод и при здравии, ты мыслишь, что деньги ни к чему. А в старости да в немощи они ох, как могут пригодиться!..

Да и не только в старости. Надоест тебе грезить о литовской княжне, ты и решишь взять невесту из своего же сословия. Только кто отдаст за тебя дочь, если ты — гол, как сокол?

— А если буду при деньгах, кто-нибудь отдаст? — усмехнулся Дмитрий, догадавшись, куда клонит старший боярин.

— Если разбогатеешь, многие отдадут, — разгладив усы, изрек со знанием дела Воротынский, — да я и сам не буду против с тобой породниться.

Сестрица моя, Аглаюшка, стала бы тебе доброй женой. Она к порядку приучена, слова лишнего не вымолвит, взор без спроса не поднимет!

— Так-то оно так! — согласился с Михайлой Бутурлин. — Да только нет у меня чувства к твоей сестре, уж не взыщи…

Да и у нее ко мне сердце не лежит, ты и сам о том ведаешь. А брак без любви обоим в тягость. Коли хочешь, Михайло, счастья Аглае, лучше выдай ее за Семена Гордеева.

Когда он приезжал на Москву, сестра твоя вся светилась от счастья. Сразу видно было, что он ей люб!

— Да где он, твой Семен? — чванно подбоченился в седле Воротынский. — Государь услал его на какую-то захудалую заставу. От него уже полгода нет вестей…

— Будут! — заверил собеседника Дмитрий. — Семен — добрый воин! Верь мне, он еще прославит свой род!

— Но ведь он даже не москвич! — презрительно фыркнул старший боярин. — Так, тверской приблуда. Да и в родовитости нам не ровня!

— Ничего, из Твери да Рязани на Москву пришло немало храбрецов, чьи деяния вознесли их выше, чем родовитость. Надеюсь, и Семен дослужится до воеводской булавы.

Что до денег, то Гордеев не беднее меня будет. А свершит какой подвиг — Великий Князь его новыми угодьями наделит!

— Как знаешь… — помрачнел Воротынский. — Я тебе предлагал руку сестры от чистого сердца!

— Да я верю! — кивнул ему Дмитрий. — Только со мной Аглая будет несчастна. А мне не обрести счастья без княжны Корибут…

Прости, боярин, но поздно уже. День был не из легких, и все мы изрядно утомлены. Однако прошу, поразмысли над моими словами с утра, на свежую голову. И не держи на меня зла!

Какое-то время Воротынский глядел на него исподлобья, сурово сдвинув брови. Но вскоре лицо его разгладилось, и он пожал протянутую руку Бутурлина.

— Верно молвят, блаженный ты, Митя! — досадливо вздохнул старший боярин. — Ну да Бог тебе судья!

Развернув коня, он поскакал восвояси, оставив трех друзей под звездным небом. Слышавший разговор Дмитрия с Воротынским, Газда вновь вспомнил об Анфимьевне.

«В лепешку расшибусь, а с Натальей встречусь, — дал он зарок самому себе, — пусть знает, что мне без нее не жить!»

Глава З1

Нападение было столь внезапным, что Эвелина не сразу поняла, что случилось. Один из жолнежей, разжигавших костер, вдруг сдавленно вскрикнул и повалился на сложенные домиком ветки. Из его спины торчала длинная стрела.

Его товарищ обернулся на выстрел, и в грудь ему впились две стрелы, пробившие стальной нагрудник, словно бумагу. В тот же миг лес наполнился голосами. Грубые крики и свист неслись со всех сторон, вселяя ужас в польских солдат.

Одна из служанок Эвы, Дорота, мгновенно пала, сраженная в сердце, другая попыталась бежать, но получила стрелу в шею.

— Все ко мне! — вскричал Ольгерд, первым придя в себя от нежданной атаки. — Закрыть щитами княжну!

Жолнежи бросились исполнять наказ, но скрытые чащобой лучники дали им этого сделать. Стрелы летели со всех сторон, поражая воинов сквозь доспехи. Ольгерд, сорвавший с седельной луки свой щит, едва успел заслонить им от смерти Эвелину.

В считанные мгновения польский отряд был уничтожен. Те из солдат, кто еще не погиб, корчились в судорогах, сраженные стрелами.

— Бежим в чащу, княжна! — успел крикнуть Эве Ольгерд и, рывком подняв ее на ноги, увлек за собой в лес. Сделал это он как нельзя вовремя. Спустя секунду в пуф, на котором сидела девушка, вонзилась стрела.

Дорогу им преградил выскочивший из-за кустов лучник в темном плаще. Его оружие было направлено в сторону беглецов, и шляхтич не раздумывая бросился врагу навстречу, стараясь прикрывать собой от стрел княжну.

Прежде чем он добежал до противника, тот выстрелил дважды, но Ольгерд умудрился принять стрелы на щит. Поравнявшись с татем, рыцарь опрокинул его навзничь и, не давая подняться, заколол мечом.

Эвелина бежала за шляхтичем, не чуя под собой ног. Все происходящее вокруг казалось ей дурным сном, от которого не было пробуждения. Одна из стрел прошла по ее волосам, другая пробила подол платья, чудом не зацепив икру.

Ольгерду удалось поймать за узду своего коня, бежавшего с места побоища, когда его ранила одна из стрел нападавших. Бросив щит, мешающий действовать обеими руками, рыцарь усадил девушку в седло и, вскочив позади нее на конский круп, дал жеребцу шпоры.

Звонко заржав, конь рванулся вперед. Сбив с ног двоих татей, вставших на пути, он вынес наездников из котловины.

Теперь шляхтича и княжну могло спасти лишь бегство, и Ольгерд погнал жеребца прочь от стоянки, где их едва не настигла смерть. Вслед беглецам неслись стрелы.

* * *

Анфимьевне давно уже не было так больно, как в тот день, когда она доверилась речистому татю. Восторги северянина, его заверения в любви, как и рассказ о детях, унесенных мором, оказались ложью.

Лазутчик воспользовался доверчивостью одинокой женщины, чтобы пробраться из ее покоев на каланчу, откуда он собирался стрелять в Великого Князя.

Доказать в княжьем суде свою непричастность к покушению она едва ли смогла бы. Но даже если бы Владыка Московии поверил в неведение Натальи о замыслах чужеземца, ей не удалось бы избежать обвинения в блуде, за который на Москве нещадно секли.

До сумерек женщина ждала, когда за ней явятся стражники, чтобы отвести ее на Лобное Место и подвергнуть прилюдному избиению кнутом. Но те почему-то не спешили наказывать провинившуюся купчиху.

Исстрадавшись сердцем, она решила отойти ко сну. Поскольку полати в ее горнице были разобраны чужеземцем, Анфимьевна спустилась на нижний поверх терема, чтобы переждать ночь в одной из гостевых комнат.

Сегодня здесь было непривычно тихо и безлюдно. Возчики дров, собиравшиеся ночевать на дворе купчихи, убрались отсюда, едва узнав о произошедших днем событиях. Наталья вдруг ощутила себя всеми покинутой и одинокой.

На мир надвигалась ночь, в опустевшей трапезной становилось все темнее. Одинокая восковая свеча, горевшая перед образами, была не в силах бороться с вползавшим в окна мраком.

Анфимьевна зажгла от нее лучину и вставила в свитец напротив длинного стола. За ней — еще одну, словно маленькие огоньки, теплющиеся на кончиках лучинок, могли разогнать мрак в ее сердце.

Но чуда не произошло. Боль обиды, лежащая камнем на душе женщины, вовсе не собиралась отступать. Напротив, она вызвала из глубин памяти все старые горести и волнения, пережитые ею за неполные четверть века…

Так же трещала лучина подле супружеского ложа, на котором Наталья провела свою первую брачную ночь. Степан, за которого ее выдали не по любви, тоже не питал к ней сердечных чувств.

Он женился потому, что пришло время, как говорили тогда на Москве, а еще потому, что у красивой и справной невесты должны были родиться здоровые дети.

Их родители сговорились о браке, не спросив мнения молодых. Родители Натальи были рады, что смогли пристроить дочь в хорошую семью, родители Степана — что у них появилась помощница, на которую можно переложить часть домашних хлопот.

Слияние их тел не доставило Анфимьевне радости. Разгоряченный жених делал все, чтобы показать на ложе мужскую силу, и не помышлял о ласке. Что чувствовала при этом Наталья, его не заботило. Дав выход семени, он отвернулся от молодой жены и вскоре захрапел.

Наутро, выйдя во двор, она узрела двух сенных девушек, развешивавших на воротах простыню с пятнами ее крови. При виде их Наталья залилась краской смущения, и подоспевшая к ней мать Степана тут же обвинила ее в скудоумии.

По мнению свекрови, то, чего стеснялась невестка, должно было стать предметом ее гордости. Наталье же казалось, что на воротах висит не простыня, а ее душа, смятая и изгвозданная минувшей ночью.

Вскоре в гости к кумовьям пожаловали родители новобрачной. Свекор и свекровь пригласили их к столу, не забыв перед этим показать гостям простыню. Удовлетворенные зрелищем кумовья сели праздновать брачный союз, как праздновали бы принесшую прибыль купеческую сделку…

Нельзя сказать, что Наталья не пыталась полюбить своего супруга. Напротив, она приложила немало усилий, чтобы в душе ее пробудилось чувство любовного притяжения.

Но все было тщетно. Степан отнюдь не горел желанием прислушиваться к потребностям своей половины. Нежность была чужда его природе. Ему вполне хватало телесной близости с Натальей, и душевные томления супруги были для Степана тайной за семью печатями.

Не удивительно, что супружеский долг он исполнял механически, словно плотник, строгающий доску, или пахарь, идущий за плугом.

Отчаявшись дождаться от мужа ласки, молодая жена попыталась втолковать ему, чего жаждет ее тело. Вопреки ожиданиям, Степан охотно выслушал Наталью и даже согласился пойти ей навстречу…

Однако ближайшей ночью все повторилось вновь. Как человек, лишенный музыкального слуха, не способен овладеть игрой на гуслях, так и Степан не смог освоить науку ублажения женской плоти.

Все, до чего он додумался в порыве угодить супруге, — это щекотание стоп, чего Наталья сызмальства не выносила. После той ночи между ней и мужем пролегла черта отчуждения, кою она не пыталась преодолевать.

Нельзя сказать, что это огорчило Степана. Поглощенный купеческими заботами, он не придал значения холодности супруги, сочтя ее признаком благоразумия.

Иной раз Наталье даже казалось: муж доволен, что она, смирив плоть, больше не допекает его своими необузданными грезами. На брачном ложе у них все было по-прежнему, то есть, так, как нравилось Степану.

Устав от подобной жизни, она не раз спрашивала совета у подруг, но те лишь глядели на нее, как на безумную. Степан, с его рассудительностью и умением добывать деньги, казался им завидным мужем.

Телесную же неудовлетвлетворенность Натальи они относили на счет ее избалованности и неумения довольствоваться тем, что есть.

«Что тебе от него еще надо? — с возмущением твердили они. — Не изменяет, не пьянствует, руку не поднимает! Другие мужья вовсе ни на что не годны, а твой всегда в силе!»

Может, она бы и смирилась со своей судьбой, если бы Господь послал ей детей. Но за два года жизни со Степаном она так и не понесла. Это не на шутку беспокоило свекровь, вознамерившуюся любой ценой добиться от невестки рождения внуков.

В те времена в неплодии супружеской пары виновной всегда считалась женщина, на нее же возлагали вину за рождение больного или ущербного ребенка.

Трудности с зачатием объясняли проявлением порчи, сглаза или же какого-то греха предков, павшего тяжкой ношей на потомков.

Не мудрено, что мать Степана принялась возить Наталью на вычитку грехов по святым местам, а заодно и по знахарям, поившим ее тошнотворными отварами каких-то горьких трав.

Но ни зелья, ни молитвенные бдения не могли отверзнуть утробу юной красавицы. Все чаще то в спину ей, то в лицо звучало обидное слово «пустоцвет».

Наталья терпела насмешки, стиснув зубы, и истово молила Господа послать ей ребенка. Но небеса не отвечали на ее молитвы, и все, что ей оставалось, — это ждать в томительном неведении, когда высшие силы смилостивятся над ней.

Вскоре она познала на себе и ненависть свекрови, разочаровавшейся в детородных способностях невестки. Однажды на улице какая-то толстая молодуха обозвала Наталью бесплодной колодой. Не вынеся оскорбления, Анфимьевна повалила обидчицу наземь и оттаскала за косы.

Стражникам пришлось разборонить дерущихся женщин и доставить в судебный приказ. Разобрав суть дела, старый дьяк вынес приговор, согласно которому Наталья должна была уплатить оскорбительнице штраф.

Неделю на Москве не утихали пересуды о причинах драки Анфимьевны с толстухой. Вернувшись как-то домой, молодая купчиха ощутила на себе неприязненный взгляд свекрови.

— Что сталось, Матушка? — обратилась она к суровой матроне, гордившейся тем, что родила троих сыновей.

— Что сталось?! — злобно зыркнула на нее старуха. — На Москве только и сплетен, что о тебе!

— В чем моя вина? — попыталась доискаться до правды Наталья.

— Она еще вопрошает! — криво усмехнулась свекровь. — Мало того, что родить не можешь, так еще семью нашу ославила на всю Столицу!

Да лучше бы ты в проруби утопилась или хворь какая тебя унесла, чем я терпела на старости лет такой срам! А знаешь, что? Ступай-ка ты, девка, в монастырь. Там и тебе одиноко не будет, и нашему роду позора меньше!

Степушка мой тогда на другой женится, а у меня появятся внуки!..

Не дослушав ее, Наталья в слезах убежала с подворья. Слова, сказанные старухой, запали ей глубоко в душу.

— Чтоб вы сами ушли под лед! — в сердцах повторяла она. — Чем я вам насолила, что вы меня так ненавидите?!

Вольно или невольно, Анфимьевна накликала кару на мужниных родителей. В конце марта они отправились в санях на богомолье в Коломну. Возвращаясь домой, отец Степана решил срезать путь и, полагаясь на прочность льда, выехал на излучину замерзшей реки.

Ему не повезло. Лед в это время года был и впрямь достаточно прочен, но в одном месте его подмыли теплые ключи.

Не выдержав веса саней и поклажи, он проломился, и старики мигом оказались в ледяной купели. Прежде чем они успели выбраться на поверхность, быстрое течение захватило их, словно щепки, и увлекло под лед…

Внезапная кончина родителей возвела Степана в звание Главы Рода. Ему полагалась большая часть отцовского имущества, торговых лавок и складов. Меньшую долю добра, оставшегося от родителей, разделили между собой его братья: худой, вертлявый Фрол и более степенный, немногословный Тит.

Тит унаследовал шорную лавку, Фрол — пекарню, в коей выпекались лучшие на Москве мятные пряники. Впрочем, не отличавшийся трудолюбием младший брат вскоре уступил пекарню Степану, удовлетворившись арендной платой за пользование его наследством…

Долгое неплодие жены и внезапная смерть стариков не в лучшую сторону изменили нрав Степана. Он стал замкнут, груб, на смену его прежнему добродушию пришла холодная отчужденность. Отныне он вовсе не ложился спать с Натальей, словно чувствуя связь между ее проклятием и трагической гибелью родителей.

По делам торговли ему часто приходилось выезжать из Москвы, и на время своего отсутствия он поручал присматривать за домом Фролу. Для его молодой жены наступили черные дни. Фрол буквально не давал ей прохода, преследуя Наталью в доме и на подворье.

Нетрудно догадаться, чего от нее хотел сей скользкий тип с лживым языком змеи и глазами голодного хорька. При первой же попытке обнять ее Анфимьевна взяла ухват и отходила им блудодея по ребрам.

Но Фрол, так и не поняв урока, повторил свою попытку вновь. На сей раз ухвата под рукой у Натальи не оказалось, и дело едва не кончилось бедой. Оттолкнув мерзавца, она вырвалась из дома на улицу и тем самым избежала насилия.

Этим вечером Анфимьевна не вернулась домой, заночевав у родителей. Когда поутру на Москву возвратился муж, Наталья поспешила к нему с жалобой на деверя.

Но ответ Степана поразил ее в самое сердце. Он сказал, что не станет ссориться с братом из-за пустяков. Супруг был уверен, что Наталья, с ее излишней похотью, сама дала повод Фролу для приставаний.

После сих слов тонкая нить привязанности, все еще существовавшая между Анфимьевной и ее мужем, лопнула навсегда. Степан стал для нее чужим человеком, более далеким, чем многие из людей, встречавшихся ей на улицах Москвы…

Вскоре у него появилось новое занятие, кое едва ли можно было назвать приятным. Степан не на шутку увлекся кулачными боями и то и дело приходил домой с расквашенным носом или отеком на половину лица.

Он и в былые годы не гнушался помериться удалью с другими

кулачными бойцами. Но это было не чаще двух раз в год — в конце зимы, на Масленницу, и осенью — на Покров.

Теперь же бои происходили всякий раз, когда между московскими купцами возникал какой-нибудь спор. Неважно, о чем они спорили, но разрешать разногласия кулачным поединком на Москве вошло в обычай.

Наделенный от природы ловкостью и сильным ударом, он вскоре обрел славу одного из лучших бойцов Столицы. Но удача, довольно долго милостивая к мужу Натальи, однажды ему изменила.

Заезжий бронник из Тулы так сильно приложил его кулаком в висок, что череп Степана хрустнул, и он пал замертво на утоптанной земле.

После всего, что было меж ним и Анфимьевной, ей казалось, что известие о смерти мужа она встретит без слез и причитаний. Но вышло как раз наоборот. Никто не плакал на похоронах Степана горше Натальи.

Привязанность к мужу, кою она сама считала давно умершей, оказалась сильнее старых обид. Еще Наталью мучила совесть. Ей казалось, подари она благоверному детей, Степан бы не стал сгонять свою боль и досаду в кулачных побоищах и наверняка остался бы жив.

Но повернуть время вспять было невозможно. Анфимьевне оставалось лишь каяться в грехах да молить Господа об упокоении мужней души…

По истечении сорока дней жалобы братья вновь разделили между собой наследие Степана. Половина его имущества отошла к Титу, половина — к ненавистному Наталье Фролу.

Последний вовсе не собирался отказываться от притязаний на близость с вдовой брата. Напротив, смерть Степана развязала ему руки в преследовании Натальи.

По законом Великого Княжества Московского, если брат женился на вдове брата, ему не нужно было делиться с ней унаследованным имуществом. Согласись Анфимьевна выйти замуж за Фрола, гостинный двор с трапезной, на коий претендовала вдова, достался бы ему.

Впрочем, Наталья скорее бы бросилась в омут, чем согласилась стать женой пронырливого и коварного деверя. Более же покладистый Тит был женат и по-любому не смог бы вступить с ней в брак.

Да Анфимьевна к этому и не стремилась. Она наконец ощутила запах свободы и не собиралась менять ее на новую позолоченную клетку. Без малого месяц Фрол уговаривал Наталью разделить с ним супружеское ложе и доходы от состояния брата.

Но уговоры не возымели действия. Ни посулы богатства, ни угрозы не могли заставить вдову пойти под венец с нелюбимым.

Видя тщету своих усилий, деверь наконец оставил ее в покое.

По закону Анфимьевне, как она и хотела, отошли гостинный двор и кабак — не лучшая часть мужнего наследия. Соглашаясь с таким разделом имущества, братья в глубине души тщились мыслью, что Наталья не справится с хозяйством и вскоре сама уступит им свою долю.

Однако здесь их ждало горькое разочарование. Анфимьевна с такой рачительностью повела дело, что вскоре ее заведение стало процветающим. Слух о нем гремел по всей Москве и даже за ее пределами.

Под кровлей Натальи на ночлег останавливались не только купцы, но и заезжие бояре. За время семейной жизни она освоила навыки торговли и знала, как угодить постояльцам.

Тогда же ее впервые стали почтительно величать по отчеству, что с женщинами ее лет случалось крайне редко. Почувствовав себя хозяйкой собственной судьбы, Наталья наконец стала дышать полной грудью.

Осунувшаяся после трагических зимних событий, она вновь расцвела, и вместе с красотой к ней вернулась уверенность в себе.

На улицах Анфимьевна стала все чаще замечать вожделенные мужские взоры. Она убедилась в том, что неплодие вовсе не убавляет ее привлекательность в глазах состоятельных московитов.

Многие из них не отказались бы иметь красивую любовницу, не способную к родам. Это избавляло их от страха стать отцом незаконнорожденного дитяти, коего потом пришлось бы содержать втайне от жены.

Наталья знала, что легко может приобрести щедрого и знатного покровителя, коий бы засыпал ее подарками. Но сердце женщины не лежало к плотским утехам без любви.

К тому же, она знала, как легко можно потерять на Москве уважение и обрести дурную славу…

Год назад одна из ее сверстниц, тоже молодая вдова, влюбилась в юного барышника, пригнавшего на Москву табун породистых лошадей. Наталье тогда на ум не могло придти, кому в Столице могла помешать их связь.

Но тучи уже сгущались над счастливой парой. Вскоре барышник был смертельно ранен ножом в кабацкой драке, вдову же во всеуслышание объявили блудницей.

Доказать ее вину в княжьем суде недругам так и не удалось, но это не избавило женщину от дальнейших нападок. От нее отвернулись приятельницы и родичи, в лавках ей отказывались продавать товар.

Как-то раз троица молодых негодяев из купеческих семейств подстерегла бедняжку на улице и, облив дегтем, вываляла в пуху. Но то, что последовало за сим нападением, было еще страшнее.

Однажды ночью в дом вдовы ворвались какие-то люди с закрытыми мешковиной лицами, связали несчастную жертву и до утра насиловали ее всей оравой. После той страшной ночи Прасковья, как звали вдову, повредилась умом.

Последний раз Анфимьевна встречалась с ней минувшей осенью. Растрепанная, с потухшими глазами, бедная женщина шла навстречу Наталье босиком, в одном исподнем и что-то беззвучно шептала бледными губами.

Невольно вздрогнув, Наталья уступила ей дорогу, и несчастная скрылась за поворотом. Больше Анфимьевне не приходилось видеть ее живьем. Вскоре тело Прасковьи было выловлено в Москве-Реке. Не выдержав глумления и позора, она утопилась.

Оставшимся же после нее имуществом вскоре завладел сродный брат…

Наталья не забывала об этом ни на миг, стараясь вести себя так, чтобы на нее невозможно было возвести поклеп. И ей удавалось удерживать чувства в узде до роковой встречи с татем.

Как она могла поверить его заверениям в любви, поддаться на лесть и обещания грядущего счастья! Теперь за миг слабости Наталье предстояло расплатиться тем, что все эти годы оставалось для нее главной ценностью, — именем честной женщины.

В сравнении с сей потерей боль от ударов кнутом казалась ей чем-то несущественным. Душа ее истекала кровью уже сейчас…

«Господи, чем я провинилась перед тобой, что посылаешь мне сии мытарства? — обращалась она, к потемневшему от копоти образу Спасителя. — Молю, наставь меня на путь истиный, дай избежать западни!»

Ответом ей была тишина глухой, душной ночи. Лишь свеча, горевшая перед иконой, сочилась восковыми слезами, словно оплакивая горькую женскую долю…

В душе Натальи что-то оборвалось, когда за ее спиной раздался скрип двери. Обернувшись на звук, она обомлела от страха.

Анфимьевна помнила, что запирала дверь в трапезную на крючок. Теперь же кто-то снял его с петли, просунув лезвие ножа между дверной створкой и косяком.

Спустя миг дверь отворилась, и трапезную заполнили люди, вид коих привел женщину в ужас. Лица, скрытые мешками с прорезями для глаз, не оставляли сомнения, что перед ней — насильники, вломившиеся прошлым летом в дом к несчастной Прасковье.

— Ну что, Анфимьевна, сладко блудить? — подтверждая догадку Натальи, обратился к ней старший из ватаги, долговязый тип с холодными, белесыми глазами. — Что ж, настал горький час расплаты!

Голос негодяя показался женщине знакомым. Она не мога ошибиться в том, кому принадлежал его глумливый смех и взгляд голодного хищника.

— Фрол, ты, что ли? — с трудом вымолвила Наталья. — Не чаяла я свидеться с тобой…

— Гляди, таки признала! — по-волчьи ощерился негодяй, сорвав с головы мешок. — Что ж, тем хуже для тебя! Я мнил, все обойдется, как в прошлый раз.

Но поскольку ты меня выкрыла, в балагане нет нужды. Снимайте наголовья, братцы, будет вам задыхаться в мешковине! Когда все завершится, мы по-любому ее убьем! Так будет даже лучше. Гостинный двор с трактиром достанутся мне!

Дружки Фрола нехотя стащили с себя уродливые маски. Анфимьевна не удивилась, узрев среди них купеческих сыновей, вывалявших в пуху Прасковью. Изумление ей доставило то, что среди лиходеев оказался родич несчастной, вселившийся после смерти бедняжки в ее дом.

— И ты с ними, Пафнутий? — не веря своим глазам, прошептала она. — Выходит, это ты довел до смерти Прасковью, чтобы завладеть ее добром?

— Догадлива, ничего не скажешь! — ответил за Пафнутия Фрол. — Ттолько что за прок от догадки, коли ты никому не сможешь о ней поведать!..

— Держите ее крепко, — наказал он приспешникам, — да рот заткните тряпицей, чтобы не шумела! Чур, я первый, а вы — в очередь за мной!

Угрюмо ворча, злодеи двинулись к Наталье. Однако, вопреки их ожиданиям, страх не лишил женщину присутствия духа. Напротив, опаснось пробудила в ней дремлющие силы.

Бросившись к стене, на которой были развешаны крестьянские орудия, Наталья сорвала с гвоздей наточенный серп.

— Только троньте, нелюди! — выкрикнула она, замахиваясь им на врагов. — Всех порешу!

Насильники замерли в нерешительности.

— Чего встали? — презрительно скривил губы Фрол. — Бабы с серпом убоялись?

Достав из-за пояса плеть, он хлестким ударом выбил из пальцев Натальи ее оружие. В тот же миг злодеи устремились к ней со всех сторон, как свиньи к корыту с отрубями.

Отчаянный женский крик огласил темное подворье в сердце спящей Москвы, но никто не откликнулся на него и не пришел Анфимьевне на помощь. Столица вновь была глуха к ее беде…

Глава З2

— Как мыслите, пан Ольгерд, где мы сейчас находимся? — вопросила спутника Эвелина, озираясь по сторонам. — Вам не кажется, что мы сбились с пути?

— Не беспокойтесь, княжна, — поспешил утешить ее шляхтич, — сии места мне хорошо знакомы. Переночуем здесь, а поутру выступим на Самбор.

— Только бы рядом не оказалось хищных зверей… — вздохнула Эва, вспомнив свою встречу с вепрем-людоедом.

— Самые хищные звери, коих здесь можно встретить, ходят на двух ногах! — грустно улыбнулся Ольгерд, — Но они, к счастью, от сих мест далече…

…Весь день он гнал коня на север, спасая девушку от неумолимых преследователей. Вначале рыцарь рассчитывал оторваться от погони на тракте, но вскоре, почуяв тревогу, свернул с наезженной дороги в лес.

Как оказалось, чутье его не подвело. Едва они с княжной укрылись в зарослях на обочине, мимо них, вздымая пыль, пронесся конный отряд татей. Не сумев достать беглецов стрелами, они пустились в погоню верхом.

После того, как недруги их обогнали, двигаться в сторону Самбора по тракту стало опасно. Убедившись, что шляхтича и его спутницы нет на дороге, преследователи наверняка повернут коней и попытаются прочесать окрестности.

Разумея сие, Ольгерд повел княжну вглубь леса через густой подлесок и бурелом. Такой путь нельзя было назвать приятным, но он один давал беглецам шанс уйти от погони.

Чтобы не утомлять излишне коня, рыцарь спешился и повел своего любимца в поводу. Эвелина, в ее длинном платье и легких башмачках, все равно не смогла бы пройти сквозь переплетения колючего кустарника, и Ольгерд упросил ее продолжать путешествие верхом.

Умеющий находить дорогу по солнцу, он вел спутницу самой короткой дорогой к Самборской твердыне. Но краткий путь не всегда является самым легким. К вечеру путники изрядно утомились, а лесу не было видно края.

Когда наступили сумерки, шляхтич предложил Эве заночевать в чаще. Глинистая пещерка под корнями сваленного дерева вполне подходила для ночлега.

Нарубив мечом тонких веток, Ольгерд устроил для княжны подобие ложа. Возможно, с непривычки оно показалось юной красавице жестким. Но Эва, в минуты опасности проявлявшая стойкость дух