КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402799 томов
Объем библиотеки - 529 Гб.
Всего авторов - 171407
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Вязовский: Я спас СССР! Том II (Альтернативная история)

когда продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Последняя битва (Научная Фантастика)

Ребята, представляю вам на суд перевод этого замечательного рассказа Олеся Павловича.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Римский-Корсаков: Полет шмеля (Переложение В. Пахомова) (Партитуры)

Произведение для исполнения очень сложное. Сыграть могут только гитаристы с консерваторским образованием.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Остання битва (Научная Фантастика)

Текст вычитан.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Варфоломеев: Две гитары (Партитуры)

Четвертая и последняя из имеющихся у меня обработок этого романса.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Остання битва (Научная Фантастика)

Спасибо огромное моему другу Мише из Днепропетровска за то, что нашел по моей просьбе и перефотографировал этот рассказ Бердника.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Елютин: Барыня (Партитуры)

У меня имеется довольно неплохая коллекция нот Елютина, но их надо набирать в MuseScore, как я сделал с этой обработкой. Не знаю когда будет на это время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Доктор 2 (СИ) (fb2)

- Доктор 2 (СИ) (а.с. Доктор-2) 1.2 Мб, 323с. (скачать fb2) - Семён Афанасьев

Настройки текста:



Семён Афанасьев Доктор 2

Глава 1

К чести Котлинского и Стеклова, они не трясутся ни о репутации, ни о финансах.

Женщину, которую зовут Анной, в несколько минут снабжают пачкой анализов, выпиской за личной подписью обоих докторов, и отправляют на какие-то уточняющие процедуры в онкодиспансер, прямо на личной машине Котлинского.

Мы втроём, слегка удручённые, по инерции сидим ещё какое-то время в кабинете главврача.

Кстати, когда ходили сегодня по клинике, я разглядел следы от пуль на стенках коридора возле шлюза. Сейчас какие-то сноровистые рабочие заново штукатурят и красят весь коридор.

— Вы знаете, у неё именно рак. Готовиться нужно исходя из этого, — говорю в полной тишине. — Я не видел его раньше, но судя по тем описаниям, что читал, именно это не может быть ничем иным.

— Косвенные моменты тоже за это. — Роняет Стеклов. — Но всё же подождём анализов.

Котлинский молча выбивает какой-то ритм по столу костяшками пальцев.

Поскольку все молчат, а я — самый младший в иерархии, начинаю задавать вопросы, которые мне кажутся срочными и важными:

— Сергей Владимирович, каковы её шансы, если исходить из опыта?

— Пока не ясно. Зависит от стадии, допустим, что ты прав… Для примера, если у неё третья, навскидку, по статистике — сорок процентов в плюс. Соответственно, шестьдесят процентов — в минус.

— А с учётом её личной клинической картины?

— Сложно сказать. Тем более, я не онколог, Игорь тоже. И анализов ещё нет. Но с учётом "паровоза" в виде цирроза, процентов пятнадцать. Но это виртуальные прикидки! Это не математика! — чуть взвинчено отвечает на неприятный вопрос Стеклов.

— Рассматриваем сейчас худший вариант. Если анализы и пробы всё подтверждают, по худшему сценарию. Какой тогда план лечения либо развития событий?

— Всё по классике. — Подключается Котлинский. — Вначале химия и лучевая терапия. Потом — операция. Удалят опухоль. Потом — снова химиотерапия. Потом — молиться, чтоб всё было окей. Чтоб без рецидива. Потом — реабилитация, диетолог и так далее, всё по списку. Тебе насколько подробно всё описывать? — Котлинский выбивает дробь пальцами по столу и продолжает, — тут ещё есть тонкость. Она лично не хочет тратить кучу денег семьи, поскольку сама уже сдалась. Ещё на этапе цирроза. Это минус. Муж у неё — боец. Это плюс. Муж сейчас ишачит и за себя, и за того парня: тянет и семью, и быт, и деньги, и её до кучи. Ещё её родителей, которые тоже впали в транс. От такой новости про дочку…

— А что с циррозом? — вклинивается Стеклов. — Цирроз вы оба что, решили не учитывать?

— Рак матки угнетает печень. Она, печень, "держалась" до последнего. Цирроз специально лечить не надо. По крайней мере, в первую очередь. — Рисую схему на чистом листе из принтера. — Цирроз — это следствие. Вначале надо убирать рак.

— Да с циррозом она б ещё пару лет протянула. — Задумчиво глядит в стол Котлинский. — А вот в свете сегодняшнего «нежданчика»… В общем, цирроз, судя по всему, не первостепенная сейчас проблема, Сергей. — И Котлинский мощно хлопает своей здоровенной ладонью Стеклова по плечу.

— А когда операция? Если анализы, как я ожидаю? — продолжаю выяснять обстановку.

— Я отчасти в курсе их финансовых возможностей, — неохотно говорит Котлинский. — Тем более, в её случае операция и терапия будут связаны, в общем, значит где-то через четыре недели.

— А в НОВОЙ КЛИНИКЕ она будет это время наблюдаться?

— Да. — Коротко кивает Котлинский. — Мы возьмём на себя всю психотерапевтическую помощь, у неё всё сложно в этом плане. Ей это просто необходимо. Она психологически не готова. Но тянуть с операцией — если ты прав — тоже не вариант. Потому, муж будет готовить деньги и процедуру; а мы — её.

— У нас есть вариант дать мне с ней поработать хотя бы дней семь — десять? Из этого месяца, что идут все приготовления?

— А на что ты рассчитываешь? — включается Стеклов. — На какой свойрезультат?

— Пока хочу просто посмотреть. Что будет, если поработать с частотами в районе опухоли и печени. Плюс — попытаюсь почистить её вообще: у неё куча радикалов гоняет, разбалансировка частот в органах брюшной полости (от того рикошета после печени). Хуже не сделаю.

— Хуже ей уже никто не сделает, — хмыкает Котлинский. — Если всё так, как сейчас видится…

— Она умирает. Даже в итоге всех врачебных попыток, шанс около пятнадцати процентов, — продолжаю мысль, — Операция даёт последний шанс, но она тоже случится не вдруг и не сразу, если до неё столько времени. От меня ей точно хуже не будет. А вдруг получится хоть на какой-то процент что-то сдвинуть в позитив? Повысить её собственные барьеры?

— Комплекс бога, — неодобрительно роняет Стеклов, — Игорь, что скажешь?

— Категорически с тобой не согласен. — Как-то резко рубит Котлинский, вставая из-за стола. — Сейчас тот случай, когда все варианты в плюс. Хуже точно не будет. А там, мало ли… Да и опыт в будущем никогда не лишний, говоря цинично…

Наливаем ещё по чашке чая, хотя, кажется, он скоро у всех из ушей потечёт.

— У меня есть предложение. — Не даю докторам расслабиться. — Я сейчас работаю с этим суставом по плану десять дней. От Шаматова вы меня «отмажете»? — обращаюсь к Котлинскому.

— Разумеется. — Серьёзно кивает тот и начинает нервно ходить по кабинету из конца в конец. — По целому ряду резонов. Коллеги, давайте откровенно. У Шаматова и без Саши — тьфу-тьфу. В сравнении со случаем Анны. Если будут внутриутробные инфекции, любые вирусы в организме или аналогичное — Шаматов в курсе, что Саша в шаговой доступности. И тут же даст знать. Тем более, как я понимаю, твоя санация — лично тебе вообще раз плюнуть?

Подтверждаю кивком:

— Не то чтоб раз плюнуть, но намного легче, чем сустав или чем ожидается у Анны.

— О чём и говорю. У Шаматова — не проектная, а процеcсная нагрузка. Если ты там будешь нужен пару раз в неделю — тебя тут же дёрнут. Справишься. — Продолжает Котлинский. — Твоим образованием и натаскиванием, на что я рассчитывал с помощью Шаматова, займёмся потом. А у Анны — как раз проектная ситуация. Хуже лично ей — если ты прав, а всё к тому идёт — точно не сделать. И именно в её клиническом состоянии хороши все варианты. Месяц до операции точно есть. По факту и опыту, даже больше месяца: они в семье, под давлением мужа, сто процентов захотят оперироваться в Европе, а туда они визу будут получать не ясно сколько…

— А сустав? — спрашивает Стеклов, постукивая карандашом по ладони, закинув ногу за ногу и глядя в пол.

— А сустав — до кучи. Что-то мы с тобой сегодня поменялись ролями. — Отвечает Котлинский. — Ты сейчас говоришь, как администратор; а я — как лечащий врач… Саша, как тебя по времени развести с ними обоими?

— В идеале, час прямо с утра — Анна. Потом час — сустав. Потом ещё час — снова Анна. Ей однозначно будет не хуже, — поясняю в ответ на два вопросительных взгляда. — Между двумя сеансами с Анной мне нужен перерыв: проверить, насколько будут «держаться» программы, которые буду пытаться ставить. Как раз в этом промежутке час займусь суставом.

— Принято. — Припечатывает ладонью по столу Котлинский. — А мы этот час «перерыва» как раз её психотерапевтировать будем.

— А кого ты хочешь запрячь на психотерапию? — недоверчиво поднимает бровь Стеклов.

— Частично сам. — Уверенно отвечает Котлинский. — Частично, может, Оспанова попрошу.

— Не подумал. — кивает Стеклов. — С харизмой и мозгами у тебя действительно всё в порядке. Вот как раз с психикой ты сможешь… — Стеклов недоговаривает что-то понятное им обоим, а я не спрашиваю: харизмы у Котлинского действительно хоть отбавляй.

Даже я на себе это ощущаю.

Потом спрошу при случае.

Выхожу из клиники и задумчиво бреду по аллее. В этот момент звонит мой телефон. С удивление вижу, что звонит мать.

— Привет, мам, — видимо, удивления в моём голосе больше, чем нужно, потому что она сразу переходит в наступление:

— Что, не ждал? Или не рад?

— Да рад, мам, просто с работы вышел, думаю кое о чём… Извини, если сейчас буду тормозить.

— Что-то серьёзное?

— У меня — нет. А вот у другого человека — вполне может быть. Устроился в одну клинику, пока — на лето (не уточняю деталей). Вот есть пациентка, у неё очень плохой диагноз. Думаю о перспективах.

Мать, вероятно, по европейской аналогии думает, что я пошёл кем-то типа сиделки волонтёра, потому что в следующие три минуты хвалит меня за ответственность и предлагает не комплексовать, даже если придётся столкнуться с грязной работой.

— Сына, горжусь тобой, молодец! — итожит она. — Слушай, а что там бабушка с дедушкой говорят, что ты чуть не женился?

Ага, щ-щас! Скажет вам дедушка что-то! Точно у бабули провентилировала…

— Да, ко мне переехала девушка. Живёт у меня. Работает врачом, у нас всё хорошо.

— Знаешь, может, я, как мать, не должна тебе этого говорить, но я за тебя рада… Вот в глаза не видела твою девушку, но о ней и бабушка с дедушкой хорошо отзывались, и если врач — это многое говорит. В общем, скандала не будет, расслабься.

— Мам, я и не собирался напрягаться. Забочусь о себе сам. Кормлю себя сам. Не подумай, что конфликтую, но не поздно ли обо мне начинать печься, когда я уже вполне взрослый?

— Сына, всё, не ссоримся… Я чего звоню то. У вас с деньгами как? Хватает? Мы сейчас за Светку будем меньше платить — она грант получила, если надо, можем подставить плечо. Раз ты не один живёшь.

— Сейчас не актуально, — коротко отказываюсь. — Я ещё на автомойке работаю, зарабатываю в сумме неплохо.

— Ну да, плюс твоя девушка — врач, — задумчиво тянет мать. — Врачи — это же всегда более чем обеспеченные люди. У нас сосед-стоматолог работает за двести двадцать тысяч в год, и это ещё не предел. Правда, это до вычета налогов.

Молча смеюсь, не объясняя маме различий в реалиях медицины там и тут. Если сказать Лене о зарплате врача в двести тысяч даже не евро, а долларов в год — вот она посмеётся. Ну, правда, Лена может и не посмеётся (что-то мне подсказывает, что в её семье зарплатой врача, даже западного, никого не удивишь), но Аселя точно будет в экстазе.

— Мам, спасибо, это лишнее. Я обязательно попрошу помощи, если будет нужно. Но сейчас как раз не нужно. Дед, кстати, говорит: чем меньше просишь помощи — тем лучше живёшь в старости, — перевожу стрелки на безусловного авторитета.

— Ну хорошо… Ладно, всем привет, звони!

На плавании привычно «выключаю мозг» и добросовестно, хотя и не вникая, отрабатываю все задачи тренера. Смоляков ничего не говорит, но на второй дорожке замечаю пару молодых ребят из ДЮСШ, которые что-то делают по его индивидуальному заданию.

Мне это уже никак не давит на нервы. Особенно в сравнении событий последней пары суток.

В зале бокса обнимаюсь с Вовиком под удивлённые взгляды остальных и под ехидную ухмылку Сергеевича.

— Сергеич в курсе, — коротко бросает Вова. Я понимаю, что у Вовы от Сергеевича секретов нет.

Тренировку отрабатываем по заданию Сергеевича, потом привычно проигрываем ему по очереди по паре раз в шахматы, потом, неожиданно для обоих, идём в ближайшую пиццерию. Где набираем полный стол еды и со смехом обмениваемся впечатлениями за последнюю ночь.

— Слушай, а на тебя не давит атмосфера того, что ты там в доме — не хозяин? — спрашиваю с набитым салатом ртом. С Вовиком приличия и политесы можно не соблюдать.

— Сань, я и у тебя не хозяин в доме. — Скептически щурится Вова. — И у своей мамани тоже. И у бати. Я, блин, как тот приёмный пасынок: вроде, много есть куда пойти; но нигде не хозяин. Если ты о психологическом дискомфорте, то я его гораздо менее остро, чем ты, ощущаю.

— Пардон, не подумал…

— Да ничё… Кстати, у вас с Робертом — типичная битва за иерархию.

— Это как? — заинтересовываюсь.

— Это битва за лидерство, — поясняет Вовик. — У кого… толще.

Не могу удержаться от смеха, что и делаю с набитым ртом. Под неодобрительные взгляды окружающих. Неудобно, но я не планировал смеяться. Оно само.

— У меня с Робертом нет проблем. Я готов признать, что он в иерархии — на много порядков выше меня. В отличие от тебя, меня это не вгоняет ни в депрессию, ни в диссонанс. — Продолжает Вовик.

— А Асель? — мне правда интересно.

— А Асель — идеальная восточная женщина… Она вообще — за мужчиной без споров. Тем более, она тоже не оспаривает иерархию.

— У вас там точно нет дискомфорта?

— Шутишь? — Вовик смотрит на меня, как на убогого. — Сань, там полгектара земли, парк, считай два дома, в своём доме они вообще с этажа не спускаются, какое тесно? Вчера вот в теннис играли весь вечер. Родители твоей половины даже не спустились…Собаки там ещё классные, я собак люблю… В общем, конечно, могло бы быть дискомфортно, но я после армии. У меня, знаешь, нет чувства неловкости почему-то. Ну и служили с Робертом, оказывается, считай в одном месте. Нормальный он мужик, если за влияние на дочь с ним не бодаться, — подмигивает Вовик.

— Ну слава богу… Я, честно говоря, немного нервничал за вас. Если что — мои двери открыты.

— Сань, спасибо огромное. Но ты не в курсе. К Аселе именно они относятся, как к родной. Проблема в том, что Аська, как верный вассал, автоматически поддерживала твою Лену во всех эскападах и выходах из-за печки. А твоя Лена чудила… не по-детски. Ты сам её расспроси. Получается, что Асель делала не то, что считала правильным. Хотя — на Лену влиять и пыталась. А то, что было лояльным по отношению к Лене. Из чувства благодарности и корпоративной солидарности.

— А теперь отпала необходимость идти в кильватере, — начинаю понимать я.

— Точно. Мы любим вас с Ленкой. Но конкретно у Аськи — свои отношения и с Робертом, и с Зоей Андреевной. А теперь — и у меня. Когда Ленка и ты с её родителями конфликтовали — мы автоматом занимали вашу сторону. Понятно, иначе и нельзя было… Но сейчас, когда всё рассосалось между вами, мы наконец можем спокойно строить свои отношения. Не опасаясь криво выглядеть в ваших глазах.

— Блин, это мы вам всю малину портили, — доходит до меня.

— Не думай. Забей. Жизнь — вообще ни разу не логичная штука. Просто живи. — Отправляет в рот огромный кусок помидора Вова. — Всё хорошо, что хорошо кончается, Я тебе очень благодарен и за Аську, и за всё остальное. В любви объясняться не буду, но мы с тобой не чужие. Считаю правильным тебе это сказать в лоб.

— Слушай, ну я искренне рад… Чтоб не было недосказанностей, скажу и со своей стороны. — Задумываюсь на пару секунд, как тут лучше сформулировать. — Меня их плотная опека более чем тяготит: я — не ты, субординацию любого рода воспринимаю болезненно (лень объяснять, что субординации «наелся» в прошлой жизни. Да и не объяснишь этого). Ленку — их опека тяготит ещё больше. А Роберта и Зою тяготит то, что, воспитав ребёнка, а с Аселей — подняв почитай двух, им даже чаю вечером в их хоромах выпить не с кем. По-человечески, я их очень хорошо понимаю.

Чокаемся двумя стаканами сока.

— С вашим появлением, все получают то, чего хотят: Роберт и Зоя — детей, о которых можно заботиться. Мы с Ленкой — свободу плюс нормальные отношения с её родителями. Что равно прекращению тёрок и конфликта. Тот редкий случай в нашей жизни, когда все довольны.

— Да уж. — Соглашается Вовик. — Все довольны в нашей жизни действительно редко бывают. Слушай, мне Роберт поручение дал. Отрабатываю. Он мне предложил охранником перейти из ночного клуба к нему. И в рамках этого — подкатить к тебе.

— Согласишься на работу там?


— Уже. В ночном клубе я — тупой мордоворот. А в банке — работа почти по специальности.

— Кстати, а кто ты по специальности? А то я только и знаю, что пловец ПДСС. — Смеёмся оба.

— То по военно-учётной и в прошлом… Я ж в политехе учусь заочно. И в юридическом, но уже за бабки. В сумме — информационная безопасность банковских систем. В политехе — техническая сторона. В юрке — юридическая база и составляющие.

— Ничего себе! — От удивления давлюсь пиццой. — Ты не говорил, что ты не просто мастер спорта по боксу!

— Так ты и не спрашивал! Впрочем, ты — не Роберт… В общем, он расспросил. Позвонил какому-то своему челу, тот по громкой связи стал вопросы задавать, в итоге меня стажёром взяли… Но я не об этом! Роберт дал получение: если получится — вернуть тебе банковскую карту Ленки, он восстановил. — И Вовик лезет за бумажником.

Останавливаю его руку:

— Варианты есть?


— Да. Если ты откажешься — сказать, что в любой момент можете взять.

— Не понимаю, почему через меня. Давай переадресуем кому положено. — Набираю Лену, ставлю на громкую связь.

— Мелкий, я на своей тренировке, если не срочно — давай потом?! — скороговоркой выпаливает Ленин голос вместо приветствия. Запыхавшимся голосом, как будто бежит. Ух ты, я и не знал, что она тоже спортом занимается. За это время я что-то не видел. Надо будет расспросить.

— Срочно. Секунда. — Стараюсь говорить как можно короче. — Вове твой отец твою банковскую карту передал. Для тебя. Мои действия?

— Лена, он просил сказать, у Асели такая же! И она не берёт, пока ты свою не примешь! — подключается к разговору, пользуясь громкой связью, коварный Вова. — Но предполагалось, что мы встретимся вместе, а не по телефону!

— Мелкий, карту бери. Вову поцелуй — за меня, чтоб он моего папу поцеловал. За меня. Была неправа. Извиняться не буду. Батя в курсе. Пока.

— Наверное, это была шутка, — косимся с Вовой друг на друга перед тем, как оглушительно прыснуть на всю пиццерию.

Надо будет спросить, на что это Лене не хватает наших с ней денег. Или она взяла карту только для того, чтоб Аселя могла пользоваться своей?

Глава 2

После пиццерии и Вовика, несусь на мойку.

Там меня уже ждёт Илья, который устанавливает на мой телефон какую-то программу. Она после установки разворачивается в четыре «окошка» камер, транслирующих изображение с разных точек бокса мне на телефон.

Минут пять играемся с настройками, увеличивая то резкость, то контрастность, то цветопередачу.

— Кроме системы видеонаблюдения, они подключили ещё электронный замок и удалённую постановку на сигнализацию в одном блоке, — с видом деда Мороза, залезающего рукой в мешок, говорит Илья.

— Вот тут подробнее. Если можно, ещё раз и медленнее, как оно работает? — я и не знал, что эти технологии позволяют даже такое.

— Вот смотри. Это — окно камер в программе. Нажимаешь сюда — входишь в меню видеонаблюдения. Кстати, тут и инфракрасный режим камер есть.

— Вижу. Понял.

— Это вход в меню сигнализации. Теперь к датчикам на открытие двери добавлены датчики движения в боксе. Потом вот тут активируешь только после того, как все разошлись.

— Понял.

— Ну и вот — конечная функция захлопывания замка.

— А если я случайно нажму открытие замка?

— А ничего не будет. После открытия двери, вон на консоли необходимо ввести вот такой цифровой код, — Илья пересылает мне в мессенджере восьмизначное число. — Если ты даже снял двери с сигнализации с телефона, и потом кто-то вошёл, но не набрал внутри этого восьмизначного в течение пятнадцати секунд — сигнализация всё равно сработает. И группа быстрого реагирования приедет.

— Это потому консоль вывели к самому входу, — догадываюсь.

— Ну да. Если разместить дальше, представь, открывает кто-то утром, допустим, зимой. Входит — а тут машиной перегорожено. И надо за пятнадцать секунд перепрыгнуть машину, подбежать к консоли, открыть панель, выстучать код — в общем, группа раньше приедет.

Оба смеёмся.

— Ну-с, давай. От меня тебе всё передано, всё как договаривались, — трёт он руки напоследок. — Успехов!

Ещё через пару минут он уходит, а я остаюсь ждать Степана с Андреем и клиентов.

Степан с Андреем появляются вовремя, сразу после того, как я заканчиваю принимать машины.

Они переодеваются и сразу принимаются за работу с какой-то крестьянской основательностью.

Наблюдаю за ними минут пятнадцать из «стекляшки», тестируя выведенные на телефон камеры. Действительно удобно и действительно всё видно.

Выхожу в бокс и хлопаю в ладоши:

— Степан, Андрей, на минутку!

Они подходят. Показываю им, как работает удалённый контроль на телефоне:

— Я сейчас отойду. Вернусь, когда вы уже уйдёте. В сегодняшних салонах есть какие-либо сложные пятна, которых опасаетесь, что можете не справиться?

Оба синхронно и молча отрицательно качают головами.

— Тогда ваши деньги отдаю вам сразу, чтоб вы меня не ждали по окончании работы. Как закончите, соберётесь, перед закрытием двери нажмите вот эту жёлтую кнопку на консоли два раза перед выходом. Я после этого закрою помещение.

— Хорошо, — степенно кивает Степан и они так же немногословно возвращаются к работе.

Когда прихожу домой, Лена, слава богу, дома: она открывает мне изнутри, так как дверь закрыта на задвижку. И я ключом снаружи открыть не могу.

— Привет, Мелкий, — Лена звучно припечатывает меня поцелуем в лоб, затем сама же стирает с моего лба помаду предплечьем.

— А чего это ты закрылась изнутри? — удивляюсь. — Я б тебя не поднимал двери отпирать, своим бы ключом открыл.

— Потому и закрылась, чтоб тебя не прозевать. — Отвечает она, зевая. — С час назад дико спать хотелось, думала, усну — ты придёшь — я не услышу. А я соскучилась. Какие планы на вечер?

— Э-э-э, ну-у, я хотел лечь на кровать в большой спальне, — бросаю откровенный взгляд на четырёхместную кровать. — Войти в сеть. Посмотр…

— Можешь не продолжать. — Перебивает Лена. — Ты хотел валяться и свою жопу мять, вместо того, чтоб делать жизнь своей очаровательной половины яркой и красочной. Иди сюда, сейчас подзатыльник дам.

— Не могу. — Отвечаю, запутавшись в одной штанине и прыгая на одной ноге. — Я занят. Жопу могу мять не только свою… — смотрю с намёком.

— Чуть позже. Ну-ка рассказывай, что на тебя сегодня за напасть свалилась. Я внимательно слушаю. Как твоя штатная психотерапевт. — Лена подходит ближе и пристально смотрит мне в глаза, улыбаясь уголками рта.

— Да ничего особенного… — пытаюсь отбояриться.

— Не обманешь. Мелкий! Ну я всё таки врач! Причём неплохой… и не только врач! Я же вижу. — Складывает Лена губы дудочкой и наклонив голову к левому плечу.

— Да у женщины рак. К Котлинскому пришла вот недавно. До этого, в других клиниках, два года лечили от цирроза печени. А там печень — это «рикошетом» из опухоли. Рак матки первичен. — Честно вываливаю на Лену. — Как-то царапнуло по нервам. Молодая она ещё. Муж, дети…

— Ещё что? — продолжает держать голову наклоненной она, начиная улыбаться. — Колись до конца, Мелкий, не будь вредителем. Я так хотела сегодня устроить со своим парнем забег в ширину. А сейчас придётся тебя терапевтировать, ва-а-ах, — широко зевает она ещё раз.

— Ещё — мать моя звонила. Ещё — вчера в КЛИНИКЕ людей слегка постреляли…

— Можешь рассказать? — закусывает губу Лена. — Или там без подробностей?

— Пока без подробностей. Если ты не против. В общем, всё по отдельности — мелкий напряг для психики, а в сумме — почему-то эндорфины и дофамины куда-то испарились. — Развожу руками.

— Без проблем. — Коротко обсекает меня Лена, встаёт, подходит, кладёт мне руки на плечи и затылок и смотрит сверху вниз, поскольку я пока ещё ниже ростом. — Я так вижу, рак той женщины — самое ключевое? Что тебя цепляет сейчас?

— Да. — Киваю. — Откуда ты знаешь, что я думаю и чувствую?

— Секрет фирмы… Давай поговорим о женщине. Серьёзно. Сейчас. Ты готов? — Лена за руку ведёт меня на кухню, шагая с пятки на носок, и сажает за стол. — Есть будешь?

— Есть не буду, с Вовкой в «ЧАО ПИЦЦА» сожрали всё меню… О женщине — давай поговорим. Только что?

— Два момента. Первый — что я тебе могу сказать. Второй — что ты удумал. По глазам вижу, ты что-то замыслил.

— Начинай с первого тогда. Я варю тогда кофе? Если сегодня что-то будем делать дальше?

— Кофе вари — сегодня выгуливаем друг друга, к родителям заедем, в теннис Аську с Вовиком обставим и ещё была программа. По поводу первого… Мелкий, у врача пациенты иногда умирают. У хорошего врача — чаще, чем у плохого. — Она делает паузу.

— Почему? Как у хорошего могут умирать чаще, чем у плохого?

— А плохому врачу в неотложке стараются ничего не поручать лишний раз. Или он сам постоянно на коллег «обезьян» вешает. А у хорошего врача — просто нагрузка естественным путём выше. — Объясняет Лена. — Ибо все к нему стараются попасть. Чем больше работы — тем больше и летальных случаев. При том же их проценте на тысячу… И не всегда что-то можно сделать, Мелкий… Это я тебе как врач-реаниматолог говорю. — Она роняет на пол нож, которым отрезает себе кусок рыбы, поднимает этот нож и продолжает. — Если ты в этой системе, тебе нужно не отгораживаться и не депрессировать. А просто принять это, как часть жизни. Мелкий, тут нет рецептов. Каждый сам себе выдумывает психотехники, как от этого мозгами не двинуться и не зачерстветь. Я тебе одно скажу, как твоя половина и как врач: ты справишься. Просто не давай эмоциям себя захлестнуть, а депресняку — в частности. — В этом месте она вытягивается над столом, снова чмокает меня в лоб и говорит, — расскажи, что за клиническая картина.

Добросовестно пересказываю всё, что «вижу». Плюс всё, что было в анализах на столе Стеклова и Котлинского.

— Не хочу каркать. Но на семьдесят пять процентов, даже больше, Стеклов прав. — Лена чётко смотрит мне в глаза. — Теперь говори, что удумал…

— Хочу пободаться. Её всё равно месяц тут мариновать будут, в том числе по финансовым и визовым причинам. Я, как эту опухоль увидел, около получаса с частотой «игрался». Мне кажется, шанс есть. Даже если он микроскопический, его надо использовать. И стараться вырвать любой ценой.

— Это правильно. Больше ничего говорить не буду. Ты правильно всё видишь. — Кивает Лена. — И это, Мелкий… Делай, что можешь. И сверх того. Ты правильно не хочешь сдаваться, и в случае с пациенткой, и просто по-жизненному. Но помни: у врачей бывают самые неприятные исходы, от врачей совсем не зависящие. Хотя, повторюсь, сдаваться нельзя. Никогда. Ни по какому поводу. Тут я полностью на твоей стороне.

— Спасибо. — Встаю, обхожу вокруг стола и кладу руки ей на плечи, которые она накрывает своими ладонями. — Жаль, я пока не могу через стол до тебя дотянуться. Кстати! Твоя карта у меня банковская! Лен, а нафига тебе отцовская карта? На что нам не хватает тех денег, что есть?

— Мелкий, да ни на что не «не хватает»… — Мнётся Лена. — Нормально всё. Просто псих мой… Ну считай, заскок капризной избалованной девчонки! — Признаётся Лена. — Я ж единственная дочь. Ещё и не последних родителей. Привыкла к безоговорочному комфорту и неограниченным ресурсам на все свои прихоти. Вот эта карта — такой самый ресурс. Чтоб, если вышел из дома, и если паспорт в сумочке, можно взять — купить билет — и в обед в Анталию, например, улететь… Или в Дубай, у нас с ними безвиз же уже тоже.


— Вот как бы тебе сейчас поделикатнее, — смеюсь. — Объяснить текущие реалии, как я их вижу.

— Вот не надо! — Она сильнее прижимает мои руки к своим плечам. — Не надо ничего объяснять. Я же работаю над собой. Как в неотложку пошла — очень многое пересмотрела и в жизни, и в своих взглядах. И сейчас жизнь посвящаю чему-то большему, чем просто удовлетворение собственных потребностей. Хотя, поверь, вполне могла бы жить радикально иначе…

— Верю. Что с картой? — спрашиваю как можно вежливее.

— Положи в свой стол. Мне психологически сложно без резерва. Неограниченного. Вот карта — этот самый резерв. Ну и, Аське такая точно карта намного более актуальна, чем мне… а она б без меня свою не взяла…

Я иду к плите и варю кофе, а Лена, вытянув ноги в кресле, говорит:

— На сегодня план такой. Сейчас попьём твоего кофе, мне кстати с молоком, потом едем к моим. Там — матч в теннис с Аськой и Вовиком, нас пригласили.

— Э-э, Лен, какой теннис?! Я с двух тренировок! Темно уже!

— Настольный, не пугайся. После тенниса — едем кататься на картингах: открыли новый клуб, там заезд для рейтинга новичков. Я это дело люблю, тебя хотела приобщить. После картинга — Вовик с батей поспорили о каких-то дебильных ночных стрельбах, будь они неладны. Они потом в тир. Мы можем присоединиться к ним, если тебе интересно. Лично мне стрельба — до лампочки… Но вдруг тебе оно зачем-то надо.

— Вот ради этого я уже на всё согласен! — оживляюсь я. Пострелять, ночью, тут — мне действительно интересно. — А вообще, ничего себе ты напланировала… А если бы я пришёл поздно и усталый?

— Мелкий, ты мне сам говорил, что у тебя видеонаблюдение ставят, — смотрит Лена на меня, как на убогого. — И что новая пара сотрудников вполне может справиться сама. И я сегодня в окно видела — у тебя ту систему монтировали и подключали, вон — твоя мойка за окном! В окно видна!

— М-да, не подумал, — чешу затылок. — Слушай, а каким это ты спортом сегодня занималась? Когда я звонил? Чего это ты дышала, как загнанная лошадь?

— Мелкий, ты чё-то тормоз сегодня, неси сюда мой кофе, я тебя поцелую… У меня парень — намного моложе. Так?

— Ну да, — киваю.

— Я должна держать себя в форме?

— Ну, логично, — киваю.

— Это раз. В школе и институте у меня был первый разряд по волейболу, играла и за лицей, и за универ. Чемпионами области даже раз были. Это два. А сейчас пошла в качалку тут недалеко, чтоб мышцы в тонусе держать. Если хочешь подробностей — расскажу по дороге. Погнали. Нас ждёт теннис… Перелей мой кофе в take-away.

Разливаю кофе из турки в два пластмассовых стакана-термоса и мы идём обуваться.

Глава 3

Когда через полчаса приезжаем в дом родителей Лены, застаём Асель и Вову, азартно скачущих, как пружины, вокруг теннисного стола.

Стол стоит на площадке слева от дома, над ним висит круглый фонарь, освещающий игровое пространство так, что не образуется теней. Под самим столом гладким бетоном залита площадка примерно десять на десять, с небольшими бортиками по краям, вероятно, для остановки мячика.

— Красиво жить не запретишь, — присвистываю.

— Лучше же время и силы на спорт тратить, чем на бухло или чего похуже того, — пожимает плечами Лена. — Когда я в школе училась, в пубертатный период батя меня как-то на это присадил и ко мне весь класс потом ездил. Мы тут такие чемпионаты устраивали! Ещё параллельный класс присоединялся! Тогда два стола стояло, это сейчас и одного хватает. Вот что-что, а теннис всю жизнь люблю…

Кстати, посмотрев, как доигрывают Вовик с Аселей, я теперь не уверен, что мы с Леной их «вынесем». Скажу больше: как играет Лена, я не в курсе. Но я — точно им не конкурент.

Роберт Сергеевич с Зоей Андреевной машут нам с балкона второго этажа, где они сидят то ли в креслах, то ли в шезлонгах.

Лена взмахивает рукой им; мы громко здороваемся прямо снизу, не поднимаясь наверх; и направляемся к теннисному столу.

С Вовиком мы сегодня уже виделись, потому просто ударяем ладонь в ладонь. Асель по очереди касается своей щекой щеки Лены, потом меня, хлопая при этом по спине. Интересно. Наверное, какое-то не местное приветствие. Намотал на ус.

Потом разгорается теннисная битва.

Первую партию мы с Леной проигрываем из-за меня почти всухую. Я давно не играл, потерял всю точность. Пользоваться своим «читом» не хочу принципиально — не та ситуация. Раз это только развлечение.

Вова с Аселей ехидно острят, Лена почему-то злится. Хотя изо всех сил старается этого не показывать. А мне просто смешно от того, как серьёзно все вокруг воспринимают развлечения.

Во второй партии мы уже забиваем с десяток. Уже не «сухая». Лена приободряется и говорит:

— Аська, Вовик, дайте мне минут десять, я Мелкого за столом одна поразыгрываю чуток? Я думала, он, как пацан-школьник, от теннисного стола не отходит — а он почти как батя. То есть, не айс, — скептически кривится Лена. — Он почти на пенсионном уровне.

Асель с Вовиком веселятся в ответ и, со словами «Перед смертью не надышишься! Десять минут!», уходят в направлении вольера для собак.

Лена ставит меня на противоположную сторону стола и развивает бурную деятельность:

— Так. Сейчас подаю только на «закрытую» руку. Принимай и отбивай вот на этот дальний угол. Сто раз подряд. Погнали.

И дальше учиняет мне какую-то форменную отработку конкретного элемента. Прямо тренировка какая-то. К концу пятой минуты её подач, я уже попадаю по двум мячам из трёх, что ровно на двести процентов больше, чем вначале. Её подачи летят, как из пулемёта. Я, в свою очередь, верчусь юлой у стола, отрабатывая приём подачи; плюс подаю эти самые мячики, гоняясь за ними по площадке.

Лена смотрит на часы:

— Так, теперь — то же самое, но на «открытую» руку.

— Лен, ты не сильно увлеклась? — улыбаюсь. — Или я чего-то не знаю и мы играем на деньги?

— Не отвлекайся! — бросает Лена, «пробивая» в угол, который я «не вытягиваю». — Мы можем выиграть!

Ещё минут пять подач в одну точку, и я начинаю попадать и из этого положения. Раз семь или шесть из десяти.

— Пойдёт, — бросает Лена, снова глядя на часы. — Странно. Десять минут. Они у собак застряли, что ли?

— Вова говорил, он собак любит. Вполне может быть. — Отвечаю.

— Ну им же хуже. Так. Всё то же самое, по двадцать пять раз, не отдыхаем! — снова развивает бурную деятельность Лена. — Стучим, пока они не придут! Не расслабляйся, ты же спортсмен!

Ну-у, когда девушка так ставит вопрос, что остаётся делать.

Видимо, Лена видит моё снисходительное выражение лица, потому что сердито бросает, не прекращая подавать:

— Мелкий, вот только не делай этого любимого своего лица взрослого дедушки! Который вывел в песочницу поиграть пятилетнюю внучку! Я всё вижу…

— Лен, ну если я действительно именно так и вижу ситуацию? — смеюсь, пропуская в тот же угол. Чёрт.

— Вот тебе! За неверное видение! Мелкий, ну где твой спортивный азарт? Тебе мало, что твоя женщина тебя просит? — Лена склоняет голову к плечу, смешно достаёт языком кончика носа (ух ты, не знал, что так можно), и демонстративно хлопает глазами.

— Не мало. Проникся. — Беру свою лень в руки и в следующие пятнадцать минут, которые Вовик с Аселей занимаются не понятно чем у собачьего вольера, дисциплинированно порхаю, как бабочка, вокруг теннисного стола, тщательно выполняя всё, что говорит Лена.

— Ну-у, для сельской местности сойдёт, — итожит она, когда я уже не задумываюсь, ударяя по мячу. Что характерно, половину раз попадаю именно в ту зону стола, куда говорит она. — Лишь бы ты первый мяч брал. А там я им дам прочухаться. Перемещаешься ты шикарно, намного быстрее Аськи. — окидывает Лена меня взглядом.

А я даже не успел заметить, как увлёкся. И включил какие-то резервы.

— Ты смотри, я даже не обращал внимания на такие детали, — удивленно раскрываю глаза, — ты что, даже это видишь?

— Ты просто не фанат тенниса! В отличие от меня… — кивает Лена.

Наконец на аллее появляются Вова и Асель, и битва титанов за теннисным столом возобновляется.

Первую партию выигрываем, не выпустив их из десятка. Вова удивлённо чешет за ухом, а Асель, широко открыв глаза, медленно произносит:

— Что это было?

— А вы расслабились. За полчаса. — Показывает Аселе язык Лена. — И пришли по инерции, как к аутсайдерам. А мы за эти полчаса подтянулись. Пока вы расслаблялись.

Вторая партия выходит более упорной, но видно, что Аселе и Вовику уже просто не охота выкладываться. Они снова проигрывают, забивая всего лишь семнадцать.

— Фух, вот теперь всё в норме, — говорит Лена, бросая ракетку на стол. — Можно было бы поиграть больше, но скоро заезды. Вы где-то долго шатались, Мелкий вон за это время чуть теннисистом не стал. Аська, что вы там полчаса делали?

Лена в этот момент наклоняется поправить шнурок на кроссовке и не видит, как густо краснеет Асель. Упс, кажется, вопрос не вовремя, и не на ту тему; мне снова смешно. Уже по другому поводу.

Тактично отворачиваюсь, как будто глядя по сторонам.

За теннисным дерби, совсем забыл про химчистку.

Чёрт.

Костеря себя всеми словами, лихорадочно кидаюсь к телефону, который оставил на скамейке за пределами теннисной площадки.

Слава богу, на мойке всё оказывается штатно. Степан и Андрей уже прошлись «пеной» по разу, «подсветили» пятна ультрафиолетом и теперь добивают остатки. Ну ладно.

Зал судебных заседаний специализированного….. суда. Присутствуют: Председатель специализированного суда за приставным столиком, судья, секретарь суда, Бахтин, несколько представителей департамента внутренних дел, представители департамента госдоходов, полковник с двумя скрещенными мечами в петлицах и капитан Саматов, на этот раз в форме со всеми знаками различия и с двумя скрещенными мечами в петлицах. Отдельно в заднем ряду сидит человек в костюме, на которого никто не обращает внимания.

— Таким образом, Ваша Честь, при исполнении служебных обязанностей погибли семеро сотрудников, включая сотрудников департамента внутренних дел и департамента госдоходов. Вот ходатайство Управления внутренних дел!

Полковник в полицейской форме подаёт яркий документ с несколькими цветными печатями секретарю суда. На груди полковника — нагрудные знаки «Отличник органов внутренних дел» двух степеней, медаль «Ветеран финансовой полиции» и медаль «Ветеран органов внутренних дел».

— Служба госохраны! — говорит судья, не поднимая головы от дела.

Полковник со скрещенными мечами в петлицах поднимается из первого ряда:

— Полковник Мусин, Служба обороны объектов Службы госохраны. Разрешите?

— Давайте уже! — Судья на секунду поднимает глаза на полковника, машет рукой и снова опускает глаза на документ, лежащий не столе, поправляя при этом очки.

— Вот — выписка из боевого приказа. Вот кадровая справка по подразделению капитана Саматова, вот — выписка из секретариата. Вот — должностная инструкция, подписи дежуривших. — Мусин по одному передаёт документы секретарю суда.

По ряду, в котором сидят представители департамента внутренних дел, проносится шёпот.

— Ваша Честь, документы имеют грифы. Сотрудники органов внутренних дел к ознакомлению не допущены. — Мусин, взглянув мельком на зал, передаёт ещё один документ, на котором видна только одна яркая печать в форме государственного герба и красным шрифтом внизу человек с очень хорошим зрением может из первого ряда прочесть слово «ПРЕЗИДЕНТ».

Из ряда полиции вновь доносится шёпот.

Судья минут пять читает все переданные секретарём документы, потом поднимает глаза:

— Генеральная прокуратура, по объекту охраны что у вас?

— Член семьи секретоносителя высшей категории. Заявка на взятие под негласную охрану с СГО согласована за неделю до происшествия. — Уже поднявшийся Бахтин подходит к секретарю и передаёт один за другим три листа. — Вот заявка, приказ и уведомление о взятии под охрану.

— Что за член семьи? — спрашивает судья, глядя поверх очков на Бахтина.

— Беременная женщина на последнем месяце. — Твёрдо говорит Бахтин, гладя судье в глаза.

Судья вздыхает и поворачивается к ряду, в котором сидят сотрудники полиции:

— Полиция, поясните служебную необходимость вскрытия помещения с беременной женщиной в родильном отделении?

Полковник со знаками «Отличника органов внутренних дел» поднимается из первого ряда:

— Решение принималось на месте, исходя из конкретной оперативной обстановки. Все компетентные в вопросе сотрудники погибли на месте, — полковник бросает неприязненный взгляд на Саматова, также сидящего в первом ряду, но в другом секторе.

— Я не спрашиваю, кто принимал решение и где он сейчас. — Нейтрально произносит судья. — Я спрашиваю, какова служебная необходимость для финансовой полиции осматривать родильное отделение?

— Мне это неизвестно, — неохотно говорит полицейский, снова неприязненно глядя на Саматова.

— Значит, обоснования у вас нет… — бормочет судья, что-то записывая на отдельном листе. — Служба обороны объектов, пожалуйста, изложите ситуацию, как непосредственные участники событий!

Капитан Саматов поднимается, подходит к подиуму, поворачивается вполоборота так, что его видят и полицейские в зале, и судья. В отличие от полковника МВД, у Саматова на груди — никаких орденов, медалей либо иных нагрудных знаков, кроме трех нашивок: одна — красного цвета на голубом фоне; и две жёлтые — также на голубом фоне (см. примечание).

— Согласно боевого приказа, прибыли на дежурство по охране объекта. В девять ноль три, в момент пересменки, зафиксировали попытку проникновения в охраняемую зону. — Сухо говорит Саматов. — Как старший по объекту, взял под свое командование оборону объекта, согласно требованиям оперативной обстановки. О незаконности проникновения на охраняемый объект, дважды предупредил нарушителей лично. Видеозапись в режиме реального времени с места происшествия должна быть передана в суд с главного вычислительного центра СГО.

Секретарь суда ловит взгляд судьи и кивает, опуская веки глаз.

— Продолжайте, — недовольно говорит судья, глядя на ряд, в котором сидят сотрудники полиции.

— Группа неустановленных лиц в количестве семи человек, в форме МВД, частично вооружённых по регламенту спецподразделений МВД, но без штурмовых щитов, и без штатных жилетов, приступила к вскрытию двери в охраняемое нами помещение в девять ноль четыре. В девять ноль девять, после вскрытия двери в помещение, нарушители были уничтожены в соответствие с инструкцией… и боевым приказом. По прибытии старшего офицера Службы обороны объектов, командование обороной объекта было передано полковнику Мусину. Я окончил.

Саматов возвращается на своё место, игнорируя взгляды из сектора полицейских.

— Кто-то хочет что-то добавить? — окидывает судья всех присутствующих взглядом поверх очков.

Все присутствующие молчат. В глазах сотрудников полиции откровенно читаются сильные эмоции.

— Ну и зачем этот цирк? — судья впивается взглядом в полковника со знаками «Отличника органов внутренних дел» на груди и продолжает далее, полностью нарушая стандартный регламент заседания. — Необходимости не было. Пояснить вы ничего не можете. Ваши семеро никаких внятных документов не предъявили. По факту — вообще ломились к беременной женщине. И это — финансовая полиция. В роддом! ЗАСЕДАНИЕ ОКОНЧЕНО! ВСЕ СВОБОДНЫ! — судья с каким-то ожесточением ударяет молоточком и с облегчением смотрит на председателя суда, который одобрительно опускает веки.

Мужчина в костюме поднимается с приставному столику Председателя суда, кладёт на стол какой-то лист бумаги и говорит, обращаясь к Председателю суда:

— Вот уведомление об изъятии Администрацией Президента этого дела из вашего архива. Пожалуйста, передайте нам с фельдъегерем всё завтра не позже десяти ноль-ноль. Спасибо, что быстро разобрались.

Мусин с Бахтиным покидают зал заседаний первыми, о чем-то переговариваясь. Далее из дверей тонким ручейком начинают выходить полицейские. Капитан Саматов, идущий метрах в пяти сзади Мусина, на выходе сталкивается в дверях с полковником МВД со знаками «Отличника органов внутренних дел» на груди. Полковник МВД выше Саматова на полголовы, пытается врезаться плечом в Саматова, цедя сквозь зубы: «С-сука!».

Саматов делает шаг назад. Полковник «проваливается». Саматов возвращается шагом вперёд и подходит к полковнику вплотную. При этом пристально глядит ему в глаза.

Полицейские вокруг спохватываются, с криками «Эй!», «Хватит!», «Прекратите!» оттаскивают полковника от Саматова.

Саматова крепко держит за руку левой рукой полковник Мусин, стоящий на полшага сзади. Правая рука Мусина находится за полой кителя.

Бахтин, обернувшийся на шум, вначале также тянется правой рукой в направлении внутреннего кармана кителя, потом, оглядевшись, медленно опускает правую руку. Возвращается назад и, возвышаясь над Мусиным и Саматовым, обнимает их руками за плечи и подталкивает в направлении лестницы со словами: «Погнали. Плюньте. С меня причитается».

Саматов замирает на секунду, потом тихо говорит:

— Пятнадцать секунд.

Мусин со вздохом отпускает руку Саматова и отходит на шаг назад. Бахтин с недоумением смотрит на Мусина и Саматова.

Саматов возвращается на два шага, снова вплотную подходит к полковнику в полицейской форме, которого уже отпустили сослуживцы, и говорит, глядя ему в глаза:

— А я ведь не против и ещё раз встретиться. Хоть с тобой, хоть со всеми вашими. Раз вы такие мастера по беременным бабам.

Полковник молчит и тяжело дышит, гладя в глаза Саматова.

Некоторые из присутствующих сотрудников полиции, похожие внешне на сотрудников штурмовых подразделений внутренних войск, смотрят тяжёлыми взглядами на нашивки на груди Саматова.

В разговор никто не вмешивается.

Все вокруг замерли.

Саматов что-то очень тихо говорит полковнику, разворачивается и присоединяется к Бахтину с Мусиным.

Под неодобрительными взглядами полицейских они уходят в сторону лестницы.

Глава 4

Я почему-то не ожидал, что теннисные баталии завершатся так резко на самом интересном месте. Только вошёл во вкус, почувствовал азарт и разыгрался — пора сворачиваться.

Впрочем, я и сюда ехать не хотел, хотел отоспаться дома. А сейчас ни разу не жалею, что поехал. Может, и на картингах будет что-то интересное?

— Как поедем? — спрашивает Вовик, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Да на мне, наверное, какие ещё варианты? — откидывает волосы со лба Лена.

Сзади подходит её отец, который уже спустился с этажа, обнимает её и говорит:

— Я на себе еду. Я с вами. Могу к себе на борт взять Вову. Или Вову с Аселей.

— Па-а-ап, а тебе вот прямо интересно с нами на картинги? — удивляется Лена.

— Мы же потом с Вовой стрелять собирались, — напоминает Роберт Сергеевич. — Картинги мне не особо интересны. Хотя, возможно, и тряхну стариной… А вот в тире с Вовой попалить потом — я с удовольствием.

— А мама одна останется?

— Да у неё какой-то сериал по плану и телефонное общение с роднёй, — недовольно отвечает Роберт Сергеевич.

Лена прикусывает язык в углу рта, зажмуривает один глаз и качает рукой перед носом Роберта Сергеевича, вопросительно глядя на него.

Асель и Вова отошли ближе к зданию и стоят метрах в двадцати от нас.

Роберт Сергеевич тяжело вздыхает и говорит, явно обращаясь не только к одной Лене:

— Ленка, не придавай ты столько значения материальным вопросам! Не хочешь — можешь вообще ничего не брать… Не будем из-за этого ссориться, такой хороший вечер… Но ты мне скажи, как себя будут чувствовать любыеродители, зная, что они бесполезны для единственного своего родного ребенка? Которого любят? Жизни никого не учу, но иногда не брать что-то от родителей — это не самостоятельность. А гордыня. При этом, я изначально более чем рад вашей с Александром самостоятельности! Не скрываю! Если ты заметила, по вопросу твоего проживания с ним лично у тебя не возникло вообще ни малейших шероховатостей со мной и с матерью! Отгадай, кто на твою мать намордник надел? Ты же не думаешь, что это Зоя сама на старости лет тактичность проявила?!

Я понимаю, что тут разыгрывается какая-то семейная сцена, в которой чувствую себя неловко.

Молча отхожу в сторону и присоединяюсь к Вове с Аселей.

— …ещё постреляем после картингов, — слышу, подойдя, слова Вовы.

Мы ещё пару минут болтаем ни о чём, когда Роберт Сергеевич с Леной присоединяются к нам.

— Вова, бери Аселю, садитесь ко мне, — улыбаясь чему-то своему, предлагает Роберт Сергеевич. — Порулить дам. Садитесь сразу вперёд — ты за руль, я на заднем по-стариковски.

Я уже понял, что все без исключения представители мужского пола тут почему-то испытывают какое-то нездоровое влечение к управлению колёсной техникой большого размера. Вова оказывается не исключением.

Вижу, предложение Лениного отца его «зацепило». Он за руку утаскивает смеющуюся Аселю, которая не знает, к кому садиться:

— Пусть Лена с Сашкой вместе поедут, надо же и им когда-то побыть вдвоём! — проявляет неожиданную тактичность Вова.

— Аська, точно. Слушай своего мужика. Мы с Мелким и вдвоём доберёмся! — неожиданно поддерживает Вову Лена.

Тронувшись, как всегда, с пробуксовкой, Лена, улыбаясь каким-то своим мыслям, говорит в машине:

— Ты уже понял? Батя всё про эту карту. Он какой-то такой потерянный сейчас стоял… Жалко так его стало.

— Лен. Мне сейчас очень жаль, что я тогда допустил до такого с твоими родителями. — Кладу свою руку на её правое бедро, которую она тут же накрывает своей рукой, управляя машиной только левой. — Я сейчас думаю, возможно, я просто тебе где-то завидую в душе? В плане родителей? Что они над тобой и в двадцать с лишним трясутся, а у меня… Что об этом говорит психология?

— Психология говорит, что ты — взрослый тип, обманом проникший в тело маленького мальчика, — весело отвечает Лена, ещё крепче прижимая мою руку к своему бедру.

Я только что зубами не клацаю.

— Даже не буду говорить, насколько ты близка к истине, — роняю замогильным патетическим тоном.

Лена смеётся. А я продолжаю:

— Единственный вопрос — тебе нужны какие-то деньги сейчас? Хотел ещё тогда спросить, когда у Вовки карту брал. У тебя же, может, есть какие-то расходы, которых я и не знаю?

— М-м-м, нет, ты не взрослый, Мелкий. И вовсе не коварный ловелас. — Ленина рука по-прежнему лежит на моей. — Взрослый и опытный мужчина бы никогда не задал такого наивного вопроса женщине! Конечно нужны! И побольше!

Мы оба смеёмся.

— Мелкий, но я тебя сразу предупреждаю. Когда у тебя в твоём мелком лицее каникулы? В начале ноября? Одежду покупать поедем в Дубай. И вот там карта будет актуальна. Два вопроса в этой связи. Ты согласен? И что у тебя с загранпаспортом и возможностью самостоятельного выезда за рубеж в твоём детском возрасте?

— Вопрос понятен, отвечаю… Первое. Я, честно говоря, думал скопить к тому времени за пару месяцев и тебя за свои вывезти, — задумчиво тру за ухом. — Но я сейчас думаю, что, возможно, не представляю уровень твоих запросов и возможных расходов.

— Какой бюджет планировал? — улыбается Лена.

— Ну, перелёт из расчёта шестьсот баксов туда-обратно на двоих, ЭЙР АРБИЯ же по триста. С нашими паспортами визы уже год как не нужны. Отель — из расчёта тысяча за неделю. Вот там только полторы на кармане, — честно признаюсь в собственной несостоятельности. — Наверное, маловато…

— Не буду тебя мариновать, хотя и хочется, — веселится Лена. — Не так уж и мало, уже молчу про твой возраст. Но — да, я добавлю… Пока без деталей. Кстати, если не лениться и шататься по Дейре — можно всё то же самое купить и дешевле, чем в DUBAI MALL или в MALL OF THE EMIRATES.

— Ну, посмотрим ещё, сколько мне Котлинский за патронаж на той неделе выделит. И как на чистке с делегированием пойдёт.

— Сашка, хватит рефлексировать, — первый раз за всё время называет меня по имени Лена. — Всё нормально. Батя правильно сейчас сказал: родные люди — на то и родные, чтоб в том числе быть нужными друг другу. И иметь возможность протянуть руку, когда это логично.

— Лен, вот тут я чувствую себя не достаточно компетентным, чтоб продолжать разговор — ты ж в курсе моих родителей…

— Да. Потому меняю тему. Повторяю второй вопрос. Что у нас с твоим загранпаспортом и возможностью самостоятельного выезда за рубеж в твоём детском возрасте?

— Паспорт давно есть. Я ведь езжу со сборной. У деда — доверенность от родителей с правом передоверия на сопровождение меня, он обычно на тренера оформляет сопровождение для выезда из страны. Оформит на тебя в этот раз — ты же совершеннолетняя. Хотя, ситуация несколько гротескная. Вот мне сейчас и смешно, и неловко, — честно признаюсь под Ленин оглушительный хохот, к которому присоединяюсь сам.

— Аську с собой берем и Вовика? — отсмеявшись, спрашивает Лена.

— Да мне без разницы. Номера в отеле будут разные?

— Конечно!

— Ну тогда без проблем. Лен, один момент. А зачем нам в Дубай за одеждой, если ты у родителей гардероб можешь забрать?

— Во-первых, женщине шмоток много не бывает, кое-кто действительно Мелкий, если задаёт такие вопросы, — показывает язык Лена. — Во-вторых, тебя одеть. Мы же в будущем будем с тобой везде бывать вместе. Согласен?

— Да.

— На мне — и так психологическая нагрузка из-за твоего возраста и статуса, согласен?

— Да.

— Вот теперь ты мне скажи: как ты должен быть одет, чтоб ни у кого и тени сомнения не возникло в том, что ты меня действительно достоин? Чисто по внешним атрибутам?

— Безукоризненно… — бормочу, соглашаясь с очевидным.

Да, такой поворот мышления мне в голову не пришёл.

— Не просто безукоризненно, Саш. Стильно, дорого и со всей атрибутикой высшего света. Такая жизнь. — Серьёзно говорит Лена. — Хорошо что на начало школы у тебя летние костюмы в порядке — до ноября у нас жара. А в конце октября — как раз твои каникулы. Поедем осенний и зимний гардероб подберём. И кстати, Мелкий!

— Ну вот, а только что так хорошо по имени стала называть, — сокрушённо качаю головой.

— Вот не перебивай! Тебе ж Аська как женщина нравится? Внешне?

— Ну — у-у, да.

— Потому что азиатка?

— Наверное, я в себе не копался. Очень вероятно.

— Ну вот в Дубае есть массажные салоны. Не смотря на внешнюю религиозность. В салонах — китаянки, тайки, филиппинки. В общем, скажи спасибо, что у тебя раскованная и современная вторая половина — врач. Проведу тебя там по паре салонов… Но только со мной! Будешь должен по гроб жизни…

— Заинтриговала, — честно сознаюсь. — Но ты же сейчас не о «левом» сексе с не понятно кем? Особенно учитывая твою ревность и мою консервативность, — чуть сжимаю свою ладонь, лежащую на ленином бедре.

— А вот помучайся… Хе-хе. Доживёшь — узнаешь… Нет, секса с левыми тёлками не будет. Только со мной. Но тебе понравится…

— Заинтриговала.

— На то и расчёт! Так, приехали…

Клуб картингистов оказывается огромным подвалом под одним из комплексов в центральной части города, занимающим целый квартал. Есть три трассы разного уровня сложности.

Похоже, Лену и Асель тут знают. Оплачиваем вход, как участники, и через минуту уже сидим в рычащих маленьких машинках ожидая команды.

Не знаю, какого уровня сложности эта трасса, но на заезде из пяти кругов Лена с Аселей обгоняют лично меня на два круга. Вова — на один, но до девочек ему очень далеко.

Мы с Вовиком выбываем с этой трассы из борьбы за, оказывается, какие-то призовые места и переходим на трассу для начинающих.

— Сашка, не парься! — кричит из своей машинки Лена. — Это самая сложная трасса! Всё, ждите!

И они с Аселей в окружении ещё шести машин стартуют на второй заезд.

Мы с Вовиком делаем пять кругов на трассе попроще, для самых начинающих, где всё это время, как оказалось, катается Роберт Сергеевич. Ленин отец смешно смотрится за рулём маленькой машинки, но при этом выглядит настолько довольным, что этим невольно заражает и нас.

Когда мы втроём заканчиваем второй заезд по самой лёгкой трассе без учёта времени, Лена с Аселей уже ждут нас, потрясая каким-то стеклянным кувшином на двоих: оказывается, кто-то из них вошёл в призёры. А это — их кубок.

К их сожалению, никто из нашей мужской компании не в состоянии оценить всё величие их победы, и мы на двух машинах отправляемся в тир на ночные стрельбы.

Куда меня, к неудовольствию Роберта Сергеевича, не пускают. Старший прапорщик средних лет, ничуть не стесняясь моего присутствия, говорит открытым текстом:

— Роберт Сергеевич, ему нет восемнадцати? Извините. И речи быть не может…

Впрочем, я вижу, Лена тоже не особо горит желанием идти внутрь, потому и сам не настаиваю:

— Роберт Сергеевич, да бог с ним! — говорю Лениному отцу. — Идите втроём! Мы с Леной в машине посидим и вокруг погуляем. Не беспокойтесь, я лучше Лену вот на природе выгуляю.

Тир, точнее, огороженный мини полигон, расположен в пригороде, в открытой степи, где полудикая природа радует неповторимыми запахами и ночными красками уходящего лета.

Вова, Роберт Сергеевич и Асель предаются колебаниям недолго и вскоре исчезают за проходной.


А мы с Леной садимся в её машину, поднимаем тонированные стёкла, не прозрачные в темноте, и тоже не скучаем…

Таможенный пост ДРУЖБА, железнодорожная станция ДРУЖБА, пограничный переход со стороны Китайской Народной Республики.

Двое сотрудников таможенного поста станции перехода стоят перед одним из множества контейнеров вместе с мужчиной в костюме, являющимся собственником груза.

— Вы затягиваете осмотр вторые сутки. Положенные сроки окончились вчера. — спокойно говорит мужчина в костюме. — Какие проблемы? Я прибыл в тот день, когда вы прислали нам уведомление. Вторые сутки живу в степи. Почему не вскрываем и не досматриваем контейнер? В присутствии грузополучателя?

— У нас много контейнеров в очереди, — насмешливо глядя в глаза спрашивающему, говорит один из сотрудников таможни. — Вон до самого терминала — все в очереди на осмотр.

Мужчина в костюме смотрит, куда показывает сотрудник таможни: в степи на много сотен метров действительно стоят грузовые контейнеры, каждый из которых, по новым правилам, необходимо полноценно осматривать при ввозе на территорию Таможенного Союза.

— Какой ваш прогноз по срокам? — так же спокойно спрашивает мужчина. — До какого дня мне тут жить у контейнера?

— На пятые сутки, — отвечает второй таможенник. — Ещё три дня. На пятые сутки досмотрим.

— Вы понимаете, что это нарушение правил и сроков? — не сдаётся собственник груза.

— За пять дней простоя, лично наш штраф составляет менее ста долларов, — улыбается таможенник. — На пятые сутки выпустим.

— А варианты?.. — намекает собственник груза.

— Семьсот.

— Получается, даже если один из пяти декларантов на вас жалуется, вы отдаёте сто долларов штрафа за его контейнер, но три с половиной тысячи в наваре? — вслух размышляет собственник груза. — Неплохо…

— Даже не представляешь, насколько неплохо, — улыбается второй сотрудник таможни. — Хорошо, что ты всё понимаешь. Так что, платишь? Или подождёшь у контейнера до вторника?

— Ну, вы не оставляете мне выбора… — собственник груза лезет в карман за бумажником.

— Как приятно иметь дело с умным человеком, — начинает улыбаться и первый сотрудник таможни.

— Считайте! — с видимой злостью передаёт деньги мужчина в костюме.

— Да всё в порядке, мы вам верим, — улыбается первый сотрудник таможни, пряча деньги в карман. — Пойдёмте на пост, оформим акт досмотра.

— И что, даже вскрывать не будем? — удивляется собственник груза.

— Считайте, мы его только что вскрывали и досматривали. Идём вам навстречу. Цените! — поднимает палец второй сотрудник таможни. — У вас же там нет контрабанды?

Собственник груза и сотрудники таможни идут почти километр к зданию поста мимо вереницы контейнеров, ожидающих очереди на досмотр.

В здании поста сотрудники таможни садятся за большой стол, расположенный буквой "Т", и начинают заполнять какие-то стандартные бланки.

В этот момент в помещение входят четыре человека, внешне очень похожих на собственника груза. Собственник груза при их появлении встаёт со стола, на который присел, и говорит сотрудникам таможни:

— Майор Кузнецов. Национальное Бюро по Противодействию Коррупции. Процедура контроля таможенной границы. — и обращается к вновь вошедшим, — Запись окончена. Деньги вон у того во внутреннем кармане. Зовите понятых и несите лампу — метки сличать.

Вова с Робертом Сергеевичем и Аселей звонят нам минут через пятнадцать после того, как мы расстались у проходной тира, чтоб сказать, что ещё минимум час будут тут.

Мы с Леной решаем их не ждать, по телефону прощаемся и едем домой.

Быстро на две минуты заскакиваю первым в душ и с удовольствием вытягиваюсь на большой кровати, освобождая душ для Лены. Буквально через минуту из ванной слышится Ленин голос:

— Са-а-аш, я возьму твою новую бритву одну?!

— Бери если надо! — кричу, чтоб перекрыть шум воды в ванной. — Стесняюсь спросить, зачем!

Ленина голова на секунду высовывается из-за двери ванной и говорит:

— Можешь в моём телефоне, пока ждёшь, посмотреть последнее сообщение от Аськи. Для любителей естественной красоты…

Лена исчезает за дверью ванной, а я, заинтригованный её словами, делаю, как она говорит.

И смотрю на картинку, присланную Аселей:


— Лен, а это точно женщина?! — спрашиваю, ошалев, через минуту в щель двери ванной.

Точнее не бывает… — бормочет Лена. — Она, как и я, не попала на депиляцию, но у неё не оказалось под рукой новой бритвы своего парня… Всё, мелкий, закрой дверь! Скоро буду…

Глава 5

Переработал, чтоб ГГ не вёл себя, как отморозок. Вопросы с точки зрения законодательства остались, но с точки зрения нашей морали вопросов больше нет.

Лена заснула.

Мне не спится: когда хотел спать, не дали. Сейчас уже не хочется.

Поворочавшись ещё какое-то время, пытаюсь ещё раз снять бессонницу предсказуемым методом. Но получаю по рукам от Лены, которая, не открывая глаз, говорит:

— Сплю. Утром.

Ну, утром так утром…

Неслышно выбираюсь из постели, закрываю за собой дверь в спальню и шагаю на кухню. Мой ноут тут, есть что почитать.

Давно назревала необходимость подтянуть теорию. Сейчас эта необходимость совпала с наличием свободного времени. Хотя и среди ночи.

То, что местная медицина не нашла инструментов, не значит, что она не понимает физики процесса. Шанс, как уже говорилось, небольшой, но реализовать его нужно на все сто процентов.

Погружаюсь в поиски теоретического материала и его чтение.

На понятное мне объяснение через час натыкаюсь почему-то у военных медиков. Видимо, в силу специфики им нужно уметь объяснять сложные вещи простым языком. Ограниченным в образовании индивидуумам. Типа меня…

Рак — упрощённо говоря, клеточная мутация. С определёнными уточнениями. Каждую секунду в организме происходят сотни тысяч, если не миллионы изменений хромосомного аппарата. Однако, тысячей раков в секунду мы не заболеваем. Большинство мутаций не опасны, и хромосомные поломки корректируются, не выходя из клеточного ядра — на то есть специальные программы на клеточном уровне. Их я, кстати, тоже «вижу». И даже пытаюсь отредактировать, например в тазобедренном суставе, причём, тьфу три раза, кажется небезуспешно…

Но некоторые мутации «прорываются» за барьеры корректирующих «программ». По хорошему, и это бы не проблема: у организма на то есть иммунная система. Мутировавшие клетки в первую очередь определяются лимфоцитами и моментально ими же уничтожаются.

На своём уровне, по опыту, «вижу», что управляемое голодание повышает эффективность этого процесса в разы.

А вот тут начинается наш «затык». Разные лимфоциты имеют разные функции. По-хорошему, уместно говорить об их Системе. Есть те, которые уничтожают мутировавшие клетки. Но сами по себе они бессильны, им нужна «подсветка цели» другими лимфоцитарными клетками. Сами они мутировавшую клетку просто «не видят». А вот почему не видят — на этот вопрос ответа пока нет.

У местных.

Я — вижу.

Таким образом, рак — это не только и не столько мутация, сколько комплекс факторов: мутация плюс брешь в системе «распознавания».

Как только организм принимает мутировавшую клетку за нормальную, эта мутировавшая клетка сразу начинает реализовывать свою «сбитую» программу внутри организма: размножаться и угнетать всё вокруг.

Чем заканчивается — всем известно.

Дочитываю на всякий случай до конца. На начальной стадии, такую опухоль можно вырезать.

На последней стадии, когда опухоль набросала своих клеток во все органы, или, если по-умному, распространила метастазы, операция совершенно бесполезна.

А вот дальнейшая строка заставляет меня сосредоточиться и перечитать её дважды: в виде редчайшего казуса в мировой практике имелись единичные наблюдения, когда иммунная система восстанавливала контроль над ситуацией, и происходило самоизлечение от рака.

Иначе говоря, прецеденты «ремонта поломки» история знает. Просто методика «ремонта», судя по этой фразе (встречающейся, кстати, в массе местных источников), осталась за рамками понимания местными.

Либо, как вариант, был отдельный индивидуум, кто снаружи «подсвечивал» лимфоцитам пациента цель в виде мутировавших клеток…

Зачитавшись и задумавшись, ловлю себя на непреодолимом желании пройтись.

Состояние, которое испытываю прямо сейчас, близко к эйфории. Есть очень большая разница между словами:

— «нерешаемая проблема»;

— и «проблема, нерешаемая большинством известных сегодня методик».

Понимаю, что если дам себе волю — то прямо сейчас разовью бурную деятельность в квартире и, скорее всего, разбужу Лену. Например, в порыве энтузиазма начну что-нибудь готовить на кухне, начав греметь кастрюлями.

Чтоб обуздать не уместные среди ночи порывы, наскоро одеваюсь и выхожу на улицу.

Шагаю по микрорайону, наслаждаясь летним ночным теплом. Иду в сторону спортплощадки: нужно выплеснуть явно ненужный излишек энергии. Появившийся после понимания, чтонужно сделать.

Пока, правда, не понимаю, как. Но уже предполагаю, как буду с этим разбираться.

На спортплощадке прохожу по очереди брусья, турник, снова брусья.

Потом зависаю на наклонной доске для пресса на три минуты. По окончании упражнения, остаюсь лежать на доске для пресса головой вниз, глядя в небо и перебирая варианты.

«Подсветить» опухоль и её метастазы лимфоцитам снаружи — раз. Для меня — решаемо. Муторно, вагон работы, но — решаемо. Примерно как столовой ложкой разгрузить бочку сахара. Занудно, но более чем реально.

На уровне контраста частот, попробовать обучить «родные» лимфоциты конкретно данного организма «видеть» раковую мутацию. Два.

Комбинация первого и второго вариантов — три.

Перебираю в голове варианты расстановки игл на теле и подаваемых частот.


В этот момент, на площадку трое мужчин вытаскивают женщину.


Наверное, они меня просто не видят — лежу на доске для пресса, сливаюсь с фоном, ещё и в теневом углу.

Они начинают переговариваться, для меня вполне различимо. Вижу, кстати, лично я их очень отчётливо. Даже какие-то рисунки на них, сделанные на нижних слоях кожи несмываемой краской.

— Жива? Ты не сильно её?

— Да жива, очухается… Хотя, всё равно потом в расход. Не оставлять же!

— Ну так ещё по разу пройдёмся!

Поначалу я невнимательно посмотрел. Женское тело на поверку оказывается девочкой моего возраста. Без сознания. Несколько раз уже изнасилованной. Именно этой троицей. Физиологические жидкости вообще очень контрастны в проекции, тем более чужие…

Уже выученные мной подробности анатомии не оставляют места для двойного толкования.

Все самые большие неприятности и проблемы в этой жизни происходят неожиданно. Я это понял давно, ещё там. Когда вначале попал в состав десанта по запаре, ну и потом, соответственно…

Предусмотреть мозгами всего в этом мире не возможно — слишком много вариаций. Потому у нас есть рефлексы.

В отличие от местных, там рефлексы были двух уровней: у людей. И у общества.

У местных рефлексы общества отсутствуют. По крайней мере, здоровыерефлексы общества. Я это давно понял.

В отличие от местных, мне не нужно ломать голову, что делать в этой ситуации. На это есть стандартный, единственно правильный рефлекс.

С полсекунды перебираю варианты: идти обычным путём или дать шанс, в соответствии с правилами этого общества.

Через полсекунды неконструктивно решаю: пусть будет шанс.

«Отпускаю» ноги из зажима на доске для пресса, совершая, вернее, завершая кувырок назад, чтоб встать на ноги.

До них — пятнадцать шагов.

Они меня увидели. Иду навстречу.

— Стали на колени, руки за голову, — произношу достаточно громко, чтоб они услышали.

— О, гля! — удивляется первый.

— Он же ж всё пропас! — говорит второй.

— Ну и… — машет рукой третий, и они направляются навстречу мне.

— Стали на колени, руки за голову. Я предупредил. — я уже вижу, что действовать в соответствии с местными правилами было неконструктивно. Но, как говорится, если зарядил — стреляй. — Три. Два. Один. — добросовестно заканчиваю своё предупреждение.

Счёт «один» приходится на тот момент, когда нам друг до друга остаётся около двух метров.

Они берут меня в полукольцо, вероятно, полагая это успешной тактикой. Тот, который размахивал руками, пытается без затей схватить меня пальцами за гортань.

Второй приготовил за спиной какой-то свинокол, думая, что я его не вижу. И сейчас решил, что самое время продублировать усилия первого.

Ну, если так ставят вопрос…

Смещаюсь чуть в сторону так, чтоб первый и второй закрывали от меня третьего.

Ближайшего — виском о железную трубу лабиринта — есть хруст. Конвульсии ещё падающего тела. Жаль, нельзя полюбоваться второй раз. Минус один.

Второй оказывается самым быстрым и пытается перфорировать меня своим свиноколом, но не с его зрением и темпом воевать в темноте. Двумя шагами влево-вправо обхожу его по дуге и ударяю ногой назад, в его поясницу. Его грудь встречается с перекладиной лабиринта, шок, у меня время есть. Ножа, правда, он из рук не выпускает. Вернее, какого-то шила, переделанного из отвёртки.

Третий, видимо, ещё не включился. Ему без затей бью в кадык. «Подключаясь» к его нервной системе, усиливаю скорость формирования отёка. Резервов его организма на это не жалею. Они ему больше не понадобятся. Секунда. Есть. Отёк.

Минус два, пусть он пока и царапает переставшую пропускать воздух снаружи гортань. Счёт на секунды. А интубировать его тут просто некому. Вернее, есть кому, но я не буду.

Со вторым всё просто. Он сам загоняет свою отвёртку себе в глаз. Своей рукой, которую я держу.

Бросаюсь на колени. Девочка жива. Относительно здорова. Её нокаутировали, но переломов нет.

Есть понятные повреждения понятного характера.

Концентрация. Скан. Автономной генерации нет. Слава богу, инфекций ей не занесли. Период тоже не фертильный, детей от этих мразей у неё не будет.

Участок травматических воспоминаний об этом случае в её мозге мне видится ярким контрастным пятном.

Тут нужно не налажать. Очень маленький объём. С мозгом раньше почти не работал. Но и вариантов оставить, как есть, тоже нет.

Хорошо, что я постоянно тренируюсь. Хорошо, что я постоянно тренируюсь не только в зале бокса. Хорошо, что я давно освоил «зум».

Увеличиваю проекцию до максимума.

Стереть её воспоминания я не могу. Но я могу попробовать откорректировать её эмоции. Забыть она ничего не забудет — но может в будущем не испытывать никаких эмоций при воспоминаниях.

А воспоминания, которые не вызывают эмоций, вскоре сами по себе забываются.

Подача другой частоты на некоторые участки памяти действует подобно тому, как магнит — на древнюю магнитофонную ленту.

Обнуляет.

Главное — убрать эмоции. Не было возможности практиковаться, но, кажется, справляюсь. Подаю частоту, куда надо.

Хорошо, что я хорошо бегаю. До НОВОЙ КЛИНИКИ, выкладываясь по полной, добегаю за семь минут.

Звоню в бокс акушерского отделения снаружи. Знакомый голос называет меня по имени (видимо, не только у нас на мойке камеры имеют инфракрасный режим) и говорит через динамик:

— Что? Решил повторить подвиг полицейских?

Ха, этого парня я помню и знаю.

— Капитан Саматов, — улыбаюсь прямо в камеру. — Здравствуйте. Я рад вас слышать. Пожалуйста, свяжитесь с Бахтиным. Это срочно, никак не касается вашей работы. Это нужно мне лично. Можете попросить Олега Николаевича срочно приехать сюда? У вас наверняка есть свои каналы связи.

— Жди. Сделаю. — говорит динамик на двери голосом Саматова, который, судя по голосу, спать на работе не ложится.

Бахтин появляется на своём допотопном джипе через пятнадцать минут. Вижу по нему, что он тоже ещё не ложился.

В течение минуты вываливаю на Бахтина все события последнего получаса без утайки.

— Девочка сейчас там, рядом с трупами, на площадке. Никакой прямой опасности нет, — заканчиваю свой доклад. — Но у неё — сотрясение и… ну, вы понимаете…

Бахтин две секунды сверлит меня нечитаемым взглядом. Нечитаемым для других.

— Почему так странно решил меня вызвать? — безэмоционально спрашивает он.

— Если бы я вам позвонил оттуда, мобильный оператор отследил бы место звонка. И вышло бы, что я звоню вам с места происшествия в момент происшествия. — объясняю вполне логичные, на мой взгляд причины. — В нашей стране самозащита обычно наказывается строже, чем убийство. Это я сам вижу из интернета. На беспристрастное разбирательство надеяться не стоит. Я ошибаюсь?

— Не сильно, — кивает Бахтин. — Ты понимаешь, что пытаешься сделать сейчас соучастником меня?

Теперь киваю я.

— Почему ты думаешь, что я, не смотря ни на что, буду на твоей стороне в явно уголовном вопросе? Очень чреватом для меня лично в случае любых утечек? — также безэмоционально интересуется Бахтин. — Почему ты не предположил, что спокойствие моей жены и верность букве закона в моём случае окажутся сильнее?

— Потому что я, в отличие от остальных, знаю вас лично, — пожимаю плечами. — И вижу то, чего другие не видят либо предпочитают не замечать в вас. Чтоб не пугаться.

— Это что же например? — наконец заинтересовывается Бахтин.

— Вы не путаете цель с инструментом. Торжество закона лично для вас — не цель. А инструмент. Но многим этого проще не видеть — спокойнее живётся.

— А какая же у меня тогда цель? — снова сверлит меня взглядом Бахтин.

Чтоб мрази не было, — искренне отвечаю то, что вижу, глядя ему в глаза.

Глава 6

— Давай тогда заново. — говорит Бахтин. — Цель твоей встречи со мной сейчас?

— Вызвать помощь девочке. Не привлекая внимания к себе. — откровенно обозначаю свои «шкурные» мотивы.

— Это всё? — удивляется Бахтин.

— Да, а что ещё? — настаёт моя очередь удивляться.

— Допустим, ты каким-то образом вычислил либо знаешь мою систему ценностей. — начинает рассуждать вслух Бахтин. — Вполне реально, кстати. И знаний психологии никто не отменял, а я — личность достаточно открытая. И от других ты мог многое узнать, хоть и от Новикова. Допустим, ты грамотно вычислил, что я скорее промолчу, чем буду поднимать шум. Допустим. Ты что, действительно звал меня только за тем, чтоб я вызвал ей скорую?

— Вы сейчас сознательно упрощаете и стараетесь казаться глупее, — морщусь. — Первое. Непосредственная опасность ей, давайте скажем, санирована… Но остался вопрос реабилитации. Ей нужна медицинская помощь как минимум по сотрясению мозга. Два: я не мог вызвать никого, чтоб не светиться. Три: моя личная система ценностей очень отличается от прецедентной практики нашего государства.

— У нас прецедент не является источником правовой нормы… но я тебя понял… Продолжай.

— На спортплощадке я сделал только то, что надо. Доказать, что они собирались её убивать, я не смогу. Если только нет аппаратуры, определяющей достоверность того, что я говорю, — вопросительно смотрю на Бахтина.

— Доказательством в суде не является и как доказательств в суде не принимается. — отрезает Бахтин.

— Зачем тогда нужна такая аппаратура, — бормочу.

— Для внутренних и служебных расследований. В организациях, где двух подозрений достаточно, чтоб устранить живого человека. Даже без доказательств. — в упор смотрит на меня Бахтин. — Продолжай.

— Задача номер один — оказание помощи девочке. Номер два — по возможности, моё неучастие в развитии событий. Что смог — я сделал. А награждать меня болезнями общества за исполнение гражданского долга —… Скажем, я как минимум постараюсь не страдать. От болезней общества. Если смогу. — откровенно смотрю в глаза Бахтину.

— Болезнь общества — это что в данном контексте? — хмуро спрашивает Бахтин.

— Болезнь общества — это когда три мужика, собирающихся убить девчонку, потенциально рискуют меньше, чем тот, кто её от них защитит. — продолжаю смотреть в глаза Бахтину. — Есть такое понятие: социальный рефлекс. Для общества он важен так же, как для организма — физиологический. В обществе, в котором мы находимся сейчас, социальные рефлексы отсутствуют как явление. Но это не отменяет социальной ответственности отдельных людей.

— Например, тебя? — вопросительно заканчивает Бахтин.

— Или Вас. — парирую. — Олег Николаевич, мы говорим уже пять минут. Семь минут я сюда бежал. Пятнадцать вы ехали. Пожалуйста, давайте решать. И решаться. Как вызвать скорую?

— Принимается, — бурчит Бахтин и выуживает из нагрудного кармана джинсовой рубахи телефон.

— Ало? — после второго гудка отвечает его абонент. Телефон стоит на громкой связи, потому всё слышу и я.

— Кузнец, ты мне срочно нужен. — бурчит Бахтин. — Можешь приехать прямо сейчас? Вот в эту минуту?

— Ты где находишься? — не удивляется его абонент.

— НОВАЯ КЛИНИКА, у Нового Моста, вход в акушерское отделение. Лавочка перед входом.

— Жди. Я в машине. Три минуты.

Через три минуты из потрёпанной, но бодрой старенькой «субару», затормозившей возле нас, выходит сорокалетний мужчина и быстро подходит к нам.

— Знакомьтесь, — хмурясь, кивает Бахтин. — Хотя вы заочно знакомы и даже по телефону разговаривали. Майор Кузнецов — Александр Стесев.

Кузнецов протягивает руку. Жму.

— Неожиданно. — Кузнецов выглядит озадаченно. — Что стряслось?

— Для меня — ещё более неожиданный поворот. — присоединяюсь к Кузнецову. — Олег Николаевич, не поясните? Мне трудно быть до конца откровенным, пока я не понимаю подоплёки.

— Кузнец — единственный из моих более-менее близких знакомых, который сечёт в розыске. — начинает объяснять Бахтин, повернувшись ко мне. Кузнецов с интересом слушает. — И умеет при этом держать язык за зубами. Который дух Закона уважает больше буквы. Что в данном случае полезно. Ну и, твой случай — у него не первый. Однажды мы пересекались при аналогичных обстоятельствах. Когда дух закона противоречил букве.

— Было дело, — чему-то рассеянно улыбается Кузнецов. — Так что у вас стряслось?

Бахтин в пятнадцать секунд вываливает Кузнецову ситуацию. Тот ни секунды не раздумывает:

— Обстановку уяснил. Первое. Задачи. Бах, какая самая первая?

Бахтин молча показывает указательным пальцем на меня.

— Девочка на спортплощадке. — говорю. — Оказать помощь.

— Сколько времени прошло?

— Около сорока минут в сумме.

Кузнецов кивает и набирает какой-то номер:

— Коля, ты на тумбочке?

— Можешь мне полицейскую сводку по городу и области качнуть прямо сейчас, сюда?

— …

— Спасибо.

Бахтин звучно хлопает себя ладонью по лбу.

— Та-ак… Ну вот. Звонок на центральный пульт…м-м-м…чуть меньше получаса назад. — сообщает Кузнецов, листая что-то на экране. — Анонимно, хе-хе. Запись голоса есть, но не факт, что установят: на ВЦ у ментов техника давно этого не решает, сталкивался… Полиция была на месте через три минуты и вызвала скорую. Скорая прибыла двенадцать минут назад, пострадавшая увезена в ЦГКБ. Со жмурами сейчас работают.

— Кажется, помощь девушке неактуальна, — смущённо тру шею. — Ну давайте теперь со мной разбираться. Что и как правильно.

— Снова тот же вопрос: какая стоит задача? — спрашивает Кузнецов, глядя на Бахтина.

— Проверить, правду ли он говорит, — бурчит Бахтин.

— Проверили. Правду. — говорит Кузнецов, не отводя взгляд от Бахтина.

— Шутишь? — подымает бровь Бахтин.

Вместо ответа, Кузнецов подносит экран телефона к глазам Бахтина. Я тоже заглядываю через руку. На экране — фотографии крупным планом этих троих, с рисунками, выполненными синими чернилами на глубоких слоях кожи. На руках, груди, спине. Они одеты в майки, потому фрагменты рисунков чётко видны на фотографии.

— Бахтин, фото и видео отчёты всеми патрулями уже давно качаются на ВЦ. — сообщает Кузнецов. — Уже месяца три как. Это ты просто от уголовного процесса далеко — и не пересекался.

Бахтин долго рассматривает экран телефона Кузнецова, потом говорит:

— И правда, колоритные персонажи.

— Ну. Теперь ты мне скажи: будут его искать? — Кузнецов тычет пальцем в меня.

Виснет секундная пауза, Бахтин качает головой, как гравитационная игрушка.

— Девочка всё опишет. Их опознает. Ну, в морге опознает… — поправляется Кузнецов. — Если он — тычок пальцев в меня — сейчас врёт и изнасилования не было, ты ж его через три часа снова встретишь! Только он не врёт…

— Да вряд ли чтоб его искать сломя голову кинулись, — продолжает качать головой Бахтин.

— Вот и я о чём. Теперь ты мне скажи, — поворачивается Кузнецов ко мне. — По какой дороге ты в этот парк шёл?

— Через ботанический сад. А в ботанический сад — по Космонавтов.

— Всё. Не «выводится». — кивает головой теперь Кузнецов. — Камер на маршруте нет. Лицо его нигде на маршруте не светилось. Свидетели были? — снова поворачивается он ко мне.

— Девочка без сознания. Людей в радиусе пятидесяти метров точно не было, а дальше я не чувствую… — отвечаю откровенно.

— А дальше и не надо. Ты попробуй опиши человека с тридцати метров среди ночи… — продолжает что-то листать в телефоне Кузнецов. — Если разглядишь… Стопроцентный «висяк». Ну, ментам «висяк». Как именно ты их…?

— Одного — виском об трубу.

— Рука где была?

— На противоположном виске. Гематом не было, если вы об этом…

— Какой образованный мальчик, — сверлит меня взглядом Кузнецов. — Дальше?

— Второго — в кадык. Отёк. Асфиксия.

Кузнецов медленно хлопает два раза в ладоши:

— Про третьего даже спрашивать боюсь.

— У третьего какое-то шило из отвёртки сделано было. Третий себе это шило в глаз вогнал. Вы поняли, — смотрю Кузнецову в глаза.

Кузнецов хихикает, потом морщится, потом поворачивается к Бахтину:

— Бахтин, даю девяносто процентов, дальше будет так: сейчас пройдутся по записям камер в радиусе километра. Никого не найдут. Потому что он там не ходил. Потом — опросят, кто что видел. На двух или трёх крупных улицах по соседству. Но тоже не найдут, потому что он через ботанический сад шёл, а там ни камер, ни народа ночью. А потом менты «раскопают» «обоюдку». И закроют всё по факту гибели фигурантов.

— Думаешь? — задумчиво трёт лоб Бахтин.

— Девяносто процентов, — кивает Кузнецов. — Последний вопрос: самый первый человек, с кем ты после этого контактировал, кто? Бахтина сюда кто вытянул?

— Капитан Саматов, — киваю на дверь акушерского отделения. — Я добежал сюда, в микрофон попросил Саматова вызвать Бахтина.

— Бах, это какой Саматов? «Стрелок» что ли?

— Он, — хмуро кивает Бахтин.

— Телефона с собой нет? — поворачивается Кузнецов ко мне.

— Нет. Из дома не брал. — отрицательно качаю головой.

— Ва-ха-ха, ну тогда девяносто процентов превращаются в девяносто девять. — начинает не понятно для меня, но искренне (я это вижу) веселиться Кузнецов. — Саматов — это не утечка. Тем более — от него к ментам.

— Ты что, тоже в курсе? — задаёт не понятный для меня вопрос Бахтин.

— Бах, об этом все в курсе! Такое дерби! Бах, я могу ему — кивок в мою сторону — кое что откровенно сказать? При тебе?

— Валяй, — устало и безразлично кивает Бахтин.

— Александр. Два момента. Первый: забудь всё, что было. И помни, что ты — несовершеннолетний. У тебя тогда по телефону хорошо получилось меня достать… Второй момент: Снова таки, забудь. Это Бахтин у нас — большой государственный человек, который сводок по городу не то что не читает, а даже не знает, где их брать. Включая фотоматериалы с места происшествий в сетке. А я тебе компетентно говорю: нарисуют там обоюдку и взаимные разборки между этой тройкой. И всё. Никому «висяк» в конце месяца не нужен… И лично моё мнение: я не знаю, что ты за человек. Но в данном случае не слушай Бахтина. У него вообще кличка «Маразм». Всё ты правильно сделал. Хоть я тебе этого говорить и не должен… Мужик. — Кузнецов толкает меня кулаком в плечо и поворачивается к Бахтину, — Бахтин, можно тебя на секунду?

Они отходят, но не далеко. Я всё равно слышу, о чём они говорят.

— Бахтин, я тогда бесился, а сейчас спасибо. Место нормальное, живая работа. С людьми — не с компом. Вчера вот таможенников на Дружбе брали… Реальная жизнь, одним словом! А не высасывание из пальца… Я не в обиде. Спасибо!

— Да я так и думал… Ну, бывай… Спасибо, что подъехал…

Они жмут друг другу руки и Кузнецов, не прощаясь со мной, садится в машину и уезжает.

Бахтин возвращается ко мне и снова садится рядом на лавочку. Молча о чём-то долго размышляет минут пять.

— Олег Николаевич, вы сейчас пытаетесь понять, как относиться к тому, что формально нарушаете закон вместе со мной? Идя на поводу у меня? — задаю прямой вопрос через несколько минут обоюдного молчания.

Бахтин молча кивает головой, глядя на носки своих туфель.

— Олег Николаевич, давайте так. Я не знаю, как вас успокоить, но скажу, что думаю. Если б мне надо было даже жизнью рисковать в той ситуации — я б не задумывался. Потому что социальные рефлексы. Но я жизнью не рисковал. Не тот случай. А эти разрисованные клоуны — они действительно девчонку убивать собирались. Уже молчу, что они сделали… Я понимаю, что подключил вас, находясь в панике. Мне не так много лет. Я знаю, что делать правильно. Но такого никогда не делал.

Бахтин постепенно оттаивает и начинает прислушиваться более внимательно.

— Это — исключительный случай. И мы с вами никогда к нему не вернёмся, если такие вот события, как с этой девочкой, никогда нас с вами лично касаться не будут. Скажите честно: если б её надо было защищать, рискую жизнью, лично вы бы отсиделись? Или вступились бы?

— Вступился бы, — хмуро кивает Бахтин.

— А если бы её вместе со мной — нас двоих — пинали?

— Вступился бы.

— Так вот вы сейчас за нас с ней обоих и вступились. За неё и таких, как она — чтоб у меня ещё кому-то помочь был шанс. Тьфу три раза. А за меня — что правильно девчонку заколоть не дал.

— Считается, — хмуро говорит Бахтин. — Но давай всё же без ретроспектив. И без возвратов к таким ситуациям.

На прощание, бросаю на Бахтина частоту «спокойствия». Почему-то именно на него она «садится», как родная. Видимо, у него нет внутреннего желания нервничать дальше.

Глава 7

Бахтин делает несколько шагов к своей машине, потом оборачивается и говорит:

— Стоп. Ты сейчас домой?

— Ну да, — киваю. — А куда ещё среди ночи?

— Тогда садись ко мне, я тебя отвезу. От греха подальше. Чтоб ты ещё каких приключений на жопу не нашёл…

На улицах практически нет машин, потому доезжаем за три минуты, потеряв полторы из них на светофорах.

Ботанический сад, улица Космонавтов, спортгородок остаются в двух кварталах за бортом: видимо, Бахтин специально не хочет проезжать по тем местам и объезжает тот район стороной.


Возле моего дома звонит телефон Бахтина. На дисплее бортового компьютера машины высвечивается «КУЗНЕЦ». Кажется, бортовой комп и телефон Бахтина синхронизированы.

Бахтин нажимает какую-то кнопку на приборной доске машины и голос Кузнецова, с которым мы только что расстались, заполняет всё пространство салона:

— Бах, я тут что подумал. Ты где обедаешь сегодня?

— Да мне без разницы, — пожимает плечами Бахтин, как будто Кузнецов может его видеть. — А что хотел?

— Александр рядом? — проявляет удивительную сообразительность Кузнецов.

— Да, мы в машине, по громкой оба с тобой сейчас говорим, — снова зачем-то кивает Бахтин.

— Давайте сегодня пообедаем вместе? На всякий пожарный. Скажем, четырнадцать ноль-ноль в «Канате»? Александр сможет?

— Давай. Сможет, — отвечает за меня Бахтин и отключается. — Слышал? — оборачивается он ко мне.

— Слышал, — киваю. — Буду. Спасибо ещё раз.

— Иди уже, приехали, — бурчит Бахтин, включая громко какую-то странную музыку в тот момент, когда я покидаю машину.

Дома наконец чувствую, что бессонницу как рукой сняло. Быстро принимаю душ и засыпаю, едва коснувшись головой подушки.

Примерно в семь утра Лена просыпается и начинает собираться на своё дежурство. Встаем в итоге вместе.

— Завтракать будем? — спрашиваю.

— А что есть?

— Что скажешь. Самое быстрое — кальмар. Варится минуту.

— Давай.

Кипяток — из чайника. Пока кастрюля закипает — в блендере перемалываю помидор и два сырых шампиньона на соус. Подумав секунду, добавляю чеснок, базилик и шпинат.

— Где ночью ходил? — интересуется Лена, пытаясь быстро проглотить горячего кальмара.

— Вот специально соус холодный! Ну что ты как пятилетняя?.. — подвигаю к ней соусницу. — Да на спортплощадку ходил. Лучше не спрашивай, без подробностей… Идея одна посетила, по медицинской части. Даже спать перехотелось. Какой-то нездоровый энтузиазм; сон как рукой сняло. Хотел идею до конца додумать.

— Почему идеей поделиться не хочешь? — Лена наконец справляется с обжигающим кальмаром, залив его прямо во рту холодным соусом. — Может, подсказала бы что, — добавляет она с набитым ртом. Впрочем, её это нисколько не портит.

— Да могу и поделиться, если ты настаиваешь… Но, во-первых, со мной же твой Стеклов и мой Котлинский для оценки эффективности. Думаешь, им не хватит высоты лба заценить результат? — улыбаюсь, глядя, как она сражается со вторым горячим куском кальмара. — Во-вторых, боюсь сглазить. Вот честно тебе сознаюсь.

— Са-а-а-аш, — Лена наконец одолела и второй кусок и теперь начинает веселиться. — Ты, оказывается, чего-то боишься? Хе-хе! Мой железный Шурик, оказывается, вовсе не робот.

— Ну, во-первых, я же не за себя боюсь. Там же вопрос в другом человеке… А во-вторых, ну почему ты ешь как пятилетняя?! — выхватываю у неё с вилки третий кусок кальмара, который она по-прежнему несёт в рот, минуя тарелку.

Кладу кальмара на её тарелку, быстро режу ножом и двигаю тарелку к ней:

— Держи! Вот теперь лей соус в тарелку, а не в рот! И можно соус брать ложкой, а не заливать в рот из соусницы…

— Хм. Не додумалась, — продолжает веселиться Лена. — Саш, ну чего ты надулся? Тебе знакомо понятие «психологического выравнивания возрастов»?

— Нет, а что это? — мне действительно становится интересно.

— Традиционно считается, что если у партнёров ощутимая разница в возрасте, то, при взаимной любви и уважении, они оба «сдвигаются» психологически по возрасту: старший партнёр — вниз. Младший — вверх. Типа чтобы выровняться в унисон.

— Мне кажется, что у нас всё иначе, — бормочу, глядя, как четвёртый кусок кальмара повторяет бесславный путь первого. — Кто-то в свои двадцать с лишним от пятнадцати никуда не уходил. А кто-то уже в шестнадцать… гм-м-м… ладно… замнём для ясности. Ты хоть наелась? — вижу, что Лена собралась вставать из-за стола.

— Угум. Спасибо. Самое то. Ты сейчас в КЛИНИКУ? Погнали, я тебя завезу по дороге?

В КЛИНИКУ мне, конечно, еще рановато, но есть предложения, от которых не отказываются.

По дороге в кабинет Котлинского захожу поздороваться к Шаматову, потом — к Марине Касаевой, пользуясь наличием получаса свободного времени.

По дороге к Марине, с внутренней стороны шлюза, застаю Саматова, который ещё не сменился с ночи. Он открывает мне дверь, молча протягивает руку, которую жму, и спрашивает:

— Всё решил ночью, что хотел?

— Да. Спасибо, что помогли вызвать Бахтина. Очень помогло.

Саматов захлопывает дверь и задерживает мою руку в своей, глядя мне в глаза:

— Не лезу в твои дела, но ближайшие сутки ни с какими следователями лучше не встречайся. Если вдруг до этого дойдёт.

Быстро прокручиваю в голове все возможные варианты. Ничего рационального и толкового в голову не приходит.

Видимо, удивление и работа мысли на моём лице настолько очевидны, что Саматов отпускает мою руку и усмехается углом рта:

— Нет, мыслей не читаю. И ни о чём ни от кого не знаю. Просто умею сопоставлять.

— Что именно?

— Не напрягайся. Я не следователь, я совсем по другой части. Вначале ночью ты достаточно нетривиальным способом зовешь Бахтина. Значит — не хочешь светиться, если пользуешься нашим протоколом связи, который никому не подотчетен. Потом к вам третий человек подъехал, тот чекист на субару. Я его в лицо знаю, по имени не помню. Значит, что?

— Что? — повторяю рефреном прокручивая в голове все возможные варианты с максимальной скоростью, на которую способно моё мышление.

— Значит, у тебя что-то случилось. Ты вызвал Бахтина. Компетенции Бахтина в этом вопросе не хватило, судя по тому, что Бахтин вызвал чекиста, которого я встречал в Управлении. Сюда плюсуем, что Бахтин — следак, а не опер. А сейчас так и вообще прокурор… Потом вы сидели разговаривали. Потом разошлись, но Бахтин тебя сам повёз.

— Могу присесть? Значит, что?

— Да падай сколько угодно, — Саматов указывает на стул у противоположной стены коридора. — , значит, Бахтин претензий к тебе по итогам вашего общения не имеет. Если тебя сам повёз.

— Спасибо, — серьёзно смотрю в глаза Саматову.

— Плюс совпадение факторов, — продолжает, не отводя взгляда, Саматов. — Я же не компот на дежурстве трескаю. А в том числе отслеживаю и оперативную обстановку. — Он протягивает мне какой-то планшет, на экране которого — та самая полицейская сводка с фото отчётом, которую нам ночью показывал Кузнецов. На дисплее Саматова — те же три трупа с синими рисунками на коже. — А теперь сопоставь время. Происшествия в сводке и твоего прибытия сюда бегом, в стиле загнанной лошади… — убирает планшет в нагрудный карман Саматов.

— Спасибо, — говорю медленно. — Всё действительно просто. Почему вы это мне сейчас объясняете? Могли же промолчать?

— Если ты «сдался» Бахтину, а утром пришёл на работу как ни в чём не бывало, значит, как минимум сам Бахтин считает тебя правым. Я его оценке доверяю. Он не лажает. А ты — доктор. Если ты сделал то, что сделал, значит, основания лично у тебя были более чем веские. А со следователем или операми тебе лучше не встречаться потому, что и у оперов, и у следаков есть «нюх». А у тебя слишком многое сегодня на лице написано. Для понимающего человека, по крайней мере. Ты — ещё пацан. Тебе и одного въедливого и внимательного опера за глаза хватит. — заканчивает выстраивать теперь вполне логичную картину Саматов. — За день успокоишься и всё пройдёт. Ещё вопросы?

— Да вроде нет вопросов… Спасибо. — теперь руку первым подаю я. Не зная, что говорить дальше.

— Не за что. Не парься. Всё нормально. Тренируйся быть доктором. Потом сочтёмся.

Марина Касаева немного нервничает, но при моём появлении моментально успокаивается. Кидаю на неё частоту «покоя» — хуже не будет.

Скан.

— Не волнуйтесь, всё в порядке, — говорю ей. — По моим ощущениям, буквально пара дней.

— Да, Игорь Витальевич так же говорит, — улыбаясь, кивает Марина. — Вы будете присутствовать при родах?

Неожиданно.

— Пока не знаю, смотря по загрузке. Я — не акушер, меня могут занять на другом участке, — отвечаю предельно откровенно. — С меня пользы будет минимум, хотя решать Игорю Витальевичу.

— Ну ладно, — легко соглашается Марина, которой, видимо, тут просто не с кем пообщаться. Охрана — не в счёт, а больше к ней никого не пускают. Не думаю, что сам Бахтин имеет регулярную возможность часто сюда вырываться.

Без четверти девять в кабинете Котлинского застаю его самого и Стеклова. Они разложили какие-то бумаги на столе и по очереди передают их друг другу.

При моём появлении, Котлинский, подняв голову, говорит мне:

— Матки. Третей степени.

— Плохо. Но ожидаемо. — киваю в ответ.

— Анна звонила, сейчас будет, — говоритСтеклов. — Сустав придёт к десяти, как оговорено.

— Саня, держи! — Котлинский протягивает мне две коробочки, — Стерилизовать потом мне отдавай. Достал по своим каналам, говорят, эти — лучше твоих.

— Спасибо! — открыв коробки, обнаруживаю два контейнера многоразовых китайских игл для акупунктуры. — Прямо сегодня и сравним.

Ровно в девять появляется Анна, которой они уже всё сообщили по телефону, и доктора тактично удаляются.

А мы с ней начинаем эксперименты.

Вот уже полчаса пытаюсь разобраться, чем «коммуникационная программа» в клетках опухоли отличается от соседних здоровых тканей.

Лично я вижу эту разницу, как разницу частот. Попытка просто подать нужную частоту на опухоль не заканчивается ничем: опухоль, не смотря на моё воздействие, стабильно живёт «по-своему». За полчаса, «откликов» от опухоли была только пара, и оба раза — на доли секунды.

Прикидываем. Если за сутки добиваться полусекундного отклика, это за месяц мы дойдём, в лучшем случае, до пятнадцати секунд.

Не вариант. Нужно пробовать что-то иное.

Спасибо Анне: она лежит абсолютно спокойно, ни о чём не спрашивает, и вообще ведёт себя так, как будто её тут нет.

Выбираю самый неагрессивный краешек опухоли, клетки с которого метастазируют меньше всего. За попытками «съесть слона по частям» проходит ещё полчаса. Снова безрезультатно.

Ровно в десять в двери появляется голова Котлинского:

— Аня, пойдёмте со мной, одевайтесь. Саша, сустав.

Анну сменяет товарищ с суставом, который даже на мой взгляд морщится чуть меньше, чем раньше, когда наступает на больную ногу.

— Как вы? — спрашиваю, уложив его лицом вниз и протирая спиртом места постановки иголок.

— Вы знаете, получше. Особенно в первой половине дня. До обеда был почти как новенький. Не скажу, что бегать мог — но болевых ощущений, когда ходил, не было. И сегодня так же. А вот после обеда что-то опять защёлкало, — он хлопает себя рукой по бедру.

Концентрация. Скан. Частота на суставной сумке уже поближе к норме. Синовиальной жидкости, что характерно, тоже побольше. Единственное что мне пока не понятно — как быть с деформацией. Из-за отсутствия синовиалки, у него возникли механические повреждения уже самой сумки, но ладно. Пока динамика положительная, посмотрим, что будет дальше.

Ставлю те же три иглы туда же. Поехали.

— Скажите, а что вы ели на обед? — осеняет меня через пятнадцать минут наблюдения за процессом.

— Харчо! — доносится с кушетки.

— С перцем?

— Коне-е-еечно, а как ещё?

— Понятно… Я болван… Давайте пока эти десять дней пособлюдаем диету? Вы не против? — спрашиваю для приличия, понимая, что нужно объяснить ему самые азы. Либо, как вариант, хотя бы отдать команду: что можно, чего нельзя.

— Давайте попробуем — глухо доносится с кушетки, на которой товарищ докторов лежит лицом вниз.

— Ничего острого. Причём давайте попробуем в течение всего месяца, — говорю ему через час, сидя за столом и глядя на его кислое выражение лица при этом.

— Совсем?

— Совсем. Тут без вариантов. Шансы есть, но их не много. Мы хотим их уменьшить? — откровенно информирую «в лоб».

— Нет! — открещивается пациент.

— Здорово. Далее. Ничего жирного. Солёного. Жареного. Как можно меньше простых углеводов.

— А что это — простые углеводы? — он старательно записывает то, что слышит от меня.

— Картофель, хлеб, мучное, рис, манка, сахар… Особенно сахар!

— Ясно… с этим как раз не сложно… смогу…

— Поменьше баранины и говядины. Лучше — рыба. Творог, сыр. Сахар можете заменить на мёд: он как раз способствует выработке синовиальной жидкости… только мёд должен быть натуральный.

— Какой жидкости? — поднимает на меня глаза пациент.

— Не важно…той, без которой у вас нарушается подвижность сустава… Хотите — перейдём в другой кабинет, там я вам на схеме покажу. Это — личный кабинет Игоря Витальевича, он не держит наглядного иллюстративного материала.

— Да нет, не надо… — качает головой пациент. — Значит, мёд всё-таки можно…

— Ну и пищевые добавки. Это — не лекарства, это — хондропротекторы. — передаю ему листочек с записями. — Они здорово могут помочь, но вы должны активно нагружать нужные мышцы: без этого, всё будет оседать не в тех тканях сустава, где надо, — касаюсь указкой его бедра. — А где попроще. Например, в плечевых суставах.

— Да я помню, мне в Бубновского то же самое сказали…

Делаю себе пометку спросить докторов, что есть «Бубновский».

— На сегодня всё. До завтра.

Следующий час пробую «применить силу» с Анной.

Вначале пытаюсь наложить поверх имеющейся клеточной программы «правильную». Не получается, правильная постоянно «слетает».

Потом пробую «стереть» имеющуюся перед наложением своей. Не получается: со всей опухолью работать не получается, а обрабатываемая часть «переписывает» раз за разом старую программу с основной части опухоли.

В конце концов, делаю то, что задумал: ввожу кончик нестерильной иглы. И очень тщательно запоминаю, что является маркером для лимфоцитов.


Кажется, запомнил.

Наверное, со стороны это кажется вдумчивой работой человека, который точно знает, что делать.

А на самом деле я всего лишь подбираю технику воздействия.

ЧТО делать, я действительно знаю. Пока только не понял, как.

Выбираю тазовый лимфоузел, в котором четко вижу метастазы. Концентрация. Скан. Частота на метастазы.

Стараюсь держать частоту как можно ближе к той, которую лимфоциты воспринимают как сигнал к атаке.

Минута. Две. Пять. Не считаю времени. Пот на лице. Пот на спине.

Держать частоту. Есть результат. При «подсветке», лимфоциты «видят» чужака и работают, как надо.

Держать частоту.

Держать частоту.

Держать частоту.

Краем глаза замечаю, что Котлинский и Стеклов, неслышно войдя, уже давно молча сидят у стены.

Держать частоту.

Нельзя отвлекаться.

Как только я сбиваюсь и частота немного отклоняется от нужной, лимфоциты «перестают видеть» клетки, которые необходимо убирать.

Похоже на то, как вы вдеваете нитку в иголку. Это нужно сделать одним быстрым движением, положить иголку со вдетой ниткой на конвейер, и взять следующие иголку и нитку.

Когда я сбиваюсь, иголки и нитки начинают падать на пол и процесс стопорится.

Прекращаю, когда чувствую, что сегодня себя исчерпал. Нужно отдохнуть.

— Спасибо, на сегодня всё, — вытирая пот со лба, говорю Анне.

Через пять минут с благодарностью принимаю чашку с чаем от Котлинского:

— Спасибо!

— Краше в гроб кладут, — смеётся Стеклов. — Ты как из оперблока вышел.

— Ага, причём как будто сам себя оперировал, а-а-а-га-га-га! — подключается Котлинский. — Кстати! Саня, у меня глаз — алмаз, а ну, стань на весы в углу?

Послушно делаю то, что он говорит. И к своему удивлению обнаруживаю, что похудел за последние пару часов примерно на полтора килограмма.

С такой ежедневной практикой на Анне, можно не опасаться за вес перед областью…

— Ну рассказывай! — припечатывает ладонью по столу Котлинский. — Почти два часа ждём!

А я и не заметил. Вернее, перестал следить за временем.

— Сустав — годится. Не знаю, до какого уровня восстановим, но регенерация в тканях сейчас превышает уровень естественного износа. Если будет диету соблюдать и спортом заниматься — через десять дней своих ощущений не узнает. Дальше посмотрим, — выпаливаю на одном дыхании, не отрываясь от чая. — Можно повторить? — возвращаю Котлинскому пустую чашку под смех докторов.

— А с Анной что? — немного подбирается Стеклов.

— И да, и нет. Простая трансляция нужной частоты на опухоль даёт эффект примерно четверть секунды в час. Даже меньше. Это мизер. Хочу сделать так, чтоб её лимфоциты сами распознавали клетки опухоли, как «вражеские».

— И? — оба доктора подбираются, как кошка перед прыжком на мышь.

— Есть метастазы в тазовом лимфоузле. Начал с них. Когда я их «подсвечиваю», её лимфоциты их видят. И постепенно санируют. Процесс поступательный, — сообщаю притихшим докторам в звенящей тишине.

— По твоим ощущениям, что думаешь? — осторожно интересуется Котлинский, переглядываясь со Стекловым.

— Очень рано что-то говорить. Но идея простая: если «научить» её лимфоциты «видеть» клетки опухоли —… ну, вы поняли. — не считаю нужным договаривать очевидное.

— Варианты? — так же осторожно спрашивает Котлинский.

— Пока не понимаю, как «учить видеть» лимфоциты, — честно признаюсь. — Вместо этого, пока «подсвечиваю» частотой метастазы в лимфоузле. Метастазы становятся «видимыми». Лимфоциты начинают убирать эти клетки. Очень трудозатратно. Плюс не хватает навыка «держать» частоту. Это как поднять ведро с водой и держать его в одном положении на вытянутой руке. Вроде и не сложно, но малейшее движение разливает воду — и всё заново.

Доктора снова переглядываются, и я добавляю:

— Боюсь обещать. По второму варианту, по моим ощущениям, вопрос только в том, чтоб я научился «держать» частоту. Как можно дольше и как можно чище. Вот если бы можно было время увеличить до трёх — четырёх часов в день?

— Ты и так с ней с одиннадцати почти до двух второй раз работал, — удивляется Котлинский, показывая на часы.

И правда. Без пяти два. А я и не заметил.

Пора нестись в «КАНАТ» на обед.

Глава 8

Этнический ресторан быстрого питания «КАНАТ», дунганская кухня.

Бахтин и Кузнецов проходят за отдельно стоящий стол в дальнем углу, отделённый от остальной части зала живым газоном с большим фикусом.

— Вообще-то, рабочие разговоры на оперативные темы в общественных местах вести запрещено, — роняет Кузнецов, выдвигая ближний к себе стул.

— Опа, так ты сам сюда пригласил! — удивляется Бахтин. — И потом, это вам там запрещено, а не нам тут. Да и ты уже не там, где запрещено, — веселится Бахтин.

— О, гляжу, тебя отпустило, — с интересном замечает Кузнецов, глядя на Бахтина поверх раскрытого меню. — а то был что ночью, что три минуты назад — как из концлагеря, с креста снятый.

— Ещё скажи — без повода, — огрызается Бахтин, сразу прекращая смеяться.

— У-у-ха-ха, теперь моя очередь, — смеётся Кузнецов, показывая пальцем на вытянувшееся лицо Бахтина. — А если серьезно — то да, без повода. Нет повода беспокоиться, Олег. Специально землю рыл с ночи, как расстались. Вот чтоб внести ясность — спать сегодня еще не ложился.

— Откуда такой энтузиазм? — подозрительно спрашивает Бахтин. — И зачем ты этот обед затеял вообще?

— Ну, во-первых, хотел на твоего протеже после паузы посмотреть. Чтоб понимать: чего лично мне ждать в будущем от еще одного человека, осведомлённого о нашем с тобой участии в таком деликатном вопросе, — поднимает одну бровь Кузнецов. — Во-вторых, лично я делаю качественно всё, за что берусь. Последние полсуток я очень напрягся, поработав на тему: где что могло всплыть и чего в будущем надо опасаться — мало ли…

Бахтин, как будто внутренне на что-то решившись, кивает и открывает своё меню.

— Вот смотри, что нарыл. — продолжает Кузнецов. — Сразу говорю: расслабься. Опасаться точно нечего. Просто единственное, что есть по теме. На перекрёстке у памятника есть полицейская камера, — говорит Кузнецов, параллельно наливая себе воды из графина, подающегося на стол бесплатно. — Там чего-то намудрили при установке, скорее всего, штатной камеры под рукой не оказалось. И при монтаже воткнули широкофокусную. Она «видит» шире, чем должна, но ниже качеством изображения. Для идентификации номеров машин на перекрёстке этого, в принципе, хватает. Но в правом нижнем секторе она частично цепляет этот ваш спортгородок, правда, совсем уж с дикой дистанции. Идентифицировать по изображению никого не получится — разрешающей способности не хватает. Но составить впечатление о порядке событий можно вполне.

С этими словами Кузнецов достаёт то ли маленький планшет, то ли большой смартфон и, после недолгих манипуляций с паролем и отпечатком пальца, ставит на воспроизводство маленький ролик.

Бахтин несколько раз самостоятельно просматривает ролик, забрав планшет у Кузнецова, подолгу всматриваясь в какие-то детали, и в итоге выдаёт вердикт:

— Видно только, что они действительно первыми начали. Не то чтоб я сомневался в Александре, но приятно… Спасибо… Какие-то детали — вообще не уловить. Типа лиц или иных идентификационных признаков.

— Бахтин, ты заметил, что я ни полслова не задаю тебе вопросов, какого чёрта ты меня втравил в историю с фигурантом, которого, оказывается, не до конца знаешь? — иронично бросает Кузнецов взгляд на Бахтина.

Бахтин обречёно кивает, не отрывая глаз от своей тарелки.

— Вот и я о том же, — потирает ладони Кузнецов. — Ладно. Проехали… Во-первых, все вопросы на личном уровне к Александру сняты, — Кузнецов спокойно смотрит на Бахтина, так и не поднявшего взгляд. — Я в теме; не жалею, что вписался; работаем. Хотя этого — работать — как раз уже и не требуется… во-вторых, вот эта непригодная для идентификации запись с «кривой» камеры — чёткое доказательство его самообороны. На всякий случай.

— На какой случай? — хмурится Бахтин, явно напрягаясь.

— Да ни на какой! Просто как запасной вариант! — почему-то раздражается Кузнецов. — Олег! Уймись! Не вибрируй! — И далее абсолютно спокойно продолжает, — нечего опасаться. Блин, как же с тобой сложно, дитя регламентов! Это — стопроцентный неловленый мизер, но должен же у нас в любой ситуации быть резерв? Вот эта запись — такой резерв. Просто резерв! Без какого-то скрытого смысла, Олег!

— А кто ещё, кроме тебя, в курсе этой камеры?

— А никто… — загадочно улыбается Кузнецов. — Она с нарушением техзадания установлена: её заявленные параметры не совпадают с реальными. А при любом удаленном поиске, с ВэЦэ ориентируются на зарегистрированные характеристики, а не на реальные. Потому что откуда на ВэЦэ реальные характеристики знать? Ещё и с той горбатой установкой, которая тогда была… Мы у ментов ещё начальника тыла тогда посадили, не знаю, помнишь или нет…

Бахтин сосредоточенно кивает, старательно втягивая длинную лапшу лагмана и стараясь при этом не издавать никаких звуков на весь ресторан.

Кузнецов откровенно веселится, наблюдая за Бахтиным, и не скрывая веселья, продолжает:

— Я на её широкий фокус случайно наткнулся, и то только потому, что знал, где искать. Я раньше, по предыдущей службе, именно с этой камерой уже сталкивался.

— Подробности — секрет? — любопытствует Бахтин.

— Подробности не обсуждаются. — разом теряет хорошее настроение Кузнецов. — Бах, тебе чужая инфа под грифами нужна? Так у меня ещё сроки о неразглашении не вышли, если что… Или — будем о нашем вопросе?

— Не-не-не! — поднимает обе руки Бахтин, продолжая сжимать ложку. — Пардон! Бес попутал! В смысле, любопытство. Извини! Так давай развивайся, что дальше?

— Я на её широкий фокус случайно наткнулся только потому, что времени не пожалел. А так — неловленый мизер. И лиц не разобрать. Так что — спим спокойно. — подводит итог Кузнецов. — Это максимум того, что можно нарыть по ситуации. Если не знать ничего из альтернативных источников. То есть от нас троих. Ну и, не для печати: есть информация от бывших источников, что ментам есть внутренняя команда от начальника следствия закрыть конкретно эту тему, как тёрки между собой.

В «КАНАТ» прибываю с опозданием на десять минут, не смотря на все усилия. Бахтина и Кузнецова обнаруживаю в дальнем углу под фикусом. Видимо, они там расположились специально, чтоб нашу беседу никто не мог слышать.

— Здравствуйте, извините за опоздание, по работе задержался, — почти падаю на свободный стул.

— Садись, мы и на тебя заказали, у Игоря времени не много, — кивает Бахтин на Кузнецова.

— Вначале о деле. — подключается Кузнецов. — Александр, это единственный ролик…

Не скажу, что у меня прямо всё холодеет внутри при этих словах, но слегка напрягло. Далее Кузнецов передает мне небольшой планшет, на котором с дистанции чуть не в пару сотен метров снимались все наши телодвижения. Не разобрать не то что лиц, а порой и силуэтов. Уже молчу о том, что инфракрасный режим контрастности не добавляет.

— Вместо лиц и силуэтов — размытые пятна. Можно разобрать только порядок движения. — честно озвучиваю, что вижу. — Что это нам даёт?

— Это нам даёт подтверждение того, что они напали первыми, — отвечает Кузнецов. — Извини, Саша, лично я должен был убедиться.

— Я вам очень благодарен, не нужно извиняться. — Чётко и откровенно обозначаю свою позицию. — Я прекрасно отдаю себе отчёт, в какое время и в каком месте живу. Я тоже читаю интернет и знаю, что, например, некто Усанов вышел через сорок суток после убийства. И совершил второе. Самого Усанова я ни в глаза не видел, ни о существовании его не подозревал. Но вся страна благодаря интернету знает, что можно убить — и выйти через сорок дней. Это во всех соцссетях есть. А тот парень, которого десантники на остановке пинали, сел на десять лет. Когда попросил их сначала не бить бутылки, а потом защищался. — Смотрю на своих спутников и вижу, что они, не мигая, смотрят на скатерть. Что-то я не то сказал, видимо. — Я вам обоим очень благодарен. Вам не за что извиняться, — повторяю «зависшему» Кузнецову.

— М-да, не всё ещё ладно в королевстве датском, — хлопает ладонями по крышке стола Бахтин и обращается к Кузнецову. — Продолжай.

— В техгруппе сделали, что могли, вот итог, — продолжает Кузнецов. — Это — максимальное увеличение и разрешение на картинку. Вернее, приближение. Лучше не получится. Ни у кого. Кроме нас троих предлагаю больше ни с кем тему не обсуждать. А нам троим — прямо сейчас её забыть.

— Тогда есть ещё капитан Саматов, — добавляю хмуро. И пересказываю утренний разговор.

— Можешь забыть, — отмахиваясь рукой, отрезает Кузнецов, едва дослушав до конца. — Не буду объяснять тебе ни причин, ни кто такой Саматов, ни его отношения с полицией. Тем более если он сам тебе открытым текстом… Просто забудь. Да, Олег?

Бахтин молча подтверждает кивком, отправляя в рот кусок мяса.

— В общем, считаем, что отделались лёгким испугом. Все дружно всё забываем и расходимся. — хлопает ладонями по столу Кузнецов.

За столом продолжает висеть какая-то недосказанность. Понимаю, что надо высказаться. Тем более, что я-то старше их обоих. Просто не могу им этого сказать.

— Господа офицеры, разрешите и я выскажусь, — начинаю, чтоб привлечь их внимание. — Единственный момент. Я очень благодарен вам за помощь. Но мне бы не хотелось, чтоб этот вопиющий и, я надеюсь, случайный в жизни эпизод ещё кого-либо держал в напряжении дальше. Особенно вас, Олег Николаевич, — пристально гляжу на Бахтина. — Я же вижу, что вы не можете расслабиться до сих пор. В отличие от Игоря, — киваю на Кузнецова, — или даже меня. Хотя, по логике, это мне полагается биться в истерике. Согласны?

Кузнецов едва кивает, с интересом глядя на меня, а Бахтин начинает тереть затылок, явно не зная, что ответить.

— Я вас убедил, что я могу быть достаточно взрослым, когда это требуется? Без всяких скидок на возраст? Извините за откровенность, даже если говорить о чисто технической стороне проблемы? — киваю на планшет Кузнецова.

— Нет слов, — с интересом подключается Кузнецов. — Твоё счастье, что Бахтин меня турнул с предыдущего места работы. Если бы я до сих пор был в Управлении — я бы лично с тобой обязательно обсудил все детали. Включая, как ты говоришь, технические подробности. После этого ролика.

— А что изменилось сейчас? — спрашиваю. — На ваше чувство долга и социальной ответственности как-то повлияла смена стула под… гхм… Вами?

— Не-а, — лениво отмахивается Кузнецов. — Просто в Управлении я весьма своеобразно понимал свой долг. Это потом Бахтин мне объяснил, что… впрочем, это не может быть темой нашего разговора, сконфуженно закругляется Кузнецов под веселеющий взгляд Бахтина.

— Я что сказать-то хотел, — снова привлекаю их внимание. — Давайте поговорим, как взрослые мужики на серьёзную тему. — В этом месте они оба начинают улыбаться и переглядываться. — Ну хотите, ещё раз ролик поглядим? Чтоб вы меня всерьёз воспринимали?

— Мда… Не надо. Считается, — кивает Кузнецов. Следом за ним кивает и Бахтин.

— Вот вы такие взрослые. Неглупые. Личности со стержнем. С одной стороны. — внимательно смотрю на них по очереди, добиваясь их внимания. — В одном месте, не буду уточнять где, говорили: человек должен быть чист перед Богом, Людьми и Законом. Это — в идеале. К сожалению, в нашем обществе иногда одно противоречит другому. Вы согласны?

И Бахтин, и Кузнецов с интересом кивают.

— Мне, к сожалению, просто пришлось выбирать. В неудачный момент, в условиях острой нехватки времени на взвешенное принятие решения. Выбирать — перед кем остаться чистым? Или перед чем. Перед Законом? Тогда мне надо было бежать оттуда и кричать «Караул! Полиция!». Не важно, что они за это время сделали бы с девчонкой.

Кажется, до Бахтина с Кузнецовым что-то начинает доходить. Их лица неуловимо начинают меняться.

Слава богу. Значит, ещё могу кое-что…

— А лично вы двое мне бы после этого руку подали? — обвожу взглядом их обоих. — Если б знали, что я там был — и, вместо того, чтоб помочь девчонке, свинтил бы оттуда разыскивать органы охраны правопорядка? В соответствие с вашими, Олег Николаевич, регламентами?

Кузнецов кивает и как-то иначе начинает на меня смотреть. На лице Бахтина отражается нешуточная работа мысли.

— Или надо было быть чистым перед людьми? Так тогда надо было этим троим позволить всё, что они хотели? Или — людей надо других было слушать? Например, девочку? Которая вообще без сознания была?

Бахтин начинает барабанить пальцами по столу. Кузнецов с интересом продолжает изучающе смотреть на меня.

— Бог вообще субстанция абстрактная и эфемерная. Есть мнение, что он у каждого свой. — Отпиваю из чашки с чаем. — Думаю, мои ссылки на Бога точно не найдут понимания ни в каком варианте. — С толикой удовлетворения отмечаю просветлевшие лица у обоих.

Кузнецов, кажется, вообще готов рассмеяться. И не делает этого только из-за правил приличия.

— Вот теперь вы мне скажите, двое взрослых мужчин. Шестнадцатилетнему пацану. Свои мысли я вам изложил.

Ещё раз обвожу их взглядом и после паузы продолжаю:

— Что мне надо было делать там, чтоб вы сейчас не морщились, не нервничали, не колебались и с внутренней гордостью приняли то, что становитесь на мою поддержку, чего бы вам это ни стоило?

— Да не агитируй, — с досадой начинает смущаться Бахтин. — Я сам "за советскую власть". Правильно ты всё сделал… Наверное, это во мне беспокойство за собственную шкуру в подсознании бесится. Если честно.

— Мне проще, — поднимает подбородок Кузнецов. — В отличие от Олега, у меня нет пока жены-детей, я относительно свободен в выборе, выбирая риски. Но присоединяюсь: такого действия, чтоб мы все не нервничали, в твоей ситуации не было. Вернее, было: ты правильно назвал, сбежать. Но на руки наши точно после этого мог бы не рассчитывать.

Бахтин обреченно кивает, соглашаясь.

— Ну и чего тогда вы сейчас хотите? — улыбаюсь. — Предлагаю считать: если нужно выбирать из списка — перед Богом, перед Людьми или перед Законом — я лично слушаюсь совести. И, как говорится, Святого Писания. Хотя лично мне ближе Ветхий Завет, чем новый.

Кузнецов наливает всем троим морс из кувшина, отпивает из своего стакана и говорит:

— Молоток. Снимаю шляпу.

— Ну. Аргументация на пять, — в тон ему кивает Бахтин.

— Да бог с вами, я не оперирую такими понятиями… Я за социальную ответственность и за здоровые социальные рефлексы. — Серьёзно говорю им обоим. — Защитить ребёнка — в моей системе ценностей норма. Если норме препятствуют Закон либо аналогичное — я буду искать способы всё же соблюсти норму. А вы?

Кладу открытую ладонь на середину стола. Первым, абсолютно без паузы, её припечатывает Кузнецов. Его руку сверху накрывает лопатообразная ладонь Бахтина.

— Спасибо, — говорю, обращаясь к ним обоим. — Если это важно, то сегодняшний обед с вами обоими мне стоил больше нервов, чем этот ролик в спортгородке. — указываю на планшет Кузнецова. — Последний вопрос: за обед заплачу?

— Да сиди, бога ради, — отмахивается Кузнецов. — У нас запрещено даже в таком виде принимать скрытые подарки либо финансовые вливания. Даже деньги на представительские расходы специально выделяют. Представляешь, Бахтин?

— Оно логично, но разве это раньше на верхних уровнях — не того…? не ага…? — Бахтин делает движения руками, как будто плывёт брассом.

— Неа, — отмахивается, доставая пластиковую банковскую карту Кузнецов. — В управлении было — вот там было. На негласный аппарат порой… Ладно, ты понял… А тут — как ни смешно, всё до копейки доходит.

Бахтин удивлённо качает головой и громко говорит в сторону проходящей по соседнему проходу официантке:

— Рассчитайте наш стол, пожалуйста! — И далее, обращаясь к Кузнецову, — Не ожидал. Прикольно.

Официантка отвечает с той стороны прохода, что будет через минуту.

Кстати, — говорит Бахтин, вставая и подавая Кузнецову руку, — У меня в конце недели прибавление в семье ожидается, считай что приглашен. Отказ не принимается.

Глава 9

Мы выходим из ресторана, сталкиваясь на выходе с двумя полицейскими в форме.

Бахтин идёт первым и подходит к двери раньше всех, открывая её; но полицейские идут навстречу, как будто не замечая его.

Не сбавляя шага, Бахтин выходит, цепляя одного из полицейских левым плечом, второго — правым локтем. Задетые полицейские, которых разворачивает массой и габаритами Бахтина, вскидываются:

— Эй, мужик! А ну иди сюда!

С явным любопытством на лице подтягивается Кузнецов, при этом показывая мне за своей спиной руками, чтоб я не лез.

— Вы сейчас с кем разговаривали, господин майор? — демонстративно заинтересованно спрашивает Бахтин.

— С тобой! Ты не видишь, куда прёшься?

— Мне казалось, по правилам, вначале дают выйти выходящим из здания: иначе входящим не будет места, чтоб войти. — зачем-то продолжает валять дурака Бахтин.

Я это вижу, но не понимаю подоплёки.

Кузнецов просто смеётся за спиной Бахтина.

— А тебе, клоун, что, смешно? — вызверяется на Кузнецова второй полицейский с погонами подполковника.

— Почему мне должно быть грустно? — весело отвечает Кузнецов. — И потом, господин дважды майор, разве вам уставы не запрещают обращаться «на ты» к гражданам, находясь при исполнении дробь в форме?

— Шутишь? — багровеет подполковник. — Я тебе сейчас устрою вечер шутки! Документы достал быстро!

— Вначале предъявите свои, — не прекращает улыбаться Кузнецов. — судя по вашему темпераменту, вы считаете, что у вас прав больше? А я недавно слышал, что закон один для всех?

Майор, стоящий напротив Бахтина, вспыхивает вслед за подполковником и подступает уже к Бахтину:

— Устроить тебе сладкую жизнь?

Первым на вопрос о документах отвечает Кузнецов:

— Пожалуйста, — и достаёт какой-то маленький пластиковый прямоугольник, недавно вводившийся вместо документов старого образца — по телевизору передавали. — А теперь ты свои. Достал и предъявил в развёрнутом виде. Чтоб я знал, кому благодарность заслать. И куда. Когда мы вас проверять приедем. — Кузнецов, не мигая, сверлит взглядом полицейского.

При виде пластикового прямоугольника, подполковник на две секунды застывает.

Бахтин — из-за спины Кузнецова плохо вижу детали — проводит аналогичные манипуляции напротив майора:

— Так что вы говорили, господин майор? Я не расслышал в той части, где закон не для всех, по вашим словам, одинаков. Будьте добры, повторите? А то я на своей сельской должности за государственным курсом мог и не успеть, просветите меня, убогого?

На улицу попадаем только через пять минут. Я понимаю, что Бахтин с Кузнецовым просто сбрасывают напряжение последних суток, хотя, со своей позиции, не могу не согласиться с постоянно повторяемым ими тезисом о том, что «Закон один для всех».

Чего уж там, фраза вселяет… Посмотрим, конечно, как долго у нас слова не разойдутся с делом, но на данном этапе всё звучит, как бальзам на душу.

Особенно в свете всех перипетий последних лет.

Ладно. Пусть дурачатся.

Тем более, по всем правилам этикета, из двери действительно вначале дают выйти. И только потом входят. При условии, что нет дождя, которого сейчас действительно нет.

Кузнецов кивает нам на прощание и направляется к своей «субару».

— Тебя куда-нибудь докинуть в центр? — спрашивает Бахтин, но я вижу, что это только из вежливости и что на самом деле ему хочется побыть одному.

Мне, кстати, тоже.

— Спасибо, пройтись хочу. Собрать мысли в кучку. Кстати! Был сегодня у Марины — думаю, пара дней осталась. Не переживайте. Там всё в порядке. — улыбаюсь ему, жмём руки и расходимся.

На плавание я сегодня, в итоге, опять не попал. В зал ещё рано. Дома пусто: Лена в больнице.

Просто какой-то вакуум.

В этот момент звонит телефон. Лена.

— Да?

— Привет, как дела? — раздаётся её голос. Вдыхаю побольше воздуха, чтоб ответить, что только что обедал в хорошем месте в хорошей компании, но кто бы меня слушал. — Мелкий, есть просьба. Ты сейчас свободен?

— Для тебя — всегда, — заранее соглашаюсь на всё.

— Вот не надо ля-ля, Мелкий. Был бы ты сейчас в бассейне — хрен бы ты трубку взял. И кстати, а почему ты не в бассейне?

— Да обедал кое с кем по делам. Не такое мероприятие, что можно было отклонить. Тем более, когда позвали такие люди и по такому поводу…

— С кем это ты там обедаешь, когда я на работе? Мелкий, я ужасно ревнива! Немедленно признавайся! — слышу голос Лены и на заднем плане смех вторящей ей Асели:

— Лена, пусть фотоотчёт шлёт! А то знаю я, куда мужики вместо тренировок ходят!

— Если бы, — бормочу. — Хотя кое-кто меня сегодня утром и продинамил.

— Эм-м-м-м, мне очень стыдно, — без малейшей паузы выдает Лена и шепчет в трубку, очевидно, чтоб не слышали те, кто рядом, — Ну прости. С дежурства сменюсь — я вся твоя. Если ты о супружеском долге, хи-хи.

— Во-вторых, меня позвали на этот обед. Тот большой мужчина, который был у меня на кухне. Когда ты прикладывала лёд ко лбу после теннисного мяча.

Лена соображает быстро, потому что сразу задаёт вопрос, присвистнув прямо в трубку:

— Который со шрамом?

— Он.

— Поняла. Хотя ничего не поняла… — потом в трубке слышится демонстративный Ленин тяжёлый вздох; потом — шлепок, кажется, по известной части Асели (судя по возмущенному вскрику) и Ленины слова. — Аська, не подслушивай! Мелкий, а чего это вы обедать вместе повадились?

— Лен, чисто по делам, никакой романтики. Не телефонный разговор, не моя информация. Ты бы отца о таком спрашивала?

— Не спрашивала бы, согласна. Да он бы и не дал. Беру вопрос обратно… Кстати, ты оценил, как я покорно соглашаюсь?

— Оценил, — киваю. — Лен, так что ты хотела-то? О чём попросить? Что помочь-то?

— А, точно! Чуть не забыла, представляешь? Ты сейчас можешь съездить к моим родителям? Там папа мне кое-то передать хочет прямо сейчас, больше некого попросить кроме тебя. Поймёшь, как увидишь.

— Могу, конечно, если надо. А он дома или на работу к нему надо ехать?

— Хорошо, что спросил… не знаю. Жди минуту.

Лена отключается, чтоб снова перезвонить через минуту:

— На работу. В старый офис. Лови локацию в ватсапп. Упс, поболтала бы ещё, но у нас тут срочняк. — И затем её голос в сторону, — Уже бегу! Мелкий, я понеслась, аврал. Пока, целую!

Приехав по адресу, указанному в присланной Леной геолокации, обнаруживаю трёхэтажное капитальное здание в районе ГИГАНТА, на отдельно стоящем участке, огороженное забором и с КПП.

На КПП сообщаю, что я к Новикову по его просьбе. Мне кивают на здание:

— Дальний вход, второй этаж, там подскажут.

На втором этаже упираюсь в двух девушек на ресепшн, откуда одна из них меня провожает по коридору в неприметную дверь. За дверью обнаруживаю что-то типа оранжереи, письменного стола и Роберта Сергеевича, прохаживающегося вдоль кадок с какими-то кустами. Растения выставлены вдоль стеклянной стены, глядящей на юг.

— Здравствуйте, Лена просила к вам подъехать что-то забрать. Сказала, вы знаете, что именно, — жму протянутую руку.

— Ты обедал? — спрашивает через пять секунд Роберт Сергеевич, присев на корточки перед маленьким, по колено высотой, сейфом, стоящим прямо на полу под кустами.

— Спасибо, только что накормили.

— Вот это передай Лене. Пусть она выберет цвета, положит в отдельные пакеты и пронумерует, это Зое Андреевне на юбилей подарок, — Роберт Сергеевич передаёт мне маленький полиэтиленовый пакет с какими-то цветными, кажется, драгоценными камнями. — Пожалуйста, скажи ей, что она должна это сделать до двенадцати завтра, чтоб осталось время на работу.

— Роберт Сергеевич, мне стоит вызвать машину? — не тороплюсь ничего брать. — Тут на какую сумму?

— Из расчёта восемьдесят за карат, пятнадцать карат, максимум на полторы тысячи долларов, — отвечает Ленин отец.

— А-а-а, тогда ладно. — беру у него пакет. — Я думал, намного больше.

— С чего? — удивляется Роберт Сергеевич. — Это ж не сапфиры, не изумруды, не рубины. Так, топаз вперемешку с хризопразом…

— Я в этом не понимаю, — честно поясняю.

— Так, я не обедал, может всё-таки, присоединишься? — закрывает свой сейф ленин отец.

С другой стороны, делать мне нечего. Дома пусто. Читать и учиться сейчас однозначно не смогу, просто ничего не усвою.

— Если позволите. — соглашаюсь, чтоб переключиться с событий последних суток в компании и убить время.

— Пойдём.

Он ведёт меня на первый этаж, потом — в цоколь, где обнаруживается небольшая оборудованная кухня, какие обычно делают в новых офисах для удобства персонала.

— Сейчас посмотрим, что у нас с обеда осталось, — Роберт Сергеевич начинает доставать из холодильника одноразовые пластиковые контейнеры с едой.

— Пропустил сегодня обед со всеми, сейчас буду навёрстывать. Врачи и Зоя постоянно ноют о режиме, — поясняет он, раскладывая баклажаны, мясо и рис по двум тарелкам.

Не чинясь, присоединяюсь к нему за столом напротив, пробуя по очереди всё, что лежит на тарелке:

— Спасибо. Вкусно.

— Мы на весь этот офис заказываем обед с доставкой — тут особо поесть негде. Компания, которая нас кормит, вполне пристойная. Я лично к понтам равнодушен. Потому — приятного аппетита.

Судя по тому, как Ленин отец уверенно знает, где что лежит на кухне, он действительно обедает тут регулярно, обслуживая себя сам.

— Как твои успехи?

— Пока не пойму. Ответственности, по факту, нагрёб выше крыши. А по отдаче пока не понимаю, чего ждать, — описываю реальное положение вещей, не вдаваясь в подробности.

— На мойке или у Котлинского?

— Вышло так, что и там, и там. На мойке — этап делегирования. Взяли пару сотрудников, которые «руки». Но отвечаю за результат я. Есть чего опасаться.

Ловлю себя на том, что вроде бы и ел совсем недавно, но всё оказывается настолько вкусным, что непроизвольно добавляю себе вторую порцию баклажанов из контейнера.

Ленин отец замечает моё движение и говорит:

— Только не стесняйся. Это всё нужно съесть. Мы с тобой едим последними, остальные давно пообедали. Я раза три в неделю обедаю специально вот так, со всеми. Как тебе?

— Спасибо, на вкус очень достойно! — искренне говорю, не кривя душой. Потом продолжаю свою исповедь, — Кроме мойки, ещё у Котлинского в клинике — сложный случай. Я участвую. Года полтора не могли точно поставить диагноз, всё ушло слишком далеко.

— А каким образом это на тебя вешают? — живо и, кажется, искренне интересуется Роберт Сергеевич.

— На меня не вешают. Просто я — единственный, кто может попытаться помочь, — снова поясняю, не уходя в детали. — Если не секрет, а Вова с вами в одном здании?

— Сегодня — нет. Он же на стажировке. Ездит с опытными людьми по отделениям, вникает в детали. Его сейчас, как того волка: ноги кормят.

— Роберт Сергеевич, извините за дурацкий вопрос, я абсолютно не в курсе этой части законодательства. То, что я сейчас через весь город эти камни повезу, это нормально? Могу спросить, откуда они?

— Нормальный вопрос. Можешь. Банк — один из основных акционеров ювелирного завода «ПЕРСОНА». Как сертифицированное ювелирное производство, завод закупает через наш банк металлы в качестве сырья, а лично я беру с завода в обмен такие вот камни, их Зоя любит. В транспортировке и владении как банковскими металлами, так и камнями, нет ничего противозаконного.

— Я же не сталкивался. С чего-то решил, что лицензия нужна, — сознаюсь в своей дремучести.

— Лицензия нужна на производство и на торговлю, как оптовую, так и розничную. На то, чтоб везти по городу домой, физическому лицу ничего не нужно, — уголком рта улыбается Роберт Сергеевич.

— А можно ещё вопросы позадаю? Интересная тема, — мне правда интересно, но я не знаю, есть ли у Лениного отца время сейчас на общение со мной.

— Да без проблем. У меня время есть. Если ты не торопишься — давай поболтаем.

— А что есть банковские металлы? Чем они отличаются от небанковских?

— Чтоб понятно для тебя, банковские металлы — аналоги валюты как инструмента аккумулирования финансов. Их четыре. Золото, серебро, платина и палладий, он тоже платиновой группы. Есть банковские счета, на которых хранится валюта. А есть — «металлические» счета. Ну, например, у тебя на счёте может быть или двести тысяч долларов или четыре килограмма золота.

— А золото я могу снять со счёта вместо денег? — тема почему-то меня затягивает.

— Конечно. В качестве денег. Это и есть основной канал поставки сырья для «ПЕРСОНЫ». Если упрощённо: завод кладёт на счёт деньги. Потом конвертирует их в банковский металл по текущему биржевому курсу. Получившееся количество металла забирает у нас в слитках. Производит свои украшения, продаёт, получает наличные и дальше снова идут к нам: конвертировать полученные деньги в металл, — улыбаясь, поясняет Роберт Сергеевич. — Плюс прибыль, конечно.

— Если не секрет, а прибыль в таком бизнесе большая? Заранее извиняюсь за прямоту вопроса, но очень интересно, — видимо, мой интерес написан у меня на лице, потому что Ленин отец улыбается, откидывается назад, сцепляет руки в замок за головой и отвечает:

— Да ничего секретного. Бизнес требует столько лицензий, что никакими секретами в нём и не пахнет. Если вести дело честно… Прибыль обычно порядка пяти долларов на грамме. При текущей среднегодовой цене в пятьдесят.

— Это около десяти процентов? Немного, — качаю головой. — Я стереотипно думал, что ювелиры в золоте купаются.

— Заблуждение, — смеётся Роберт Сергеевич. — Ты ещё не забудь к этим десяти процентам прибавить два процента на угар. Вернее, отнять пару процентов.

Видя, что я не понимаю, объясняет дальше:

— Чтоб получить из слитка изделия, слиток вначале надо расплавить.

— Это понимаю. А потом?

— Физика. Когда золото из твёрдого состояния переводится в жидкое, при плавке, часть его испаряется. В сегодняшних литейных автоматах — в среднем два процента.

— Двадцать грамм на каждом килограмме? — удивляюсь.

— Это еще не много, — качает головой Роберт Сергеевич. — Раньше, говорят, на государственном производстве чуть не до семи процентов на угар сбрасывали, технологии были примитивнее.

— Ничего себе… Получается, экономика ювелирного бизнеса ни в какое сравнение не идёт по прибыльности с сельским хозяйством. — мысленно прикидываю гипотетические варианты.

— Точно, — кивает Ленин отец. — В растениеводстве прибыль может составить до трёхсот процентов в год. И это у нас, в нашей географической зоне, где только один урожай в год. А вот во Вьетнаме, где снимают три урожая за год, сельское хозяйство по прибыльности намного обгоняет самую козырную ювелирку, может даже самих Тиффани.

— А кто такие Тиффани?

— Были поставщиками принцессы Дианы и чуть не первый ювелирный дом, который начал работать с танзанитом, — смеётся Роберт Сергеевич.

Решаю не спрашивать, кто такая принцесса Диана, что такое танзанит и где находятся Тиффани…

— А чего тебя эта тема заинтересовала? Прикидываешь планы на будущее? — продолжает держать руки в замке за головой Роберт Сергеевич.

— О планах речь точно не идёт. Пока не мой уровень. Сейчас только собираю информацию. Мне нужно пять миллионов долларов к тридцати годам. Грубо, с этого момента нужно откладывать по триста тысяч в год, чтоб выйти на эти цифры. Пока и близко не приблизился, — не скрываю ничего.

— Какие амбициозные планы, — Роберт Сергеевич смеётся настолько заразительно, что к нему против своего желания присоединяюсь и я. — Впрочем, плох тот солдат, который не носит в ранце маршальский жезл. Саш, боюсь, любые банковские операции, включая частный случай с банковскими металлами, тебе категорически не подойдут, как вариант накопления стартового капитала самостоятельно. — сквозь смех выдаёт Новиков-старший. — Если не торопишься, могу быстро объяснить.

— С удовольствием, — придвигаюсь поближе к столу. — Мне кроме вас некому задать эти вопросы. А тема интересная. Да и не тороплюсь.

— Начнём с того, что есть банк. Какая основная статья дохода в банке?

— Не знаю, — я действительно не знаю, поскольку никогда не сталкивался. Теорию тоже не читал.

— Перепродажа денег. Банк отдаёт деньги под процент в виде кредитов, а привлекает под меньший процент в виде депозитов либо займов у других банков. Если упрощённо…

Здание Генеральной прокуратуры. Кабинет Начальника службы специальный прокуроров. Бахтин за столом трёт виски, закрыв глаза и пытаясь сосредоточиться. В этот момент звонит его телефон. Бахтин бросает взгляд на экран и тут же отвечает:

— Привет. Рад слышать.

— Привет. Олег, говорят, ты в курсе разбирательства по делу, когда мои сотрудники погибли вместе с полицейскими в здании клиники?

— Лёлик, ты по этому поводу звонишь? — удивляется Бахтин.

— Да. Мне нужно понимать, как ко всему этому относиться и планировать работу дальше, — достаточно сухо отвечает его собеседник.

— Лёша, давай сейчас определимся, — явно делая над собой усилие, медленно говорит Бахтин. — Если ты звонишь мне как друг — давай менять тон. — Бахтин выдерживает паузу, ожидая реакции собеседника, но тот молчит. — Если же как официальное лицо — то я тебя сейчас не обрадую.

— Я тебя внимательно слушаю, — также сухо раздаётся в трубке.

— Ну если так — то иди в жопу, Лёлик. Пойди послушай кого-нибудь другого. Я так понимаю, тебя твои люди "зарядили" на предмет выравнивания линии фронта. НО забыли тебе сказать. Что твоим налоговым подразделениям вместе с финиками нечего делать в роддоме, в зоне оперблока. По случайности, охраняемого.

— Олег, подожди, я не знал… Это…

— Некогда мне ждать. Если ты такой резкий, то жду тебя завтра к десяти. Для организации взаимодействия. По теме незаконного обогащения естественных монополистов при полном попустительстве твоей налоговой. Которая позволяет тарифицировать одну и ту же услугу в адрес КСК по четыре раза, причём в масштабах намного больше районных, а налогов не берёт и за один раз. Выдавая льготы в ручном режиме. Суммы — на миллиарды в год. А как только мы стали наводить порядок — твои тут же с финиками на редкость быстро поладили и почему-то первым местом, куда они направились, оказалась палата моей жены. В роддоме. А шли они с физзащитой.

— Олег, я не зна…

— Иди в жопу. Повторяю второй раз. Жду завтра. Заодно и всё проясним… Я не в ресурсе сегодня.

Был не прав. Извини. — полностью меняет тон собеседник, но Бахтин уже отключается.

Глава 10

— … таким образом, мы подходим к «китам» успешности банка, как бизнеса, — поясняет Роберт Сергеевич. — Первое — обеспечение выдаваемых кредитов залогами. Давай поиграем в вопрос-ответ. Какие ключевые моменты в залоговом департаменте контролировал бы ты?

— Меня учили, что контроль всегда сводится к количеству и качеству. Не важно чего. — отвечаю, не раздумывая.

Мы оба поневоле втянулись в беседу.

Лично мне банально интересно: такой информации, в сжатом виде, от компетентного источника я могу просто нигде в другом месте не получить. А информация лишней не бывает.

По Роберту Сергеевичу вижу, что ему беседа тоже приятна. Вероятно, ему просто некому передавать знания и опыт: Лена — девочка и врач, и её интересы явно не на его волне. А когда любишь своё дело, общаться на его тему всегда хочется.

Банк — не та тема, которую можно обсуждать с кем-то кроме самых близких, по понятным причинам. А близким Роберта Сергеевича его дело наверняка не интересно.

— Применительно к банковским залогам, думаю, процедуры должны контролировать два базовых элемента. Первый: чтоб стоимость залога соответствовала сумме кредита. Хоть в каком-то приближении. Навскидку — нужен вагон процедур по оценке, передаче прав управления залогом, изъятия его при неуплате кредита и так далее — но это наверняка не на коленке сочинять. — вижу, что Роберт Сергеевич сейчас снова засмеётся.

— Ты даже не представляешь, насколько не на коленке, — действительно сквозь смех выдаёт он. — Залогами занимаются два с половиной департамента. А с безопасностью — все три. Но продолжай! Мне интересно!

— Вторая контрольная точка — это качество залога. Например, я вам передал в залог права на турбину своей электростанции, которую заказывал на ТурбоАтоме за очень большие деньги. Допустим, я не рассчитался по кредиту и вы забираете у меня залоговое имущество, саму эту турбину, — придвигаюсь ближе, чтоб опереть локти на стол.

— Изымаем, — продолжает тихонько смеяться Роберт Сергеевич, — не забираем. Продолжай!

— Спасибо. Значит изымаете. И сталкиваетесь с тем, что сама турбина стоимостью в десяток миллионов — штучное и уникальное изделие. Которое нужно в одном единственном месте: именно на моей электростанции. Поскольку никуда в другое место она не станет ни по конфигурации, ни по композитному составу. Вот с одной стороны — у меня есть все документы, и это правда: турбина обошлась в десятки миллионов. С другой стороны, продать вы её сможете только по цене металлолома. Понятно почему.

— Спасибо, и развеселил, и обрадовал, — продолжает веселиться в кресле Роберт Сергеевич. — Не подумай дурного, я сейчас смеюсь не над тобой. А от умиления, что ли.

— Да без проблем. Я прав? По обоим пунктам? Или есть что-то ещё? — Я уже давно вижу искренность собеседника, потому его смех лично меня ни капли не напрягает. Жаль, что не реально вот так присесть поболтать со своим отцом…

— Прав в целом. Со своеобразной логикой, но прав. Кроме стоимости и ликвидности, есть ещё третий момент: имущественные права. Это если ты не можешь реализовать залог, например, потому, что один процент акций компании принадлежит Государству… но об это сейчас не будем… В целом прав, — улыбается отец Лены. — Спасибо, повеселил и обрадовал. Это же экспромт? Ты же ничего предварительно не читал по теме?

— Боже упаси, — открещиваюсь, — мне сейчас настолько есть что читать по анатомии и медицине, что на эту тему, извините, банально нет времени. Да и интереса не было — вот до разговора с вами. Хотя, тема не такая и скучная, — честно признаю. — в ближайшем рассмотрении. А ещё какая тонкость?

— Ну, еще — стоимость самих денег. Себестоимость, так сказать. Смотри, чтоб отдать под четырнадцать процентов годовых, их надо где-то взять дешевле.

— А какие тут источники?

— Традиционно — депозиты от населения, — пожимает плечами Роберт Сергеевич. — Но не в нашей стране и не в нашем случае. Догадаешься почему?

— Наша страна находится в первой десятке самых крупных по территории. А по населению мы в восьмом десятке, — тут даже задумываться не надо, всё очевидно. — Нам просто не хватит накоплений населения, даже если всё сдать на депозит, на финансирование всех программ развития такой огромной территории. Однозначно нужно привлекать извне. Роберт Сергеевич, а на самом деле откуда берутся деньги?

— А вот тут, конкретно в нашем случае, надо знать расклады. — отец Лены встаёт, включает электрочайник. — Есть места, где деньги очень дёшевы: их там много, вплоть до перегрева экономики, а инвестировать уже не во что. Так как маленькая территория и маленькое население.

— Вы сейчас о реальном месте? — для меня такая информация — откровение. Впрочем, сколько мне лет…

— Более чем, — удивлённо поднимает бровь Роберт Сергеевич. — Эмираты. Объединённые Арабские Эмираты. На их пару миллионов коренного населения не нужно столько денег, сколько на них «свалилось» за последние сорок лет. Им их в прямом смысле не во что вкладывать.

— А у нас есть ним доступ? — недоверчиво спрашиваю. Видимо, моё лицо выглядит очень скептически, потому что Роберт Сергеевич бросает заваривать чай, поворачивается ко мне и серьёзно говорит:

— Разумеется. Это — секрет полишинеля, но именно тут надо знать расклады. У нашего, теперь уже бывшего, президента есть дочери.

— Возможно, не интересовался… — бормочу.

— Есть, — смеётся Ленин отец. — Это не секрет. Муж одной из них — коммуникабельный и приятный в личном общении человек. У него просто хороший личный контакт с семьёй Аль Мактум. Ну дружат они попросту! Как говорится, начинали вообще безо всяких задних мыслей. На охоту вместе ездили, сейчас на яхте семьями ходят, — поясняет он, видя моё непонимание.

— А кто такие семья Аль Мактум?[1]

— Эмиры Дубая, — пожимает плечами Роберт Сергеевич. — Потому, при определенных связях и репутации, у банков нашей страны есть быстрый, простой и надёжный доступ к дешевым арабским деньгам Эмиратов. Конкретно Дубая, если говорить о нашем случае, — Роберт Сергеевич обводит рукой вокруг, имея в виду, вероятно, здание этого офиса.

— Например, у вас? — наконец доходит до меня после того, как вспоминаю, кем он был до банка.

— Например, у меня. — серьёзно кивает Роберт Сергеевич. — Благодаря репутации и опыту с предыдущей работы.

— Кстати, давно хотел спросить. А что вы думаете о нашем транзите власти, смене президента, передаче власти в верхах вообще без участия избирательного процесса — это если говорить на сегодняшний день? — задаю давно интересный мне вопрос, который до этого момента мне просто не с кем было обсуждать.

— Вообще обычно я такие темы не обсуждаю, — снова смеется Роберт Сергеевич. — но, принимая во внимание текущие реалии и личности…

Он наконец разливает заварившийся чай в две чашки, одну из которых подвигает мне:

— Я бы разделил твой вопрос на две части, — серьёзно говорит отец Лены. — Перспективы для страны и общества — это одно. Варианты лично нашей семьи — совсем другое. И первое со вторым имеют мало общего. Вот ты вначале уточни, какую из «веток» вопроса имеешь ввиду?

— А я пока не готов выбирать, — кажется, сегодня какой-то день откровений. Снова искренне говорю, что думаю. И не думаю, что сказать. — Я до этого момента себя не отделал от людей вкруг. Вы меня очень озадачили таким подходом. — пристально сверлю взглядом Роберта Сергеевича.

— Ну тогда давай так. На этом месте обсуждение скользких тем остановим, хорошо? Лично для меня этот вопрос намного принципиальнее остальных вопросов. — серьёзно отвечает взглядом Роберт Сергеевич. — А у тебя есть какое-то своё видение. Совпадать в оценке мы по определению не можем. Но и упираться в наши с тобой личные разногласия я тоже не хочу. Останавливаем тему?

— Да. Спасибо. — смотрю ему в глаза не менее серьёзно. — Я понимаю, что иногда самое лучшее, что можешь сделать для не чужих тебе людей, это просто не обсуждать конкретную тему. Тем более, источников влияния на ситуацию лично я у себя не просматриваю ни в ближайшей, ни в среднесрочной перспективе.

— Таких источников у себя не просматриваю даже я, — смеётся Роберт Сергеевич. — Ни в какой перспективе. Но на уровне концепции давай кое-что согласуем. — Он снова становится очень серьёзным. — Согласишься ли ты с утверждением, что, в случае любого государственного форс-мажора, вся семья — единое целое? И что в острых форс-мажорных условиях на улице, спаси Аллах, действовать по принципу «каждый за себя» — не конструктивно и подло по отношению к семье?

— В таком контексте, конечно, согласен, — и в голове не держу спорить с очевидным. — Но тут нельзя о чем-то договориться заранее. К сожалению, на все форс-мажоры нужно реагировать только по мере их наступления.

— Разумеется, — кивает отец Лены. — О большем и не говорю. Пока давай остановимся на этом.

Заговорившись на интересные для меня темы, спохватываюсь, когда до тренировки в зале остаётся меньше получаса:

— Роберт Сергеевич, спасибо большое и за обед, и за уделённое время, — не кривя душой, благодарю. — Но я сегодня уже одну тренировку пропустил, скоро вторая начинается. К сожалению, пора бежать.

— Конечно! — поднимается со стула Роберт Сергеевич. — Да ты меня тоже увлёк. Так что, интерес был взаимным.

— Не понимаю. Просвещали же вы меня? Я вам ничего нового не сообщил и не могу сообщить. Просто в силу возраста.

— Будут свои дети — поймёшь, — хлопает меня по плечу отец Лены. — Заходи.

Под взглядом Роберта Сергеевича, тщательно застёгиваю пакетик с камнями в наручный карман футболки на локте — от греха подальше; потом жму протянутую руку и выбегаю из банка уже не рысью, а полноценным галопом.

В зале Сергеевич затеял революцию. В отношении меня.

Все остальные работают, как обычно. Вовика сегодня вообще нет — занят где-то на объектах, без возможности вырваться на тренировку.

И только меня, натянув «лапы», Сергеевич гоняет по рингу так, что я, грешным делом, снова играюсь с гемоглобином в крови. Хотя это даже не бой, а так, побегушки.

В перерыве между раундами, задыхаясь, висну на канатах и спрашиваю:

— Сергеевич, а что это вы делаете? Почему мне тяжелее, чем с реальным соперником?

— Так я нагрузку тебе даю большую, чем в реальном бою, — посмеивается Сергеевич. — Причём на те зоны, которые в бою как раз из экономии «отключаются» автоматически.

— А зачем?

— Шура, у боксёра всегда должен быть резерв! А ты со своей нездоровой офп психологически вообще не напрягаешься — вижу же. ВРЕМЯ!

И Сергеевич, опять натянув «лапы» на ладони, начинает изображать ими вентилятор вокруг меня. Надо мной. Передо мной.

Я должен реагировать, как на реальные «дырки» и действия противника.

Я короткорукий. Потому, чтоб «проработать» все цели, которые Сергеевич показывает лапами, мне приходится челночить в предельном темпе. Плюс — поскольку не достаю (у Сергеевича, как и у Вовика, руки длиннее моих) — я вынужден помогать своим ногам[2], дорабатывая корпусом по принципу вперёд-назад-влево-вправо.

Теоретически это считается как бы не ошибкой, но некоторые кубинцы — Сергеевич показывал в записи — ломают стереотипы большинства. Причём «в разножку».

При этом, Сергеевич в рваном ритме обозначает контратаку, от которой я уже автоматически «ныряю» из любого положения.

Кажется, я поймал и ритм, и рисунок. Уж почти минуту живу спокойной жизнью, «прорабатывая» всё, что вылетает на «лапах» от Сергеевича. Только кислорода в кровь приходится добавлять принудительно…

На выходе из уклона, получаю «лапой» в ухо. Сергеевич глумливо посмеивается:

— ПЕРЕРЫВ!

Снова висну на канатах:

— Сергеевич, что это сейчас было? Когда лапой в ухо?

— А это считай, пока ты уклонялся, твой противник стойку поменял, — охотно отвечает Сергеевич.

Поскольку перемещаюсь я, а он почти что стоит на месте, он бодр, свеж и даже не запыхался.

— На что это он её поменял? — бурчу. — На пиво?..

— Зря ёрничаешь. Бывают очень неудобные люди. Которые боксируют одинаково хорошо и в право— и в левосторонней. Амбидекстеры по-научному.

— Да ну, такое бывает? — сомневаюсь вслух. — Наверное, придумали?

— Ага. — не спорит со мной Сергеевич. — Расскажи это Баранникову. Или Попенченко. Или тем, кто их знал в своё время… ВРЕМЯ!

— Ещё через несколько прилётов «лапы» мне в ухо, Сергеевич командует:

— СТОП! Ты не понимаешь ошибку?

— Нет, — сиплю я, пытаясь заглотить побольше воздуха. — Быстрее двигаться не могу. Работаю на максимуме.

— А тут дело не в скорости. Как ты ни мелькай, тебя всё равно достанут. Потому, что ты тактически не делаешь главного.

— Чего?

— А подумать?

— Да я сейчас как-то не в кондиции… — сиплю, вися на канатах спиной.

— ОШИБКА! ДУМАТЬ НАДО ВСЕГДА! В ОСОБЕННОСТИ — когда твой собственный рисунок боя приводит тебя вот в такое состояние! — Сергеевич тычет «лапой» мне в грудь, — и это при твоём-то бычьем здоровье! Урок номер раз: если ты сделал всё, что мог, но жопа только углубляется, значит, ты не правильно действуешь тактически!

Я автоматически отмечаю, что правило касается далеко не только бокса. Надо будет на досуге обдумать в полном объёме.

— «Выходить» из уклона надо только с ударом! — продолжает Сергеевич. — То же самое — из нырка! Тогда тебя защищает сам удар! В худшем варианте — будет просто размен ударами. Что тебе, насколько я понимаю и вижу по тебе, совсем не страшно. В отличие от противника. Это сейчас и будем работать!

— Сергеевич, похоже, сложные тактические схемы со мной вы всё же решили нарабатывать? — спрашиваю, шагая к Сергеевичу и пользуясь оставшейся до раунда паузой.

— Ориентиры сместились. — смущённо поясняет Сергеевич. — Я же отдаю себе отчёт в возможностях обычного человека. Мысль изначально была: ты должен хотя бы базовую технику заучить до автоматизма до этой области. Но у тебя так пошло, что глупо не брать то, что лежит. Базовую ты давно усвоил. ОФП — вот сейчас тебя дрочу, причем именно что индивидуальная тренировка, с учётом твоих особенностей. А тактические схемы — давно просятся. На такое здоровье и технику. Созрел, в общем…

И через следующие полтора часа даже у меня начинают плыть круги перед глазами. К вящему удовольствию Сергеевича, который, наконец, командует:

— Шабаш! — и начинает стаскивать с себя лапы.

— Что-то по вам не заметно, чтобы и вы устали, — сиплю, сдирая рукавицы.

— Так я ж себя не грузил. Так, на шаг — два ходил от центра. Тебя же мотал. — светится радостью Сергеевич, потом, правда, сознаётся, — Могу ещё кое что. Да и когда своим делом занимаешься, всё в радость. Я тебе сейчас боюсь что-то говорить, но по мере твоей подготовки у меня начинают рождаться далеко идущие планы… в твой адрес…

— Это какие? — живо реагирую на интересное.

— А вот нехрен. Давай область отпрыгаем — потом побеседуем… На эту тему.

После зала прихожу в дом, ставший неожиданно пустым. Лена на работе до утра. Вовик — на своей работе, где выкладывается изо всех сил, чтоб произвести хорошее впечатление. Асель — с Леной.

Прослонявшись минут пять в дискомфорте, прыгаю спиной на диван и, устроившись поудобнее, набираю Лену. Она отвечает после первого гудка, что странно:

— Как раз о тебе думала. Собиралась набирать. Ты буквально звонок с трубки «снял».

— Бывает же, — хмыкаю. — Пришёл домой, а тут так пусто, что аж грустно.

— Хе-хе, значит, я правильно почувствовала, раз собиралась тебя набирать.

— Ты умная. Факт. — соглашаюсь.

— Да тут ума как раз и не надо, Мелкий. Если мы живём вместе и друг друга уже, что называется, «чувствуем». Я тебя — так точно…

— Расскажи! Как это возможно? — интересуюсь, устраиваясь поудобнее.

— Да чисто по-бабски, — хмыкает Лена. — Но и у меня диплом есть, если ты не забыл. Ладно, я тебя услышала — голос нормальный. Ни в какие тяжкие ты не собираешься. Молодец, чмок. Ты чего хотел? А то у меня тут, кажется, второй аврал за день намечается…

— Опять трупы? — острю, пытаясь разрядить обстановку.

— Типун тебе на язык! — Кажется, шутка не удалась. — Завтра расскажу, как приду домой!

— Кстати! Лен, у меня ж к девяти утра — Котлинский. Ну, ты поняла… Когда мы теперь увидимся? А то я и после НОВОЙ КЛИНИКИ буду, как белка в колесе.

— Так, что за паникёрские нотки! Что-нибудь придумаем. Я пару часов посплю, как вернусь, потом разберёмся. А что у тебя после Котлинского?

— Плавание. Бокс. Для начала.

— О, чуть не забыла, зачем звонила-то, — спохватывается Лена. — Тебе мой батя камни передал?

— Да, точно, и я чуть не забыл. Они в столе, в верхнем ящике, где деньги. В одном пакете с твоей «волшебной» картой — сразу увидишь, как откроешь.

— Ну так давай после твоих обоих спортов вместе съездим — я маме гарнитур закажу? — не даёт мне продолжать Лена.

— Давай. А куда ехать?

— А на «ПЕРСОНУ», я покажу… И отвезу. Всё, Мелкий, пока! Чмок! Мой аврал уже стартовал!..

За полсекунды до того, как нас разъединяет, слышу на заднем плане тревожный голос Асели:

— Лена, ну где тебя носит?! Шешен а…

Прослонявшись по дому, всё-таки перебарываю себя и сажусь за анатомический атлас. Потом дисциплинированное сознание и психика берут верх, и до самой работы аккуратно систематизирую свои знания.

Попутно ем своё любимый фастфуд, которым развлекаюсь, когда нет времени готовить: чёрный хлеб. Обязательно чёрный! томатная паста с содержанием не ниже двадцати пяти процентов. и сырокопчёная колбаса. Можно сыровяленая…

На мойке втроём принимаем здоровенный, как танк, эскалэйд. Который Степан с Андреем почему-то называют «эскаладой».

Машина большая. Салон светлый. Очень грязный. Работы много, и она сложная: герметизация бортового компьютера и прочего оборудования, сама геометрия салона огого, в общем, решаем других машин сегодня не брать. И качественно сделать этот. Тем более, хозяин машины даёт двойной тариф.

Первые полчаса участвую во всём: заполняю вместе со Степаном форму приёмки машины, выбираю насадки, развожу нужные концентрации химии.

Потом ребята начинают чистить салон, и мне на мойке становится нечего делать: места в салоне — только для двоих. Я им только мешаю.

Иду домой, чтоб продолжить контроль процессов «по телефону» — спасибо системе камер.

Где-то через три часа неспешного чтения атласа и периодического поглядывания на экран, вижу, что Степан стал перед камерой и машет руками, привлекая моё внимание.

Набираю его:

— Звал? Закончили?

— Почти, — хмуро отвечает Степан. — Мы тут флок побрили. Можешь подойти? Что делать будем?

Прихожу через три минуты, чтоб смеяться и расстраиваться одновременно.

Мне такой тип обивка раньше не попадался. Стойки и потолок окрашены в персиковый цвет, а сама обивка покрыта маленькими волосиками — типа шерсти кошки, длиной около пяти миллиметров.

Андрею со Степаном такой салон — тоже впервые. Не получив предупреждений от меня, они «пошли» по нему обычной технологией.

Наш фирменный, дорогой пылеводосос вакуумом «собрал» с одной из стоек все эти «волосики» — получился эффект, как будто одну из стоек «побрили».

— Как если человеку один ус сбрить, — озадаченно трёт затылок Андрей.

— У машины, в отличие от человека, ничего заново не вырастет, — задумчиво отвечает ему Степа. — Саша, что делать будем?

— Материться… Шучу. Всё по процедуре, — показываю пальцем на стену, на которой висят чёткие инструкции как раз на такие случаи. Доступные не только сотрудникам, но и клиентам.

Вызываем клиента. В срочном режиме, оплачивая ему такси в оба конца.

— Ущерб — по нашей вине. — Сразу обозначаю вводные, пока веду его через бокс к машине. — Давайте вместе решать, как исправляем.

Клиент, увидев одну «бритую» стойку, реагирует на удивление спокойно. С полминуты даже смеётся:

— Ну правда смешно же! Кстати, а хорошо почистили, — залезает он руками под сидения. — Так а что вы от меня-то хотите? По чистке претензий нет. Но с несимметрично бритыми стойками я машину вернуть не могу, брал у тестя.

Тут сзади начинают смеяться Андрей со Степаном. Крайнее не вовремя, как с моей точки зрения. К счастью, это просто мнительность, потому что клиент оборачивается к ним и, присоединяясь к смеху, говорит:

— Вот-вот. Не только вы «попали». Я тоже вместе с вами.

— Вы нам можете отмстить — не соглашается Степан. — Не приехать больше на чистку.

Его слова вызывают новую волну смеха у всех троих, мне абсолютно не понятную. Впрочем, я ожидал намного худшей реакции, потому не лезу никем командовать, давая ситуации проясниться.

— Не смогу я вам отомстить: тесть дал машину на неделю, пока в отпуске. Потом он сам на ней ездить будет, — сквозь смех отвечает клиент. — Но лично я вижу два варианта.

— Какие? — быстро подключается Андрей.

— Первый: меняем обивку на стойке. — клиент обводит нас взглядом. — Долларов сто пятьдесят по деньгам, аврал, сверхурочная оплата мастеру, которого вы сюда будете на ночь вызывать. Если ещё найдёте. Или — второй вариант.

— Какой? — болванчиком повторяет Андрей.

— Бреете точно так же вторую стойку. Вот точно так!

— Вы не шутите? — удивленно включаюсь в разговор.

— Боже упаси. Поверьте, серьёзен как никогда. Мне эту машину утром тестю возвращать, поверьте, не до шуток, — пытается удержать рвущийся смех клиент. — А смеюсь от стресса. Ну и побрили смешно, факт.

И бокс тонет в хохоте трёх здоровых мужиков, причины которого лично мне не ясны.

С другой стороны, спасибо богу, что «пронесло» дураков. Учтём на будущее.

Включаем водосос и за три минуты симметрично «бреем» вторую стойку.

— Как ни смешно, но ведь действительно получилось, — констатирую, проводя рукой по идеальной чистой панели. — Если не помнить про эти волосики, то и не понятно, что они были.

— А я о чем… — говорит клиент, помогая укладывать комплектацию багажника обратно в салон. — Предлагаю сделать мне скидку. В связи со счастливым окончанием очень грустной истории.

Степан с Андреем почти синхронно поднимают руки, всем видом показывая полное отсутствие претензий.

— От имени компании: пожалуйста, примите чистку в подарок, в качестве компенсации за ущерб.

Этот момент мы втроём обсудили до приезда клиента, потому сейчас говорю от имени всех.

— Спасибо, — удивленно подымает бровь клиент. — С удовольствием.

Через пятнадцать минут, Степан с Андреем, переодевшись и сложив вещи, философски ухмыляются:

— Могло быть хуже.

— Честно говоря, я удивлен отсутствию негатива с вашей стороны. — озвучиваю интересующий меня вопрос. — Получается, зря работали.

— Спасибо, что не в минус — с таким подвигом. — философски пожимает плечами Степан — Могло ведь быть намного хуже.

— Особенно окажись на его месте кто попсихованнее, — кивает Андрей. — Или вообще — баба.

— Спасибо за понимание. Смотрите, могу не отпускать вас без денег. Есть вариант, — перевожу взгляд с одного на другого. — Половину вашей сегодняшней зарплаты отдаю из своих. Сейчас. Но потом в течение пары недель вы мне возвращаете по тридцать пять процентов, как сможете. Одну треть «попадоса» беру на себя — я тоже в пролёте. Сам не знал, что оно так может быть.

В итоге сходимся на тридцати процентах вместо пятидесяти:

— Нам на еду больше не надо сегодня, — поясняет Степан. — А завтра лучше нормально заработать, давай три салона на завтра возьмем?

— Мне вообще без проблем — хоть пять. Вам же ишачить, — пожимаю плечами. — Управитесь?

— Справимся, — говорит голова Андрея из-за плеча Степана. — Мы работы не боимся. Давай три машины завтра…

Дом Лениных родителей.

— Сегодня Шурик заходил по делам, — любуясь закатом, говорит Роберт, сидя в кресле на балконе.

— А что это у вас с ним за дела? — подозрительно косится Зоя Андреевна из соседнего кресла.

— Мать, ну всё тебе расскажи! Есть дела значит! В своё время всё узнаешь!

Зоя Андреевна догадывается обо всём, но делает вид, что ничего не понимает:

— И что? Что интересного рассказал?

— Да рассказывал как раз больше я, — со смешком говорит Роберт, — но так душевно посидели, что я даже в головной офис не поехал. Знаешь, он мне нравится…

— Наше с тобой мнение, Роба, последнее, что имеет значение в данном вопросе, — назидательно говорит Зоя Андреевна. — Дети уже взрослые. Мы с тобой уже ничего не решаем, увы.

— Зой, тебе хоть не рассказывай! Вот вечно так: с тобой делишься — а потом сидишь, как оплеванный, — обижается Роберт Сергеевич.

— Ну-ну-ну, — гладит руку мужа Зоя Андреевна, — не пыхти. Мой пенсионный старенький чайничек.

— Пф-ф-ффххах, — не может сдержать смеха Роберт Сергеевич, — ладно. Проехали.

— А чем он тебя так впечатлил?

— Вот не могу вербально сформулировать. Знаешь, энергией. Есть неудачники, есть мажоры, есть математики и хорошие исполнители, а он какой-то универсальный. Я даже не знаю, если б его в банк звать — в какой департамент?

— Роба, ты не торопишься? — удивленно поднимает бровь жена.

— Да это я так, фантазирую! — с досадой отмахивается Роберт Сергеевич. — Знаешь, он цельный. Очень трезво оценивает своё место. Не «прожектёр». Как первый.

Зоя Андреевна тяжело вздыхает:

— Не напоминай.

— Вот я как раз и хочу сказать, что тут всё иначе. Знаешь, я хоть дома и похож на подкаблучника, — накрывает Роберт Сергеевич руку жены своей, — Но кое-чему учился. И кое-кем кое-как командовал. И сейчас тоже… В людях немного разбираюсь. В общем, дифирамбы никому петь не буду, но с тобой поделиться хотел: лично я за Ленку с этого дня не волнуюсь.

— Роба, раньше говорили, «открыл Америку через форточку», — улыбается жена. — Ты просто ленкины глаза не видел, когда она с ним рядом. Эх, мужики…

Глава 11

После работы вечером, послонявшись по пустой квартире, пробую набрать Лену. Видимо, она всё ещё занята своим авралом. Приходит смска «Занята!».

Съев ещё один бутерброд с томатной пастой и колбасой, просто ложусь спать. С полчаса ворочаюсь. Одному почему-то непривычно и некомфортно.

Утром, когда я уже стою в дверях и собираюсь выходить, на меня налетает тайфун в виде Лены:

— Приве-е-ет, ждал?

— Даже больше, чем ты думаешь, — бурчу, опуская свои руки ей на талию. — Чего трубу не брала?

— Ой, если начну рассказывать — минут за тридцать уложусь. Начинать прямо сейчас? Или когда ты вернешься? — Лена кладёт руки на талию мне и весело улыбается, глядя в глаза.

— Ой нет. Тогда сейчас не надо… Я уже бегу. Слушай, какой план сегодня? Стыдно признаться, но чего-то не хватало. Пока один по квартире слонялся. Вернее, кого-то.

Лена зарывается носом мне в макушку, пользуясь преимуществом в росте, и глухо говорит:

— Мне тоже… Звони, как от Котлинского выползешь. Что-нибудь придумаем.

Утром в НОВОЙ КЛИНИКЕ сталкиваемся с Анной перед кабинетом на пятнадцать минут раньше оговоренного срока.

— Здравствуйте, — как-то по-другому улыбается она, без той безнадёжной тоски, которая была раньше. Видимо, Котлинский ей чем-то помогает на своих сеансах.

— Здравствуйте, — улыбаюсь в ответ. — Как себя чувствуете?

— Вы знаете, несколько лучше, чем было. Хотя, возможно, это всего лишь мои субъективные шутки психики, — улыбается она уголком рта. — Вот решила прийти пораньше, чтобы захватить чуть дольше времени на сеансе.

— Конечно, пойдёмте, — распахиваю перед ней двери и ввожу в кабинет, в котором уже сидит Котлинский.

— Доброе утро, — при нашем появлении он молниеносно встаёт из-за стола, жмёт на ходу мне руку и удаляется со словами «Не буду мешать».

А у нас начинается новая битва за старое.

Но перед этим — осмотр.

Тренировка и практика — великое дело.

Я, вчера выучивший и 3D-конфигурацию её опухоли в мельчайших деталях, и расположение метастазов в лимфоузле, сегодня с удивлением обнаруживаю, что метастазы уменьшились как в количестве, так и в качестве. Помимо того, что их стало чуть меньше, количество выдаваемой ими «на-гора» отравы резко снизилось.

Боясь ошибиться, сканирую ещё минуты три, раз за разом.

Точно. Я не ошибся.

От избытка эмоций встаю и минуты три бегаю по кабинету. Анна дисциплинированно лежит лицом вниз.

Понятно, почему Анна сегодня веселее: мозг — очень чуткая система. Вместе с нервной системой. Количество шлаков в крови уменьшилось незначительно, но оно уменьшилось! Первый раз за длительный период! В течении которого оно наоборот росло день ото дня.

Вот какие-то ресурсы организма и высвободились. Наверное.

Впрочем, некогда гадать. Ставим иголки. Продолжаем.

Когда знаешь, что процесс обратим и не безнадёжен, даже самая монотонная работа переносится легче. И результат получается лучше.

Ставлю иголки чуть иначе. Опухоль пока трогать не будем, начнём с конца.

Сегодня частота, «подсвечивающая» цель для лимфоцитов, идёт гораздо легче. Пот на спине уже не мешает — когда понятен ожидаемый результат.

Держать частоту…

Держать частоту…

Держать частоту…

В десять Котлинский снова забирает Анну на психотерапию, а её место занимает сустав.

В сравнении с Анной, сустав — просто мечта. Программы на нем «держатся», как родные. Никуда не слетают, синовиальная сумка восстанавливается слой за слоем и клетка за клеткой. Не быстро, но и не медленно. Мне прогресс очевиден.

— Что с диетой? — спрашиваю, поскольку пациенту всё равно лежать лицом вниз ещё полчаса.

— Соблюдаю всё, как вы сказали, — доносится с кровати. — Добавки тоже принимать начал.

Теперь понятно, почему регенерация скачкообразно усилилась: у клеток нет проблем со строительным материалом. А уж «программами» восстановления я их обеспечиваю.

По хорошему, его сустав уже «поймал волну» и восстанавливается теперь сам. Ну и плазмолифтинг, конечно, великая вещь. В месте ввода плазмы, регенерационные процессы вообще подобны каскаду.

Лёгкий случай в сравнении с Анной. Да и жизни его ничего не угрожало, даже если б меня и не было.

Ловлю себя на мысли, что, наверное, так врачи и становятся циниками.

В одиннадцать Котлинский приводит Анну с психотерапии. Замечаю, что у неё даже румянец на щеках появился.

Начинаем второй заход. Теперь, спустя час, оцениваю результат на свежую голову и лично у меня никаких сомнений: за пять или семь сеансов я вычищу все метастазы из лимфоузла. Полностью.

Сейчас даже вопрос не во мне: я уже автоматически «держу» нужную частоту, практика — великая вещь. Всё упирается только в скорость «работы» её лимфоцитов.

Программа «стоит», не слетает. Пусть пока — только в лимфоузле, но метод работает.

Минут пятнадцать просто предаюсь эйфорическому созерцанию.

И ведь поделиться не с кем.

Когда уже провожаю Анну до двери, осмеливаюсь намекнуть:

— Мне кажется, сегодня вам должно быть получше.

— Ну что? — накидывается на меня Котлинский сразу после того, как за Анной захлопывается дверь.

— Игорь Витальевич, боюсь сглазить. Такими темпами, за пять-семь сеансов метастазы в лимфоузле уберу. И смогу заняться непосредственно опухолью. — выдыхаю на одном дыхании, не до конца веря сам себе.

Котлинский не спешит радоваться раньше времени, но и не огорчается:

— Поживём — увидим. Хуже точно не будет. Работаем дальше. Чаю хочешь?

Чаю я действительно хочу. И пью его с Котлинским ещё минут пятнадцать.

Здание Генеральной прокуратуры. Кабинет Начальника службы специальных прокуроров. Бахтин за столом напротив посетителя раскладывает листы из принтера:

— Вот смотри. Схема. Потребителям коммунальных услуг отопление тарифицируется, как если вода нагревается с ноля зимой.

— Врубился, — водит пальцем по каким-то расчётам посетитель.

— Электроэнергия в себестоимость также всё закладывает с ноля.

— Вижу.

— А вот — техпроцесс, по которому вода с электростанции Энергосбыта поступает в Тепловые Сети подогретой на несколько десятков градусов. Вот расчёты, — Бахтин передаёт ксерокопию какого-то старого документа ещё со штампом «СССР» в углу.

— Что это? — удивляется собеседник.

— Это — наша выемка расчётов проекта из НИИ. Система-то ещё при Союзе проектировалась. Ответственная за разработку — вот подпись, бабуля божий одуванчик, я был у неё. При закладке всех магистралей, изначально планировалось: теплоноситель не должен ни остывать в процессе транспортировки. Потому разводка оптимизирована. Ни с ноля не должен подогреваться — потому в работу Тепловых Сетей интегрирован на самом старте Энергосбыт. Только в Союзе они иначе назывались.

Бахтин тяжело смотрит на собеседника и продолжает:

— Лёша, вот теперь ты понимаешь, почему тебя против меня «зарядили» твои же?

— Олег, да при чём тут они? — пытается отмахнуться собеседник. — Ну где они — и где эти миллионы? Каким образом тут может быть прямая завязка?

— А я не знаю, — отвечает Бахтин, хлопая стопкой бумаг по столу. — Давай только центральный район прикинем. Пусть триста тысяч квартир. Не считаем ни микры, ни частный сектор в северной и западной частях. Какой счёт зимой за отопление? Ну вот у тебя например?

— Ну. м-м-м… Так, теплосети — сейчас турецкая компания управляющая…сразу в долларах говорю: порядка двадцати — тридцати долларов в месяц счёт за отопление. Жена ругается, дорого.

Бахтин поднимает палец:

— А теперь умножь половину от сорока долларов на триста тысяч квартир.

— Да ну, почему половину? — не соглашается собеседник.

— Потому что не все, как ты, живут в однокомнатной хрущёвке. Есть и двухкомнатные квартиры. И трёхкомнатные. Вот у них счёт в двадцать долларов в месяц никак не уложится.

— Ну шесть миллионов… в месяц… — нехотя говорит собеседник.

— Это только в центральном районе, — назидательно поднимает палец Бахтин. — По микрам будем считать? По частному сектору?

— Да не надо, понял я…

— Это — только незаконная тарификация. А теперь, друг мой Лёша, предоставь мне, пожалуйста, сводку о применении льготного налогообложения на Энергосбыт и Тепловые Сети за последние три года. Чтоб полностью картину увидеть. В месяц.

Бахтин тяжело смотрит на собеседника, которому откровенно не нравится разговор.

— Олег, ты что? Ты не знаешь, чьи Тепловые Сети? И чей Энергосбыт?

— Лёш, да мне до лампочки. Закон один для всех. Завтра жду сводку. Вот лови, — Бахтин выбивает дробь на клавиатуре, — в «ЛОТОСЕ» у тебя на компе. Гриф я присвоил. До завтра, Лёша.

— Олег, а ты не боишься? — тихо спрашивает собеседник.

Повторяешься. — отмахивается Бахтин. — Я тебе уже отвечал, чего я боюсь. И до кучи: в сумме будут десятки миллионов только по городу. Есть ещё область. Есть ещё спецпотребители — они в общий реестр не входят, но платят не в пример больше. Я не знаю деталей, но наш ведомственный интерес именно к этой теме удивительно совпал по времени и с попыткой визита твоих людей к моей жене. Дай бог здоровья Саматову… И с твоим звонком мне. Вот теперь ты мне объясни: каким образом эти три момента между собой не связаны?..

Глава 12

К чаю у Котлинского прилагаются ещё и бутерброды, как обычно. Приятное дополнение. Когда доедаю предпоследний, звонит телефон. Лена.

— Да?

— Ты уже закончил свои трудовые подвиги? — спрашивает она без вступлений. На заднем плане слышится шум льющейся воды, какое-то шипение и другие непонятные звуки.

— Да, как раз только что, а что у тебя происходит? — осторожно интересуюсь.

— Не спрашивай, — как-то странно отвечает Лена. — Хотела тебе обед приготовить…

— И?.. — кажется, начинаю догадываться.

— Ну, суп в кастрюле немного пригорел. К самому дну, — смущённо признаётся Лена. — Стала отскребать дно кастрюли — зацепила стеклянную салатницу, слишком сильно локтями двигала. В общем, Мелкий, у тебя нет теперь одной кастрюли, одной салатницы и одной сковородки…

— Эээ, так салатница ведь на другом краю столешницы стояла? — пытаюсь, не нервничая, понять рисунок перемещений. Черт с ней, с посудой, но уже просто любопытно. — Как ты ухитрилась салатницу сбить?

— Так я её специально поближе поставила — чтоб отскребаемые от дна кастрюли куски гадости в неё складывать: не мойку же засорять, — охотно делится Лена.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю.

— Вопросов больше не имею… Хотя есть еще один. Лен, ладно, бог с ней, с кастрюлей и салатницей. А сковородка — как? Она же металлическая и не бьётся?

— Биться не бьётся, — соглашается Лена, — но в ней зажарка жарилась на суп. Когда я кастрюлю оттирать начала. А потом эта салатница ещё отвлекла… В общем, нет одной кастрюли, одной сковородки и большой салатницы! Сковородка не отдирается, там как-то так странно всё прикипело к донышку, что без вариантов! В общем, не мучай девушку дурацкими расспросами и забудь и о сковородке тоже! — подводит итог Лена. — Ну хочешь, я тебе сама всё куплю?

— СПАСИБО, НЕ НАДО! Я сам, — говорю уже мягче. — Я не уверен, что ты всё точно выберешь. Сейчас еле сдерживаюсь, чтоб не рассмеяться — признаюсь ей.

— Вот тут согласна. По обоим пунктам. — легко соглашается Лена. — И что купишь сам, и что не нервничаешь. А то я переживала, хи-хи. Теперь сама вижу, что переоценила свои хозяйственные способности.

— Ладно, проехали. Я освободился. Сейчас тогда заеду в магазин, куплю новую посуду и еду домой.

— Давай, жду. Мелкий, я закажу что-нибудь из доставки тогда на обед? Для экономии времени? Пиццу там, роллы?

— Без проблем, деньги в столе.

— Да зачем мне твои деньги, у меня карта есть…

— Стой, мы ж договаривались, что это резерв? — кажется, кто-то сегодня вообще пошёл в разнос.

— А-а-ха-ха, успокойся, не батина карта. Мелкий, у меня ещё есть рабочая государственная карта, из больницы. На неё всем госслужащим зарплату сбрасывают. Вчера как раз деньги упали, на дежурстве было тратить негде.

— А-а-а, ну заказывай… Хотя, могу приготовить, как приеду.

— Да не надо. Не будем тратить времени после того, как приедешь…

— Не понял?

— Ты тормоз, Мелкий! Ещё и с плохой памятью. Не буду открытым текстом! Я после дежурства, страшно напряжена, мне нужно расслабиться! Теперь понятнее?!

— Нет, но не важно, — что-то я после этих процедур с Анной и правда медленнее соображаю. — Скоро буду.

— Давай… Мой догадливый герой, — с каким-то странным ехидством говорит она и отключается.

Котлинский кладёт мне с тарелки последний бутерброд и наклоняется над маленьким холодильником, чтоб через секунду сказать:

— Упс. Колбаса закончилась. Хотел ещё нарезать, — поясняет он мне. — Ладно, смотаюсь и я в магазин. Я тут тебя случайно подслушал, — смеётся Котлинский. — повезло тебе с половиной, — и дальше начинает ржать просто неприлично.

— Да ладно, вам, — отмахиваюсь. — Подумаешь. Как говорил Карлсон, пустяки, дело житейское.

— Ну-ну, — никак не может успокоиться и прекратить смеяться Котлинский. — Я сейчас в «КОЛИБРИ». А ты за кастрюлями куда поедешь?

— Давайте и я тоже, чтоб с вами доехать?

— Поехали.

Мы с Котлинским заходим в магазин и расходимся по своим отделам. Пока набираю в тележку посуду, Котлинский у своей полки сталкивается локтями с каким-то гопником, одетым в олимпийку на голое тело, не бритым и с траурной каймой под ногтями.

— Глаза разуй, повылазило?! — истерически взвизгивает гопник.

— Я раньше вас подошёл. — Пожимает плечами Котлинский. — Может быть, выподождёте, пока я выберу?

— Слышь, чувак, ты не понял? Я тебе сейчас подожду!.. — на той же истеричной ноте тянет небритый джентльмен без маникюра.

— Да и «на ты» я вам перейти не предлагал, — окидывает взглядом «джентльмена» Котлинский.

В этот момент из отдела бакалеи появляются, судя по виду, соратники собеседника Котлинского, числом двое, и начинают обступать Котлинского с боков, бубня на одной ноте:

— Ты крутой, да?

Пока до меня доходит, что нужно подключаться, и пока я обхожу морозильник с пельменями, один из троицы уже тянет руку к воротнику пиджака Котлинского.

Тут Котлинский удивляет всех, меня в том числе. Неожиданно резким ударом в плечевую суставную сумку отбрасывает первого чуть ли не на шаг назад. Рука этого активного, что интересно, виснет как плеть.

Я уже обошёл морозильник и, не вступая в разговоры, сзади беру второго на удушающий: вокруг стеклянные шкафы и витрины, устраивать активные перемещения не только опасно, но и может оказаться дорого. Да и опыт спортплощадки показал, что…

Третий пытается взмахнуть чем-то перед лицом Котлинского, но тот удивляет меня второй раз за минуту: ударом пятки в бедро в прямом смысле «садит» противника на пол, и этим же слитным движением пяткой в грудь отправляет его скользить по полу к стене.

К нам уже бегут двое охранников магазина, которые фиксируют троицу какими-то пластиковыми приспособами, снятыми с пояса.

Следом за охранниками появляется взъерошенная менеджер, которая просит дождаться приезда полиции, благо, полиция подъезжает буквально через минуту (видимо, район центральный и патрулей в районе много).

Коренастый старший лейтенант козыряет, представляется, и выслушивает от охранника магазина его версию событий. В принципе, совпадает с тем, что было.

— Могу попросить ваши документы? — обращается он к Котлинскому.

— Без проблем, — пожимает плечами тот и протягивает портмоне с правами, которые вставлены в пластиковое «окошко». — Это со мной, — кивает Котлинский на меня, — он несовершеннолетний, документов с собой нет.

Я действительно стою в летних брюках и футболке без карманов, и документов с собой не имею. А деньги планировал одолжить до приезда домой у Котлинского, так как на покупку кастрюль, идя в КЛИНИКУ, с утра не рассчитывал.

— Игорь Витальевич, в госпитале МВД не вы были заведующим терапией? — интересуется старший лейтенант, перебирая в бумажнике пропуск Котлинского в НОВУЮ КЛИНИКУ, пропуск на парковку, разрешение на травматическое оружие и что-то ещё.

— Я, — солидно кивает Котлинский. — Но это было более десяти лет назад, вы слишком молоды для моего пациента. Мы разве знакомы?

— Со мной — нет, а дядя мой у вас лежал. Ему жёлчный пузырь удалять хотели, камни, — поясняет полицейский. — А вы направили его куда-то на ультразвук, что ли, в общем, обошлось без удаления.

— Стоп, это Бесенов? Со спецбатальона на Фурманова? У него ещё из-за осложнений на печени хотели быстрее операцию сделать? — наморщив лоб, вспоминает Котлинский.

— Да, он — расплывается в улыбке полицейский. — Сейчас тьфу-тьфу.

— Ну, привет дяде! — немного удивлённо салютует Котлинский. — Ладно, сейчас что делать будем?

— Вы — уже ничего. Сейчас автограф поставите через три минуты — и всё, — говорит из-за спины старшего лейтенанта его напарник, что-то выстукивающий на электронном планшете. — Есть, вернее, сейчас будет, заявление от администрации магазина — эта троица и раньше тут «шалила». Если понадобится — можем попросить выступить свидетелями в админсуде, но это вряд ли: есть запись с камер, плюс показания сотрудников магазина. Этих на пятнадцать суток точно забираем. Без вас обойдёмся. Скорее всего.

Внешний вид ухоженного, с иголочки одетого, успевшего надеть очки Котлинского, конечно, ни в какое сравнение не идёт с видом троицы наших оппонентов. Вероятно, именно поэтому никаких вопросов не возникает.

— Ну спасибо, — кивает Котлиинский. — А то я уже думал звонить… Вы же со второго батальона?

— Со второго, — кивает старший лейтенант, — но звонить никуда не надо. Если только не планируете какие-то ещё иски этим троим выставлять. Обычная административка, своей властью обойдёмся.

— Нет, исков не планирую, — открещивается Котлинский.

Уже буквально через пять минут мы с ним едем в его машине дальше: в НОВУЮ КЛИНИКУ можно проехать и мимо моего дома.

— Игорь Витальевич, а вы правда в госпитале МВД работали? — не могу удержаться от любопытства.

— Конечно, — удивлённо поднимает бровь Котлинский. — Разве это можно придумать? Я ведь не сразу стал тем, кем стал. Я и на скорой в молодости повпахивал с пятилетку. И даже с Серёгой в его неотложке, но там совсем недолго. Буквально пару лет. — Котлинский открывает в машине верхний люк и продолжает. — Это уже потом я понял, что лично от меня толку будет гораздо больше, если я буду администрировать и создавать условия. Тем, кто умеет лечить. Чем если буду лечить лично.

— Я удивлён тем, как вы драться стартовали. — Откровенно признаюсь ему.

— Ха, Саня, не было тебя со мной в молодости! — начинает веселиться тот. — Видел бы ты, в каком районе я рос! Там было просто без вариантов… Ну и — первый дан по годзю! — гордо заканчивает он. — Сейчас, конечно, не то, что раньше. Но постоять за себя всегда могу.

— А что такое годзю? — без задней мысли интересуюсь.

— Эх ты, а ещё пацан! — укоризненно смотрит на меня Котлинский. — Один из самых жёстких стилей каратэ!

Не буду спрашивать, что такое жёсткие стили каратэ, чтоб не усугублять. Дома посмотрю в интернете.

Здание генеральной прокуратуры. Одна из комнат для совещаний. За столом друг напротив друга сидят Бахтин и Генеральный прокурор.

— Олег, я тебя внимательно слушаю. — начинает собеседник Бахтина. — Что случилось?

— Пока ничего. Заходил Лёша, из гарнизонки.

— Это который на налогах сейчас? — наморщив лоб, вспоминает собеседник Бахтина.

— Да, он. Я ему отправил запрос на всю информацию по льготам в налогообложении за три года — для начала. Есть тонкость.

— Внимательно слушаю, — собеседник Бахтина снимает очки и крутит их в руках.

— Сергей Семёнович, Лёша не горит желанием педалировать процесс. Мы же с ним знакомы лично.

— Да я помню, вы же даже дружили. — проявляет осведомлённость собеседник Бахтина.

— Да мы сейчас как бы не ссоримся. Но тут — явный конфликт ведомственных интересов. Сергей Семёнович, в общем, Лёша почти что открытым текстом дал понять, что на них, как на государственную структуру, в этом вопросе мы рассчитывать не можем. Ну будет итальянская забастовка, с ответами нам чётко по закону в течение тридцати суток.

— Какие у него аргументы? — собеседник Бахтина смотрит вниз на очки, которые продолжает крутить в руках. — Он как-то обозначил свою позицию?

— Да. Лично он просто боится. А его люди, видимо, где-то замазаны. Там такие суммы, что им есть что терять. В случае, если мы начнём наводить порядок.

— Поня-я-ятно… Лёша, значит, слабоват в коленках, — собеседник Бахтина продолжает крутить в руках очки, глядя на них. — Не боец.

— Против таких денег и ресурсов воевать личной смелости мало, — угрюмо отвечает Бахтин. — Нужно верить во что-то большее, чем собственные личностные ценности. А Лёха — человек конкретный. Абстрактными понятиями, типа государственного курса, он отродясь не оперирует.

— Ну-ну, позащищай ещё… Олег, я так понимаю, ты пришёл меня предупредить?

— Да. — твёрдо говорит Бахтин, глядя в глаза собеседнику.

— Давай тогда сверим курсы. Это дело можем «недокрутить», если сверху поступит команда всё бросить, ты согласен?

— Если будет прямой приказ, не важно какой, — я его выполню. — Бахтин продолжает смотреть собеседнику в глаза. — В том числе — сдать или передать дело. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Я надеюсь, наверху хватит ума не отбирать у народа мечту в тот момент, когда только показали её самый краешек.

— Тут другое, — морщится собеседник Бахтина. — Без «папы» можем не потянуть. Если против нас объединятся.

— За такие деньги — считайте, против нас уже все объединились, — не отводя глаз, продолжает Бахтин. — Десятки миллионов. В месяц. Пересчитайте на год или три года. И это — небольшая часть. Общего пирога. В отдельной области.

— Вот именно… Без «папы» можем не потянуть. Но он сейчас — не у дел. По крайней мере, в это вмешиваться точно не будет.

— А его преемник? На него можно рассчитывать? — с явной надеждой спрашивает Бахтин.

— Я пока не разобрался, — честно признаётся собеседник Бахтина. — Слишком мало времени. Давай так… Мы — цепные псы. Наше дело — гонять всех, кто лезет за рамки. Закона, в данном случае. Потому — работаем. А там, будь что будет. Конкретно по этой теме предлагаю лично тебе с журналистами поработать, с интернет писателями, как их там…

— Блоггеры, — хмуро подсказывает Бахтин.

— Во, с ними, да. Ментам последний год общественное мнение, как инструмент, оч-ч-ч-чень хвост прикрутило. Может, получится и нам на него опереться? Кстати! Что там за анекдот у тебя со сносом забора? Я в интернете читал сегодня, но не стал ночью тебя будить звонком.

— То не у меня, то вообще в районке. Сейчас же совместно с архитектурой начата проверка законности сооружения капитальных заборов вокруг отделений полиции — с генпланом города больше половины не согласованы.

— И? — собеседник Бахтина закусил дужку очков и с интересом ждёт продолжения.

— Есть случаи нецелевого расхода средств: заборы без согласований. Есть случаи, когда деньги согласовывались, но забор без генплана и не согласован с Архитектурой. А в Южном при проверке оказалось, что на забор деньги вообще не выделяли и не тратили. Начальник отделения тот забор вокруг всего райотдела за свои построил.[3]

Собеседник Бахтина начинает смеяться, отводя руку с очками в сторону.

— И что дальше?! — спрашивает он сквозь смех.

Бахтин невольно заражается его настроением:

— А дальше наш сотрудник из районки вызывает бульдозер и начинает этот забор равнять. С землей. Так начальник отделения выскочил — чуть не под бульдозер кидался. Сносить не давал.

— А что за драка? — продолжает смеяться собеседник Бахтина.

— Ну наш — парень резкий, в юридическом вообще на заочном учился. Пока учился — во «внешке» служил, сержантом правда.

— Это, наверное, в «бей-беги»? — с явным интересом спрашивает собеседник Бахтина.

— Сергей Семёныч, ну ей богу! Не знаю! Дело надо смотреть, до того ли — выяснять, кем он служил?..

— Ладно, это я так… что дальше-то? С забором? — собеседник Бахтина даже подвигается ближе, с любопытством ожидая продолжения.

— Ну наш ему — по пузу… Когда тот его пузом отталкивать начал. Сам — в бульдозер, за рычаги: водила менжеваться начал, чего, дескать, ему в тёрки больших людей встревать. Тот мент пузатый — за табельное. Наш спрыгнул с бульдозера и то табельное отобрал. Потом, с табельным в руке, так ползабора и снёс.

— А-а-аха-ха-ха-ха, — собеседник Бахтина уже не скрывает своих настоящих эмоций. — Повеселили, у-у-у-у-ху-ху-ху-ху…

— Потом менты из дежурки вылезать начали, типа своего поддержать. — продолжает Бахтин. — Наш засадил два раза в воздух предупредитально. С криками «Закон — один для всех!»

— И-и-и-и-и… — собеседник Бахтина держится за живот и не может говорить. — А-а-а-а-а-аа… Оле-е-е-ег…И-и-и-и-и… — собеседник Бахтина никак не может справиться с конвульсиями смеха.

Бахтину тоже становится смешно и он тоже перестаёт сдерживаться, продолжая со смехом:

— Кто-то из ментов по отвалу бульдозера пальнул. У нашего тогда планка упала: укрылся за отвалом, но бульдозер не бросил. В общем, чекисты их разнимали… И забора там сейчас нет…

— И-и-и-и-и… уу-у-у-у… и-и-ихи-хи-хи-хи…

Глава 13

Котлинский высаживает меня возле дома. Пытаюсь открыть входную дверь своим ключом на тот случай, чтобы не разбудить Лену, если она ещё спит после работы. Но дверь снова закрыта на задвижку. Вздыхаю и звоню.

— Привет, — сияет улыбкой Лена, открывая задвижку. — Ого, зачем столько посуды? — она берёт у меня пакеты с кастрюлями и сковородками из «КОЛИБРИ» и несёт их на кухню.

— Отгадай с трёх раз, — начинаю веселиться я, окидывая кухню и коридор взглядом и наблюдая следы Лениной кухонной деятельности.

Испорченные сковорода, кастрюля и собранные в пакетик остатки салатницы стоят перед входом.

— Вот не надо инсинуаций, Мелкий, — морщит лоб Лена. — Если ты брал с запасом на случай, что я ещё что-то сожгу, то зря: это был первый и последний раз в жизни. Когда я занялась не своей работой, — и она вначале показывает язык, потом достаёт им кончик носа.

— Ничего себе, — бормочу. — И я так хочу.

Пытаюсь, вытащив язык, достать свой нос, но у меня не получается. Помогаю себе пальцами, стараясь дотащить язык до носа, но напрасно. Почему-то не хватает длины.

— А как ты это делаешь? — обращаюсь к Лене и вижу, что она все мои попытки снимает на видео. — Немедленно удали!

— Хи-и-и-и. Шанта-а-аж. Лови себя на ютубе, — и она со смехом исчезает в комнате.

Затем мы пять минут гоняемся друг за другом по квартире, пытаясь отобрать друг у друга её телефон и стереть запись.

В итоге, финишируем на кухне, где я быстро жарю банальную картошку с чесноком, копчёной колбасой и зеленью.

— М-м-м-м, хорофо, — говорит Лена, как всегда, не дожидаясь, пока прожуёт, когда мы вдвоём. — Точно, надо было просто картохи поджарить… И нафига я этот суп затеяла?

— Да ладно, проехали… а что на работе было? Что за аврал?

— Смена сумасшедшая. Наконец образовывается хоть какая-то пауза. Лечение всем назначено, все манипуляции сделаны, больные аккуратно лежат рядками. Дежурная бригада, то есть мы, в ординаторской — травим анекдоты. Ещё беседа завязалась на тему «что будет через 5 лет»… При этом прислушиваемся к экстренному телефону, — начинает рассказывать Лена и добавляет себе вторую порцию картошки с колбасой.

— А что такое экстренный телефон? — спрашиваю.

— По которому экстренные вызовы к тяжелым больным… — поясняет Лена, — и тут, как обычно, когда всё идёт хорошо, раздаётся «тревожный» звонок. Ну, экстренный вызов. Очень тяжелый больной, упал с 4 этажа; плюс экстренные два наркоза; ещё — гинекология; ещё — аппендицит; и на закуску — вызов в гнойную хирургию.

Достаю из-под стола пачку с соком и наливаю ей прямо в чашку, чтоб не прерывать рассказ.

— Сергей раздает команды: «Асель — в гнойную хирургию, Лена — берешь высотника, я сам пойду возьму 2 параллельно стола, Дина — остаёшься одна в отделении». Ну я и бегу вниз. Там — бледные лица родителей, ужас… на каталке — парень, хаотично двигает руками ногами, бессмысленно глядит пустыми глазами, пытается сесть. Естественно, тут же падает обратно на каталку. «Лежи спокойно!», — слегка придавливаю его плечо, но он продолжает извиваться, как червяк!

Лена допивает свой сок, смотрит непонимающими глазами в пустую чашку, поднимает глаза на меня и спрашивает:

— Мелкий, а тебе это всё вообще хоть интересно?

— Конечно, — отвечаю ровно и доливаю ей сок из второго пакета.

— Ну окей… значит, медсестры на ходу, пока везем каталку в экстренную операционную, срезают одежду. Вижу его грудь. Дыхание поверхностное неровное, давление 40/0, сознание глубокий сопор, травматический шок, и, похоже, терминальная фаза. Пф-ф-ф-ф! У меня — дурацкие мысли: «Нежилец, блин, умрет сейчас на водном наркозе». Хирурги лихорадочно моются в предоперационной. Я — катетор ему в подключичную вену, физраствор 2 литра, поликглюкин максимально струйно… Набор для интубации, кардиомонитор, преднизолон, атропин, диазепам, калипсол, листенон, поехали!.. Начинаю интубировать. Действовать надо быстро. Вставляю дыхательную трубку… есть!

Лена встаёт, подходит к мойке, моет свою чашку, продолжая через плечо:

— И тут кардиомонитор так печа-а-ально заныл, остановка сердца! Твою мать…Адреналин, реанимация, сердечный ритм восстановлен, хирурги стартуют — операция. Хирурги, кстати молодцы сегодня… быстро нашли все сосуды, удалили селезенку, часть кишечника, травматологи пофиксили все переломанные кости, ну, иммобилизовали в смысле… И я боролась, как могла… Выбила литр плазмы, 2 дозы эритроцитарной массы, потом была еще 1 остановка сердца — в общем, у-у-уж-ж-ж-ж-ас-с. Но он молодой ещё, сам организм не сдавался, сердце запускалось быстро.

— А почему плазму и эритроцитарную массу надо выбивать?

— Срок годности маленький…

— А потом? — реагирую, когда она на секунду замолкает.

— А после операции была вторая битва, но уже в реанимации. Родителям посоветовала прийти на утро, готовясь к самому худшему. Всё время глядела на него с сомнением; правда, давление медленно повышалось. Медленно, но верно. Ночью он стал держать давление уже самостоятельно, а утром закапала моча — значит, вышел из шока.

— Ты молодец, — не могу удержаться. Встаю, подхожу и обнимаю сзади.

— Ха! Это ещё не всё!.. Утром, как на крыльях, иду к его родителям: «Состояние крайне тяжелое, ваш сын в наркозном сне, дыхание аппаратное, но он стал держать сам давление! Прогноз все также неблагоприятный, но у него есть шанс!»

«Да, доктор, мы готовы принести все что надо».

«Нужна кровь, много доноров».

«Подождите, какая кровь? Вы ему капали кровь? А как же СПИД, знаете, после скандала с врачами с юга, мы не согласны! Мало того, спросим с вас, что без нашего разрешения прокапали ему кровь!»

— А ты им что? — продолжаю обнимать её сзади и не отпускаю.

Она, кажется, ещё трёт уже давно чистую чашку, отвечая мне:

— У него ДВС синдром, без плазмы у него все шансы исчезают, говорю родителям. А они мне: «Если у него потом будет СПИД? Вы сядете в тюрьму?»

«Хорошо, пишите расписку, сейчас принесу бумагу», — разворачиваюсь и иду в ординаторскую.

Там буквально напарываюсь на Сергея: «Лена, чего злая?»

«Да за-бали уже, думают, я хочу СПИДом их сына заразить. Сейчас напишут расписку, и можно к мальчику больше не подходить…»

— И чем закончилось? — спрашиваю осторожно.

— Чем-чем… Отдышалась минуту, обматерила Сергея за его поучительный тон всезнающего учителя и пошла к ним заново объяснять, что гемотрансфузия необходима…[4]

— Успешно?

— А то! В итоге убедила… И вообще, Мелкий, хватит тормозить. Погнали!

— Кого? — не могу быстро переключиться с её рассказа на новые вводные.

— Вот же дурень… — Лена берёт меня за руку и ведёт в сторону большой спальни.

На плавание я, в итоге, и сегодня не попадаю. И даже в зал к Сергеевичу опаздываю.

Сегодня Сергеевич всех разогнал пораньше, и грузит только нас с Вовиком. Вернее, Вовик в углу на подвижном мешке из раза в раз повторяет какую-то заковыристую комбинацию, смысла которой лично я, в силу отсутствия опыта, просто не понимаю.

Сергеевич периодически бросает взгляд на Вовика и довольно щурится. Вовик при этом стучит в ритме метронома, даже не делая перерывов между раундами.

Странная задача.

Тем временем, со мной продолжается экзекуция лапами. Всё как в прошлый раз. Сергеевич, видимо, действительно разглядел во мне какой-то никому не понятный потенциал и решил из меня сделать пока не понимаю кого.

— Ай! — лапа снова прилетает мне в глаз.

— А это он снова стойку сменил, — ехидно говорит Сергеевич в который раз.

Из угла в перерыве между буханьями по мешку раздаётся голос Вовы:

— Сергеич, да не бывает амбидекстеров!

— Так, а ну быстро сюда! — злится Сергеевич. После этого стаскивает с меня рукавицы и, натягивая их на себя, прямо с ринга кричит Вовику:

— А ну свои надел и быстро сюда!

Через минуту Вовик, обескуражено почёсывая правой рукой подмышкой левой, стоит напротив Сергеевича в рукавицах и спрашивает:

— И дальше чё?

— Вольный бой. Один раунд. Вполсилы, мне всё же шестьдесят, — бурчит Сергеевич и, не надевая капы, делает шаг вперёд, становится в стойку левши и командует, — БОКС!

Через один раунд мы с Вовиком уважительно смотрим на Сергеевича. Нам обоим понятно, что, будь Сергеевич лет на тридцать моложе, Вовику сейчас было бы не так весело.

— Сергеич, а я так смогу? — в приливе эмоций сверкает глазами Вовик. — А сколько надо тренироваться? А вы долго на левостороннюю переучивались?

Сергеевич пресекает словесный шквал скрещёнными над головой руками:

— Слезли с ринга и ко мне.

Затем выдает нам по пять мячей от большого тенниса и говорит:

— Тест на скрытого левшу. Задача: бросаете пять мячей строго левой рукой один за другим. Задача — попасть вон в то красное пятно на стенке.[5]

Первым бросает Вовик. Даже я вижу по положению локтя, по отсутствию согласованности мышц, что Вовик ни разу не левша. Ни явный, ни скрытый.

Потом наступает моя очередь.

— Сергеевич, я хочу кое-что попробовать, — честно сообщаю. — дайте мне несколько минут.

Вовик возвращается в свой угол и продолжает дубасить мешок понятной только ему и Сергеевичу комбинацией.

А я собираю все мячи и по очереди бросаю их то правой, то левой рукой, «переписывая» программу мышечного резонанса правой на левую.

— Ну смотри, — резюмирует Сергеевич после трёх минут моего метания мячей в стенку. — Выдрочить под вторую руку тебя, в принципе, можно. Если хочешь. НО, — он поднимает палец и делает чеховскую паузу. — прикладное применение этого навыка возможно только в двух узких, я бы сказал, вообще уникальных, моментах. А времени на наработку потратить придётся — боже мой. Явно побольше, чем ты на отработку базовой техники потратил.

— Ну, вы и про базовую не думали, что я так быстро освоюсь, — резонно, как мне кажется, возражаю Сергеевичу.

— Да, я не думал. Но тут будет иначе. В общем, если хочешь, могу лекцию прочесть по механизмам образования межполушарных нейронных связей. Часов за семь уложусь.

— А если коротко?

— Если коротко — переучиваться на вторую руку без потери первой руки будешь в три раза дольше. Физиология мозга. Могу лекцию. Семь часов. — коротко повторяет Сергеевич. — Если с иллюстрациями — вот как сейчас мячами.

— А в каких уникальных ситуациях этот навык реально полезен? — задаю второй логичный вопрос.

— Только в двух, — повторяет Сергеевич. — Первая — это если ты с кем-то более высоким рубишься в ринге, который твою переднюю руку всё время вниз опускает.

— Но у меня же руки короткие? — возражаю, быстро прокручивая в голове вариант Сергеевича. — Значит, мой рычаг короче. При прочих равных, моё мышечное усилие всегда сильнее? Именно как мой плюс от более коротких рук?

— Да, — кивает Сергеевич, — именно потому я и сказал, что ситуация уникальная. Твой гипотетический противник должен быть выше тебя ростом, но с ещё более короткими руками. Что априори нонсенс.

— Пф-ф-ф-фф-ха-ха, — доносится из угла, в котором Вовик месит мешок.

— Я и говорю, уникальная ситуация, — кивает Сергеевич. — Не сказать, чтоб совсем не возможная, но такого уродца, мне думается, и без левосторонней стойки можно будет как-то переиграть. А уж городить из-за этой высосанной из пальца ситуёвины разучивание дублирующей техники в зеркальной стойке, это… — Сергеевич не находит, что быстро сказать, и ему на помощь из своего угла приходит Вовик:

— Это как осваивать год или пару лет пилотирование вертолёта, чтобы потом один раз в жизни завести двигатель для прогрева.

— Примерно, — кивает Сергеевич.

— А вторая ситуация какая?

— Вторая — это если тебе надо драться. Даже не обязательно в ринге. Без вариантов надо. А одна из рук выведена из строя. Это — единственный второй вариант, когда этот навык реально стоит наработать заранее. Даже потратив несколько месяцев или лет. Но как по мне, эта ситуация ещё более экзотическая, особенно с тех пор как появились разные школы с ногами.

— Да! Только хотел встрять! — кричит из своего угла Вовик, высовываясь из-за мешка. — Поставить себе ноги обойдётся в три месяца — и это будет гораздо опаснее для всех. Чем два года практиковать онанизм переучивания на левостороннюю стойку.

— Вовик, а почему ты думаешь, что три месяца на ноги? — с сомнением спрашивает Сергеевич, повернувшись назад. — Я по ногам не спец, но три месяца точно хватит?

— За глаза, если пахать, — компетентно кивает Вовик, выходя полностью из-за мешка. — У нас в части инструктор по физподготовке был китаец. Ну, не только по физподготовке… В общем, он с нашим гражданством, но этнически — китаец. Вот все вновь прибывшие в часть за первые три месяца осваивали блок трёх прямых ударов на каждую ногу — раз. Через шесть месяцев каждый ломал черенок лопаты голенью — два. Но мы ж тут говорим не о закалке тела, а о чистой технике? На технику три месяца — за глаза. Если «упереться» и акцент в подготовке сделать именно на этом.

— А можешь показать, как черенок от лопаты ломается? — Сергеевич заинтересованно спрыгивает с ринга и идёт к Вове.

— Да без проблем, лопату дайте, — пожимает плечами Вовик. — Ну или черенок от неё.

— Тьфу ты, ты не понял… на мешке покажи, как удар выглядит!

— А-а-а, вот так.

Вовик отходит на шаг и звучно впечатывает голеностоп в мешок. Разворачиваясь при этом на опорной ноге.

— И каждой ногой можешь?

— Если сломать черенок — то сейчас только правой, — отрицательно качает головой Вовик. — Левый же просто щелок. Ну, типа левого прямого в боксе. А если кому-то зарядить по балде — то да, обеими ногами могу.

В итоге все сходимся на том, что именно сейчас тратить время на освоение не нужной в реальности стойки левши пока нерационально.

Глава 14

Со спорткомплекса выходим все вместе: я, Вова, Сергеевич. Снаружи меня уже ждёт Лена, сидя на капоте машины и явно что-то строча в ватсаппе (мы договорились встретиться).

Вова с Леной хлопают правыми ладонями по ладоням друг друга, после чего Лена, как-то моментально подобравшись и превратившись во взрослую, с улыбкой поворачивается к Сергевичу:

— Здравствуйте. Вы — Сергей Сергеевич?

Ну логично: мы с Вовиком при ней много раз его обсуждали. А контекст событий, да и характерная внешность Сергеевича, не оставляют простора для двойного толкования, кто он такой.

Несообразительной дурой Лена не является.

— Да, это я, — удивлённо поднимает брови Сергеевич, которого, похоже, только что вырвали из каких-то размышлений. — А мы знакомы?

— Не-е-ет, — качает головой Лена, продолжая улыбаться. — Я просто много о вас слышала. Вы же тренер Саши?

— Да, — кивает Сергеевич. — А вы…

— А я его опекунша, — говорит она на ухо Сергеевичу, демонстративно прикрывая рот рукой. Хотя всё равно все всё слышат. — Ну и его девушка — по совместительству.

Сергеевич при общении с ней как-то подбирается, приободряется и в эмоциональном плане почему-то начинает излучать любопытство вперемешку с какой-то детской радостью.

Мне некстати приходит на ум допотопная песня из такого же фильма времён, когда бабушка и дед были с меня возрастом: «…и даже пень в чудесный день берёзкой снова стать мечтает».

— Сергей Сергеевич, вам куда? — интересуется моя половина, знаками правой руки показывая мне, чтоб я не вибрировал.

— Да я тут не далеко, район конечной на Ленина, — ничуть не смущается Сергеевич. — подбросите?

— Конечно, потому и спрашиваем, — кивает Лена и распахивает перед Сергеевичем заднюю левую дверь. — Вовик, садись с той стороны.

Я, ловя момент, быстро плюхаюсь на переднее сиденье и пристёгиваюсь. Пока обстановка не изменилась…

Лена, садясь в машину, бросает на меня какой-то странный взгляд, как будто это она — моя бабушка, а я — её малолетний отпрыск.

С места, как обычно, трогаемся с пробуксовкой.

Вовик, усевшись на заднем сидении, моментально погружается в свой телефон и начинает лихорадочно переписываться, кажется, с Аселей.


Сергеевич с Леной ведут какой-то оживлённый диалог на темы спортивной медицины, суть которого, не смотря на познания в анатомии, от меня ускользает.


Чтоб не нервничать, открываю свой телефон и погружаюсь в анатомический атлас.

Сергеевича довозим минут за десять, Лена даже из машины выходит, чтоб с ним попрощаться, после чего садится обратно и, глядя в зеркало, обращается к Вовику:

— Вовец, тебя куда сейчас? Мы с Шуриком сейчас колесить будем, можем забросить.

— Вот я не знаю, — явно в чём-то сомневаясь, отвечает Вова. — С одной стороны — Аська очень прозрачно намекает, что будет рада, если домой приеду. Прямо сейчас. С другой стороны — есть кое-что на работе, что очень важно было бы завершить сегодня.

— С репутационной точки зрения? — серьёзно спрашивает Лена. Сейчас она ничем не напоминает ту маленькую дурашливую девочку, которой часто выглядит в то время, когда мы наедине.

— Ну, — кивает Вовик. — От меня результат ждут завтра-послезавтра. Было б офигенно закончить сегодня. Просто по лицам в отделе вижу, что этого никто не ждёт…

— Вов, ну ты же не Аська, — как-то совсем по-взрослому улыбается Лена уголком рта, продолжая бросать взгляды на Вову в зеркало. — Ты ж не психикой решения принимаешь. А мозгами. Да?

— Должен бы мозгами, — явно стесняясь, бурчит Вовик с заднего сиденья. — Но она ж вон какие смайлики шлёт! — как-то совсем неожиданно по-детски завершает он.

Мне становится смешно и я хмыкаю, сдерживаясь, чтоб не портить доверительную атмосферу. Ленина правая рука ложится мне на бедро и достаточно неприятно, почти больно, сжимает мою ногу, а сама Лена, глядя в зеркало на Вовика, улыбаясь, говорит:

— Вова, не лезу не в свои дела, но можно задам три вопроса?

— Конечно! — с готовностью переключается с неприятного момента Вовик.

— Если ты сделаешь всё сегодня — какую оценку в баллах ты сам себе поставишь за сегодняшний день завтра?

— Пять по пятибальной. — не задумывается Вовик ни на секунду. — И даже завтра ждать не буду, сегодня поставлю.

— Если приедешь к Аське вот прямо сейчас — мне не сложно, довезу за секунду — то какую оценку ты завтра поставишь себе за сегодняшний день? Когда выйдешь на работу и будешь «добивать» то, что мог бы завершить сегодня?

— Пару или трояк, — резко сдувается Вовик.

— Что изменится, если ты к Аське приедешь на три часа позже? Ну, кроме того, что потрахаетесь позже на три часа?

— Да ничего… Всё то же будет… В теннис и вечером можно, потом ужин, всё то же самое, в общем… — продолжает бурчать Вовик.

— Ну тогда у меня один-единственный вопрос взрослому мужчине, — Лена подмигивает Вовику в зеркало. — Точнее, пара. Куда сейчас надо ехать зрелой взрослой личности? И надо ли идти на поводу у наших бабских эмоций?

— Да понятно всё, чё… Погнали в банк тогда… Правильно всё… — с видом смертника на эшафоте изрекает Вовик с заднего сиденья и начинает что-то ожесточенно двумя руками набирать в ватсаппе.

Лена хихикает в кулак, видя выражение его лица в зеркале, и продолжает:

— Вов, не парься. Аська — взрослая девочка. Она вполне в состоянии дождаться тебя в течение пары часов. Какие бы крокодильи слёзы она тебе не обозначала в ватсаппе. Я с тобой, кстати, как с другом своего парня говорю сейчас, а не как дочь отца, у которого ты работаешь. Аська сейчас банально оттачивает на тебе свои коготки, выясняя границы того, сколько верёвок из тебя свить можно. — И Лена снова подмигивает Вовику в зеркало.

Вовик отрывается от телефона:

— А ты Саню так же задрачиваешь? Когда он по ночам на своей мойке, а ты его ждёшь?

— Блин, Вовец, ну ты отмочил… вот мне сейчас при нём отвечать, — хихикает Лена, кивая на меня. — Если серьёзно, я вообще стараюсь никого не напрягать своими ожиданиями и психами. У меня локус контроля — внутри, а не снаружи, как у Аськи.

— Саня, а у тебя бывает такое, что куча дел, Ленка дома, и ты не знаешь, куда разорваться: то ли к ней бежать, то ли на работу? — как-то беззащитно поворачивается в мою сторону Вовик.

— Не бывает, — подумав пару секунд, чётко отвечаю. — Она всегда дурачится, и я не понимаю, когда ей на самом деле не комфортно, а когда она просто балуется.

В этом месте Лена поднимает вверх указательный палец и хихикает:

— Зрелая личность не проецирует свой дискомфорт на любимого человека. Наоборот: старается сделать так, чтоб ему было легче и комфортнее.

— Вот Сане повезло, — обречённо качает головой Вовик, гладя в экран своего телефона. — а мне теперь нервничай три часа…

Тут Лена взрывается фонтаном смеха:

— Вов, не парься. Мы ж, бабы, коварные. Просто у кого-то есть опыт. А у кого-то, как у твоей Аськи, второй раз в первый класс… Она просто не знает, как себя правильно вести. В некоторых ситуациях. Давай напоследок: если ты быстро дорастёшь до хорошей зарплаты, будешь любить свою работу и знать, что ты на ней действительно незаменим — она будет счастлива?

— Конечно, — задумчиво кивает Вовик.

— А если ты сегодня, прямо сейчас, принесёшься к ней, но на быстром росте по работе поставишь крест — её это обрадует?

Вовик, насупившись, молчит.

А меня посещает мысль, что Вовик с Аселей — гораздо больше дети, чем мы с Леной. Надо будет её расспросить, почему так. Она точно знает, просто вижу.

— Ну тогда не смею указывать тебе, что делать, — улыбается Лена. — Куда рулим?

— В банк… отделение в ГИГАНТЕ…

— Тьфу, так ещё и с домом рядом? Ну вы с Аськой вообще оборзели, — смеётся Лена. — Вова, самые неконструктивные когти — у темпераментной женщины без опыта. Не в моих правилах советовать, но я тебе советую: не забывай о том, что за семейные решения всегда отвечает мужик. Даже если они сделаны бабой, хи-хи..

Через пару минут Лена с визгом колёс тормозит возле нужного отделения банка, а Вовик, выходя, толкает меня кулаком в плечо и говорит:

— Повезло. Почти завидую… — под наш с Леной оглушительный хохот с переднего сиденья.

За Вовиком захлопывается дверь и Лена, как космонавт, трогается с места.

— Злая взрослая ведьма, куда ты дела мою маленькую Лену, — говорю безэмоционально, глядя вперёд на дорогу.

— Мелкий, не смеши под руку! — весело отзывается со своего места Лена, подрезая автобус, опуская правую руку мне на бедро, и как-то странно облизывая нижней губой верхнюю, гладя при этом в зеркало (кажется, выравнивая тон помады — не разбираюсь). — Кстати. Давай и по тебе проедемся психотерапией… А то я видела, как ты болезненно реагировал на наш разговор с Сергеевичем, хи-хи.

— Давай, проезжайся, — откидываюсь поудобнее в кресле, пользуясь тем, что сзади никого нет, и закидывая руки под голову. — Я внимательно готов.

— Ну тогда — вопрос номер один. Мелкий. Саша. Шура. Искандер. Как тебе больше нравится, когда я тебя называю?

— М-м-м… А ведь и правда смешно. — соображаю через секунду. — Первое.

— Ну видишь, — пожимает плечами Лена. — Могу же. Просто наш с тобой положительный контакт — это уникальное сочетание. Взаимных гормонов, совпадения личных качеств и взглядов на жизнь. Ещё — моей профессиональной подготовки, как врача и психолога, и твоей волевой.

— О себе не понял. — Я действительно не понял.

— Мелкий, я — классная женщина?

— Да, — говорю, не думая ни секунды. — Лично для меня — идеальная.

— Открою секрет. Идеальность — не во мне. А в твоём восприятии. Не буду тебе сейчас забивать мозги всякой хернёй типа внешнего локуса контроля — это частично у Аськи и Вовика… Скажу коротко: если человек готов работать над собой, у него намного больше шансов жить в согласии с партнёром. Особенно если оба — гармоничные личности, работают над собой и любят друг друга. И да, чтоб ты в будущем не вибрировал, как сейчас с Сергеичем, когда я пытаюсь получше для себя узнать и оценить твоё ближайшее окружение, потому что мне тоже с ним жить… Мелкий, лично я тебя люблю. Успокоила? — Лена весело косится на меня со своего места.

— Вполне, — бурчу, опуская руку на её бедро. — Могла б и сразу нервы не трепать. Раскланиваясь тут с Сергеевичем.

— Ааа-ха-ха. Блин. Ты таки местами ребёнок, — вытирает глаза Лена. — Впрочем, так тоже классно… Мелкий, я могу быть разной. И то, что с тобой я с удовольствием со скоростью звука впадаю в детство, говорит только тебе в плюс. Без деталей, — она чуть сильнее сжимает руку на моём бедре, останавливая все мои рвущиеся наружу вопросы. — Но это никак не отменяет ни двух моих красных дипломов, сам знаешь какой специализации. Ни почти написанной кандидатской. За срок, который даже мой научный руководитель считает нереальным.

— Слушай, а когда ты кандидатскую пишешь? — кажется, я сегодня не перестану удивляться.

Да тю на тебя. Пока тебя не было — писала. И на работе сейчас, думаешь, я что, всё время анекдоты травлю? Уж на плоский "мак" у моего бати деньги есть, дочери на диссер, я его — "мак" — с работы не забираю даже…

Глава 15

По дороге попадаем в пробку.

— Кстати, Мелкий, о чём ты с моим батей тёр, когда камни забирал? Хе-хе, мне маманя потом доложила, как он тобой восхищался вечером на балконе, — весело спрашивает Лена, косясь на меня.

— Да самое смешное, что ни о чём конкретно. Из примечательного — сказал ему, что хочу пять миллионов к тридцати годам.

— Хи-и, действительно смешно. Батя, видимо, умилился твоей серьёзности на небольших объёмах, — продолжает веселиться Лена.

— Почему это объёмы небольшие? — реагирую на ключевое слово. — По мне, не один десяток лет надо горбатиться. И то, далеко не у всех получается в итоге…

— Ты пока не в финансовом контексте, — разваливается в кресле водителя Лена, поскольку в пробке спешить некуда. — Был такой банк у нас, потом закрыли представительство, ABN AMRO. Вот у них, например, минимальный годовой оборот компании, чтоб стать их клиентом, два миллиона. Не нашими, разумеется.

— А ты откуда знаешь? — становится интересной её осведомлённость.

— Когда AMRO ещё были живы, я же не у тебя, а с родителями жила, — пожимает плечами Лена. — Батя тогда как раз стратегию вырабатывал. И всё на нас с мамой вываливал вечерами на балконе. В надежде, что заразит меня страстью к финансовым потокам.

— Ты не купилась? — улыбаюсь.

— Не-а. Я врач. Я всегда хотела людей лечить… А насчёт небольших оборотов, просто знаю. Есть же КОММЕРЦ БАНК, слышал?

— Слышал, мимо него в лицей хожу.

— Вот у них есть отдел кредитования мелкого и среднего бизнеса, так и называется — МСБ. У меня там подруга работает. Вот как-то по пьянке она с кем-то в тусовке болтала, я рядом сидела. В общем, в МСБ у них обороты компаний от трёх до девяти миллионов в год считаются самым заурядным мелким бизнесом.

— В какой валюте?

— Не нашими, Мелкий, не нашими. Так что, твои планы про пять к тридцати годам — это как раз реалистичненький такой планчик реального тинейджера, — Лена показывает мне язык. — Это если с точки зрения бати.

— Ну, я прикидывал. Мне — нормально, — пожимаю плечами. — На мои планы — в самый раз. Если соображу, как ускорить темпы накопления, ты первая узнаешь.

— Блин, я, конечно, психолог, врач и всё такое… — бормочет Лена. — И знаю, что ты сейчас скажешь… но должна же я хоть попытаться… В общем, ты уже догадался, к чему я веду? Мелкий, сказать честно? Тебе не нужно строить такие свои планы. Можно взять у бати… Особенно когда детку родим. Тупо взять у бати…

— Ну наконец-то, — демонстративно выдыхаю с облегчением. — Наконец моя маленькая девочка вернулась.

— Ты это о чем сейчас? — подозрительно косится Лена на меня.

— Лен, ни у кого, сколько смотрю по жизни, ничего не закончилось хорошо на деньги «бати». Не знаю, как объяснить, но это путь в никуда. Вот сейчас никак не могу доказать с точки зрения формальной логики. Но, режь меня, нельзя этого делать. — серьёзно смотрю на неё. — Если я хочу, чтоб потом моя лаборатория состоялась и была успешной, ни у кого денег на неё брать нельзя. Вот только объяснить словами не могу: «спиной чувствую», а знаний доказать не хватает.

— И откуда ты такой грамотный… О, вроде двинулись?.. А, нет, показалось… Объяснить как раз просто, если с точки зрения психологии. «Схема неудачника». — задумчиво косится на меня Лена. — Первая погрешность тут — расчёт на кого-то. Второе уже подсознательно вытекает из первого, непринятие на себя ответственности за результат. ЛОКУС КОНТРОЛЯ СНАРУЖИ. Третий пункт, тоже следствие, из сотни вариантов ты «не дорабатываешь» все, выбирая оптимальный. А выбираешь путь «поближе», как правило с погрешностью…

— Ну, наверное. Сейчас не успеваю думать с твоей скоростью, сделай паузу. Дай обдумаю то, что ты сказала.

— Не понятно только, откуда ты это знаешь, — задумчиво тянет Лена.

— Да просто чувствую! — отмахиваюсь я. — Слушай, а зачем ты мне тогда пытаешься эти пять лямов впарить? Если сама понимаешь, что это не правильно?

— Хи-хи, ну должны же у меня быть развлечения! Мелкий, я ж знаю, ты не возьмёшь. — мечтательно закатывает глаза Лена. — А знаешь как девушке приятно лишний раз самой себе демонстрировать, что её пацан — герой? Причём реальный, мр-р-р. Не к греху будет помянуто, своему первому предложи я это — он бы впереди меня к бате нёсся… эхх…

— Не буду ничего комментировать. Поцелуй меня?

— Да запросто. — и Лена звучно припечатывает меня в левый глаз. — Только помаду сотри, о, зелёный свет. Всё, не отвлекай, сейчас буду гнать. Время.

Лично я не замечаю разницы в её езде, когда она гонит или едет тихо: всё равно машину бросает в стороны, как лодку в потоке.


Через пятнадцать минут финишируем где-то в пригороде, у сплошного каменного забора с надписью «ПЕРСОНА» по всему периметру.

Лена уверенно ведёт меня вокруг трёхэтажного здания до отдельного входа с надписью «Дизайнеры». Внутри находим странного бородатого типа, с «конским» хвостом и в пиджаке, надетом поверх футболки.

Они с Леной больше получаса обсуждают какое-то цветоделение в то время как я хожу по комнате и рассматриваю модели изделий, выполненные из серебра и выставленные в стеклянных кубах.

Наконец, Лена приходит с бородачом к какому-то согласию и берет меня сзади под руку:

— Я всё. Поехали.

— Что дальше делать будем? — спрашиваю её в машине.

— Тебе на твою чистку не надо?

— Не-а. Мои сегодня справляются без меня, — показываю ей экран телефона, на котором Степан и Андрей, расставив машины в шахматном порядке, уже начали работу. — А ты куда-нибудь хочешь?

— Даже не знаю. Я бы к родителям заехала. А то у нас с тобой такой график, что совместная жизнь возможна только по ночам: утром ты в КЛИНИКЕ, потом тренировки и мойка на закуску.

— Поехали к родителям, — соглашаюсь. — Только в магазин заскочим, купим что-нибудь. Не хочу с пустыми руками идти.

— Да у родителей всё есть, ничего не надо, — сводит брови вместе Лена.

— Торт-мороженое! — поднимаю указательный палец вверх. — Никогда лишним не бывает!

В магазине мы долго спорим, сколько и чего набирать: торты-мороженое есть разных размеров и видов.

Я хочу один большой — солиднее смотрится.

Лена хочет несколько маленьких: каждому на его вкус.

Я возражаю, что с кучей маленьких коробочек не получится нужного впечатления.

В этот момент меня сильно бьют сзади в плечо. Людей-то сзади я чувствовал, но мы в магазине, неожиданно.

Оборачиваюсь.

Из памяти «предшественника» выясняю: Сява, Серый и Белый, три придурка на год старше. Учимся в одном лицее. Раньше с ними как-то не пересекался, но у «предшественника» о них почему-то не самые приятные воспоминания.

— Тебе сейчас в глаз зарядить? — спрашиваю, задвигая Лену за спину. Она послушно выполняет манёвр.

— А ты резкий, да, Стессель? — странными интонациями, кривляясь, говорит Сява. Что-то в них не то, не могу понять что.

И частоты мозга какие-то странные.

— Познакомь с девушкой, — подключается Белый.

— Нахер пошли. Бегом, — времени на раскачку не много, плюс сейчас я, как назло, не один. И где висят камеры, тоже не успел посмотреть… Вернее, не думал, что понадобится.

На какой-то момент замираем с Сявой, друг напротив друга, глядя друг другу в глаза. Его друзья стоят, двигаясь в суставах, как на шарнирах.

Да что с ними не так?

Я категорически не хочу бить первым, некоторые события очень многому научили…

Они почему-то как-то замедленно двигаются, странно растягивают звуки, зрачки расширены. Частоты мозга тоже удивляют, раньше я такого ни у кого не видел.

— Вот они! — раздаётся из-за спины голос Лены. Следом за ней у меня из-за спины выныривают два охранника.

Интересно, где Лена нашла второго… обычно же в магазине только один.

— Мелкий, ты герой! Я не спорю! Но я решила, что правильнее позвать охрану, каюсь, — явно ни о чём не сожалея, весело говорит Лена, подрезая очередного зазевавшегося «тихохода» и выкручивая руль вправо. — А что это за дебилы? Ты их откуда знаешь? Ну или они тебя?

— Да учимся в одном лицее, они на год старше. Но я как-то раньше с ними не пересекался вообще.

— Раньше с тобой не было меня-я-я-я! — Лена с видом победителя воздевает вверх указательный палец.

— Ой, Лен, хоть ты так звуки не тяни, как они?

— Мелкий, а что у тебя за лицей такой странный? — вдруг неожиданно серьёзно спрашивает Лена.

— «ОЛИМП», один из лучших в городе, — удивлённо отвечаю. — Кстати, далеко не бесплатный… Но до этого момента платили родители… Два раза в год, счета через банк.

— Мелкий, эти твои кореша — явно на приходе сегодня были. Как врач говорю.

— Не понял. На чём?

— Уф-ф-ф-ф… В состоянии наркотического опьянения. Уж не знаю, чем задвинулись. Но мне что-то заранее уже активно не нравится твоё учебное заведение.

— Упс, а я и не знал, — задумываюсь над вопросом. — Они там, кстати, не одни такими странными бывают, — начинаю вспоминать вслух. — Такие движения идут мимо меня, я ж в спорте всю жизнь. С этими тремя — вообще ничего общего. Хотя, чую, теперь придётся… Кто с ними тусуется — с теми у меня как-то тоже отношения не сложились, да и ладно. Лен, а ты точно уверена, что это наркотики?

— Мелкий, на все сто. Я врач. Ладно… Сейчас кое-что скажу. Не обижайся. М-м-м… я, как взрослая тётя, наведу справки по своим каналам. Окей? — в этом месте Лена кладёт руку на моё бедро и я, как обычно, сдаюсь без боя.

— Да без проблем. Если тебе так будет спокойнее. Но я же как-то справлялся до этого дня? Да и за последнее время, поверь… — Тут я осекаюсь. Всех деталей девушке рассказывать не будешь. Особенно таких…

— Мелкий, я ничуть не сомневаюсь, что ты справишься. Но у меня, как у более взрослой, прости, есть и свои вопросы. И первый из них: какое качество знаний дают в дорогом учебном заведении, в котором учат наркоманов?

— А-а, это сколько угодно, — с облегчением вздыхаю. — К их знаниям у меня у самого большие претензии… Такие вопросы задавай, кому хочешь.

— Сколько платят родители за эту богадельню? — неожиданно по-взрослому берёт быка за рога Лена.

— Тысячу восемьсот в полугодие.

— Ничего себе, — присвистывает Лена. — Экономический универ в год дешевле… Это долларов?

— Евро. Основатели Лицея — Европейская школа какая-то. Валюта платежа — евро. Да и родители же из-за бугра тоже в евро платят…

— Мелкий, всё. Пардон. До этого момента я никуда не лезла. Но тут — как минимум, справки буду наводить. — как-то серьёзно и безоговорочно ставит меня перед фактом Лена. И я начинаю чувствовать, что реаниматологом она работает не просто так.

— Да без проблем. — бормочу. — Только действия, если какие надумаешь, со мной согласуй.

Я сейчас, роясь в памяти, с удивлением обнаруживаю, что мой «предшественник» почему-то школу категорически старается не вспоминать. Действительно, странно.

— Мелкий, я на таких уродов в своём лицее в своё время насмотрелась. Хорошо, лично у меня батя тогда был на должности, и отнюдь не в банке. А вот девчонка на год младше одна была, тоже очень красивая. Вот она хлебнула. И ведь никто ничего сделать не мог. Ладно, нахер такие воспоминания…

Ведомственная поликлиника без вывески на входе. Первый этаж, самый конец коридора. В кабинете номер четыре за столом сидит Бахтин, сжав ладони, и мужчина в белом халате напротив него.

— Вот какие-то необъяснимые страхи. — угрюмо роняет Бахтин. — И вроде бы основания никакого нет, но не могу ничего с собой поделать. От этой постоянной тревоги регулярно срываюсь.

— В чём заключаются ваши срывы? — спрашивает мужчина в белом халате.

— Могу накричать без причины. Могу отказаться продолжать разговор. Вообще, бывает, что кое-кому физически… гхм… ударить охота. Сдерживаюсь. Но сама динамика мне не нравится.

…..

Там же, через девяносто минут.

— Олег Николаевич, мне в целом картина ясна. Спасибо за то, что обратились. На данном этапе лично я ничего страшного не наблюдаю. Я, конечно, должен вам кое-какие таблетки прописать, но мы ведь оба знаем, что вы их пить не будете? — собеседник вопросительно смотрит на Бахтина.

Бахтин молча отрицательно качает головой, закусывая нижнюю губу.

— Ну тогда как насчёт одной техники? — не сдаётся собеседник Бахтина.

— Какой именно? — чуть оживает Бахтин.

— Благодарность. Давайте начнём с малого. Заводите тетрадку. В неё каждое утро записываете не менее семи пунктов, в связи с которыми вы испытываете благодарность. Например, родителям. Если вам есть за что им быть благодарными. Либо — близким людям, поддерживающим вас всегда.

Бахтин заинтересованно кивает.

— Два условия, — продолжает собеседник. — Первое, благодарность должна быть осознанной. Вы действительно должны быть благодарны и понимать, почему. Второе, не отталкивайте от себя «эмоциональное тепло», когда будете прописывать это. Кстати, это утром — не менее семи пунктов. И потом в течение дня — каждый раз, когда что-то вспомните. Через неделю придёте ко мне с этой тетрадкой, вместе почитаем.

— Это поможет? — немного расслабившись, спрашивает Бахтин.

Конечно, — улыбается собеседник. — Благодарность является самым универсальным инструментом против страха. Любого. Но чем я вам сейчас буду что-то доказывать либо физиологию объяснять, давайте лучше попробуем начать прямо сейчас? Вот вам лист и ручка. Потом можете забрать с собой. Я сейчас выйду на десять минут, потом вернусь. И продолжим эту беседу.

Глава 16

Когда приезжаем к родителям Лены, на площадке застаём Вовика и Аселю, играющих в теннис. Лена вопросительно смотрит на меня, но я корчу такую рожу, что её вопрос умирает, не успев родиться.

Увидев Лену, Асель с видимым удовольствием потягивается и говорит, вручая ей свою ракетку:

— Сестра, кажется, ты хотела сыграть!

Через минуту Лена с Вовиком увлеченно прыгают вокруг стола, а мы с Аселей идём на кухню готовить.

— Где родители? — спрашиваю, помогая Аселе доставать чашки из шкафа. — И где сидеть будем?

— Да они у себя в комнате. Сидеть, наверное, в беседке на улице будем.

— А то я родителей на балконе не видел, когда мы заходили.

— Сидели там весь вечер. Когда вы подъехали, зашли внутрь. Видимо, переодеться, чтоб вниз спуститься. Так… Я режу колбасу и прочее, а ты завариваешь чай, годится? — интересуется Асель. И через секунду издаёт полный отчаяния вопль, — Шеше-е-е-ен… у нас хлеба нет!

— Не нервничай раньше времени. Кефир есть?

— Да, вот, — Асель растерянно протягивает мне большой пакет с кефиром.

— Ну, про муку не спрашиваю, у тебя сто процентов должна быть…

— Есть и мука, — с видом узника концлагеря и с затаённой надеждой в голосе отвечает Асель.

— Если в доме нет хлеба, но есть мука и кефир, значит, хлеб в доме всё-таки есть, — назидательно поднимаю палец. — Десять минут дай, сейчас булок наделаем.

— Каких? — зависает в прострации на секунду Асель. — У нас с тобой минут пятнадцать, чтоб на стол подать! Какие булки?

— Ха, учись, женщина… — И на её глазах за полторы минуты делаю тесто номер один, благо, духовка на этой кухне тоже разогревается за минуту. Надо будет и себе такую плиту купить, когда разбогатею…

Когда через семь минут я достаю из духовки противень с румяными горячими булками, глаза Асели по ширине почти равняются моим и приятно радуют моё самолюбие.

Лена, наблюдая эту картину через стекло террасы снаружи, машет мне рукой и заходит к нам.

— Доиграли? — недовольно спрашивает её Асель, не оборачиваясь.

— А то, моя взяла! — и Лена привычно припечатывает Аселю ладонью чуть ниже спины. Асель, как обычно, взвизгивает чуть не ультразвуком:

— Вот дура! Ну сколько можно?! Ну почему ты за столько лет не поумнеешь?!

— Хе-хе, ну прости, мать, не удержалась, — бросает Лена без тени раскаяния, — ты просто так уверенно наезжала на моего вначале по поводу булок, что это тебе в качестве наказания.

— А как ты это делал? — задумчиво спрашивает Асель, дожёвывая одну из булок, взятую с противня.

И я в очередной раз объясняю про стакан муки, полстакана кефира и треть чайной ложки соды. И семь минут при двухста двадцати градусах.

— Кстати, эта духовка ещё и влажность регулирует, видишь? — показываю Аселе регулятор влажности и резервуар, куда полагается заливать воду. — Тут можно вообще за пять минут спечь. На двухста пятидесяти градусах.

— Герой! — Ленина ладонь звучно припечатывает моё плечо. — Жрать спортсменам когда дадите? Я проголодалась…

Про торт-мороженое мы благополучно забыли, и он добросовестно лежал в машине полчаса… Хорошо, не успел растаять.

Я давно заметил: когда Лена и Асель находятся за столом с кем-то более старшим, они являются просто образцом заботливых вторых половин: даже чай себе самому наливать не приходится.

Меня от этой мысли почему-то начинает душить смех, и я шепчу на ухо Лене:

— Так и быть, не буду сейчас при всех говорить кто у нас готовит и посуду моет обычно.

— Тс-с-с-с, не вз-з-з-з-думай, — не разжимая губ, шепчет Лена, и чувствительно задвигает локоть мне в рёбра. — Задушу-уу. Ночью… — и далее, ничуть не стесняясь, поднимает тему, за которую я готов прямо здесь сделать с ней то, что она сама регулярно проделывает с Аселей. Когда та потом визжит ультразвуком. — Батя, Саша говорит, ты ему пять лямов не дал?

По-моему, под стол готовы провалиться все, кроме неё… Я не знаю, как реагировать. Только открываю рот, чтоб принести свои извинения за свою половину, которая тут по совместительству дочь, как Зоя Андреевна укоризненно произносит:

— Лен, ну когда ты уже повзрослеешь? Всем же неудобно.

— Да и не просил он у меня ничего! — обиженно подключается Роберт Сергеевич.

— Лен, ты сейчас делаешь мне очень больно и неприятно. Не пойму, за что, — говорю ровным голосом, не повышая тона.

— Блин, да ну вас, уж и пошутить нельзя, — съёживается Лена на своём стуле под неодобрительными взглядами окружающих. — И вообще, батя. Он мне сам первый сказал, что чужие деньги на такой проект брать нельзя…

— Саша, не сердись на неё, — мягко говори т Зоя Андреевна. — У неё иногда прорывается…

— … детство в жопе, — громко шепчет Асель, но все слышат. Как ни странно, под общий смех это разряжает атмосферу и далее разговор идёт без напряжения.

Вова с Зоей Андреевной и Аселей через десять минут уходят к вольеру с собаками, а я с удивлением ловлю себя на том, что мне интересно услышать мнение отца Лены.

— … давай поиграем в плантацию клубники, — продолжает Роберт Срегеевич.

— Условия? — отзывается Лена.

— Например, вот тебе миллион. Через год я хочу видеть, что у нас с тобой — фирма номер один в регионе по производству клубники. Что ты будешь делать? — закидывает ногу за ногу Роберт Сергеевич.

— Беру в аренду землю. Нанимаю людей. Сделав ранжир: агрономов, рабочих, операторов на технику. Ну, допустим, растим на открытом грунте и без теплиц.

— Вот у тебя уже минимум пятьдесят процентов персонала будут не на своих местах, с таким подходом. — кивает Лене её отец. — Ты с самого начала не определилась: это мелкий бизнес? В котором ты контролируешь все узловые точки и знаешь каждую тонкость? Или ты идёшь по пути крупного бизнеса? И делегируешь полномочия, чётко выделив ключевые функции?

— А в чём разница? — подключаюсь я.

— В первом случае, в качестве персонала нужны только добросовестные «руки» и «ноги». Это — один портрет человека, и одна модель системы мотивации. Во втором случае, нужно перво-наперво подобрать персонал второго уровня — тех, кто подчиняются собственнику бизнеса напрямую. Там совсем другие требования и инструменты. Как рекрутинга, так и мотивации. — добросовестно объясняет Роберт Сергеевич. — Но это бесполезно объяснять. Я не спорю, есть мировые центры типа LONDON SCHOOL OF BUSINESS AND ECONOMY. Но лично я не верю, что самая отличная теория заменит пару-тройку лет собственной практики. По мне, бизнес — это ребёнок. Со своими индивидуальными особенностями, своими болезнями, сильными и слабыми сторонами и индивидуальными перспективами. Я не считаю, что можно стать успешным «родителем бизнеса» заочно либо по учебнику. Согласен: есть примеры, которые меня опровергают. Но большинство успешных компаний именно в этой стране всё-таки созданы именно по принципу личного участия собственника и постепенного роста от мелкого к среднему и далее.

— Получается, моя система взглядов где-то пересекается с Вашей? — спрашиваю.

— Вполне. В человека, который за пятнадцать лет собирается заработать один миллион, и с детства достаточно тяжело работает, я верю гораздо больше, чем в…

Тут Лена подходит к отцу и накрывает его рот своей ладонью, почему-то смущаясь:

— Батя, ну всё… я поняла… Хватит. — и звучно целует отца в нос. Роберт Сергеевич при этом мало что не светится.

Вообще-то, не один, а пять… но тактично умалчиваю об этом.

Через пару минут у отца Лены звонит телефон и он, извинившись, поднимается наверх, отвечая на звонок.

Лена, воровато оглянувшись по сторонам, подходит ко мне и со всего маху садится мне на колени.

Ой…

— Слушай, а приятно, — говорю ей задумчиво, обнимая её за талию. — Я уже почти простил тебе этот твой выход из-за печки с пятью миллионами.

— Ну прости, на меня порой находит. Хочется подурачиться — но почему-то никому кроме меня не смешно, хе-хе. Мне потом, правда, тоже бывает не смешно. Как сегодня, например. — ничуть не смущаясь, ненатурально извиняется Лена.

— Вот интересно. Собрался с тобой ругаться на эту тему, когда останемся наедине, — чуть поёрзав, устраиваюсь в кресле поудобнее с учётом нагрузки на коленях. — А сейчас уже и ругаться перехотелось. Это ты как-то коварно на меня воздействуешь своими дипломами? В чём секрет? Просвети?

— За меня всё придумала природа, мой маленький гений. — Лена затыкает мне рот куском сыра, которым кормит меня, не спросив моего согласия. — Я, конечно, понимаю роль гендерно окрашенной атрибутики и действий, но в конкретном случае — это чистые гормоны. Кстати, хотела спросить. В преддверии обновления гардероба. Ты не комплексуешь из-за роста? Вернее, из-за нашей разницы в росте?

— Мне вообще плевать. Учитывая, что я ещё вырасту, — беззаботно отмахиваюсь. — Я же вообще ещё расту. Кстати, а какой у тебя рост?

— Сто семьдесят девять без каблуков, отвечает Лена. — Но я же их ношу. И люблю носить. Вот хочу закупиться и каблуками, но с твоего разрешения. А у тебя рост какой?

— Сто семьдесят два.

— Ха, итальянская пара. — веселится Лена, снова затыкая мне рот сыром.

— Кстати, Лен, а ты заметила, что всё больше ведёшь себя как ребенок? Надеюсь, это не гебефрения? — веселюсь, глядя на её вытягивающееся лицо.

— Это откуда ты слова такие знаешь, маленький монстр? — ненатурально надувается Лена, потом хмыкает и серьёзно отвечает. — Ты ещё маленький, Мелкий. Потому говорю открытым текстом. Счастливая баба всегда придурковатая. Чмок!

Минут через сорок, всех зовут к мангалу, где Вова с Аселей, оказывается, собирались делать шашлыки. Есть не хочется, но Лена снова двигает меня локтем по рёбрам и говорит, что нужно соблюдать приличия.

— … вообще-то, мы оплачиваем спортивные занятия сотрудникам, — говорит Роберт Сергеевич Вове, когда мы с Леной присоединяемся к ним. — Но обычно это бассейн ЦЕНТРАЛЬНЫЙ. В твоём случае — тебе в отделе могут предложить сохранять зарплату за время отсутствия, пока ты на тренировках. Только ты это сам должен согласовать со своим начальником. Ты же понимаешь, если я сверху начну давать инструкции, обеспечивая тебе зелёный свет…

— Это понятно… — кивает Вова. — Особенных нигде не любят. Тем более, выделяться таким образом… я с ума не сошёл.

— А в бассейн точно не хочешь? — с сомнением, видимо, не первый раз спрашивает Роберт Сергеевич.

— Спаси бог, — открещивается Вовик. — Я в армии нанырялся…

— С другой стороны, как один из авторов кадровой политики, могу тебе сказать компетентно, — продолжает Роберт Сергеевич. — Выступающий мастер спорта никому ни в одном отделе не помешает, так что договоришься. Мы пропагандируем здоровый образ жизни на уровне идеологии внутри. Потому, каждый начальник отдела получает бонусы за сотрудников — спортсменов. Не много, но за год тысячу-другую можно накопить. Скорее даже второе, чем первое… На «слетать в Таиланд» раз в год вполне хватит.

Здание Генеральной прокуратуры. Кабинет Начальника службы специальных прокуроров. Бахтин с глупой улыбкой на лице сидит за приставным столиком для совещаний напротив своего рабочего места и что-то пишет в школьную зелёную тетрадку «в косую». Периодически останавливается, закрывает глаза, поднимая лицо к потолку и снова возвращаясь к тексту, перечитывая написанное и продолжая писать дальше.

Телефон вибрирует на столе на беззвучном режиме, но Бахтин не обращает на него внимания.

Из-за закрытой двери доносится чей-то невнятный голос, потом чёткий ответ заместителя Ирины: «Он сейчас просил не беспокоить, я передам, что вы заходили».

Открытый компьютер начинает издавать какую-то трель, отвлекая Бахтина от его занятия.

Бахтин тяжело вздыхает, встряхивает кистями рук, бережно закрывает зелёную тетрадку, аккуратно сворачивает её в трубочку и прячет в нагрудный карман пиджака.

После этого обходит стол вокруг и, наклонившись над компьютером, удивлённо поднимает брови. Перечитывает что-то дважды, наклонившись над столом, потом отодвигает стул, садится за стол и удивлённо читает входящее сообщение ещё раз.

После этого берёт телефон, не просматривает пропущенные звонки и сообщения, набирает номер:

— Сергей Семёнович, можно зайду?

Здание Генеральной прокуратуры. Одна из комнат для совещаний. Бахтин ходит от стены к стене, напевая какую-то мелодию, когда входит его начальник.

— Олег, у меня мало времени, пожалуйста, быстрее, — присаживаясь на край стола, говорит собеседник Бахтина.

— Я только что ноту от МИДа получил, не понимаю, что с ней делать. — чётко докладывает Бахтин.

Его собеседник с удивлением снимает очки:

— По какому поводу? А МИД к нам каким боком?

— Помните, мы начали проводить проверки таможенных постов? Вначале выборочно, потом вообще всех подряд скомандовали «чесать», половина народу до сих пор в командировках?

— Да, а это как связано? — продолжает удивляться собеседник Бахтина.

— А тут смешная история. Вы б присели Сергей Семёнович, а то мне неудобно на бегу…

Собеседник Бахтина с недовольным лицом садится за стол, крутит в руках очки:

— Продолжай.

— Время таможенного оформления на нашей стороне резко сократилось. Стоимость — тоже. Причём реальная, а не декларируемая.

Собеседник Бахтина сводит брови вместе, но ничего не говорит.

— Буквально за считанное время все грузы, которые раньше следовали через нас из Китая транзитом в другие страны Таможенного Объединения, резко стали растамаживаться у нас.

— Сразу вопросы. Олег, извини, мало времени, потому буду перебивать, — снова надевает очки собеседник Бахтина. — На каком основании грузы растамаживаются у нас?[6]

— А у нас в стране открыть компанию — около часа времени. Ладно, три часа, с заверением подписи в банке, пусть у нотариуса очередь. — отвечает Бахтин. — Сейчас все получатели грузов, особенно у нашего Соседа, лихорадочно стали регистрировать филиалы у нас, открывать на эти филиалы юридические лица, благо ситуация более чем благоприятная, и делать переадресацию грузов на эти компании.

— А нота МИДа при чём? — не понимает Бахтина собеседник.

— Соседи через свой МИД обратились в наш. Наш МИД разослал ноту Соседей всем циркуляром, я в копии. Соседи просят поделиться информацией: по каким причинам оформление таможенных грузов теперь, судя даже по планам формирования поездов, всё больше разворачивается на нас. Соответственно, у их таможни — недобор по планам финансов. Там что-то о бюджете Соседей, но я не стал вникать.

— Неожиданно, — роняет собеседник Бахтина, снова снимая очки. — Я-то знаю, что тебе ответить. Но сам что думаешь?

— Вот я вам потому и позвонил. — Бахтин прекращает ходить вокруг стола и садится напротив собеседника. — Есть два момента. Первый — профессиональный. Всё очень просто. Заставьте любую таможню не брать взятки, соблюдать сроки таможенного оформления, компетентно проводить осмотры, без вываливания стерильной медицинской аппаратуры из контейнера в грязь, — и на такую таможню выстроится очередь со всего мира. Ну, с Таможенного Объединения очередь выстроится точно… Вот у нас только начала формироваться такая очередь. Потому что бизнесу Соседей, особенно мелкому и среднему, если он завязан на регулярные таможенные процедуры, дешевле выходит открыть филиал у нас. И всё таможенное оформление, как по импорту, так и по экспорту, перенести к нам. Что и делается. Благо, Устав Таможенного Объединения это открыто поощряет.

— Это получается, рынок так быстро отреагировал? — собеседник Бахтина с удивлением трёт один глаз рукой, в которой зажаты очки.

— Ну, есть мнение, что именно рыноквообще на всё очень быстро реагирует. В отличие от бюрократической машины, — дипломатично отвечает Бахтин. — Но в данном случае, получается, да.

— Интересно, а как это Соседи так оперативно всё просчитали, — задумчиво бросает собеседник Бахтина.

— Сергей Семёнович, извините, этот вопрос не в моей компетенции. Кроме профессионального, есть ещё вопрос политический.

— Это ты о том, что мы сейчас всех — мордой в грязь? — смеётся собеседник Бахтина.

— Да… И некоторые наши партнёры по Таможенному Объединению могут это воспринимать слишком остро. Вот и скажите, что мне отвечать МИДу. Я в теме, тему могу осветить на все сто.

— Открою секрет. Олег, «папа» не совсем отошёл от дел. Он же остался Председателем Совбеза, с правами, весьма немалыми… Ещё надо посмотреть, у кого прав больше — у «папы» или президента… В общем, это «папа» с Соседом поспорили. Подробностей не знаю, но есть чёткая установка: политический курс не меняется. Говоря выспренне, наше мнение может расходиться с мнением всех Соседей. На то и есть суверенитет. Если наша таможня работает лучше, и в условиях рынка и рыночного общества именно на нашу таможню выстраивается очередь, а через таможню Соседей едет один контейнер в три дня — значит, так тому и быть.

— Понял. Я, честно говоря, наверное, просто заработался. У меня в голове знаете какой маркер? С позапрошлогоднего Кабмина: «Выстраивание отношений с Соседями по Объединению есть первейший вектор внутренней и внешней политики». Вот я, по запаре, и решил: лучше перебздеть, чем недобдеть. Пардон…

— Ну ты же не в курсе всех деталей, — немного рисуясь, отвечает Бахтину собеседник. — Из имевшихся у тебя данных ты сделал вполне логичные выводы. В общем, можешь послать и МИД, и ноту куда хочешь, и заниматься своей работой.

— А правило двадцати четырёх часов? — удивленно спрашивает Бахтин.

— А ты переадресуй на меня эту ноту, а отправителя в МИДе в копию поставь. И меня назначь исполнителем по документу в «лотосе». Я приму. А я найду, что им ответить…

В принципе, теперь я понимаю, почему родители Лены предлагали заезжать почаще. Как бы лично я ни относился к «мажорству», но они действительно создали все условия детям. К их сожалению, ребёнок у них только один.

Раньше, до замужества Лены, и дом, и двор, и флигель просто ломились от однокурсников и одноклассников. Круглый год подряд. Асель говорит, шумная атмосфера очень нравилась родителям Лены.

Заводилой компании всегда была Лена.

— Хе-хе, я всегда понимала, что лидер бывает как явный, так и скрытый. — Лена болтает ногой на скамейке в виде качели, на которой мы сидим с ней, обнявшись.

Напротив, на такой же скамейке, сидят Вовик с Аселей.

— Потом Лена вышла замуж. Потом развелась. В процессе замужества, втянула всю компанию в свои… гхм… «зависалова», — продолжает Асель, демонстративно игнорируя неодобрительный взгляд Лены.

— Мать, ну ты б, может, попридержала бы информацию-то? — всё-таки озвучивает свои мысли Лена.

— Сестра, я б придержала. — покорно кивает Аселя, — если б это для кого-то с нашего курса либо из тогдашнего окружения было новостью.

— Тоже верно, полгорода в курсе, — обречённо кивает Лена, отпивая из бутылки безалкогольное пиво.

— Ну а потом, когда Лена взялась за ум через год и стала «чистить» окружение, вышло так, что круг общения изменился радикально. — продолжает Асель.

— Блин, стоило перестать бухать и закрыть тему с зависанием у меня и разбрасыванием батиных денег, как оказалось, что друзей-то у меня и нет. Только Аська, — кивает Лена. — Как-то незаметно вся компания рассосалась. Когда алкоголь перестал литься рекой и флигель перестал быть полигоном для… гхм.

— … пьяных дебошей! — мстительно выпаливает Асель.

— Ой, не напоминай… — хмуро бросает Лена, присасываясь к своему пиву без алкоголя ещё раз.

— Стесняюсь спросить, а родители что говорили? — спрашиваю я.

— Да родителям и в голову не могло прийти, что мы тут на ушах стоим, — бросает Лена. — Звукоизоляция хорошая.

— А вообще, хорошо, что ты вовремя опомнилась и соскочила. Со всего этого движения, — задумчиво и как-то непривычно серьёзно говорит Асель.

— Так, тс-с-сс, батя идёт! — шепчет Лена громким шёпотом, и разговор резко умолкает, так как никто не знает, о чём говорить дальше.

Роберт Сергеевич зачем-то приносит с собой половину ящика «Миллера», который кроме него тут пить некому: Лена — за рулём, остальные — либо спортсмены, либо мусульмане.

С появлением отца Лены, ненапряжный разговор плавно сворачивает на более нейтральные темы и длится ещё около получаса.

А потом со стороны калитки появляется какой-то молодой человек в костюме, с папкой подмышкой. Он идёт, оглядываясь по сторонам, и явно разыскивая нас.

— Антон, мы тут! — машет рукой Роберт Сергеевич, выходя из-за беседки.

Молодой человек подходит, кивает нам и обращается к Роберту Сергеевичу:

— Меня ваша супруга впустила. Роберт Сергеевич, пожалуйста, поставьте роспись на служебке.

— Что это? — не особо смотрит на бумагу отец Лены.

— Переоформление залога, просто формальность. У базы плодо-консервного комбината изменения в составе учредителей: жена часть доли передаёт мужу.

— А что за срочность?

— У нас Киреев с завтрашнего дня в отпуске. То есть, на пару часов с утра он ещё выйдет, но не более. Хочу всё успеть оформить до его отъезда прямо с утра.

А я вижу, что пора вмешиваться. Пользуясь тем, что голова Лены лежит на моём плече, шепчу ей в ухо, благо, не надо менять позы:

— Лен, этот Антон врёт.

Лена моментально подбирается и, не поворачивая головы, так же шёпотом спрашивает:

— Уверен?

— На все сто. Я же тебе рассказывал…

— Папа, можно тебя на минутку? Это срочно! — подлетает Лена к отцу с восторженно-глупым видом.

Ленин отец глубоко вдыхает, медленно выдыхает, поворачивается к ней и предельно вежливо говорит:

— Пожалуйста, подождите секунду!

— Исключено, это срочно! — Лена просто оттаскивает его за руку в сторону. Видимо, он тоже начинает что-то чувствовать, потому что, когда они с Леной отходят за пределы слышимости, их разговор не занимает и минуты.

Через минуту Лена зовёт меня:

— Саш, на секунду.

Когда подхожу, она просит:

— Сжато отцу в двух словах.

— Этот человек вам лжёт. Дважды.

Роберт Сергеевич на удивление быстро реагирует почти с моей скоростью:

— Подробности?

— Два момента. Во-первых, на уровне намерений. Его цель приезда сюда отличается от той, которую он вам озвучил. Какая цель настоящая — не знаю, я не телепат. Просто вижу, что она другая. Второй момент, последствия. Это не такая безобидная бумажка как он пытается вас убедить. Не знаю, в чём подвох, я не в контексте; но его слова о том, что это просто формальность, неправда.

Видимо, в Ленином отце просыпается кто-то, кем он был на предыдущей работе. Он с каким-то нездоровым азартом, вместо выравнивания ситуации с «курьером», пытается задавать вопросы:

— А как ты это видишь? В процентах какова достоверность твоих «попаданий» в таких случаях? Это из-за этого Бахтин так тебя ценит?

Укоризненно смотрю на него:

— Я сейчас пытаюсь вам помочь в ситуации, которая, с моей точки зрения, несёт для вас потенциальную опасность. А вы пытаетесь получить информацию, м-м-м, не совсем тактичными методами.

Видимо, он вовремя спохватывается, так как дальше мне забавно видеть, что ему на пару секунд становится неловко:

— Мда… виноват. Пардон, рефлекторно… Саша, это точно?

— Точнее не бывает, — гляжу ему в глаза, — я не навязываюсь в члены семьи, вы это заметили. Но за отца своей девушки ответственности не могу не чувствовать. Мне кажется, это нормальные человеческие качества, нет? Я похож на шутника? В т а к о й ситуации?

— Согласен, — кивает чему-то своему отец Лены. — Опять же, Бахтин… — завершает он общение странным ребусом, хлопает меня по руке в районе бицепса и возвращается к «курьеру»:

— Антон, хорошо, сейчас всё подпишу, но поехали ко мне в офис, не хочу тут «на коленке». Суеверие!

По «курьеру» видно, что ему это активно перестаёт нравиться. За секунду по его лицу проносится целая гамма чувств и эмоций, но он, видимо, решает не обострять и молча кивает.

— Возьму с собой сразу нашего айтишника, — Роберт Сергеевич хлопает по плечу подошедшего Вовика. — Вов, проедь с нами, пожалуйста, тут вопрос вашего отдела — сразу в базу внесём. Если что — нужно всё сделать по регламенту Сергея Сергеевича. Солопова.

Не знаю, откуда Роберт Сергеевич знает нашего тренера по боксу (возможно, тот — ещё более известная личность, чем я думаю), но Вова врубается в полсекунды, по его лицу совершенно нечитаемо:

— Конечно. Поехали. Вы поведёте?

Роберт Сергеевич кивает, и Вова занимает место на заднем сидении рядом с «курьером».

— А почему вы были уверены, что Вова вас моментально поймёт? И не будет тормозить? — мне более чем интересно.

Роберт Сергеевич с Вовой возвращаются меньше чем через час, который я на скамейке-качалке катаю Асель и Лену, сидя посредине.

— Потому что я знаю, где он служил… — отвечает отец Лены.

— Потому что он знает, где я служил, — с разносом в секунду выдаёт Вова. При этом, почему-то смешно только мне.

— Саша, если хочешь — могу рассказать подробнее, — явно из вежливости предлагает Роберт Сергеевич.

— Боже упаси, — открещиваюсь. — Я слишком люблю Лену, чтоб проявлять настолько глубокий интерес к делам её отца. Простите, если прозвучало двусмысленно.

— Об этом ещё поговорим… — бурчит Роберт Сергеевич, — игнорирование членов семьи, которые пытаются тебя поддержать, местами как раз неуважение. Либо пренебрежение. Впрочем, сейчас не будем, я тебе очень благодарен. Ты был полностью прав…

— Вовик, этот тип хоть жив-здоров? — нейтрально спрашиваю Вову через пять минут, когда Роберт Сергеевич уходит к себе наверх.

— С ума сошёл? — удивлённо задирает глаза чуть не выше бровей Вовик. — Конечно! Отобрали пропуск, твой тесть его опросил на предмет личной заинтересованности — тот даже отпираться не стал. И внесли его биометрию в базу, чтоб войти больше не мог на этаж — я для этого и нужен был.

— Это как? — не понимаю текста.


— В банке, вход на этаж отдела залогового имущества — только по отпечаткам пальцев и сетчатке глаз. Ну, по личной биометрии, вместо пропусков. Там всё по-взрослому, сканнеры такие, что не во всяком аэропорту лучше.

— Дошло. А то я себе бог невесть что понапридумывал…

Да ну, скажешь тоже. В каком веке живём? Ты б ещё про четвертование вспомнил…

Глава 17

Дома Лена быстро ложится спать. Похоже, даже безалкогольное пиво — не просто лимонад. Я ещё какое-то время читаю свой атлас, потом тоже засыпаю.

Когда утром бегу на пробежку, Лена ещё спит. Возвращаюсь, завтракаю, собираюсь в клинику. Лена ещё спит.

Принимаю решение её не будить, оставив на кухне в стеклянной сковороде её половину завтрака. Сковородку специально использую прозрачную, чтоб она не прошла мимо и не ела сухомятку.

В клинике Анна уже ждёт меня в кабинете на кушетке. Говорит, Котлинский вышел. Видимо, по каким-то причинам он избегает надолго оставаться именно с ней наедине.

— Доктор, вы знаете, боюсь сейчас уверенно сказать. Но ощущения такие, каких уже давно не было. В хорошем смысле. — робко говорит Анна. — Вот в сосудах, где кровь течёт; там, где опухоль тоже; не знаю, как объяснить. Можете посмотреть меня?

Кладу руку её на плечо, пуская частоту спокойствия:

— Конечно.

Скан. Для верности — скан повторно.

А ведь метастазов-то почти не осталось. Я погорячился, когда думал про неделю. Такими темпами управимся за пару дней. У неё молодой организм, который сам не желает сдаваться. Получив минимальную помощь снаружи, он всеми силами «поглощает» те клетки, которые идентифицирует как «вражеские».

Моё дело — только «подсвечивать». Хотя это долго и монотонно.

Ставлю иглы. Собираюсь подать частоту на лимфоузел, чтоб «добить» оставшиеся метастазы, но вовремя спохватываюсь, сделав пристрелочный скан.


И снова скан ещё раз, для проверки.

«Подсвечивать» метастазы в лимфоузле больше нет необходимости: её лимфоциты и так их «видят». Получается, за время этих сеансов с иглами, у нас получилось заставить клетки опухоли вести себя, как нужно нам.

Лимфоциты работают по программе самостоятельно. Нужно просто время, чтобы дать им механически вывести шлаки из клеток.

Нет точных слов, чтоб выразить все мои эмоции сейчас. Поневоле чувствую, как на моём лице, против моей воли, расплывается идиотская улыбка маньяка, которому дали то, чего требовала его мания.

Пользуясь моментом и тем, что меня никто не видит, корчу сам себе в зеркало рожу и радостно потираю руки.

— Вы знаете, сегодня чуть получше, — сдержанно говорю Анне. — Вы и чувствовать себя должны чуть получше. Всё правильно.

Потом не удерживаюсь и через пару секунд добавляю:

— Динамика вселяет. Давайте работать дальше.

Хочется танцевать. Или хотя бы сделать стойку на руках. Эйфория — вещь такая, точным решениям не способствующая.

Слава богу, Анна не пускается в расспросы. Она вообще ничего не говорит, дисциплинированно не шевелится, лежит лицом вниз.

Сегодня на лимфоузел больше не отвлекаюсь. Теперь транслирую частоту только на опухоль. Если получилось с меньшим, значит, правило будет работать и на большем. Вопрос в упорстве. И в моей работоспособности.

В десять проходит пересменка на сустав. Котлинский забирает Анну на психотерапию, которая, как мне кажется, ей уже не сильно понадобится.

По суставу тоже всё относительно в порядке.

— Деформацию полностью убрать может не получиться, — честно говорю пациенту. — Но функциональность тканей восстановим в полном объёме.

— Что это значит лично для меня? — глухо спрашивает пациент сквозь подушку, в которую упирается его лицо.

— Подвижность сустава будет чуть хуже. Почесать ногой за ухом уже может и не выйти. Но во всём остальном, беспокоить не будет.

Удерживаюсь от фразы «какая мелочь твой сустав, мужик. Знал бы ты, что за женщина до и после тебя».

Танцевать всё ещё хочется.

В двенадцать, когда заканчиваю с Анной, появляется Котлинский. Видимо, он что-то такое чувствует на эмоциональном уровне, потому что, как только за Анной закрывается дверь, он сразу накидывается на меня:

— Ну что?!

Наконец, я могу себе воздать заслуженные положительные эмоции. Потому держу секундную паузу, подогревая его нетерпение. При этом улыбаюсь.

— В лимфоузле её лимфоциты сейчас «видят» метастазы. Треть уже рассосалась. Такими темпами, до окончания метастазов конкретно в лимфоузле осталось два или три дня, смотря что она будет есть дома. То есть, от питания зависит. По опухоли, начал делать то же самое, что делал на лимфоузел. Сегодня пока похвастаться нечем, но мы работаем.

Теперь очередь Котлинского вскакивать и молча метаться по кабинету от стены к стене, усилием воли сдерживая готовую прорваться улыбку.

Как я его понимаю в эту минуту, хе-хе.

— Саня, нет слов. — рожает в итоге Котлинский, сжимая мои плечи своими руками. — Подождём, конечно, результатов и замеров, но…

Дальше ему не хватает слов, он ещё три раза сжимает мои плечи и пару минут бегает от стены к стене. Делая вид, что просто гуляет по кабинету прогулочным шагом.

Потом мы пьём чай, причём я — очень сладкий, и на сегодня прощаемся.

Кажется, над моими тренировками по плаванию висит какой-то злой рок.

Решил от КЛИНИКИ пройтись пешком: и время позволяет, и мысли с ощущениями в порядок привести. По дороге, возле центральной площади, наткнулся на пикет: несколько пенсионеров и откровенно молодых людей (по виду — пенсионеры и студенты) стоят на краю тротуара и держат плакаты с надписью «У меня есть выбор!».

Я уже в курсе из интернета о передаче верховных должностей в стране без избирательного процесса.

Президента, подавшего в отставку, сменил глава парламента, теперь бывший, в соответствии с Конституцией.

А главу парламента сменила очень близкая родственница Президента.

В первом случае, народ ни за кого не голосовал, поскольку функция Исполняющего Обязанности законодательством оговорена. И до следующих выборов нужно просто подождать.

Во втором случае, голосовал только Парламент, причём только одна из его двух палат. Ну как бы тоже, несколько десятков людей, от основной массы избирателей, судя по накалу в интернете, весьма далёких.

Лозунг «У МЕНЯ ЕСТЬ ВЫБОР!» в интернете звучит именно в контексте этих двух назначений: и.о. Президента и новой главы парламента.

В силу возраста и рода занятий, я настолько далёк от политики, насколько можно. Но сейчас мне становится любопытно. В конце концов, шестнадцать лет.

Подхожу к пикету и спрашиваю у студентки, стоящей возле меня:

— А сколько будете стоять?

— Ещё около двух часов.

— И на какой результат рассчитываете в итоге?…

Так мы развлекаемся вопросами и ответами ещё минут пять. А через пять минут на тротуар из подъехавшего автобуса высыпают сотрудники полиции и начинают всех подряд запихивать в этот автобус, включая меня.[7]

В принципе, я давно заметил и этот автобус, стоявший в двадцати метрах. И необычное количество людей в нём, фонящих напряжением и стрессом.

Ситуация «читалась» заранее, но мне искренне не понятно, в чём проблема и как себя вести. Принимаю решение с полицией не воевать и поехать послушать, в чём дело. И чего они хотят.

По приезде в какое-то огороженное забором здание, нас, не разделяя, выводят на улицу и проводят в цокольное помещение этого здания.

Далее по одному разводят в разные стороны.

В «утопленном» в фундамент помещении без окон, площадью метров тридцать, посередине стоит стол с компьютером, за которым сидит сержант и выбивает дроби на клавиатуре. Не поднимая глаз, сержант спрашивает меня:

— Фамилия, имя, возраст.

Добросовестно отвечаю.

— Адрес прописки?

— У нас по Конституции не прописка, регистрация. Зарегистрирован по адресу микрорайон Солнечный, восемнадцать, квартира сто двадцать.

— Умный? — сержант на секунду поднимает на меня глаза, потом возвращается к дробям на клавиатуре. — Документы есть?

Дисциплинированно подаю ему свой пропуск из НОВОЙ КЛИНИКИ, на котором, помимо моего имени, указаны дата моего рождения, группа крови, резус-фактор, рабочий кабинет и должность «массажист».

Вместе с пропуском меня просят сдать бумажник, мобил и ключи. После этого просят обождать в одном из помещений, которые составляют часть этой самой большой комнаты, но отделены от неё металлическими решётками.

Добросовестно прохожу в это помещение, и железная дверь в виде решётки за мной захлопывается.

Вначале жду десять минут, потом ещё десять, потом присаживаюсь на скамейку у стены и прикрываю глаза.

Смску Лене я отправил ещё из автобуса. С описанием происшествия, с фотографией ворот здания, куда нас привезли, и с его геолокацией. Больше за меня волноваться именно в эту минуту некому. Она прочтёт, как проснётся. В принципе, пока ничего страшного не происходит. Можно попробовать поспать. Либо потренировать мощность и точность сигнала, вызывая чесотку за ухом у сержанта, сидящего за компьютером примерно в семи метрах.

Это самое время, на два этажа выше.

В кабинет начальника отделения без стука быстро входит сержант, стоявший возле компьютера.

Начальник отделения вначале удивлённо, потом недовольно смотрит на него и резко говорит:

— Совсем ебанулся??? Двери попутал??? Какого тебе тут надо?

— Господин полковник, вот!

Сержант, вежливо наклоняясь[9], быстро кладёт на стол бумажник, телефон, пропуск в НОВУЮ КЛИНИКУ с именем «Александр Стесев» и визитку, на которой рядом с номером телефона написано «Генеральная прокуратура. Начальник четвёртой службы. Служба специальных прокуроров. Бахтин Олег Николаевич».

— Господин полковник, у задержанного забрали, в бумажнике — эта визитка!

— Что за задержанный? — начальник отделения берет визитку и долго рассматривает её с разных сторон.

— Митинг же был на площади? Вот оттуда. Мы всех участников повинтили, он рядом стоял.

— Он в митинге участвовал? Зачем его брали? — сводит брови вместе начальник отделения.

— Ну, количество же, — проникновенно смотрит на начальника отделения сержант. — Чтобы было как можно больше задержанных. Ну, отчётность…

— Он при задержании сопротивлялся?

— Да никто из них не сопротивлялся!

— Как давно именно его привезли?

— Да со всеми вместе. Часа два назад. Господин полковник, это уже не важно! Пожалуйста, разрешите его отпустить! Отдельно от прочих!

— Не понял. Ты это сейчас что сказал? — начальник отделения пристально смотрит на сержанта.

— А то вы не знаете! В больнице на той неделе «фиников» вместе с госдоходами вообще постреляли нахер из-за родственницы этого Бахтина! Насмерть! У меня — жена и дети, господин полковник! Пожалуйста, отдайте команду его отпустить! Мало ли, кто этот пацан Бахтину, вдруг племянник какой?! — истерично повышает тон сержант.

— Уймись. Дай подумать. Выйди нахер! — начальник отделения резко взмахивает рукой в направлении двери, придвигая к себе все принесённые сержантом вещи.

Справедливости ради, не смотря на ограничение свободы перемещения, меня даже не обыскивали и вообще обращались достаточно вежливо.

На моём шагомере на поясе есть таймер, по которому я засёк время. Сижу на лавке уже больше двух часов. Полчаса даже подремал. Остальное время развлекаюсь, заставляя сержанта чесать за ухом.

Тут, в подвале, от нечего делать, стал прислушиваться к себе и заметил, что «прокачался» на Анне. По крайней мере, и мощность, и точность сигнала подросли. Нервные окончания сержанта вон «цепляю» вообще больше чем с семи метров.

Кстати, дверь от самого сержанта в коридор — тоже железная, правда, не в виде решетки, а сплошная. Она не захлопнута, а только прикрыта, но ощущение сумрака и подвала от этого никуда не делось. М-да, такому рабочему месту не позавидуешь.

Развлекаюсь с сержантом, вернее, с его ухом, ещё несколько минут, когда дверь из коридора открывается наружу и в комнату входит странная делегация: женщина в форме, как у Бахтина, мужчина в форме полковника полиции, двое «близнецов Бахтина» с закрытыми лицами и пара тех полицейских, которые автобусом забирали митингующих с площади.

Ну и меня вместе с ними…

Это не всё. Сегодня будет ещё.


За некоторое время до этого.

Начальник отделения бросает взгляд на закрывшиеся за подчинённым двери и некоторое время смотрит на вещи, разложенные на столе. Беря то пропуск, то бумажник в руки и рассматривая в вытянутой руке.

Надо к окулисту. Вблизи уже мелкий шрифт с трудом читается.

Приказ о задержании активистов митинга отдавал сам министр. Лично. С одной стороны, это наверняка можно будет доказать. Тьфу три раза…

С другой стороны, этот пацан, попавший случайно, исключительно ради «палок», в число митингующих мог затесаться и не случайно.

Что с этого можно поиметь? Интересно, он родственник Бахтину? Допустим, да. Это плюс или минус? Фамилии разные. Не факт, что близкий. С другой стороны, кому попало личные визитки с мобильным номером не раздают. В лучшем случае — служебный городской. А то и вообще, «тумбочка» на первом этаже. Дозванивайтесь…

Если придумать, как его сейчас выпустить с намёком, личным, так, чтоб передал Бахтину. Что это — личная услуга, а не что-то иное. Как это сделать?

Полковник ещё некоторое время размышляет, когда дверь в его кабинет снова без стука открывается. Входит смутно знакомая по «генералке» женщина в форме советника юстиции в сопровождении двоих «бей-беги».

— Чем обязан? — удивлённо спрашивает начальник отделения.

— Советник юстиции Ахметова. — женщина в форме советника юстиции окидывает взглядом помещение, на секунду дольше задерживается взглядом на столе, на котором разложены чьи-то носимые карманные вещи, бормочет себе под нос «О, всё на месте», и дальше громко говорит уже в коридор:

— Понятые, пожалуйста, пройдите сюда.

Входят ничем не примечательные мужчина и женщина средних лет.

— Полковник Сериков, у вас на столе вещи. Чьи они? — спрашивает женщина в форме советника юстиции, включая видеофиксатор над правым карманом.

— Принесли в рамках исполнения служебных обязанностей… — спокойно отвечает начальник отделения.

(«И ведь даже от ворот не позвонили, не предупредили», — мелькает мысль. Сериков не в курсе, что возможность этого звонка была изначально проработана и исключена.)

— То есть, вы признаёте, что осведомлены о нахождении всех предметов, находящихся у вас на столе, в полной мере?

— Разумеется, — хмуро отвечает Сериков, ещё не понимая, что происходит. И отчего задаются такие странные вопросы.

— Понятые, пожалуйста сюда, — женщина в форме берёт со стола по одному предмету, подносит их видеофиксатору на груди, сопровождая это каждый раз словами «Крупный план!» и откладывает их на другой конец стола.

— Полковник Сериков, вам известно где сейчас находится несовершеннолетний Александр Стесев, задержанный в тринадцать пятнадцать на площади Независимости?

— Внизу, в цоколе. — хмуро отвечает начальник отделения, никак не понимая, какую линию поведения выбирать.

— Пройдёмте.

Женщина в форме, как у Бахтина, сразу подходит ко мне, осматривает меня со всех сторон, наклоняя мою голову и поворачивая её к свету разными сторонами. При этом тихо говорит мне на ухо:

— Я Ирина. Заместитель Олега Бахтина. У тебя всё в порядке?

Молча киваю в ответ.

Остальные стоят по ту сторону дверного проёма, отделяемого от помещения с «сержантом — программистом» железной решёткой в виде двери.

— Били? Угрожали?

— Нет, — чётко, но тихо произношу в ответ. — Достаточно вежливо обращались.

— Это хорошо, — с явной досадой и откровенным разочарованием говорит женщина. — Ну пошли.

Ирина ведёт меня на второй этаж вместе с полковником, в сопровождении «близнецов Бахтина». След в след за нами следуют какие-то мужчина и женщина средних лет, немного испуганные на вид.

Сержантов другие «близнецы» отсеивают где-то по дороге.

На втором этаже Ирина заводит всех нас в какой-то кабинет. Ирина кивает нам с мужчиной и женщиной на стулья у стены, сама садится в кресло за приставным столом и указывает полковнику полиции на стул напротив:

— Сериков, прошу.

«Близнецы Бахтина» немыми тенями остаются у входа.

— Итак, приступим… Представьтесь, пожалуйста, — обращается Ирина ко мне.

— Александр Стесев.

— Александр, пожалуйста, пройдите к тому столу. Это ваши вещи?

Встаю, подхожу и на столе обнаруживаю всё то, что у меня достаточно вежливо изъяли при «заселении».

— Да, мои.

— При каких обстоятельствах они у вас пропали?

Ирина ещё минут пятнадцать задаёт вопросы в таком стиле, что я невольно начинаю чувствовать себя невинно пострадавшим Христом, а полковника Серикова — как минимум предателем Родины. Или ещё чего похуже.

Судя по лицу и эмоциям Серикова, у него складывается точно такое же впечатление.

— То есть, вы согласны с тем, что факт задержания несовершеннолетнего вам был известен? — с хорошо маскируемым удовольствием в голосе спрашивает Ирина.

— Я не знал, что он несовершеннолетний, — качает головой полковник.

— Вот его пропуск, у вас на столе. С датой рождения. — она подносит пропуск к видеофиксатору на груди со словами «Крупный план». — Когда точно был задержан несовершеннолетний Стесев?

— Точное время нужно смотреть в журнале регистрации, — твёрдо отвечает полковник.

— А мы посмотрели. Вот — протокол выемки журнала. — Ирина взмахивает в воздухе каким-то листом бумаги. — А вот сам журнал.

На стол ложится какой-то бухгалтерский гроссбух. Странно. Я думал, все эти вещи давно ведутся у нас в электронном виде. Видимо, не везде. И не все.

— В журнале регистрации нет записи о задержании Александра Стесева. Понятые, пожалуйста, подойдите, ознакомьтесь с журналом. — продолжает "добивать" полковника Ирина.

— Могли не успеть. — бросает полковник в ответ.

— Здорово, — Ирина несколько раз хлопает в ладоши. — Именно этого ответа я от вас жду и в суде. — Далее она оборачивается к мужчине и женщине, сидящим рядом со мной, — Понятые, пожалуйста, пройдите на первый этаж, там возле входа наш второй сотрудник, в точно такой форме, как я. Нужно зафиксировать изъятие жёсткого диска видеонаблюдения.

Понятые уходят, оставляя нас втроём в комнате. «Близнецы Бахтина» не считаются, так как ведут себя, будто их и нет.

Полковник Сериков бросает несколько взглядов в мою сторону, колеблется какое-то время, потом на что-то решается и говорит, глядя в глаза Ирине:

— Может, договоримся?


— Не в этот раз, — качает головой Ирина, глядя ему в глаза.

— На задержание участников митинга у меня был прямой приказ министра.

— И министр это подтвердит?

Сериков молча опускает глаза. Через несколько секунд он вновь смотрит в глаза Ирине и говорит:

— Зачем тебе это нужно? Ну будет выговор. Ну строгий. Зачем?

— А-ха-ха, Сериков, ты ещё не понял? Не будет выговора.

Далее Ирина перегибается через стол, нависая над Сериковым, и, не стесняясь ни меня, ни «близнецов», цедит:

— У меня приказ моего начальника. Проверить законность задержания несовершеннолетнего. Срочно. Я приезжаю к тебе. И что мы видим? — Ирина картинно ведёт рукой вокруг. — Журнал по задержанному не заполнен. Вообще. То есть, у тебя нигде не отмечено в документах, что он вообще задержан. Получается что?


— Что пока не заполнили документы! — в каком-то отчаянии откидывается назад на стуле Сериков.

— Нет, Сериков. Это значит, что вами несовершеннолетний был задержан незаконно. Без оформления всех необходимых документов, регламентирующих, в том числе, время его задержания, удержания и оповещения его законных представителей — в соответствие со статьей четыреста сорок шесть упэка. Слава богу, сам факт его незаконного задержания подтверждается и видеозаписью на сервере, которую мы сейчас изымем. Для суда. И двумя понятыми, которые присутствовали при вскрытии изолятора.

— Это накладка, такое бывает, — пытается спорить Сериков. — Ты же понимаешь, что даже на уровне сержантов дээс могли просто лопухнуться?

— А вот это ты будешь объяснять в суде, — как-то хищно улыбается Ирина. — Моя оценка от твоей отличается. Кстати, сержантов мы тоже с тобой вместе заберём.

— Почему ты не хочешь договориться?

— Ты меня не слушаешь. — с досадой качает головой Ирина. — Мой начальник меня лично попросил разобраться. Как ты думаешь, в каком случае я буду выглядеть лучше? И наберу больше очков? Если доложу, что сержанты на первом этаже — долбоёбы и обосрались? Кстати, это никак не объясняет его документов у тебя на столе. Так что, так себе версия, особенно для суда, — качает головой Ирина. — Или — моё начальство меня оценит лучше, если я смогу доказать, что человек, о котором мой босс беспокоился, задержан незаконно? И целый полковник полиции был в курсе? И вообще, всё очень похоже на покушение на незаконное лишение свободы? В журнале-то он не зарегистрирован, — Ирина трясёт в воздухе потрёпанным гроссбухом.

— С-сука… Ну перестарался я! Сам министр просил всех, кто на митинге, свинтить и подержать! Ну согласен я, что его случайно взяли! Я как раз сидел думал, что с этим делать! — начинает почти что орать полковник.

— Так. Хорошо. Тогда вероятно ты, как слуга закона, в двухчасовой срок после его задержания предпринял попытки связаться с его законными представителями, правильно? Пожалуйста, назови, как ты это делал? Ты звонил по какому-то телефону? Какому, он есть в памяти твоего мобила? Либо — отдал распоряжение сотрудникам? Каким?

Полковник как-то обречённо опускает голову.

Близнецы у входа чуть напрягаются.

Ирина явно испытывает какое-то странное удовольствие, не могу понять, какое.

У меня мелькает мысль, что я сейчас где-то даже рад, что она со мной на одной стороне.

— Сериков, то, что ты сейчас несёшь, озвучишь в суде. Я вижу совсем иное. Документы Стесева — у тебя на столе. В них прописан даже его год рождения. То есть, что он — несовершеннолетний, тебе известно. Его задержание не оформлено вообще никак. Значит, незаконно. Я нахожу его в камере. Значит, отпускать его ты не собирался. Хорошо, что я опытная и на все эти движения без «бей-беги» и понятых не езжу.

Ирина глубоко вздыхает, потом кивает в сторону «близнецов», стоящих у двери, и продолжает:

— Суммируем. Что он задержан — ты знаешь. Сам признал. Его документы у тебя на столе, возраст знаешь. За два часа, законных представителей искать даже не собираешься — не звонил, никому не приказывал. Фактическое время задержания узнаем из видеозаписи. Но оно явно больше двух часов, так как есть смска, которую Стесев кинул своим законным представителям, когда вы его в отдел везли. Дай бог ему здоровья, с фотоотчётом, когда автобус сквозь ворота проезжает. Время зафиксировано. Плюс ваша камера. Это — покушение на незаконное лишение свободы, Сериков. Несовершеннолетнего.

Ирина снова глубоко вздыхает и дальше продолжает совсем безэмоционально:

— А я сейчас трачу на тебя самое дорогое, что у меня есть.

— Время и силы, что ли? — безразлично дёргает плечом полковник.

— Нет. Подписанную санкцию спецсуда без даты.

Ирина фотографирует какую-то гербовую бумажку телефоном, со своего места не вижу подробностей. Потом отправляет фотографию по ватсаппу, через полминуты смотрит в экран и говорит:

— Ну вот. Лично ты санкционирован семь минут назад.

Мои вещи мне не отдают. Ирина, придерживая меня за рукав, отстаёт вместе со мной от остальных в коридоре, и говорит:

— Саш, твои вещи мне нужны. Для дела. Там есть что-то важное, без чего тебе сейчас никак?

— Ну, ключи ладно, есть дома. — думаю вслух, — Пропуск дадут новый. Мобил точно нужен?

— Да. Мобил через Олега передам завтра, извини, — наедине Ирина превращается во вполне адекватную и даже где-то человечную.

Неожиданные метаморфозы. Раньше не сталкивался. Впрочем, сколько мне лет.

— Ещё мой бумажник.

— Про бумажник не переживай. Все деньги пересчитаны, всё верну. Также через Олега.

Как я сейчас понимаю, она имеет в виду Бахтина.

— У меня сейчас в карманах ни копейки, — рассеянно охлопываю себя по одежде, пытаясь понять, как сейчас добраться домой.

— Ясно… Держи, — Ирина, достаёт из внутреннего кармана кителя две банкноты достоинством одну и пять тысяч и, не глядя, даёт их мне. — Я возьму у Олега, ты отдашь ему. Хорошо?

— Конечно.

— Тебя подбросить? — спрашивает она, когда мы выходим через турникет на улицу.

Возле турникета, что интересно, стоит не сержант полиции, а один из «близнецов Бахтина».

— Спасибо, я сам, — открещиваюсь обеими руками под смех Ирины.

Ирина скрывается в каком-то автобусе с закрытыми непрозрачными стёклами, который отъезжает сразу после того, как она поднимается в его салон.

Я выхожу по аллее на трассу и понимаю, что нахожусь в двух километрах от дома. Просто с другой стороны от озера.

Решаю прогуляться домой пешком. Впечатления хоть и не самые яркие в моей жизни, но и не сказать, что очень привычные.

Через пятьсот метров я полностью успокаиваюсь и дальше уже гуляю с удовольствием.

Возле «ХОЗЯЮШКИ», уже почти у себя на улице, замечаю, мальчика лет восьми, который навзрыд от чего-то плачет, повернувшись к стене лицом и наивно стараясь стать так, чтоб этого никто не видел.

Подхожу, присаживаюсь на корточки, поворачиваю его к себе и беру за руки:

— Привет. Я — Саша. Как тебя зовут? Поделись, что случилось? Может, могу помочь.

— Я — Тимур. Мама деньги дала на хлеб и стиральный порошок. Монетами. Я пока сюда шёл, деньги потерял, в кармане дырка. Если бы деньги были бумажными, не потерял бы. Но бумажных денег у мамы сегодня не было… Ы-ы-ы-ы-ы……

Ух ты. Однако…

Одет вроде бы и не бедно. Хотя, сейчас, в шаговой доступности Китая за горами, никакая одежда не показатель достатка. Есть масса обеспеченных людей, одевающихся в быту крайне непритязательно. Хоть и родители Лены. Да и она сама в течение доброй половины недели.

— Так, боец. Прекращай плакать. Эта проблема решаемая… — на всякий случай, бросаю на него частоту покоя. Которая с ходу с него «слетает» на три четверти. Повторяю ещё пять раз, дожидаясь, пока он успокаивается.

— Всё, я больше не плачу, спасибо, — глядя в землю, говорит он.

— Сколько денег нам дала мама? — продолжаю держать его за руки, сидя на корточках.

— Тысячу…

Рассуждаем логически и быстро. Тысячи долларов или евро ему дать не могли. Это нонсенс с любой стороны. Значит, тысяча была в нашей национальной валюте. Конечно, потерять и её не приятно, но что же там за ситуация в семье, что ребёнок так убивается… И домой не идёт…

— Так, держи свою тысячу, — лезу в карман, приняв решение, — и пошли покупать по списку, что мама говорила.

— Нет списка, я всё помню, — парень, не веря до конца, робко берёт у меня деньги, глядя мне в глаза, зажимает их в кулаке, и, удерживая меня за одну руку, ведёт меня в магазин.

Там мы под его руководством покупаем стиральный порошок, самое дешёвое мыло и выходим, чтоб в соседнем продуктовом магазине купить хлеб, молоко и пачку макарон.

Ух ты. Однако…

Пока не знаю, как реагировать.

— Тима, а давай я тебя домой провожу? — предлагаю парню, тем более что мою руку он отпускать не спешит. — На всякий случай.

— Давай. — видимо, парень, как все дети, чувствует, что я ненамного старше, потому всякими обращениями «на вы» не заморачивается.

Живёт Тима в паре сотен метров, в хрущёвке. Ламинированная дверь из тонкой деревоплиты наводит на мысли. К тому же, она не заперта на замок — мы попадаем в квартиру, просто толкнув дверь.

— Мама, я всё купил! — кричит он из прихожей.

К нам из комнаты выходит женщина лет тридцати, с добрыми усталыми глазами и явными следами употребления алкоголя на лице. Как минимум, вчера.

Пользуясь паузой, сканирую её с того места, где стою. Употребление алкоголя подтверждается. К сожалению, не только вчера… Хотя и не каждый день.

— Мама, я деньги потерял, Саша мне свои отдал, вот мы купили всё! — парень радостно вываливает на мать новости. Мать начинает стесняться:

— Ой, спасибо, но я сейчас не могу вам ничего отдать… У нас пока нет других денег…

— Боже упаси, — поднимаю руки вверх, чётко останавливая любые мысли с её стороны — Ничего возвращать не нужно. Извините, как мне к вам обращаться?

— Дария.

Или Дарья? Я не расслышал, но переспрашивать не буду.

Я уж оценил обстановку квартиры как с материальной точки зрения, так и с бытовой. Она мне активно не нравится, как и то, что я сейчас сделаю. Но других вариантов просто нет.

— Дария, у вас чудесный сын. Давайте я его лучше с собой в спортклуб водить буду, если вы не против?

Судя по отсутствию игрушек как в прихожей, так и в единственной комнате, видимой от двери, свободного времени у пацана — завались, а вот занять его особо нечем.

— Ой, а насколько это удобно? А где спорткомплекс? — запоздало включаются какие-то рефлексы у матери.

— Спорткомплекс — АВАНГАРД. Это рядом. Удобно вполне, секция для детей до четырнадцати бесплатная. Тима, сколько тебе?

— Десять! — кричит парень из ванной, куда он сразу после прихода пошёл мыть руки.

— НУ он даже год пропустил. У нас можно тренироваться с девяти.

Через пяти минут покидаю квартиру, записав тиминым карандашом на огрызке газеты их домашний телефон (других телефонов в доме нет), выяснив номер школы Тимура и договорившись, что позвоню сразу после того, как договорюсь с тренером.

Уходя, «забываю» банкноту в пять тысяч на полке возле выхода.

Глава 18

Домой дохожу пешком. Ключей нет, потому дверь открывает Лена. Она обдает меня бурей эмоций, которые я чувствую даже сквозь дверь. При этом её лицо серьёзно и ничего не выражает.

— Привет, первый раз вижу тебя такой взрослой, — поднимаю вверх голову, развязывая шнурки, чтоб разуться.

— Мелкий, ты сволочь! — отвечает она, потом за уши поднимает меня на ноги, делая шаг назад, и прижимает к себе.

Делаю шаг вперёд вслед за своими ушами и упираюсь лицом в …

— Чувствую, ты нервничала, — обнимаю её в ответ.

— А ты как думал… — бормочет она, грея дыханием мою макушку.

— Когда я вырасту, чтоб быть с тобой одного роста?

— Ты ушел и с концами. Телефон не отвечает. Котлинский говорит, ты давно от него вышел. У тебя плавание, но тебя нет. Как будто что-то случилось!..

— Стоп, я же смску отправил?

— Глюк у оператора. Дошла с запозданием. — неохотно поясняет Лена. — Но уж когда дошла…

— Ты тут же развила бурную деятельность? — смеюсь.

— Не то слово.

— Кстати, меня заместитель Бахтина приехала освобождать, — продолжаю смеяться. — Как ты её организовала?

— Её — никак. Её, видимо, Бахтин отправил.

— А-а-а, ну да… должен был догадаться…

— Ну рассказывай! Что было, и как ты вообще там оказался! — Лена продолжает говорить мне в макушку, не отпуская меня от себя.

— Да тупо рядом стоял! С этим митингом. Потом подумал, что с полицией пока воевать обожду. Когда они всех в автобус запихивать начали. Проехал в отделение вместе со всеми в автобусе. Там два часа просидел на топчане. Кстати! Если в изолированном помещении, я теперь нервную систему за семь метров чувствую! Влиять, правда, почти не могу… А потом пришла Ирина, заместитель Бахтина, наехала на тамошнего командира этого отделения и всё. О, надо Бахтину деньги отдать не забыть.

— С ума сошёл? Тебе там по голове не били? — озабоченно сопит мне в макушку Лена.

— У меня все вещи, изъятые полицией, Ирина к чему-то там приобщила. Бумажник, телефон и ключи от дома. Бумажник с визиткой Бахтина остался у неё. Там деньги. Я у неё шесть тысяч взял, она сказала отдать Бахтину. А ты что подумала?

— Да я тут чего только не передумала… Как говорится, только нормально жить начали… Ты молодец, что додумался смску отправить.

— Ну а как иначе? Я же понимал, что ты волноваться будешь…

— Я, как получила твою смску, вызвонила батю. Батя собрался по своим каналам что-то там прозванивать, но его человек в управлении, который обычно такие вопросы решает, на каком-то совещании. До вечера. Без телефонов и связи. Что-то в Кабмине. Батя сказал параллельно сообщить Бахтину, типа у тебя самого есть связи получше. Надо им просто сообщить…

— Лен. Мы так и стоим в прихожей. А мою макушку увлажняет жидкость из твоих носо-слёзных каналов.

— Пф-ф-ф!.. В общем, вызвонила я Бахтина. Наплевав на всё. Он сказал подождать несколько часов, пока он разберётся. А ты вот сам раньше явился.

— А где ты его телефон взяла? — прижимаюсь к Лене вплотную, поднимаю её и несу в комнату. Она даже не шевелится продолжая обнимать меня за шею.

— Влюблённая баба, Мелкий, страшная сила. Ты это просто по малолетству ещё не до конца понимаешь… А если серьёзно — то его визитка же в прихожей валялась на тумбочке пару дней. Я её сразу сфотографировала на телефон на всякий случай. Как чувствовала…

— Ничего себе предусмотрительность, — присвистываю, опуская Лену в кресло.

— Шурик, если попадаются визитки таких людей, как Бахтин, их надо фотографировать моментально. Меня еще батя так учил. Тем более, по контексту ситуации было понятно, что Бахтин — твой друг. Ну, по крайней мере, не чужой тебе. И, кстати, единственный из твоих друзей, кого знаю я.

— Хм, так у меня и друзей то нет, — признаюсь вслух, только сейчас это сообразив. До этого момента, этот вопрос как-то не вызывал у меня ни интереса, ни желания его анализировать. А ведь и правда. — А у меня теперь новое прозвище?

— Это фильм такой был, про студента Шурика, — бурчит Лена в кресле. — Он тоже, как ты, приключения на ровном месте находил. Фильм так и назывался: «Приключения Шурика»…

Наклонив голову, «вешаю» на Лену частоту покоя пять раз подряд. Пока она не успокаивается.

— Всё, я в ресурсе, — Лена поднимается из кресла. — Ты есть будешь?

— Да. Там не кормили.

Мы идём на кухню, где меня кормят омлетом. Я бы мог, конечно, сейчас развить гораздо более бурную деятельность по кухне с результатом совсем другого порядка, но по Лене вижу, что ей сейчас просто надо себя чем-то занять. При этом, проявляя заботу обо мне.

— Мелкий, в общем, я тут, пока по потолку бегала, тебя разыскивая, вот что решила. Первое, погнали в деревню к деду с бабкой на выходные. Как обещали. Вот прямо завтра. Будем на меня делать доверенность, что я твой опекун.

— Неожиданно, — вероятно, у меня такой ошарашенный вид, что Лена, глядя на меня, начинает смеяться. Насмешив меня, потому что я к ней присоединяюсь.

— И ничего смешного! — нелогично говорит она, отсмеявшись. — Я даже в полицию сегодня не могла пойти выяснять что-либо о тебе, поскольку формально никем тебе не являюсь.

— Лен, так это я смогу звать тебя мамой? — видимо, стресс у меня сегодня всё-таки был, потому что в этом месте меня начинает раздирать неприличный смех.

— Вот не надо! У нас история была… Лаборант в меде на кафедре был женат. Все знали, что жена у него чуть постарше, но ее не видели. Когда она ему звонила, он её все время «мамой» называл. Как-то раз приходит на кафедру женщина в возрасте, и спрашивает его. Трифон, препод один, провожает её к нему, лаборант ей «привет, мама». Тут Трифон говорит Жене: «Женя, как твоя мама неплохо выглядит!». А Женя сползает со стула и перепугано говорит: «Это моя жена!»

У меня от смеха уже болит живот.

— Мелкий, жениться не прошу. Но опекунство давай оформим. Мало ли… — не разделяет моего веселья Лена.

— Да я как раз жениться не против. А что для этого нужно?

— Хи-и. Ур-р-ра, ты сделал мне предложение! — теперь Лена начинает прыгать на месте и трясёт в воздухе кулаками.

— Кажется, мне нельзя подолгу отсутствовать, — с сомнением смотрю на неё, — У кого-то солнечный удар… Неужели то, что я не против жениться, и так не ясно?

— Мелкий, ты мал и глуп! Вернее, неопытен. Одно дело — ясно и так. Другое дело — когда мужик сам говорит! Мр-р-р-рр. Но увы, — Лена картинно разводит руками, делая реверанс, как клоун. — Ты ещё мал. Жениться не выйдет. По крайней мере, год-полтора. Но даже это не всё, что я имею тебе приказать.

— А еще что?

— А ещё я грузону сейчас батиных юристов, давай запустим процедуру твоей эмансипации.

— Даже не слышал, — искренне удивляюсь я. — А что это?

— Ты и правда мелкий. Это наделение тебя правами взрослого, несмотря на твой малолетний возраст.

Здание Генеральной прокуратуры. Этаж Службы специальных прокуроров. В приоткрытой двери кабинета Бахтина появляется голова Ирины:

— Олег, тебе Манасов звонит. Переключать?

— Это министр что ли? — Бахтин отрывается от компьютера, глядя поверх экрана.

— Он. Видимо, будет насчёт Серикова ныть. Не сдашь меня?

— Ты так шутишь по-тупому или издеваешься? — раздражённо бросает Бахтин. — Крикни, пусть переключают. Сама зашла сюда и села у стены. Выполнять.

— Переключайте! — кричит Ирина кому-то в коридор заходит в кабинет и со скрытым удовлетворением занимает один из стульев около стены.

— Слушаю, — неприветливо бросает Бахтин, щёлкая переключателем и включая телефон на громкую связь.

— Олег Николаевич, как прикажете лично мне понимать задержание полковника Серикова вашей службой сегодня? Не было ни согласований с нами, ни предварительного информирования нашей внутренней безопасности.

Бахтин делает несколько громких вдохов, отражаемых мембраной телефона, и разносящихся по всему его кабинету включенной громкой связью. Его вдохи явно слышны и собеседнику.

— Да пошёл ты в жопу, — бросает Бахтин ровно и спокойно и отключает связь.

Ирина сидит на стуле, широко открыв глаза, и удивлённо смотрит на Бахтина:

— Олег, я, конечно, знала, что ты личность ещё та… Но это не перебор?

— В самый раз. — спокойно качает головой Бахтин. — И потом, он сейчас ещё раз перезвонит, слушай дальше.

Через полминуты действительно раздаётся звонок телефона. Бахтин, глянув на номер, ухмыляется одной половиной рта и снова включает телефон на громкую связь.

— Остыл? Слушаю. Служба специальных прокуроров.

— Почему вы никак не проконтактировали с нами по Серикову?

— Три момента. — Бахтин разваливается в кресле закидывает носки туфель на краешек стола и громко говорит в телефон с дистанции в метр, — Первый: когда будешь генеральным прокурором, тотчас звони, я в тот же день начну тебе отчитываться. Второй момент: если тебе нечем заняться, научи дежурную часть в отделениях журнал вести. А не трезвонь по всем номерам из справочника, включая меня. Другие работать могут, когда тебе делать нехер. И третий момент: пошёл в жопу. Если ты ещё раз мне позвонишь таким тоном, я на тебя дело открою. Ты меня услышал?

В трубке раздаётся дыхание собеседника, который ничего не отвечает.

— Ну вот и поговорили, — подытоживает Бахтин. — Иди в жопу. Отключаюсь. — Бахтин отключает связь.

— Олег, а это не перебор? — нахмурив брови, спрашивает от стены обескураженная Ирина через полминуты. — За Сериковым — обычная уголовщина же была, раньше просто доказать не могли. Твой Саша вообще ни при делах, да. И с ним Сериков, конечно, подставился. Хотя, оно по всей полиции так… Но с министром ты сейчас не круто?

— Ир, нам это в тему. Цель нам никто не менял, цель та же. Закон один для всех. В политику мы не лезем. Мы же Серикова не за разгон митинга привлекли. Но если кто-то, утверждающий, что защищает закон, сам его грубо нарушает, да ещё «по черному списку», мы и должны проехаться, как катком. Для примера другим.

— Бахтин, скажи лучше, ты этим делаешь всем остальным предупреждение, чтоб твоего Сашу не трогали? — Ирина вопросительно поднимает бровь, глядя на Бахтина.

— Ир, вот ты меня очень неплохо знаешь. Если бы на месте Саши был любой другой пацан, я б вел себя иначе? — Бахтин пристально смотрит на Ирину, откинувшись в кресле.

— Затупила. Согласна. Нет, иначе бы ты себя не вёл. Кто бы на месте Стесева ни был. Ты ж и есть маразматик… Блин, Бахтин, а я же к тебе подлизаться хотела и очки набрать, Серикова по максимуму грузонула. — растерянно улыбается Ирина.

— Подлизалась, а-а-а-га-га-га. — громко смеётся Бахтин. — А Сериков — козёл, просто мы его на другом поймать не могли, ещё до тебя. Вернее, доказать не смогли. Так что, ты просто решила одну давно начатую задачу…Случайно, а-а-а-га-га-га-га.

— Бахтин, ну, если лично ты удовлетворён — меня всё устраивает. — отводит руку в сторону Ирина и хлопает по сидению соседнего стула.

— Я удовлетворён. А насчёт министра — не бери в голову. Да и мне просто надоело всё. Устал. Пошли они все в жопу. И ладно бы он о деле радел! Но у него за неделю с небольшим — два чепэ. Одно — когда его придурки в роддом ломились, где и легли. Дай бог здоровья Саматову, — Бахтин, явно стесняясь, быстро крестится три раза, — Второе сейчас. Когда полковника столичного райотдела хлопают по статье, за которую «папа» клялся яйца отрывать. А ему самому к «папе» на отчёт топать на той неделе.

— «Папа» же на пенсии? — удивлённо поднимает бровь Ирина. — Сейчас же уже всё? — она видит скептическую улыбку Бахтина. — Или не всё?

— Ир, ну ты хоть газеты открывай. Какую должность «папа» занимает сейчас?

— Не знаю, работает, пишут, в Президентской Библиотеке.

— А должность за ним осталась ПредСовбеза. Ир, всё, иди. Посмотри на досуге изменения в Конституции за прошлый год. Где увидишь, что действующий ПредСовбеза может и Парламент распускать, и Президента увольнять… И отчитывается МВД теперь на СовБезе. Ты удовлетворена? Я тебя не сдал?

— Не сдал Бахтин, спасибо. — Ирина серьёзно смотрит на Бахтина и выходит из кабинета, тщательно и плотно прикрывая за собой двери.

Убедившись, что Лена успокоилась, я сбегаю на бокс. Где за пару часов, при помощи Сергеевича и «лап», снимаю физической нагрузкой все последствия стресса.

Вовика сегодня нет. Сергеевич говорит, будет позже. Видимо, Вовик ещё не оформил на своей работе посещение спорта по схеме, о которой говорил Роберт Сергеевич.

После тренировки, за шахматами, делюсь с Сергеевичем своими событиями сегодняшнего дня.

— А вот сейчас, после тренировки, чувствую себя, как огурец, — заканчиваю рассказ.

— Физическая нагрузка всегда восстанавливает ресурс психики, — кивает Сергеевич. — В жизни на будущее тоже можешь иметь ввиду. Мало ли, как оно придётся…

А вечером к нам без звонка приходит Бахтин. Он прямо в прихожей пытается отдать мне мои вещи, когда Лена затягивает его к нам на кухню:

— Олег Николаевич, дайте хоть ужином отблагодарю за Сашку. Кстати, у нас отличный суп и тефтели.

Бахтин в итоге соглашается, а я деликатно умалчиваю о том, что Лена его угощает тем, что приготовил я.

………

— Олег Николаевич, а вам не кажется, что у нас скорее монархия, чем республика? — задаю за совместным ужином давно интересующий меня вопрос, который мне задать просто некому.

Бахтин с Леной странно переглядываются, улыбаются и Лена говорит ему:

— Пытливый юношеский ум. Оторван от реальности. Извините… — потом поворачивается ко мне, — По всем правилам этикета, откровенные вопросы с политической окраской считаются нетактичными в адрес госслужащих такого ранга. Особенно силовых ведомств.

Ага, конечно… Но не буду же я ей объяснять, что именно с Бахтиным у нас вместе за плечами есть события, несоизмеримые по степени дискомфорта с любым, даже самым бестактным вопросом.

— Ну почему, отвечу, — Бахтин добавляет себе ещё тефтелей, и продолжает. — Самое смешное, вопрос как раз полностью корректен и в законодательном поле. Саня, ты на каком уроне представляешь себе нашу Конституцию, формирование парламента и правила выдвижения кандидатов в Президенты?

— В рамках школьной программы, точнее, в рамках предмета «Человек. Общество. Право».

— Этого хватит, — кивает Бахтин, продолжая жевать. — Я соглашусь, в рамках дружеской кухни, — Бахтин красноречиво обводит нас с Леной взглядом, — что монархичность имеет место быть. Но само по себе это недостатком не считаю. Пример: Объединённые Эмираты. Гораздо более жёсткая монархия, но разве это мешает населению жить хорошо?

— Да-а-а, Дубай — тема, — с грустью кивает Лена. — Нам бы так… Но Сашка там ещё не был.

— Значит, договариваемся, что сама по себе монархия, в отрыве от социального контекста страны, не является минусом?

— Договариваемся. — киваю ему и дальше очень внимательно слежу за ходом его объяснения. Да и в государственных раскладах, мне думается, Бахтин ориентируется получше, чем наш преподаватель в школе…

— Главный вопрос — а есть ли у населения страны возможность монархию на что-то поменять? — Бахтин снова обводит нас взглядом и продолжает. — Что нужно, чтоб выдвинуться в президенты именно у нас?

— Нужно, чтоб тебя выдвинула партия. Которая имеет определённую квоту в парламенте.

— Правильно. А ты много видел, чтоб у нас кто-то шёл образовывать серьёзные партии, действительно оппозиционные, и каторжно пахал при этом? Договоримся сразу: отобрать власть — задача не простая. А речь именно об этом. В нашей стране это можно сделать легитимно. Всего-то, организуй партию. Давайте честно, раз тут все свои. Сейчас любая партия, которая открыто продекларирует себя оппозицией правящей, выиграет и парламентские выборы, и президентские. Ну как у наших южных соседей, например! Есть примеры, когда легко побеждает любой политик, сколотивший реально оппозиционный блок. У нас бы тоже сработало. Но кто-то у нас пашет, чтоб создать такую партию?

— Ну, у меня есть точная информация, что на уровне государственных программ таких «лётчиков» обычно «сбивают на взлёте», — Лена поднимает брови и выразительно глядит на Бахтина. — И да, я о прошлой работе отца.

— Лен, я не спорю. Риск есть. Но как ты думаешь, если бы народ действительно был против и вышел на улицы, их бы стали стрелять или давить танками? Или всё-таки большинство продавило бы своё решение? Вот ещё один аргумент — Ерьмени. Там всё было гораздо жёстче, чем у нас. Но ведь справились! Просто не поленились выйти на улицы! Раз их действительно припекло. И поддержали всем миром того, кто не поленился системно подойти к вопросу смены режима, не устраивающего большинство.

— Согласна, — нахмурив брови, кивает Лена. — В Ерьмени мирная ротация в результате выборов была гораздо менее вероятна… Так вы думаете, вопрос в нашей лени?

— Не совсем. Есть разные градусы социальной и политической напряжённости, — улыбается Бахтин. — Когда оппозиция в Ерьмени призывала на баррикады, что сделало население? Вышло. А когда у нас зовут — что делает население?

— Лично я вижу только смех и юмор по фейсбуку, — пожимаю плечами. — И массу шуток, обыгрывающих тот или иной тезис.

— Да, мы просто острим в сети, — по-прежнему хмуря брови, кивает Лена.

— Ну а теперь вы мне скажите. Я не спец по Ерьмени, но по своим каналам знаю, что там был не менее автократичный режим, чем у нас. Они организовались, бросили клич и вышли на улицы. А мы — сидим и острим в фейсбуке. В той же ситуации. Какой вывод делаете вы?

— Нам не настолько актуальны изменения, чтоб выходит из зоны комфорта. Это — с моей детской позиции, — отвечаю Бахтину я.

— Согласна. Если пассионарность — отрицательная величина, значит, большинство населения не готово к изменениям. Или большинство всё устраивает.

Ну вот мы и пришли к тому, что лично я считаю причиной твоего вопроса, Саша, — Бахтин салютует нам чашкой с томатным соком. — Вопрос не в том, монархия или республика. Вопрос в том, что для смены монархии на республику всей нации нужно напрячься. А если этого не происходит, значит, всех всё устраивает. Мой аргумент: наши южные соседи. Или Ерьмени. Вот уж хорошие примеры, когда при гораздо более жёстких условиях, если народ не доволен властью, он её меняет. У нас, получается, не настолько мы нашей властью недовольны. Просто где-то сами себе в этом боимся признаться. Такой парадокс.

Глава 19

Когда Бахтин уходит от нас и уже обувается в прихожей, вспоминаю о деньгах. Хорошо, что мой бумажник мне уже вернули, в комнате в столе есть только крупные купюры. Протягиваю Бахтину две банкноты, достоинством в одну и пять тысяч:

— Олег Николаевич, мне ваша Ирина дала шесть тысяч в дорогу, когда мои вещи из полиции с собой забирала, сказала их вернуть вам.

Подспудно опасаюсь какой-нибудь «кривой» реакции Бахтина, но всё проходит на удивление по-деловому.

— О, давай, а то я как раз не мог вспомнить, куда протратился. А то сейчас заправляться не на что, — говорит Бахтин, сосредоточенно запихивая две купюры в свой бумажник. — А у меня же деньги Ахметова забрала, точно…

Про себя отмечаю, что денег в бумажнике Бахтина меньше, чем у меня в моём. И намного меньше, чем у Лены в её. Правда, Лена своих денег практически не тратит. Наверное. Раз я всё время рядом.

Интересно, а что за деньги Бахтин выдавал мне тогда через Котлинского на колледж? Там была солидная сумма. Но спрашивать буду не сейчас.

На чистку сегодня решаю не идти. Там всё работает без меня, в чём я периодически убеждаюсь, поглядывая в телефон.

Лена на весь вечер выпадает из совместной жизни, как собеседник. Она вооружается планшетом, листом бумаги и двумя телефонами (один городской) и начинает терроризировать, как я понимаю, юридический департамент своего отца.

Судя по тому, что ей отвечают, да ещё и в рабочем порядке, их работе не позавидуешь. У меня возникает впечатление, что они работают круглосуточно.

Через какое-то время Лена довольно потягивается, отодвигает от себя телефоны и говорит:

— Ну всё. Выяснила. Давай завтра едем к твоим в деревню. Лично мне процесс понятен.

— У меня же завтра в девять НОВАЯ КЛИНИКА, — напоминаю. — Сейчас пока без выходных.

— Бли-и-ин, у меня ж завтра тоже дежурство! — она хлопает себя по лбу ладонью — Совсем из головы вылетело. Ну ладно, тогда давай на воскресенье. Или у тебя и в воскресенье КЛИНИКА?

— И в воскресенье. И до конца месяца. Сейчас нельзя пропускать ни одного дня, — как могу, объясняю ещё раз.

— Мелкий, ладно, тогда такое дело… Меня ж завтра нет. Вернее, я есть, но не тут… А у тебя на вечер какие были планы?

— Да у меня весь день как обычно. — Пожимаю плечами. — С утра НОВАЯ КЛИНИКА до обеда. Потом плавание, уже забыл, когда там появлялся последний раз. Потом — зал и Сергеевич. Потом надо бы на чистку заглянуть. Свои деньги за два дня забрать и кое-какую профилактику оборудованию сделать, пацанов пока не учил. Хотя, что-то всё больше становится не до неё, не до чистки… Но это деньги, а без них никак…

— Ну, о твоей этой мойке-говномойке у меня есть своё мнение и мы его еще обсудим. Особенно в свете того, что ты пытаешься у Котлинского вытворить с лимфоцитами… — перебивает меня Лена, — Это как запустить в космос спутник и не забыть полить рассаду на окне… Но ладно. Сейчас об этом не будем. Мелкий, я это… что хочу-то… Приходи ко мне завтра на дежурство вечером?

Лена поднимается, делает шаг ко мне, скручивается в коленях по спирали и оказывается у меня на коленях в положении «сидя»:

— Давай завтра вместе додежурим, как тогда? Потом в воскресенье с утра заедем к Котлинскому, я посмотрю, как ты работаешь, если ты не против? И сразу рванём к твоим в деревню?

— Без проблем, — пожимаю плечами, пытаясь устроиться поудобнее с дополнительным грузом на коленях. — Это мне кажется или кого-то снова на панику пробивает? — улыбаюсь гротескности ситуации.

— Не кажется… пробивает… — сопит Лена, снова уткнувшись носом мне в макушку. — и вообще, спать пошли… Завтра рабочий день.

На утро Лена забрасывает меня в КЛИНИКУ, как обычно, на полчаса раньше. В родильное меня не пускают сослуживцы Саматова:

— Объект рожает, там сейчас и так не протолкнуться. Именно тебе Котлинский просил передать, чтоб ты шёл в его кабинет, там открыто.

— Войти не могу? — спрашиваю в шлюзе ещё одного крепыша своего роста, который открыл мне дверь, но деликатно загородил дорогу.

— Да хочешь — входи! — начинает заводиться тот. — На фильтрацию списка команды не было, а в списке ты есть. Тебе решать! Но тут с утра такое было… В общем, я тебя предупредил.

С другой стороны, даже не прислушиваясь, слышу очень характерные звуки и команды голосом Шаматова, и через десять секунд решаю, что крепыш прав: помочь там ничем не могу, а под ногами буду путаться.

Да и у меня в девять своя битва. Не забыть бы узнать результат тут после двенадцати (интересно, она родит за три часа?) и не забыть бы потом поздравить Бахтина.

Анна появляется в кабинете опять на пятнадцать минут раньше:

— Мне звонил Игорь Витальевич. Он сегодня в родильном занят и просил передать вам, что какого-то сустава не будет. Все три часа мои. Не знаю, что это значит, он говорил, вы поймёте, — Анна уже улыбается. От былой депрессии не осталось и следа, на щеках чуть не румянец. В общем, я сам боюсь верить тому, что вижу глазами.

— Спасибо, — улыбаюсь ей в ответ, радуясь как минимум динамике её настроения. А как максимум, сейчас посмотрим, — мне он почему-то не звонил.

— Ну, видимо, родильное — такая вещь, что обзвонить нас с вами обоих у него просто не было времени, — предполагает Анна, располагаясь на кушетке.

— Вероятно, — бормочу, параллельно бросая малый скан на паховый лимфатический узел.

За два часа свободного времени в полиции, благодаря хорошо изолированному помещению без помех и ничем не занятым мозгам, я так продвинулся в ощущении чужой нервной системы, что сейчас всерьёз думаю: а что если этот навык начать тренировать так же, как мы тренируемся в боксе?

Если какие-то два часа настолько добавили и яркости восприятия, и скорости сканирования, то чего можно добиться, если так позаниматься с месяц? Или с полгода?

Есть же японский каратисты, которые за несколько лет тренировок каменные глыбы голыми руками в пыль стирают.

Что если и моя коррекция программ в чужих клетках поддаётся такой же тренировке?

Обдумаю позже.

В паховый лимфоузел частотами можно больше не лезть. Сама опухоль, правда, почти не изменилась. В лучшем случае, на доли процента, даже мной едва уловимые. Но она, как минимум, перестала выдавать в организм продукты своей жизнедеятельности. То есть, её клетки как будто перестали размножаться.

Хм. Не могу пока это никак оценить с высоты своих знаний. Значит, просто работаем дальше.

Все три часа «подсвечиваю» эту опухоль, попутно пытаясь заставить её колебаться с «видимой» лимфоцитам частотой. Предполагаю, что «качается» навык при цикличной нагрузке. Потому, делаю как в боксе: пару минут работаем, минуту отдыхаем и расслабляемся.

К двенадцати часам, кажется, я скоро сам светиться начну.

Особого результата в двенадцать я не вижу, но чувствую, что всё делаю правильно. Мне почему-то кажется, что сейчас прервать сеанс будет не правильно. Опыта не имею, решаю довериться предчувствию.

— Вы торопитесь? Или можем ещё поработать? — спрашиваю у почти что задремавшей Анны.

— Не тороплюсь. А сколько ещё?

— От тридцати минут до часа.

— Хорошо, давайте.

Следующий час трачу на «подсвечивание» опухоли с разных ракурсов. Никакого логического обоснования тому нет, но уже к самому концу сеанса, во время моего дежурного «скана», вижу, что одна из границ опухоли продолжает сама держать нужную частоту. Очень хорошо "видимую" лимфоцитами.

Когда Анна выходит, я ещё минут пятнадцать сижу в кабинете. Завариваю сам себе чай, благо Котлинский всё оставил на столе, по ящикам искать ничего не нужно. Пью заваренный чай и завариваю ещё раз.

Пытаюсь набрать Котлинского на мобил, но тот не отвечает. Ну да, врачи в оперблоке и аналогичных местах всегда ставят телефон на беззвучный режим.

Мою за собой чашки и двигаюсь дальше, захлопнув дверь кабинета.

Обед дома сегодня готовить не для кого. Потому доедаю вчерашние тефтели, благо, сделал с запасом. Пока ем, отправляю Лене смску. По ошибке, отсылаю её не лично Лене, а в общую группу.

«Группа ШВЕДСКАЯ СЕМЬЯ.

14.05. Мелкий: Так что, я прихожу сегодня после мойки?

14.05. Вовик: куда?

14.05. Асель: куда и зачем.

14.06. Лена: давай. Жду.

14.06. Асель: Саша, ты к нам идёшь? Захвати пожрать?

14.06. Мелкий: Захвачу. Но я же поздно буду, ближе к 00.00.

14.06. Асель: норм.

14.06. Вовик: Эй, а что это у вас за собрание без меня?

14.06. Асель: Если хочешь, и ты приходи. Идем в личку.»

Набираю Лену. Она тут же поднимает трубку.

— Да? — на заднем плане слышатся шумы, кажется, приемного покоя.

— Я по ошибке смс в общий чат отправил. А за компанию и Вовик увязался. Нас там не сильно много будет вечером, если и он придёт?

— Мелкий, ты приходишь в любом случае. И это не обсуждается. Жду… Вовика найдём куда пристроить, если явится.

На плавании Смоляков хмуро интересуется, где меня несколько дней носило.

И я ведь не женщина, на критические дни не сошлёшься. Ссылаюсь на личные обстоятельства. Смоляков так же хмуро говорит, что если у меня результаты упали, то лично он мне не завидует.

И что я сегодня на время плыву «полторашку».

Тысячу пятьсот метров проплываю с таким результатом, что Смоляков удивлённо трясёт секундомером на бортике, потом говорит сам себе:

— Да нет, всё нормально. Видимо, у тебя мышцы не восстанавливались. А тут отдохнул — и дал результат. Ладно, считается… Норма. И даже чуть лучше…[10]

На боксе Сергеевич по-прежнему тиранит меня на «лапах», но я уже втянулся. И к концу первого часа, Сергеевич сам дышит тяжело, вспотел, и местами подгибается в коленях.

— Ф-ф-фууух, умотался… Саня, а иди-ка ты на мешок. Раз здоровье позволяет. Даже лучше на стенку. Посади-ка ты в неё с полчасика, а то и часик. С двух рук. А я погляжу. Только делай вот так…

Подход. Удар. Уклон — нырок — удар. Удар. Отход.

Подход. Удар. Уклон — нырок — удар. Удар. Отход.

Подход. Удар. Уклон — нырок — удар. Удар. Отход.

После команды Сергеевича шабашить и после душа, за шахматами говорю ему:

— Сейчас в таком ритме даже перерыв был не нужен. Как-то втягиваешься и барабанишь, как метроном. Я сейчас мог вообще не отдыхать.

— А то! Ритм — великое дело. Другое дело что в бою ритм использовать — другой склад мозгов нужен, — отвечает Сергеевич, разменивая ферзей.

— А что, ритм как-то можно использовать в бою?

— Тебе честно? Я пока сам не понял. Вижу, что можно, пока не понял, как. Начал тут недавно смотреть кое-что зарубежное на ютубе, пока не готов озвучить. В общем, изучаю эту тему. Когда пойму, как применять и как этому учить — тут же дам знать.

В больницу после мойки прихожу нагруженный, как грузовой верблюд. Лена и Асель на работе едят будь здоров, есть опыт. Плюс — ожидается Вовик. И тоже после работы. Потому сделал три больших пиццы, плюс литровый контейнер салата, плюс литр супа из кальмаров, упакованного в герметичный термос.

Лена проводит меня всё теми же тёмными коридорами всё в ту же комнату, где я уже бывал. В комнате обнаруживаем Аселю, что-то ожесточённо строчащую двумя руками в одном смартфоне, и ещё пару докторов. Видимо, работают вместе.

— Это мой, он со мной посидит, — бросает всем Лена, кивая на меня, и начинает выгружать на стол еду из пакета, который я принес.

Минуты полторы знакомимся, потом Аселя отрывается от чата, видимо, с Вовиком, и еда исчезает в желудках четырёх врачей со скоростью звука.

Хм. С одной стороны, как повару, конечно, приятно, когда съедается всё, что ты приготовил. До последней крошки. С другой стороны, переживаю, а наелась ли Лена.

Как всегда в такие минуты, как следует и из Аселиных мемуаров, у кого-то из новых врачей звонит в кармане телефон и все дружной цепочкой быстро вытягиваются в коридор, закрывая за собой дверь.

Через час с небольшим возвращается Асель и говорит, что Лена ещё занята. Ещё через десять минут приходит Лена со своим компьютером подмышкой, который протягивает мне:

— Держи, развлекайся. У нас сегодня «шпагат» между двумя этажами, будем бегать. Флешка с интернетом уже вставлена.

Оставшееся до конца дежурства время мы так и проводим: я читаю свой атлас и сижу в интернете, а Лена с Аселей периодически исчезают, а потом Асель и вовсе перестаёт возвращаться вместе с Леной обратно.

— Зависла на своей операции, — непонятно поясняет Лена.

Но всё когда-нибудь заканчивается. Утром дежурство подходит к концу, у меня даже получается немного поспать. В отличие от Лены.

Утром предсказуемо возникает какой-то аврал, и из больницы мы выезжаем, почти что опаздывая. Впрочем, утро, выходной, пробок нет, и до НОВОЙ КЛИНИКИ долетаем с Лениным стилем езды за минуты. Белые халаты мы не снимали, потому, когда выходим в них прямо из машины и идём по аллее к КЛИНИКЕ, охрана смотрит на нас недоумённо.

— Ну теперь ты веди, маленький брат, — хмыкает Лена и хлопает меня по спине. — Теперь я у тебя в гостях, коллега. Хи-хи.

В кабинете Котлинского, к моему недоумению и Лениному веселью, застаём следы ночного разгула: несколько пустых бутылок из-под алкоголя, использованную одноразовую посуду в мусорном ведре, пустые пакеты из-под сока, стоящие батареей на подоконнике и самого Котлинского, который пытается наводить порядок. Но у него это плохо получается.

— О, привет, — оборачиваясь, бросает Котлинский. — А вы кто? — переводит после меня взгляд на Лену.

— Мы знакомы заочно, я работаю вместе с Сергеем Стекловым.

— А-а-а, так вы Лена? — видимо, прокручивает какие-то детали в голове Котлинский. Ну, с Аселей Лену даже по описанию спутать сложно. — Помогите убрать? А то всю ночь гудели, я раньше уехал, а сейчас пациентка приедет, а у нас тут такое…

Оказывается, Марина Касаева вчера благополучно родила. Ну, как благополучно… Не без сложностей, но закончилось всё более чем мажорно. Роды принимал лично Шаматов, присутствовал Котлинский и ещё три каких-то врача по списку. На имена этих врачей, озвученные Котлинским, Лена уважительно кивает и бросает мне краем рта:

— Серьезные люди.

Девочка весила четыре с половиной кило, рост что-то в районе шестидесяти сантиметров, но точного роста Котлинский уже точно не помнит. Из-за бурно проведённой ночи.

Девочку и роженицу оставили на попечение младшего медперсонала за шлюзом, вместе с охраной, которая всё время охраняла даже родильный покой.

А счастливый отец Бахтин, сам Котлинский, Шаматов и остальные доктора по списку на радостях устроили у Котлинского то, что Лена называет «прыжками в ширину».

— Ну бывает, чё, — бормочет Лена, подметая с пола сгоревшие спички и окурки.

— Это пепельница перевернулась, — стеснительно говорит Котлинский, наливающий себе стакан за стаканом из пятилитровой бутылки с водой, которую он, видимо, предусмотрительно захватил с собой.

По крайней мере, раньше я пластиковых бутылок с водой у него в кабинете не помню. А диспенсер, из которого мы берем воду на чай и кофе, сегодня почему-то пуст.

Впрочем, понятно почему.

Уборку успеваем закончить за несколько минут до прихода Анны.


Котлинский с большим пакетом мусора сталкивается с ней в дверях, смущается, здоровается и уходит.

Анна абсолютно спокойно реагирует на присутствие ещё одного человека и вопросов не задаёт.

Лена садится за стол и делает вид, что погружается в компьютер, который захватила с работы. Но я вижу, что на самом деле она с любопытством наблюдает за мной.

Скан.

Тьфу три раза. Мне уже очевидно, что опухоль хоть и не быстро, но неуклонно начинает распознаваться организмом, как инородное включение. Со всем вытекающими.

После того, как я заканчиваю постановку иголок, Лена тихо подходит ко мне и трогает меня за руку и начинает текстом на планшете задавать вопросы. Ответы ей набираю также текстом, так это единственный беззвучный вариант.

Лена сообщает мне, что в уничтожении опухоли участвуют не только лимфоциты, а ещё как минимум один тип клеток. Кажется, макрофаги.

Я не всё понял из её записи на планшете, подробности выясню позже. Главное, говорит она, по мере отмирания клеток опухоли, у женщины будет вся симптоматика месячных. Но более неприятная и гораздо более ярко выраженная. В данном случае, именно это будет являться положительным признаком.

После окончания сеанса, который я сегодня не вижу смысла тянуть дольше двух часов (всё и так работает), Лена знаками предлагает откровенно поговорить с пациенткой.

Котлинский сейчас, видимо, мается похмельем и не может порадоваться за успех своей клиники. Равно как не может поучаствовать в этом разговоре, как главврач.

— Анна, присядьте, — говорю максимально дружелюбно.

Анна почему-то напрягается и садится, словно проглотив кол, с тревогой глядя на нас.

Лена быстро отстраняет меня, подходит к ней, садится с ней рядом и говорит:

— Главное, всё в порядке. Пожалуйста, не волнуйтесь. Для этого нет причин. — Затем поворачивается ко мне, — а вот теперь говори, что хотел. Без этих драматических вступлений.

— Анна, у меня есть основания полагать, что процесс мы развернули в обратную сторону. Говорить об однозначном успехе преждевременно, но по той картине, что вижу я, чувствовать вы себя должны гораздо лучше. Это так?

Про себя замечаю, что даже её печень немного почистилась.

— Да, спасибо, — осторожно кивает Анна.

— Объясняй в лоб, — предлагает Лена из-за спины.

— Ваш организм считал опухоль своей частью. Потому никак с ней не боролся. А она в это время размножалась, поглощала все ресурсы организма и угнетала прочие системы, в частности, печень. — Стараюсь как можно подробнее объяснять я, рисуя иллюстрации на листе из принтера. — Сейчас ваш организм уже определил эту опухоль как агрессивное и по факту инородное включение. Ресурсы вашего организма уже работают на уничтожение этой опухоли.

— Я это объясню через минуту, — врезается Лена из-за спины.

— Если хотите, Лена подробно объяснит, как выглядит биохимия процесса. — продолжаю я. — Главное, мы никогда не делали такого раньше. И следующие три или четыре недели нам с вами нужно видеться каждый день. Вот в таком режиме. Я очень боюсь вас обнадёживать раньше времени, но если та динамика, что есть сейчас, сохранится, то через месяц мы с вами… в общем, тьфу три раза. — Не могу сдержать улыбку и три раза стучу по деревянной крышке стола.

Лена, сидя рядом с Анной, выдаёт трёхминутную лекцию по биохимии, которая сводится к тому, что болезненных и ярко выраженных симптомов месячных ближайшие пару недель бояться не стоит. Наоборот — это будет хорошим сигналом.

Ещё Лена рассказывает о каких-то типах клеток, участвующих в процессе выведения опухоли и её продуктов из организма, но я в это уже не вникаю, потому что эйфория.

— Лена, если ты ещё раз будешь лезть передо мной к пациентам в аналогичной ситуации, ты заставишь меня жалеть о том, что я тебя сюда с собой взял. И что я к тебе прислушивался. — говорю как можно спокойнее после ухода Анны. — Я тебе благодарен за дополнительную информацию и поддержку, но сейчас был явный перебор.

Поскольку Лена молчит, прямо спрашиваю:

— Ты согласна? Или я сейчас, с твоей точки зрения, говорю что-то не то?

— Мелкий, прости, — начинает каяться Лена, при этом почему-то собираясь плакать. С недавних пор я это вижу. — Я просто смотрела на неё, и вдруг ка-а-ак представила себя на её месте! и почему-то как накатило… При этом, я же сама врач, видела и далеко не такое, но тут почему-то так пробило на эмпатию… Сама не знаю, что со мной. Была не права, извини. Больше не повторится. В оправдание скажу: по всем правилам, ты не должен был так тянуть чеховские паузы и затягивать начало разговора. Нужно было начать с того, что всё в порядке и есть улучшения, а потом уже просить её присесть. Хотя, это такие мелочи в сравнении с результатом…

— Дай бог его ещё увидеть, — суеверно бормочу на всякий случай.

Глава 20

Выходя из КЛИНИКИ, звоню деду. Они с бабушкой нас ждут. Предупреждаю, что будем в усечённом составе, поскольку есть одно интимное семейное дело. К тому же, возможно, требующее долгих и жарких дебатов в узком семейном кругу.

Да и Асель, с которой так в прямом смысле спелась бабуля, сегодня после дежурства явно не готова куда-то ехать. В отличие от моей половины.

— Да понял уже, ладно, — прерывает мои многословные объяснения дед. — Ждём.

Нас встречают обедом. Видимо, специально ждали. После куриного супа, блинов с курицею же, сметаны, творога и салатов, вместо чая подают простоквашу.

Ну да, это у них фирменный стиль. Лена меня смешит тем, что простоквашу не хочет, вижу по ней; но стесняется об этом сказать.

— Сделаю чаю? — говорю деду и с открытой веранды, где сидим, спускаюсь в цоколь на кухню.

Пока кипячу воду, завариваю чай, пока ищу большое блюдо вместо подноса, чтоб поднять всё за один раз наверх, пока достаю чашки, наверху застаю бурное обсуждение, в котором Лена и дед рвут друг у друга пальму первенства по части беспокойства обо мне.

— … Анатолий Степанович, ну что вас смущает? Я совершеннолетняя, практикующая врач, из не самой плохой семьи. Хотите — скажу, кто отец. Хотя обычно этим не хвастаюсь…

— А мама кто? — проявляет любопытство бабуля.

— Мама у меня декан биофака в университете, — покладисто отзывается Лена. — Ну поймите вы. Тот факт, что я здесь, и является лучшим доказательством того, что Саша мне не безразличен. Я никому ничего не собираюсь доказывать, но позавчера, когда он в полиции в камере сидел, я даже официально заявление или запрос подать не могла, поскольку формально никем ему не являюсь! Ой…

Сделать «рука-лицо» не могу, так как руки заняты подносом. Вместо этого дружелюбно шепчу на всю веранду, проходя над Леной:

— Ну спасибо. Теперь сама всё объясняй! Я лучше в сад схожу… на часик…

Ставлю блюдо-поднос на стол и быстро исчезаю в направлении малинника. Вижу, что Лена рефлекторно начинает расставлять чашки и полностью берёт на себя подачу чая старикам. А бабушка набирает побольше воздуха, чтоб разразиться серией вопросов.

Интересно, а почему дома у Лены в отношении меня эти рефлексы ухаживания за столом почти не работают? Спрошу. Когда она отобьётся от кучи вопросов, в которые сама себя втравила тем, что проговорилась.

И ведь договаривались, ни о каких серьёзных проблемах — ни слова. Ни про тех ментов, которых Бахтин приезжал усмирять. Ни про этих, позавчерашних.

За ближайшие полчаса наедаюсь малиной в малиннике, наверное, на полгода. Когда слышу, что градус накала на веранде стих, подбираю несколько самых красивых яблок и возвращаюсь.

Вижу, что бабка с дедом упираются не из каких-то логичных соображений, и не потому, что Лена им не нравится — как раз наоборот.

А просто потому, что «так не принято». Хвалёное ленкино психологическое образование почему-то даёт сбой и переубедить их она вот уже почти час не может. Видимо, нужно подключаться.

— Деда, вот скажи мне. — пользуюсь ближайшей паузой в разговоре. — Ты мне сам рассказывал, но повтори всем еще раз. Ты во сколько лет в город ушёл и на завод Кирова устроился?

— В шестнадцать, — удивлённо отвечает дед. — А при чём тут это?

— Вот и мне шестнадцать. Но тех заводов большое нет. А чтоб устроиться, нужны документы. Которые имеет право подписывать только кто-то совершеннолетний. Ну вот такие времена.

Сознательно упрощаю и немного утрирую ситуацию, но нам нужен результат. А не бесконечный процесс уговоров.

— Плюс, я хочу несколько работ. Возможно, две или три. Ездить к вам за каждой бумажкой — сложновато, согласен?

Дед молча кивает. Бабка с интересом переводит взгляд с одного на другого.

— Ну и самое главное. Сейчас будет сентябрь — у вас и картошка, и яблоки, и морковь, и что там ещё есть… Октябрь — капуста, правильно?

Дед снова кивает.

— Ну а как вы ко мне в город раза два-три в неделю будете ездить, если мне понадобится? Или — мне не работать, сидеть на жопе ровно? У Лены на шее, кстати! И ждать, пока вы картоху выкопаете? Или вообще не жрать? До ноября?

Вижу, что дед уже «поплыл», осталось дожать бабку, которая сейчас задаст, как ей кажется, какой-нибудь каверзный вопрос, по её мнение поднимающий самую острую проблему:

— Но ведь родители что-то присылают? Почему ты об этом не говоришь? — деликатно интересуется бабуля.

Ха. Сейчас её окоротит сам дед.

— Мне шестнадцать, — пожимаю плечами. — Я работаю. Незаконно пока, потому что не могу оформить документы. Но работаю, факт. Претензий ко мне не имеют, поставили даже мелким начальником. То, что родители присылают на месяц, я зарабатываю за неделю сам. Теперь ты мне скажи, где я ошибся, когда хочу всё оформить законно.

Теперь дед встаёт на мою сторону, потому что надо знать его взгляды на жизнь. Чтобы здоровый мужик рассчитывал на какие-то вливания со стороны, вместо того, чтоб зарабатывать самостоятельно, для него категорически неприемлемо. А шестнадцать, по его меркам, уже вполне взрослый.

У него даже поговорка есть, правда, не при женщинах. «Баб имеешь? Работать умеешь!». Он, правда, говорит грубее: "Баб *бёшь? Работать могёшь!"

Ещё через час покидаем деревню с ящиком яблок, ведром малины, вторым ящиком с огурцами, баклажанами, помидорами и зеленью, заботливо уложенными в багажник и накрытыми белой марлей.

И с дедом с папкой документов на заднем сидении: Лена настаивает «не тормозить процесс». Нотариусы работают круглосуточно, сегодня уже что-то можно оформить.

— Лен, только не гони, хорошо? — прошу, клацая зубами на просёлочной выбоине, которую Лена решает не объезжать. — А то вместо малины компот привезем. Яблоки-то доедут, а вот малина — точно нет… Если с такой ездой.

Лена покладисто сбрасывает скорость и начинает объезжать ямки:

— Надо же, не подумала. Логично. Ну пардон — малину никогда из деревни до этого момента не возила.

Домой приезжаем около восьми. С одной стороны, спать рано. С другой стороны, куда-то двигаться поздно. На чистку заглядывать смысла нет: воскресенье, был только один маленький салон, «фольксваген жук», его уже час как почистили.

Когда я заканчиваю поднимать ящики с «дарами природы» в квартиру из машины, Лена с дедом уже звонят от дежурного нотариуса, обитающего в соседней доме, и требуют подтянуться лично со всеми своими документами, включая адресную справку.

У нотариуса вываливаю на стол все документы, не разбирая, ставлю подпись, где говорят, и меня отправляют домой.

Ещё через час Лена появляется дома, при этом радостно держит в руках какую-то цветную бумагу.

— Хе-хе, ну всё, Мелкий, теперь ты в моих руках! — говорит она страшным голосом, диссонирующим с её весёлыми глазами.

— Что, я уже в рабстве?

— Ещё нет. Пока только доверенность. Распоряжаться твоим духом и телом, хи-хи. Рабство будем оформлять завтра. Кстати, ты мне тоже будешь нужен!

— В каком режиме? У меня с утра опухоль и сустав.

— Режим скажу позже, пока не ясно.

Лена располагается за письменным столом, снова вооружается двумя телефонами, своим компом и снова «садится на уши» юридическому департамента отца.

Минут через пятнадцать, когда телефоны перестают дымиться и её лицо снова приобретает довольное выражение, спрашиваю:

— А эти юристы когда-нибудь спят? Сегодня же воскресенье.

— ТЫ не в теме, Мелкий, — качает головой Лена. — в Дубае воскресенье — первый рабочий день недели.

— О как. А выходной тогда когда?

— А выходные там — пятница и суббота. Так что, у части юристов — вполне себе рабочий день… Просто они в пятницу за сегодня отгуляли.

— А то, что поздно уже?

— Поправка на часовые пояса, — склонив голову к плечу, великодушно объясняет Лена. — В Дубае ж на два часа позже пояс. Там сейчас только семь.

— Давай тогда по завтрашнему дню договариваться. В каком режиме, где и во сколько я тебе нужен? Это же ты завтра выходная, а не я.

— Мелкий, не говори так. Звучит обидно, — как-то серьезно бросает Лена. — Я завтра больше тебя с этим вопросом буду занята. Смотри. С утра — регистрирую на тебя юридическое лицо, ИП или ТОО, завтра решится. Для этого еду за юристом к бате в большой офис. После регистрации на тебя «лица», несусь с юристом вместе в орган опеки. Там — по обстановке. Если люди вменяемые, договариваемся и всё оформляем. В этом случае ты взрослый. Если же что-то идёт не так, то с юристом — в суд. Всё то же — но уже через суд. В суде — секретарь, с ним договориться, судья после секретаря, решение суда, в общем, поверь, что дел масса.

— Ничего себе, — присвистываю. — Извини. И не предполагал, что такая тягомотина.

— То-то…

— А я тебе на каком этапе нужен?

— Когда будет готово твоё «лицо», подпишешь в присутствии нотариуса контракт с какой-нибудь батиной компанией. На копейки, типа двадцать долларов в месяц. Это нужно для признания тебя дееспособным.

— А что за контракт?

— Вот юристы завтра и скажут.

— А как на основании этого я взрослым буду считаться? — действительность заинтересовала не на шутку.

— Очень просто. Сейчас, где оно тут записано… Вот. «Несовершеннолетний, достигший шестнадцати лет, может быть объявлен полностью дееспособным, если он работает по трудовому договору или с согласия его законных представителей занимается предпринимательской деятельностью». Статья двадцать вторая гражданского кодекса.

— Даже не знал, что так можно, — снова удивляюсь.

— Вот для этого юристы и нужны, Мелкий, — Лена потягивается за столом. — Ты говоришь юристу, что он должен сделать. А юрист тебе говорит, как это делается. Ну и дальше помогает, поскольку лично я в суде никого не знаю. А у хорошего юриста в каждом районном суде есть знакомый секретарь. Там, где я в очередь буду год стоять, только чтоб процедуру узнать, батин юрист за полчаса уже с решением выйдет. Причём, уже с зарегистрированным в «Едином реестре»…

— Лена, это же чего-то стоит? Давай сами это всё оплатим?

— Пф-ф-ф, Мелкий, ты сегодня как специально взялся меня достать. Я юристу ничего не плачу, он уже на окладе. Сколько и кому ты собираешься дать? Моему бате десять долларов? За два часа работы юриста? Или двенадцать, чтоб с двадцатипроцентной прибылью?

— Понял. Затупил. Но всё равно неудобно как-то…

— Мелкий, ты моему бате или мне выставляешь счёт за то, что я у тебя живу? За воду там, которой я моюсь? За электричество? Или, может, мне такие счета предъявишь?

— Кажется, понял…

— Слава яйцам. Потому что твоя эта гипертрофированная независимость уже почти как часть мании, — смеётся Лена. — Я, конечно, вижу, что жизнь тебя подарками не баловала. И что друзей у тебя нет. Кроме Бахтина и Вовика, хи-хи. Но ты уж привыкай. Что в жизни есть не только работа. А ещё и близкие люди. Которых ты своим подсчитыванием копеек можешь только обидеть, потому что этим показываешь дистанцию. ТЫ же не хочешь мне указать на какую-то дистанцию в наших отношениях? — Лена зажмуривает один глаз и наклоняет голову к плечу.

— Спаси Христос! — искренне отрицаю и от греха подальше подхожу к Лене, чтоб её обнять. — Я не со зла. Я по неопытности.

Вот и славно. А то просто какие-то перекосы в психике…

Глава 21

Ещё через полчаса звоню деду, чтоб узнать, как он добрался на такси, которое ему вызвала Лена (ночевать в городе дед категорически отказался). Дед ещё в дороге, но, судя по голосу и звону на заднем плане, он купил в дорогу бутылок пять пива. И сейчас отнюдь не скучает. К тому же, в их сторону едут, как правило, попутные машины со второго автовокзала. Это те, кто живёт в тех же окрестностях. Народ в машине сто процентов простой, могут и компанию составить, и вяленым мясом с сыром угостить. В процессе совместной поездки. У них это легко.

Ещё минут через пятнадцать от деда приходит смска: «Добрался благополучно. Не звони. Будет звонить бабушка — не отвечай. Если что, пиво мне в дорогу дал ты, а водки в пакете вообще не было».

Ну и как тут не ржать? Отсутствие голосовой связи значит, что дед очень занят беседой с бабулей. Тема беседы — злоупотребления алкоголем при первом подвернувшемся случае.

— Лена, а чем ты там моего деда снабдила? — спрашиваю свою половину, выходящую из ванной в полотенце. — А то дед пишет водку отрицать, если бабуля позвонит.

— Ничем я его не снабжала! — широко открывает глаза от удивления Лена. — Я только такси вызвала прямо к нотариусу, и всё от и до оплатила! А куда он там по дороге завернул, я не в курсе. Видимо, твой дедушка заехал в магазин… Хи-хи. Порадовать бабушку… А-а-аха-ха…

— Вероятно, — чешу за ухом. — Нам от него больше ничего не надо? А то бабка его теперь месяц никуда не отпустит.

— Не-а, от него — ничего.

На утро в клинику меня снова забрасывает Лена, которая выдвигается вместе со мной, чтоб взять на борт свободного юриста.

Котлинский сегодня не в пример свежее, чем вчера. Пока нет Анны, рассказываю ему состояние дел по Анне. Он молчит с полминуты, потом реагирует парадоксально:

— Знаешь, это одновременно и большая удача клиники, граничащая с врачебным подвигом. И огромный геморрой для меня лично. И не понятно, что делать: радоваться или уже начинать суетиться.

— А в чём вы видите подвох? — опешиваю от такого неожиданного заявления.

— Как думаешь, родственники Анны будут хранить тайну? Или расскажут всем, кому можно, что есть место, где с третьей стадией за два-три месяца на ноги ставят? Не смотря на метастазирование?

— Наверное, поделятся. С близкими. — осторожно говорю в ответ.

— А близкие кому-то скажут? — продолжает весело спрашивать Котлинский.

— Не знаю. Мало информации для анализа.

— В общем, чтоб опустить детали, Саня, будет так. Именно онкологические больные узнают о прецеденте за считанные дни. Именно благодаря «сарафанному радио». Оно в среде онкобольных, инфицированных ВИЧ и в прочих подобных случаях разносится быстрее света. А быстрее всего информация будет распространяться из онкодиспансера, куда Анна наверняка пойдёт делать анализ после твоего «курса». Чтоб зафиксировать ситуацию и убедиться, что дальше можно жить спокойно.

— Так в чём подвох? — продолжаю не понимать. — Мы же не сделали ничего предосудительного. Наоборот, спасаем человека. Тьфу три раза, да ещё же ничего и не закончено…

— Хороший руководитель, Саня, начинает готовиться к сложной ситуации до того, как она настанет, — назидательно поднимает в воздух указательный палец Котлинский. — А будет как минимум шквал интереса от тех, кому не повезло с диагнозом, как и Анне. Так, сегодня у нас понедельник… По плану — собрание отделения, где я вам отчитываюсь по количеству принятых на патронаж. И объявляю финансовые планы. Саня, а иди-ка ты сюда.

Сажусь за приставной «Т»-образный стол сбоку и Котлинский передает мне один за другим три листка из принтера:

— Первый лист — список принятых на сегодня на патронаж по беременности. Количество, номер, сумма взноса. По первой или по второй программе. Второй лист — движение денег. Сколько денег зашло, на сколько это месяцев, какие суммы помесячно к выплате в итоге. Третий лист — список каждого участника процесса. Находи там себя.

— Так, нашёл… Вижу цифру. Эквивалент шестисот долларов. — добросовестно докладываю Котлинскому.

— Это то, что КЛИНИКА предлагает тебе сейчас. Забегая вперёд: Саня, это очень неплохая зарплата для врача в городе. Тем более, ты у нас… — Котлинский три раза свистит сквозь узко сжатые губа. — Но вот теперь начинается самое главное.

— По деньгам претензий не имею. Даже наоборот, знаю, что это более чем достойно, — сразу открещиваюсь от негатива, — у меня же Лена врач. Я периодически с ней дежурю в неотложке. Ну, как дежурю… Сижу в ординаторской по ночам… Вижу, как они работают и с чем сталкиваются. Если говорить об окладной части, шестисот долларов, мне кажется, даже Стеклов там не имеет.

— Приятно говорить с умным человеком, — кивает Котлинский. — Стеклов там даже пятисот не имеет, не то что шестисот. А работа и ответственность — не приведи Господь. Ну да ты и сам видел. Но речь не об этом. Я сейчас вижу, что использовать тебя на патронаже для беременных — это садить из гаубицы по воробьям. Если не хуже. С беременными мы и без тебя, худо-бедно, как-то всю жизнь справляемся. Под «мы» я сейчас имею ввиду медицину, а не КЛИНИКУ, — уточняет Котлинский. — А вот если мы положительно завершим эксперимент по этой опухоли, это действительно будет прорыв. Не имеющий ни аналогов в мире. Ни иных шансов для онкобольных. Вот теперь я не знаю, что делать.

— Тогда давайте откровенно. — решаю, что уж Котлинскому теперь можно выложить всю правду. Тем более, я за последние сутки очень многое обдумал, сопоставил и сделал нужные выводы. — Игорь Витальевич, я, когда начинал бодаться с опухолью, имел только желание. Правда, очень сильное. Потом я вычислил «рабочую методику», если можно так выразиться. Опираясь на свои личные возможности, которые не поддаются тиражированию. Потом теоретически вычисленное обоснование методики я доработал практикой. Теперь мы с вами не только предполагаем, а ещё и умеем практически делать так, чтоб иммунная система организма начинала «видеть» раковые клетки.

Котлинский устраивается в кресле поудобнее, отодвигая от себя бумаги, и внимательно слушает меня.

— Вначале я не видел и не чувствовал. Сейчас, хоть до конца ещё далеко, но я уверенно говорю: иммунитет организма на клеточном уровне «видит» эту опухоль. Ну, когда я её «подсвечиваю». И иммунитет пациента — тренируемая на клеточном уровне величина. Анну мы, скорее всего, вытащим. Я это не буду говорит ей, но вам скажу: помните, Сергей Владимирович говорил, что у неё процентов двадцать шансов по статистике?

Котлинский кивает.

— Вот сейчас я лично даю девяносто. По той картине, которую каждый день наблюдаю с девяти до двенадцати лично. Десять процентов оставляем на отсутствие опыта. Хотя, организм — очень точная и логичная система. С очень предсказуемыми результатами задействования тех или иных процессов или органов.

Котлинский снова кивает и откидывается назад ещё сильнее:

— Вот теперь нам с тобой надо решить, что будем делать с потоком таких, как Анна. В то, что поток неизбежен, можешь поверить моему опыту и логике.

— Верю безоговорочно. Но я бы разделил вопрос на две части.

— Какие же? — удивлённо поднимает бровь Котлинский.

— Первая, я лечу. Если вы не возражаете, это не обсуждается. Давайте помогать если не всем, то хотя бы кому сможем. Если другие методы бессильны. Второе: сортировка больных. Я от неё отказываюсь. Мне шестнадцать, лично я сортировать больных не захочу и не смогу. Мою производительность вы знаете. Давайте, решать, кого ко мне направить, будете вы?

— Об этом не подумал, — качает головой влево-вправо Котлинский. — Я думал, раз есть разные типы опухолей, ты сам будешь выбирать, с чем работать.

— Если конкретно опухоли — думаю, справлюсь со всеми. Не важно, как она образовалась. Важно, чтоб иммунная система её распознала. А мне всё равно, какую цель «подсвечивать», — делюсь мыслями. — Ну и, если с кем-то не справлюсь, лично я это увижу в течение недели. Всегда есть возможность попытаться помочь кому-то другому, если с конкретным пациентом мои усилия окажутся бессмысленными.

— Сортировать, значит, мне? — почему-то хмурит брови Котлинский.

— Я потеряю в качестве и скорости лечения. Если начну лично кому-то отказывать, — честно признаюсь. — А справиться даже с пятью такими, как Анна, одновременно я не смогу. Мне кажется, нам логично браться только за тех, от кого отказалась либо вот-вот откажется официальная медицина.

— Да я сам об этом подумал. Если кому-то онкодиспансер даёт восемьдесят процентов шансов, если этот человек не настроен на наши «новаторские методы», то зачем его тащить насильно. Такой, впрочем, и не придёт, — прикидывает вслух Котлинский. — К нам как раз ломанутся такие, как Анна. Эххх…

— А если так. — Меня осеняет мысль, которую могу оценить только я сам; Котлинский не чувствует того, что чувствую я. — Допустим, пять больных. Таких, как Анна. Одному достаточно сорок минут в день со мной для «разворота процесса вспять». Да, если мы потратим на него три часа в сутки, он вылечится за шесть недель. Но для того, чтоб он не умер и выздоравливал, скажем, полгода, достаточно сорока минут. Второй пациент — пусть час двадцать…

— Индивидуальный график по каждому пациенту? Минимальная по времени, достаточная для ремиссии поддерживающая терапия? — резко выпрямляется в кресле, подвигаясь к столу, Котлинский?

— Ну, да… если я вас правильно понял.

— Хм… Это лучше, чем ничего. Если больных несколько, я согласен, что лучше не дать умереть всем. Но лечит дольше. Чем половину вытащить со скоростью звука, а остальных потерять… Принимается. — Котлинский хлопает ладонями по столу. — Как проект решения, годится. Тем более, как ты говоришь, давайте, цинично говоря, вначале ещё доживём до этого момента. Пардон за тавтологию. И Саня, вопрос финансов…

— Меня вполне устраивает эта цифра, — быстро киваю на три листа, которые он мне дал в самом начале.

— Меня не устраивает. Давай так. Я пока не знаю, как мы вообще официально оформим это «подвижничество». Но я, в отличие от тебя, с высоты опыта знаю правило: у уникального специалиста должны быть уникальные условия. Не сочти за корявый комплимент, это не он. Это моя оценка онкопрактики в НОВОЙ КЛИНИКЕ, как руководителя.

— Не понял, о чем Вы сейчас.

— Не перебивай. Давай так. Пиши, сколько ты в неделю зарабатываешь на мойке.

Делаю как он просит и подвигаю лист к нему.

— Это максимум или минимум? — спрашивает Котлинский, бросив быстрый взгляд на цифру.

— Это нынешнее средневзвешенное. По состоянию на сегодня.

— Вроде бы, ты же там больше зарабатывал?

— Больше зарабатывал, когда сам руками работал, — пожимаю плечами. — Сейчас взял двух сотрудников, восемьдесят процентом уходит им. Мне, как стороннему наблюдателю, остаётся двадцать. Вернее, как контролёру и руководителю, — поправляюсь.

— Саня, я прошу тебя сегодня же рассчитаться с мойкой. — серьезно говорит Котлинский, глядя мне в глаза. — Если хочешь, сумму за следующие двадцать недель я тебе выдам наличными прямо сегодня. Либо переведу на тот счёт, на который скажешь.

— Объясните, пожалуйста? — недоумеваю я.

— Если у нас есть шанс вылечить хотя бы пятерых в год с третьей стадией, как Анна, эти деньги не стоят того, чтоб микроскопом забивать гвозди, — кивает на сумму моих доходов на мойке Котлинский. — Ты же, по факту, продаёшь своё время? Вот давай это время у тебя куплю я. Авансом, чтоб тебе было спокойнее. А ты, вместо мойки, лучше ходи сюда вечером. И хоть одного пациента веди дополнительно.

— Дайте подумать секунду…

— Не дам. — Так же серьезно говорит Котлинский, так же глядя мне в глаза. — Тут не о чем думать. Без тебя на мойке справятся?

— Уже да. Процентов на девяносто.

— А если вообще не справятся, что будет? — продолжает задавать смешные вопросы Котлинский.

— Машины грязными останутся.

— А сказать тебе, что будет, если мы вылечим на трёх человек в полгода меньше, чем могли бы? — смотрит мне в глаза Котлинский. — Ты уверен, что это сопоставимые величины? Грязная машина с одной стороны — и неоказание помощи только потому, что ты на мойке?

— В таком разрезе не думал. — честно сознаюсь Котлинскому. — Как-то привык, что забочусь о себе сам. Что риски нужно сводит к минимуму. Любые авансы — это риски. Но правы вы, я не спорю…

— Хорошо, давай как бизнесмены. Напиши на листке, сколько за неделю у тебя потенциальных рисков на мойке. Учти, что можете испортить салон, что зальёте водой систему, ещё что-то такое. Да я сам со своим эскалэйдом попадал, — отвечает он на мою вопросительно поднятую бровь. — потому в курсе, что риски тоже есть!

Дисциплинированно пишу цифру, немного подумав.

— Нет, мне давать не нужно. — отказывается смотреть в цифру Котлинский. — Сам смотри. Теперь приложи свой недельный заработок. Он уже записан. Оцени стоимость риска на мойке. А теперь зачеркни риск и оставь только доход. Повторюсь, это — компенсация от клиники за твоё время, чтоб на работу ты ходил только сюда.

— Так, конечно, привлекательнее. — не могу спорить с очевидным.

— И чтоб не осталось недоговорок. Саша, специалист, который хотя бы одну онкологию в жизни вылечил успешно, без работы не останется. В нашем мире точно. Никогда и нигде. Даже если в НОВОЙ КЛИНИКЕ, тьфу-тьфу… не буду продолжать… Даже с финансовой точки зрения тебе лучше у меня практиковаться убирать эти опухоли. Особенно если мы возьмём не недельную перспективу, а хотя бы полугодовую.

— Мне нужно время передать дела на мойке.

— Без проблем. Никто не гонит. Тем более, до ожидаемого мной шквала, ещё нужно как минимум долечить Анну.

Я заметил, что природная скорость моих мыслительных процессов почему-то здесь периодически снижается. Возможно, какая-то разница в метаболизме. Сейчас был именно такой момент.

Когда я понял, что банально «торможу» в разговоре, я сконцентрировался и «досчитал» очевидную ситуацию до конца. С той скоростью, с какой надо.

Потому, окончательная оценка ситуации и окончательный ответ много времени не заняли.

Проблема в том, что я сам не чувствую, когда начинаю «тормозить». Надо обдумать, что с этим делать и как бороться.

Глава 22

Анна, оказывается, всё время нашего разговора сидит в приёмной и ждёт, пока мы закончим. Неудобно, не знал.

Сегодня Котлинский никуда не уходит. Когда мы с Анной начинаем работать, он старательно наблюдает за нами обоими из своего кресла, потом начинает писать какие-то вопросы на бумаге и дает их прочесть мне. Видимо, чтоб я ответил.

К сожалению, его почерк таков, что я не могу не то что ответить, а даже просто прочесть ни слова из его каракулей. Вместо «шифрования», предлагаю общаться шёпотом.

В конечном итоге, он выясняет, что именно я «вижу», что и как мы делаем, какова роль иголок, и потом спрашивает:

— Саня, а вот эти иголки китайские… Ты уверен, что это резонаторы?

— Если точно, камертоны и резонаторы одновременно. Да, уверен.

Следующий его вопрос ставит меня в тупик:

— Если китайцы создали такую сложную систему, не обсуждаю эффективность, просто констатирую… Может, и у них есть кто-то, кто, как и ты, умеет «тренировать иммунитет»?

— Всё может быть. Мне откуда знать? — шепчу Котлинскому. — Пекинский Университет Китайской медицины в русской версии сайта ничего не объясняет толком. В английской — как в русской. А по-китайски я не силён. Другие аналогичные заведения, если и есть, мною в сети не обнаружены.

— Понял, «будем искать», — явно пародируя кого-то, что-то лихорадочно строчит в телефоне Котлинский. — Ладно, мне всё ясно я пошёл.

Ровно в двенадцать ноль одну мой телефон начинает нервно вибрировать в кармане. Поскольку с Анной мы уже закончили, отвечаю, не глядя на экран:

— Да.

— Мелкий, ты всё?

— Да.

— Тогда быстро спустись, я на стоянке. Это срочно.

Предлагаю Анне одеться и выйти самостоятельно, а сам, как есть, прямо в халате бегу вниз. Внизу оказывается, что ничего страшного не случилось и что мне нужно срочно подписать какую-то бумажку. Лена отвозит меня в какую-то нотариальную контору, почему-то не в ближайшую, где я ставлю автограф. Потом она забрасывает меня домой.

— Мелкий, можем быстро поесть? Что угодно, лишь бы домашнее? Ела последний раз вчера, — кричит Лена из комнаты, где вижу, как она меняет джинсы и футболку на деловой костюм.

— Кальмар? — так же громко спрашиваю в ответ. — Ничего другого быстро не сделать!

— Давай!

Через десять минут, когда Лена на скорость ест на кухне, спрашиваю, как мне кажется, аккуратно:

— А зачем тебе сейчас переодеваться?

— Мне сейчас в суд. Надо выглядеть солидно. Если приеду в резаных джинсах, судья может решить, что его или её не уважают. А наш юрист говорит, важны все мелочи. И вообще, Мелкий, не каркай под руку. Выходит так, что именно сейчас всё и будет решаться…

— Лен, а зачем ты бельё сменила? — надеюсь, мой вопрос звучит вообще никак эмоционально не окрашено.

Лена поднимает глаза от тарелки, удивлённо смотрит на меня, потом всматривается во что-то внимательнее и через две секунды расплывается в улыбке:

— Ва-а-а-аа-ха-ха! Железный Шурик ревнует! И-и-и-ихи-хи-хи-хи… Шурик, могу успокоить. Хочешь — погнали со мной. Только костюм надень. Можешь меня блюсти, хе-хе… А почему меняю бельё, я тебе письменно отчитаюсь. Вышлю на ватсапп пояснения и отчёт, там будет время, когда уйти нельзя, а делать нечего. Ты ж моя радость, чмок, — Лена искренне веселится ещё с минуту.

А что я такого сказал?

Лена уезжает, а я собираюсь на плавание.

В бассейне упаковываю телефон в специальный герметичный чехол, купленный по дороге, и прошу Смолякова звать меня в случае звонков.

— Блин, да ты совсем крутой? — ворчит Смоляков, пряча, тем не менее, телефон в карман. — Ладно, посекретарю. И Саш, на будущее. Если для твоего регулярного посещения нужно, чтоб у тебя был доступ к телефону, ты только скажи. Я тебе сам буду секретарить, лишь бы ты ходил регулярно. Только скажи, тебя на все звонки из воды с дистанций вытаскивать? Или только на определённые номера?

Сегодня из срочного у меня может быть только Лена, что и сообщаю Смолякову:

— Виктор Александрович, вот только от этого контакта может быть что-то срочное и важное. Пожалуйста, зовите меня, если звонки, и читайте все сообщения. Извините за наглость, но если срочное сообщение — тоже зовите.

Смоляков только пожимает плечами:

— Да вообще не вопрос. Ты только тренируйся…

За всё время тренировки, Лена не звонит ни разу. Результаты и сегодня неплохие. Смоляков по концовке говорит:

— Боюсь сглазить, но у тебя всё совсем не так плохо, как я думал. Что надо, чтоб ты не пропускал?

— Виктор Александрович, не от меня зависит. Не могу всего рассказать, но есть обстоятельства… Если вопрос будет как сегодня — чтоб я на связи был — с вашего разрешения, воспользуюсь вашим предложением. И буду телефон отдавать вам.

После этого Смоляков, явно смущаясь, передаёт мне телефон:

— Там были сообщения от этого абонента, но они не срочные.

Мелкий, в зависимости от типа одежды, вот только основные типы лифчиков, и это далеко не всё. Ещё есть разные цвета. Традиционно выделяют четыре группы, белые и светлые, чёрные и тёмные, бежевые и телесные, и экзотические типа синих и зелёных, под конкретную вещь. Труселя — то же самое. Подробности дома. Чмок. Пока — лови типы лифонов:

После тренировки Лена снова вызывает меня расписаться, на этот раз в какое-то заведение с государственным гербом, вывеску которого я даже не успеваю прочесть.

В том заведении остаются и юрист, приехавший вместе с Леной, и она сама, а я бегу дальше.

После бокса, вызываю на мойку Илью. Честно объясняю ему ситуацию настолько, насколько могу его посвящать в детали. И задаю ключевой вопрос, глядя в глаза:

— Я очень благодарен за поддержку, но сейчас я более необходим в другом месте. Как нам поступить так, чтоб все были довольны и никто не считал, что с ним поступили плохо?

— Проблемы не вижу, если с моей стороны — ни секунды не думает Илья. — Я, честно говоря, не верил, что твоё качество можно тиражировать. Конечно, одной недели опыта маловато, но поверь… Если бы были от людей проблемы, — он кивает на Степана и Андрея, которые драят сегодня три джипа, — за неделю уже хоть что-то, да всплыло бы. По качеству чистки, эта твоя подсветка ультрафиолетом тоже вполне работает… Мне ты передаёшь прибыльный бизнес, с работающей схемой, другое дело что за схемой нужен постоянный контроль. Но постоянный контроль — это совсем не то же самое, что постоянное участие лично.

— Ну и хорошо, — бормочу, потирая руки.

— У меня встречный вопрос. У тебя есть какие-то пожелания? — видя моё непонимание, Илья поясняет, — это вопрос религиозных взглядов. Я не ору на каждом углу, но верю, что перед Богом в итоге приходится отвечать за всё, что сделал. У меня был хозяин, лет десять назад, который кинул меня на пятнадцать штук. Не выплатил оговоренный годовой бонус, решив, что сможет обойтись без меня. Сейчас он банкрот. — Видя моё удивление, Илья спешит объяснить, — я и пальцем не шевелил! Его, что называется, Бог наказал. Вся торговая команда разбежалась, продажи у него упали, а процент по кредиту вырос из-за девальвации. Так он за полгода трёхлетнюю прибыль и спустил. А потом уже просто "не поднялся". Я это к тому, что если ты хочешь какую-то разумную компенсацию от Компании, я готов рассмотреть. Выплачивать тебе процент всю жизнь не обещаю, говорю честно.

— Спасибо, — протягиваю руку. — Той суммы, что мне нужна, у вас нет. А любая разумная сумма будет, как в кино: «Для Атоса — слишком много, а для графа де ла Фер — слишком мало».

Илья смеётся, потом спрашивает:

— А сколько надо? Если не секрет?

— В сегодняшних ценах, пять миллионов долларов.

После этого смеёмся оба.

Расстаёмся на том, что Лена тут может мыться со скидкой, а чиститься бесплатно, если чистить буду лично я вечером.

Переходя дорого домой, ловлю себя на том, что бросить мойку у самого были поползновения. Уже недели три как. Хорошо, что не поддался. В итоге, всё сложилось так, что ни мне, ни другим меня упрекнуть будет не в чем.

А вечером Лена открывает двери своими ключами, чего она обычно не делает. И, пройдя в квартиру прямо в туфлях, вручает мне решения суда, в количестве двух штук.

В первом написано, что я признан дееспособным. Кроме случаев, по которым в законодательстве оговорен возрастной ценз.

Во втором написано, что Новикова Елена Робертовна с сегодняшней даты является моим законным представителем на основании… далее идёт перечисление оснований, которые я не читаю.

— Мелкий, я мёртвая… Целуй меня, и я спать.

С этими словами она стаскивает туфли прямо ногами.

— Погоди, а что это за случаи с возрастом, оговоренные в законодательстве?

— Судьёй не сможешь работать до тридцати пяти, прокурором до двадцати пяти, а президентом — до сорока пяти, — отвечает Лена с закрытыми глазами и проходит в нашу старую спальню, где падает на кровать спиной прямо в одежде и просит, не открывая глаз:

— Меня не колыхать. Разденусь позже.

Когда я через полминуты возвращаюсь с пледом, чтобы укрыть её, она уже спит прямо в одежде.

Глава 23

Укрыв Лену, плотно закрываю дверь в старую спальню, чтоб не разбудить её случайным шумом. Какое-то время верчу в руках решения суда.

Странно. До этого момента я ничуть не чувствовал себя недостаточно взрослым. А вот теперь, получив всего лишь бумажку, почему-то чувствую себя иначе.

Спать ложусь в "большой" спальне, чтоб не потревожить Лену. Ночью чувствую, как что-то тёплое ныряет ко мне под одеяло и прижимается сзади. Я пытаюсь развернуться, но голос Лены шепчет на ухо:

— Не вертись. Спи. Всё утром. Я для комфорта пришла.

Ну ладно.

Утром просыпаемся и готовим завтрак вместе.

— Что это с тобой, Лен? — спрашиваю, с удивлением глядя, как она быстро трёт сыр для спагетти. — Где что в горах сдохло?

— Не поверишь. Вчера, пока всем доказывала, что несу за тебя ответственность, так вошла в роль, что стала ощущать себя старшей, хи-хи. Вот с утра на кулинарный зуд пробило, — разводит руками Лена.

— А у меня, как взял в руки эти решения суда, почему-то наоборот ощущение детства появилось. Никогда раньше не было.

— Мда-а, парадоксально, как говорит Бахтин, — кивает Лена и обдаёт всю кухню паром от выливаемого на сковородку со спагетти соуса.

Ладно, съедим…

Я режу салаты. За делом, вспоминаю один отложенный вопрос. Рассказываю Лене о мальчике Тимуре с пьющей, но ещё не потерянной матерью. Рассказываю про пожертвованные шесть тысяч.

— Лен, скажи, как врач и психолог. Им чем-то можно помочь?

— Пацану — да. Матери — ты просто на пропой денег подарил, смирись. — пожимает плечами Лена.

— Почему? От алкоголизма не лечат?

— Почему не лечат, лечат, — ещё раз пожимает плечами Лена, вымешивая соус со спагетти. Кажется, я был не прав, пахнет вкусно. — Но для этого прежде всего нужно желание пациента. Судя по твоему описанию, об этом речь не идет.

— А пацану как помочь?

— Навскидку три момента. Нет, стоп, даже пять. Погоди, — Лена пробует своё варево на сковородке, щедрой рукой отсыпает столовую ложку чили и продолжает, — первое, оторвать пацана от социальной среды. Твоя идея водить его с собой на бокс в этом смысле идеальна. Второе, поработать с его самооценкой. Тут можешь и ко мне водить, я справлюсь. Уж спрофилактировать смогу. Да и даже психические травмы проработать, если есть.

— Ты говорила, пять пунктов, — напоминаю, поскольку она опять увлеченно пробует содержимое сковородки.

— Продолжаю. Третье, не давать ему отставать в школе. В идеале, вообще делать с ним уроки. У него один шанс в жизни — выучиться. Нельзя дать этому шансу протухнуть.

— Сделай паузу, — понимаю, что забуду, потому быстро всё записываю. — Продолжай.

— Четвертое как часть второго. Его гардероб, карманные деньги и варианты досуга в выходные, когда мать пьяна, должны быть качественными и полноценными. И пятое. Он должен знать, что его любит кто-то из тех, кого он уважает и ценит. Мать на такой объект обожания не канает, сразу говорю.

Лена резко подхватывает сковородку с плиты, ставит её на стол и продолжает:

— Так, кажется не передержала… Мелкий, я уже вижу по глазам твой немой вопрос. Который ты стесняешься задать мне под руку. Потянем.

— ??? — только поднимаю брови в так и не высказанном вопросе.

— Говорю, взять его на буксир, именно сейчас, потянем. Для начала, выясняй насчёт бокса. Не буду в деталях, но тут все элементы ключевые. Бокс — чуть не главный. Учитывая конкретную клиническую картину.

Дальше Лена отвозит меня в КЛИНИКУ, берёт телефон Тимура и обещает ближайший час уделить ему.

После КЛИНИКИ она ждёт меня на улице. Прогноз по матери Тимура, к сожалению, оправдался.

— Ты знаешь, пацан и правда прикольный. Общительный, не озлобленный, просто приятно работать, — удивленно рассказывает Лена.

— А ты с ним сейчас была?

— Ну да. Позвонила им, мать бухая. Я заехала. Тимуру сказала, что от тебя. Пошли вдвоём гулять, покормили его в ЛАГМАНе. Потом смотались быстро на Гагарина форму школьную купили, она в багажнике. Отдадим ему лично тридцать первого, чтоб мать не пропила… Потом на аттракционы в ПАРК ГОРЬКОГО. Заодно с ним поработала. Всё равно тебя ждать, заняться нечем.

— И что скажешь?

— Да он здоровее нас… Психически. Не знаю, где выдают такой шикарный ресурс психики.

— Лен, как я тобой иногда горжусь, — наклоняюсь над коробкой передач и целую её в висок.

— Да ладно, подумаешь, — жмурится Лена. — Хотя да. Говори, хи-хи. А если серьёзно, материнский инстинкт, Мелкий. К тому же, мы с тобой, видимо, действительно неплохая пара. Всё то, что ты начинаешь считать своим, для меня тоже становится не чужим. Вот твою эту Ануш я как-то не смогла принять. А Тимкой займёмся. По мере сил.

Вечером Сергеевич говорит, что Тимура примут в детскую группу, но только с третьего сентября. Платить ничего не надо.

— Это только для него или в принципе? — интересуюсь за шахматами после тренировки.

— Для всех. Кому нет двенадцати. — чётко отвечает Сергеевич. — Лично я ещё рос в те времена, когда платного спорта не было. Все секции были бесплатными. Чемпионы в секции есть, деньги тоже. Драть с малолеток для выживания пока не нужно. С теми, кто до двенадцати, работаем бесплатно. Да и время для остальных неудобное — обед.

Следующие дни сливаются в сплошную карусель, прежде всего из-за Анны. До первого сентября стремимся успеть как можно больше: у неё контрольное обследование перед запланированной операцией. Котлинский говорит, анализ не должен оставлять сомнений, что процесс «повёрнут вспять», чтоб операция была отменена.

Потому выкладываемся по полной.

Я — занимаясь только ею с девяти до обеда. Она — терпеливо вынося разные комбинации расстановки игл, многочасовое лежание в одном положении, монотонный и болезненный характер процедур.

«Сустав» за это время «встал на ноги», передал через Котлинского «благодарность» в размере трети моей месячной зарплаты и укатил, как говорит Котлинский, куда-то в Юго-Восточную Азию отдыхать душой и телом.

А потом настаёт первое сентября. Анна идёт сдавать анализы, результаты которых через пару дней скажут, к чему мы пришли за этот месяц.

А мне пора в школу.

Первого сентября, когда я прихожу в школу, вахтёр на входе меня сразу разворачивает на школьный двор, который у нас за школой.

Вместо оговоренного начала уроков, на школьном дворе застаю практически всю школу, по крайней мере, старшие её классы (с младшими я особо не знаком по понятным причинам), слоняющимися в ожидании не понятно чего.

После получаса стояния на улице, к микрофону, установленному в центре школьного двора, подходит завуч по воспитательной работе, женщина средних лет с усталыми, не смотря на первый день занятий, глазами, и объявляет:

— Пожалуйста, сохраняем спокойствие! Уже не жарко! Никто никуда не расходится!

Не знаю, кому тут не жарко. Лично мне, при плюс тридцать, да ещё под солнцем, жарко даже в белой рубашке с коротким рукавом. На которую, по просьбе Лены (не смог отказать — теперь жалею), надел пиджак, составляющий костюмную пару с этими брюками.

Ловлю парня из параллельного класса, поскольку никого из своих почему-то не вижу:

— Дёма, ты не знаешь, это надолго? И где все наши?

— Из ваших ещё вообще никого не видел. Наверное, кто-то в курсе был, что Торжественную Линейку задержат, — отвечает Дёма, — и всех ваших предупредил. Насчёт надолго ли — ещё полчаса как минимум, трибуну же не установили.

Я почему-то не состою ни в одном классном либо школьном чате, надо потом будет выяснить, как так. И в моём профиле в соцсетях также нет в друзьях никого из моего класса или школы. Интересно, почему?

От нечего делать, иду слоняться по школьному двору. Забредаю за трансформаторную будку, за которой вижу группу тех, кто учится на год старше, оживлённо что-то обсуждающую. В центре внимания — троица Серый, Сява и Белый.

— Не надо нас подставлять, — очень недовольно говорит троице парень в очках, имени которого я не знаю, но смутно помню в лицо. — За жопу вас возьмут по-любому, а санкции лягут на весь класс. Вам похуй, а у меня грант. Если мне резанут грант — получается, я из-за вашей наркоты из лицея вылетаю.

— Не бзди, Филин! — развязно говорит Белый, и подносит зажигалку к странного вида сигарете, которую держит Серый. — Пусть вначале поймают!

— Да что вас ловить, вас сейчас разгондонит не сходя с места! — продолжает отчего-то злиться парень в очках.

Серый затягивается, после чего передаёт странную сигарету Белому. Тот повторяет манипуляции, и передаёт её дальше Сяве, который, затянувшись, с победоносным видом обводит взглядом окружающих:

— Никто не желает?

Их одноклассники по одному начинают отворачиваться и расходиться. Парень в очках бормочет себе под нос «Вот козлы тупые» и тоже отходит в сторону.

Частоты мозга у Сявы, Белого и Серого странно меняются под влиянием сигаретного дыма. Это однозначно какой-то наркотик. Тут Сява замечает меня и машет рукой, вероятно, приглашая подойти.

Я отрицательно качаю головой и остаюсь на месте.

— Ждите, сейчас мелкого пугану! — бросает Сява и направляется ко мне. Подойдя ко мне, он выдыхает этот странный дым мне в лицо.

И закономерно получает в ответ по корпусу.

После чего падает на колени и судорожно корчится в позывах рвоты.

Логично, учитывая «голый кулак», как говорит Сергеевич.

Белый с Серым, уже здорово «датые» (сейчас частоты их мозгов не имеют ничего общего с нормальными. Что ж там за сигарета такая?), переступают через свои ранцы и направляются ко мне со словами:

— Ох-ел?! А ну сюда!

И я иду им навстречу.

Белый, очевидно, под влиянием затуманенных мозгов, воображает себя великим бойцом и пытается ударить меня ногой. Которую я жёстко встречаю локтем «на разрыв», попутно роняя его на землю.[11]

Пока вожусь с Белым, Серый успевает подойти практически вплотную. Его успеваю ударить головой в лицо, потом, с подшагом назад, также бью по корпусу: эта троица почему-то как на подбор гренадёрских статей и миндальничать не приходится.

Впрочем, какими-то боевыми навыками они тоже не отличаются и я в итоге не удерживаюсь от пафосной фразы: «Мелкий я не для тебя».

Видимо, Белый, Серый и Сява популярностью не пользуются и в среде своих: во время нашей "двигательной активности", одноклассники этой троицы возвращаются обратно, почти что обступают нас с боков, отгораживая от единственного прохода за трансформаторную будку, но никто из них не вмешивается. Потом, расталкивая их, на сцене появляется какой-то незнакомый мне парень, видимо, из параллельного класса. Окидывает взглядом всю картину целиком, бросает не понятно кому «Ну ты дал джазу! Не пожалей!» и исчезает в обратном направлении.

Оглядываюсь на окруживших нас, нахожу взглядом свой рюкзак там, где сбросил его с плеча. Поднимаю его, закидываю на плечо и, раздвигая толпу, иду на школьный двор, искать свой класс.

У себя за спиной слышу слова того самого парня в очках:

— Ну вот и довыябывались, козлы… Теперь из-за вас…

Дальше я ничего не слышу, так как угол трансформаторной будки перестаёт отделять меня от шума школьного двора.

Минут через двадцать, когда Торжественная Линейка всё же начинается, класс троицы стоит радом с нами. Ни Сявы, ни Белого с Серым среди учеников не видно.

За время, потерянное в ожидании Линейки, я бы мог раз двадцать «кинуть» Анне правильную частоту, «подсвечивая» опухоль. Или проплыть три километра в режимах. Или проплыть два километра без режимов. Или отработать пятнадцать раундов с Сергеевичем на «лапах». Кстати, после «лап» тактические схемы переходят на автоматический уровень…

Или я мог бы просто поспать.

Первой выступает директор школы. Она минут тридцать многословно поздравляет нас с началом учебного года. Мне кажется, просто поздравить можно было бы значительно короче… Или у этой речи есть ещё какая-то не известная мне функция?

После неё, слово по очереди переходит к двум завучам, по воспитательной работе и старших классов, которые говорят примерно о том же.

Мне ещё сильнее жаль времени.

Потом нам, наконец, командуют идти по классам и ещё минут пятнадцать школа длинной змеёй втягивается в одну дверь, в которую по очереди входят все классы с первого по выпускной.

Первым уроком у нас оказывается классный час, на котором наша классная руководитель в течение целого урока интересуется у каждого из нас, как прошло лето.

Не понимаю, что я должен был почерпнуть на этом уроке. За эти сорок пять минут я мог бы проплыть ещё пару километров…

Глава 24

После классного часа мы идём получать учебники. Где толпимся пару часов вместе с ещё четырьмя классами, пытающимися сделать тоже самое.

Почему учебники нельзя выдать после занятий? Либо в отдельный день? Кажется, кроме меня здесь никто не считает, что время — это деньги…

Получение учебников занимает два урока, которые у нас должны были быть отведены под английский.

Мне он нужен не особо, поскольку в той жизни он был моим родным языком… Который, хотя и изменил слегка лексический состав, но на остальные девяносто процентов остался вполне родным, узнаваемым и тем же самым.

По крайней мере, при общении в интернете у меня проблем не возникает. Ну, как не возникло бы проблем у нашего современника, попади он со своим русским языком лет на двести назад. Конечно, какие-то несуразности бы в том общении всплывали, но если язык твой родной, если лексический состав на восемьдесят процентов тот же, если грамматика не менялась, то ты быстро сообразишь, чего именно писать и говорить не нужно.

А то, что говорили бы твои предки языком двухсотлетней давности, ты б понимал полностью.

Это как попади мы к Пушкину. Его мы и сегодня понимаем на сто процентов. И подстроиться под его стилистическую модель можем без труда, случись необходимость. Да и под лексический состав тоже.

Другое дело, что сам Пушкин понимал бы нас, попади он к нам, в лучшем случае наполовину, но это уже совсем другой разговор.

После несостоявшегося английского, ко мне подходят трое парней из класса Сявы, Белого и Серого, которых я видел за трансформаторной будкой:

— Стессель, ну ты дал кокса, — начинает без предисловий парень в очках, о котором я знаю только то, что его прозвище «Филин».

— Я при чём? Стоял и никого не трогал. — пожимаю плечами. Интересно, откуда они меня знают? — Вы мне что-то предъявить решили? Или просто пообщаться зашли?

Агрессивных намерений у них нет однозначно, это видно, но я пока не могу понять цель их визита.

— Да оно так, понятно, что Сява первый начал — мнётся второй, кажется, Ринат или Марат. Точно, Ринат. — Но тут такое дело… У них родаки — много кому не чета.

— Да большинству из наших не чета, — продолжает третий, которого я не знаю.

— Они и «курят» давно, и, наверное, порой ещё чего поинтереснее, чуть не «двигаются», — продолжает Филин, — но им же закон не писан…

— У меня есть один товарищ, который очень любит повторять везде, что закон для всех один, — бормочу, поскольку они всё ещё мнутся.

Ринат как-то странно переглядывается с Филином, после чего Филин продолжает:

— В прошлом году мои родители подходили к директору, когда Сява и Серый неделю подряд англичанке не давали урок вести. Просто срывали всё. Дурацкими шутками, болтовнёй…

— И? — тороплю Филина, поскольку каждое слово из них приходится тянуть клещами, не смотря на то, что первыми ко мне подошли они.

— Вероятно, директриса связывалась с их родителями, потому что через два дня моим родителям позвонила завуч старших классов и сказала, что если я не могу найти общий язык с одноклассниками, то школа не сможет мне предоставлять грант на обучение, — с замогильным видом сообщает Филин.

— Ну а потом, после того как у этих один раз всё прокатило, родаков Филина отменой этого гранта уже второй год давят, чтоб они шум не поднимали. Филин же только с грантом оплату за учёбу тянет, — поясняет Ринат.

— А другие родители? — спрашиваю.

— Да с Сериковым вообще не хотят связываться ни классная руководитель, ни другие родители.

— Стоп, а Сериков — это Серый? — щёлкает у меня в голове. Прозвища-то я знал, но не фамилии.

— Ну да, — кивает третий.

— Так а от меня вы сейчас чего хотите? Я к этими вашим тёркам никаким местом, за себя плачу сам, грантов не просил, да и против смены школы не возражаю, — пытаюсь восстановить цели нашего разговора. — По мне, уйдя из этой школы, ничего не потеряешь…

— Филин по обмену в Хилдерстоун-колледж со второго полугодия записан, ему школу менять нельзя. И потом там оставаться собрался. Ему сейчас школу менять — труба всему проекту, — начинает объяснять третий парень.

— Да и мы уже ничего не хотим, — роняет Филин. — Спросить хотели, а ты их что, совсем не опасаешься?

— А почему я должен их опасаться? — мне становится интересно.

— У Серикова отец — крутая шишка в полиции. У Сявы и Белого — кто-то в прокуратуре. Кажется, матери. Физически они сам видел, какие лоси, — начинает объяснять Ринат.

— Ну да, видел, — улыбаюсь.

— Ну, а мы не справились в своё время… — деликатно намекает третий парень. — Ни втроём, на даже впятером… Но это было ещё пару лет назад. С тех по они ещё больше выросли…

— А нашим родителям потом звонили их родители, в общем, мы больше не возникаем, — обречённо заканчивает Филин.

— Слушайте, давайте хоть познакомимся, что ли? — говорю, потому что теперь вижу по эмоциям, зачем они пришли. — Я Саша. Извините, я вас в лица знаю, а по именам — нет.

— Ринат.

— Марат, — кивает третий.

Филин оказывается Юрой.

— Так а от меня-то что надо?

— Первое — спросить хотели, ты их что, совсем не опасаешься? — пытливо смотрит на меня Филин.

— А со стороны не видно? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Ну, если он платит сам, и родня не хилая, — вопросительно поднимает бровь Марат, косясь на Филина и Рината.

— Стоп, мужики, вы сейчас что, так шутите? — не понимаю подоплёки. — А при чём тут родня вообще?

— С нами девочка училась. Ира Воробьёва. Она рано развиваться начала, и к четырнадцати годам уже полностью оформилась. Эти к ней цепляться начали. Её родители вначале пошли к директору. Что был за разговор, никто не знает, но через два дня её родители в один день забрали документы отсюда и мы вообще больше её не видели. Она даже телефон сменила. И профиль в сети стёрла — на одном дыхании выпаливает Филин.[12]

— А перед этим её отца видели разговаривающим с матерью то ли Сявы, то ли Белого, — добавляет Ринат.

— Спасибо, что сказали, — киваю. — Но пока не вижу оснований беспокоиться. На моих родителей надавить крайне сложно, они вообще тут не живут, — решаю пока не уточнять вслух лишних деталей. — Физически не опасаюсь, по целому ряду причин… А насчёт родни, у отца Серикова, насколько я знаю, сейчас своих забот хватает. Он вряд ли сможет школами заниматься… Да и я не совсем сирота. Скажем, есть кому побеспокоиться.

— Стессель, а ты можешь нас так научить? Как ты с этими один справился? — наконец выдаёт затаённую мысль Филин. Явно озвучивая мнение всех троих.

На секунду мне становится смешно, но потом беру себя в руки.

— Мужики, да я не тренер. В секцию отвести могу. Там хоть и платно, но берут всех. Причём плата, в сравнении с лицеем, копейки. Вас тоже возьмут. А чего достигнете и за сколько времени — зависит только от вас. Я, например, последний месяц сплю по шесть часов в сутки.

Следующим уроком идёт физика. Всё логично, местами даже интересно. Жаль только, что на детском уровне. Ощущения, как будто читаешь сказку, которую любил в детстве. Ладно, пойдёт. Мои личные ощущения — как будто попал в музей. Значит, считаем, что ходим в музей.

И на химии — то же самое.

А ещё через урок Филин приводит ко мне пять человек из своего класса с просьбой отвести в секцию, где тренируюсь я.

— У нас остальные в классе — девки, мужики только мы, — застенчиво объясняет Марат.

— Ладно, отведу, — чешу затылок.

В принципе, Сергеевичу на эту тему я позвонил урок назад. Он говорит, если по две тысячи — секция всем рада. Ну а потом, мало ли, вдруг в моей школе есть и другие таланты, не только я.

Как я понимаю, уроков сегодня успели провести чуть больше половины из запланированного. Зато два часа слонялись по школьному двору и слушали поздравления. С получением потом учебников.

Когда я, нагруженный учебниками, выхожу из школы, сталкиваюсь с завучем старших классов, ожидающей меня:

— Стесев, не могла тебя найти, ждала тут. Пойдём к директору.

— Извините, у меня сейчас нет времени, — обхожу её по дуге и иду в сторону дома.

Она догоняет меня, пристраиваясь рядом:

— Ты что, не понимаешь что я тебе говорю?

— По моему, всё с точностью наоборот, — бормочу в ответ. — Утром мы вас ждём два часа. Потом вы выступаете по часу. Вместо уроков, за которые лично мной уже уплачено вперед. А теперь оказывается, что у вас в конце дня рабочий аврал. Извините, мне очень нужно идти, к директору с утра зайду сам. Всего доброго. Дальше полезу через дыру в заборе, вам там может быть неудобно, если пойдёте за мной, — деликатно намекаю завучу и она, пыхтя как чайник, отстаёт.

Я хочу попытаться успеть на плаванье. Потом в клинике встретиться с Анной. Она хоть и сдаёт анализы, но работать нам с ней это не мешает.

Потом — аврал в зале бокса. Сергеевич объявил «спринтерский марафон», какой-то специальный двухнедельный цикл подготовки к области. Говорит, что пронять должно даже меня. Хоть бы не «все против всех».

Ну и, мне очень не нравится, когда меня не уважают. Решение о своей эмансипации я сдал ещё несколько дней назад. Тогда же, когда оплатил полугодие авансом. Не буду говорить, как мне пришлось ужаться для этого.

Теперь изо всех сил изобретаю варианты, чтоб не нарушить своего слова и чтобы отвезти таки Лену в Дубай, как обещал.

В обмен на свою оплату и решение суда, я рассчитывал, что Лицей сегодня как минимум выдаст мне подписанный договор, причём выписанный именно на моё имя. В соответствии с Гражданским Кодексом. В котором таки признает свою часть обязательств. По которым лично у меня уже появилась масса вопросов, особенно в части безопасности жизнедеятельности учеников. В учебном заведении, где учатся здоровенные лбы, под метр девяносто ростом и регулярно употребляющие наркотики.

Об ожидаемом договоре — со стороны Лицея ни слова. Зато у директора вопросы лично ко мне, догадываюсь, в связи с чем… Спасибо одноклассникам Сявы и Белого с Серым за информацию.

Наверное, из всей школы только я в курсе, что отцу Серикова сейчас вряд ли до школьных дел сына, поскольку сидит он не в СИЗО МВД, а вообще у чекистов.

Бахтин, с которым на днях пересеклись у Котлинского, обмолвился, что всех ментов рангом от начальника отделения и выше, равно как и угодивших под раздачу прокурорских аналогичного ранга, таможню и прочих «государевых слуг», теперь держат в изоляторе чекистов. Не МВД, как раньше. Для обеспечения незамутнённости следственного процесса, поскольку руководство СИЗО МВД вместе с операми СИЗО и ещё чёрт знает с кем сидит сейчас там же. Есть за что, взяли на горячем.

Глава 25

Нагруженный учебниками, как ишак, по пути домой захожу в гипермаркет, купить обложки для книг.

Удачным сегодняшний день назвать сложно. Очень жаль бесполезно потерянного времени, которого никто никому никогда не вернёт.

По школьным раскладам яснее тоже не стало. Как-то не укладывается в голове такое положение вещей.

Книги и свои вещи оставляю в металлической «клетке», предусмотренной специально для таких случаев, и иду по рядам в поисках того, что мне нужно, когда от самого входа раздаётся грохот и крики.

Оказывается, какая-то бабушка своей авоськой цепляет стойку при входе, на которой зачем-то стоят образцы строительной кафельной плитки (изображая мини-витрину на выходе). Пара плиток падает с этой стойки и оглушительно раскалывается о мраморный пол.


Бабушка подпрыгивает от этого шума и оборачивается назад, посмотреть, что случилось, поскольку в порыве движения уже прошла на метр вперёд. Резко оборачиваясь, она при этом теряет равновесие и ищет, куда поставить ногу. В итоге, опускает свой каблук на шарик, который в руках тащит какой-то ребёнок. Сам ребёнок входит в магазин с родителями встречным курсом к бабушке.


Шарик, естественно, оглушительнолопается. Бабушка подпрыгивает ещё раз, на этот раз от испуга (как и все в магазине; интересно, что в этот шарик зарядили? лопнул очень громко), теряет таки опору этой ногой, стоящей на шарике, и заваливается на левый борт с оверкилем…

Рука-лицо. Буря в стакане воды на ровном месте.

Ребёнок испуганно шарахается в сторону от упавшей бабушки, но не может вытащить из-под бабушки шарик — она на нём лежит с широко открытыми глазами и перебирает ногами в воздухе, беззвучно открывая рот. Ребёнок начинает орать из-за шарика, придавленного бабушкой.

В этом месте, подключаются родители ребёнка: помогают бабушке подняться. Ребёнок достаёт из-под бабки обрывок шарика — как ослик Иа из мультика про Виннипуха — и начинает орать ещё громче. Видимо, из-за безвозвратной потери ценного ресурса.

Папаша даёт ребёнку подзатыльник, чтоб тот заткнулся (сопровождая подзатыльник текстом, да и рядом — магазин «ШАРЫ», если что) — но тут на папашу начинает орать эта самая бабуся. Типа, младенец ни в чём не виноват.


А я думал, что неудачный день у меня.

Никто не знает, каких сил мне стоит не упасть на пол рядом с этой бабушкой. Так же, как она, перебирая в воздухе ногами и открывая рот. Правда, не беззвучно, а от хохота.

Подлетаю к ним.

Частота покоя — на ребёнка, которого уже берёт на руки мать. Ребёнок успокаивается.

Скан на бабушку, с ней всё в порядке. Просто в растерянности и немного испугана. Плюс синяк чуть ниже спины, но это мелочи на фоне такого шума.

Частота покоя на бабушку, плюс помочь ей подняться.

Когда выхожу на улицу, даю себе волю и смеюсь почти до всхлипов и паралича в поясничном отделе.

Сгрузив все вещи дома, несусь в клинику. Лена сегодня на дежурстве, подбросить меня в КЛИНИКУ некому.

Анна сегодня с утра второй день сдавала какие-то анализы, но после обеда мы работаем по программе, как договаривались.

Проводив Анну из кабинета, привычно принимаю от Котлинского чашку сладкого чая.

— Саня, такой дело… Тема давно назрела, давай общаться, — неуверенно начинает Котлинский, который не похож сам на себя в этот момент.

— Внимательно слежу за ходом вашей мысли, — улыбаюсь ему в ответ.

— В общем, я звонил в онкодиспансер, у меня там есть друзья, — делает паузу Котлинский.

— Кто бы сомневался, — улыбаюсь ещё шире. — Было бы странно, если бы у вас там да никого и не было.

— Предварительно, анализ крови подтверждает снижение онкомаркеров, кое что ещё по мелочи, точные результаты дадут на руки только ей и только завтра. Повторюсь, предварительно улучшение общей клинической картины подтверждается. Мы на правильном пути. — Котлинский собирается и решительно завершает. — Да, можно утверждать точно. Завтра это озвучат всем, но из своих негласных источников мы уже знаем, что улучшение имеет место быть.

— Спасибо, это приятно, — продолжаю улыбаться. — Не скажу, что для меня это новость, поскольку наблюдаю всё лично. Но получить от кого-то подтверждение всегда полезно.

— Финансовый вопрос. Вот что меня очень беспокоит, — озвучивает наконец Котлинский то, из-за чего он мнётся уже несколько минут.

— А в чём вопрос? Условий мы им не ставили. Сам случай — это и наш, и их эксперимент. Всем нам повезло в итоге, — я не вижу проблем в этой ситуации.

— Тут есть пара моментов. Первый: спасение жизни, да ещё и с сохранением всех функций, когда ситуация почти безнадёжна, это врачебный подвиг, — твёрдо говорит Котлинский, глядя мне в глаза. — Я это понимаю. Анна это понимает. Её муж это понимает. Все это понимают. Но есть и материальная составляющая. Успешного функционирования специалиста, который может обеспечивать такой результат. Вот нам с тобой нужно понять, как выражать затраченные тобой усилия в денежном эквиваленте.

— Игорь Витальевич, вопрос очень сложный. И я об этом думал, — я действительно думал об этом, и у меня на этот счёт есть твёрдая позиция. — Есть масса людей, которые в финансовом плане добились больше, чем кто-то мог бы даже мечтать. Кое с кем из таких людей я по случайности знаком даже лично… Вот очень многие из них местами жалеют о том, что кое-что в жизни сделали не так. И дай им сегодня волю — они бы отмотали жизнь заново и кое-что переиграли бы.

— Интересно, продолжай, — барабанит пальцами по столу Котлинский.

— Но я не знаю ни одного доктора, который бы сказал: «Спасаю жизни с двадцати с небольшим лет, ничего не имею, вот я дурак! Надо было плюнуть и заняться другим!». Хотя масса хороших докторов спасают людей всю жизнь и ничего с этого не имеют, — улыбаясь, смотрю на Котлинского. — Теперь вы мне скажите, с вашей точки зрения, какой путь надо выбирать?

— Ну и хорошо, — с явным облегчением говорит Котлинский. — У меня на эту тему религиозные взгляды, но в основном мы сходимся. Я предварительно сегодня согласовал с мужем Анны стоимость около двадцати процентов от того, что они потратили бы на операции, терапии, переезды и так далее. Опасался, что ты скажешь, что это мало.

— Не скажу… речь ведь о тысячах долларов?

— Да как бы не о десятках тысяч, — осторожно кивает Котлинский.

— Получается, если двадцать тысяч долларов, грубо, пациент заплатит без гарантии результата, то мы выставляем счёт на сумму около четырёх тысяч?

— Четырёх-пяти, плюс минус, — кивает Котлинский.

— Игорь Витальевич, дурацкий вопрос. А это не выглядит некрасиво с моральной точки зрения? — поднимаю руки, упреждая его негатив, который вижу. — Я ничего не утверждаю. Я просто спрашиваю. Мне слишком мало лет, и я не знаю, какими критериями оценивать эту ситуацию.

— Да я думал об этом, — с какой-то досадой признаётся Котлинский. — Понимаешь, даже не говоря о моёмматериальном интересе, совсем бесплатно тоже нельзя. По причинам психологии. Потому что никто не поверит в действенность методики. Это раз. Расходы мы несём, и специалист не должен думать, работать или не работать по этой теме из-за материального аспекта, согласен? Это два.

— Пожалуй, согласен, — теперь осторожно киваю я.

— Ну а пациент, в отличие от шарлатанской хирургии, платит намтолько после получения результата. Не буду расписывать, что это значит, в подробностях — всё и так понятно.

— А почему вы назвали хирургию шарлатанской? — смеюсь. — Они скорее назовут шарлатанами нас.

— А тут всё просто, — неожиданно жёстко отвечает Котлинский. — По Анне, прогноз при традиционной методике был не выше двадцати процентов. Это значит, что из ста согласившихся на операцию в её случае, выживут только двадцать. Остальные умрут. Два к восьми. Все это знают, включая те клиники. Но это же не мешает им брать деньги авансом? Лично я считаю: если врач не может спасти восьмерых из десяти, на регулярной основе, из года в год; но при этом из года в год на регулярной основе берёт деньги со всех десяти, врача в нём меньше, чем бизнесмена… Ладно, ты это только никому не скажи, — неожиданно смущается Котлинский. — Это я между нами.

— Ну а что вас смущает в пяти тысячах? — спрашиваю. — Как по мне, весьма достойная сумма.

— Вот я рад, что у нас с тобой нет разногласий в этом вопросе, — с облегчением выдыхает Котлинский. — Понимаешь, твой результат ведь не принадлежит мне. А сложилось так, что продаю его я. По моему опыту, это всегда являлось причиной разногласий, чтоб сказать мягко. Если измерять в деньгах, рыночная стоимость твоей работы однозначно дороже операции, понятно почему.

— Я не думаю, что в нашей сфере мы в полном объёме можем применять рыночные категории, — отрицательно качаю головой.

— Да я с тобой согласен. Скажу больше! — горячится Котлинский. — Тут такое дело, пусть каждый платит, сколько может. Может заплатить двадцать процентов стоимости операции — пусть платит. Бог потом всё равно нам больше вернёт. Я сейчас никак не могу обосновать это с точки зрения формальной логики. Но это так, поручусь за это, — разводит руками Котлинский.

— Игорь Витальевич, я же вижу, когда люди говорят правду, — улыбаюсь. — Не нужно ручаться, я согласен.

— Ну тут такое дело, что оно бездоказательно, — смущается Котлинский. — Вот я жопой, что называется, чувствую, что нужно в первую очередь не цену ломить. И не о финансах думать. Тогда деньги в результате сами приложатся. Причем в таком количестве, как ты говоришь, что никто об этом мечтать не мог. А вот если изначально целью ставить деньги — это путь в никуда. По крайней мере, в медицине.

— Неожиданно такое слышать от Вас, — продолжаю улыбаться.

— А меня Барыгой прозвали не от того, что всегда под себя грёб, — признаётся Котлинский.

— А от чего? — мне становится интересно.

— От того, что у меня деньги всегда были. При этом, учился, как все. Родители — обычные инженеры на заводе, ничего особенного. Просто вёл себя, сейчас бы сказали, по понятиям. Вот Бог, если в него верить, всегда мне и воздавал. Но это тема такая, скользкая, я её много с кем не обсуждаю…

— Игорь Витальевич, спасибо за чай, мне пора бежать, — начинаю подниматься.

— Погоди. Минута. Приход денег в кассу от клиента ты можешь контролировать в любой момент, я тебе допуски давал.

— Да я вам и так верю, — пожимаю плечами.

— Забываю, что ты видишь неправду… Как насчёт раздела шестьдесят на сорок? — спрашивает Котлинский, и тут же поясняет, — тебе шестьдесят процентов, КЛИНИКЕ сорок. От всей кассы по каждому такому случаю. Забегая вперёд: да, я — акула капитализма, и своего не упущу… По крайней мере, попытаюсь.

Эти слова очень контрастируют с тем, что он говорил только что, потому говорю, что думаю:

— Я согласен даже на пятьдесят на пятьдесят. Мы же только что договорились, что между собой в этой теме деньги во главу угла не ставим. Я бы не хотел, чтоб мой партнёр был в неравном положении. Тем более, вы тоже делаете большую работу. Начиная от документарного прикрытия, создания условий, принятия всех рисков, неприятные для меня расчёты с клиентами и так далее.

Спорить не буду! — весело соглашается Котлинский. — Пятьдесят на пятьдесят. Тем более, у КЛИНИКИ расходов куча. Взять сейчас хотя бы управление молчанием онкодиспансера. Боюсь подумать, сколько туда засылать придётся… чтоб информационным потоком оттуда управляли мы, а не они или неконтролируемые слухи…

Глава 26

У Котлинского задержался, потому дальше снова бегом. Это входит в привычку. Учебный год уже начался, улицы снова заполнились пробками, бегом получается быстрее, особенно если в рамках одного района.

Да и бегать много, Сергеевич говорит, лично мне полезно.

В бассейне «выпахиваю» всё, с как можно большим прилежанием.

Вообще, когда встал вопрос нового распорядка с первого сентября, я всерьёз рассматривал, чем пожертвовать: школой или бассейном?

Как ни парадоксально, выбор не шуточный. И задуматься о нём вполне логично. Начать с того, что плавание уже приносит мне доход. В виде командировочных на соревнованиях и сборах за границей. С учётом моих особенностей, вход в сборную страны и дальнейшее чемпионство — вполне реальный вариант. А это совсем другие деньги, и достаточно быстро.

В отличие от школы. Которая и сейчас расход, и перспективы вынести из неё что-то полезное, при сегодняшнем положении вещей, лично для меня не самоочевидны.

В итоге, решил напрячься и жертвовать ничем не стал. Как минимум, пока что.

В зале Сергеевич таки устраивает лично мне «все против всех», потому домой прихожу уставший. Быстро готовлю солянку из смеси варёных, копчёных колбас, овощей и томата с чесноком, обмениваюсь смсками с Леной и ложусь спать.

Чтоб утром, за полчаса до уроков, предварительно постучав, войти в кабинет директора.

Директриса вначале удивляется при моём появлении, потом пытается перейти в атаку:

— Почему ты вчера ушёл, проигнорировав вызов ко мне?

— Жанна Маратовна, вы ставите меня перед дилеммой. — как на духу, искренне сообщаю ей именно то, что думаю. — Врать я не люблю и практически этого не делаю, просто из снобизма и чтоб не портить карму. Не буду этого делать и сейчас. А если я отвечу вам правду, вы обидитесь.

— Я жду только правду, — безапелляционно изрекает директриса и смотрит на меня поверх очков. Ей кажется, что сейчас она выглядит грозно, но она не отличает меня от обычного ученика. А я, мало того, что вижу все её настоящие эмоции, ещё и являюсь самостоятельным в принятии любых решений. Во всех отношениях.

В общем, ты всё делаешь, чтоб не обидеть директора; а она наоборот делает всё, чтоб ты её обидел.

— Ну, если вы буквально настаиваете… — сажусь на стул напротив неё и придвигаюсь к столу. — У меня очень дорогое время. Которое является для меня величайшей драгоценностью, потому что никто и никогда не сможет вернуть мне ни единой секунды, загубленной понапрасну. Я вчера простоял около двух часов на плацу… пардон, на школьном дворе. Вначале ждал. Потом слушал поздравления, которые лично мне, как оплачивающему своё обучение самостоятельно, не сильно нужны. Вместо этого бессмысленного суесловия, лично я бы предпочёл получить знания. На занятиях, которые я авансом оплатил до нового года лично. Из собственных денег. — Её лицо меняется, потому делаю последнюю попытку вежливости, — Может быть, на этом и закончим беседу?

— Продолжай, — с каменным лицом говорит директриса.

— Да без проблем. Следующие два часа я провёл в очереди за учебниками. Снова вместо уроков, за которые я уже заплатил авансом… не буду повторяться, вы поняли. Это очень хорошо характеризует первую половину «уважения» школы в адрес учеников вообще. Но я бы это перекашлял. Если бы не вторая половина. — поднимаю взгляд с крышки стола на неё и продолжаю. — У меня есть товарищ, по прозвищу «Маразм», он любит поговорку: ЗАКОН ОДИН ДЛЯ ВСЕХ. Я, по возрастной наивности, ожидал, что наши отношения будут находиться как минимум в рамках действующего законодательства. К сожалению, уже второй день как я тут этого не наблюдаю.

— Ты сейчас что имеешь ввиду? — сводит брови на переносице директриса, недоумённо глядя на меня.

— Для начала, два момента, с которыми столкнулся сразу. Первый — учащиеся в состоянии наркотического опьянения. В лицее, который стоит достаточно дорого. Употребляющие наркотики на территории этого самого лицея, — пристально смотрю ей в глаза. По её забегавшему взгляду вижу, что она великолепно понимает, о чем речь, и что тема ей неприятна. — Я сейчас не буду вам напоминать об Ире Воробьёвой, ушедшей отсюда в один момент. Вы знаете по чьей вине. Не буду о схемах взаимоотношений, который вы лично прививаете ученикам: «Справедливости нет, всё покупается. Ты можешь себе позволить, что угодно, и безнаказанно, если за тебя договорятся родители».

— А о чем ты тогда? — тихо спрашивает директриса, глядя мне в глаза.

— Да об элементарном, — пожимаю плечами. — О банальном Налоговом Кодексе. Я лично внёс деньги. Приходный ордер с личной росписью бухгалтера, она же кассир, уже у меня, спасибо и на этом… Но нет ни кассового чека, что-то там не работало в кассовом аппарате. Ни Договора, который обещали оформить. Для начала, мне не о чем с вами разговаривать, пока вы не выполнили элементарное вступление к нашим отношениям: не подготовили договор. Которым наши с вами отношения будут регулироваться.

— Договор скоро будет сделан, — пытается безапелляционно отрезать директриса.

— Вот после этого предлагаю и вернуться ко всем остальным разговорам. — снова пожимаю плечами. — Лично я с вами пока ни о чем не договаривался, и вот почему: установленной формой договорённостей, особенно на такие большие суммы, является письменный договор. Который вы даже не можете подготовить вовремя. И после этого вы считаете, что я буду вас, и ваши приглашения зайти в моё личное время, которое стоит денег, воспринимать всерьёз? И я сейчас даже не говорю, что ваши действия являются грубейшим нарушением Налогового Кодекса, что подтвердят все до единого мои одноклассники: они кассовых чеков тоже не получили. Я о том, что вы не считаете людьми никого, кроме себя. Судя по вашему отношению к нам.

Встаю из-за стола и собираюсь к выходу, но потом не удерживаюсь и возвращаюсь:

— Вы знаете, если бы я вчера не поговорил с одноклассниками Сявы, Серого и Белого, я бы сегодня просто попросил свои деньги обратно. И лично с Вами больше никогда бы не увиделся. Раз вы хотели откровенности. Но сейчас я вижу, что уйти могу только я. А защитить других детей от наркоманов в этой школе тогда будет просто некому.

— То есть, ты не отрицаешь факт драки вчера на школьном дворе?

— Шутите? — снова искренне удивляюсь. — А как я могу отрицать то, о чём Вы меня не спрашивали? Вы разве что-то говорили на эту тему, чтоб мне было что отрицать?

Директриса глубоко вдыхает, потом выдыхает и спрашивает почти спокойным тоном:

— Драка была?

— Конечно. Я очень не люблю, когда мне в лицо выдыхают наркотики. А если на территории школы, за которую я плачу большие деньги, так особенно. И мне не понятно, почему администрация школы не вызывает полицию. В таких очевидных случаях.

— Ты знаешь, кто их родители? — без предисловий начинает следующую тему директриса, снова впиваясь в меня взглядом. — Раз ты такой взрослый. И знаешь, в каких креслах они сидят?

— За Белого и Сяву не скажу, — пожимаю плечами, — а Сериков старший раньше был начальником отделения. В прошлом. Когда лично я видел его в последний раз несколько дней назад, его выводили в наручниках сотрудники спецподразделения «Арыстан», управления… безопасности, с его рабочего места. Задерживая для дальнейших следственных действий по представлению Генеральной Прокуратуры.

— Ты уверен? — удивлённо поднимает брови директриса.

— Как в том, что вы сейчас передо мной. У меня нормальное зрение. Хотя его кабинет и побольше вашего, но не настолько, чтоб не разглядеть противоположной стены.

— И где он сейчас?

— Вы что ли за этим меня звали? — улыбаюсь углом рта. — В изоляторе… безопасности. Сейчас всех от полковника и выше задерживает только Безопасность. И содержит в своём изоляторе, поскольку изолятор МВД себя дискредитировал с точки зрения соблюдения режима подобного рода учреждений.

— Договор будет готов сегодня, — как-то заторможено говорит директриса в тот момент, когда я закрываю двери её кабинета с другой стороны.

— А что не устраивает лично тебя? — спрашивает учительница литературы, вероятно, видя моё кислое лицо за первой партой.

— Да я б лучше промолчал, — отвечаю. — Боюсь, моя точка зрения настолько разойдётся с вашей, что мы физически не сможем прийти к общему знаменателю.

— Мы здесь для того, помимо прочего, чтоб учиться находить общий язык — пафосно изрекает она, — не бойся!

— Мне нечего бояться, — пожимаю плечами, — мы живём в свободной стране, где личные взгляды никоим образом не преследуются. А общего языка мы не найдём потому, что у нас цели разные. Волки с овцой могут найти общий язык? Извиняюсь за сравнение…

— Со сравнениями надо поосторожнее, — неодобрительно смотрит на меня учительница под смех класса. — А почему ты возражаешь против поисков общего языка?

— Я не возражаю. А вот вы сами уже сформировали своё мнение ещё до того, как я высказался. И оно негативное, вы заметили?

Учительница заинтересованно кивает.

— У нас разные цели, особенно на вашем предмете. Есть мнение, что школьная программа по литературе, которая досталась нам в наследство со времен Союза, формировалась не по принципу литературной или гражданской ценности, а по принципу политической целесообразности. Потом её переделывать не стали — не до того было. В итоге, то, что в нас впихивают на вашем предмете сегодня, никак не развивает самого главного — с моей точки зрения.

— А что у нас самое главное? — вежливо интересуется учительница. — С твоей точки зрения?

— Умение анализировать и думать. Своей головой, а не жить навязанными извне чужими штампами и решениями. Которые выгодны волкам, чтоб овцы в стаде не разбегались.

— Мы разве не этим занимаемся? Не учимся думать?

— Нет. Мы под этим лозунгом учимся впитывать чужие решения, являющиеся удобными штампами для правящей верхушки. Хотите — докажу прямо сейчас, — пожимаю плечами.

Ловлю себя на том, что пожимать плечами в этом здании у меня становится плохой привычкой.

— Внимательно тебя слушаем, — отвечает за всех учительница, класс тоже замолкает, интересом прислушиваясь к зарождающемуся спору.

— Ну тогда прошу пять человек из разных концов класса ответить на один простой вопрос. Кто является одним из центральных столпов опоры Золотого Века Русской Литературы, помимо литературного поприща, до конца исполнившим свой гражданский долг во всех отношениях, не считаясь ни с какими последствиями для себя лично? Даю подсказку, звать его Александром Сергеевичем.

Учительница в этом месте напрягается и пристально смотрит на меня, а с разных концов класса несётся:

— Пушкин!

Развожу руками:

— Вот оно, следствие вашего воспитания, Роза Ароновна. Ну, не вашего лично… а той программы, которую нам вдалбливают. Вы согласны, что это — результат именно школьных штампов, забиваемых в нам в головы? А никак не самостоятельного мышления учеников? Уж не буду напоминать, с какой целью. Говорил только что…

С разных сторон класса несётся недоуменное:

— А что не так? Ну Пушкин же?

— Вы тоже так считаете, Роза Ароновна? — пристально смотрю ей в глаза, наклонив голову к левому плечу.

— Я понимаю, на что ты намекаешь, но пока не вижу конечной цели в твоём анализе, — после небольшой паузы отвечает учительница. — Мне пока не ясны ни твои выводы, ни цепочка рассуждений. Хотя, намёк я понимаю. Изящно.

— Выйду к доске? — спрашиваю её, и, увидев её кивок, занимаю место у доски. На которой пишу «ГРИБОЕДОВ». — Грибоедова звали тоже Александром Сергеевичем. И жил он в одно время с Пушкиным, по крайней мере, период один. Но в головах у всех — один удобный штамп. Вы его только что все сами озвучили. А давайте-ка по нему пройдёмся с анализом, а Роза Ароновна? А не с лозунгами?

— Мне не нравится идея, — честно признаётся учительница, — но я честный человек. У тебя десять минут.

— Успею… — киваю ей я. — Первое. В каком году Пушкин получает свою вторую должность на государевой службе? И где?

Класс зарывается в смартфоны, благо, у каждого есть свой. Учительница неодобрительно смотит, но ничего не говорит.

— Тысяча восемьсот двадцатый! Кишинёвская канцелярия губернатора! — раздаётся с нескольких мест.

— Точнее? — прошу.

— Май!

Записываю на доске «май 1820».

— А когда он туда прибыл фактически? И когда? И где был по дороге?

— Прибыл в сентябре, по дороге написано, заехал в Крым и на Кавказ, с семьёй Раевских, — озвучивают со второй парты.

— Роза Ароновна, как вы сами считаете, насколько это правильно и дисциплинированно? — спрашиваю её с улыбкой. — Я ничего не утверждаю. Но в моих глазах, рвение на стезе служебного долга выглядит иначе. К этому мы ещё вернёмся… а теперь второй вопрос. Какое место службы Пушкина после Кишинёва?

— Одесса, переведён в двадцать третьем! О, «…Пушкин добивается перевода по службе в Одессу в канцелярию графа Воронцова. Ухаживание за женой начальника, а, возможно, и роман с ней и неспособность к государственной службе обострили его отношения с Воронцовым», — сообщает всё та же вторая парта. Которая, видимо, наткнулась на ту же статью в Википедии, что и я.

— Точно. Роза Ароновна, неблагонадёжного политически человека, по которому было следствие в восемьсот двадцатом, опального практически гражданина берёт на свой страх и риск к себе одесский губернатор Воронцов. И что на выходе? К службе не способен — это не моё мнение, это наши, скрепя сердце, признали таки в энциклопедической статье Википедии. Плюс, видимо, в благодарность, Пушкин ещё и за женой Воронцова начинает волочиться. Насколько это порядочно? Опускаем литературные изыски.

— Это сложный вопрос, поэты — творческие личности. — роняет учительница.

— У меня — своё мнение по этому поводу, — киваю ей я. — И пусть кто-то скажет, что не согласен. Я сейчас о простой человеческой порядочности и благодарности. Опускаем тот факт, что сам Воронцов — герой войны двенадцатого года. А Пушкин — школяр, только из ВУЗа и с первого места работы. Которого боевой офицер взял под опеку. Хотя мог не связываться. Как ему Пушкин отплатил? Насколько это благородно, и почему вы нам этого не рассказывали? Я сейчас уже не говорю, что лично мне не симпатичен сотрудник, согласившийся добровольно на государеву службу, а вместо этого… «оказался к ней не способен», далее не продолжаю. Идём дальше. Потом — ссылка, не важно за что. Потом — аудиенция у Николая Первого. Возвращение из опалы и в тридцатом году — свой первый бизнес.

— «Литературная газета»! — раздаётся со второй парты. — Издание закрыто через тринадцать номеров!

— Это первый самостоятельный результат, — развожу руками под смех класса. — Ладно, бывает. А дальше — свадьба с шестнадцатилетней Гончаровой, не моё дело, что она на полтора десятка лет моложе. Хотя, в наше время такие браки имеют весьма однозначную оценку социума, о ней не буду.

Учительница слабо улыбается, класс смеётся.

— Это сложный вопрос, поэты — творческие личности. — Повторяет учительница.

— Само по себе — бог с ним, — возражаю ей я. — Но я это событие склонен рассматривать как одну из ключевых характеристик того из двух Александров Сергеевичей, которого нам навязывают в герои. Не спросив нашего мнения. Понимаете, вы нас учили не фактам о Пушкине; вы нам преподавали готовую оценку, — поднимаю вверх указательный палец. — лично мне претит сам подобный подход. Было бы наше восхищение им таким же бурным, знай мы — в ходе изучения его биографии в седьмом классе — все реальные факты его биографии? Или нами кто-то манипулировал на этапе составления программы? Но вернёмся к анализу…

— «…Там супруги прожили до середины мая 1831 года, когда, не дождавшись срока окончания аренды, уехали в столицу, так как Пушкин рассорился с тёщей!» — под общий хохот сообщает вторая парта.

— А это — к его умению ладить с людьми. — Снова поднимаю вверх указательный палец. — Пока не делаем выводов, а вдруг тёща стерва? Пока просто запоминаем. Царское село и Болдинскую осень в анализе опускаем.

— В декабре тридцать третьего получает придворный чин, через полгода подаёт в отставку! — добросовестно помогает вторая парта, сообразившая, где нужно делать акценты.

— Как Вам? — обращаюсь к учительнице. — Не обсуждаем мотивов, мы о них не знаем. Только факты. Затем Пушкин просит отпуск, царь предлагает полгода и десять тысяч рублей.

— Пушкин просит тридцатку! — врезается вторая парта. — Царь даёт отпуска только четыре месяца!.. И тридцать тысяч рублей да, тоже даёт… — удивляется вслух вторая парта, видимо, читающая с экрана.

Класс снова содрогается от смеха, в этот раз к смеху присоединяется даже учительница.

Ну неужели начали думать своими головами, а не штампами…

— Это к вопросу притеснения Пушкина царизмом, помните, вы нас этому учили?

Учительница обреченно кивает головой.

— Далее давайте сразу в конец. Опускаем причины дуэли, это отдельная тема. Что там о позиции царя после дуэли? — привычно смотрю на вторую парту, за которой Жанна и Руслан с увлечением тянут друг у друга планшет, видимо, с открытой биографией.

— «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе моё прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки», эту записку от царя передал Жуковский, — говорит Жанна.

— Первое. Заплатить долги. Второе. Заложенное имение отца очистить от долга. Третье. Вдове пенсион и дочери по замужество. Четвертое. Сыновей в пажи и по полторы тысячи рублей на воспитание каждого по вступление на службу. Пятое. Сочинения издать на казённый счёт в пользу вдовы и детей. И шестое. Единовременно десять тысяч рублей. Это распоряжение царя по факту смерти Пушкина. — Декламирует, глядя в планшет и поднявшись со своего места Руслан.

— Как это стыкуется с точкой зрения учебника, что де царь ненавидел Пушкина и видел в нём чуть не угрозу трону? — спрашиваю, обращаясь к учительнице.

— А ведь правда, была такая тема! — доносится с разных концов класса.

— Это классический пример, когда нам вместо фактов, вернее, под видом фактов, преподносят оценки. — смотрю прямо на учительницу. — Ну и в завершение. Нас учили, что царь был рад. А что он реально озвучил в адрес Дантеса?

— Военный суд первой инстанции (полковой) приговорил, в предварительном порядке, Дантеса к смертной казни, — сообщает Руслан, сверяясь с планшетом.

— Дальше уже детали, — перебиваю его я. — Не казнили, но лишили всех чинов и пинком под… в общем, выгнали из страны.

— Ты закончил? — морщится учительница. — Мы вышли за рамки десяти минут.

— Да я практически закончил. Не буду говорить, что ещё один бизнес проект поэта — журнал "СОВРЕМЕННИК" — обанкротился очень быстро. Просто хотел добавить. Второй Александр Сергеевич, который Грибоедов, погиб, по всей видимости, с оружием в руках. Защищаясь вместе с миссией российского посольства в Тегеране.

Класс замолкает. Воцаряется звенящая тишина.

— Роза Ароновна, я это всё читал и учил сам. Вы нам, к сожалению, освещали события чуть иначе. Вместо того, чтоб учить нас думать, нас учили думать так, как надо. А кому надо — оставим за кадром.[13]

Мои слова перебивает школьный звонок.

Глава 27

После литературы — большой перерыв до следующего урока. Иду на школьный двор на турники. Во дворе натыкаюсь на Сяву и Белого. Серого почему-то с ними нет. Они косятся на меня, но продолжают обсуждать что-то своё. Ну да и шут с ними.

Выполняю пару комплексов на турнике, потом на брусьях.

Затем на школьный двор высыпают малыши, судя по всему, первый класс. У них уроки заканчиваются рано, но многие из них остаются в школе до прихода родителей. Учителя с ними гуляют, делают уроки, кажется, их ещё и кормят в столовой.

Боковым зрением замечаю, что Белый закуривает, оживлённо что-то доказывая Сяве и жестикулируя, подобно вентилятору.

Странно. Разве это разрешено? Обычно все специально идут для этого за трансформаторную будку.

Учительница первого класса подходит к ним и пытается сделать замечание, но разговор заканчивается ничем.

Что-то явно не то с этим лицеем. Ладно, я не ленивый. Подойду.

— Красавцы, спрятали сигареты или свалили нахер отсюда. Сейчас.

— А ты не много на себя берёшь? — косится на меня Белый. Сява напрягается.

— Белый, я бы, может, и поговорил с тобой. И о философии, и о месте в жизни каждого из нас, — пытаюсь не начинать рукопашную при всех первым. — Но есть проблема. Ты не считаешь людьми никого, кроме себя. Как и наша директриса, кстати… А я не считаю человеком тебя.

— Ха, а кто он тогда? — подключается к разговору Сява.

— Как и ты. Животные. Умные, умеющие говорить, с удовольствием потребляющие материальные блага, животные. И в этой связи, вам не нужно ждать к себе отношения, как к людям. По крайней мере, от меня. Пока я тут, вы никому жизнь портить не будете, — не повышаю голоса, чтобы происходящее со стороны на конфликт не походило никаким образом. Ну стоят старшеклассники, просто разговаривают, мало ли. — Сейчас я досчитаю до одного. И если сигарета не исчезнет, ты её проглотишь вместе со своими руками. Четыре, три, два…

Сява берёт сигарету из рук Белого, бросает её на песок, почти полностью засыпает песком и говорит:

— Ну банкуй. И что дальше?

— А дальше всё просто: я не учительница. Если мне с вами в одном месте, здании либо в одном коллективе будет неудобно, вам со мной станет некомфортнее в несколько раз. Я воспитывать не буду. Буду просто исправлять ситуацию так, как удобно мне. — Заметаю кончик окурка, торчащий из песка, носком ботинка, скрывая его полностью слоем песка. — Чтобы полностью всё прояснить. Я встречал таких, как вы. Вам не место среди людей. И если мы будем сталкиваться слишком часто и по аналогичному поводу, я сделаю всё, чтоб рядом с людьми вас не было.

— А ты не много на себя берёшь? — раздаётся из-за спины голос Серого, который, как он думает, подошёл незаметно.

— Это не твоя забота, — не поворачиваю головы назад. — Тебя должно беспокоить только то, что тебе хватит и этого.

Мозг Серого загорается алым всполохом агрессии и он делает шаг ко мне вплотную. Я давно его «вижу» и просто выставляю назад ногу, на которую он сам и натыкается. Крайне неудобным для себя местом, падая на четвереньки.

В оказании первой помощи я не участвую. Этим занимаются Сява и Белый. Я делаю ещё один комплекс на брусьях и иду обратно в школу.

Время до следующего предмета ещё есть. В столовой беру компот, салат, и присоединяюсь к Филину с Маратом, которые едят полноценные комплексные обеды.

— Всем привет. И как вы с этими придурками столько лет учитесь, — ударяю по выставленной в приветствии ладони каждого из них и придвигая свой стул к их столу.

— А что, опять что-то не то? — отрывается на секунду от тарелки с супом Филин.

— Сява и Белый, сидели курили прямо на трубах во дворе, даже за трансформаторку не зашли. Первые классы вышли, к ним учительница подошла, замечание. Ну, учитель продлёнки… Они в амбиции. Пришлось подойти…

— А что дальше? — с явным интересом спрашивает Марат.

— Дальше они сами убрали курево. Но сзади подошёл Серый. И налетел своим причинным местом на пятку моей ноги. Сява с Белым ему сейчас первую помощь оказывают… Лучше скажите, что у вас в секции? Звонили?

— Сегодня идём, с собой всё взяли, — весело отвечает Филин.

— Ну здорово, — киваю. — С вами в зале по времени не пересекусь, группы разные, но вам удачи. Мужики, но я вообще-то по делу и вот по какому вопросу…

— Стесев, а почему ты не пишешь? Ты всё знаешь?

Историк, диктуя материал по вопросам, которые будут, в том числе, на годовом тестировании, возвышается надо мной. Пытаясь заглянуть, что именно я читаю на смартфоне.

Я, конечно, могу ему объяснить, что не видел Лену более суток. И она, задержавшись на дежурстве из-за срочных мероприятий, только сейчас смогла ответить мне.

Но тогда, чтоб он понял мой ответ, придётся объяснять, кто такая Лена. А это уже не его дело.

— Тимур Германович, а мне не нужно писать конспект. Он у меня уже есть, — отвечаю, глядя на него снизу вверх.

— Каким образом? — недовольно сводит брови вместе историк.

— А я у старшего года обучения разжился, есть друзья в старшем классе. У Юры Филонова взял, он своим конспектом поделился. Филин же зимой в Британию в колледж едет, ему наше Единое Тестирование до лампочки. Вот он мне свой конспект и отдал.

Интересно, что ты сейчас скажешь.

— Конспект должен быть свой, — с суровым выражением лица заявляет историк.

— Извините, это кто сказал и какими правилами определено? Вам нужны мои знания на тестировании? Или конспект? Так если можно принести отличный конспект и ничего не отвечать, но получить высший балл, вы только скажите, — наклоняю голову к плечу.

— Конспект прошлого года не годится, — говорит половину правды историк, не договаривая остального.

— Только по этой теме? Или вообще?

— По этой теме.

— Как так? Вот материалы прошлого года. Вот записано под вашу диктовку, М. Ш. — коллаборационист, запятнавший себя сотрудничеством с врагом. Если Филин что напутал, вы скажите. Но весь их класс говорит, что так не только Филину, что так всем диктовали. А сейчас вы же нам говорите, что он — Герой Народа. По-моему, в конспекте есть ответы как раз таки на все случаи жизни — мало ли как к концу года политический курс повернётся… Всё исключительно с ваших слов. Вот ваша роспись в конце конспекта Филина.

Под гогот класса «Стессель, жги!» историк долго смотрит на меня.

Все в курсе, что одна острая тема в новом учебнике этого года освещается с поворотом на сто восемьдесят градусов. Ещё год назад учили, что М.Ш. — враг. Раньше, видимо, у авторов программы не доходили руки всё исправить, и все готовились к тестированию ещё по точке зрения времён Союза.

Сейчас именем М.Ш. называют улицы. В частности, дом родителей Лены стоит на улице его имени.

И никто не отвечает на вопрос, зачем нужна такая школа. Потому что никто не поднимает этого вопроса.

Понимаю, что конкретный учитель ни в чём не виноват. Но он — менеджер процесса, и управляет функцией. Уже давно. В этом лицее.

Я плачу очень немаленькие деньги, достающиеся мне тяжёлым трудом, и не имею возможности искусственно облегчать положение каждого менеджера, попавшего в ловушку собственного формального подхода к вопросу.

— Ты ни дня не можешь без мордобоя, да, Стесев?

В этот раз директриса не поленилась поймать меня лично в тот момент, когда я собирался покидать школу. Я честно сказал ей, что тороплюсь и задерживаться не буду. Могу только сбавить шаг и не лезть в этот раз коротким путём через дыру в заборе, чтоб поговорить на ходу. Теперь она идёт со мной рядом по направлению к моему дому.

Сюрреалистичная картина.

— Жанна Маратовна, никакой драки не было. Пожалуйста, скажите, кто меня обвиняет.

Сказать она ничего не может, поскольку Серый точно ничего через директора предъявлять бы не стал. Этого просто не может быть потому, что этого не может быть никогда, надо хоть чуть знать Серого. Он кто угодно, но только не искатель помощи извне.

Директриса всё видела сама в окно своего кабинета, из которого видна та часть школьного двора, на которой мы вели наш «диалог». Но сказать этого она не может. Потому что тогда нарывается на мой встречный вопрос, почему ученикам разрешено курить.

— Ты не понимаешь, что твоё поведение недопустимо? — продолжает она гнуть свою линию, не уточняя деталей.

Лично для меня это выглядит как неудачная попытка манипулирования. Когда я должен подсознательно почувствовать вину только потому, что начинаю оправдываться.

— Подробнее, будьте любезны, — вопросительно поднимаю бровь.

Интересно, это она сейчас о гениталиях Серого? Или об истории? Или о литературе?

— Ты понимаешь своё место и роль в учебном процессе? — выдаёт она через пятнадцать секунд внутренних колебаний, которые я хорошо вижу на эмоциональном уровне.

— Давайте вначале определим наши с вами роли в этом разговоре, — пожимаю плечами. — Я не ваш подчинённый. В любом из школьных процессов, я ваш КЛИЕНТ. Который платит вам деньги. Мне лично кажется, все проблемы от того, что вы в старой школе привыкли к другим ролям, типа «учитель — ученик». Ну, не только вы лично, а педагогический коллектив, как социальная группа, — уточняю. — А сейчас это выливается в то, что выпускной класс считает Мустафу Ш. предателем. А мы — уже Героем. Разницы между нами год. Все учились тут. А такой полярный результат вашего обучения. Когда нам можно верить вам? Когда вы его ругаете? Или хвалите?

— Ты сейчас собрался затеять революцию во всей Системе Образования? — говорит директриса.

— Жанна Маратовна, мне нет дела до всех. Инициатор разговора вообще вы. А я сейчас готов говорить только о нас с вами. Начнём с того, что уже сейчас вы неверно отдаете себе отчет в характере наших взаимоотношений. — чешу затылок, думая, как бы ей объяснить поделикатнее положение вещей. Кажется, при всём её педагогическом опыте, о котором так любят говорить на сайте школы, она неадекватно оценивает своё место в мире. — Вы почему-то видите себя только учителем, а меня только учеником. Я же вижу ситуацию чуть иначе.

— И как же? — цедит она сквозь зубы.

— Я — ваш Заказчик, который платит вам деньги, рассчитывая на определенный результат. Вы же видите себя в роли ментора, по первому сигналу которого мы — учащиеся — послушно превращаемся в ваших бессловесных рабов. Я понимаю, что вам так удобнее и привычнее. Но мир меняется. Предлагаю, чтоб таких разговоров между нами не возникало, начинать меняться вместе с миром. Я понимаю, что вам удобнее делать не так, как правильно, а так, как вам легче. Но это категорически не устраивает меня.

— Ты не много ли на себя берёшь? — сводит брови вместе директриса.

— Хорошо, давайте заново, — вздыхаю и успокаиваюсь. — Вы меня повоспитывали, теперь моя очередь… Есть три базовые функции школы: воспитание, образование, безопасность жизнедеятельности. Это есть на сайте Министерства. Вам не кажется, что лично ВЫ ставите НЕ ТЕ задачи САМОЙ СЕБЕ по каждому пункту? Лично я бы, на вашем месте, перед тем, как идти ко мне без подготовленного Договора, которого я так и не наблюдаю, сделал упор хотя бы на безопасности жизнедеятельности. Это для начала, чтоб в школе хотя бы не было наркоманов. Которые, с вашего попустительства, курят прямо на школьном дворе. Хорошо хоть табак в этот раз… А уж потом подымал бы вопросы учебного процесса с отдельно взятым учеником. — она хочет меня перебить, но я не позволяю. — Но вы же даже на это не можете пойти, так как от их родителей — самые большие бабки и с влиянием можно обжечься, да? И к чему вы после этого хотите призвать меня?

— Ты не маловат ли, чтобы меня учить? — цедит директриса, шагая рядом со мной нога в ногу..

— Так я к вам и не набивался, — снова пожимаю плечами. — Вы же сами за мной увяза… провожаете меня по своей инициативе. Или я что-то путаю? И кстати, вы же не думаете, что после такой вашей позиции по безопасности, я буду доверять остальным вашим словам по учебному процессу? Вот что конкретно ВЫ сделали, чтоб бардака в школе не было? Я сказал вам первого, говорю сегодня, а что изменилось?

— Мы поговорили с их родителями… — отводит взгляд директриса и её эмоциональный запал резко снижается.

— Классно. И как, помогло? — смотрю прямо перед собой. — Допустим, у вас болит зуб. Вы по нему постучали, болеть не перестал. Вы успокоитесь? Или будете дальше исправлять ситуацию? — она молчит, тяжело вздыхая. — А знаете, почему вы успокоились? Потому что болит не у вас. Это не у вас они в сортире деньги забирают, не при вас на школьном дворе курят не пойми что.

— И как же правильно было бы с твоей стороны? — тихо спрашивает директриса.

— Правильно, чтоб их в лицее не было. Или чтоб те, кто есть, не были наркоманами и соблюдали элементарные правила. Оговоренные, кстати, законодательно.

— Это очень сложный вопрос, а я хотела поговорить о твоей позиции касательно учебного материала и учебного процесса.

— Ну, если вам угодно переходить ко второй теме, не закончив, первую, — пожимаю плечами. — Знаете, я этим летом работал на мойке. Есть пятна, которые очень плохо выводятся из салона: томат, кока-кола. Их очень тяжело и невыгодно выводить. Вот салон можно оставить так, как он есть и сказать клиенту: «Не чистится. Мне так удобнее». И ничего, клиент девять раз из десяти «схавает», так как клиент — не профессионал в чистке. В отличие от Мастера. А можно потратить время и силы, здорово поупираться, но отдать чистую машину. — снова тяжело вздыхаю.

Она молчит, что-то напряжённо обдумывая.

— И ещё один момент. Уже не первый день, как я лично сдал деньги за обучение в кассу школы. Когда будет для начала хотя бы Договор? Между нами? Чтоб начинать наш с вами текущий разговор не с чистого листа. Это — к вопросу вашей финансовой дисциплины.

— Договор передадут твоим родителям в течение трёх дней, — автоматически кивает она, продолжая усиленно о чём-то размышлять.

— А вот это уже махровое неуважение. — спокойно смотрю ей в глаза, добиваясь внимания. — Мой знакомый товарищ-прокурор использует такое понятие, «владение оперативной обстановкой» (этот термин, правда, использовал Саматов, а не Бахтин, но таких тонкостей ей объяснять уже не буду). Вот такой документ я сдал вашему секретарю в руки лично тридцать первого августа. Это раз, — достаю на ходу из рюкзака нотариально заверенную копию решения суда, которых Лена наштамповала с десяток и сказала мне без них из дома не выходить. — У вас на территории школы наркоманы, курение в школьном дворе, а вы не в курсе, это два. Со мной надо заключать договор напрямую — вы снова не в курсе. Это три. Послушайте, а в чём вы вообще в курсе у себя в школе? При этом, две тысячи долларов за полугодие вам плачу лично я, и лично я сам сдал их в кассу (кстати, пришлось очень здорово ужаться, чтоб оплатить себя самому в этот раз, но этого я ей говорить я тоже не буду).

— Посмотрите на проблему с моей стороны, — продолжаю, отбросив пиетет, поскольку времени у меня уже нет и терпеливость себя исчерпала. — Деньги вам я отдал лично и сам, и деньги отдал свои. Не папины. Рассчитывая на вашу качественную работу. Вашей качественной работы не вижу, вижу говно. Извините за выражение, но мы тут наедине. Будем, как взрослые люди, называть вещи своими именами. После моего деликатного сигнала на эту тему, вы начинаете мне рассказывать, что я плохо себя веду в процессе того, как мне впаривают говно за мои же деньги. Вы почему-то мою деликатность воспринимаете как слабость и бесхребетность. И по какой-то своей наивности исключаете силовой — с моей стороны — вариант решения вопроса. Хотите, я сейчас три четверти выпускных классов, да и наших тоже, заберу с собой? К вашему конкуренту — в лицей НШИ, который финансируется Эксель-банком? Я не угрожаю. Просто вместе с вами рассматриваю варианты, удобные мне. Как взрослый человек. Цену для учащихся — там снизим. Специально для этой группы, переходящей в НШИ от вас из ОЛИМПА. По случайному совпадению, Роберт Сергеевич Новиков — отец моей опекунши. Я никогда его ни о чём не просил. Но, зная его лично как достаточно взвешенного и во многом достаточно благородного человека, я на девяносто девять процентов уверен, что он не откажет в обучении паре десятков школьников. Тем более, тот лицей давно на точку безубыточности вышел. Под переходящих от вас, новую инфраструктуру создавать не надо. Все те, кто переведётся со мной — идут им сразу в прибыль. Вот теперь скажите, что бы вы сказали себе в ответ на моём месте?

Директриса краснеет, порывисто вздыхает, но молчит.

— Ну хорошо, давайте играть в молчанку, — пожимаю плечами. — Не могу оценивать вас как педагога — не моя сфера. Но как человеку бизнеса, открыто заявляю вам о своем недоверии. В ваш лично адрес. Зачем вы меня грузите ВАШИМИ проблемами за МОИ деньги? Когда должны решать МОИ проблемы? И попутно, договор между нами на этот учебный год оформляем на меня, не на деда, это остаётся у вас.

Видя, что она не собирается ничего отвечать, но и почему-то не отстаёт, засовываю одну из нотариальных копий решения суда ей в руки и, не прощаясь, перехожу на бег. Чтоб не выбиваться из графика.

Глава 28

До КЛИНИКИ пришлось нестись бегом. Впрочем, бегаю я хорошо.

Анализы Анны показали, что процесс мы «развернули». Она даже пересдала и кровь, и УЗИ в двух разных местах, после чего мы с ней, Котлинским и Стекловым сейчас пьём чай в кабинете Котлинского. При этом Котлинский постоянно смеётся басом; Стеклов загадочно улыбается, а Анна сидит со слезами на глазах, но тоже улыбается.

Ну и я тоже рад, чего уж…

Хотя я, в отличие от них, в результатах анализов не сомневался.

Отсутствие метастазов подтверждено. Сама опухоль уменьшилась. По классификации онкологов, перешла в какую-то предыдущую стадию.

А Котлинский говорит, что нашей тайне осталось быть тайной совсем недолго. Не смотря на все его усилия в онкодиспансере.

Волевым усилием, решили сократить мою работу с ней до одного часа: больше не требуется. На операцию за границу её не повезли, это тоже было окончательно решено сегодня. Муж, правда, какое-то время обивал с утра пороги и к Котлинскому (Стеклов с ним лично столкнулся в кабинете), и, как говорит Котлинский, в онкодиспансер, но против анализов не попрёшь.

В сегодняшней выписке из онкодиспансера чётко сказано, что показаний к срочной операции нет. С учётом конкретной динамики клинической картины, рекомендовано наблюдение. Всё. Только наблюдение.

Вообще, я могу ускорить процесс. Если будем «светить» по два-три часа в сутки, а не час, то справимся намного быстрее. Но в этом случае, образуется большой рубец, который может повлиять на репродуктивную функцию. Рубец могу убирать только в медленном темпе.

Я спрашивал и Котлинского, и Анну, каким путём пойдём. После недолгих совещаний, они оба выбрали второй вариант: пусть лучше медленнее, но с сохранением всех функций.

В принципе, мне даже проще.

Когда заканчиваем пить чай, мне звонит Лена. Видимо, что-то важное.

— Да?

— Мелкий, ты пошабашил?

— Практически.

— Жду внизу, беги ко мне в машину.

В машине, Лена протягивает мне термос со сладким чаем и с визгом покрышек трогается с места. С удивлением вижу, что направляемся к лицею.

— Лен, спасибо за чай, а куда едем? Что случилось?

— Твоя директриса взъерошенная звонила из школы. Вернее, вначале звонил твой дед, спрашивал разрешение дать в школе мой номер. Хотели твоего текущего опекуна и законного представителя. Потом позвонила она, твоя директриса. Я не в курсе всех твоих тёрок, поняла только, что они есть. Без тебя решила шашкой не размахивать. Теперь ты мне скажи, что там за беда и что делаем дальше?

За минуту передаю содержание сегодняшнего разговора и свою позицию.

— Блин, Мелкий, я, конечно, всегда за тебя, но тут ты прав не во всём, — в перерывах между насвистыванием какой-то мелодии говорит Лена. — Я бы даже сказала, что ты во всём не прав, хи-хи.

— В чём это я не прав? — сразу подбираюсь. В этом мире не так много людей, чьё мнение для меня важно.

— У тебя «болезнь первого удостоверения», я сейчас не о целях твоей коммуникации. А скорее о содержании и форме.

— Что такое «болезнь первого удостоверения»?

— А, это батя рассказывал, — смеётся Лена. — Ещё в Советском Союзе, когда молодого парня брали в КГБ, был тип молодых лейтенантов, которые абсолютно в каждой ситуации стремились продемонстрировать своё удостоверение как можно большему количеству людей.

— Не понял.

— Ну, например, едет он в автобусе. При проверке билетов, достаточно было просто сказать «Удостоверение», и всё. А он его достаёт, раскрывает и предъявляет. Со словами "КаГэБэ!". Победоносно глядя на контролёра сверху вниз. Или в очереди, в магазине, какой-то шум или спор. Он снова тут как тут: с подчёркнутым ощущением собственной значимости, снова достаёт это удостоверение и начинает громко выяснять, что случилось. Хи-хи. Ну, там это, скорее всего, от низкой самооценки было, а вот у тебя с фига ли — я пока не поняла. Ла-адно, будем и с тобой рабо-о-отать, — зевает Лена. — После того, как в лицее разберёмся, а-а-а-аха.

— Слушай, ты сейчас какого-то неадекватного дебила описала. — говорю после минутной паузы, смоделировав ситуацию в голове. — С удостоверением который.

— Да нет, просто надо понимать социальный состав и индекс самооценки того времени, — пожимает плечами Лена, — ладно, потом продолжим эту тему. Приехали. Ждёшь меня в коридоре, никуда не уходишь.

Лену почему-то ждут в учительской за стеклянными прозрачными дверями, где она беседует с директрисой и двумя завучами. Я их вижу сквозь стекло, но разговора не слышу, поскольку в школе ещё полно народу и шумно.

— Здравствуйте, вы хотели меня видеть, — говорит высокая молодая девушка в «резиновых» джинсах, в блузе с глубоким декольте и с неброским макияжем, заходя в учительскую. — Я представитель Александра Стесева.

Присутствующие с удивлением смотрят на неё. Первой приходит в себя директор:

— Простите, а кем вы ему приходитесь?

— Так и думала, — бормочет девушка и достаёт из сумки какую-то бумагу, протягивая её директору. — Согласно решению суда, я прихожусь ему законной опекуншей. Я вас внимательно слушаю.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — кивает директор на стул, внимательно читая бумагу. — Елена Робертовна, мы бы хотели поговорить с вами о вашем подопечном…

…..

— Елена Робертовна, мы были бы вам очень благодарны за любую помощь в поисках взаимопонимания.

— Жанна Маратовна, я с уважением отношусь к вашей позиции, — задумчиво отвечает опекунша Стесева, закидывая ногу на ногу, — даже более того. Я только что говорила с Александром об этом, и я рада, что услышала вашу точку зрения. Что смогу, я до него доведу, и повлиять на него попытаюсь. Но на этом приятное в нашем с вами разговоре заканчивается. Я, кстати, и сама собиралась к вам. Лично меня, как его опекуншу, беспокоят больше те ваши учащиеся, которые регулярно посещают школу в состоянии наркотического опьянения. Не сочтите за оголтелое выгораживание Александра, но я не понимаю ваших приоритетов. Мне кажется, вам сейчас не о его словах надо беспокоиться. Тем более что учится он отлично. А об этих персонажах.

— Что за информация по наркоманам? — неохотно бросает усталая женщина под пятьдесят, завуч по воспитательной работе.

— Видели учащихся вашей школы в торговом центре, когда были там с Александром, это раз, — охотно рассказывает опекунша Стесева, — типичная наркота. Судя по клинике, употребление у них уже регулярное. Значит, и сюда они тоже в таком виде ходят. Информация от Александра это подтверждает — он их регулярно в лицее видит в таком состоянии. И я это сейчас говорю не для скандала, — девушка примирительно поднимает руки перед собой, останавливая вскинувшихся педагогов. — Я считаю своим долгом просто вас проинформировать. Если, паче чаяния, эта проблема лично вам ещё не известна. И нет, это не перевод темы. Можете считать это встречной претензией. Простите. — раскаяния в голосе опекунши Стесева не чувствуется. — Просто я предлагаю вначале пожар потушить, а уже потом за мытьё окон браться. Если мы все допустим, что нам, как родителям, происходящее в лицее тоже не безразлично.

— Откуда вы знаете именно о наркотическом опьянении? — задумчиво сводит вместе брови директор.

— Вам все симптомы перечислить? — снисходительно улыбается опекунша Стесева и протягивает директору маленький прямоугольник, который перед этим достаёт из сумки. — Если хотите, могу вообще направление на принудительный анализ этим вашим учащимся организовать. Чтоб снять все вопросы, если вдруг они у вас есть. Для этого всего-то и нужно, что моё направление плюс санкция суда. С санкцией суда могу решить вопрос, не выходя отсюда, прямо по телефону. Может, моя фамилия вам что-то и говорит… не сочтите за бахвальство… Процедура стандартная для учебных заведений с несовершеннолетними. Направление врача выпишу прямо на этом столе, бланки с собой есть.

Директор автоматически берёт у опекунши Стесева прямоугольник, который оказывается нагрудным беджем. С беджа на директора смотрит фотография опекунши Стесева, сделанная пару лет назад. Под фотографией написано:

Елена Новикова

Врач 1-й категории

Отделение реанимации и анестезиологии

Центральная Городская Клиническая Больница

— Опять же, не сочтите за вызов, но определять наркомана «на приходе» на глаз я умею получше среднего школьного учителя, простите за жаргон, — продолжает с улыбкой опекунша Стесева. — В реанимации наличие либо отсутствие наркотиков в крови порой… если пациент ещё и в сознании… Ну, вы поняли.

…..

— Мне очень жаль, что мы не можем договориться по Александру, — с искренним сожалением директор барабанит пальцами по столу через некоторое время. Завучи молчат.

— Жанна Маратовна, это не может быть даже предметом нашего разговора. При всём моём к вам личном уважении, — твёрдо отвечает опекунша Стесева. — Александр является самостоятельным и дееспособным гражданином. Предлагаю всё же уважать решение суда, — пожимает плечами опекунша Стесева. — Он взрослый. Вы же не решили революцию затеять в отдельно взятом районо? Решение суда — это позиция Государства. С Александром вам придётся договариваться самостоятельно.

— Понятно… — директор продолжает барабанить пальцами по столу. — Теперь, простите, как вы предлагаете поступить по принудительному анализу?

— А давайте отработаем взаимодействие. Когда они в следующий раз заявятся в лицей в таком виде, вам нужно всего лишь позвонить мне. Если я занята на смене, вот вам резервный телефон. Это такая же врач, как я, но в другой смене. Я её предупрежу. — опекунша Стесева пишет номера телефонов на отрывном листе из ежедневника. — Либо я, либо она организуем и приезд полицейского патруля, и добросовестный анализ крови на наркоту у ваших «героев». В компетентном государственном медицинском учреждении. Заключение которого является окончательным для любого суда, тьфу-тьфу. Как только будет официальный анализ — я лично приложу всё своё влияние, чтоб родители этих красавцев и школе, и вам лично не досаждали.

— Извините, — явно стесняется завуч старших классов, — а лично вы не опасаетесь этих родителей?

— Я? — удивлённо раскрывает глаза опекунша Стесева. — Да пусть они меня боятся. Я даже знаю эти фамилии, особенно Серикова. Простите, это очень деликатная тема, в подробностях не будем. Но за меня не переживайте! Если речь о семейных влияниях. Как ни хотелось бы избежать этой темы в школе, да… Это тот случай, когда любой родитель сделает всё в интересах школы, лишь бы с его детьми не учились такие «красавцы». А технические возможности у меня есть. И они шире, чем у них. Поймите правильно… Наши семьи в разных весовых категориях. И если эти мудаки мешают учиться моему Сашке… — опекунша Стесева осекается на полуслове.

— Мы вам очень благодарны за поддержку по этому вопросу, — сдержанно, но явно благодарно говорит директор. — У нас свои внутренние заморочки, подтверждения наркотиков в крови для исключения из лицея нам хватит. Но без вашей помощи мы этот анализ не то что получить, а даже сделать не сможем. И не знаем, как.

— Теперь сможете, — кивает опекунша Стесева. — Вернее, просто дайте знать. А анализ мы уж сами, силами родителей… За Александра — ещё раз пардон. С ним договариваетесь сами. И на всякий случай, никакие ваши действия в его адрес не являются проблемой для меня лично, наркоманов отрабатываем в любом случае. Даже если вы и его исключите за компанию.

Лена выходит из учительской, демонстративно чуть наклоняется, целуя меня при всех, и говорит, не стесняясь того, что её слышно в другом конце коридора:

— Мелкий, я закончила, пошли в машину, — и берёт меня под руку.

Другие учащиеся в коридоре и педколлектив в учительской, кажется, задумчиво смотрят нам вслед.

— Ну и зачем меня так позорить при всех? — спрашиваю тихо.

— Ты дурень и тормоз, — отвергает Лена все обвинения. — Завтра одна половина школы тебе будет завидовать — что у тебя такая тёлка. Вот увидишь… а вторая половина будет тебя ненавидеть за это же, хи-хи. Ты же, как я понимаю, тут революцию затеял? Ну вот я и привлекаю к твоей персоне общественное внимание. А если честно, то просто потроллить всех захотелось, хе-хе. Молчи, сама знаю, что детство.

— Мда, в таком разрезе я не догадался подумать, — тру затылок. — Впрочем, шут с ним. От местной школы пользы и правда немного. Скорее даже вред… Скольких бы суставов я мог вылечить за это бездарно потраченное время…

Учительская лицея.

— Как-то не похожа она на его приёмную мать и опекуншу, — задумчиво говорит завуч старших классов, глядя сквозь стеклянную дверь на удаляющуюся под руку пару.

— Да уж, и не говори… Ну и времена… — кивает завуч по воспитательной работе, отворачиваясь от двери.

— И с ним теперь не понятно, что делать, — присоединяется директор.

— Жанка, вот не гневи бога! Скажи спасибо, что с Сериковым и компанией теперь решим! — неожиданно экспрессивно набрасывается на директора завуч по воспитательной работе.

— Это да. С этим трудно не согласиться, — не спорит директор. — Подтверждённого анализа на наркотики нам за глаза хватит, чтоб снять вопросы Собственника. По возврату этих денег, будь они неладны.

— А ты их на отчисление? — спрашивает завуч старших классов.

— Конечно, сколько можно терпеть, — устало отвечает директор. — Просто раньше не знала, как это сделать, чтоб ни с родителями этой компании не воевать, ни с Собственником за возврат денег. Да и наркотики… Знаешь, я никогда не могла подумать, что это может быть в моей школе. С моимиучениками.

— Жанка, животные они, а не ученики! — взвивается завуч по воспитательной работе. — Фифа, конечно, та ещё, но за помощь спасибо.

— Ты сейчас об этой опекунше? — директор кивает на дверь.

— Да.

— Так, не расходимся. Сейчас будет бухгалтер, будем думать, что делать со Стесевым. — директор встаёт. — Только перейдём в мой кабинет.

Кабинет директора. Присутствуют директор, два завуча и бухгалтер — сорокалетняя женщина в очках, явно старающаяся удержать в голове и не забыть какую-то информацию.

— Вопрос первый, — говорит директор, обращаясь к бухгалтеру. — Роза, мы можем вернуть деньги Стесеву? Он говорит, что внёс тридцать первого августа всю сумму.

— Жанна, ты так шутишь? — удивляется бухгалтер, зачем-то раскладывая на столе приходные ордера. — Касса в тот же день вся сдана в банк на счёт, со счёта всё в тот же день перечислено Собственнику! У него проси сама. И я даже перечислить не могу, у меня доверенность только на внесение денег на счёт. Со счёта он сам через банк-клиент переводит, из любой точки…

— Роза, я поняла, спасибо, — мягко обрывает бухгалтера директор. — А с прихода от других учеников? Допустим, внёс один ученик, а мы эти деньги из кассы отдадим Стесеву?

— Это не приходуя, что ли? — снова удивляется бухгалтер. — А что я вносителю дам, если его деньги приходовать не буду? Своё честное слово? Вместо чека и приходника?

— Да нет… так конечно не надо… А если принять от другого, оприходовать, а потом на расход поставить?

— Жанна, я категорически против, — бухгалтер отрывается от раскладывания бумажек на столе и широко открытыми глазами смотрит на директора. — У меня есть мои инструкции от собственника. Всё, что приходит в кассу, я автоматически в тот же день складываю на счёт. И потом только оттуда расходы. Либо, могу тебе в подотчёт выдавать суммы, не превышающие сто долларов в сутки. Либо — по сигналу Собственника — сколько он в сигнале укажет.

— То есть, незаметно вернуть деньги не получится? — с явным огорчением уточняет директор.

— Ну почему не получится, давай посмотрим, — бухгалтер открывает в смартфоне календарь и прикидывает на обратной стороне приходного ордера карандашом. — Смотри. У тебя лимит сто долларов в день, так?

— Да.

— Суббота и воскресенье не считаются, получается, двадцать два дня в этом месяце. Порядка пятидесяти долларов у тебя реальные неснижаемые среднесуточные расходы, без этого никак.

— Это на что так много? — удивляется директор, заглядывая бухгалтеру через плечо.

— Хозяйственные, на уборку, на канцелярию и подобное, — бормочет бухгалтер, указывая мизинцем на лежащий чуть в стороне лист с надписью «РАСХОДЫ ПЕРИОДА».

— И уменьшить никак? — с надеждой в голосе интересуется директор.

— За последние два года что-то не получалось, — бормочет бухгалтер. — Или вместо уборщиц сама будешь школу мыть…Итого… За этот месяц сможешь отдать, при экономии, Стесеву первую тысячу. И в начале ноября вторую. В октябре рабочих дней меньше, — снимая очки, объясняет бухгалтер, отрывая взгляд от калькулятора. — Ну, если что-то непредвиденное… К седьмому ноября точно рассчитаешься! Только документы мне какие-нибудь предоставь, на что тратила, — извиняющимся тоном просит бухгалтер под смех завучей.

— Спасибо, Роза, — сдержанно говорит директор после пятисекундной паузы, в течение которой она делает два глубоких вдоха и выдоха. — К тебе у меня вопросов больше нет, можешь идти.

Бухгалтер собирает со стола свои бумаги и выходит, бормоча себе под нос: «И чего было звать…»

— Жанна, мне кажется, тебе нужно самой разговаривать со Стесевым, — начинает завуч старших классов. — По успеваемости, у меня к нему никогда не было претензий. Он же вообще отличник. Ну, кроме гуманитарных, но это херня… ой, простите девочки!

Завуч старших классов ведёт математику, алгебру и геометрию вот уже двадцать пять лет. Директор — преподаватель языка и литературы, но последнее время, из-за административной нагрузки, ведёт занятия только в выпускной параллели. Завуч по воспитательной работе — историчка.

— Жан, если мы вернём деньги через банк, собственник сам будет разговаривать со Стесевым, — робко начинает завуч по воспитательной работе. — И будет у него спрашивать, почему тот ушёл. При этом, являясь отличником и спортсменом.

— Да ладно бы у него! — подключается уже успокоившаяся завуч старших классов. — Он же вначале опекунше этой позвонит! Потом та его на Стесева переадресует. Жан, ты сама с ним договаривайся? Это не наш уровень… Тем более, если он ещё и сам за себя платит, я не знаю, как с ним говорить… Я такие деньги, как они платят, за квартал не всегда зарабатываю…

— М-да… Ладно, свободны… — хлопает ладонью по столу директор, сбитая с какой-то мысли.

Глава 29

Мои спортивные вещи теперь будут всё время лежать у Лены в багажнике. Сейчас она везёт меня в бассейн, поскольку без неё я не успеваю.

Все мои сомнения относительно цейтнотов и нехватки времени развеял Вовик. Вчера, после тренировки, он как-то странно посмотрел не меня и сказал:

— Давай поболтаем. Что тебя гнетёт?

Я ему честно выложил про Серого, Белого и Сяву в школе, которым в ней просто не место. Про саму школу, ценность обучения в которой для меня — очень большой вопрос. И добавил свои сомнения насчёт плавания, на которое перестал успевать.

— Саня, решать тебе, — даже секунды не продумал Вовик, — но совет, как более старший, дать могу. По двум пунктам, поскольку школа не обсуждается. Школа — аксиома, ходи. Тут без вариантов.

— Говори два пункта, буду благодарен. Не обещаю, что выполню от и до, но услышать буду рад.

— Ну тогда слушай, — кивает Вовик, поудобнее устраиваясь на скамейке-качалке напротив меня. — По этим наркетам. У меня в части были четыре пидора. Ну как пидора, не гомосеки, нет. Просто козлы. Как раз на год старше. Ходили всех доставали. Меня в том числе. С четверыми справиться не мог, врать не буду. Но когда видел их по одному — сразу бил в зубы. Вообще без разговоров, без приветствий, просто в зубы. Всюду, где дотянусь. По одному или паре, если они вдвоём шли. С парой тоже справлялся.

— Вовик, а это равноценный размен был? — заинтересовываюсь. Раньше он ничего такого не рассказывал.

— А тут есть правило, мне инструктор как-то наедине объяснил… такой коллектив, как мои четверо — ну или твои трое — тоже мыслит как один организм. И если они мне вчетвером ввалили, это один-ноль в их пользу. А если я их по одному отловил и каждому ввалил — это четыре-ноль в мою. Понимаешь?

— Не до конца…

— Ну, я не психолог и не Лена с Аськой. Почему так — не знаю. Но правило работало. В общем, через три месяца уже я их гонял. А ты, говоришь, и так с этими троими управляешься?

— Да что там управляться, рахиты и нарики…

— Тогда просто создай им такие условия, чтоб они сами в твою школу ходить боялись. Просто бей в зубы при каждой возможности. Тем более, есть за что… За то, что они к Лене при тебе цепляться пытались, вообще сразу зарывать надо. Без разговоров. Вполне по понятиям. — пожимает плечами Вовик. — И это, Сань… Ты не думай много, не надо. Оно вообще вредно — думать тогда, когда без разговоров в зубы бить надо… Просто в морду бей! А думают пусть они. Потом. Вот просто один раз поверь старшему товарищу. Я не гений и не учёный, но у меня и опыта чуть побольше…

— Спасибо, подумаю, — я не смотрел на ситуацию с такой стороны, может, действительно, самая короткая дорога к цели — это прямая?

— А по плаванию — тоже не думай. Ходи до последнего, сколько сможешь.

— Объясни? — я не ожидал от Вовика даже моральной поддержки в этом вопросе.

— Любое искусство самоценно. Это не я сказал, — смущается Вовик, — но мысль правильная. Тебе такой режим, помимо осязаемых навыков и плюсов, даёт очень хорошую закалку. Я тебе рассказывал про пять раз бегом по десять кэмэ без воды во флягах? Когда пить не дают?

— Да.

— Вот у тебя твой цейтнот и многозадачность — тренировка на тот же навык. Только самой жизнью, а не высосанная из пальца инструктором. Я не силён в теории, но это упражнение — самое ценное, что лично я вынес из армии. — Вовик пару секунд думает, потом продолжает, — и не трясись в коленках. Звони мне, звони Ленке, когда не успеваешь. Мне по работе машина полагается. В обед, как минимум, в бассейн тебя забрасывать могу. Уже какая-никакая экономия времени с полчаса. Если Ленка тебя забирать будет, это ещё полчаса экономии. Итого, час в сутки можно отыграть только на логистике. Ну и ужми свой лицей… Я тебе честно скажу, половина предметов лично мне вообще никак не пригодилась… За бабки в конце года договориться, и ага. Хоть и по той же тупой истории, которая раз в пятилетку меняется по стране на сто процентов. В противоположную сторону. А в жизни потом вообще никак не помогает, только в тоску вгоняет…

— Правда сможешь возить? — ухватываюсь за его предложение.

— Да без проблем, — пожимает плечами Вовик. — Хотя лучше даже не так. С Ленкой договорись, чтоб она тебя в бассейн возила. А я тебя лучше оттуда на бокс забирать буду, всё равно вместе ехать.

По «троице», всё само сложилось в ту сторону, о которой говорил Вовик. В бассейн тоже буду успевать, хоть с помощью Лены, хоть сам бегом.

В свои свободные дни Лена теперь будет возить меня в бассейн. Как сейчас.

Сзади к нам пристраивается машина дорожной полиции и просит водителя принять вправо и остановиться.

— Чего им надо? — удивляется Лена, прижимаясь к тротуару.

В окно всовывается голова:

— Старший сержант……, ваши документы?

Лена протягивает стопку документов и спрашивает:

— А что не так?

— Извините, стандартная отработка, — козыряет сержант через полминуты, особо ничего не объясняя. — Можете ехать дальше.

Что этот было?

Закрытая группа в ватсаппе «МЕНТ ГАИШНИКУ НЕ КЕНТ».

13230. А у нас план уже готов, хе-хе. Можем хоть сейчас ротному сдаваться.

74322. Это как это ты так быстро прокрутился??? *0_0 Банк вынесли до обеда??? *0_0

13230. С перегаром один на «патруле». Ещё и мужика бампером зацепил на переходе. Повезло просто, совпало. Мы как раз за самсой у ларька стояли, всё на наших глазах. Он и сам в стрессе, мужик сбитый орёт матом, люди набежали, ну и мы тут по-горячему, через 15 сек. Вот и выдоили всё, что было.

47685. Сколько поднял?

13230. Соточку.

74322. Дурачок штоле???

13230. Хе-хе. Двадцать второй, охолони. Тысяч.

74322. А-а-а-а-а… ну это да… повезло… *грызёт ногти.

13230. Коллеги, мы тут сейчас прокатимся, если что, прикроете наш маршрут пару часов?

88654. Везёт. По бабам, небось?

13230. Секрет фирмы!

74322. А угон этот на вашем маршруте кто отрабатывать будет??? где женщина за рулём???

13230. Да чёрт с ним! Где-нибудь да поймается. *пожимает плечами.

74322. Ну смотри, тебе жить…

47685. А сбитый что?

13230. Да ничё. Просто с ног его свалило, а так живой-здоровый. Неприятно, да, но по медицине ничего страшного. Ссадины. Наехали, что аварийную ситуацию сам создал, не посмотрев налево. Хе-хе. Пока он «горячий» был, подъехали, чтоб написал, что претензий к водителю не имеет. Двое из толпы зафиксили. Всё, претензий нет.

17181. Козляра ты тридцатый, чё сказать. Впрочем, как всегда.

13230. Ой, да или ты нах-р, моралист хренов! Вот дослужишься до ротного, отменишь дневной план — с удовольствием тебя слушать буду! Чтоб бабло ежедневно не сдавать, гы-гы.

47685. Дневной план же не от ротного, ротный сам комбату несет. А тот потом еще выше заносит… Эхх, ротному дневного плана не отменить. *кислая жалость

17181. Если бы зарплату хоть штукарь баксами давали бы, я б ни копейки не брал. И на верх бы не давал. Вот чисто в прикол: чтоб на улице реально чисто было. Ну, кого за жопу возьму.

13230. Ну-ну, бог в помощь…

17181. Тридцатый, а мы с тобой поговорим позже, когда этот сегодняшний твой на «патруле» по твоей жене в следующий раз бухой проедет. Или по дочке *;-). Вот тогда я с удовольствием порадуюсь вместе с тобой, как ты здорово его на сто штук развёл. *;-)

13230. Да иди ты!!!..

17181. А чё занервничал, тридцатый? Дело же житейское? Хе-хе.

13230. Хотя-я, если по жене-е-е… Да ещё когда она идёт вместе с тё-ё-ёёёщей…

47685. ROFL

93425. ROFL

04202. ROFL

— Мелкий, насчёт школы… Мне кажется, ты не совсем верно оцениваешь ситуацию, — говорит Лена по дороге в бассейн. — Не хочу лезть, но поговорила я с этими твоими директрисой и завучами… Знаешь, они вовсе не такие монстры, как ты их описал.

— Я их не описывал монстрами, — поднимаю и опускаю левую руку, которая лежит на правом бедре Лены. — Я с ними в разных стандартах. И мне не нравится, что они путают Заказчика процесса с Инструментом.

— Стоп-стоп-стоп… Шурик, давай заново… Пока едем, всё равно есть четверть часа… Давай попробуем с другого конца. Давай, как ты это любишь, сравним цели?

— Ну давай, — пожимаю плечами.

— Ну чего давай? Не тормози! Какая у тебя цель от школы? — Лена несколько раз подряд хлопает по моей руке, лежащей на её бедре. — Не тормози!

— А я не торможу. Я как раз не знаю, что тебе ответить, — честно признаюсь, сделав парадоксальный вывод за три секунды.

— Слава яйцам. Я думала, не признаешься. Ну давай тогда я тебе скажу, как твоя умная, наблюдательная, положительная, молодая и дважды дипломированная по теме половина видит себе ситуацию?

— Буду благодарен. — Я уже понял, что именно в этой ситуации что-то очень здорово упустил с самого начала. Но перегруженный за последний месяц мозг не может быстро выдать точный ответ. Если речь об абстрактных понятиях, как сейчас.

— Эмм-м-м-м-м… как поступим? Два варианта. Первый: я тебе сразу говорю, что вижу. Второй: задаю наводящие вопросы, — весело спрашивает Лена, которая, как мне кажется, уже не ведёт, а пилотирует машину.

— Даже не знаю… А что быстрее?

— Быстрее первое. Эффективнее второе. А вообще, какого чёрта… Живём вместе, доверие стопроцентное, можно и в лоб… Это я себе, не тебе… Ну слушай. Ты пошёл в школу не благодаря какой-то свей цели. По крайней мере, в этом году, раньше я тебя не знала. Ты пошёл в школу вопреки твоим целям. — Лена объезжает какой-то еле плетущийся грузовик и продолжает, — Какие у тебя краткосрочные, до месяца, цели? Ну или мечты? Хотя, мечт у тебя как раз нет, только цели… мой юный герой.

— Вылечить опухоль. Раз. Выполнить просьбу Сергеевича на области, два. Это войти в финал. Пожалуй, всё.

— Так, а в долгосрочной? Ну пусть пять лет?

— За пять лет нереально. К тридцати — ты знаешь. Своя лаборатория, для этого — пять миллионов. В сегодняшних ценах.

— Как ты понимаешь, это прямая… Между двумя точками. Какие-то промежуточные точки будут?

— Семья и дети с тобой. Семья, мне кажется, у нас уже есть.

— Мр-р-р-р-ррр, прия-я-ятно-о-о. Но это сопутствующее. И, как ты правильно сказал, оно у тебя уже есть. Ну, кроме детей, но это как раз самое простое и физиологичное, мечтой это не назовёшь. А вот теперь скажи. Всё остальное, например, школа. Вернее, лицей… Тобой воспринимается как ступенька к мечтам?

— Нет, — говорю через полминуты. Основательно поковырявшись и разобравшись в себе. — Я понял, к чему ты клонишь. На эмоциональном уровне, я считаю школу досадной помехой, тратой времени и ненужным бюрократическим барьером на пути к своим целям. Поскольку нужное я знаю и без школы. А то, чего я не знаю из нужного, там не преподадут.

— Бинго. Приятно работать с умной второй половиной, — хлопает Лена по моей ладони. — Я б даже двумя руками похлопала, но руль не отпустить, хи-хи. Ну и скажи мне, мой маленький гений. С таким эмоциональным настроем, какой самый вероятный результат от любого твоего контакта в школе и со школой?

— Я буду очень остро воспринимать любые нестыковки. Даже, пожалуй, их преувеличивать. Не со зла, а просто подсознательно на них фокусируясь. — выдаю ещё через полминуты. — А положительные моменты буду игнорировать. Опять таки не со зла. Просто из-за отсутствия фокуса.

— Ну видишь, — теперь Лена пожимает плечами, не отпуская руль. — Можешь ведь, если хочешь.

— Как ты говоришь, да нет. Я б сам не справился… с анализом.

— И снова молодец, — на этот раз достаточно серьёзно говорит Лена, потом улыбается. — А почему?

— А я нахожусь «внутри Системы». Не важно, как быстро я думаю. Мне «изнутри» не были видны все детали. Я бы учитывал не все условия. И по кругу гонял бы два слагаемых. Вместо пяти.

— И снова бинго. — смеётся Лена. — Слушай, приятно. Я рада, что ты у меня есть.

— Ты себе не представляешь, насколько это взаимно…

— Мелкий, дальше я не продолжаю. С этого места ты сейчас за три минуты закончишь свой анализ ситуации сам. Вслух. А потом я обрадуюсь, что ты умный, и тебя поцелую. Потому что мы как раз подъедем к бассейну и у меня освободятся руки.

— У меня есть, что мне нравится… — начинаю думать вслух. — Если что, поправишь?

— Конечно. Не буксуй. Три минуты.

— У меня есть то, чем мне нравится заниматься. По большому счёту, это ты, бокс и НОВАЯ КЛИНИКА. Ну пока так на сегодня, — развожу руками. — Школа не является ни дорогой к этим целям, с которой я бы смирился. Как смирился с АТЛАСОМ, который прилежно зубрю. Ни удовольствием, каковым местами является плавание. Пусть и по инерции. Получается, в эмоциональном ряду, школа у меня уже в негативе. При такой эмоциональной ориентации, я изначально не буду видеть её плюсов, но буду в пять раз острее воспринимать все её минусы. Сюда добавляем, что я очень остро воспринимаю потери времени, а в школе они объективно неизбежны. Результат: я не увижу никаких возможностей, которые есть в школе. Я б даже сказал другим словом, opportunities. Оно лучше передаёт смысл, это…

— Мелкий, я говорю по-английски. Чмок. Дальше.

— Да уже всё. Я не увижу никаких возможностей, которые есть в школе. Но буду выходить из себя от каждой мелочи, которую при ином раскладе воспринимал бы снисходительно. Ну как я воспринимаю твои впадания в детство и дурачества.

— Точно, Мелкий. Бинго три раза. Можно короче. Оно, правда, про личную жизнь, но к твоей ситуации лепится идеально: когда любишь, восхищают недостатки. Когда любви нет, раздражают достоинства. Вот теперь приложи к своей школе.

С полминуты мы оба молчим.

— Только ты не подумай, что я пытаюсь тебя развернуть в сторону походов в школу после общения с директором. — поясняет Лена. — Я категорически не оправдываю ни её попустительства наркоманам. Ни отсутствие договора с тобой. Ни игнор твоей эмансипации, вернее, даже незнание о ней. Я просто хочу, чтобы ты, перед тем как будешь решать, как к ней и к школе относиться, посмотрел на них с другой стороны.

— Это с какой? — снова удивляюсь, и снова искренне.

— А ты увидь в ней вторую часть. Она — затюканная женщина в возрасте. У которой масса обязанностей, но никаких прав. Хоть даже в адрес тебя. Которой, к сожалению, жить осталось чуть меньше, чем она прожила. И которая, возможно, очень нуждалась бы в твоей поддержке. Я, кстати, с наркоманами этими ей помогу, говорю тебе сразу.

— Да помогай, я не против… Слушай, а я ведь думал, что я взрослый. И что мной манипулировать невозможно, — с удивлением констатирую через минуту.

— А ты и есть взрослый. И тобой манипулировать нельзя. — очень серьёзно говорит Лена. — Но ты умныйвзрослый. И гибкий. Я сейчас о мышлении. При вводе новых элементов в анализ, ты их не отбрасываешь. Как твоя директриса этих наркоманов… на которых ей проще закрыть глаза, чем… При вводе новых элементов в анализ, ты их учитываешь. И корректируешь курс. Что сейчас и сделал. Всё, топай. Твой бассейн. Стой, целуемся… Теперь топай. С бокса тебя забрать?

— Конечно, если можно.

— Можно. Я же твоя опекун, хи-хи… Мелкий, стой. Есть такое понятие, милосердие. Подумай о нём, когда будешь плавать свои километры, ладно? Тебе один хрен под водой делать нечего.

— Обещаю.

Из бассейна выскакиваю после тренировки, даже особо не вытираясь. Благо, ещё тепло. Вовик уже ждёт в служебной «нексии» на парковке.

В зале Сергеевич нас вовсю гоняет «перед стартом» — через полторы недели область.

В принципе, он говорит, что у нас всё в порядке. И неожиданностей быть не должно. Но расслабляться будет категорически не правильно, потому именно сегодня — снова моё самое нелюбимое упражнение. «Все против всех».

Тимур тоже ходит сюда, правда, в другое время. Сергеевич говорит, на тренировках старается. Видеться с ним часто и специально у нас не получается, но через Сергеевича я ему передаю по мелочи то, что подготавливает Лена: одежду, продукты. Она, кстати, его днём пару раз в неделю выгуливает, когда ей нечем заняться. Говорит, нормальный пацан. С её медицинской точки зрения.

Глава 30

— Ну так что, подумал о милосердии? — спрашивает Лена, шагая со мной под руку от спорткомплекса. Она сегодня приехала чуть раньше и зашла в зал, чтоб не ждать на улице. Сергеевич разрешил, поскольку знакомы.

Я вначале был против, поскольку мы все после душа переодеваемся прямо в зале бокса, но Лена посмотрела на меня, как на убогого, и только хмыкнула:

— Ты хочешь смутить врача-реаниматолога голым мужиком?

Потом правда, видимо, что-то такое сообразила на тему того, что мне это неприятно, и пошла к Сергеевичу в тренерскую играть с ним в шахматы, пока мы с Вовиком моемся и переодеваемся.

Заходя в тренерскую, застаём на доске позиционный проигрыш Сергеевича. К моему личному удивлению. Не знал за Леной таких талантов.

— Очень неплохой уровень игры, — удивлённо цокает языком Сергеевич, короля которого теснят к краю доски слон и конь Лены. — Где учились? — Сергеевич с Леной «на вы».

— Дома с отцом, он любитель. Ну и книги… АВЕРБАХ, «ТЕОРИЯ ШАХМАТНЫХ ОКОНЧАНИЙ».

— Как необычно для женщины, — бормочет Сергеевич. Пытаясь свести к ничьей.

— У меня отец не делал скидок на пол в детстве. А шахматы я сама любила.

Вовик стучит пальцами по своим часам, и доиграть Сергеевичу и Лене мы не даём. Вовик сегодня везёт Сергеевича домой, потом едет что-то делать в банке. Потому они торопятся.

— Ну так что, подумал о милосердии? — спрашивает Лена в машине.

— Подумал. Но мне нужно ещё кое-что почитать, как домой приедем, — отвечаю. — Есть кое-что, что я очень хотел бы с тобой обсудить.

Дома Лена отправляется на кухню ваять какой-то эксклюзивный ужин, как она сама говорит. У меня сегодня готовить ни сил, ни желания нет.

Отыскав и перечитав то, что хотел, выхожу на кухню с ноутом в руках, чтоб быть поближе к Лене, которая что-то упрямо готовит вот уже второй час, третий раз выбрасывая что-то со сковородки в мусорное ведро.

— Лен, кое-что спросить хотел. Я со своей колокольни где-то вижу, но хотелось бы понять точку зрения официальной доказательной медицины.

— Вещай, мой юный герой, — улыбается Лена, подходя к мусорке четвёртый раз. — Вот падла, да почему же оно прилипает-то… Что именно ты шёл мне сообщить?

— Да вот тут статья… но почему-то нет ссылок на первоисточник… ни по-русски, ни по-английски не могу найти. Пишут, в рамках проекта NASА психологи разработали и провели тест среди детей, позволяющий оценить их творческий потенциал. Результаты… так, ага… Тест проводился на полутора тысячах детей в возрасте от четырёх до пяти лет, — читаю прямо с экрана. — Оказалось, что в топовую категорию “гениальность” попало девяносто восемь процентов детей. Эта цифра показалась нереальной и тест забраковали. Но разработчики не сдались, а провели этот тест на тех же детях, когда они достигли возраста десяти лет.[14]

— Кажется, слышала… И что в десять лет? — кивает Лена, не отрываясь от бурлящей сковородки.

— На этот раз в категорию “гениальное воображение” попало всего тридцать процентов детей. Потом NASA снова проводит этот тест с этими детьми, но уже в возрасте пятнадцати лет. В этом возрасте, гениев среди них оказалось меньше двенадцати процентов.

— М-м-м-м… сделай паузу, дай всосу… в смысле, уложу в мыслях… Всё. Продолжай.

— Да ты сейчас тогда каждые пятнадцать секунд будешь паузы делать, тут сложно…

— Читай, Мелкий! А не спорь со мной. Кажется получается, — удовлетворённо роняет Лена, кивая на сковородку. — А я внимательно тебя слушаю.

— Затем NASA провели тест на случайной выборке взрослых. Среди них процент гениальности упал до двух. На основании этих данных какой-то ученый, имя его пишут как Gavin Nascimento, сделал подробную научную публикацию, суть которой сводится к следующему, дальше читаю дословно большой объём!

— Давай уже, читай, готова… Внимать твоим мыслям, — Лена убавляет газ под сковородой до самого слабого и поворачивается ко мне, полуприсаживаясь на стол.

— Ну а вот собственно сам текст, если верить источнику: «Школьная система, колледжи и высшее образование постепенно лишают растущего человека присущего каждому творческого гения. Причин несколько, но самой очевидной кажется заказ правящих классов. То, что мы вкладываем в понятие “образование”, на самом деле является сложнейшей психологической системой, исторически созданной для обслуживания потребностей правящего класса". — поднимаю глаза на Лену, — следишь за мыслью?

— Ещё как… не буксуй.

— Эти выводы могут иметь обоснованные резоны? «Несколько столетий основная масса людей планеты обслуживала потребности правителей. В бедных, недоразвитых и авторитарных обществах образование находилось и по сей день находится на службе правящей элиты». Ты согласна?

— Ну-у-у, по образованию сходу не готова, но где-то, как вариант… ПРОДОЛЖАЙ!


— И вот исследователи задаются вопросом: можно ли восстановить творческий потенциал?


Какой-то доктор Джордж Ланд считает, что, несмотря на блоки в сознании, люди продолжают оставаться всю жизнь теми самими гениальными девяносто восемью процентами. Но главное, специалисты NASA ставят вопрос: как подавляющая система работает? И как её обойти? Этот Джордж Ланд объясняет, что каждому присущи два типа мышления: дивергентное и конвергентное, то есть расходящееся и сходящееся. Дивергентное мышление мы имеем с рождения и называем словом воображение.

— Мелкий, вот не надо лекций на уровне первого курса… — недовольно Морщится Лена. — Ближе к делу, если можно.


— Лен, я не владею материалом на твоём уровне. Я не могу читать ЭТО сжато, или сам не буду понимать, о чём речь. А я потом обсудить хотел.

— Ла-а-адно, давай… Без сжатия, — великодушно взмахивает рукой Лена. Потом поднимается со стола, обходит меня и, обняв сзади, кладёт голову мне на плечо, — ты читай, читай. А я у тебя через плечо погляжу, между строк, так сказать.

— Конвергентное мышление — тоже часть нас, работающая в другой части мозга и ограничивающая дивергенцию. Таким образом, расходящееся мышление работает как ускоритель процессов в мозге, а сходящееся мышление тормозит этот процесс. Это нормально. — Кошу глаза на неё. — Это так?

— Да. — коротко кивает она.


— Но если конвергентное мышление взять под контроль, если набить его какими-то “догматами” — оно начинает тормозить вообще всё: «Мы пробовали это раньше, это не сработает». Или «Это глупая идея!». Или «В учебнике написано, что это невозможно!». Таким образом, твои собственные нервные клетки, напичканные чужими догматами, занимаются критикой и цензурированием, понижая продуктивность работы нашего мозга. К тому же, религиозный страх вводит мозг в ступор.

— Ну-у, положим, не совсем нервные, хи-хи, а где-то даже и совсем не нервные, но-о-о…


— Вот такие результаты и выводы по тестам NASA. В США, стране, в которой система работает столетиями, а образование немыслимо без новых технологий, инноваций и всевозможных экспериментов, даже там смело и без предубеждений признаются, что их система образования убивает в детях природную гениальность.

— Мелкий, так а вопрос-то какой? — спрашивает Лена, продолжая обнимать меня сзади и опираться подбородком на моё плечо.

— Эта статья похожа на правду?

— Вот знаешь, именно сейчас удержусь от прямого ответа. Потому что мы сейчас упрёмся в определение термина «гениальность». А если мы с тобой сейчас начнём между собой это определение согласовывать, то мы жрать ещё час не сядем… Скажу намёком. Насчёт умственных способностей детей и их мышления, возьми любого ребенка и отправь его на лето к бабушке, к дедушке, лишь бы за границу. Чтоб язык на улице был не родной. Через пару месяцев этот ребёнок будет так шпарить, на таком уровне, до которого взрослому нужно учиться как минимум полгода, если не больше. Это просто пример за который лично я ручаюсь… Был один доктор наук, диссертацию писал по психолингвистике… Механизмы усвоения родного языка и иностранного… Вот там были очень точные измерения этого плана, за этот пример ручаюсь. — Лена начинает подталкивать меня в спину, — есть пошли. Остынет.

— Ну а всё-таки, какие подводные камни лично ты видишь в определении гениальности? — прижимаю к себе её руки, не давая ей сойти с места.

— Я бы, для начала, в анализе потенциала выделила хотя бы две функции, по которым сделала бы два отдельных индекса…

— Какие?

— Первое — скорость обучения. Второе — скорость генерации решений. Это для начала… Есть пошли!

Через пять минут, съев две порции из сковороды, отодвигаюсь от стола:

— Третья будет перебором. Сергеевич бы точно не одобрил.

— Вес? — понимающе интересуется Лена.

— Он. Спасибо, было здорово. Это незнакомое ощущение, когда твоя половина что-то приготовила первый раз в жизни, — улыбаюсь.

— Эй, Мелкий, вот не надо инсинуаций! Я ещё заваривала тебе чай, жарила омлет и делала бутерброды!

После чего смеёмся уже оба.

— Мелкий, я вот вообще боюсь спросить, — зевает Лена, прикрывая рот ладонью. — А на какую тему ты там революцию затеял или затеваешь?

— Лен, у меня нет революции как цели. По мне, революция — это инструмент. Один из, причём не оптимальный.

— Ну-ка, ну-ка, инструмент чего? — просыпается на ходу Лена, заинтересованно глядя на меня.

— Внедрения изменений, разумеется, — удивлённо смотрю на неё. — А их вначале сгенерировать надо! Перед тем, как внедрять начинать…

— Всё-всё, хорошо-хорошо, — скрещивает руки перед собой Лена, — это я так, проверила на всякий случай… Чмок. Всё в норме, нарушений в мышлении нет, — смеётся Лена.

Тот парень, который две тысячи лет назад написал мануал по правильной ориентации частот мозга, предостерегал — если верить сегодняшней версии его книги — помимо прочего, от излишнего перекоса в креативную функцию. В его мануале очень чётко сказано: гипертрофия креативности равна потере самокритичности, и, в свою очередь, равна неверной оценке окружающей обстановки. Он это суммировал не до конца понятным мне термином «гордыня», но я очень постараюсь разобраться с этим.

Мне кажется, какие-то изменения в его мануал были внесены после его смерти. Другими людьми, которые вручную отредактировали его изначальные «программы».

А вообще, конечно, жаль, что в его мануал последующие читатели и пользователи, возомнив себя соавторами, напихали кучу отсебятины.

Впрочем, книга на сегодня всё равно самая популярная… Говорят, самая продаваемая в мире за две тысячи лет. Или она распространяется по подписке бесплатно? Через институт Церкви?

Глава 31

Утром перед школой захожу на школьный двор за трансформаторную будку, где закономерно обнаруживаю Серого и Сяву с Белым.

— Есть разговор, — я подошёл к ним вплотную и гляжу в глаза Серому.

Сява и Белый нейтрально стоят сбоку и прислушиваются. Серый исподлобья смотрит на меня, ничего не отвечая.

— Никакой наркоты в школе. Табак — только тут либо за территорией. Я не договариваюсь, не предлагаю, ставлю в известность. Есть вариант сделать Школьный Совет, в рамках проекта частичного ученического самоуправления. С остальными я договорюсь и в школе. С вами тремя могут быть затыки. Решил поговорить наедине.

Серый молчит, Белый с Сявой лениво наблюдают за нами, я продолжаю:

— Если нужно, помогу с хорошим наркологическим центром. Там работают комплексно и вытаскивают даже чуть не половину «тяжёлых». Но захотеть должны вы сами. Вы же не будете обманывать себя, что сможете больше пары дней без «допинга»?

После вчерашнего разговора с Леной, я оцениваю частоты их мозгов совсем иначе. Я не жду многого от этой беседы, но Роберт Сергеевич в спорах с матерmю Лены любит употреблять фразу: «Даже приговорённому к смерти дают последнее слово».

Иначе говоря, попытаться договориться нужно. Тем более, в свете грядущей войны с наркотой в одном отдельно взятом лицее.

— С чего ты решил, что мы тебя будем слушать? Что я тебя буду слушать? — безэмоционально спрашивает Серый.

— Да мне чихать, будешь ты слушать или нет. Говорят, в армии, перед тем, как стрельнуть в голову такому идиоту, как ты, который прёт, куда нельзя, часовой предупредительно палит в воздух. Вот считай это моим последним предупреждением.

— Ты не много на себя берёшь?

— Серый, ты идиот. Считал тебя умнее. Этот вопрос ты мне задаёшь ровно третий раз. Тебе напомнить, чем дело закончилось первые два? — весело смотрю ему в глаза.

Серый, не отвечая, достаёт из кармана и открывает одной рукой спичечный коробок, в котором обнаруживается какое-то измельчённое растение.

— Я же предупредил, секунду назад, — укоризненно смотрю на Серого, выбивая спичечный коробок у него из рук хлопком по его ладони снизу.

Коробок падает между нами. Быстро втаптываю его в землю, растирая содержимое до однородной с землёй массы.

В этот раз Серый бросается без предупреждения.

Напрасно.

Вчера Лена серьёзно разговаривала со мной насчёт этой троицы. Оказывается, зависимость от наркотиков, даже лёгких, очень серьёзная вещь.

Там и кровоснабжение мозга меняется так, что подавляются центры самокритики и воли.

И печень с сердцем начинают работать иначе.

В общем, это серьёзная и комплексная медицинская проблема, а не шалости детишек за школой.

Лена говорит, именно в нашей стране, по статистике, такая зависимость в подростковом возрасте восемь раз из десяти заканчивается однозначным переходом на тяжёлые наркотики. Без какой-либо перспективы ремиссии в будущем.

Никакого сгущения красок, просто медицинская статистика. Для служебного пользования.

По аналогии с Анной месяц назад, они уже на восемьдесят процентов трупы. Причём могилы себе роют сами, только не знают об этом.

Ещё Лена сказала, что такой асоциальный элемент надо тупо санировать. Статистика. Но просила этого не говорить вслух.

Мой приход утром за трансформаторку был моей последней попыткой. Но бегемота, как в той детской книжке, из болота не вытащить, если он сам ожесточенно этому сопротивляется.

На маленькой перемене подхожу к неформальному лидеру женской половины нашего класса — отличнице Юле:

— Привет есть дело.

Юля отвечает мне, подходя на полшага и демонстрируя свою развитость в всех отношениях:

— Что-то интересное?

— Как кому, — делаю шаг вбок и назад, автоматически сохраняя дистанцию. Влияние Сергеевича. — По учёбе. Буду благодарен, если поддержишь и сориентируешь остальных подруг по такой теме. У меня есть идея…

На большой перемене нахожу Филина и братву из его класса, и повторяю разговор.

— А ты уверен, что оно так и работает? — спрашивает Филин, пытливо глядя мне в глаза.

— Не полностью. Но что нам мешает проверить? Да и этого никак не докажешь до тех пор, пока не поставишь эксперимент. Ну и, я понимаю, что оно работает. Но не понимаю, как его заставить работать на коллектив. А не себя лично и не на себя лично.

Пара аргументов у меня есть:

— За это лето, даже за август, я заработал больше трёх тысяч долларов, — решаюсь на откровенность. — Кстати, лицей в этот раз из них сам себе и оплатил. Для этого, сам устроился на две работы. На одной из них, получил повышение и пару человек в подчинённые, с ними отладил прибыльный бизнес. При желании, вошёл в сборную по плаванию, сейчас просто не до того. В середине сентября тренер по боксу ждёт, что войду в финалисты на области. Решились проблемы с личной жизнью, тут без деталей. И многое, многое другое.

— А как заработал? — спрашивает Марат, одноклассник Филина.

— Законно, на автохимчистке. Хотите — могу посодействовать, там хозяин спит и видит, чтоб расшириться… Но работа тяжёлая, и мы сейчас не об этом.

В отличие от одноклассниц, Филин дальше не сомневается ни секунды:

Мне вообще без проблем, меня тут через полгода не будет, — честно смеётся Филин. — Это вам тут жить. А из любопытства, посмотреть, что получится, мне конечно интересно. Считай что мы в деле.

Глава 32

После того памятного диспута на литературе, я незаметно для себя втянулся в чтение. И каждый день трачу пару часов на знакомство с современными тенденциями в этой самой литературе. Не ожидал от себя, что буду тратить время на бесполезные в будущем гуманитарные вопросы.

Помимо развлекательной функции (каюсь: поймал себя на том, что читаю ещё и просто для развлечения), как ни странно, по художественной литературе оказалось возможно определить и желаемый обществом вектор своего развития. И доминирующие настроения в этом самом обществе.

К моему удивлению, самый популярный здесь стиль — искусственно смоделированные истории. Причём не прогнозы, а исключительно выдуманные события, вообще без привязок к реальности. Тут это называется фантастикой.

Я вначале подумал, что где-то ошибся и неверно оценил цифры. Перепроверил несколько раз различные счётчики посещений сайтов в интернете. Оказалось, всё точно: одними из самых посещаемых оказались исключительно развлекательные сайты. В частности, художественной фантастической литературы.

А самый популярный сегмент внутрифантастики — так называемые «попаданцы». Попаданец в местной литературе — это сознание одного мира, экспортированное в другой.

Бездумно таращусь в экран и даже не смеюсь, а уже ржу.

На самом деле, смешного в этом мало. Если у человека большие проблемы, ему нужно много работать, и прежде всего — над собой. Потом — над ситуацией. Одна из ключевых местных религий очень точно заметила на эту тему: «Аллах не изменит нашего положения, пока мы сами не изменим себя».

О религиозной составляющей фразы можно долго спорить, но сама идея более чем стоящая.

Нет ничего хорошего в том, что целое общество мечтает вместо того, чтобы работать над собой.

Интересно, а Бахтин читает фантастику?

Люди — странные создания в массе своей. Вместо того чтобы напрячься, измениться и больше не мучиться, они предпочитают всю жизнь мучиться, мечтая, чтобы мир вокруг них изменился сам по себе, без их усилий.

Но изменения нужно уметь генерировать, после чего — уметь ими управлять. А для этого нужно много работать и учиться. Не просто мечтать.

Выпускные и следующие за ними классы собрались в спортивном зале после уроков. Хотя пришли и не все, но свободного места в зале почти нет.

С учителем физкультуры договаривался лично я. У меня единственного из двух старших параллелей по физкультуре — автомат до конца школы и отличные отношения с её преподавателем.

По новым прошлогодним правилам, любой действующий первый спортивный разряд автоматически приравнивается к пятёрке по физкультуре за год и действует аналогично медицинскому освобождению. Считается, что такой спортсмен уже сам достаточно развился, без школьной физкультуры.

Большинство учащихся, однако, первыми разрядами лицей не балуют. Кроме одной девочки — кореянки из восьмого класса, играющей в большой теннис на том же уровне, на котором я плаваю.

У меня есть больше, чем первый разряд — если по плаванию, и по боксу — посмотрим, что выполню на области.

Сергеевич, кстати, к грядущим соревнованиям какую-то разрядную книжку с указанием первого разряда мне уже оформил.

Оказывается, я три раза в год плаваю за лицей на городском чемпионате и кубке средних учебных заведений по плаванию. Сто метров, вольный стиль, я традиционный фаворит по понятным причинам. Проплыву и в этом году, если не расстанемся.

Филин выходит на середину зала, поднимает правую руку и просит тишины. Секунд через пятнадцать шум в зале стихает.

Вообще-то, на его месте хотел и должен был быть я. Но меня «задвинули» прямым голосованием, поддержав Филина. Сам он мне сказал по этому поводу: «Не переживай, я справлюсь. Если можно не опасаться последствий, я с удовольствием попробую точно сформулировать всё, что накипело».

В левой руке Филина — радиомикрофон, подключенный к внутренней трансляции спортивного зала.

— Минуточку внимания! — говорит Филин в микрофон для проверки громкости. — Стас, убавь громкость, а то стены вибрируют. Раз-раз-раз-раз-раз…

Кто-то из их класса убавляет громкость и Филин в стиле профессионального конферансье продолжает:

— Приветствую всех учащихся старших классов лицея ОЛИМП! Наш собственный видеоканал СТАНЬ ЧЕМПИОНОМ приветствует вас!

— Ва-а-а-а!!!.. — взрывается зал поднятыми руками.

— Давайте сразу установим правила нашей встречи! — продолжает Филин. — Правил всего два. Первое: все молчим. Говорит только тот, кому я дам слово. Если кто не понял, те, кто рядом, пожалуйста, дайте ему по рёбрам с двух сторон!

Это оговорено с каждым пришедшим в зал, иначе получается неуправляемая толпа. Пара человек не удерживается и звучат смешки, которые тут же прекращаются после глухих шлепков, как по песку.

— Второе правило! Каждый, кому я даю слово, говорит не более минуты!

— Принимается! — раздаётся чей-то одинокий голос из зала, но тут же звучат ещё два глухих шлепка, и все начинают улыбаться.

— Не увлекайтесь, — подмигивает залу Филин.

Его, как и всё происходящее, с четырёх разных точек снимают наши девочки, Юля вместе с тремя лучшими подругами. Наше собрание в спортзале проходит в прямом эфире, а у Юли и её подруг — самое большое количество подписчиков в соцсетях, по несколько тысяч у каждой.

Когда я советовался с Юлей как сделать наш видеоканал максимально известным, Юля только хмыкнула:

— Стесев, ты ж вроде в психологии шаришь?

— Не настолько, чтоб понять, что ты задумала, — с опаской смотрю на Юлю, слегка наклонившую голову и глядящую на меня, как на ребёнка.

— Стесев, если шестнадцати или семнадцатилетняя девочка с хорошими внешними данными, — Юля кивает подбородком в направлении своей груди, — регулярно постит свои фото из бассейнов, в купальниках…

Юля делает паузу, продолжая глядеть на меня, как на первоклассника.

— Поддерживает все сетевые хайпы о сексе, если у неё есть несколько тысяч подписчиков, — продолжает Юля, — то привлечь внимание к своему прямому эфиру ей не сложно. Особенно если у неё есть такие же подруги.

— А у нас и подруги есть? — начинаю понимать, что она имеет в виду.

— А то… кто-то же должен фотать тебя во всех этих выгодных ракурсах, особенно в прозрачных рубашках на фоне окна… Не мужики же…

— Эм-м-м, наверное, я не в тренде, — развожу руками. Теперь всё кристально ясно, но до этого разговора мне всё это и в голову приходило. — А потом что?

— А потом, если у тебя действительно получится поднять острые темы, интересные нашему возрасту, этот прямой эфир и в записи посмотрят ещё несколько тысяч человек. Особенно если к раскрутке подключимся все, включая выпускные классы. И все кинем ссылки по всем контактным листам.

— Мы собрались тут, чтобы поговорить о том, что считаем действительно важным! — Вещает Филин, запрыгнувший на физкультурного «козла» и сидящий на нём верхом.

Все расселись по скамейкам, стоящим вдоль стен. Кому не хватило места, сидят на коленях товарищей. Потому Филин с высоты «козла» возвышается над всем залом.

— Прежде всего, нам хотелось бы понять, кем мы хотим быть! — продолжает Филин. — Юля, кем хочешь быть ты?

— Я? — Юля удивлённо отстраняется от телефона, которым снимает Филина, но при этом попадает в фокус с трёх других точек съёмки. Мы договаривались, что всё будет естественно и будет много экспромтов. Потому Юля быстро справляется со своим удивлением и твёрдо отвечает:

— Хочу своё модельное агентство. Аккредитованное на… м-м-м… Вот пусть это будет пока тайной, боюсь сглазить. Но по телевизору вы меня должны видеть чаще, чем показы новостей.

— Ответ принимается! — взмахивает микрофоном Филин.

Аналогичным образом Филин опрашивает ещё несколько человек. Потом неожиданно добирается и до меня:

— Стесев, а кем хочешь быть ты?

Такого в планах не было, но уговор дороже денег. Экспромт так экспромт.

— Я много кем хочу быть, но точно знаю, кем через две недели буду, — отвечаю со своего места. — Как минимум, финалистом осеннего чемпионата области по боксу. А если в категории будут хотя бы два мастера спорта, то стану мастером спорта. Как минимум — кандидатом.

— А чемпионом области ты можешь стать? — не унимается Филин.

— Всё возможно. Но тут не хочу загадывать, — отвечаю предельно откровенно. — В таком вопросе возможны любые неожиданности.

— Вот! — Юра победоносно поднимает палец, а одна из подруг Юли показывает жестами биржевого брокера из своего угла, что нас смотрят уже более сотни человек. — Стесев хорошо сформулировал, кем мы все хотим стать. Не важно, как быстро и в чём. Мы все хотим стать ЧЕМПИОНАМИ!

— Ва-а-а-а!!!.. — снова взрывается спортивный зал зал.

— Но давайте подумаем, что для этого нужно? — продолжает вести свою линию Филин, делая рукой знак, чтоб все замолчали.

Как заправский ведущий, он даёт залу минут пять озвучить различные версии.

Подруги Юли добавляют из углов варианты ответов, которые присылают в прямом эфире те, кто нас сейчас смотрит.

— Мы не знаем, что нужно для того, чтоб стать чемпионами! — подводит Филин итоги диалога с залом и смотрящими нас в прямом эфире. Юлина подруга показывает знаками число триста. — Но мы хотим подумать об этом в прямом эфире и прямо сейчас! Скажу честно, мы готовились к этому разговору. Читали и анализировали. И нам кажется, что обучающая модель прошлого века стать чемпионами и просто успешными людьми в этом веке нам не поможет. — Филин поднимает руку, призывая зал к тишине. Звучит несколько шлепков, явно призывающих кого-то к порядку. — То, что я сейчас скажу, является результатом коллективных размышлений нашего Ученического Совета. Мы можем ошибаться, но мы хотя бы задумываемся. Первое! Передайте второй микрофон Юле!

— Лично мне пустой тратой времени кажется зазубривание огромных массивов информации, которые есть в шаговой доступности при включённом интернете. — Начинает Юля в поданный ей кем-то второй микрофон. — Вот взять «литературу» как предмет… эти отрывки, на заучивание которых лично я в прошлом году потратила более ста часов. Какая от них прикладная польза?

— Как насчёт развития памяти? — подмигивает ей с «козла» Филин.

— Развитием памяти лично я бы предпочла заниматься на предмете «МЫЛИТЕЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ». Которого у нас, кстати, нет. А не на литературе, не на физкультуре, не на рисовании… Ну, вы поняли. И ещё я бы предпочла, чтоб МЫСЛИТЕЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ вёл кто-то с медицинским образованием. А не с филологическим… Когда мы говорим одно, а делаем другое — как в случае с тренировкой памяти на литературе — это называется двойным стандартом. И по всем канонам психологии, характерно для мышления неудачников. Успешные личности схемами двойных стандартов не мыслят.

Тишину в зале поддерживать уже не надо. Зал замер.

— Честно повторяю: мы к этой встрече готовились, — повторяет Филин. — Мы серьёзно думали над вопросами, которые сейчас задаём. По крайней мере, те из нас, кто пришёл на Ученический Совет. Куда мы приглашали всех старшеклассников. Олег, а ты что добавишь? — обращается Филин к поднявшему руку моему однокласснику.

— Лично мне не нравится, когда давят инициативу. Когда меня лишают слова, я чувствую себя бессловесной скотиной, — неожиданно жёстко говорит тихий парень, на которого лично я в классе и внимания не обращал.

— А ты сейчас о чём? — искренне удивляется Филин, потому что экспромты уже дают о себе знать.

— А я о сегодняшней истории. Которая предмет. Твой конспект, Филин, в этом году не годится: Мустафа Ш., которого ты в своей тетради называешь предателем, в этом году — Герой Нации.

— Мда, неожиданно, — чешет за ухом Филин. — Но тут согласен. Всем предыдущим поколениям учеников, да и мне лично, на вопросы о Мустафе действительно говорили читать учебник и конспект, а не выдумывать свои трактовки. При том, что его именем кое-где уже улицы называли. Но с аргументацией я согласен. Теперь вопрос: создавая нам условия двойных стандартов, подавляя в нас инициативу, вырабатывая в нас рефлексы не спорить, а автоматически подчиняться — нам помогают стать чемпионами? Можно вслух и всем вместе.

— НЕ-е-е-ет!.. — взрывается зал.

Филин делает отмашку рукой, возвращая тишину, и продолжает:

— Вот и мы думаем так же. С нашей точки зрения, такой подход максимально вырабатывает в нас другой навык, НЕ чемпионский — навык безусловного принятия правил, навязанных извне. НО НЕ НАВЫЕК ГЕНЕРАЦИИ СОБСТВЕННЫХ ПУТЕЙ К УСПЕХУ! — Кто-то в этом месте увеличил громкость на динамиках, и эти слова прозвучали особенно отчётливо. — А что нам может помочь стать успешными людьми?

Поднимаю руку я, и Филин даёт мне слово, а кто-то заботливый суёт в руки второй микрофон.

— Я готовился к этому разговору, честно предупреждаю, — запрыгиваю на «коня» напротив Филина и устраиваюсь поудобнее, поскольку говорить предстоит долго. Обвожу взглядом зал и продолжаю. — И говорить буду дольше минуты. Вначале я случайно «присел» на литературу, после одного памятного урока, который помнит мой класс.

Из зала раздаётся хмыканье тех, кто учится со мной вместе.

— Есть такой писатель, А.К., лично мне очень нравится. Он в чисто художественной книге поднял ту же тему. Он считает, что ЧЕМПИОНА и УСПЕШНУЮ ЛИЧНОСТЬ в наше время нужно воспитывать со школы, нарабатывая в первую очередь непослушание и умение подчиняться, а навыки четырёх «К»: Креативность, Коммуникабельность, Критическое мышление, и умение сотрудничать — Кооперация.

По реакции зала понимаю, что эту книгу читал далеко не один я.

— Книга мне очень понравилась, и это правило я запомнил. — Продолжаю в полной тишине. — А сейчас мне в лицее не выдали кое-каких документов, когда я оплачивал свой лицей. Хотя и должны были. Договор, кассовый чек, не суть… Я собрался идти разбираться с ситуацией, потому что в этот раз за лицей платил из своих собственных денег, которые заработал сам. И поймал себя на том, что эти «четыре К» очень даже работают. Первое — деньги на лицей я заработал сам, и только за август.

Из зала доносится шуршание, но быстро стихает под звуки хлопков.

— Заработал их я благодаря навыкам общения. Это Коммуникация. Подробнее расскажу отдельно всем подписчикам нашего канала, если у вас будет желание… Я горжусь этим достижением, вы понимаете почему. Второе моё достижение — эмансипация. Я — единственный учащийся лицея с правами взрослого, насколько мне известно.

Передаю свободной рукой по рядам решение суда, которое достаю из кармана. Решение финиширует в руках Юли, которая транслирует его крупным планом.

— Эмансипация стала возможной благодаря Креативности моей опекунши, второе К. И благодаря её же Кооперации, третье К, но тут уже без подробностей, — зал взрывается серией смешков, которые, впрочем, быстро стихают. — У меня есть ещё достижения, но я их не могу озвучить по некоторым причинам. Могу только сказать, что выйти с честью из сложной ситуации мне снова помогли коммуникация и кооперация. А критическое мышление — четвёртое К — это то, почему мы все сегодня здесь собрались.

— Спасибо, Саша! — с явным удовольствием говорит Филин, которому, кажется, последние две минуты молчания дались сложнее всех. — А теперь давайте знакомиться заново!

Юлина подруга показывает пальцами число восемьсот.

— Мы — ученический совет Лицея Олимп! — раздаётся через динамики голос Филина. — Мы собрались здесь сами потому, что МЫ ХОТИМ УПРАВЛЯТЬ СВОИМ БУДУЩИМ САМИ! Мы считаем, что в двадцать первом веке концепция Школы должна измениться по сравнению с веком прошлым. Но отдать изменения в руки тех, кому за сорок пять, с нашей точки зрения будет ошибкой. О причинах такого нашего мнения поговорим в следующих выпусках нашего канала.

Филин делает паузу, обводит зал взглядом и продолжает:

— Мы хотим быть чемпионами и успешными людьми, а не неудачниками. Мы НЕ ХОТИМ быть удобными инструментами в руках тех, кому будет принадлежать власть через тридцать лет. Потому что мы хотим делить эту власть с ними, как и ответственность! Если мы сейчас промолчим, всё равно в двадцать первом веке нам придётся жить! Но если мы сейчас промолчим, то нашу будущую жизнь с сегодняшнего дня будут определять те, кому за сорок пять. А МЫ ХОТИМ УПРАВЛЯТЬ СВОИМ БУДУЩИМ САМИ! Мы можем ошибиться. Но это будут наши ошибки. А не заученный ненужный отрывок из чужой книги. И не чужая схема, разработанная в прошлом веке! Когда уже на исходе первая четверть века нового.

Филин снова делает паузу и голосом профессионального ведущего заканчивает:

— С вами был видеоканал СТАНЬ ЧЕМПИОНОМ Ученического Совета лицея ОЛИМП! СТАНЬ ЧЕМПИОНОМ! УПРАВЛЯЙ СВОИМ БУДУЩИМ САМ!

Последние слова Филина тонут в ответе зала:

Ва-а-аа!..

Глава 33

Выхожу из школы чуть позже, чем планировал, но на редкость в хорошем расположении духа.

Есть только два способа изменить мир вокруг себя, если жизнь в текущем состоянии претит твоим убеждениям.

Первый — просто быть человеком. Помогать, кому можешь, если в этом нуждаются. Уважать других. Не давать другим не уважать себя. В общем, точный список тут будет у каждого свой, но тот парень две тысячи лет назад в своей самой продаваемой за это время книге вектор указал очень точно. Если с моей точки зрения.

Второй способ изменить мир — разделить свои ценности с кем-то, кто будет жить рядом с тобой дальше. И у нас там, и тут считается большой удачей, когда молодое поколение разделяет ценности своего Ментора.

Я рад потому, что Филин и остальные из Лицея быстрее меня сообразили, куда нужно идти. Моя поддержка их выступления минимальна: я только договорился с отцом Лены, что конкурент нашего лицея, финансируемый его банком, примет на дообучение всех тех, кого отсюда будут отчислять в результате наших демаршей.

Скорее всего, до этого не дойдёт, но резерв должен быть всегда. Спасибо Роберту Сергеевичу за то, что согласился выступить в роли такого резерва.

А по английской стажировке Филина было сказано, что у НШИ есть свои аналогичные программы, ничуть не хуже Хилдерстоун-колледжа. И если уж Филин поступил самоходом туда, то сюда ему тем более все двери открыты.

Лена сегодня чем-то занята, потому до клиники мне добираться одному. Тем более, после напряжёнки спортзала хочется прогуляться.

Шагая по улице, листаю все сети, на которые Юля и её компания вели трансляцию. Я не ахти какой специалист в соцсетях, но, судя по тому, что я вижу в лентах на общих основаниях, мы почти что в топе по популярности, по крайней мере, в нашем городе. Чаще и больше нас обсуждают только одну тему: проект закона об отмене всеобщей воинской обязанности.

Так, а этот момент я упустил. Какая обязанность? Какая отмена?

На ходу погружаюсь в чтение. Что узаконенное временное рабство под видом защиты не понятно чего в этом обществе существует, я вычислил с самого начала. Теперь его, под названием всеобщей воинской обязанности, собираются отменять. Суть в том, что это государство граничит по большому счёту только с двумя серьёзными соседями, с которыми какие-то конфликты могут быть чисто теоретически. Одним из соседей является страна с самым большим населением на планете. Её население ровно в сто раз больше нашего, счёт на миллиарды. Против наших миллионов. К тому же, она, в отличие от нас, имеет оружие массового поражения — такие же термоядерные боеприпасы (тут называется ОМП), какой я подорвал у себя на острове, когда…

Военное столкновение с этим соседом — однозначно не вариант, даже если в армию моей страны записать грудных младенцев и тех, кому за девяносто. У правительства наконец хватило ума это понять.

Второй сосед — страна с самой большой в мире территорией, чуть не двадцать процентов всей суши планеты. Её население больше всего лишь в десять раз, но, как говорится, этого тоже хватит за глаза. Тем более, и у этого соседа есть ОМП.

Причём, с обоими соседями, если так можно говорить о политике, мы тесно дружим.

Руководство страны, после смены президента, обнаружило нехватку финансовых ресурсов в стране, во-первых. И пришло к логичному, с моей точки зрения, выводу: с учётом такого геополитического положения, расходы на армию вообще не рациональны, от таких соседей наша армия нас не защитит. Даже если туда поверстать всех, включая моего дедушку. Это во-вторых.

Из чтения размышлений о географии и политике меня выдёргивает какой-то мужчина, запарковавший машину в десяти метрах впереди меня и целенаправленно направляющийся ко мне.

— Вас зовут Александром? — обращается он ко мне без каких-либо предисловий.

— Да, — поднимаю глаза на него.

— Моя просьба может показаться вам очень странной, но вы бы не могли проехать со мной? Ненадолго и недалеко.

— Зачем?

— Одному человеку очень нужна ваша помощь.

Вижу, что он врёт. Но пока не понимаю, что это всё может значить.

— Вы меня с кем-то путаете, — сдержанно отвечаю, обходя его. — Я учусь в лицее и однозначно не гожусь на роль помощника либо спасителя. Криминальные случаи с нетрадиционной ориентацией не рассматриваем.

Мужик ведётся на мою подначку и начинает злиться, это хорошо. Ситуация мне активно не нравится. Что бы это ни было.

Однако, он неожиданно быстро берёт себя в руки.

— Очень жаль, — говорит он, направляясь к машине. — Вы очень опрометчиво поступаете по отношению к своим близким, — бросает он в пассажирское окно мне, проезжая мимо меня и прибавляя ход.

Вот с-сука. Пешком не догоню. Делаю то, что могу: запоминаю в мельчайших подробностях его машину и «портрет» его частот мозга.

От хорошего настроения не остаётся и следа. Ускоряю шаг и обдумываю ситуацию около минуты. Потом достаю телефон и набираю Лену. Она отвечает через два гудка:

— О, привет. Как твоя революционная деятельность в школе? — На заднем плане слышу голос Роберта Сергеевича и ещё какой-то шум, очень похожий на большой офис.

— В норме, у тебя всё в порядке?


— Да, а что? — удивляется Лена.

Быстро пересказываю ей последние пару минут и контакт со странным типом.

— Лен, ты сейчас где? — завершаю краткий доклад.

— Я с батей в головном, не волнуйся. Ты номер машины запомнил? — сразу подбирается Лена, как будто превращаясь в кого-то хищного.

— Да, 673 Eva 03.

— Пришли на ватсап быстро. Жду, — командует Лена и сразу отключается.

Делаю, как она просит, и через пару минут выбрасываю эпизод из головы. С проблемами своего уровня я справляюсь. А для чего-то, что мне будет не по силам, я слишком мелкая величина. Львы, как говорится, бабочкам не страшны.

После НОВОЙ КЛИНИКИ бегу домой почти вприпрыжку, поскольку Котлинский, увидев моё хмурое лицо у себя в кабинете, каким-то образом за две минуты вызвал меня на откровенность в самом начале. И потом минут десять терзал вопросами, какого цвета у этого мужика были глаза и какой модели была машина.

Как будто это что-то значит.

Как будто он сотрудник Безопасности.

Спорить после своей откровенности было неудобно, потому я ему откровенно ответил и про странного типа, звавшего с собой. И про его слова насчёт близких.

Котлинский после этого быстро засобирался и сразу куда-то исчез, а мы с Анной и начали работать позже, и закончили работать намного позже: оказывается, когда я злюсь, точность сигнала резко падает. В принципе, я и так это предполагал, просто не было возможности убедиться. До этого раза мне не приходилось злиться настолько сильно.

Из-за задержки в КЛИНИКЕ, могу сбиться с графика по бассейну и спортзалу.

По пути домой за вещами для спорта, снова звонит телефон, номер мне незнаком.

— Да?

— Саша, ты сейчас движешься в направлении дома? — спрашивает меня голос, который я знаю. — Моя фамилия Саматов, мы с тобой знакомы по НОВОЙ КЛИНИКЕ.

— Я узнал вас, — отвечаю, — да, я вышел из НОВОЙ КЛИНИКИ и тороплюсь домой. — Скрывать что-то именно от Саматова не вижу причин.

— Мне нужно с тобой переговорить, ты бы не мог оставаться там, где ты есть, ещё минут десять? Никуда не двигаясь? — ровно говорит трубка действительно голосом Саматова.

— А откуда вы знаете, где я? — наступает пора удивляться.

— Вижу по месту твоего телефона. — Даже если у меня были какие-то сомнения в собственных способностях, его невозмутимость не подделывается. Не говоря уже о частотах.

— Извините, не могу. Двигаюсь домой, это не обсуждается, — качаю головой, как будто он может меня видеть.

— Хорошо, принял, — безэмоционально отвечает Саматов и отключается.

Во дворе моего дома, имеющем вид буква «П», почему-то включаются старыерефлексы. Я думал, они давно остались там за ненадобностью. Видимо, ошибался.

Сбавляю шаг с рыси до прогулочного и осматриваюсь по сторонам. Разумеется, не глазами. Вернее, глазами тоже, но не только ими.

Возле моего подъезда совсем нет людей, но есть микроавтобус. С одним человеком внутри, почему-то не на месте водителя. Плюс ещё одного человека я вижу прямо возле своего подъезда, на лавочке.

Их настоящие эмоции и частоты мозга никак не соответствуют тому спокойному безделью, которое они пытаются изображать. При этом я вижу, что всё их внимание сосредоточенно на мне.

Странно. У них однозначно есть какой-то свой план. Но этот их план мне не понятен. Это большой минус.

Я не вижу их замысел, а неожиданности всегда чреваты. Последний раз на острове…

Но тогда мне было нечего терять. Сейчас у меня, как минимум, есть Лена, КЛИНИКА и мечта. Плюс смешные дети в школе, которые очень хотят стать достойными взрослыми. В этом мире, без помощи, они могут не справиться. Впрочем, как и в любом другом…

С другой стороны, эти двое тоже вряд ли что-то знают обо мне, потому обстановку оценивают также вряд ли объективно. Будем считать, наши шансы равны, что бы эти двое ни задумали.

Если бы слова того типа в машине не касались близких, я бы себя вёл радикально иначе. А так, всё, что могу, это максимально мобилизуюсь.

В случае чего, вся надежда на импортированные способности другого тела из другого мира, о которых тут никто не знает.

Сидящий на скамейке замечает меня, видимо, одновременно с тем, кто сидит в салоне микроавтобуса. Движение они начинают одновременно. По скорости, впрочем, до «близнецов Бахтина» им далеко.

— Вы не подскажете… — начинает тот, что был на скамейке, подходя ко мне. Не оканчивая своей фразы, он стреляет в меня из какого-то странного устройства парой микро-гарпунов, связанных проводами с чем-то, энергетически похожим на электрический конденсатор большой ёмкости.

Скручиваюсь в сторону, пропуская оба гарпуна мимо себя, благо, скорость позволяет. Не выпускаю из фокуса и того, что выдвигается из микроавтобуса. В отличие от напарника, тот двигается у меня за спиной и молча.

Думаю делать «змейку» влево-вправо, поскольку задний также имеет в руках аналогичный девайс. Но задний пока метрах в семи и думает, что я его не вижу и не чувствую.

Я уже вплотную с первым, собираюсь без затей отработать ему по корпусу, чтоб иметь возможность переключиться на второго, когда из тормозящей сбоку с визгом машины молнией вылетает Саматов, экспрессивно командующий мне:

— Падай!

От Саматова я плохого не видел, к тому же, кажется, он сейчас ориентируется в происходящем намного лучше меня. Его команду решаю выполнить дословно и падаю, «обняв» того, что был у подъезда, развернувшись с ним в танцевальном па на сто восемьдесят градусов. Теперь этот «стрелок» является для меня живым щитом от всего, что было за спиной, за неимением иного.

Через секунду, придавив горло и сонную артерию «гарпунёра», вижу, что насчёт «иного» был не прав.

Пока я падал вместе с первым, Саматов что-то сделал со вторым, двигавшимся от микроавтобуса — он теперь лежит. Мозг отключен.

Кроме этого, какая-то странного вида папка в руках Саматова раскрывается, как веер, до самой земли, закрывая его почти полностью. После чего он этой папкой, как голкипер щитком, встречает какой-то оперённый снаряд, в котором, присмотревшись, я узнаю местных аналог стрелки-инъектора, использующейся для обездвиживания биологических объектов большой массы, которых не желательно убивать.

Саматов стоит прямо на траектории полёта стрелки-инъектора. Не нужно большого ума понять, что он только что закрыл меня. Не знаю, успел бы я среагировать без него или нет. Конечно, должен был бы, но…

Но спасибо Саматову, что не пришлось проверять.

Всё происходящее начинает мне активно не нравиться, но так же быстро заканчивается.

Из машины Саматова, со стороны водителя раздаются два тихих сдвоенных хлопка и из подъезда напротив лицом вперёд падает какой-то человек, роняя, кажется, устройство для отстрела стрелок-инъекторов. Отсюда мне не видно подробностей.

— Сом, он один, больше никого, — не оборачиваясь, бросает напарник Саматова. — Зови наших, надо быстро прибираться. Как бы в анналы не попасть.

— Вызвал, — безэмоционально отвечает ему Саматов, нажимая что-то на дисплее какого-то прямоугольного связного устройства размером с пачку сигарет. — Минут пять. Слава богу, людей нет. Араб, проверь того напротив.

— Да что его проверять, наглухо, — бормочет напарник Саматова, однако дисциплинированно выполняет команду. — В лоб! — говорит он от противоположного подъезда, присев над телом.

— Возможно, наглухо не стоило, — всё так же безэмоционально говорит ему Саматов.

Необычно, если не сказать странно. Во время нашего общения Саматов производил впечатление вполне живого человека, а сейчас похож на робота. И частоты его мозга очень напоминают медитативный транс. Расспрошу, если ответит.

— А надо было ждать, пока он кроме инъектора с чем-то другим изготовится? — огрызается тот, кого Саматов зовёт Арабом, и поднимает с земли стрелку, отражённую странным щитом Саматова. — Хорошо, бронепапка с собой была, как жопой чуял, взял…

— И не говори, — наконец «отмирает» от транса Саматов и превращается в живого человека. — Саша, тащи своего сюда!

Я, видимо, увлёкся и «пережал»: «мой» без сознания, хотя и живой. Подтаскиваю его ко второму, которого Саматов, оказывается, без затей застрелил в затылок, перед тем как развернуть щитом бронепапку. Я просто не услышал хлопок выстрела.

Араб сноровисто за ноги притаскивает своего и начинает обыск трёх тел.

— О, этот живой! — удивляется Араб через две секунды, добравшись до «моего».

— Слава богу, на базе расспросим, — кивает Саматов, принимая от Араба и складывая в какой-то полиэтиленовый пакет два прибора, похожих на электрошокеры. Потом добавляет к ним стрелку-инъектор, остановленную бронепапкой, устройство для отстрела инъекторов. Потом из карманов троицы появляются четыре комплекта универсальных пластиковых фиксаторов, которые, судя по виду, можно использовать и как наручники, и на ногах, и ещё какую-то мелочёвку, которую извлекает Араб.

— Всё нелетальное? — спрашивает Саматов.

— Да хрен его знает, чем у них инъекторы заряжены, — не соглашается Араб. — И что на шокере выставлено. Ты что, ёмкость конденсатора и силу тока на глаз видишь?

— Формально согласен, угроза реальная была, — морщится Саматов, — но если б хотели вальнуть, работали бы другими инструментами.

— Ага, ты ещё на мандатной комиссии это заяви… — почему-то злится Араб, — ни документов, ничего. Только у водилы, вот, — он передаёт Саматову прямоугольник прав вместе с документами на машину. — Что-то не сходится… Давай, от греха подальше, уведомление к приказу оформлять быстрее?

Саматов поворачивается ко мне и спрашивает:

— Саша, кто твой законный опекун, уполномоченный расписаться в уведомлении о том, что мы взяли тебя под охрану?

— Секунду. — Мне очень неприятно, что я не заметил третьего изначально. Если б я не заметил стрелку-инъектор в воздухе и если бы я был один… Заметь я её — среагировать успел бы однозначно, скорости не те. Но сейчас, откровенно, наедине с собой, я не уверен, что заметил бы. Пока мои собственные неприятные мысли терзают меня же, мои руки уже достали очередную копию решения суда, которую я и протягиваю Саматову. — Это пойдёт? Я сам могу подписать?

Саматов быстро пробегает глазами документ и с облегчением отвечает:

— Тебе ангелы ворожат. То, что надо. Расписывайся тут, — Саматов достаёт небольшой планшет, на котором выводит на экран текст документа о том, что Александр Стесев… согласно представления… берётся под негласную охрану… ознакомлен… возражений не имеет.

Саматов увеличивает изображение на планшете и я ставлю автограф прямо пальцем на экране.

— А мой палец на планшете имеет законную силу? — интересуюсь, окончив манипуляции.

— А как, по-твоему, расписываются в протоколах дорожной полиции все оштрафованные водители уже полтора года? — удивляется в ответ Саматов. — Или ты думаешь, что до сих пор пишут на бумаге?

— Да я не в курсе, я же не водитель.

— Ну спроси у тех, кто за рулём… А вообще не отвлекай пока, — говорит мне Араб из-за спины Саматова. — И вообще, это не тебе, а нам нужно, чтоб задницы прикрыть. А то у нас что-то кейс за кейсом… Как на войне… Сом, я закончил, грузимся?

— Да, живого берём с собой. Саша, едешь с нами.

— Как надолго и зачем? — я благодарен и Саматову, и Арабу, но, боюсь, не могу позволить себе действовать вслепую.

— Понятно… Разъясняю. Взятие тебя под нашу охрану было оформлено в срочном порядке с нарушением ряда пунктов протокола твоей личной безопасности. — Объясняет Саматов. — Едем к нам на базу примерно на час. Первое, следственные действия с этим, живым, — Саматов указывает глазами на «гарпунёра», которого Араб на переднем сидении их машины каким-то образом фиксирует в положении «сидя». — Кто они и что от тебя надо. Второе, твой инструктаж. Всего этого могло бы не быть, если бы ты послушал меня и дождался на месте, когда я тебе звонил. Третье. Судя по событиям, твои опекуны о твоей охране беспокоятся не зря. Понять, что происходит, лучше в безопасном месте.

— Я абсолютно не в курсе ни о каких действиях своих опекунов, более того, это один человек и женщина. — говорю, глядя в глаза Саматову. — Плюс, я самостоятельное лицо. Поставьте себя на моё место. Вы бы сейчас куда-то поехали?

— Что тебе не даёт этого сделать? — Сарматов спокойно отзеркаливает мой взгляд в глаза и вопросительно смотрит на меня.

— У КЛИНИКИ какой-то странный тип просил проехать с ним. Я отказался, После этого он бросил в окно, что я опрометчив по отношению к близким. Того типа среди этой тройки нет.

— Понятно, — кивает Саматов. — Звони опекунше. Заявку на твою охрану инициировала она. Пусть отменит. Если тебе это не надо.

Набираю Лену, ставлю телефон на громкую связь, чтоб Саматов тоже всё слышал. В двух словах объясняю ситуацию.

— Мелкий, езжай, куда говорят, и делай, что скажут, — командует Лена в ответ. — Я почти в курсе. Это Котлинский подсуетился, не хочу детали по телефону. Котлинский в курсе, что это может быть, через Бахтина подал заявку. Мне он позвонил объяснить подробности, так как не знает о твоей эмансипации. Ты ему что, не говорил?

— Да как-то к слову не пришлось, — киваю в ответ.

— Ну вот. Спроси только своего Саматова, они тебя сейчас на сто третий объект повезут общаться или нет?

— Да, — говорит Саматов через моё плечо.

— Да, — дублирую в трубку.

— Я туда подъеду. Попроси Саматова, чтоб меня внесли в список сопровождающих тебя лиц. И пропустили внутрь.

Саматов молча опускает веки и кивает.

— Пропустят, сказал, — говорю в трубку перед тем, как отключиться.

Ещё через полминуты мы покидаем мой двор, необычно пустой в середине дня, прихватив с собой живого «гарпунёра» и оставив пару других прямо на асфальте.

— Мы имеем право на оперативно-розыскные мероприятия в рамках возложенных задач, — поясняет Саматов в машине по дороге. — Сейчас нужно понять кто они и откуда, — кивает он на сидящего на переднем сидении пассажира. — Плюс, понять, кто был четвёртый. Вернее, первый, который подходил к тебе у КЛИНИКИ. И как они связаны. Это первое и главное.

— Эту работу лучше всего выполнять, когда объект однозначно в безопасности и под надёжным присмотром, — белозубо улыбается в зеркало заднего вида с сиденья водителя Араб.

— А объект — это я? — спрашиваю Араба, но отвечает Саматов:

— Точно. Объект — это ты. Котлинский каким-то образом через Администрацию Президента оформил срочную заявку нам на взятие под охрану тебя, как редкого специалиста, уникальные навыки которого могут представлять государственную важность.

— А как вы так быстро сориентировались и подъехали?

— У нас вообще приказы быстро проходят и быстро выполняются, специфика, — бросает Араб с переднего сидения. — Девяносто девять процентов проблем возникает именно тогда, когда нас рядом нет. А не тогда, когда мы уже заступили… Быстро реагировать мы умеем. Стаж, кстати, год за три поэтому.

— Вам ничего не будет за тех двоих? — продолжаю задавать вопросы.

— Всё строго в соответствие с инструкцией, — качает головой Саматов. — Тем более, реальная угроза была. Уже не говоря о неподсудности. Два и видеофиксаторы мы не выключали.

— Неподсудность — это как? — не понимаю последнего момента.

— В момент выполнения боевого приказа, мы по закону выводимся из-под юрисдикции любых судебных и надзорных органов, включая Прокуратуру, — отвечает в зеркало Араб. — Что бы мы ни делали.

— И вам не имеют права даже задавать вопросы? А почему оперативно-розыскные мероприятия на вас, разве это не Безопасность или не полиция?

— Вот ты занудный, — снова весело улыбается Араб. — Вопросы нам задавать просто некому. Подчиняемся напрямую Первому Лицу Государства. Точка. Остальных просто пошлём… В рамках Закона о гостайне.

— По оперативно-розыскным — у нас своя специфика работы. Мы не можем смотреть на угрозы охраняемым нами объектам, особенно ноль-первому, глазами ментов или кого-то ещё, — качает головой Саматов. — У нас и информационная служба своя. Отдельная. Работающая даже за рубежом автономно. На базе поясню подробнее.

Да я кажется же понял…

Глава 34

В отдельно стоящий на трассе коттеджный городок, огороженный высоким каменным забором, прибываем минут через двадцать пять. Видимо, это и есть база.

На въезде притормаживаем у поднятого шлагбаума. Саматов на полминуты выходит из машины и что-то говорит охраннику в капитальной каменной будке пять на пять. Следом за нами закрывается шлагбаум и задвигаются капитальные металлические ворота.

Наш «пленный» уже в сознании, но молчит и не двигается.

Через десять метров машина тормозит ещё раз, Саматов командует:

— Араб, на выход. Объект, за ним. — Я понимаю, что он не хочет называть меня по имени и дисциплинировано следую за Арабом. Мы возвращаемся в каменную будку, где обнаруживается второе более широкое помещение, невидимое с дороги, и несколько сканнеров разного формата.

— Снимем биометрию, — говорит мне Араб. — И порядок такой, для идентификации. И чтобы ты мог перемещаться тут внутри самостоятельно.

— А что за идентификация? — у меня мелькнула одна мысль, но интересно будет уточнить.

— На случай, если мы облажаемся и за тобой не уследим. И от тебя только ДНК на анализ останется, — смеётся Араб. — В виде фрагментов. Ну там, палец, или ещё там что.

По мне, шутка дурацкая. Что я ему и сообщаю, добавляя:

— Хорошо, что я не нервный.

— Да ладно, я же вижу, когда шутить можно… — продолжает веселиться Араб. — На самом деле, тут три в одном. Первое — пальцы и сетчатка. Это чтобы ты мог пользоваться помещениями базы, у нас все замки на биометрии.

О таких замках я уже знаю от Вовика, в банке отца Лены такие же.

— Второе, это действительно для идентификации, тьфу-тьфу, — Араб стучит пальцем по крышке стола. — Неприятно, но правило придумано не нами. И третье, это на случай твоего ранения, кровь. Должны же мы знать группу.

Араб сканирует мне сетчатку глаз и отпечатки пальцев, берёт у меня из вены кровь, зачем-то — образцы волос и ногтей, которые складывает в холодильник, стоящий в углу, и мы возвращаемся в машину.

В следующий раз останавливаемся уже у отдельно стоящего двухэтажного здания, не имеющего окон.

— Араб, на выход, — снова говорит с заднего сиденья в зеркало Саматов.

Араб выходит, обходит машину, выгружает нашего «пассажира» и они скрываются в здании без окон, а сам Саматов пересаживается за руль и финиширует возле следующего одноэтажного здания, имеющего вид жилого дома.

— Выходи, проходи, — кивает Саматов и идёт впереди меня, открывая двери каким-то магнитным ключом.

Пройдя по коридору, мы оказываемся в учебном классе на четыре посадочных места.

Саматов поворачивается лицом к камере, висящей в углу на кронштейнах, и громко объявляет:

— Дата… сентября 20… года. Учебно-тренировочные занятия по подготовке объекта. Инструктор Сом. — Затем поворачивается ко мне и кивает на одну из парт, — падай. Будем разбираться.

— И учиться! — добавляет от двери запыхавшийся Араб, который, судя по дыханию, бежал за нами пешком. Потом Араб точно так же поворачивается к той же камере и повторяет:

— Дата… сентября 20… года. Учебно-тренировочные занятия по подготовке объекта. Инструктор Араб.

— Ты там всё? — неопределённо указывает куда-то в сторону головой Саматов, глядя на Араба.

— Да. Все на месте были. — Араб проходит за самую заднюю парту, занимает место у единственного стационарного компьютера в помещении и начинает что-то очень быстро на нём выстукивать.

— Можно на ты, — кивает мне Саматов, располагаясь лицом ко мне на стуле верхом.

— Без проблем, — киваю. — Как вас звать по именам?

— Никак. Сом и Араб, — без эмоций