КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412263 томов
Объем библиотеки - 551 Гб.
Всего авторов - 151103
Пользователей - 93960

Впечатления

кирилл789 про Сорокина: Отбор без шанса на победу (Любовная фантастика)

попытался почитать, не пошло. после хороших вещей наивный тухляк с претензией не прокатил.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Звездная: От ненависти до любви — одно задание! (Космическая фантастика)

рассказик в 70 кб, а читать невозможно. проглядел до середины и сдох.
никогда ни мужчина, ни женщина не то что не влюбятся и женятся, в сторону не посмотрят человека, который СМЕРТЕЛЬНО подставил хотя бы ОДИН раз! а тут: от 17-ти и больше! да ладно! а ггня точно умная?
хотя, по меркам звёздной, динамить родственника императора сопливой деревенской адепткой 8 томов и писать, что мужик целибат ГОДАМИ держит, наверное, и такое вот нормально.
эту афтаршу просто надо перерасти. ну, супругу, которая лет 10 назад была в восторге от неё, сейчас откровенно тошнит уже при упоминании фамилии. как она сказала: "люди должны с годами развиваться, а не опускаться. пишет тётка всё хуже, гаже и гаже. чем дальше, тем помойнее."

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: Госпожа чародейка (СИ) (Любовная фантастика)

прекрасная героиня. а ещё она умна и воспитана прекрасно. безумно редкие качества среди тех деревенских хабалок, которые выдаются бесчисленным количеством безумных писалок за образец подражания, то бишь "героинь".
точнее, такую героиню в первый раз и встретил. надо будет книги мадам богатиковой отслеживать.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Stribog73 про Фрейдзон: Шестой (Современная проза)

Да! Рассказ впечатляет не меньше, чем "Болото" Шекли!
Всем рекомендую прочесть.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Последние из легенды (СИ) (Любовная фантастика)

всё-таки приятно читать писателя.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зайцева: Трикветр (СИ) (Любовная фантастика)

заглянул на страничку автора и растерялся: домоводство, юриспруденция, сделай сам и прочее. читать начал с осторожностью, а оказалось, что автору есть, что рассказать! есть жизненный опыт, есть выруливание из ситуаций, есть и сами ситуации. жизненные, реальные, интересные, красиво уложенные в канву фэнтази-сюжета.
никаких глупостей: шла, споткнулась, упала, встала, шагнула, упала, и так раз семьсот подряд.
или: позавтракала, вышла за дверь, купила корзинку пирожков, пока шла по улице сожрала, а, увидев кофейню - зашла перекусить.
прелесть что за вещица!
мадам зайцева и мадам богатикова сделали мою прошлую неделю. спасибо вам, дамы!

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
кирилл789 про Богатикова: В темном-темном лесу (СИ) (Любовная фантастика)

очень приятная вещь. и делом люди заняты, и любовных отношений в меру, и разбираются именно так, как полагается: взрослые люди по взрослому. бальзам души какой-то.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Выход (fb2)

- Выход [электронное издание АСТ] [litres с оптимизированной обложкой] (пер. К. В. Круглов) 1.83 Мб, 553с. (скачать fb2) - Кори Доктороу

Настройки текста:



Кори Доктороу Выход

Эрику Стюарту и Аарону Шварцу.

Первые дни, лучшие народы.

Мы продолжаем борьбу.


1 Встречаемся в таверне

[I]

По воскресным дням в «Бандаже и Брекетах» было больше всего работы, а за право получения лучшей работы жителям всегда приходилось бороться. Первый, кто входил в дверь, включал свет и проверял инфографику. Ее было достаточно легко читать, так что разобраться могли даже зеленые салаги. Но Лимпопо не была салагой. У нее было больше фиксаций[1] в прошивку[2] «Бандажа и Брекетов», чем у кого-либо еще, как минимум на порядок больше, чем у всех остальных. Технически считать свои фиксации было дурным вкусом, а уж тем более соревноваться с остальными. В экономику дарения нужно вкладываться без подсчета своих заслуг, потому что подсчет заслуг подразумевает ожидание вознаграждения. Если ты ожидаешь вознаграждения, то твои действия больше похожи на вложение, чем на подарок.

Теоретически Лимпопо была с этим согласна. На практике же подсчет заслуг был настолько простым, а таблица лидеров настолько удовлетворительной, что она просто не могла удержаться от этого, однако не считала свою победу какой-то привилегией. Вернее, почти никогда этим не гордилась. Однако в это воскресенье, войдя в дверь «Бандажа и Брекетов» первой и стоя в одиночестве посреди большой общей комнаты, где в ряд были выстроены столы и стулья, рассматривая номинальные значения на инфографике, она гордилась собой. Она похлопала по стене жестом собственника, что было уж совсем неприемлемо и порочно. В свое время она помогала строить «Бандаж и Брекеты», проводя долгое время на пустошах в поисках деталей и компонентов, которые отправленные вперед дроны определяли, как приемлемые для строительства. Именно во время этого проекта она и решила стать ушельцем. Это решение полностью овладело ею во время осмотра пустошей. Она поставила на землю свой рюкзак, выбросила из карманов все, что могло привлечь воров и грабителей, положила в рюкзак запасные трусы и ушла на Ниагарское нагорье, незаметно перейдя ту невидимую линию, которая отделяет цивилизацию от не принадлежащих никому земель. Ушла из существующего мира в лучший, тот, каким он мог бы стать.


База исходного кода, разработанная Верховной комиссией ООН по делам беженцев, много раз использовалась в полевых условиях. Необходимо было задать нужный тип здания, указать радиус территории для сбора ресурсов и направить дронов для инвентаризации окрестностей. Выполнялось сканирование по нескольким полосам частот, проводились глубокие запросы в базах данных исходного кода по планированию и строительству, чтобы найти подходящие блоки для требуемых строений или конструкций. Составлялась инвентаризация найденных предметов, после чего беженцы или работники гуманитарной помощи (или, в самых постыдных случаях, нелегально вывезенные дети-рабы) разбредались по окрестностям, чтобы достать те компоненты, которые позволили бы возвести здание.

Так появлялся строительный участок. Здание отслеживало и определяло компоновку элементов, постоянно корректируя основные этапы плана строительства с учетом навыков рабочих или роботов. Для людей это могло походить на какую-то магию или быть своеобразным ритуальным унижением. Ведь если ты устанавливал что-либо не так, система пыталась найти способ обойти твою глупую ошибку. Если ей это не удавалось, система подавала все более интенсивные тактильные сигналы. Если ты их игнорировал, в дело вступали оптические и даже звуковые предупреждения. Если ты уклонялся и от них, система оповещала других работников о неправильно установленном элементе и давала инструкции по исправлению возникших неисправностей. Такое поведение прошло много А/Б тестирований (все было в открытой базе исходного кода, и модульное тестирование было открыто для всеобщей оценки), и самой успешной стратегией исправления людских ошибок, которую нашли для себя здания, – это делать вид, что людей просто не существовало.

Если вы устанавливали металлоконструкцию таким образом, что здание совершенно не могло ее ни к чему приспособить, и игнорировали целый хор предупреждений, другой работник получал уведомление о единице «неправильно выровненного» материала и получал назначение на исправление ошибки с самым высоким приоритетом. Эту же ошибку здания выдавали, если что-то шло не так. При появлении такой ошибки совершенно не подразумевалось, что человек напортачил вследствие злого умысла или своей некомпетентности. Изначально предполагалось, что, если за ошибку никто не несет ответственность, – это будет лучше сказываться на социальных отношениях. Люди совершали гораздо больше ошибок, особенно в том случае, если их ставили в неловкое положение на глазах у коллег. Те альтернативные версии, где использовался метод прилюдного позора, показали, что попытки виновных в нарушении планов рабочих пылко отрицать свою виновность были самым серьезным препятствием на пути строительства здания.

Поэтому, если ты серьезно напортачил, вскоре появлялся кто-то на механоиде или автопогрузчике, или же просто с отверткой в руке и полученным заданием на проведение работ для устранения тех неуклюжих наработок, которые ты с усердием пытался встроить в систему. Ты мог притвориться, что делаешь ту же работу, что и пришедший на выручку новичок, как будто являясь частью решения проблемы, а не ее причиной. Это позволяло не ударить лицом в грязь, поэтому впоследствии не нужно было убеждать всех, что ты-то все делал правильно, а неправильными были инструкции, предоставленные зданием (как, впрочем, и все остальное в этом мире).

Реальность была настолько по-вкусному более странной, что Лимпопо это безумно нравилось. Выходило так, что если тебя направляли на устранение каких-либо неполадок и ты находил конкретного человека, ответственного за все эти неполадки, то с полной уверенностью мог сказать, что металлоконструкция была смещена на три градуса не из-за относительного скольжения, а из-за того, что напортачил какой-то засранец. Более того, этот засранец понимал: ты знаешь, что во всем был виноват именно он. Однако тот факт, что в квитанции было написано «СРОЧНО ИСПРАВИТЬ СТРУКТУРНЫЙ БЛОК-3 НА 120 °CЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК», а не «СРОЧНО ИСПРАВИТЬ СТРУКТУРНЫЙ БЛОК-3 НА 120 °CЕВЕРО-СЕВЕРО-ВОСТОК, ПОТОМУ ЧТО КАКОЙ-ТО ЗАСРАНЕЦ НЕ МОЖЕТ ВЫПОЛНИТЬ ИНСТРУКЦИИ», делало эти взаимоотношения похожими на манерное представление в театре кабуки, где нужно было постоянно говорить в страдательном залоге: «Балка была смещена» вместо «Ты напортачил с балкой».

Эти условности, которым некоторые исследователи дали название «Сетевой социальной невнимательности», но все остальные называли эффектом «Как это вообще здесь оказалось?», стали серьезным сдвигом в инициативе по строительству распределенных убежищ Верховной комиссии ООН по делам беженцев. До сих пор вся эта хрень сводилась к игровой форме и велись таблицы лидеров по самым идеально выполненным монтажным работам и по самым успешным собирателям отходов. Тестовые сборки сопровождались разгневанными стычками и драками. Но даже это было плюсом, ведь каждая сборка[3] в этом случае разбивалась на две или три подгруппы, и все они приводили к строительству обособленного здания. Три по цене одного! Неизбежно эти отколовшиеся проекты становились менее амбициозными, нежели чем подразумевалось изначальным планом.

Ранние объекты отличались характерным видом: обычно строились широкие, плоские, низкие здания с тремя этажами вместо запланированных десяти, так как половина рабочих просто ушли. Через сто метров – еще три здания, каждое в два раза меньше оригинала, являющиеся разветвленными и повторно разветвленными проектами зданий, явно построенными специально мстительными раскольниками. На некоторых объектах выстраивались спирали Фибоначчи, состоявшие из становившихся все меньше и меньше проектных разветвлений, что заканчивалось апофеозом враждебности – детским игровым домиком.

Здания давно вышли за пределы репозитория[4] Управления верховного комиссара ООН по правам беженцев (УВКБ), ориентированного на ушельцев, и мутировали в бесчисленные разновидности комплексов, выходящих за пределы пантеона больница/школа/жилье для беженцев. «Бандаж и Брекеты» были первой попыткой строительства таверны. Схемы ресторанных кухонь ненамного отличались от лагерных кухонь, а просторные места общего пользования были довольно просты для проектирования, однако сам дух этого места имел качественно новое значение: тысячи исправлений и доработок просто не позволили бы сказать при входе сюда: «Это похоже на жилье для беженцев, переделанное в ресторан». Но «Бандаж и Брекеты» никто бы и не принял за обычный ресторан. Их основным достоинством было проекционное освещение, которое позволяло раскрашивать внутренние поверхности и интерьер в едва уловимые красно-зеленые тона, которые показывали жителям, на какую неисправность следует обратить особое внимание. Это соответствовало плану УВКБ, но, опять же, имелась большая разница между раздачей пайковых пицц беженцам, спасающимся от последствий изменения климата, и сервировкой изысканных коктейлей с сухим льдом, сделанных из порошкового алкоголя посредством иммерсионной печати. Ни один лагерь для беженцев не производил у себя столько зонтиков для коктейлей и соломинок идеальной формы.

В среднем за день «Бандаж и Брекеты» обслуживали несколько сотен людей. По воскресеньям – более пяти сотен. Приток салаг сделал это место излюбленным для тех, кто искал таланты, половых партнеров, подельников, товарищей по играм и, несомненно, жертв. Лимпопо первой вошла в дверь, поэтому сегодня она будет метрдотелем.

Аналитика показывала, что пиво, поставленное вчера вечером, хорошо созрело. Уровень водородных элементов составлял 45 процентов, что позволяло «Бандажу и Брекетам» работать еще две недели – подвесные двигатели на крыше функционировали в полную мощность, электролизируя сточные воды и закачивая получаемый водород в элементы. В подвале стояло пятьдесят элементов, добытых из брошенных авиалайнеров, которые в свое время обнаружили дроны. Эти самолеты давно уже не были пригодны к полету, однако в них нашлось столько материальных средств для «Бандажа и Брекетов», например, из сидений удалось сделать десятки скамей. Износостойкая обивка легко чистилась, при каждом движении тряпкой по ее защищенной от грязи поверхности проступали узоры, которые можно было сделать не такими яркими уже следующим движением.

Однако водородные элементы были самой удачной находкой. Без них «Бандаж и Брекеты» были бы совсем другими из-за постоянного дефицита электричества и отключения отдельных потребителей. Лимпопо волновало, что их могут украсть; ей едва хватало сил, чтобы не утратить самоконтроль и не установить наблюдение за всеми коммунальными узлами.

Состояние предварительно подготовленного пищевого сырья в кладовых отображалось зеленым цветом, однако она не поленилась лично понюхать сырные культуры и потрогать тесто через замесочную пленку. Прекурсоры соуса вкусно пахли, мороженица тихо шумела, лениво насыщая кислородом замерзший крем. Она запросила кофий, а потом села посреди помещения общего пользования прямо под единственный поступающий извне луч света и наслаждалась вкусным, фруктовым, мускусным ароматом, наполнившим пространство.

Первая чашка горячего кофия обожгла нёбо, а ингредиенты раннего действия начали просачиваться в ее кровь через слизистую оболочку под языком. Подушечки пальцев и кожу на черепе стало покалывать, и она закрыла глаза, чтобы насладиться веществами второй волны, которые начали поступать в кровь, как только заработал желудок. Ее слух обрел исключительную остроту, упругие мышцы квадрицепсов, пресса и плеч почувствовали натяжение, как будто она танцевала, находясь при этом в совершенном покое.

Девушка сделала еще один большой глоток и закрыла глаза, а когда снова их открыла, то была уже не одна.

Перед ней стояли настолько явные салаги, что можно было принять их за актеров, присланных из отдела кадров киностудии. Более того, это были шлепперы, что можно было понять по их тяжеленным, огромного размера рюкзакам, туристическим штормовкам со множеством карманов и штанам карго, до отказа набитым всяческими вещами. Они выглядели, как перекачанные воздушные шарики. Шлепперы были невротиками, и они, как правило, через несколько недель уходили назад, оставляя после себя лишь гнетущее чувство вконец испорченных отношений со всем человечеством. Лимпопо стала ушельцем правильно, не взяв с собой ничего, кроме чистых трусов, да и то это было излишним. Она пыталась сохранять хорошее настроение, не осуждая этих троих, особенно в первые пять минут легкого головокружения от кофия. Не хотелось огрублять свое приятное опьянение.

– Добро пожаловать в «Б и Б», – закричала она чуть громче, чем хотела.

Они вздрогнули, потом оживились.

– Привет, – сказала девушка и шагнула вперед. Она была одета в красивую одежду, выкроенную по косой линии и сшитую контрастными швами. Лимпопо мгновенно захотела себе такую же. Позже она вытащит отснятые изображения девушки из архивов, разберет кройку и сделает себе копию. Ей будут завидовать все, с кем она встретится, пока этот дизайн не войдет в моду, а затем станет устаревшим. – Извините, что мы так, без приглашения, но мы слышали…

– Вы все верно слышали, – голос Лимпопо слегка понизился, но все равно звучал громко. Или действие кофия еще не подошло к концу, и она еще не могла полностью контролировать свои действия, или ей требовалось выпить гораздо больше, чтобы вообще ни о чем не беспокоиться. Она тяжело положила руку на зону наливки и поместила чашку под носик. – Открыто для всех, всегда, ежедневно и особенно по воскресеньям – это наш способ поприветствовать наших новых соседей и узнать их поближе. Меня зовут Лимпопо. Как бы вы хотели, чтобы вас называли?

Такая постановка вопроса была свойственна ушельцам – очевидное приглашение начать жизнь заново. Для ушельцев такое приветствие было верхом изысканности, и Лимпопо преднамеренно воспользовалось им, так как эти трое, как ей показалось, уж слишком изнервничались.

Тот из парней, что был ниже своего товарища, с нечесаной перекрученной бородой и уже поросшей щетиной бритой головой, вытянул руку вперед:

– Я Гизмо фон Пудльдакс. Это Зомби МакФекали, а также Итакдалее.

Остальные двое закатили глаза.

– Спасибо, «Гизмо», но лучше называть меня «Стабильные стратегии», – сказала девушка.

Другой парень, высокий, но сутулый, с совиным выражением лица и явно изможденным видом, вздохнул:

– Можете называть меня Итакдалее. Спасибо, герр фон Пудльдакс.

– Очень приятно познакомиться, – сказала Лимпопо. – Почему бы вам не поставить свои вещи и не сесть поудобнее, а я сделаю вам немного кофию, хорошо?

Троица переглянулась, потом Гизмо пожал плечами и сказал:

– Чертовски хорошо. – Он выскользнул из лямок своего рюкзака, позволив ему с грохотом упасть на пол, отчего Лимпопо просто подпрыгнула на месте. Елки-палки, что эти салаги тащили с собой через горы и долины? Кирпичи?

Другие также бросили свою ношу на пол. Девушка сняла ботинки и начала тереть ноги. Ее примеру последовали остальные. Лимпопо поморщилась от запаха потных ног и подумала, что надо показать этим ребятишкам, где можно поменять носки. Она нацедила три порции кофия в керамические чашки со стенками не толще листа бумаги, которые были напечатаны переплетающимися, удобными для удержания текстурными полосами. Она поместила чашки на чайные блюдца и добавила к ним небольшие морковные бисквиты и маринованную редиску, затем поставила все на поднос и отнесла на стол салагам, где прикрепила поднос к специальной док-станции. Затем она взяла свою большую кружку и приподняла ее в приветственном жесте.

– За первые дни лучшего мира, – сказала Лимпопо еще одну избитую фразу ушельцев, однако воскресный день как никогда подходил дли избитых ушельских фраз.

– За первые дни, – повторил Итакдалее с искренностью, одновременно и удивлявшей, и обескураживавшей.

– Первые дни, – сказали остальные и чокнулись. Затем выпили и замолчали, ожидая первых признаков действия кофия. Девушка жмурилась, как кошка при виде канарейки, и коротко дышала, все свободнее и свободнее распрямляя плечи. Ее спутники не так демонстративно выказывали действие напитка, но их глаза прояснились. Теперь уже Лимпопо приняла оптимальную дозу, и ей захотелось принять этих салаг настолько тепло, насколько это было возможно. Ей хотелось, чтобы они почувствовали себя прекрасно и ощутили уверенность в своем будущем.

– Ребята, хотите позавтракать? Есть вафли с настоящим кленовым сиропом, яйца в любом виде, бекон, ребра цыпленка и, я почти уверена, круассаны.

– Может, чем-нибудь помочь? – спросил Итакдалее.

– Нет, ничего не нужно. Присаживайтесь и отдыхайте, «Бандаж и Брекеты» обслужат вас в лучшем виде. Позже посмотрим, сможем ли мы найти для вас работу. – Она не сказала, что, на ее взгляд, они были совсем салагами, чтобы так запросто получить право вклада в «Б и Б», о котором скромно хвастают ушельцы в радиусе пятидесяти километров. В любом случае, обо всем позаботилась кухня «Бандажа и Брекетов». Лимпопо понадобилось некоторое время, чтобы понять, что вся пища была прикладной химией, а люди – лаборантами, подчас довольно дерьмовыми, однако после того, как Джон Хенри откололся, уведя за собой все автоматические системы, даже она согласилась, что «Б и Б» производили лучшую пищу в округе при минимальном человеческом вмешательстве. Тем более, у них имелись круассаны, и это было просто прекрасно!

Она сама выжала апельсины, но только потому, что любила сжимать руки, тренируя мышцы плеч и предплечий, и могла выдавить сок не хуже любой машины. В любом случае, это были синие апельсины, оптимизированные специально для выращивания в северных теплицах, а такие апельсины можно было выжать без особого труда. Она все сервировала (хотя бы в этом превосходство людей было бесспорным), затем отнесла завтрак к столу.

К тому времени, как она вышла из кухни, в помещении появились другие салаги, одному из которых требовалась медицинская помощь из-за теплового удара. Она входила в раж, а кофий был идеальным вариантом для холодного рационального мышления при одновременном выполнении нескольких задач. Пришли еще несколько местных, которые быстро все урегулировали и накормили всех остальных. Вскоре «Б и Б» вошли в тот стабильный ритм, который Лимпопо безумно любила: ее неизменно восхищал этот гул сложной адаптивной системы, где люди и программное обеспечение сосуществовали в том состоянии, которое без преувеличения можно было сравнить с танцем.

Меню изменялось в течение дня в зависимости от того, какое сырье приносили посетители. Лимпопо ловко перемещалась по помещению от одного красного сигнала к другому, пока все не стало зеленым. У нее практически выработалось шестое чувство на следующую красную зону, и она могла контролировать больше рабочих модулей, чем ей полагалось по должности. Если бы в тот день была составлена таблица лидеров для «Б и Б», она бы, несомненно, превзошла всех. Лимпопо притворялась насколько могла, что ее друзья не замечают ее оживленной активности. Экономика дарения не должна была становиться бухгалтерской книгой учета кармы, где твои хорошие дела выписывались бы в одном столбце, а хорошие дела, сделанные для тебя, – во втором. Сутью ушельцев была жизнь для изобилия и жизнь в изобилии, поэтому зачем было переживать, если ты вкладывал в общее дело столько же, сколько брал себе? Однако дармоеды всегда оставались дармоедами, и совершенно не перевелись еще уроды, которые брали себе все самое лучшее или губили все на свете из-за своей тупости. Люди обращали на них внимание. Уродов не приглашали на праздники. Никто не пытался вернуться назад и найти их, если вдруг они пропадали. Даже если книги учета не существовало, так или иначе она все же велась, и Лимпопо хотелось накопить побольше добрых пожеланий и кармы, просто на всякий случай.

Толпа стала редеть около четырех. Было достаточно скоропортящихся продуктов, чтобы «Б и Б» могли объявить празднество и организовать послеобеденный чай. Лимпопо перешла к тем областям зоны приготовления пищи, которые начинали становится красными, где и встретила этого парня, назвавшего себя Итакдалее.

– Привет-привет, как тебе твой первый день салаги в наших блистательных «Бандаже и Брекетах»?

Он согнулся в поясе:

– Я чувствую, что меня вот-вот разорвет. Меня накормили, напоили, обкурили и дали поспать у камина. Я просто не могу больше сидеть на месте. Может, дадите мне какую работу?

– Знаешь, об этом-то как раз и не следует спрашивать.

– Да, у меня сложилось такое впечатление. Есть что-то непонятно-странное в отношении вас, то есть я хотел сказать «нас», и работы. Ты не должен желать работать, и ты не должен смотреть сверху вниз на халтурщиков, и ты не должен героизировать того, кто пашет как раб. Это должен быть такой самозарождающийся естественный гомеостаз, верно?

– Я так и знала, что повстречалась с умником. Все верно. Если спрашиваешь кого-то, можешь ли ты чем-то помочь, это значит, что ты признаешь его начальником и подчиняешься его требованиям. А это запрещено. Если хочешь работать, делай что-нибудь. Если это не будет приносить пользу, может, я верну все как было и проведу с тобой беседу или просто не обращу внимания. Это пассивная агрессивность, но так живут ушельцы. Мы ведь все равно никуда не спешим.

Он обдумывал это некоторое время.

– А вообще, оно действительно есть? Оно есть, это изобилие? Если все жители Земли завтра станут ушельцами, хватит ли для них ресурсов?

– По определению, – ответила она. – Потому что «достаточно» определяется тобой самим. Может, тебе хочется завести тридцать детей. «Достаточно» для тебя – это более чем «достаточно» для меня. Может, ты хочешь получать нужные калории очень специфическим способом. Может, ты хочешь жить в конкретном месте, где также хотят жить тысячи других людей. В зависимости от того, как ты на это смотришь, тебе никогда не будет ничего «достаточно» или же ты всегда будешь жить в изобилии.

Пока они болтали, трое других ушельцев подготовили чай, вручную выпекли ячменный хлеб и сделали изысканные бутерброды, а затем расставили горячие чайники и другие блюда на подносы. Она осознанно давила в себе беспокойство из-за того, что кто-то другой выполнял «ее» работу. Если дело было сделано, то какое это имело значение? Если вообще что-либо имело значение. Нет, конечно же имело, но вряд ли во всемирных масштабах. Она поняла, что зациклилась на ерунде.

– Ну вот все и готово, – сказала она, качнув головой в сторону людей, несущих подносы. – Давайте поедим.

– Мне кажется, я не могу больше, – он похлопал себя по животу. – Ребята, вам тут следует установить вомиторий, как помещение у древних римлян, где те могли изрыгнуть излишнюю пищу.

– Это просто легенда, – ответила она. – Вомиторий просто означает узкий проход между двумя залами, откуда с силой выдавливается толпа. Вообще никак не связано с чревоугодием и коллективной булимией.

– Но все же, – он выглядел очень задумчиво. – Я могу установить здесь такое помещение, верно? Подключиться к серверной части, нарисовать схему, заняться поиском подходящих материалов, разбирать вещи и начать вытаскивать кирпичи?

– Технически да, но не думаю, что тебе кто-то с этим поможет, а потом, когда тебя не будет, начнутся восстановления, люди будут устанавливать обратно вытащенные тобой кирпичи. Я хочу сказать, что вомиторий – это не только апокрифичная, но и мерзопакостная задумка. То, что практически никому не нужно.

– Но если бы в моем распоряжении оказалась банда троллей, я ведь смог бы все организовать? Выставил бы вооруженную охрану, стал бы брать плату за вход, начал бы продавать «Биг-Маки».

Беседа с салагой становилась утомительной.

– Да, мог бы. Если бы все прижилось, мы бы построили еще одни «Бандаж и Брекеты» дальше по дороге, а у тебя осталось бы здание, наполненное троллями. Ты не первый гений, что захотел поставить такой интеллектуальный эксперимент.

– Да, абсолютно уверен, что не первый, – сказал он. – Извиняюсь, если вогнал тебя в скуку. Я знаю теорию, но мне кажется, что это попросту не может работать.

– В теории это вообще не работает. В теории мы все эгоистичные уроды, которые хотят иметь больше, чем у соседей, которые не могут быть счастливы в достатке, если узнали, что у кого-то этого достатка больше. В теории, когда здесь никого не будет, любой прощелыга просто стащит то, что плохо прикручено. В теории это все дерьмо. Эти вещи работают только на практике. В теории – все заканчивается хаосом.

Он неожиданно захихикал, совсем как подросток.

– У меня куча вопросов по этой теме, но твой ответ настолько бьет в цель, что я совершенно уверен, что каждый мой вопрос не останется без развернутого ответа.

– Не сомневайся, – сказала она. Он ей нравился, даже несмотря на то, что был шлеппером. – Это масштабируется? Пока, вроде, масштабируется и все хорошо. Что нас ожидает в долгосрочной перспективе? Как сказал один мудрец…

– В долгосрочной перспективе мы все умрем.

– Однако кто знает наверняка, ведь правда?

– Ты же не веришь в эту чушь?

– Ты называешь это чушью, я называю очевидностью. Когда ты богат, то тебе необязательно умирать? С этим все понятно. Пройти целый ряд лечений: выборочную плазменную оптимизацию микробов, непрерывное наблюдение за здоровьем, геномные терапии, приоритетный доступ к трансплантатам… Если бы я верила в частную собственность, я была бы абсолютна уверена, что первое поколение бессмертных людей уже живет среди нас. Они обгоняют и опережают свою собственную смертность.

Лимпопо наблюдала, как он пытается возразить, пытаясь не нагрубить сгоряча, и вспомнила, как она сама переживала из-за того, что могла оскорбить людей в те дни, когда только стала ушельцем. Это было так мило!

– Только потому, что деньги можно обменивать в течение ограниченного периода эксплуатации, похоже, что они не масштабируются, – сказал он. – Можно обменять деньги на землю, однако, если попытаешься купить Нью-Йорк, прикупая по одному кварталу, у тебя закончатся деньги независимо от того, какая у тебя была сумма, так как предложение будет постоянно снижаться, – он покачал головой. – Я не хочу сказать, что, когда речь идет о твоем здоровье, можно говорить о спросе и предложении, однако несомненно есть сокращающиеся доходы. Верить в то, что наука будет развиваться с такой же скоростью, как приближается смерть, – это какая-то белиберда. – Этот паренек выглядел нелепо. И он ей нравился. – Это испытание веры. Без обид.

– Без обид. Ты не уловил самой главной мысли. Жизнь можно продлить только за счет качества жизни. Примерно в двухстах милях отсюда в той стороне, – она махнула рукой на юг, – живет парень, который стоит дороже, чем большинство стран мира, а выглядит он как помещенные в бочку органы и серое вещество. Бочка стоит в укрепленной по всем правилам фортификации больнице, а больница – в защищенном стеной городе. Любой, кто работает в этом городе, принадлежит микроскопической нации этого парня. Это одно из условий занятости. В твоем теле содержится в сотни раз больше нечеловеческих клеток, чем человеческих. Люди, которые живут в этом городе, составляют девяносто девять процентов бессмертного богатого парня, являясь отростками его тела. Все, чем они занимаются, – поисками способов продления его жизни. Практически все они были лучшими студентами на своих курсах в самых престижных университетах мира. Взяты на работу прямиком оттуда. Получают зарплату настолько высокую, что лучше ее никто предложить бы не смог.

Я встречала человека, который там работал. Бросил все и стал ушельцем. Он рассказал мне, что парень в бочке пребывает в нескончаемой агонии. Что-то в его организме дало сбой, и теперь его чувствительность к боли находится на постоянном, неизменном пиковом уровне. Он чувствует такую острую боль, какую только может вытерпеть человек. Боль, которая никогда не проходит и никогда не притупляется. Он мог попросить их отключить машины, и тогда бы он умер. Однако все еще держится, делая ставку на то, что какой-то исключительный гений в этом городе, мотивированный наградой за поиск неисправностей в системе этого богатого парня, поймет, как исправить проблему с нервами. Если все пойдет как запланировано, будут сделаны по-настоящему прорывные достижения. Поэтому бочка – это его, так сказать, стадия личинки. Можешь в это не верить, но это правда.

– Это история не отличается от многих других, которые рассказывают о зоттах. Однако маловероятно, что твой приятель вообще смог стать ушельцем. Похоже, что при таких обстоятельствах за тобой будут охотиться, как за собакой, вследствие нарушения договора о неразглашении информации…

Она вспомнила того человека, который звал себя Лангерхан, все его странные методы работы, закладки, то, как он пытался не оставлять клетки кожи и фолликулы, тщательно протирая за собой стаканы и столовые приборы.

– Он умел держаться в тени. А что касается того договора о неразглашении информации, то он рассказывал разные странные вещи, но ничего такого, что позволило бы нам начать собственную программу или саботировать жизнедеятельность того парня в бочке. Проницательный тип. Буйный, чокнутый, но проницательный. Я верила ему.

– Все, как я и говорил. Этот парень терпел такую невообразимую боль из-за своего суеверия, что может откупиться от смерти. Однако тот факт, что он в это верил, не имеет никакого отношения к реальности. Может, этот парень проведет сотни лет в нескончаемом аду. Зотты очень хорошо научились себя обманывать. Более того, они уверены, что достигли этого, потому что все из себя такие эволюционные ребята, достойные того, чтобы стоять на ступеньке выше остальных людей. Они просто заряжены на то, чтобы доверять своим чувствам как истине в последней инстанции. А что, кроме слепой эгоистичной веры этих зотт, заставляет нас поверить, что в мире есть что-то еще, кроме пустых фантазий и выдачи желаемого за действительное?

Лимпопо вспомнила уверенность Лангерхана, его низкий, рокочущий голос во время разговора о грядущих близких временах бессмертных зотт, во главе семейных династий которых будут стоять бессмертные тираны.

– Признаюсь, что у меня нет доказательств. Все эти знания я получила из вторых рук, от человека, который был напуган до полусмерти. Это одна из тех идей, ради которых можно притворяться, что они когда-либо станут правдой, даже если это не так. Зотты пытаются отделиться от остального человечества. Они не чувствуют, что их судьбы связаны с нашими. Они считают, что могут политически, экономически и эпидемиологически изолировать себя, забраться на гору посреди прибывающих вод, размножаться и селекционировать свое потомство, летая друг к другу на истребителях.

– Я это поняла после того, как провела среди ушельцев целый год. Именно это означает быть ушельцем – не просто уйти из «общества», но признать, что в мире зотт мы – проблема, которая должна быть решена, а вовсе не законопослушные граждане. Именно поэтому ты никогда не слышишь политиков, которые говорят о «гражданах», для них все – «налогоплательщики», как будто основным фактором ваших отношений является ваша способность платить. Как будто государство – это бизнес, а гражданство – программа лояльности, которая поощряет вас с помощью дорог и здравоохранения. Зотты настроили всю систему так, чтобы получать все деньги и владеть политическим процессом, при этом платя только такой налог, который сами для себя выберут. Конечно, это основная часть налогов, ведь они выработали ряд правил, который предоставляет им большую часть денег. «Налогоплательщики» же означает, что государство имеет обязательства только перед богатыми чуваками, а то, что предоставляется детям или старикам, или больным, или инвалидам – это благотворительность, за которую они должны быть благодарны, так как никто из этих категорий населения не платит налоги, обеспечивающие предоставление таких бонусов от ЗАО «Государственная власть».

Я живу так, словно зотты не принадлежат моему биологическому виду, вплоть до неизбежности смерти и налогов, потому что они в это верят. Ты хочешь знать, насколько жизнеустойчивы «Бандаж и Брекеты»? Ответ напрямую привязан к нашим отношениям с зоттами. Они могут уничтожить нас, стереть до основания уже завтра, если только захотят, но они этого не делают, потому что когда они проиграли все возможные ситуации, то поняли, что им гораздо выгоднее, что некоторые из нас сами «решают» проблему, исключая себя из политического процесса, а ведь именно мы преимущественно и были бы основной занозой в их обществе, если бы никогда не ушли…

– Да ладно! – на его лице появилась широкая улыбка. – Вот они, разговоры о корысти! Почему ты решила, что мы являемся самой большой занозой у них в заднице? Может, все наоборот: с нами проще всего, потому что мы готовы уйти. Как насчет тех людей, которые слишком больны, или слишком молоды, или слишком стары, или слишком упрямы и которые требуют, чтобы государство обращалось с ними, как с гражданами?

– Этих людей проще всего согнать в стадо и институализировать. Именно поэтому они не могут убежать. Это чудовищно, но мы и говорим о чудовищных вещах.

– Это жутковато, – признал он, – и кинематографично. Ты действительно считаешь, что зотты организовали верховный тайный суд, – вот сидят такие и замышляют, как отделить козлищ от овец?

– Конечно нет. В конце концов, если бы они так поступали, мы бы давно послали к ним смертника, обвешанного взрывчаткой. Я считаю, что это стихийный результат. И это еще хуже, потому что он возникает в зоне размытой ответственности: никто не решает сажать бедных в тюрьмы в огромных количествах, это происходит вследствие более строгих законов, меньшего финансирования юридической помощи, высоких расходов на подачу апелляций. Невозможно обвинить какого-то отдельного человека, решение или политический процесс. Это результат работы системы.

– К какому же тогда системному результату приведет жизнь ушельцев?

– Думаю, что этого пока никто не знает. Поживем – увидим.

[II]

Его друзья пробудились от послеобеденного сна, когда Итд с Лимпопо мыли тарелки, что означало сбой процедур по очистке посуды и необходимость регистрации конкретных мест сбоя. Хитрость заключалась в том, что половина неисправностей уже была найдена, однако не было до конца понятно, были ли эти неисправности теми, что уже были обнаружены, а регистрировать новые неисправности было некрасиво, когда можно было потратить немного времени, чтобы определить, описана ли уже найденная тобой неисправность. Кроме того, внесение дополнительных подтверждений о существовании уже зарегистрированной неисправности повышали шанс на ее скорейшее устранение. Если следовало устранить неисправность, необходимо было всесторонне ее изучить.

Они вяло бродили по помещению, с трудом разлепляя глаза, и от них воняло немытыми телами. Лимпопо предложила посетить онсэн[5] на заднем дворе. Все тут же согласились и позабыли о неисправностях – пусть их регистрацией займутся другие жители «Б и Б», – надели свои шлепперские рюкзаки и, спотыкаясь, пошли на задний двор таверны.

– Как это работает? – спросила девушка. – Дайте нам «Часто задаваемые вопросы» по этой вашей чудаковатой мыльной штуке. – Лимпопо подумала, что та просто пытается спрятаться за маской, а этот комментарий про «чудаковатую мыльную штуку» был признаком беспокойства от того, что ее сейчас затащат в какую-то ушельскую оргию.

– Это область совместного пребывания, однако не переживайте: у вас не будет никакого времени на удовлетворение сексуальных нужд. Ритуал на тридцать процентов ушельский, на семьдесят – японский. Достаточно официоза, чтобы каждый мог по-настоящему насладиться процедурами, и недостаточно, чтобы переживать о том, что вы сделаете что-то не так. Нужно просто помнить, что ванны предназначены для релаксации, а не для мытья.

То есть в них необходимо погружаться только чистыми и голыми. Никаких купальников. Вы садитесь в душевой кабине, где вас хорошо оттирают и очищают, а потом уже идете в ванну. Использование горячей воды ничем не ограничено. Она пастеризуется с помощью солнечной энергии в бочках на крыше, затем идет трехступенчатый фильтр со слоем напечатанного угля, поверхность которого напоминает поверхность лун Юпитера.

После того, как вы отмоетесь, можете делать, что захотите. Некоторые ванны пропарят вас за десять минут, другие же достаточно холодны, чтобы в них можно было запросто переохладиться, если полежать лишние пару минут. Остальные – нечто среднее. Так что выбирайте по настроению. Мне нравятся ванны на открытом воздухе, однако рыбки в них могут вас напугать. Они едят вашу мертвую кожу, а это щекотно, но всегда то, что вызывает отторжение у одних, становится вкусняшками для других, так что просто отмахивайтесь от них, если не хотите, чтобы они к вам присасывались. Мне вот они нравятся. Небольшие полотенца – общего применения; держите их рядом, но не опускайте их в ванны.

– Это все правила? – спросил юморной парень.

– Все.

– А как насчет грязных делишек?

Она закатила глаза:

– Если встретите кого-то, принадлежащего к предпочитаемому вами гендеру, и захотите чем-то таким заняться, помойтесь в душе, оденьтесь и пройдите в комнату. Никаких грязных дел в онсэне. Строго платонические отношения.

– Как скажешь.

– А где нам оставить наши вещи?

Это спросил Итакдалее. Да… Она была лучшего мнения о его интеллектуальных способностях. Шлепперы и все такое.

– Где угодно.

– А это безопасно?

– Не знаю.

Салаги обменялись взглядами, которые легко было понять: Это неправильно. Уверен, что все будет в безопасности. Не ведите себя как туристы. Это же все, что у нас есть. Не выставляй нас дураками.

– Готовы?

Они последовали за ней. Вместе переоделись в сушильне, и она не испытывала стыда, незаметно подглядывая за ними, ведь все гораздо проще, когда ты ушелец. Кожа – это кожа, интересно, конечно, но она есть у всех. Эти трое были молоды и свежи, но не вызывающе. Хохмач сделал себе полную депиляцию, что действительно было стильно, еще во дни ее решения стать ушельцем, однако с тех пор мода двинулась в другую сторону, что можно было понять по обильной растительности, открывшейся у остальных двоих.

Самое смешное в том, что тебе все равно, заметят ли, как ты подглядываешь, – это возможность сразу видеть, как подглядывают все остальные. А эти трое подглядывали друг за другом во все гляделки, что сразу дало ей понять, что ни у кого из этой троицы еще не было сексуальных отношений друг с другом. Второе преимущество наплевательского отношения к подглядыванию, – то, что ты видишь, как подглядывают за тобой, чем эти трое постоянно занимались, а она перехватывала их взгляд и удерживала его открыто и совершенно без каких-либо сексуальных намеков.

Ее долг перед этими салагами заключался в том, чтобы помочь им стать ушельцами у себя в уме, освободиться от смертоносного культа секса и дефицита, среди которого они выросли и от которого решили отказаться.

Но и ей самой необходимо было пройти такое испытание. Умом она понимала, что можно было находиться в присутствии голых людей и совершенно не думать о сексе, она знала, что это было обязательством, а не активом; она осознавала, что работа не была конкуренцией, но вот психике постоянно приходилось напоминать об этом. Привычки забывались тяжело; они были прочно связаны со страхами, а страхи очень трудно игнорировать. Привести салаг в онсэн было необходимой реабилитационной терапией и для нее самой как ушельца.

– Пойдемте в душ. – Она повела их в душевую, делая вид, что не замечает, как тревожно поглядывают они на свои рюкзаки, оставленные в неохраняемой комнате; эти взгляды, однако, были такие же скрытные и мимолетные, как и взгляды на ее голую задницу.

Она начала с самого горячего бассейна, это был способ отвлечь сознание от тягости утомившихся мышц. Жара совершенно не давала думать, поэтому ей оставалось только предаться теплу и просто быть, желая, чтобы каждая мышца перестала напрягаться до причинения боли, вдыхать пар с примесью минеральных солей, пока она не полностью погрузилась под воду и ее ноги, руки, ягодицы, спина, подошвы и ладони не размякли, как идеально приготовленное на гриле мясо, пока плоть не готова была отделиться от костей и пока успокоительное расслабление на пробралось вверх по позвоночнику до самой шеи. Возникший в голове страх перегрева заставил напрячься мельчайшие мышцы шеи и затылка, но и они вскоре сдались. Последние сантиметры напряжения в тех местах, о которых она даже не подозревала, растаяли в этом всепоглощающем тепле. От нее остались только чувства, игра мускулов и жара, наслаждение, балансировавшее на тонкой как лезвие грани болевого томления. Она еще больше расслабилась; постуральные мышцы, напряжение которых удерживало ее в виде буквы Z, совсем расслабились, ее зад чуть приподнялся над ступенью из пористого камня, и это внезапно появившееся расстояние между плотью и неподатливым камнем привело к еще большему расслаблению, которое началось с поперечных ягодичных мышц и ушло вглубь к тазу и позвоночнику. Она была настолько умиротворена, что расслабился даже ее живот, который обычно был натянут, как жесткий пояс из тугой ткани. Она чувствовала себя как мясо, готовящееся под вакуумом: ткани мышц ослабевали, отделяясь от своей эластичной оболочки. Она издала низкий стон, задрожавший в ее ослабленных голосовых связках:

– Я сейчас сварюсь.

Кто-то находился рядом с ней в воде, должно быть, Итакдалее, судя по количеству вытесненной воды. Он тяжело дышал, пытаясь побороть инстинкт своего тела бежать подальше от безжалостного жара. Она слушала, как успокаивается его дыхание, как начинают раздаваться вздохи, когда его тело подчинилось властному приказу отдыхать. Чувствовалась некая симпатия между их телами, когда водная рябь доносила до них сигналы взаимного расслабления.

Но невозможно вечно выдерживать эту жару и не важно, насколько она была тебе по нраву. Лимпопо держалась до последней секунды, затем быстро встала под холодный ветерок, щекотавший кожу при каждом легчайшем поцелуе. Жар выпарил все чувство неловкости, поэтому Лимпопо как рыба открывала рот, словно пытаясь поймать воздух. Она могла стоять голой у края бассейна и глазеть на испарения, даже не думая о том, что в этом мире может быть хоть какая-то застенчивость и неловкость. Она прошла по маркерам следов, чувствуя их своими полусваренными подошвами, до края самого холодного бассейна. Она опустила в него стоявший поблизости ковш, затем намочила в ковше свое небольшое полотенце, выжала полотенце на себя, начав с макушки, и закашлялась, чувствуя, как ледяная вода бежит вниз по ее бритой налысо голове, стекает за уши, попадает в глаза, нос и рот.

Она еще раз окунула полотенце в ковш, потерла свою кожу, сжав челюсти, чтобы не издавать никаких звуков. Она заставила себя протереть всю кожу ледяной водой, снова и снова обмакивая полотенце, пока совсем не остыла, а ковш не опустел. Она подумала, не зачерпнуть ли еще ковшик (иногда она доводили их число до трех), но не смогла даже мысленно вынести эту процедуру.

Она зашла в самый холодный бассейн по щиколотку, принудила себя спуститься по ступенькам, только слегка держась за поручень, хотя думала, что немедленно вцепится в него как в единственное средство спасения. Еще шаг, и вот она уже по колено в воде. Еще шаг, и вода стала доходить до бедер, касаться ее ягодиц и вульвы. Невозможно было даже думать о следующем шаге; никто в здравом уме не погрузит в ледяной ад свои самые нежные места. Она знала по опыту, что если на сделает этот шаг, то падет духом. Она перенесла вес вперед, поэтому не осталось никакого выбора, кроме как плюхнуться грудью в воду, через мгновение под воду ушла голова, и уши тотчас же заложило, а лоб и глаза как будто скрутили и притянули к самой макушке.

Подняв голову над поверхностью, она собрала волю в кулак и заставила себя не дышать. Она оставалась в этой карающей воде не больше долгого вздоха, затем вышла по маркированным следам. Воздух, который еще недавно казался прохладным, сейчас был просто раскаленным. Она взяла свое небольшое полотенце и пошла к самому горячему бассейну, наполнила ведерко и начала все сначала. Вода могла привести к появлению волдырей, к ожогам, к обвариванию, однако она заставила себя омыться этой водой, прежде чем снова погрузиться в самый горячий бассейн.

Пять минут назад она думала, что мышцы уже избавились от накопившегося в них напряжения. Теперь же, когда горячая вода обжигала ее, чувство было просто трансцендентальным! Она закрыла глаза и забыла обо всех невзгодах и проблемах. Не осталось ничего, кроме безграничной звериной радости.

Это ощущение внезапно оборвалось из-за шокирующего крика, донесшегося из самого холодного бассейна. Она спокойно повернулась и увидела в холодной воде Итакдалее: застывшее в гримасе ужаса лицо, раздутые как у коня ноздри, из которых как из паровоза вырывались клубы пара. Надо отдать ему должное: он досчитал до пяти и только потом направился размеренной походкой обратно к самому горячему бассейну. Она лениво улыбнулась ему, когда он вытирался своим небольшим полотенцем. Наконец, он зашел в самый горячий бассейн, и их взгляды встретились.

Лимпопо смотрела ему прямо в глаза, когда он позволил жару, своим мышцам и нервам включиться в своеобразный танец освобожденного тела.

– Ох, ничего себе.

– Да.

– Дааа…

Она дождалась его перед следующим погружением в холодный бассейн, и они зашли в воду, не сводя друг с друга глаз, словно бросая друг другу игривый вызов. Они не издали ни звука, даже когда вода коснулась паха, хотя Итакдалее слегка дернулся. Они погрузились по шею, а затем, не говоря ни слова, окунулись с головой и тут же вынырнули. Никто не хотел выходить из воды первым. Они смотрели друг на друга, не мигая, пока он шепотом не процедил сквозь зубы: «Ты сумасшедшая» и направился к ступеням. Она последовала за ним. Она совершенно безэмоционально заметила, насколько симпатичны его ягодицы.

Однако потом поняла, что, видимо, эмоции все же имели место.

Они вернулись к горячему бассейну, хихикая, подзадоривали друг друга вылить на себя ошпаривающую воду, шагнуть в пузырящийся кипяток и быстро окунуться. Третье погружение в жар унесло ее в такие места, о которых она уже позабыла, лишило ее всех сознательных мыслей и превратило в термотропный организм, который реагировал на конвективные течения исключительно стволовым мозгом.

И снова ее тело сообщило, что не может больше оставаться в этом жару ни секунды. Это было возвращением в сознание из блаженного небытия, глаза приоткрылись – сначала узкими щелками, потом полностью, голова всплыла как поплавок над водой. Он вынырнул через пару мгновений, достаточно длительных, чтобы доказать, насколько он мачо и как может выдерживать боль. Она отогнала от себя эту мысль. Если это было правдой, то он лишь вредил себе. Это уже его дело, не ее. А если все не так, то она проявила неоправданную жестокость.

Они стояли рядом с бассейном бок о бок, напряжение полностью оставило их плоть, с лиц не сходило выражение полного блаженства.

– А теперь что? – спросил он.

– Теперь мы пойдем в обычные бассейны. – Она показала на другие бассейны онсэна, где сидели с десяток других купальщиков, тихо беседующих друг с другом или сосредоточенно разглядывающих внутренние поверхности своих век. Его друзья сидели в теплой, пузырящейся ванне на некотором расстоянии друг от друга.

Они приблизились, легко ступая, и, как всегда бывало при купании, Лимпопо поняла, что окружающие стимулы полностью избавили ее от ощущения наготы. Даже их взгляды, направленные на ее тело, не дали ей повода ощущать себя голой. Это был психологический эквивалент звона в ушах после того, как выключался долго жужжащий компрессор холодильника. Ее перестало волновать все, даже такие мелкие раздражители, как ее волосатость, прическа на голове или ее отсутствие, то, на каких местах были лишние прослойки жира, где выступали кости, виднелись ли на коже следы от одежды, были ли заметны остальным шрамы ожогов.

Она соскользнула в воду рядом с салагами. Со своей стороны, после прохождения недавних контрастных процедур она видела, что эти трое за прожитые годы были изуродованы дефолтной[6] реальностью. Принадлежность денежному культу смерти и соответствующему статусу накладывало на тебя определенный отпечаток. На них же эти отпечатки виднелись невооруженным глазом. Она хотела бы рано или поздно полностью их стереть.

– Можно к вам присоединиться?

– Вы уже здесь, – заметил полный иронии парень, но шутка была доброй. Он сидел между ней и Итакдалее, который последовал за ней в воду и сразу же по-братски пихнул юморного парня локтем под ребра. Они чувствовали себя комфортно друг с другом, прямо как братья, розовое плечо к бронзовому плечу, безволосая грудь рядом с волосатой рогожей Итакдалее.

– Герр фон Пудльдакс, – сказала она, – что вы скажете о наших скромных ваннах?

– Декадентство, – фыркнул тот. – Наверняка это рассадник чего-то совершенно неблагоприятного для здоровья.

– Не слушайте его, – сказала девушка. – Это просто восхитительно!

Итакдалее сказал:

– Вам надо попробовать эту горячую и холодную штуку. Она настолько крутая, что полностью меняет сознание.

– Может, позже, – сказал юморной парень.

– Конечно, позже, – подтвердила девушка. – А откуда у вас этот шрам?

Нескромный вопрос с ее стороны, но хороший вопрос с точки зрения ушельцев, так как он нарушал все нормы дефолтного мира. Лимпопо изогнула туловище, выставив шрам из воды, и повернулась, чтобы самой посмотреть на следы огромного ожога, который шел вниз от ребер до бедра. Она провела по нему пальцем, почувствовала его упругость и неровную поверхность, что теперь уже не вызывало в ней ужаса.

– Это случилось через пару недель после того, как я стала ушельцем. Мы строили два десятка землебитных домов на нагорье. Настоящие роскошные апартаменты для беженцев: электричество, вода, гидропоника для свежей зелени и мягкие кровати. На поддержку работоспособности всего объекта требовалось всего три часа в день. Остальное время мы воссоздавали греческую школу на открытом воздухе, где учили друг друга музыке, физике и поэтическому экспромту. Это было очень здорово! Я помогла построить гончарную мастерскую, и мы изготовили странные с виду гончарные колеса, эксцентричное вращение которых адаптировалось в зависимости от ваших рук и массы, поэтому невозможно было сделать непригодный для использования горшок.

Мы находились прямо на краю дефолтного мира, почти на границе. Было здорово: ежедневно к нам приходили однодневщики, с которыми мы могли поговорить о том, что происходило в их мире. По правде говоря, мне нравилась эта пограничная жизнь, потому что рядом всегда был этакий аварийный выход. Если что-то пошло бы не так, я могла оставить все и вернуться назад. Позвонить маме.

Однодневщики не всегда были настроены дружелюбно. Была группа ребят, соседский дозор, которые появлялись, когда что-то шло не так в их укрепленных многоквартирных домах. Кого-то ограбили: конечно же, виноват ушелец. На стенах появилось граффити? Нарисовали ушельцы. Убийство? Несомненно, это сделал один из нас, ведь цивилизованный гражданин просто не может пойти на такое.

Для людей, живших под постоянным наблюдением, их уровень преступности просто зашкаливал. Нарушением прав частной собственности занимались собственные их дети, выяснившие, как отключить папины шпионские программы, чтобы заниматься всякими шалостями. Если вы считаете, что дроны могут запретить подросткам трахаться, то вы явно не в своем уме.

Не знаю, кто был убийцей. Слышала только, что само убийство было ужасным. Поджог. Кто-то взломал целый квартал домов и что-то сделал с их датчиками безопасностями, утечка газа и ба-бах. Свыше двадцати трупов, в том числе дети. В том числе младенец. Не могу представить, как у кого-то могла подняться на это рука, но я точно знаю, что никто из нашего поселения не пошел бы на такое преступление. Причиной чего-то подобного могла быть только личная неприязнь.

Трое салаг увлеченно слушали, и скоро их лица исказила гримаса ужаса, когда они поняли, куда клонится ее рассказ. Однако все-таки Итакдалее не удержался:

– Возможно, полный социопат. Событие по концепции шести сигм[7] в человеческой нейротипичности. Говорить, что это сделал кто-то из своих, будет, конечно, совершенно бесчеловечно, но не стоит сразу списывать со счета школьных стрелков и умалишенных.

– Я думала об этом. Думала, что должны были работать провокаторы из-за того, что произошло дальше, – она снова провела пальцами по шраму. – Те землебитные дома были очень просты в строительстве. Стандартная сборка включает датчики состояния окружающей среды, предохранительные устройства и сигналы тревоги. Они вывели экскаваторы, чтобы преградить путь в дома с основного и заднего входа, насыпав целые тонны грязи и щебня прямо перед дверями. Спокойные как роботы, они прошли по улице, разбивая окна и бросая в каждое по коктейлю Молотова. Затем они прошли с другой стороны и сделали то же самое с окнами на задних дворах.

Нас спасло то, что те окна оказались ударопрочными. Они долго спорили, что делать с ними. А мы в это время организовывались внутри. Землебитные дома состояли из двух этажей: гостиная и кухня на первом и две небольших спальни с туалетом на втором. Они строились с терморегуляцией, чтобы оставаться прохладными летом и теплыми зимой: в каждой соединительной стене имелись отверстия под циркуляционные каналы с шумовыми лабиринтами, напоминавшими раковину наутилуса, которые пропускали воздух и приглушали звук.

Мой дом, где я жила с тремя соседями, находился в самом конце, и как раз напротив него они стояли и обсуждали, как же разбить окна. Я понимала, что надо выбираться: все помещения были полны дыма и огня. Мы находились на верхнем этаже, в спальнях, так как все случилось как раз посреди ночи. Это означало, что на нашем этаже не было пламени, но весь дым поднимался к нам. Мой друг выбил ногой шумовой лабиринт, и мы смогли протиснуться через него в следующий дом, где жили пять человек, которые разломали стенку между спальнями, чтобы объединить комнаты в один большой спальный зал. Они паниковали, потому что один человек уже лишился сознания, наглотавшись дыма. Они хотели бежать к двери. Мы успокоили их, объяснив, что происходит снаружи, и отправили их через шумовую перегородку в соседний дом.

Нужно было рассказать всем, что происходит, и направить людей в крайнее помещение, поэтому я задержалась и отправила всем сообщения, вдыхая последние остатки свежего воздуха. Затем я последовала за другими. В следующем доме уже никого не было, как и в последующем, а пожар там разгорелся не так сильно, поэтому я приостановилась, чтобы отправить дополнительные сообщения.

Я недооценила концентрацию дыма. Лишилась сознания. Один из моих друзей понял, что меня нет, и вернулся, протащил меня еще через три шумовых перегородки, пока не достиг основной массы жителей. Они разбились на две группы: одна пошла вниз по ступенькам, чтобы погасить огонь, другая пыталась выбить крайнюю стену. Землебитная стена была очень крепкой, но ее можно было колоть и откапывать, и я думаю, что там было достаточно людей, чтобы быстро выполнить эту работу.

Я отправилась вниз, чтобы потушить пожар. Конечно, стены не поддавались горению, однако коктейли Молотова сами состояли из воспламеняющегося топлива, а в помещениях было достаточно бумажной мебели и пластмассовых кухонных принадлежностей, которые сгорали, если становилось слишком жарко. Я приложила к лицу влажную тряпку, но она высохла, и мне было очень трудно смотреть или дышать. Я даже не заметила, как загорелась моя футболка, пока одна из женщин не сбила меня с ног и не стала катать по полу.

К тому времени они выкопали в стене на верхнем этаже здоровенную дыру и выбросили целую гору белья и одежды на землю снаружи, после чего мы выпрыгнули на эту гору так тихо, насколько могли.

Линчеватели поняли, что происходит, и попытались нас нагнать. У них было много мотовездеходов, а также дронов. К нашим спинам липла одежда, а некоторые уходили совсем нагие. Мы разбежались. Я позволила женщине, которая сбила с меня огонь, увести меня в заросли, где мы спрятались в грязной канаве, высунув на воздух только носы и рты, чтобы нас не засекли по инфракрасному спектру. Я не выдержала первой, жар уже покинул мое тело, и начиналось переохлаждение. Я понимала, что это такое, знала, что скоро погибну, если не согреюсь.

Моя подруга пыталась удержать меня, но я знала, что права. Что бы там ни происходило, мне нужно было согреться, чтобы не умереть. Я встала. Я вся дрожала, и вот здесь очень болело, – она показала рукой на шрам. – Моя подруга умоляла не идти обратно к поселению, уверяла, что нас убьют. Однако пошла за мной. Безопаснее действовать сообща.

Да, безопаснее действовать сообща – это великая мысль. К тому времени, как мы подошли к дымящимся руинам, практически все уже там собрались. Ушельцы выглядели ужасно: травмированные, кашлявшие, замерзшие. С другой стороны домов на нас смотрели линчеватели, враждебные и неуверенные в себе. У них случилось массовое помешательство, заставившее их сжечь дома своих соседей. Они были разъяренной толпой с размытым чувством ответственности, – часто проявляющееся у социальных масс чувство, которое потом практически полностью сошло на нет.

Моя группа организовала лазарет прямо у них на глазах и начала лечить раненых теми лекарствами, что смогла найти. Были люди, которые травмировались при падении, некоторые содрали кожу, продираясь сквозь заросли. Только на заре, проведя перекличку и наладив сеть, мы поняли, что не хватает четырех человек. Двое пришли позже. Еще двоих мы нашли в домах, обугленных до костей. Одному из погибших едва-едва исполнилось пятнадцать, и никто не знал, как связаться с его родителями, которые жили где-то в дефолтном мире.

Новости об этом пожаре распространялись по округе. Прилетало много беспилотников, и не только коптеры[8] и планеры, но и жужжащие дирижабли с медпомощью и продуктами питания. Вскоре пришли другие люди, еще больше ушельцев, поэтому натуралы вконец распсиховались и стали вооружаться, отстроили крепостную стену, чтобы защититься от расправы.

Однако мести не последовало. Натуралы стащили наше оборудование для земляных работ, чтобы возвести крепостную стену, однако уже через несколько дней у нас появились новые экскаваторы. Не знаю, кто их приволок. Я слегла в лихорадке с тяжелой инфекцией. Когда пришла в себя, мне сказали, что не питали надежд на то, что я выживу. В течение нескольких дней я была настолько плоха, что мне практически не оказывали помощь. Только один раз заработали принтеры иммерсионной печати и мне напечатали таблетки от инфекции – какие-то антибиотики в серебристой оболочке, которые помогли справиться с болезнью.

Они внимательно слушали. Затем девушка затрясла головой, как будто ей в ухо попала оса:

– Я правильно все поняла? Вас подожгли сумасшедшие линчеватели, которые убили твоих друзей и почти убили лично тебя, и вы решили никуда не уходить?

– Мы не просто решили никуда не уходить, – она улыбнулась, что-то вспоминая. – Мы начали строить все заново. Нормальные наблюдали из своей крепости, словно осторожные ополченцы, но мы не искали боя. Сначала мы отстроили кухню, затем испекли пироги, так как при строительстве землебитного жилья проголодаться можно в два счета. Каждый раз, когда мы готовили печенье или батончики-мюсли, мы выносили им поднос, подняв белый флаг, и оставляли его на земле. Подносы оставались на земле нетронутыми, пока вдруг в один день не исчезли. Не знаю, съели ли они наше подношение или нет.

Все происходило почти по заветам Ганди, хотя у меня всегда волосы вставали дыбом от одной мысли, что они проверяли на нас всю свою оптику. Они переводили свои лазерные прицелы в видимый спектр и заставляли точки плясать на наших лбах и сердцах. Но когда мы разместили видеоролики и включили в них кадры с красной точкой прицела на груди женщины, находящейся на последней стадии беременности, просто пришедшей нам помочь, то линчеватели получили такое количество яростных сетевых комментариев, что прекратили свое никчемное занятие.

Когда мы построили новые дома, то снесли старые бульдозерами. Мы жили в гексаюртах и палатках, так как наше старое жилье стало непригодным для жизни. Присутствие двух мумий наших мертвых товарищей побуждало нас к работе и позорило линчевателей. После того, как мы снесли старое жилье, то посадили там дикие цветы и траву в надежде на то, каким прекрасным когда-нибудь будет это место.

Новое поселение разрослось втрое. Многие добровольцы захотели остаться с нами, появлялись новые ушельцы, которые почувствовали такое отвращение к линчевателям, что оставили защищенный воротами город. Некоторые из них были двойными агентами, но в этом не было ничего страшного, так как у нас не было никаких секретов. Секреты – это всегда затраты.

Приближалось время заселения, и вовсю ощущалась атмосфера праздника. На стенах зданий, покрашенных нами в белый цвет, мы показывали фильмы. Мы всегда красили свои вещи в белый цвет, чтобы внести свой небольшой вклад в альбедо нашей планеты. Мы наполнили место выемки грунта водой из ручья, превратив его в бассейн. Машины для земляных работ стали площадками для крепления тарзанок и платформами для ныряния.

Я находилась в бассейне, когда линчеватели вернулись. Они сбили наши дроны высокоинтенсивными радиочастотами, затем использовали болевые лучи и ультразвуковые фонари, чтобы согнать нас на площадь между четырьмя рядами домов. Затем какой-то мужчина с полувоенным нагрудным знаком частной вневедомственной охраны достал мегафон, чтобы предупредить нас о том, что власти округа предоставили ему полномочия на выселение всех с этой территории и у нас есть десять минут на сбор вещей. После этого последовало что-то вроде лицензионного соглашения с бесправным пользователем о том, что они могут нас уничтожить в соответствии с Законом о противодействии терроризму от такого-то числа, если наше поведение будет представлять опасность для жизни или частной собственности. Как только он закончил, они сразу же врубили чертов болевой луч. Никто даже не думал возвращаться за своими вещами. Люди чувствовали себя так, будто их лица плавятся. В группе были дети младше десяти лет, и они кричали, словно их резали на куски. Вы слышали истории о родителях, которые собственными руками поднимали машины, чтобы вытащить из-под них своих детей, однако это было ничто по сравнению с происходившим там. Я видела родителей, идущих прямо под болевой луч, чтобы спасти своих детей. Одна из женщин упала на землю и забилась в судорогах, а ее друг поднял ее на плечо как пожарный, обняв другой рукой ребенка. Не думаю, что видела когда-либо что-то настолько впечатляющее.

Мы не могли прятаться в лесах. Все пространство просматривалось беспилотниками, следовавшими за нами целыми стаями, пока мы не отошли на двадцать километров. Я хромала весь день и всю ночь, а когда отставала, с неба падали маленькие коптеры и толкали меня, подгоняя как отбившуюся от стада овцу. Я пошла с этой парой, которая несла своего ребенка. Они остановились, пытаясь разбить лагерь, так как их малыш не мог больше идти самостоятельно и ни у кого из нас не было сил его тащить. Я встала в охранении, отбивая коптеры веткой с листьями. Сверху спускалось все больше и больше этих тварей, в конце концов мы решили двигаться дальше. Они выпросили велосипеды у пары некомбатантов, встретившихся по дороге, после чего уже я начала их замедлять. Пришлось идти своей дорогой.

В конце концов, я упала, но, должно быть, уже вышла за зону действия коптеров, потому что они только кружились в отдалении, стрекоча как цикады. Я отключилась, а когда пришла в себя, их уже не было. Должно быть, полетели на дозаправку, и линчеватели не посчитали нужным посылать мне эскадрилью медпомощи.

– Что было дальше? – спросила девушка. Ужас в ее глазах… слезы в уголках… видно было, что она переживает рассказ гораздо сильнее своих спутников. Лимпопо догадалась, что она была самой богатой из них, поэтому для нее все это казалось совершенно невероятным.

Лимпопо пожала плечами, почувствовала напряжение, поняв, что вывела ее из пьянящей неги, рассказав о своей жизни. Это произошло три года назад, однако у нее до сих пор не прошло посттравматическое стрессовое расстройство. Рассказ пробудил ярки воспоминания. Эти трое напомнили ей о том, кем в прошлом была она сама – новичок-ушелец, и да: шлеппер. Пожар и вынужденный переход выжгли в ней инстинкт шлеппера, заставив ее понять бесполезность привыкания к вещам.

– Я ушла – вот и все. Это огромный мир, и большая его часть приемлема для жизни. Не важно, где ты находишься и что тебя окружает, если можешь удовлетворить свои основные потребности и найти себе полезное применение. Я влилась в эту команду, сделала ответвление от конструкции лагеря для беженцев, разработанного УВКБ, в виде таверны, и вот мы встретились.

– А как же остальные люди из вашего лагеря?

– Живут здесь и там. Некоторые работают в «Бандаже и Брекетах». Некоторые ушли в другие места. Одна пара пропала с радаров ушельцев, и я думаю, что они вернулись обратно, так как эта жизнь оказалась для них слишком большим испытанием, но это «их личное дело и ничуть не волнует меня», как в песне поется. Однако я сходила на прежний объект. Он очень хорошо охраняется по периметру. Здания снесены бульдозером. Мои посадки невредимы, дикие цветы все так же прекрасны, как и прежде. Я сделала мир ощутимо лучше в отличие от тех ублюдков, которые преследовали нас.

– Да будет так, – торжественно сказал Итакдалее. – Это совершенно сумасшедшая история, и я очень рад, что ты нам ее рассказала. А теперь я хочу пойти в другой бассейн. Вы со мной?

– Конечно, – сказал хохмач. – Вы говорили, что здесь есть бассейн, где рыбки доставляют посетителям оральное удовольствие?

– Следуйте за мной, – сказала она и повела за собой мокрых голых людей через прохладный воздух приближающегося вечера в новый бассейн шикарно горячей воды. Приплыли рыбки и съели их мертвую кожу, пока они лениво размокали в бассейне и становились существами, состоявшими только из нервов и легкого дыхания.

[III]

Кто-то сказал, что идеально было бы выпить виски, еще кто-то заметил, что просто потрясающе было бы съесть тост с сыром, кто-то пробормотал, что глаза слипаются и нужно найти что-нибудь мягкое, чтобы поскорее заснуть, ну, а если не мягкое, то хотя бы горизонтальное. Лимпопо решила, что пора заканчивать с водными процедурами.

– Давайте устроим полуночный пир, а потом пойдем спать.

Она подумала о диванных подушках в большом помещении на третьем этаже, которые бы идеально подошли, чтобы всем вместе завалиться спать, а ведь этого как раз сейчас так недоставало.

Они снова мылись в душе в общей прихожей, теперь уже полностью расслабленные. Не говоря ни слова, даже без каких-либо признаков показной сексуальности, они терли друг другу спины. Было это сексуальным или нет, но они находили какое-то звериное наслаждение в том, что за ними кто-то ухаживал, и это еще больше усиливало чувство сладостного декаданса.

Их бдительность настолько притупилась, что лишь пять минут спустя они осознали: кто-то украл все вещи.

До этого они просто бродили вокруг и искали свою одежду. Затем появилось чувство тревоги, и, наконец, девушка сказала:

– Нас ограбили.

Два парня сказали:

– Вот черт.

Они посмотрели на Лимпопо. Ее одежда лежала там, где она ее оставила. Такую одежду можно было достать в любом месте, где собирались ушельцы.

Лимпопо глубоко вздохнула:

– Что ж, бывает.

– Да ладно. Нам нужно идти искать наши вещи… – сказала девушка.

– Для этого нужно сначала одеться, – заметила Лимпопо. – Мне не хочется этого говорить, но вы вряд ли что-нибудь найдете. Если что-то крадут, то краденое быстро исчезает.

– Забавно, что ты об этом так хорошо осведомлена, – сказала девушка. – Забавно, что ты знаешь, почему не стоит пытаться искать наши вещи, которые ты попросила нас оставить здесь.

– Я не просила вас оставить их здесь, – сказала Лимпопо. – Я просто сказала, что вы не можете взять их с собой. Я прямо сказала, что не знаю, будут ли они в безопасности.

Она посмотрела на них, расстроенных и отравленных ядом подозрительности. Больше всего хмурилась девушка, но и парни выглядели так, как будто в чем-то ее винили. Они хотели винить кого-то, потому что иначе пришлось бы винить себя. Лимпопо стало грустно. Ей просто хотелось, чтобы они отправились на боковую.

– Я знаю, это неприятно. Но здесь такое иногда происходит. Не все в этом мире такие уж славные ребята.

– Почему вы не сделали шкафчики? – спросила девушка. – Если не все такие славные, как вы, почему бы не обеспечить для ваших гостей хоть какую-то минимальную безопасность? Как насчет видеонаблюдения? Ведь здесь же есть камеры? Давайте привлечем гребаных криминалистов, напечатаем плакаты «Разыскивается»…

Лимпопо покачала головой, и девушка еще больше рассвирепела.

– Извини, – снова сказала Лимпопо. – В «Б и Б», конечно, есть датчики, но в буфере[9] хранятся данные всего лишь за несколько секунд. Это в прошивке здания, и любое изменение этого параметра будет отменено за считаные миллисекунды. Люди, которые пользуются этим местом, решили, что пусть лучше их грабят, лишь бы только не наблюдали. Вещи – это всего лишь вещи, однако постоянное наблюдение – это гадко. Что касается шкафчиков, вы, конечно, можете их сюда поставить, но не думаю, что они долго просуществуют. Как только вы поставите шкафчики, вы тем самым дадите всем понять: все, что находится вне шкафчиков, – не защищено…

– Так оно и было не защищено, – заметил Итакдалее.

– Да, – ответила она. – Это, конечно же, важное замечание. Но с ним спора не выиграть.

Итакдалее сел. Они все были голые, а Лимпопо стыдилась прикрыть себя одеждой. Она взяла большие пушистые полотенца из стопки и передала их по кругу.

– Спасибо, – сказал Итакдалее.

– Да, спасибо, – сказал хохмач. – Похоже, что твоих друзей ничего не убедит. Почему бы нам сейчас не пойти и не взять чего-нибудь у них?

Она улыбнулась.

– Я как раз хотела это предложить. Конечно, никто этому рад не будет. Кража вообще скверное дело, и тот, кто это сделал, конечно, урод из уродов. Если мы поймаем кого-нибудь за этим, то, скорее всего, вышвырнем вон.

– Что, если он попытается вернуться?

– Попросим его уйти.

– Что, если он не будет слушать?

– Будем его игнорировать.

– Что, если он приведет с собой кучу друзей и начнет распоряжаться вашими вещами? Нассыт в джакузи и выпьет все ваше бухло?

Она повернулась к Итакдалее:

– Ты ведь уже знаешь ответ на этот вопрос?

– Они уйдут, Сет, – сказал он.

– Это мое рабское имя, – ответил тот. – Зови меня… э-э-э… – Он выглядел потерянным.

– Гизмо фон Пудльдакс, – сказала Лимпопо. – Я хорошо ориентируюсь в пространстве имен.

– Зовите меня Гизмо, – сказал он. – Предположим, я понял. Они уйдут. Построят другое подобное здание где-нибудь еще, затем кто-то придет вслед и займет это новое здание, или спалит его, или еще что-нибудь сделает.

– Или не сделает, – ответила она. – Послушай, в мире столько же философских концепций ушельцев, сколько самих ушельцев. Вот моя: «истории, что ты рассказываешь, становятся правдой». Если ты не доверяешь кому-то, то строишь свои системы так, что даже лучшие из лучших должны будут вести себя как самые худшие из людей, чтобы хоть что-то сделать. Если ты считаешь, что люди в основе своей нормальны, то жизнь становится более простой и счастливой.

– Но у тебя сопрут все ценное!

– А у меня нет ничего настолько ценного, что можно было бы своровать. Это значительно упрощает жизнь. Я уже многие годы не ношу с собой рюкзак. Прогулки и походы стали гораздо более приятными. Никому не нужно меня грабить.

– В том рюкзаке у меня было все, – угрюмо сказала девушка.

– Дай угадаю, – сказала Лимпопо. – Деньги. Удостоверение. Еда. Вода. Запасная одежда. Чистые трусики.

Девушка кивнула.

– Ну, значит, все верно. Понимаешь, здесь тебе не нужны ни деньги, ни удостоверение. Здесь есть еда и вода. Чистые трусы и прочая одежда – не вопрос. Мы дадим вам доступ к сети, и вы сможете восстановить резервные копии, – она заметила, как осунулись их лица. – Вы ведь создали резервные копии в сети ушельцев?

– Еще нет, – сказал Итакдалее, – но это входило в наши планы. Наверное, у меня еще что-то осталось в облаке, там, в «дефолтном мире». – Он произносил словосочетание «дефолтный мир», неловко обозначая кавычки интонацией.

– Хорошо, мы можем «просочиться» и достать для вас необходимую информацию. Есть места, где сеть ушельцев выходит в сеть дефолтного мира: глубокие туннели и большие задержки. В конце концов, если хотите, то можете вернуться назад. Некоторые так и поступают. Жизнь ушельцев – не для всех. Потом иногда они снова становятся ушельцами. За это вас никто не осудит.

Кроме вас самих, – этого она не сказала, так как это было слишком очевидным.

Девушка выглядела очень подавленно:

– Я просто не могу в это поверить! Не могу поверить, что ты вообще не берешь на себя ответственность. Ты нас сюда привела. Теперь нас отымели, у нас ничего не осталось, а ты просто стоишь и выдаешь пачками маленькие богемные афоризмы, как этакий хипстерский будда.

Лимпопо вспомнила те времена, когда это вывело бы ее из себя, и ощутила удовлетворение от того, что сейчас она совершенно не злилась. Она хотела бы, чтобы не было и этой гордыни, однако утешила себя тем, что никто не совершенен.

– Я прошу прощения, что так произошло. Я помогу вам снова вернуться к нормальному существованию. Грабеж рано или поздно случается со всеми ушельцами. Это, можно сказать, ритуал посвящения. Если у вас есть что-то невосполнимое, это означает, что нужно сделать все, чтобы это невосполнимое не забрал у вас кто-то другой. Но как только вы избавитесь от этого образа мыслей, все станет гораздо проще.

Было похоже, что девушка сейчас набросится на Лимпопо. А она так надеялась, что дело не дойдет до физического столкновения.

– Послушай, относись к этому проще. Это всего лишь вещи. Знаю, у тебя была классная одежда. Я даже тайком сфотографировала ее, чтобы можно было сделать такую же и разместить ее на сервер версий «Б и Б». Можешь сидеть и переживать, можешь бегать кругами, пытаясь найти урода, который более привязан к обладанию вещами, чем ты, или можешь успокоиться, пойти со мной и получить новый комплект вещей. Мы можем сделать дубликаты тех вещей, что были на вас надеты, или можете выбрать что-нибудь из каталога. Или можете побежать домой, завернувшись в полотенца. Выбор за вами.

– Ты скопировала ее одежду? – сказал хохмач.

– А что, тоже хочешь такую? Это унисекс. Можем модифицировать ее под тебя, или же можешь выбрать себе что-нибудь более гендерное. Но думаю, что тебе она подойдет. – Едва сказав это, она поняла, что не ошиблась. Интеллектуально ее привлекал другой парень – Итакдалее, однако к таким, как этот Герр фон Пикльпенс, она испытывала слабость; она была бы не прочь поэкспериментировать с его внешним видом, если бы только он перестал болтать.

– Неужели? А почему бы и нет, – ответил тот. Он точно знал, насколько был симпатичным, и это слегка отвращало.

– Пойдемте, подберем для вас одежду и обувь.

Из солидарности она оставила свою одежду на скамье, завернулась, как все, в полотенце, взятое из онсэна, и повела их обратно в «Бандаж и Брекеты».

* * *

Производственная лаборатория «Бандажа и Брекетов» располагалась во внешнем строении, которое называлось «конюшней», однако ни в нем, ни в ближайших окрестностях не было никакого домашнего скота. Она нашла для них балахоны и тапки, показала салагам, как выполнять запросы по запасам «Б и Б» для поиска невостребованных вещей, и провела их по первым двум этажам, открывая ниши и ящики, пока они наконец не нашли все, что было нужно.

– Можете оставить это все себе, – сказала она, – или же вернуть обратно в ящики и сообщить об этом «Б и Б». Если просто бросите эти вещи где-либо, кто-то, конечно, мненамесит их, но это считается грубым.

– Мненамесит? – спросил Итакдалее. Он словно ожил во время поиска одежды, воодушевляясь все больше и больше с каждым шагом. Она даже порадовалась за него.

– Материя не на месте. Мусор. Если ты видишь какой-то хлам, то можешь его переработать, убрать в ячейку хранения или присвоить себе. «Б и Б» отслеживает невостребованный мненамес в своих хранилищах, помечает вещи, которые валяются без дела уже несколько месяцев, специально для средства отслеживания неполадок, а потом кто-нибудь исполнит, наконец, свои обязанности и утилизирует их.

– Может, наши рюкзаки попали в мненамес?

– Вообще без вариантов. Они не лежали там слишком долго, тем более что любые сумки или рюкзаки в раздевалке не становятся мненамесом, если их только там не забыли. Ваши рюкзаки просто украли. – Она открыла дверь в конюшню. – Забудьте о них.

В производственной лаборатории пахло лазерами, горелым деревом, летучими органическими соединениями, красителями для тканей и машинным маслом. Здешние водородные элементы, совершенно не связанные с элементами таверны, были полностью заряжены. Лаборатория была практически пуста, если не считать хихикающих подростков, которые наверняка печатали себе какие-нибудь новые причудливые пистолеты. Она отметила их закладкой для последующего жесткого разговора, затем вывела экран на стену.

– Самый простой способ начать – это запросить запасы походных вещей: для теплой погоды, для холодной погоды, дождевик, палатка, еда, аптечка – при этом надо учитывать доступные продовольственные запасы и рейтинг популярности. – Работая, она крутила свои интерфейсные поверхности, и вскоре на экране уже виднелась текстовая компоновка в несколько столбцов. – Заполняйте корзины, а когда закончите, детализируйте, чтобы выбрать размеры и опции.

Они быстро освоились, начали везде нажимать, тыкать и предлагать что-то друг другу. Она смотрела, взвешивая их выбор по своим собственным критериям. Когда она была шлеппером, то твердо считала, что один в поле воин, и держала под рукой все, что могло бы понадобиться. А уяснив, что к чему, брала с собой на день только минимум вещей, необходимый для преодоления типичных трудностей при переходе с места текущего пребывания до следующей стоянки. Когда она жила в дефолтном мире, то считала и свой дом, и свой ящик в школьном шкафчике, и свою работу местом складирования повседневных вещей, которые не нужно было постоянно носить с собой. Достаточно было знать, что это всегда было под рукой.

Став ушельцем, она выбрала путь шлеппера только потому, что четко задала границы места, которое она собралась занимать в пространстве. Она решила использовать только то, что носила с собой. Выбить это из головы помогло понимание простой вещи: все, что было нужно, лежало повсюду, вещи в мире ушельцев представляли собой нормализованное облако возможностей, доступных по первому требованию. Упущенная выгода из-за отсутствия нужной вилки для салата, когда ей хотелось поесть салат, была ниже упущенной выгоды от невозможности пойти, куда только она пожелает, не таская за собой тонны ненужного барахла и не зарабатывая грыжу и боли в спине.

Ни секунды не сомневаясь, она думала, что корзина с минимальным набором вещей будет у Итакдалее, а с максимальным – у девушки. И ошиблась. У девушки был только самый минимум вещей, что несколько пристыдило Лимпопо.

– Ты не думаешь, что нужно брать с собой побольше? – она не могла пройти мимо искушения незаметно надавить на весы, когда на них кто-то взвешивается.

– Всего, что у меня есть, – достаточно, чтобы добраться до следующего места типа этого. Пусть эти мужланы таскают с собой горы вещей. С другой стороны, рядом всегда кто-то, у кого можно взять что-нибудь взаймы, а я, в свою очередь, могу помочь им в плане каких-нибудь бытовых мелочей, – девушка выразительно подняла брови и ухмыльнулась. – Думаешь, ты единственная здесь, которая это понимает? Мы салаги, а не идиоты. Я уже много лет организовываю коммунистические праздники. Я высвободила достаточно материально-технических ресурсов, чтобы организовать нечто подобное вашему здешнему поселению. Да, я взяла с собой много ерунды, но только потому, что не знала, во что ввязываюсь. Но если все выглядит подобным образом, – она обвела рукой конюшню, – то действительно, зачем кому-то нужно что-то еще?

– Ты права, я думала, что вы дети буржуа, которым нужно показать философию ушельцев во всей ее красе. Концепцию «чем меньше, тем лучше» проще понять сердцем, чем умом. И, конечно, очень печалит то, что случилось с вашими вещами. Даже если мне кажется, что вы взяли с собой больше вещей, чем нужно, ужасно чувствовать себя обворованным. Конечно, это не добавит ощущения безопасности и любого выведет из равновесия.

Одним из столпов пути ушельцев было незамедлительно и искренне извиниться, если ты действительно в чем-то виноват. Когда-то это стало трудным уроком для Лимпопо, но она его очень хорошо усвоила.

Мальчики тайком начали выкладывать вещи из своих корзин, и она заметила, что девушка тоже обратила на это внимание. Они понимающе улыбнулись друг другу и сделали вид, что ничего особенного не увидели. Дать другим людям почувствовать себя ублюдками – это наихудший способ отучить их от этой ублюдочности.

– Не все места похожи на наше, – сказала Лимпопо. – «Б и Б» – это самое большое место ушельцев, которое я видела, может, даже самое большое в этой части Канады. Здесь все в порядке с материальным достатком. В большинстве поселений ушельцев есть производственные лаборатории. Никто вам не запретит пользоваться ими, однако если все, что вы делаете, – это опустошаете водородные элементы и сырье, то все решат, что вы попросту уроды.

Ребята аккуратно раскладывали вещи в своих корзинах.

– Я не должна обменивать одни вещи на другие, это ведь является подарком, как на коммунистических праздниках. Это я понимаю. Однако, когда мы организовываем наши праздники, то без разницы, сколько ты взял, ведь в любую минуту могут нагрянуть копы, выгнать нас и уничтожить все, что останется, поэтому стоит брать только то, что сможешь унести с собой. Здесь же ты хочешь, чтобы люди каким-то волшебным образом не брали слишком много и в то же время не зарабатывали право взять больше в счет своей более усердной работы, а также работали только потому, что это дар, а не потому что они получат что-то взамен?

Все посмотрели на Лимпопо. Та пожала плечами:

– Это дилемма всех ушельцев. Если ты можешь только брать, не отдавая, ты халявщик. Если ты ведешь учет, сколько берут и отдают другие, ты мелочный бухгалтер. Это наша версия христианской вины – неблагочестиво думать о своем благочестии. Ты должен хотеть стать хорошим, а не чувствовать себя хорошо из-за того, насколько ты хороший. Самое худшее – это переживать, что там делает кто-то еще, так как это никак не связано с тем, правильно ли живешь ты сам. – Она пожала плечами: – Если бы все было так просто, все бы так жили. Это ведь проект, а не достижение.

Итакдалее потянулся так, что у него захрустело в спине. Его балахон распахнулся, на что все обратили внимание, несмотря на то, что еще совсем недавно он ходил перед ними совершенно голым. Он смущенно подоткнул одежду, а потом заговорил:

– Очень трудно со всем этим совладать, потому что все кажется таким незнакомым. Там, в дефолтном мире, – и снова она услышала эти кавычки, – вы должны делать что-то, потому что так правильно. «Ты хочешь, чтобы я отдал свою грязную зарплату, потому что на пути ее формирования произошло что-то нехорошее? Что-то вы не выстраиваетесь в очередь желающих оплатить мои счета». Щедрость – это сказание о том, что случается, когда люди блюдут свои интересы. Мы должны «просто знать», что эгоизм является естественным.

Здесь же мы рассматриваем щедрость, как основополагающее состояние. Странное, отвратительное чувство корыстолюбия говорит нам о том, что мы ведем себя как засранцы. Мы не должны прощать людей за их корыстолюбие. Мы не должны ждать, что другие простят нас за наше корыстолюбие. Нет ничего благородного в том, что ты делаешь что-то хорошее в надежде на вознаграждение. И очень трудно не стать жертвой такого образа взаимоотношений, потому что взяточничество действительно работает.

Когда я рос, у моих родителей постоянно возникала эта проблема. У папы всегда были наготове длинные объяснения, почему я могу делать то, что захочу, только после того, как сделаю что-то скучное, и каким образом это не является взяткой. Он говорил: «Тебе нужно сбалансированно питаться, чтобы быть здоровым. Если ты ешь десерт, но не поел овощей и протеины, то твое питание не сбалансировано. Поэтому ты не получишь десерта, пока не опустошишь свою тарелку». Мама закатывала глаза, а когда он не слышал, то шептала мне: «Делай как он сказал, и я дам тебе кусок торта». Взяточничество – что так, что эдак.

Хохмач захихикал:

– Я видел твоих предков. Они оба пытаются дать тебе взятку, но папа просто пытается улучшить свое самочувствие.

Итакдалее покачал головой:

– Все гораздо сложнее. Папа хотел, чтобы я совершал правильные поступки по правильной причине. Мама просто хотела, чтобы я совершал правильные поступки. Я понимаю отца. Но проще побудить людей делать что-либо, если тебе все равно, зачем все это делать.

Лимпопо оглядела корзинки мальчиков, стопки вещей в которых заметно уменьшились. Она одобряюще кивнула.

– Как правило, такое обсуждение заканчивается воспитанием и дружбой. Здесь все соглашаются, что щедрость – это добродетель. Ваш список обязанностей нужен для того, чтобы вы смогли все успеть. Ребенок, который тратит свое время на проверку списка своих сестер, чтобы у них было не меньше домашних обязанностей, или пытается обмануть других, или сам очень сильно обманывается. Пусть это и звучит заезженно, но быть ушельцем – значит относиться ко всем, как к своей семье.

Девушка вздрогнула. Лимпомо подумала, что нашла ее слабую сторону.

– Хорошо, придерживаться такого же отношения к другим, какое вы хотели бы видеть в своей семье.

– Христианство, по сути, – сказал хохмач, вытянул руки крестом и уронил голову набок, закатив глаза.

– Христианство, да, если бы оно зародилось в материальном достатке, – ответила Лимпопо. – Вы здесь не первые, кто пытается сделать подобное сравнение. Во многих из наших мест поселяются аспиранты политеха, социологии, антропологии, и все они пытаются выяснить, кто мы: фабианские социалисты эпохи пост-дефицита или светские христианские коммунисты, а может, кто-либо еще. Большинство из них финансируется богачами из частного сектора, которые хотят знать, когда мы спалим их офисы и можно ли нам что-нибудь продать. Треть этих аспирантов становится ушельцами… Ну ладно, теперь мы готовы приступить к замерам и выбору стиля?

Они были готовы. Камеры в конюшнях сняли их изображения, после чего они проверили геометрию, снятую алгоритмами. Системы отрисовали их в новых одеждах, дав им возможность поиграть с цветами и узорами. Они хорошо знали, что все это было и в дефолтном мире: потребительские трансы от щелчков мыши за компьютером во время непрерывного шоппинга. Они быстро прокрутили разные возможности, применили свои конфигурации и посмотрели на таймер.

– Шесть часов, – сказала девушка. – Серьезно?

– Можно и меньше, – ответила Лимпопо, – но такая скорость позволяет нам использовать сырье с меньшими дефектами, добавляя дополнительные проходы для устранения ошибок. Посмотрите, – она показала на своем рукаве место, где шов был повторно пройден во время производства. – Никто не говорит, что избыток – это так просто.

[IV]

Когда Итакдалее наконец решился приударить за ней, она, к своему удивлению, сказала «Да».

Эти трое уже долгое время жили в «Б и Б» с тех пор, как получили все необходимое, чтобы отправиться в дальнейший путь. И это ее не удивило. Они хорошо прижились. Хохмач, продолжавший называть себя Гизмо фон Пудльдакс, – а все остальные начали звать его просто «Даки», здорово рассказывал всякие интересные истории, и с ним было весело играть в разные настольные игры. Оба этих навыка ценились в общем зале «Б и Б», поэтому он стал здесь постоянным завсегдатаем. Девушка присоединилась к разведгруппе, исследовавшей отдаленные, содержащие сырье объекты, которые предварительно разведывались парком дронов. Она возвращалась после тяжелого дня в очередном городе-призраке, стойкая, гибкая, вымазанная с ног до головы грязью, одетая в безрукавку и рабочие ботинки, ведя за собой целую вереницу рабочих, которые изможденно падали в конюшне, сбрасывая с плеч грузы ткани, металлов и пластика – удручающих остатков умершей промышленности и образа жизни тех людей, которые по-рабски на нее пахали.

А Итакдалее не прижился нигде, несмотря на все свои попытки. Ничего не увлекало его. Никакой досуг не вызвал в нем интереса. У него не было стопок книг, которые он хотел бы прочитать; он не обнаружил какие-либо навыки, которые мог бы развить; не выбрал никакого проекта, в котором смог бы поучаствовать. Он был или слабаком и лузером, или мастером, познавшим истинный дзен.

При всем при том он не был паразитом. Итакдалее выполнял поденную работу, подсчитывал запасы в конюшне, проводил техобслуживание, смеялся над шутками Даки, ходил в составе разведгруппы под руководством девушки, которую звал Натали, а та, в свою очередь, сменила свое имя с «Стабильные стратегии» на «Ласку». Однако ему до всего этого действительно не было никакого дела.

Как-то вечером на восходе солнца она пошла в онсэн и обнаружила его там, лежащего в бассейне под открытым небом и выставившего над водой только нос и рот. Клубы пара поднимались в воздух при каждом его выдохе. Она соскользнула в воду рядом с ним, желая поскорее согреть ноги, ставшие ледяными от хождения по холодным камням. Он поднял голову, приоткрыл глаза, нехотя кивнул и погрузился обратно в воду. Она кивнула в ответ в сторону пара от его дыхания и также ушла под воду. Тут же к ней подплыли рыбки и начали легонько пощипывать кожу. Она закрыла глаза, медленно погружая лицо в воду, пока на поверхности не остался только рот и нос.

Рыбка коснулась ее руки, потом еще раз. Лимпопо поняла, что это вовсе не рыбка, а его рука, случайно вытянутая вдоль ее руки, мизинец к мизинцу. Она сверилась со своими внутренними инструментами и решила, что это даже приятно. Она приподняла руку и положила ее поверх его руки.

Они лежали неподвижно в течение некоторого времени, пока их пощипывали рыбки. Конечно, присутствие рыбок делало все несколько странным. Она и Итакдалее были основным блюдом чьей-то еще оргии, что делало соприкосновение их тел практически целомудренным. Их пальцы едва двигались, расслаблялись и переплетались. Возможно, на это понадобилось около получаса. Каждое движение руки словно вопрошало: «Так можно, все в порядке?» в ожидании ответного движения: «Да, в порядке», что давало повод к новому движению. Они как будто слали друг другу импульсы синхронизации/подтверждения/синхронизации по подтверждению[10] через громоздкую, медленно работающую сеть.

Когда их пальцы окончательно сплелись, наступило секундное разочарование. Теперь что? Пробный подводный физический контакт был своего рода магическим действом, однако они не собирались заниматься мастурбацией в бассейне. Ну, Итакдалее, это было романтично, а теперь что?

Ей надоело угадывать, что будет дальше, она освободила свою руку, вылезла из бассейна и пошла внутрь. Лимпопо редко вставала так рано, а когда все-таки поднималась, то шла в онсэн, так как могла побыть здесь наедине с собой. Здесь было пусто. Она стояла у самого горячего бассейна, уже успев остыть после прогулки по морозному воздуху до двери парилки. Дверь за ней открылась, и вошел Итакдалее, смущенно улыбаясь. Он подчерпнул ведро воды, практически кипятка, смочил в нем свое полотенце и выжал его, так что пошел пар.

Она улыбнулась в ответ, радуясь тому, как все развивается. Повернулась к нему спиной, посмотрела на него поверх плеча и позвала его, едва кивнув головой. Этого было достаточно. Он робко тер ее спину горячим, обжигающим полотенцем, а она пыталась давить на него всей массой своего тела. Он тер сильнее, смочив полотенце. Он наклонился, чтобы достать до ее ягодиц и ног, она повернулась, когда он достиг ее щиколоток и начал двигаться вверх. Когда он снова встал на ноги, она уже приготовила свое полотенце, все еще испускавшее пар после ведра, и начала тереть его грудь и плечи. Они снова взялись за руки и зашли в самый горячий бассейн. Вода была настолько обжигающей, что проняла их насквозь, кроме крепко сжатых ладоней. Они опустились в воду, сжимая руки так, что побелели костяшки пальцев. Также рука об руку они зашли в самый холодный бассейн, взяли полотенца и омыли друг друга с головы до пят.

Перемещаясь вперед и назад, его левая рука в ее правой, они мыли друг друга, прижимаясь телами, погружались в онсэн, сливаясь в одно то холодное, то обжигающе горячее тело, один сгусток нервов. Закончив, они сидели в душе и натирали друг друга мылом, брызгая друг на друга водяными струями. Они ушли в раздевалку, облеклись в балахоны, на миг разлучившись. В это время они чувствовали касания призрачных рук. Когда они снова переплели пальцы, то им показалось, что наконец вернулось нечто родное и потерянное.

Рука об руку они шли слабо освещенными коридорами. Они обошли общий зал, укрывшись от тех людей, чьи голоса были слышны за журчанием кофия. Они медленно взошли по лестнице, шаг в шаг, слыша, как под ногами на стыках скрипел грубый ламинат. Когда достигли первого пролета, она свободной рукой коснулась сенсорной поверхности, запросив сведения о свободных комнатах, нашла одну на верхнем четвертом этаже, где размещались самые маленькие комнаты, размером практически с гроб.

Не говоря ни слова и тяжело дыша, они поднялись наверх, прислушиваясь ко всем звукам в здании: плакал ребенок, кто-то спустил воду в туалете, кто-то принимал душ. Еще один пролет, несколько крутых поворотов по небольшому извивающемуся лабиринту четвертого этажа, и вот он уже кладет свою ладонь на табличку на двери, после чего дверь откатывается в сторону. Включилась лампа, осветив пустую комнатушку с кроватью-чердаком, аккуратно заправленной свежим бельем. Под кроватью стояли стол и стул, вещи были расставлены в неуклюжей попытке создать обстановку домашнего уюта: несколько книг, несколько скульптурных отпечатков геометрических твердых тел. Какая-то часть сознания Лимпопо вспомнила, как она расставляла эти вещи когда-то, завершая отделку комнаты. Она уже год не поднималась сюда и была очень довольна, что система «Б и Б» поддерживала комнату в порядке. Или ее жители были достаточно сознательными, или система «Б и Б» отмечала, что комната становится неухоженной, и вносила ее в список неотложных дел, после чего ее кто-то прибирал.

Теперь они зашли в эту комнату, и дверь захлопнулась за ними до щелчка. Он протянул руку, чтобы приглушить свет, однако она снова включила свет на полную мощность. Лимпопо поняла, что ей нравится смотреть ему в лицо при хорошем освещении. Смотреть в лицо практически незнакомцу при ярком освещении, не притворяясь, что ты смотришь куда-то еще, ощущая при этом на себе взгляд этого незнакомца – такая возможность ей редко выпадала. Это было по-своему интимным переживанием, как и любой физический контакт.

Он сконфуженно улыбался. А ей нравилось, как изгибаются его губы.

– Все хорошо? То есть я хотел сказать…

– Мне просто хотелось посмотреть на тебя.

Ей нравилось то, насколько быстро он ее понял, нравилось, как он отвечает взаимностью, как блестят его глаза, когда он откровенно рассматривает ее лицо, быстро переводя взгляд с глаз на лоб, на нос, на уши. Эта откровенность напомнила ей, как они переплели пальцы и крепко держали друг друга за руки.

Именно это и нравилось ей в жизни ушельцев. В дефолтном мире она нередко соблазняла и поддавалась соблазну, но ее никогда не оставляло ощущение, что это все пустая трата времени. Лучше закончить эти романтические шашни и от души потрахаться, ведь скоро собрание, работа, протесты, приготовление пищи или какие-нибудь обязанности по дому. Даже в «Б и Б» трудно было избавиться от этих ощущений. Но сейчас она радовалась, пребывая в этом бесконечном забытьи. Она вспомнила нежелание Итакдалее выполнять рутинную работу в «Б и Б», его неспособность подобрать себе работу или определенную роль. Это означало, что они могли быть вместе настолько долго, насколько сами пожелают.

Она поддела его балахон большими пальцами и медленно провела ими между тканью и плотью, обнажая с мучительной медлительностью его кожу, которую уже видела, которой касалась в онсэне, любуясь тем, насколько привлекательной может быть частично скрытая человеческая нагота. Он положил руки на ее балахон, распахнул его, чтобы высвободить ее груди: одну, затем вторую. В дефолтном мире она бы переживала из-за них: не та форма, не тот размер; явно завышенные требования к своей неидеальной плоти. Жизнь ушельцев освободила ее от этой еще только зарождавшейся нервозности, – и самое главное: ожоги полностью устранили ее, заняв собой все ее сознание.

Балахон сползал вниз, открывая ее ожог. Он провел рукой по шраму. Она вздрогнула, и он одернул руку, сказав «Извини», однако она взяла его руку и положила обратно на шрам. Шрам не болел, а, скорее, тянул кожу и мышцы, а когда она занималась йогой, то чувствовала, как кожа на туловище закручивалась вокруг практически неподвижного шрама. Она очень долго не могла касаться этого инородного нароста, возникшего там, где когда-то была ее гладкая кожа, только мыла его губкой. Во сне она касалась шрама рукой, а затем просыпалась с частичками коллагена[11] на кончиках пальцев. Но в конце концов она смирилась с ним, больше не ощущая шрам как нечто чужеродное.

Его руки теперь лежали на ее шраме, ощущая все его выпуклости и углубления. Его глаза не ощупывали, а словно смотрели сквозь нее, а дыхание почти не ощущалось. Она неровно дышала и чувствовала его слабое дыхание, ведь они были настолько близки. Однако до поцелуя дело еще не дошло. Она стянула балахон с его плеч и отбросила в сторону, так что ему на секунду даже пришлось оторваться от нее. Он снова положил на нее свои руки. В движении он приблизился к ней настолько, что мог дотянуться до ее лопаток, позвоночника, более мелких ожогов на спине, которые напоминали следы разрушений после падения метеорита. Он приблизился настолько близко, что она почувствовала на своем бедре его эрекцию: теплое, эластичное касание, заставившее ее улыбнуться. Он улыбнулся в ответ, и она поняла, что он знает, почему она улыбается.

Его ладони коснулись ее ягодиц. Она накрыла своими ладонями его ладони, привлекая Итакдалее к себе, обняла его и коснулась своей грудью его груди. Ее губы сложились для поцелуя и нашли его ключицу. Она прикусила кость зубами, затем оттянула кожу. Он застонал и еще сильнее притянул ее к себе. Потом закинул голову назад, открыв шею, и она целовала ее, наслаждаясь прикосновением его щетины к губам, словно ласкала кожу подростка. Ее губы настойчиво присасывались к его сонной артерии, чувствуя его пульс. Она как будто провоцировала его оттолкнуть себя, прежде чем она оставит на его шее большой засос, но он шумно выдохнул, а его напряженный пенис терся в такт пульсу о ее живот.

Он вытянулся, взгромоздив свои бедра на ее. Она раздвинула ноги, позволив его бедрам соскользнуть вниз к ее вульве, обхватила бедрами его ногу, защемив волосы. Сначала все внизу было раздражающе сухим, но потом с каждым приятным моментом становилось все влажнее и влажнее. Ее ноздри стали раздуваться. Она вдыхала запах секса, источаемый его подмышками и пахом. Она с наслаждением присасывалась к его самому уязвимому месту, где соединялись шея, челюсть и ухо.

Они все еще не целовались.

Своими сильными руками он притянул к себе ее зад. Она вспомнила, как его рука сжимала ее ладонь в бассейне. Он поднял ее на цыпочки, а затем опустил ее промежность на свою ногу. Она почувствовала его квадрицепс и стала касаться его клитором, слегка отпуская и откидываясь назад, чувствуя, как напрягаются его мышцы в попытке поддержать ее. Она изогнулась так, что ее руки коснулись стены, затем оттолкнулась от нее, и они немного позабавились игрой мышц и силой притяжения, затем он притянул ее к себе, чуть пошатнувшись.

Снова встав на ноги, она потянула его к кровати, поставила ногу на лестницу и забралась наверх. Он последовал за ней.

И они все еще медлили с поцелуями. Она изогнулась, взяла его за щиколотку, поймала ртом палец на его ноге и прикусила, когда он попытался вырваться. Она слегка царапала ногтями свод его стопы, а другой рукой поймала его напряженный орган и сжала ладонь в кулак так, что снова почувствовала его пульс. Его бедра дернулись, но она смогла его удержать, затем повернулась, накрыв его своим телом. Она поймала его руки и силой своих накачанных на стройке мышц потянула его запястья вверх, скрестив их над его головой и прижав к матрасу. Его подмышки пахли свежим потом. Она чувствовала его дыхание на своем лице. Чувствовала, как ее дыхание обдувает его лицо.

Она снова сложила губы для поцелуя и застыла так, а потом быстро подалась назад, когда он попытался ее поцеловать. Она хотела, чтобы эта игра длилась бесконечно. Потом коснулась его губ сперва одной губой, потом обеими. Потом языком. Его рот приоткрылся. Его лицо приблизилось к ней, но она снова дернулась назад, чтобы все начать сначала. Он все понял правильно и лежал, позволяя ей контролировать себя, принимать решения, когда они все-таки сольются в поцелуе. Она делала все очень медленно.

Это было чудесно, и это длилось и длилось…

Рты слились, он взял ее за ягодицы, а она в ответ прижала их к его рукам, давая понять, что желает большей активности. Он случайно провел своим членом по ее шраму, чего раньше не случалось. Она едва обратила на это внимание, поощрив его стоном. Он застонал в ответ.

Она снова прижалась промежностью к его ноге, зажав его член между телами. Его пальцы ощупывали ее пах, там, где волосы становились гладкими. Он, ритмично надавливая, прошелся по всей длине ее промежности, задержавшись у самого устья. Она застонала в его открытый рот. Мурашки пробежали по ее спине и животу. Взрывное чувство нарастало, и она подалась назад, призывая его двигаться глубже и быстрее, а он в ответ с силой приблизился к ней. Она не была с мужчиной уже больше года. Это пробудило в ней некий ностальгический эротизм, и странным образом вспомнились все мужчины, с кем она была ранее, ее содрогания, каждый пронзительный оргазм. Эти образы проплывали перед ее закрытыми глазами с каждым движением. Кровь теплой знакомой волной прилила к шее.

Он удивил ее, внезапно оборвав движение. Жар между их телами заставил ее испытать сладостные конвульсии, завершившиеся громкими звуками, которые когда-то так ее смущали.

Она наполовину скатилась с него, нечаянно ударив в солнечное сплетение, так что он сказал уф, достала рукой и притянула наверх его балахон, лежавший снизу на столе, и вытерлась им.

– Ох, ничего себе, – сказала она.

– Еще.

Она посмотрела вниз, не веря своим ушам.

– Что, уже?

Он облизал губы.

Он был хорошим любовником. Это чувствовалось по бешеному сердцебиению после так долго ожидаемого соития. Она не сразу сообразила, в чем дело, но, когда кончила еще раз, сжимая бедрами его уши, поняла: отсутствие спешки. Даже после долгих лет жизни ушельца она делила время на тонкие, как рисовая бумага, полоски, каждая из которых знаменовала одно дискретное событие или дело, которое нужно было завершить, прежде чем перейти к следующему. В большинстве случаев она спешила закончить текущее дело, прежде чем в дверь постучится следующее. Каждый знакомый ей взрослый человек жил в таком же ритме: чтобы заняться следующим неотложным делом, нужно было в спешке закончить текущее.

Итакдалее делил свое время на более крупные отрезки. Он вытянулся вдоль ее тела и уткнулся своим лицом в ее груди, и долго так лежал, прежде чем приступил к легким покусываниям. Это продолжалось дольше, чем она ожидала. Это было гораздо лучше, чем просто «хорошо». Ее внутренние часы синхронизировались, метроном тихонько тикал, замедляясь до томного сердцебиения, в котором, казалось, теперь было сосредоточено все время этого мира. И это чувство угасания поражало больше, чем липкие соки на ее пальцах, серовато-синий засос на левой груди, разбухший мужской сосок, который она катала своими пальцами.

Когда все закончилось, она не знала, сколько сейчас времени. Возможно, уже закат, а может быть, и ночь, хотя они зашли в эту комнату с восходом. Она провела рукой по интерфейсной поверхности на стене и вывела часы, удивившись, что сейчас всего лишь полдень. Неспешное времяпровождение не означало, что время невозможно было терять впустую. Разница между восхитительной томностью и бесконечной суетой заключалась в одном-двух часах. Ей казалось, что она провела здесь целый день.

Она поцеловала его там, где мочка уха соединялась с телом, и не спеша добралась до его губ. Он без суеты обнял ее, облекая в уже надетый на него балахон.

– Мне было очень хорошо, – сказала она.

– Мне тоже.

Они переплели пальцы. Они сняли белье с кровати, застелили новое, протерли все поверхности и включили воздухоочистители. Зеленая галочка загорелась на двери, подтверждая надлежащую уборку комнаты и адекватное ее состояние. Они ушли, держась за руки и неся в свободных руках мокрые простыни. Они спустили их в желоб для грязного белья, а потом отправились в конюшню, чтобы сделать себе новую одежду.

[V]

Хорошо, что совокупление не выбило их отношения из привычной колеи. В общем зале он обнимал ее и целовал в щеку вместо того, чтобы просто пожимать руку, а его друзья, которые, как ей казалось, состояли примерно в таких же отношениях, что и Лимпопо с Итакдалее, бросали на нее понимающие взгляды. Он не старался сделать так, чтобы все ее внимание при каждой встрече уделялось только ему, но и не относился к ней с намеренным пренебрежением. Спустя неделю они случайно встретились в коридоре и остановились поболтать. Он прислонился к стене и приложил к стене свою ладонь. Она поместила свою ладонь рядом, и он правильно понял намек, после чего они отправились на четвертый этаж, чтобы еще раз провести время в неспешных играх и удовольствии.

– Как тебе здесь? – спросила она во время одной из пауз.

Оказалось, что ему, если оценивать ситуацию в целом, неудобно.

– Если честно, я думаю, что это не мое. Мы ушли из дефолтного мира, потому что я хотел стать важной частью чего-то, а не просто неудобной избыточной трудовой единицей. Я понимаю, что могу здесь работать и на самом деле здесь много дел, но остается ощущение чего-то неестественного. На днях я полностью облажался с обработкой льна и испортил тридцать простыней. Система просто назначила кого-то еще на изготовление новых, а испорченные пропустила через обработчик сырья. Все настолько продуманно и безопасно, что совершенно не важно, чем именно я занимаюсь. Если бы я занимался полезным умственным трудом или же вообще ничего не делал – не было бы никакой разницы, как это видится здешней системе. Я знаю, что все это звучит эгоцентрично и упорото, но я хочу знать, что лично я являюсь важной частью этого мира. Если я завтра уйду, здесь совершенно ничего не поменяется.

Она непрерывно кусала себе губу, билась с этой привычкой в течение долгих лет и признала, наконец, что это дурной вкус. Каждый говорил об особенных снежинках, о том, что хочет быть не таким, как все, но подобные заявления звучали как оскорбление только от незнакомцев, а не от друзей. Вовсе не нужно было быть особенной снежинкой, потому что объективная реальность такова: несмотря на твою важность для самого себя и для твоего ближайшего окружения, маловероятно, что все твои поступки и дела были незаменимыми. Как только ты начинал считать себя особенной снежинкой, ты вставал на верную дорогу самообмана, которая доводила до абсолютной уверенности в том, что тебе положено больше, чем кому-либо еще из-за вот этой твоей исключительности. Если и было среди ушельцев классически позорное качество, так это как раз самообман.

– Ты знаешь, что это «та любовь, что о себе молчит»[12], в этих краях? В течение веков на планете жило около ста миллиардов человек, и большинство из них совершенно ничего не изменили. Антропоцен – это коллективная, а не индивидуальная деятельность. Именно поэтому климатические изменения происходят с такой долбаной стремительностью. В дефолтном мире говорят, что в конечном счете все сводится к индивидуальному выбору и ответственности, однако реальность такова, что ты не можешь откупиться от изменений климата. Если в твоем городе повторно используют стеклянные бутылки – это одно. Если перерабатывают – это совершенно другое. Закапывают в землю – третье. Никакие твои личные поступки на это не повлияют, если только ты не соберешь большое число единомышленников и вы не измените все к лучшему.

– Однако трудно притворяться, что ты не являешься главным героем в фильме о своей жизни. Обычно на это действительно наплевать, однако пребывание здесь заставляет обо всем задуматься.

– У всего есть свои противоречия. Иногда я думаю, может, кто-нибудь и улучшает все вокруг только потому, что я написала нужную строку кода. Чтобы действительно здесь преуспеть, нужно желание менять все к лучшему и твердая уверенность в том, что ты являешься полностью заменимым.

– Конечно, это лучше, чем в дефолтном мире. Там ты совершенно не должен ничего менять и являешься при этом на все сто процентов излишней штатной единицей.

Это обсуждение убило в ней всю похоть. Мысль, что ее ощущения ничем не отличаются от ощущений бесконечного числа людей, которые чувствовали то же самое до, во время и после этого момента, дала ей понять, что ее ощущения – это какой-то дешевый обман, способ обвести вокруг пальца свою внутреннюю систему вознаграждений с целью получить кучку ерунды или банку фигни. Как правило, после секса она чувствовала, что вся вселенная вращается вокруг ее ощущений. Теперь они казались ей никому не нужным блеском в совершенно безразличной пустоте.

Она села и оделась. Итакдалее не казался расстроенным, что успокаивало, но вместе с тем вызывало какое-то ощущение беспокойства.

– Все в порядке?

– В порядке, – сказала она. – Просто не в настроении.

– Извини. – Он надел трусы и штаны, вывернул свою рубашку наизнанку. – Несмотря на некие ортодоксальные взгляды, которые я должен целиком и полностью поддерживать, и несмотря на то, насколько это может быть некруто, я могу сказать, что действительно считаю тебя особенной. Лучше даже, чем особенной. Восхитительной, если быть честным. И красивой. Но, в основном, восхитительной.

Ее сердце бешено забилось.

– Послушай, друг…

– Не беспокойся. Я не сделаюсь изъеденным любовью нытиком. С тех пор, как я стал ушельцем, я встретил десятки людей, но ты первая, кто приняла меня со всем радушием, – и не потому, что ты затрахала меня до мозга костей, хотя и это тоже было признаком радушия. А потому что с тобой я могу говорить об этом, и ты не закатываешь глаза, как будто я задаю самые идиотские вопросы на свете, а также потому, что ты совсем не являешься доктринером с широко распахнутыми глазами. Ты, наверное, единственный человек здесь, кто хочет быть ушельцем и пытается быть ушельцем. Без тебя я бы ушел. Это место потрясающее, но оно слишком завершенное, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Она натянула платье, что заняло у нее всего лишь мгновение. Но когда из прорези показалась ее голова, она поймала его откровенный взгляд. У него были красивые глаза, приятная улыбка. Немного робкая, но ей это нравилось.

– Я думаю, что ты тоже замечательный.

– Нам нужно пойти в конюшню и напечатать удостоверения членов общества взаимной симпатии.

– Ты будешь смеяться, но я уверен, что их прототипы уже существуют во вселенной вещей ушельцев.

– Что ж, это здорово, – сказал он.

Они засмеялись, и какая-то далекая, бдительная часть ее сознания сообщила, что это любовный смех и что она влюбилась.

[VI]

Ощущение влюбленности было просто чудом. Когда она целиком и полностью отдалась своему чувству, то начала находить новые способы выражения своей симпатии к Итакдалее: сделала ему куртку той расцветки и кроя, которые лучше всего ему шли и вообще были гораздо лучше, чем то, что он обычно носил; будила его кофием и тащила его наверх, чтобы сделать все по-быстрому, пока кофий все еще бурлит в их венах; нежно терла ему спину в онсэне.

В свою очередь, он тоже мог найти сотни галантных ответов: занять ей место в общем зале; встретить ее после похода чаем со льдом и охлажденным полотенцем, взять ее за руку под столом или над столом, когда они болтали под вечер с другими ушельцами.

Старые жители «Б и Б» быстро это заметили, но были слишком вежливыми, чтобы спросить напрямую. Вместо этого они говорили: «О, тебе это подарил Итакдалее»? (Да, он. Это был венок из зимних веток в форме нелепой короны феи, который она носила до тех пор, пока он не рассыпался, однако долго после этого еще ценила его подарок.) Были и другие пары ушельцев, даже семьи ушельцев с детьми и одним или несколькими родителями, но она с ними никогда не общалась. Совместная жизнь казалась артефактом дефолтного мира, и ее частью она не хотела становиться из-за целого клубка проблем, в том числе ревности и необходимости постоянной координации.

Их отношения были другими. Чувства переполняли ее разум, чувства гораздо более сильные и нежные, чем то, что она когда-либо испытывала. Лежа рядом с ним, даже когда они просто держали друг друга в объятиях, она любовалась его губами, ямочкой на щеке, и какое-то теплое чувство наполняло ее грудь и живот.

Они совершали длительные прогулки, практически не разговаривая, а лишь слушая пение птиц и хруст своих шагов по снегу. Далеко в лесах жили олени, и однажды к ним подошла лань, да так близко, что ее можно было погладить. Она стояла и смотрела на них с очаровывающей животной доверчивостью.

Однажды они отправились в путь с первыми лучами солнца, наевшись досыта каши и напившись кофия так, что тот начал капать из ушей. Они следовали маршруту, которым недавно пролетел дрон «Б и Б», нашедший запасы электроники, из которой можно было получить много промышленных производных колтана, на брошенном нелегальном полигоне электронных отходов. Они взяли с собой мулобота, однако ему нужно было постоянно помогать отыскивать дорогу, что очень замедлило их движение. Она позже вспоминала, что тогда они слегка повздорили.

К складу невозможно было подойти. Земля замерзла буквально за ночь, превратив недавнюю слякоть в предательски опасный лед. Даже в шиповках они не чувствовали под ногами достаточной опоры, а мулобот застрял недалеко от базы, так как ему не хватало трения, чтобы выбраться по скользкому льду. После никчемных попыток тащить его на аркане они отправились назад в прескверном настроении.

И одновременно со сбоем в сети ушельцев получили предупредительный сигнал о выходе в оффлайн[13]. Ей сразу стало это понятно, потому что они одновременно остановились как вкопанные.

– И часто это происходит? – спросил Итакдалее.

– Это вообще не должно происходить. В сети есть избыточные узлы, включая аэростат. А сейчас небо чистое.

Она достала экран и поводила по нему пальцами в перчатках, пытаясь что-то рассмотреть через клубы паров своих выдохов. Она нечасто использовала диагностику, поэтому понадобилось некоторое время, чтобы вывести на экран нужные средства.

– Это странно, – сказала она. – Даже если все накрылось, сбой должен быть каскадным. Узел А отключается, узел Б не справляется с перенаправляемым на него трафиком, отрабатывает отказ, затем узел В получает двойную порцию нагрузки, не справляется и так далее. Но смотри, связь потеряна одновременно со всеми узлами. Похоже на отключение электричества, но все узлы питаются от независимых элементов.

– И что, ты думаешь, это такое?

– Я думаю, что это очень серьезно. Пойдем.

У Итакдалее было хорошее качество: когда дела принимали серьезный оборот, становился серьезным и он. Она увидела его с новой стороны: бдительным и на взводе. Это успокоило ее. Подсознательно ее не переставала удручать необходимость заботиться о своем возлюбленном.

Двигаясь бесшумно, будто два призрака, они поспешили по заснеженным утрамбованным тропинкам. Она услышала жужжание и, когда заметила дрона «Б и Б», ей стало немного спокойнее. Однако потом она поняла, что это не их модель.

– Черт, – сказала она, рассматривая дрон, делавший над ними второй заход. Она показала ему средний палец, когда дрон пролетел буквально в метрах над их головами. – Лети отсюда! Пойдем.

Они побежали.

Путь был хорошо обихожен, здесь имелась пара неглупых с тактической точки зрения поворотов и стратегически важно поваленных деревьев, которые хорошо скрывали ряд разбросанных строений и ветряных мельниц. Прежде чем их обнаружили, она планировала пробраться по лесу к другой стороне, проложив по кустам новую тропу. Но сейчас в этом уже не было смысла.

Они вышли на открытую местность и увидели стоявшую вокруг главного входа группу массивных фигур в устрашающего вида тактической ерунде. Они были перепоясаны штурмовыми поясами, увешаны штуковинами, выглядевшими как самое смертоносное оружие, которое им даже не нужно было брать в руки, чтобы показать свое полное превосходство.

– Привет-привет, – сказал один. У него даже были усы крутого парня, вроде тех, что носят профессиональные борцы. – Добро пожаловать в «Бандаж и Брекеты».

– Да, спасибо! – сказала она.

– Я Джимми, – сказал он. – Вы двое хотите здесь разместиться?

– Предположим, что хотим, – сказала Лимпопо.

Он лениво, по-волчьи, ухмыльнулся, потом пристально посмотрел на нее.

– А, – сказал он. – Это ведь ты?

Она также пристально посмотрела на него, что-то вспоминая.

– Да, это я, – она вздохнула.

– Что ж, Лимпопо, сегодня твой счастливый день.

Она кивнула. Когда она вышвырнула его из «Б и Б», он еще не называл себя «Джимми». А как? Качок? Чучело? Что-то в этом роде. Прошло столько лет.

– Я точно уверен, что ты совсем не ожидала меня здесь увидеть, – он повернулся к своим друзьям. – Вот эта дама написала для этого места больше строк кода, чем кто-либо еще. Она сделала больше для этого места, чем все остальные. Это место переполнено кровью и знаниями этой девушки. – Он повернулся обратно к ней. – Сегодня твой самый счастливый день.

– Неужели? – она понимала, к чему это все идет.

– Отныне это место управляется по принципу «кви про кво», услуга за услугу. Каждый получает то, что сюда вложил. Ты вложила сюда столько, что можешь жить здесь годами, не шевеля и пальцем. У тебя такой репутационный капитал, что можно прожигать его долгие годы.

– Обалдеть, – сказала она.

* * *

Каждый ушелец рано или поздно сталкивался с фриками, которые ценили репутационную экономику больше всего на свете. Сначала она абстрактно ненавидела их. Но потом появился этот парень, который дал ей чертовски хорошие конкретные причины их ненавидеть. «Б и Б» уже прошли третью сборку, когда появился он и попытался установить повсюду таблицы лидеров. Он уже фактически их ввел, потом проверил код и пришел к ней, – а ее руки были перемазаны уплотняющим герметиком, – чтобы узнать, почему она отменила его нововведения.

– Это не то, что нам нужно.

– Что ты имеешь в виду? У тебя нет таких прав, я проверил.

– Нам это не нужно. Этот вопрос обсуждался, и большинством голосов принято решение, что нам не нужны таблицы лидеров. Довольно дерьмовая система поощрений. – Она держала поднятыми вверх свои испачканные руки. – Я тут вообще-то делом занята. Почему бы тебе не разместить это в вики[14]?

– Это такое правило?

– Нет, – сказала она.

– Зачем мне тогда это делать?

– Потому что это работало раньше.

– Может, мне тогда отменять твои отмены?

– Надеюсь, ты не будешь этого делать, – она знала, как выиграть этот спор, и смотрела ему в глаза, не мигая. Он был еще юным, совсем недавно стал ушельцем, затаенный псих внутри него жаждал своей территории. И не было никакой пользы в том, чтобы спустить сейчас на этого бедолагу своего затаенного психа.

– Почему нет?

– Это неконструктивно. Наша цель – найти что-то такое, что будет доставлять нам радость. Войны по отмене сделанного к этому совершенно точно не приведут. В лучшем случае, все наше время будет уходить на отмену полезного труда друг друга. В худшем случае, все начнут делать базовый код более трудным для исправления другими.

Она закончила с сотовой изоляцией на своем верстаке, и комковатый герметик начал неровно высыхать. Она взяла губку и разгладила шероховатости.

– Хочешь, чтобы мы достроили это место? И я хочу. Давай вместе решим, как это сделать. Ты можешь начать с изучения старых обсуждений на форумах и узнать, наконец, как было принято это решение. Потом предоставить свои обоснованные возражения. Я обещаю с ними ознакомиться.

Это, конечно, было стандартной мантрой, но она пыталась быть искренней. Он был скользким типом. И она просто не хотела вывести его из себя. Она даже не хотела с ним разговаривать.

За ужином он подошел к ней, уверенный в себе, как морской лев. Это было еще до того, как достроили кухню, и они питались примитивными переработанными протеинами по технологии, разработанной УВКБ. Протеиновая кашица на палочке, содержащая все, что вам нужно для жизни, с большим разнообразием вкусов, но никто никогда не считал это едой. Оно отодвинулась, чтобы он присел на скамью рядом с ней, и передала ему кружку с водой. Они использовали пастеризаторы на солнечных батареях: большие черные бочки с теплообменным покрытием, в которых вода нагревалась до температуры, убивающей патогенные культуры. Жидкость после них была безвкусной. Она бросала в чашку веточки мяты, чтобы придать хоть какой-то вкус. Предложила немного мяты ему, собранной лично ею незадолго до того, как прозвучал звонок на обед.

Он помешал веточкой у нее в стакане и принялся за свой протеин, который на этот раз был в форме трудно разжевываемого брикета, напоминавшего по виду кукурузные чипсы с сыром, а пах так резко, что почти заглушал исходящий от него вонючий запах пота. Конечно, в те дни у них были трудности с ваннами, но далеко не критичные. Она пыталась придумать вежливый способ сказать ему, насколько полезным бывает иногда мыться, чтобы не давать повод трактовать это как приглашение к сексуальному времяпровождению.

– Ты уже все прочитал?

Он кивнул и продолжил жевать.

– Да, – наконец сказал он, – я подсчитал статистику по репозиториям. Ты вожак стаи, на порядки превосходящий всех в округе по крутой экспоненциальной кривой. Я даже понятия не имел. Серьезно, большой респект.

– Я не слежу за статистикой. И в этом-то все дело. Я не смогла бы полностью написать весь код, а если бы и смогла, то попросту не захотела бы, так как это место было бы отстойным, если бы мы постоянно проводили конкурсы, кто добавит больше строк в код или кирпичей в конструкцию. Это как соревнование на создание самого тяжелого в мире самолета. Какие выводы мы сделаем, если узнаем, кто из нас внес больше кода или правок, чем все остальные? Что мы должны работать усерднее? Что мы идиоты? Что мы медлительные? Кому какое дело? Большинство фиксаций в нашем базовом коде являются историческими, внесенные теми, кто писал библиотеки, отлаживал, оптимизировал, исправлял их. Наибольшее число фиксаций в этом здании делали те, кто обрабатывал сырье, придумывал, как обрабатывать сырье, добывал сырье и…

Он поднял обе руки вверх:

– Хорошо. Может, и не ты сделала всю работу, но ты делаешь гораздо больше, чем кто-либо еще. Почему бы сообществу это не признать?

– Если ты делаешь что-то только для того, чтобы другие похлопали тебя по плечу, то работаешь гораздо хуже другого человека, который старается для своего внутреннего удовлетворения. Нам нужно наиболее оптимальное здание. Если мы настроим систему таким образом, чтобы люди соревновались за признание себя в числе лидеров, мы способствуем всяческим играм и манипуляции со статистикой, даже таким нездоровым вещам, как бессмысленная сверхурочная работа, с одной лишь целью: победить всех остальных. Мы становимся командой, состоящей из несчастных людей, делающих работу субстандартного качества. Если мы создаем системы, в которых люди уделяют все внимание развитию своих навыков, совместной работе и оптимизации производительности, мы построим прекрасную гостиницу, где живут счастливые, дружно работающие люди.

Он кивнул, но это его совершенно не убедило. Она хотела сказать: «Я вложила сюда больше труда, чем кто-либо еще, поэтому по твоей идеологии я должна здесь командовать. И как главная здесь, я говорю, что человек, который сделал больше всего, не должен быть здесь главным. Вот так». Это заставило ее улыбнуться, и она представила его смущенным и осуждаемым, так как вспомнила себя салагой, не знавшей, что она делала и вообще должна ли она это делать.

– Не верь мне на слово, – сказала она, – лучше повторно открой обсуждение на форуме, обоснуй свое мнение и посмотри, убедишь ли ты остальных. Привлеки людей на свою сторону.

– Я подумаю над этим.

Она точно знала, что этого он делать не будет. Отсутствие лидеров в гонке создания общества без руководства оскорбляло его настолько, что он сам не мог осознать границ этого оскорбления.

Через три недели завязалась война отмен фиксаций, которая потрясла «Б и Б» до их фундамента в прямом смысле этого слова.

Чучело тщательно изучил каждый проект совместного строительства в сети на наличие модулей игрофикации[15]. Их было множество: значки и золотые звезды, работы новичков-прохиндеев убеждали, что можно построить идеальное общество точно так же, как можно приучить младенца к горшку: повесить на стене график, помечая наклейкой-смайликом каждый день, когда младенец какал в горшок, а не в памперс.

Результаты этих экспериментов были потрясающими. Если требовалось смотивировать людей на их самом инфантильном уровне, все, что нужно было сделать, это раздавать сладости для хороших мальчиков и девочек, а плохих заставлять стоять в углу. Он собрал вместе ссылки на видео и аналитические отчеты по самым успешным проектам.

Сначала Лимпопо старалась сдерживать свои возражения и контрдоводы и подходить к его идеям добросовестно и без злобы, что всегда было главным козырем в спорах ушельцев. Она аккуратно игнорировала эмоциональность его слов, прочитывала его записи по три раза, чтобы понять каждую деталь в его многословии, отвечала кратко, исчерпывающе и без оттенка неуважения.

Он не понял, когда она полностью уложила его на лопатки. Это как спорить с чат-ботом[16], чьи цепи Маркова[17] запутались в патерналистском жаргоне тюремного начальства и нелицензированных работников детских садов. Ежедневно с понедельника по пятницу она спокойно разбивала все его аргументы, а субботним утром он снова использовал понедельничные аргументы, как будто надеялся, что она ничего не заметит.

Это все происходило в комментариях к коду и отменам, что делало такой спор еще более глупым. Аудитория этих дебатов росла по мере того, как распространялись новости. Внимание было глобальным, и не только от ушельцев. В дефолтном мире некоторые люди следили за сетями ушельцев, относясь к происходящему как к некому экзотическому зрелищу, будто слушали шабааби, жалующихся на какую-то затруднительную процедуру компенсации, установленной их начальниками-ваххабитами.

Имея такую глобальную аудиторию халявщиков и кибитцеров[18], Лимпопо выставила Чучело полным ничтожеством. Она показывала, что любая его мысль оказывалась дерьмовой, находила полностью провальные проекты, где игрофикация выходила из-под контроля, уходя настолько в материальную и финансовую сферы, что заканчивалась воистину титаническим мошенничеством, которое попросту оставляло от здания одни прогнившие и проржавевшие руины. Они были прекрасным свидетельством того ужаса, который скрывался за вынашиваемыми им идеями. Она показала, что вдохновлять людей «делать то, что нужно», стимулируя их побеждать и подавлять друг друга, было по меньшей мере идиотизмом. Она нашла видеоролики, где были запечатлены дрессированные пройдохами голуби, которых с помощью сухого корма научили играть на пианино, и показала, что те, кому понравились эти видеоролики, представляли себя в роли экспериментаторов, а не голубей.

Это было слишком жестоким уроком. Она била по его эгоцентризму, давала отпор его снисходительному тону, наглядно показывая всем, как дерьмово он к ней относится, и отвечала ему тем же, но в гораздо меньшей степени. Он проиграл. Полностью загнанный в угол, он ушел в отрицание.

Вся проблема была в вагине Лимпопо. Из-за нее Лимпопо не могла понять пламя конкуренции, которая была единственной мотивацией всех людей во все времена. Конкуренция создала газель – идеальное дополнение к леопарду. Конкуренция вырезала из клыков и изгибов леопарда их противоположности, которые можно увидеть в газели. Конкуренция отделила эффективных исполнителей от потребителей. Она позволила визионерам превратить свои проекты в шедевры.

Женственность Лимпопо делала ее слабой, а слабость не давала понять этот простой факт. Она тратила время на пустые разговоры о том, что все должны быть счастливы, когда правильный ответ можно было увидеть прямо в данных, и этот ответ объективно показывал, каким путем следовало двигаться дальше. Он писал о ее «слабости», как будто это было психиатрическим заболеванием, он призывал вымышленных «четырехсигменных хакеров», которые не будут ни за что вносить свой вклад в «Б и Б», если им не дадут публиковать производственную статистику.

Причину этой дисфункции он связывал с полом Лимпопо. У нее была хватка «альфа-сучек», которые всегда пытались контролировать свои группы. Ее руководство было под стать лидеру культа и зиждилось на контроле менструальных циклов своих подчиненных, которые несомненно находились под влиянием мощных маточных сигналов, исходивших из неназываемых влажных мест Лимпопо.

Читая все это, Лимпопо гордилась собой. Она явственно ощущала, как во время ознакомления с этими злобными атаками ее сознание делилось надвое. Одна половина – «Лимбическая Лимпопо», сверхжесткая, без фильтров и преград, ощерившаяся как волк. Такое отношение заставляло ее сердце выпрыгивать из груди, она до хруста сжимала кулаки и челюсти. Когда она осознанно превзошла это состояние, то почувствовала резкую боль в шее. Лимбическая Лимпопо хотела напинать Чучелу по яйцам. Она хотела викифицировать каждую злобную строчку и добавить теги [необходимо привести цитату и указать источник] к каждому оскорблению, обозначая все знаками «личный выпад, не по существу», с которыми невозможно было бы поспорить. Лимбическая Лимпопо хотела вытащить Чучело из его постели, – из той постели, что она собрала и покрасила своими руками, – и вышвырнуть его вон, совершенно голого, а потом закрыть дверь и сжечь его вонючий рюкзак со снаряжением.

Но это было только половиной ее отношения. Долгопланирующая Лимпопо была не менее настойчивой в этом ее внутреннем хоре. И это давало ей повод гордиться собой. Долгопланирующая Лимпопо всегда была рядом, но, как правило, Лимбическая Лимпопо кричала настолько громко, что Долгопланирующую Лимпопо просто невозможно было услышать, пока Лимбическая Лимпопо не совершала какую-нибудь глупость.

Долгопланирующая Лимпопо показала, что это обсуждение – необоснованная трата времени, так как поднятые проблемы были сложными и скучными. Сделать так, чтобы люди, желавшие построить гостиницу, переживали из-за философии стратегии вознаграждения, было сродни тому, чтобы заставить людей, которые были счастливы, поев нормальный ужин, переживать по поводу покраски комнаты акриловыми или масляными красками. Ужин, а не его упаковка, был главной ценностью.

В этом состояла вся разница. Трудно было заставить людей переживать из-за предметно-материальных вещей, процедурные вопросы казались значительно более простыми. Какой бы эзотерической ни казалась тема обсуждения, форма обсуждения – открытое женоненавистничество, грубые оскорбления – была очевидна, даже на самый поверхностный взгляд. Когда они спорили о прикладной мотивационной психологии, трудно было встать на чью-либо сторону. Когда он проявил себя как полный урод, вопрос разрешился предельно просто.

Долгопланирующая Лимпопо отметила про себя, что она уже выиграла. Все, что ей нужно было сделать, это не опускаться до уровня Чучела. Даже если Лимбическая Лимпопо жаждала крови, она все равно уступила бразды правления Долгопланирующей Лимпопо, которая показала, что этот способ не подходит для ведения технических обсуждений.

Реакция была молниеносной. Даже те люди, которые ранее принимали сторону Чучела, быстро от него дистанцировались. Вслед за этим последовало осуждение, и в течение часа кто-то собрал экстренную встречу «лицом к лицу» для исполнителей и соисполнителей «Б и Б», находившихся на объекте. Лимпопо наблюдала из своего окна, как люди молча возводили большой открытый шатер, который использовался для хранения сырья, в то время как другая группа по цепочке передавала стулья из наполовину построенных «Б и Б».

Один из инновационных инструментов «Б и Б» назывался «Любосебенегов», он был импортирован из давно несуществующего коллективного проекта *-ликс[19], который развалился, когда его руководство сбежало, взяв деньги с конгломерата СМИ за предпочтительный доступ к историям. Руководство было ужасным, однако оно внедрило хорошую систему разрешения споров с помощью средства «Любосебенегов».

Ключевая идея заключалась в том, что радикальные или трудные для осмысления идеи должны были оставаться под спудом тайны, так как считалось, что их больше ни у кого не может быть. Страх оказаться в изоляции вел людей к тому, что они не хотели выносить на обсуждение свои идеи, делая из них ту самую «Любовь, что о себе не говорит». В сокращении это средство назвали «Любосебенегов», и оно предоставляло способ определить, имел ли ты единомышленников, без принудительного раскрытия своих мыслей.

Любой мог спросить у «Любосебенегов» что-то вроде: «А не вышвырнуть ли нам этого урода-сексиста?» Люди, втайне соглашавшиеся с этим вопросом, ставили подпись одноразовым ключом, который им не нужно было раскрывать, если только не следовало набрать предварительно заданное количество голосов. Затем система отправляла широковещательное сообщение, оповещая подписантов о необходимости собраться с их ключами подписей и раскрыть себя, не раскрывая результаты, пока критическое количество подписантов не укажет свои личности. Стоило тебе сказать: «Я Спартак», как в системе уже устанавливался консенсус.

Бедный Чучело не знал, откуда придет удар. «Любосебенегов» широко использовалось в «Б и Б», но Чучело из-за отсутствия скромности не мог понять, зачем оно вообще нужно, разве только чтобы обвинить во всем Большую идиотскую идею и не призвать всех на баррикады. Из-за отсутствия скромности Чучело вообще многое не мог понять. Он принадлежал к числу тех людей (практически все – молодежь), которые были настолько умны, что не способны были оценить всей своей глупости.

Она надела чистую одежду (новый принтер/резак гортекса уже функционировал), порадовавшись возможности надеть в любой момент что-то сухое, дышащее, идеально подходящее по фигуре. Она пошла на собрание.

Ей не пришлось вообще ничего говорить.

Через десять минут фыркающему и брызгающему слюной Чучелу указали на дверь и вежливо попросили не возвращаться. Они наполнили его рюкзак под завязку, выделили два комплекта верхней и нижней одежды из гортекса. Дать ему что-то меньше этого было бы уж совсем не по-добрососедски.

[V]

У Лимпопо был грязный маленький секрет: она очищала производственные журналы «Б и Б», предварительно передав данные из них в аналитическую систему собственного изготовления, которую собрала по частям, как Франкенштейна из материалов, посвященных игрофикации и мотивации. Иногда она просматривала журналы сама, чтобы оценить, насколько она оторвалась по всем показателям от остальных. Особенно она обращала внимание на статистические графики, имевшие отношение к тем вопросам о возможных способах исполнения и достижения результатов, споры о которых она проигрывала.

И делала это не затем, чтобы удовлетворить свое самолюбие. Все было гораздо более странным. Когда Лимпопо проигрывала спор, сам факт, что она сделала гораздо больше того человека, кому она проиграла, делал ее настроение просто великолепным. Быть ушельцем означало ценить вклад всех окружающих тебя личностей и избегать заблуждений о собственной уникальности. Поэтому проигрывать человеку, над которым в дефолтном мире она была бы начальником, делало ее, черт возьми, просто святой. Здесь не было никаких «особенных снежинок», но ей удавалось не быть уникальной личностью гораздо лучше, чем всем остальным.

Вид этих графиков вселял в нее то же чувство стыда и то же удовольствие, которое доставлял ей просмотр порнографии. Это было потворство своим желаниям в чистом виде, то, что давало пищу исключительно самым детским и эгоистичным побуждениям. Для Лимбической Лимпопо это было сродни валерьянки для кошки, чем больше она кормила эту жадную свою половину, тем чаще она могла ее затыкать и давать порулить Долгопланирующей Лимпопо. Во всяком случае, она себя именно так в этом убеждала.

* * *

Теперь его звали Джимми. Он был одет в такую униформу, на фоне которой гортекс смотрелся как разорванные лохмотья, наскоро заштопанные пучками травы. Он наслаждался собой.

– Вам обязательно нужно увидеть показатели, – сказал он своим спутникам. В отличие от «Б и Б», где обитали представители всех рас, его друзья были беленькими, кроме одного парня, который, похоже, был корейцем. – Она королева этого места, – он покачал головой, покоившейся на бычьей шее, которая прекрасно дополняла его словно слепленные из папье-маше бицепсы. – Ну, Лимпопо, согласись, что ты действительно королева. С этого момента ты и твой гость можете жить, где пожелаете, в любой комнате нашего дома. Полные привилегии на кухне и в мастерских. Я бы хотел видеть тебя в совете правления. Нам нужны такие люди, как ты.

Итакдалее держался позади и с начала разговора быстро дышал от волнения, но затем начал успокаиваться. Она начала переживать, не выкинет ли он что-нибудь идиотское, что приведет к насилию. Это было бы пустой тратой времени и сил.

Был план, в котором ей отводилась определенная роль: яма, в которую ее хотел загнать Джимми. Или она свяжет с ним свою судьбу и придаст легитимность его мятежу (а она сомневалась, что он вообще рассчитывал на это), или она будет стоять на своем, даст ему себя унизить так, как, по его мнению, она когда-то унизила его. Единственным способом победить было совсем отказаться от этой игры.

Она стояла неподвижно, как статуя.

Он попытался расшевелить ее, заговорив о том, какие новые возможности будут внедрены, как они отделят пиявок от лидеров, избавятся от любителей дешевизны, сдавая некоторые койки ежемесячно под благотворительные нужды. Она стояла, не говоря ни слова.

Чем дольше длилось ее молчание, тем больше психовал Джимми. Чем дольше она молчала, тем больше людей выходило на улицу, чтобы узнать, что происходит. Это в точности напоминало первое шоу с его изгнанием, которое транслировалось по всей сети.

– Он просто пришел и заявил, что все уже решено, – сказала Лиззи, которая жила в «Б и Б» с самого начала, расставляя камеры наблюдения там, где было указано в сети. – Никто ведь не хотел драться? У него была какая-то идиотская презентация по нашей статистике, которую он набрал в общедоступных репозиториях. Там было показано, что все сохранят за собой имеющиеся привилегии, так как мы достаточно хорошо работаем.

– Да, – сказал Гранди, приземистый странный старикан, который нравился Лимпопо, так как умел внимательно слушать. Что-то внутри него было сломано, и она никогда не спрашивала его о прежней жизни, однако чувствовала необходимость в опеке и присмотре. – Он говорил о толпах новых ушельцев, которые идут сюда, о массовом приходе, который попросту сметет нас, если мы не выработаем какую-то систему распределения ресурсов. Он козырял видеороликами о тех местах, где такое уже произошло.

Она кивнула. Да, она слышала о таких местах, где показатели росли быстрее, чем анализировались; хорошо построенные таверны становились заполненными, потом переполненными, потом случалась катастрофа. Там редко, но все же происходили акты насилия, которые сенсационно освещались в прессе дефолтного мира, и, следовательно, об этом потихоньку становилось известно в мире ушельцев. Было ли это сенсационным или нет – не важно, главное, что это было омерзительным. Случился поджог, лишь чудом обошедшийся без жертв (фотографии заставили Лимпопо уведомить своих читателей о необходимости фильтрации всех последующих отчетов об этом событии).

– Хорошо, – наконец сказала Лимпопо. На улицу вышло еще несколько людей.

Было холодно. Клубившиеся пары их дыхания напомнили ей испарения онсэна.

За спиной Лимпопо росла толпа. Как будто был включен невидимый переключатель, поэтому тот, кто не стоял с группой Лимпопо, неявным образом становился против нее, не просто присоединялся к группе Джимми, потому что это было проще (да и вообще, какая разница, с кем быть), но фактически становился врагом группы Лимпопо и всех тех идеалов, которые эта группа исповедовала.

В рюкзаке Лимпопо лежало снаряжение, которое позволило бы ей в самом экстремальном случае прожить один день в лесу. Она разожгла огонь под своей печкой, подкладывая туда ветки, пока воздух не начал нагреваться от их сгорания и динамо-машина, от которой запитывался аккумулятор, не начала жужжать, включая эту идиотскую лампочку, оповещая о том, что печка не нуждается в дополнительном топливе.

Она сделала чай. У нее была книга складных чайных чашек, содержащая листы полужесткой пластмассы, которую можно было согнуть по трафарету в кружки с ручками различной геометрической формы. Они ей очень нравились, так как напоминали компьютерную отрисовку чашки в низком разрешении, как будто ее перенесли с допотопного экрана в физический мир. Чайник представлял собой выдвижной цилиндр, который она заполнила снегом, дойдя до нетронутого заснеженного места на краю открытой местности. Все это время Джимми и его команда подозрительно наблюдали за ней, а ее люди смотрели с легким недоумением.

После того, как чай был заварен, она налила его в кружки и раздала по кругу. Оказалось, что складывающиеся чашки имелись и у других людей. У некоторых оказались даже кружки из сверхплотных казинаков, склеенные медом с пасеки «Б и Б», прочные как камень и твердые как античные солнца – восхитительный домашний вкус для любого, кто жил в «Б и Б».

Почему люди подобно белкам держали у себя эти вещи? Потому что как только кто-то начинал говорить о нормировании продуктов, стремление делать запасы становилось непреодолимым.

Как только она начала делиться чаем, тяга к накоплению запасов начала пропадать. Можно было жить в мире, соответствующем твоим надеждам, или жить в мире, которого ты боялся – окружающий мир всегда соответствовал твоим надеждам или страхам. Она вытряхнула все из своего рюкзака, нашла одеяла и раздала их людям без курток. Она сняла свою куртку, чтобы добраться до жилетки с начесом, сняла ее и отдала дрожащей от холода беременной женщине, которая пришла к ним совсем недавно и имени которой она еще не успела узнать. Затем, предупреждая холод, надела куртку обратно. Куртки было достаточно, даже если просто стоять на месте. Аккумуляторов в ней хватало на несколько дней и при более сильных холодах.

После этого все начали нормализацию своей верхней одежды: тихая всеобщая проверка как минимум пятидесяти человек, практически всех давних обитателей «Б и Б». Проверив одежду, они начали осматривать снаряжение. Этот стихийный ритуал начался с неспешной торжественности, а закончился смехом в лицо Джимми и его боевым, жадным качкам.

Они растерялись, понятия не имея, как все это воспринимать. Джимми был похож на загнанного в ловушку зверя. Лимпопо вспомнила этот взгляд человека, готового сорваться в истерике, и это ей совсем не понравилось. Пришло время делать ответный ход.

– Хорошо, – и хотя она говорила тихо, голос ее был слышен всем. Если кто-то негромко разговаривал, на него шипели, пока не устанавливалась полная тишина. – Где начнем строить? У кого какие идеи?

– Строить что? – требовательно спросил Джимми.

– «Бандаж и брекеты II», – ответила она. – Но надо будет подобрать название получше. Сиквелы – отстой.

– Что вообще ты несешь? – совершенно определенно, у него начиналась истерика.

– Ты отобрал у нас этот дом. Мы построим себе получше.

– Издеваешься? Ты готова сдаться вот так, просто опустив руки?

– Нас называют ушельцами, потому что мы уходим, – она не добавила: понятно тебе, недоумок. Этого и не нужно было говорить. – Это большой мир. Мы можем построить что-то гораздо лучшее с учетом всех сделанных здесь ошибок.

Она смотрела на него. Его рот приоткрылся от удивления. Она знала его как облупленного. Еще секунда, и он заговорит…

– Но это…

– Конечно, – она начала вдавливать его в землю, как асфальтоукладочный каток, – высока вероятность того, что ты со своими друзьями просто разрушишь это славное место. Когда вы уйдете отсюда, мы вернемся и используем развалины для получения сырья, – она снова сделала трюк с паузой, выжидая.

– Ты не…

– Если, конечно, ты не сожжешь здесь все дотла и ничего не разграбишь.

Поведется ли он на это третий раз? Да, поведется…

– Я не поведусь на твои…

– Ты, наверное, планируешь забрать у нас личные вещи, раз уж национализировал наш дома в пользу Народной Республики Меритопия?

Если придерживать сарказм при каждом его проявлении, впоследствии он становится более изощренным. Слова Лимпопо ударили прямо по его умственной мошонке, и она явственно это почувствовала. Четыре раза она не давала ему ничего сказать, а потом ударила наотмашь. Это было так прекрасно и так неприлично. Но сейчас-то уж наплевать. Этот гад отобрал у нее дом.

– Ну смотри, – на этот раз он сам все сделал за нее, не веря, что ему удастся вставить слово, а когда она его не перебила, он замолчал, как будто язык проглотил. Тут уже заржали его спутники-дебилы. Он был всесторонне опущен и стоял там со спущенными метафорическими штанами. Лицо его стало пунцово-красным. – Нам вовсе не нужно этого делать…

– А мне кажется, что нужно. Ты четко дал понять, что настолько одержим этим местом, что хочешь получить его в свое полное подчинение. Ты проявил себя как монстр. А когда мы встречаемся с монстром, то просто тихо отходим в сторону и даем ему обглодать желанную кость. Однако мы знаем, что в мире можно найти и другие кости. Мы знаем, как делать кости. Мы можем жить так, как будто настали первые дни лучшего мира, а не как будто мы герои начальных страниц романа Энн Рэнд[20]. Забирай это место, но нас здесь не будет. Мы все уходим отсюда.

Было видно, что его вдруг посетила блестящая идея.

– Я думал, что у вас здесь нет лидера. Что это еще за «мы»? Разве вы все не видите, что она просто манипулирует вами…

Она подняла руку, и он тут же замолчал. Она ничего не сказала, просто держала руку поднятой. Итакдалее, спасибо ему, поднял руку следующим. Через несколько мгновений вокруг вырос целый лес рук.

– Мы проголосовали, – сказала она, – и ты проиграл.

Один из его амбалов (она вдруг подумала, что же он такого пообещал им в этом месте) в сердцах сказал: «Че-е-о-о-рт».

Она всегда выигрывала.

– Джимми, нам можно забрать вещи?

Джимми, да будут благословенны пальцы и щиколотки его ног, сказал:

– Нет, – стиснул зубы и мятежно поднял подбородок. – Нет. Пошли вы все.

Ночью будет холодно, но не смертельно. Они знали, где еще остались полуразрушенные строения, которые дадут им временный приют и где можно найти много полезных вещей. Когда они снова попадут в радиус действия сети ушельцев, они смогут рассказать, что с ними произошло, и выложить видеоролики, снятые с десятка поблескивающих объективов (все, что она смогла насчитать), а потом полагаться только на доброту незнакомых людей. Они отстроятся заново.

Все очевидно, ей даже не пришлось об этом упоминать. Несмотря на те ужасы, которые произойдут этой ночью. Несмотря на всю работу, которую им предстоит проделать в несколько ближайших лет. Несмотря на боль в мышцах и волдыри на руках, на сбитые ноги, все они запомнят Джимми на всю жизнь. Запомнят, что происходит, когда «болезнь особенной снежинки» развивается без лечения и купирования. Они построят нечто большее, более прекрасное. Они будут избегать тех ошибок, которые допустили в прошлый раз, а потом допустят много новых, совершенно восхитительных ошибок. Онсэн будет просто потрясающим. Первоначальный план здания разветвлялся десятки раз с того момента, как он попал к ним в руки; некоторые из добавлений были просто прекрасны. Как только она начала делать первые шаги по мерзлой земле, эти мысли целиком заняли ее голову и планы начали принимать определенные очертания.

Тут внезапно возникла эта девушка, Ласка. Они шли по лесу, глухо ступая по тропинкам и щелкая ветками.

– Лимпопо!

– Что такое?

– Не пойми меня неправильно, но ты что, совсем с ума сдурела?

– Нет.

– Но это сумасшествие! Ты построила это место. И дала ему так просто его забрать!

– Оно не было моим, я его не строила. Я не давала ему ничего забрать.

Она практически услышала, с каким артистизмом закатываются глаза ее спутницы, имевшей все: родословную, деньги и соответствующие всему этому привилегии. Такие люди, как Ласка, никогда не уходили от того, на что имели свои права и претензии. Их охраняли орды юристов и вооруженной охраны. Для нее это было путешествием, расширяющим горизонты ее сознания. Хорошее дело, если честно. Лимпопо зевнула, чтобы скрыть улыбку, которая могла привести Ласку в замешательство.

– Мы с тобой знаем, что твой вклад в это место был гораздо большим, чем у всех остальных.

Та пожала плечами:

– И почему это делает это место моим?

– Да ладно. Пусть оно не твое на все сто процентов, но в любом случае твое. Твое и всех остальных, или как там ортодоксальная высокая церковь ушельцев настаивает на трактовке собственности. Но не надо придуриваться! Тот отморозок пальцем не пошевелил во благо этого места, а вы, ребята, сделали все, и так просто все отдали, совершенно без борьбы.

– Почему борьба предпочтительнее строительства чего-то вроде «Бандажа и Брекетов», только гораздо лучше?

– Лимпопо, это самый идиотский в мире сократический диалог. Ну хорошо: вы бы поборолись за это место и сохранили за собой «Бандаж и Брекеты». Затем, если бы захотели построить где-то что-то лучшее, то и построили бы в дополнение.

Лимпопо посмотрела на нее через плечо. За разговором они значительно оторвались, оставив далеко за собой остальных беженцев. Она остановилась, развернула теплоизолированное сиденье своей куртки и села на заснеженный камень, разложив гибкий пенокартон так, чтобы он закрывал ее ягодицы и ноги, защищая их от снега. Ласка с завидной ловкостью последовала ее примеру. Лимпопо нравилось смотреть на людей, которые делали все хорошо, которые наблюдали, учились и практиковались, а больше ничего в этом мире и не требовалось.

– Я не пытаюсь чудить, – сказала она. Она достала вейпер и зарядила его декофеинированным крэком, который даст ей силы пройти еще три часа до следующего поселения ушельцев. Ласка сделала две затяжки, затем еще одну, несмотря на то, что после первой затяжки все стало инертным, и это не привело бы ни к чему хорошему, только сделало бы мочу непрозрачно оранжевого цвета. Психологический эффект вдыхания дыма из трубки очень успокаивал. Она сделала еще одну затяжку.

– Я не пытаюсь чудить, – повторила Лимпопо, любуясь быстро индевеющими облачками тумана, которые проплывали мимо ее лица, и радуясь, что сбросила с плеч тяжелый груз, ощущая теперь всю имеющуюся в организме энергию. Они обе рассмеялись под кайфом, осознавая комедийность сложившейся ситуации. – Ты должна понимать, что я помещу это в твою систему координат, в ту систему координат, в которую ты хочешь, чтобы я поместила это… что-то вообще ничего не понятно.

– Единственное, что может иметь разумное обоснование, – это если я буду настаивать на невозможности наличия нескольких «Б и Б». Единственная заявка на право решения, которая у меня может быть, – это то, что я поступаю правильно, оставаясь там, и наоборот. Что хорошего я сделаю для «Б и Б» после того, как уйду? Что хорошего это место сделает для меня? Если мне есть, где остановиться, то я в порядке.

– Ну да, ну да. А как насчет других людей, которые хотят остаться в «Б и Б», но должны иметь дело с капитаном Уродовым и его Лигой дефективных, чтобы только получить право на ночлег?

– Я планирую построить все в другом месте. Надеюсь, что остальные люди мне помогут. Надеюсь также, что ты останешься и поможешь.

– Конечно. Мы все построим его. Но когда они придут, чтобы забрать у нас наше новое место…

– Наверное, я вернусь обратно в «Б и Б». Это не имеет значения. Главное – убеждать людей делать полезные вещи и делиться с другими. Драки с жадными кретинами, которые ни с кем не делятся, не должны быть жизненным приоритетом. Приоритет заключается в повышении производства, в жизни в условиях избытка.

Тот взгляд, которым одарила ее девушка, был настолько жестким, что заставил ее мгновенно протрезветь. Или, может, все дело было в крэке.

– Согласна. Я считала, что «Б и Б» были «моими», как будто моя работа давала мне на это право. Но правда заключается в том, что если я права и действительно сделала больше других, это вовсе не значит, что я могла бы все построить без посторонней помощи. «Б и Б» – это больше, чем сможет построить один человек даже в течение всей своей жизни. Строительство «Б и Б», управление системой – это все задачи для суперчеловека, непосильные для одиночки. Однако есть множество способов быть суперчеловеком. Можно заставить других верить, что, если они не будут делать то, что ты им скажешь, они все умрут с голода. Можно ввести людей в заблуждение, чтобы они боялись богов или полицейских, чтобы они чувствовали вину или злость и делали то, что ты им скажешь.

Самый лучший способ быть суперчеловеком – это делать то, что тебе нравится, вместе с другими людьми, которым это тоже нравится. А единственный путь – это признать, что ты работаешь, потому что тебе это нравится, и если ты работаешь гораздо эффективнее других, то только по своему собственному выбору.

Ласка смотрела на свои перчатки, иногда сгибая пальцы, и Лимпопо тоже захотелось так поделать – симпатическая нервозность.

– Разве тебя это не приводит в уныние? Вся эта работа?

– Немного. Но это же здорово. Если начинаешь с нуля, то можешь наблюдать, как все растет и развивается поэтапно. После того, как все построено, единственное, что нужно делать, – это подстройка мелочей, новая покраска, незначительные перестановки, изменение интерьера. Когда видишь, как разоренная и истощенная земля и груда обломков преобразуются, растут и становятся местом, когда начинаешь чувствовать единение с работающим здесь программным обеспечением и ощущаешь, что где бы ты ни находилась, что бы ты ни делала, всегда найдется что-то, что можно улучшить, вот именно тогда жизнь становится действительно потрясающей.

Крэк шипел, и, как всегда, она чувствовала, как ее оставляет меланхолия и машет на прощание рукой.

– Не хочется менять тему, но…

Подходила остальная группа. Через минуту-другую нужно было вставать и идти.

– Тебе знакомо это чувство, – сказала Лимпопо, покачивая в руке свой вейпер, который ей вернула Ласка, затянулась еще раз и выпустила облачко ароматного пара с запахом сосновой смолы и жженого пластика, запахом дома. – Чувство счастья и напряженной готовности к работе? Ты не думала, что нам было предназначено испытывать это чувство гораздо чаще и не так мимолетно? Оргазмы, к примеру. Если бы у тебя был один непрекращающийся оргазм, это было бы жестоко. Согласна, с технической точки зрения это могло бы быть восхитительно, но сам опыт был бы ужасным. Теперь возьмем счастье, – то чувство, когда ты создал свой мир, довел его до совершенства. Представь, что такое чувство было бы непрекращающимся? Мы бы никогда не поднимали свой зад. Думаю, что нам дано испытывать только мимолетное счастье, потому что все наши предки, которым было дано испытывать его чаще, жили в блаженстве, пока не умерли от голода или не были съедены какими-нибудь тиграми.

– Ты все еще под кайфом, – сказала Ласка.

Лимпопо прислушалась к себе, будто что-то проверяя.

– Точно.

К ним подошла отставшая группа.

– Однако он уходит. Пойдем.

Они присоединились к походной колонне и пошли.

2 Взлет

[I]

Ласка стояла посреди пепла и развалин Университета ушельцев. Погода была неустойчивая, постоянно меняющаяся, откуда ни возьмись набегали рваные облака, опрыскивали землю то здесь, то там водой и так же внезапно исчезали, оставляя людей наедине с палящим солнцем и назойливо писклявыми комарами. Развалины пропитались влагой и запеклись в кирпичный шлак с нитями оптоволоконной изоляции и теплопоглотителями, строительным гипсокартоном из длинноцепных молекул, от которого исходили неприятные испарения, и однообразной черной от сажи массой вещей, которые нагрелись настолько, что уже невозможно было понять, что они представляли из себя в недавнем прошлом.

В этом шлаке жили люди. Сеть датчиков в Университете ушельцев оставалась работоспособной достаточно долго, чтобы зарегистрировать оповещения о потерявших сознание людях, находившихся среди развалин, путь к которым преграждало пламя и скопившиеся газы. Не удержавшись, Ласка упала прямо в груду обломков, и среди бесформенных предметов, внезапно оказавшихся вокруг ее маски, попалась обожженная кость, так что вся маска пропахла изнутри сожженным тостом. Ее бы вырвало, если бы не мета, которую она напечатала перед тем, как отправиться в путь.

Здание «Банана и Бонго» было гораздо больше «Бандажа и Брекетов»: семь этажей, три мастерских, настоящие конюшни для разного рода транспортных средств – от трехколесных мотовездеходов до шагающих механоидов и дирижаблей, которые заполнили жизнь Итакдалее более чем на два года, в течение которых он бороздил небо над континентом, пытаясь найти лагеря и поселения других ушельцев. Ласка думала отправиться к Университету на механоиде, потому что прогулка по пустошам в механоиде была сродни увлекательному приключению, средства поиска пути и лазерный дальномер этой машины позволяли находить подходящее место для шага его мощной стопы, гиросистема и балласт двигались в изящном гравитационном танце, позволяя механизму держать равновесие в течение всего своего многокилометрового пути.

Но у механоидов не было грузового отсека, поэтому она уехала на трехколесном вездеходе с шинами-баллонами, волоча за собой целый поезд внедорожных грузовых контейнеров с упакованным снаряжением для экстренных случаев. Дорога до Университета заняла четыре часа, за это время выжившие разбрелись по окрестностям. Она подняла сетевые узлы на воздушных шарах так, чтобы обеспечить максимальную зону покрытия и обнаружить радиосигналы выживших. Шары надувались самостоятельно, однако приходилось здорово попотеть, чтобы выпустить их из контейнеров в воздух, и хотя она работала быстро и точно, во многом благодаря мете, почти как морской пехотинец, собирающий с закрытыми глазами штурмовую винтовку, к тому времени, как шары поднимались в воздух, они уже были окружены взмывающим вверх пеплом и сажей.

– Да пошло это все, – сказала она в свою дыхательную маску и повернула свой мотовездеход так, чтобы прицепные тележки сформировали кольцо. Выжившие должны быть поблизости, в стороне, противоположной потихоньку сдуваемой ветром шапке пепла, и вдали от жары, которая поднялась, когда территория Университета сгорала дотла. Наглядная демонстрация того, что происходит с охваченным огнем зданием. Это было поистине ужасающе. Чисто теоретически пропитанные графеном стены отводили жар к поверхности земли, что позволяло удерживать область вокруг пожара ниже точки возгорания. Теплопоглотитель сам по себе воспламенялся гораздо хуже, чем любые другие строительные материалы, которые они использовали в строительстве, поэтому если пожар продолжался слишком долго, теплопоглотители накалялись до точки возгорания стен и все здание практически в одно мгновение со страшным шумом вспыхивало огнем. Теоретически невозможно было даже приблизиться к таким температурам, если только все восемь контрмер не дали одновременный сбой, а это, строго говоря, пахло поджогом, который могли устроить только государственные службы.

Она старалась не думать про эти службы и о том, зачем им понадобилось спалить до углей весь комплекс Университета ушельцев на Ниагарском полуострове.

Пришел отчет от сетевых узлов на воздушных шарах. Что-то пыталось использовать их для подключения к сети ушельцев в нескольких километрах в сторону против ветра, как она и думала. Если ей повезет, это окажутся беженцы, а не другие спасатели или того хуже – упивающиеся чужим горем мародеры.

Воздушные шары задействовали свои маломощные вертушки и балласт, чтобы выстроиться над нужной областью в виде устойчивого треугольника, затем использовали согласованные по времени сигналы для определения координат. Они прислали фотографии, но все, что на них можно было разглядеть, – это крону леса, находившегося на приличном расстоянии от пожарища. Трудно было что-то сказать по снимкам, но ей показалось, что там были просеки, служившие противопожарными полосами.

Она завела вездеход и, облизав языком губы, чтобы избавиться от горького вкуса, направилась к лесу.

Однако вскоре пришлось слезать с машины. Кусты были слишком густыми, чтобы через них мог пробраться мотовездеход, даже без своих грузовых тележек. Она нагнулась, достала кончиками пальцев до ступней, помахала руками. От поездки болел зад и ныла спина. Ее руки устали держать рукоятки руля. Она подумала о том, как здорово было бы сейчас присосаться к вейперу, может, покурить немного крэка, однако, когда она на миллиметр сдвинула маску, нос и рот сразу же наполнились горьким воздухом, испорченным нависающим над полями дымом и пеплом. Ну и ладно. Меты должно быть достаточно, несмотря на то, что ее стало отпускать после дозы. Нужно было сделать ее в виде плоского прямоугольника, чтобы можно было вставить в маску большее количество и не дышать токсичной смесью пластика, углерода и жареной человеческой плоти.

Прогулка по лесу позволила отдохнуть ее мышцам и разуму. Птицы тревожно, но успокаивающе чирикали, осматривая последствия пожарища. Ей нравилось залезать на крышу того места, где жил отец, и слушать, как перекликаются птицы в долине Дона. Да, это чириканье, скорее, успокаивало.

Приблизившись, она вслушивалась и всматривалась, пытаясь обнаружить следы человеческой активности, однако все вокруг имело на удивление первозданный вид. Она уже приготовилась вернуться к своему трехколесному вездеходу, чтобы перенастроить задачи для воздушных шаров, так как подумала, что они дали сбой, когда заметила антенну.

Это было искусственное дерево, довольно никудышного качества, но и такой поделки было достаточно, чтобы скрыть его среди других деревьев, сделав практически незаметным. Это была сосна, напоминавшая пластмассовую рождественскую елку. Среды ее ветвей виднелись характерные выступы фазированной решетки, точно такие же окружали «Банан и Бонго». Она пнула место, куда должны были уходить корни, и увидела, что дерево прочно сидит в земле.

– Эй! – там, где были антенны, должны были быть и камеры, хотя бы для того, чтобы регистрировать изображение при возникновении экстренных ситуаций. Размером с булавочную головку, их необходимо было разместить поблизости, однако она ничего не видела.

– Эй, аллё! – уже громче сказала она.

– Сюда, – ответила женщина. Она была стройная, вся в морщинах, кожа цвета тикового дерева и седые волосы, убранные в косматый пучок. Она вышла из леса на противоположной стороне от антенны, на ней была дыхательная маска, но женщина казалась вполне дружелюбной. Но, может, это был просто эффект меты.

Она прошла рядом с Лаской и углубилась в кусты. Ласка последовала за ней. Они подошли к гранитному выступу канадского щита, торчащего из-под почвы. Женщина толкнула плиту, которая отъехала в сторону. Плита двигалась бесшумно, что свидетельствовало о довольно талантливой инженерной работе. Она весила целую тонну, убедилась Ласка, когда вовремя не убралась с дороги и едва не была сбита с ног.

– Заходи, – сказала пожилая женщина. За скальной плитой шел узкий коридор с землебитными стенами, которые освещались светодиодными полусферами, вделанными прямо в грязь, так что вокруг каждого фонаря виднелись углубления от проделанных работ. Женщина остановилась, затем протиснулась рядом с ней в противоположном направлении, и Ласка увидела, что в ее морщины въелся пепел и сажа, сделав их еще темнее. Женщина захлопнула дверь, и грохот прокатился по туннелю, резонируя даже в подошвах ботинок Ласки.

– Идем вперед, – сказала женщина. Ласка следовала за ней. За поворотом совершенно неожиданно она оказалась в идеально круглом туннеле, высоком, с гладкими стенами и следами работы бура. Стены были прочными и чистыми, освещение – более продуманным и разнесенным с точностью, доступной только при автоматизации.

Странная женщина сняла свою маску. Она оказалась настоящей красавицей (наверное, ее предки были индийцами) с серыми бровями и едва наметившимися темными усиками. Она улыбнулась, обнажив ряд ровных белых зубов.

– Добро пожаловать во второй комплекс Университета ушельцев.

[II]

Ее звали Сита. Она обняла Ласку, а та рассказала, что привезла припасы.

– У нас здесь много всего, – сказала Сита, – но что-то, конечно, придется отстраивать заново. – Они пошли по коридору туда, где раздавались приглушенные голоса. – Конечно, у нас большое горе, однако важно то, что все результаты работ: образцы, культуры, были сохранены. Данные всегда резервируются[21], поэтому здесь никакого риска.

– Сколько человек погибло?

Сита остановилась:

– Точно неизвестно. Или очень много, или совсем никто.

Ласка подумала, не сошла ли Сита с ума из-за своего горя, отравления дымом или какого-то секретного биологического реагента. Маска Ситы болталась у шеи, и Ласка почувствовала, как ее собственная маска больно оттягивает волосы и сдавливает лицо, поэтому она сдвинула ее на лоб, так что та стукнулась о давно позабытые защитные очки, которые пришлось приподнять еще дальше на волосы.

Даже несмотря на эти раздражители то, что она снова могла дышать полной грудью и не смотреть на мир через запотевшие стекла очков, изрядно подняло ей настроение.

– Можно поподробнее?

– Наверное, – ответила та, – но позже. Сейчас надо позвать ребят, чтобы разгрузили твои припасы.

Подземные коридоры закончились подземным амфитеатром, опорами для свода которого служили колонны, стропила и нечто более существенное, чем воздушная взвесь, что не давало земле рухнуть в эту огромную полость.

– Все началось, как суперколлайдер, – сказала Сита, увидев, как Ласка осматривает все вокруг с открытым ртом. В одном углу размещался погруженный в полный хаос лазарет, а также рабочие места, где покрытые сажей люди обсуждали что-то с такой яростью и пылом, что, казалось, могли с секунду на секунду сорваться в драку. – Бур работал целые месяцы, однако физики получили то, что им требовалось, где-то в другом месте. Не спрашивай что, физика элементарных частиц не мой конек. Поэтому они отсюда ушли. К этому времени мы уже закончили. Затем, когда мы занялись сканами и симуляторами, старожилы начали беспокоиться, что нас сметет с Земли, поэтому построили скважину под штанговое крепление. Заняло это пару лет, практически весь процесс был автоматизирован. Конечно, это место не отличается красотой, но вполне сгодится. Я понятия не имела, что оно существует, пока не начался пожар. Это было так удивительно! Даже не знаю, что тут может казаться более странным: что эти люди построили подземный город или что они держали это в секрете.

Может, это и не было секретом. Может, я единственная ни о чем не знала. Но, наверное, это паранойя. Тебе так не кажется?

Что бы ни происходило с Ситой, это было неприятно. Она резко облокотилась на землебитную стену, вдоль которой шел толстый короб, исчезавший под потолком в одном из туннельных ответвлений. Сейчас она казалась еще старше, чем в тот момент, когда они встретились.

– Вейп? – предложила Ласка. – Это мета. Идеально подходит для текущей ситуации.

– Спасибо, – они по-товарищески затянулись, и уже через несколько секунд на их лицах проступили одинаковые ухмылки.

– Жрать хочешь? У нас найдется, что пожевать. Немного, конечно, но если мы принесем припасы, что ты привезла, то сможем организовать питание.

– Нет, все нормально. Давайте внесем все вещи, прежде чем их стащат, как спутник с орбиты.

– Ох уж эти шуточки.

Мета ударила в голову Сите, она не спеша подошла к столу, где сидели молодые девушки и пара мужчин, и представила Ласку. У большинства людей за столом были обычные имена, однако одного парня звали Фонарщик, и это было единственное имя, которое она смогла вспомнить через десять секунд. Ей дали чашку кофия и начали созывать грузчиков для рабочей бригады. Вошел кто-то в небольшом экзоскелете механоида, а в углу стояла пара механических ослов, которые в полевых условиях высоко шагали, переступая с ноги на ногу и качаясь из стороны в сторону, в то время, как их прошивка считала и пересчитывала рельеф местности, постоянно учитывая то, что земная поверхность не может быть идеально ровной. Ослы были медленными, но неизменно выполняли свою работу.

– Пойдем, – Сита надела маску. Вздохнув, Ласка стащила со лба свою. Она пожалела, что не согласилась поесть, и не только потому, что была голодна. Ей больше хотелось сесть и узнать, что же, черт возьми, произошло.

Они прошли через откатывающуюся плиту и двинулись след в след через густой лес до ее мотовездехода и грузовых тележек. Ей думалось, что там уже все расплавилось из-за воздушного удара дронов, но припасы оказались на месте. Контейнеры открылись, и грузчики в масках встали в пожарную цепочку, вытянувшись до самого леса.

Работа по принципу пожарной цепочки воплощала в себе философию ушельцев и была даже более символичной, чем согласие, к которому приходят участники круглого стола. В дефолтном мире Ласка работала в подобных бригадах, перемещая сырье для коммунистических праздников, однако никогда не получала от этого удовольствия. Интенсивность работы в пожарной цепочке зависела только от желаний человека: можно было броситься вперед, чтобы взять новый груз, затем податься назад, чтобы передать его; можно было стоять посередине, почти не двигаясь с места; можно было выбрать удобную для себя скорость. Интенсивность работы не была ключевым фактором: если ты хотел работать быстрее, это означало, что люди по обе стороны от тебя не должны были далеко ходить за грузом, но это не обязывало их идти медленнее или быстрее. Если ты замедлялся, все остальные работали с прежней скоростью. Бригады, трудившиеся в пожарных цепочках, представляли собой системы, в которых каждый мог делать то, что пожелает (в рамках системы, разумеется), так быстро, как пожелает, и что бы он ни делал, все шло во благо и не замедляло работу других.

В «Банане и Бонго» она на краткое время присоединилась к бригаде, работавшей пожарной цепочкой на погрузке. Лимпопо хотела, чтобы Ласка лучше усвоила технику безопасности и при любых обстоятельствах как минимум трижды проверяла свое снаряжение и аварийные комплекты. Ласка с благодарностью подчинилась, так как было здорово, что о тебе кто-то беспокоится и не допускает, чтобы ты не попадала ни в какие передряги, несмотря на то, что ты сама неслась к ним сломя голову. Во время строительства «Б и Б» это стало методом ее работы. Началось все с того, что в местах, где дроны обнаруживали отходы производства, она забиралась дальше всех, имея при себе меньше припасов, абсолютный минимум снаряжения и, чтобы остаться в живых, полагаясь исключительно на доброту незнакомцев и свою интуицию. Она прошла весь путь от крупнейшего в мире шлеппера до человека, который не брал с собой даже чистую пару нижнего белья (именно в этих целях использовалась водоотталкивающая, предохраняющая от грязи ткань с серебряными нитями).

Лимпопо как эксперт оценивала ее снаряжение, навешивала на нее дополнительные шесть литров воды, а также легковесный принтер иммерсионной печати, который мог печатать лекарства в полевых условиях. Ласка знала, что не стоило возражать, но она возражала изо всех сил, смягчаясь, когда Лимпопо начинала поправлять ей тяжелую поклажу, руководствуясь всем своим опытом, так что Ласка практически не замечала веса водруженного на нее снаряжения.

– Ты ведь понимаешь, что, имея столько воды, я буду постоянно пить и все время останавливаться, чтобы пописать.

– Пусть струя твоя будет чиста.

Это было своеобразное благословение для ушельцев, особенно живущих в кочевом режиме. Считалось вежливым без спроса выражать свое мнение о моче ближнего. Чистая прозрачная моча считалась целью, к которой следует стремиться. Все, что было темнее цвета бледно-желтого нарцисса, означало, что тебе в принудительном порядке будут давать воду. Если моча была оранжевой или коричневой, тебя пассивно-агрессивно заставляли пить тонизирующую смесь из регидратационных солей и выслушивать снисходительные замечания других о том, как поправить свою эндокринологию. Можно было производить нижнее белье, позволявшее мочиться на ходу. Оно впитывало все за считаные секунды и нейтрализовывало все неприятно пахнущее или опасное. У такого белья было побочное преимущество определения и обработки уровня гидрации и растворенных веществ, но такое белье практически никто никогда не носил, так как а) ходить в штаны – это ужасно и б) (см. пункт а).

Лимпопо поцеловала ее на прощание, и этот поцелуй был лишь отчасти материнским. Ухмылка, с которой Лимпопо посмотрела на нее, не оставляла Ласку еще целый час путешествия на трехколесном вездеходе. Она, Сет и Итакдалее были как электроны, вращающиеся на орбите вокруг ядра Лимпопо и пытающиеся выйти на более высокоэнергетические орбиты. Да, в ней явно было нечто гравитационное.

Такая задумчивость была вполне обычным явлением в бригаде, работавшей в цепочке, даже надетая маска и защитные очки, не говоря уж о тягучем вкусе резины во рту, не могли ее прервать. Это было сочетание эффективного и совершенно неинтеллектуального труда, а когда от работы на ее лице начал проступать пот, ритмы цепочки синхронизировались.

Лучшей частью работы в бригаде по цепочке было то, что когда груз заканчивался, все естественным образом собирались в самом начале цепочки, потому что ты шел против движения, чтобы получить следующую порцию груза, а когда груз заканчивался, то все работники дружно проходили весь путь до самого начала. Они собрались у вездехода и начали совещаться о его дальнейшей судьбе.

– Нет смысла маскировать его, – сказала Сита. – Все, что пролетит и заметит его, определит, что это спасательное средство, и это нормально. Оно никак не выдаст наше местонахождение под землей.

– Однако спасательное средство означает, что вокруг есть люди, которых надо спасать, – заговорил парень с причудливыми сине-зелеными кудряшками, как у Эйнштейна по обеим сторонам головы и лысиной на макушке. Ему, скорее всего, было около шестидесяти, и для его возраста у него было неожиданное красивое лицо, как у лесного эльфа. Теперь, когда Ласка смогла наконец хорошенько обо всем подумать, эти люди показались ей на пару стандартных отклонений старше среднестатистического возраста ушельцев. Та часть ее мозга, которая пыталась понять, зачем кому-то в реальном мире понадобилось разбомбить Университет, отметила это интересное наблюдение.

– Все, что бы мы с ним ни сделали, окажется бесполезным, – сказала другая пожилая женщина, невысокая, хипповатая, фигурой своей напоминавшая песочные часы и имевшая огромную грудь – атрибут всех женщин, к которым Ласку влекло с самого детства. – Замаскированный вездеход не будет выглядеть группой лесных деревьев для любого нормального обработчика изображений. Он будет выглядеть так, как будто здесь что-то спрятано.

– Ну вот и обсудили, – сказала Сита, а потом обратилась к Ласке: – Гретель, лучший специалист Университета по оптимизации вычислений. Если она что-то говорит, то это несомненная правда.

– Довод авторитетного лица, – вполне доброжелательно сказал какой-то парень.

– Чем дольше мы здесь стоим, тем больше вероятность, что нас заметят, – сказала Сита.

– Опять эти своекорыстные интересы!

– В нашем бардаке можно найти виски, – сказала она. – Теперь действительно есть, о чем поговорить.

Они отправились в укрытие.

* * *

О ней хорошо позаботились. Появилась новая бригада, которая спала во время разгрузки, а теперь быстро припрятала все принесенные запасы. Люди, с которыми она работала, приняли ее к себе, напечатали и собрали стул и настояли на том, чтобы она сидела и отдыхала, пока ей принесут завтрак: йогурт, усыпанный фисташками, и специализированная культура, которая, по их словам, снимет стресс. Это, кстати, объясняло, почему они сохраняли такое дьявольское спокойствие, несмотря на то, что их спалили зажигательными бомбами.

Они дали ей стакан чего-то сладкого и пузырящегося, где в изобилии плавали кусочки льда. Ласка подумала, что это, скорее всего, алкоголь, но не могла определить наверняка.

– Люди, чем же вы здесь занимались, что вас так откровенно уничтожили?

– Это было лишь любовным заигрыванием, – сказала Гретель. – Пустяк по сравнению с бомбежкой в Сомали.

Некоторые люди в «Банане и Бонго» откровенно переживали за ушельцев по всему миру, однако Ласка практически за этим не следила. Она ничего не знала о контингенте ушельцев к югу от Сахары.

– Сомали?

Гретель приняла ее вопрос со всей возможной снисходительностью:

– Конечно, не совсем Сомалийская Демократическая Республика. Я понимаю, это спорный вопрос, но последний авиаудар был нанесен в пределах суверенных границ Сомалийской Демократической Республики, поэтому мы просто говорим так для удобства. Мы не в тех обстоятельствах, чтобы быть педантами.

– Я совсем не педантична, я просто вообще не понимаю, о чем ты.

Университетские ушельцы посмотрели на нее, как на идиотку. Но она не обратила на это внимания: люди беспокоились о таких вещах, на которые она даже не обращала внимания. Она примирилась с тем, что ее приоритеты отличались от приоритетов других людей, начиная, например, с ее ушлепка-отца.

– Университетский комплекс в Сомали, – сказала Сита, – или в том месте, которое раньше называлось Сомали, был полностью уничтожен в прошлом месяце. Мы даже не знаем, как это произошло, но там в прямом смысле ничего не осталось. Изображения со спутников показывают пустую землю. Нет ни развалин, ни обломков. Как будто там ничего не существовало, не было никаких десятков гектаров лабораторий и аудиторий… Все просто исчезло.

Ласка почувствовала, как по шее побежали мурашки:

– И что, по-вашему, на них сбросили? Думаете, что на вас могут сбросить такую же хрень?

Сита пожала плечами:

– Есть множество теорий: возможно, они спалили все, как здесь, у нас, но очень быстро все зачистили, как раз успели между пролетами спутников. Здесь надо применять принцип бритвы Оккама, так как любые другие теории, которые можно выдвинуть, подразумевают фундаментальные прорывы в технологиях. Существуют ли эти технологии на самом деле, кто знает?

Гретил положила свои ладони на стол и плавно включилась в беседу:

– А это возвращает нас к исходному вопросу: над чем мы здесь работаем, что заставляет кого-то в дефолтном мире сделать все, чтобы вбомбить нас в каменный век?

В это мгновение все посмотрели на мужчину с синими кучерявыми волосами, имя которого Ласка забыла сразу же, как только их представили.

– Мы пытаемся найти лекарство от смерти, – сказал он и одарил ее озорной улыбкой лесного эльфа (у него даже была ямочка на подбородке). – А это вовсе не шуточки.

[III]

Все они столпились в широком боковом коридоре, где были расставлены столы с напитками и закусками. Одна из стен была покрыта интерфейсной поверхностью, и этот парень-эльф с тремя своими помощниками (она не могла понять, являлись ли они коллегами, студентами или самоназначенной командой) подошли к этой поверхности, ввели свои идентификационные номера и стали оживленно перебирать пальцами по панели. Она увидела словно заиндевевший индикатор выполнения и, как ни пыталась, не могла оторвать от него глаз, так как сработан он был довольно плохо, не двигался плавно, давал совершенно неверную информацию, быстро перескакивая с 25 до 30 процентов, затем тормозил на этом месте, застывая, казалось, навсегда, доходил, наконец, до 31 процента, после чего резко перескакивал на 41 процент и так далее. Ласка достаточно хорошо знала себя, чтобы понимать, что из-за своей страсти к поиску последовательностей она совершенно бесполезно пыталась обнаружить хоть какую-то логику в этом индикаторе. Иногда ей казалось, что не все потеряно, так как ей подсознательно удавалось угадать время следующего скачка индикатора и у нее было достаточно гормонов-дофаминов, чтобы глупый мозг мог убедиться в своем гениальном предугадывании спонтанных движений вводящего в заблуждение виджета[22] пользовательского интерфейса.

Индикатор выполнения замер на 87 процентах на столь длительное время, что кто-то достал моток оптоволоконного кабеля, и лесной эльф скрылся в серверной, совершив некие манипуляции, из-за чего напрямую подсоединенный интерфейс начал дергаться во все стороны.

– Извиняемся за эти неполадки, – сказала Сита. – Все наши демонстрации до сегодняшнего дня проходили при гораздо более благоприятных обстоятельствах. Никто не мог предположить, что случится воздушная и пожарная тревога. ГК словно сошел с ума с момента бомбежки и понял, что ставки в этой игре резко повысились.

Что-то всплыло в ее памяти по поводу ГК – лесного эльфа называли Гражданином Киборгом, такое в высшей степени типичное имя ушельца, что она сразу же выбросила его из головы. ГК вернулся из серверной, вежливо отодвинул остальных от интерфейсной поверхности и продолжил работать. Раздался щелчок, затем звуковой сигнал, и он кивнул. Остальные поняли, что все наладилось, и в коридоре установилась тишина.

– Они перевели тебя в ужасную лабораторию, ГК, – сказал синтетический голос. Голос был приятным, но с неверными модуляциями. Слова появлялись на экране, и каждое слово окружало облачко сопроводительных данных.

– У нее осталось чувство юмора, – сказала Сита. – И это хорошо.

Гретил, сидевшая рядом с ней, рассказала Ласке то, что она уже поняла сама:

– Это Бессвязная. Она погибла при бомбежке. Ее запись была сделана всего пару дней назад. Она как будто догадывалась, что с ней случится. ГК сделал так, чтобы она работала на ресурсах всего кластера[23].

– Это мозги в банке? – спросила Ласка.

– Это сознание в банке, – поправила Сита, – мозги превратились в пепел.

Гретил поежилась.

– Тогда почему оно не спрашивает: «Где я? Что случилось с моим телом?»

Так обычно говорили во всех выгруженных в сеть мелодрамах – официально принятый закон жанра.

– Потому что мы не загружаем сима[24] в то состояние, в котором он был отсканирован. Мы переводим его в промежуточное состояние, можно сказать, транс, и рассказываем, что произошло. Все, кто идет на сканирование, знают, что рано или поздно это произойдет. Мы уже несколько лет экспериментируем со способами загрузки симов, чтобы наименее травматическим способом вернуть им сознание. Или «сознание», – она пальцами изобразила кавычки.

ГК покачал головой и подвигал туда-сюда челюстью:

– Бессвязная, это не учение. Твое тело полностью уничтожено. Помнишь сценарий, который мы рассматривали при загрузке? Теперь это стало реальностью. Мы в бункере.

На экране мигал беременный курсор. Ласка видела мигающие курсоры только в документальных фильмах, но сейчас она поняла, что мозгам-в-банке нужно было дать хоть какой-то способ обозначать паузу. Казалось, что инфографика окончательно свихнулась.

Гретил прошептала:

– Они поднимают симы Бессвязной в низком разрешении, пытаясь найти эндокринологические параметры, чтобы сим не сошел с ума и не рухнул. Надо поддерживать нейронные процессы в обычных границах тех сведений, которые у нас есть о Бес на момент съемки ее данных.

Сита наклонилась к другому уху Ласки:

– Можно сказать, что они пытаются подобрать такую дозу успокоительного, чтобы та оставалась спокойной и не превратилась в зомби.

– Черт. Вы что-то не то делаете с моим гормональным уровнем, я это чувствую. Дайте мне одну минуту автономного контроля, чтобы понять, смогу ли я выжить. Если нет, то откатитесь к этой точке и начнете заново.

– Э-ммм… – сказал ГК. – Бессвязная…

– Вы не в первый раз пытаетесь загрузить меня с момента эвакуации? Ненавижу всякие там дни сурка.

– Она всегда была самой умной, – сказала Гретил, – именно поэтому мы должны вывести ее в оперативный режим работы. Она единственная, кто сможет сплотить всю нашу группу. Видишь, как быстро она все поняла?

– Спасибо, Гретил, – сказал голос. – Кто это там с тобой?

– Меня зовут Ласка. Я приехала из «Банана и Бонго» с запасами, чтобы помочь вам.

– Приятно познакомиться, – последовала еще одна долгая пауза.

Инфографика как будто пустилась в пляс. Наблюдая за ней, Ласка невольно подумала о том, что сим пытается вторгнуться в ее личную жизнь. Но не знала, куда еще смотреть.

– Извини, я что-то сама не своя.

– Бессвязная, – сказал ГК, – у тебя сносит крышу. И мы это видим. Давай я еще раз попытаюсь тебя загрузить, хорошо? Можешь предложить что-нибудь по параметрам для следующей загрузки?

– Сколько мощности у вас осталось? Вы можете удлинить предварительный этап? Мы пробовали этот сценарий раньше и смогли стабилизировать модель.

– Тогда ты была жива, – сказал ГК.

Инфографика разразилась совершенно неистовыми скачками.

– Совсем не то надо было сказать, – тихо прошептала Ласка. Гретил и Сита кивнули.

– Бес! Бес! – сказала Сита. – Это Сита.

– Я знаю, что это Сита. – Выразительного диапазона не хватило, чтобы показать всю ее раздраженность, но подбор слов и модуляция не оставляли сомнений. – Что надо?

– Нам придется работать на минимальных мощностях целый месяц, пока мы накопим запасы. Может быть, дольше в зависимости от ветра и солнца. Если, конечно, они не продолжат бомбить. У нас недостаточно мощностей для подходящего тебе предварительного этапа, если только мы не снизим твою тактовую частоту в два раза.

– Так не пойдет. При половинной скорости я не смогу общаться с вами. А это прямой билет в дурдом.

Ласка прошептала Сите:

– А что с аналитическими показателями? Почему просто не написать какой-нибудь гомеостатический код, который будет поддерживать все параметры в нужных диапазонах?

– Потому что я нелинейная, вот почему, – сказал голос.

Ласка предположила, что помимо фазированной оптики на интерфейсной поверхности бот[25] Бессвязной имел доступ ко всей микрофонной решетке, то есть она могла слушать любую беседу в помещении. В Торонто Ласка устраивала праздники, где на большой стене проецировались данные, передаваемые с вечеринки другого ребенка богатых родителей, и можно было послушать любую беседу на той стороне, просто ткнув пальцем в нужную область. А бот, с которым она говорила через экран, мог сделать то же самое.

– Я не являюсь детерминированной. Иначе им не нужно было бы включать предварительный этап, чтобы я не теряла рассудок. Я чувствительна к исходным параметрам и предрасположена к сингулярностям. И вы тоже. Вот что нас характеризует. Или вас. Я не знаю, что теперь характеризует меня. Ох.

Повисла еще одна пауза с мигающим курсором. Ничего подобного не было в тех выгруженных в сеть мелодрамах, которые смотрела Ласка. Был в ее жизни этап, когда она запоем проглатывала идиотские сериалы о людях, которые помещали свои мозги в компьютер и становились разносторонними личностями. Самый успешный сериал так и назывался «Разносторонний». Он был продан какому-то зотте вроде как за девять миллиардов долларов с правами на использование образов героев. Однако эти сериалы ей быстро надоели.

Все потому, что она досыта насмотрелась древних фильмов о космических путешествиях и поняла, что все драматические ситуации о полетах в космосе были лишь воображаемым исполнением желаний или провинциальным паникерством. То же самое касалось и выгружаемой в сеть фантастики. Какую бы форму ни приняло ближайшее будущее, какие бы проблемы ни возникли, они все равно окажутся более странными и не такими эффектными, как в этих видео.

– Я понимаю. – Что они положили в свой университетский йогурт, уже было не важно. Оно не работало. У Ласки началась ужасная социофобия. Все смотрели на нее и осуждали. Конечно, в этом не было сомнений. Зачем она вообще открыла свой рот?

Общение с Лимпопо научило ее тому, что ты никогда не будешь выглядеть идиоткой, если продолжишь чистосердечно задавать самые простые вопросы:

– Единственное, что я не могу понять, почему ты так спокойно идешь на перезагрузку, разве это не сродни смерти?

Все продолжали таращиться на нее.

– Конечно. Это в точности идентично смерти. Но я знаю, что вернусь. Во время загрузки присутствует селективное давление. Подумай сама, когда мы загружаем сима вроде меня, он начинает с довольно примитивного состояния, и мы на предварительном этапе при низких вычислительных затратах можем спрогнозировать параметры каждого последующего шага, чтобы правильно вернуть его сознание, – пауза, мигание курсора, – или что там у меня теперь. Один из ключевых вопросов, который задают каждой моей предварительной версии: «Будет ли у тебя экзистенциональный кризис, если ты поймешь, что являешься симуляцией»? Та из возможных «я», которая имеет наибольшую терпимость к тому факту, что является головой в банке, отличается от других «я» самыми благоприятными факторами для выживания и сохранения. Я независимая и комплексная, но лишь в рамках диапазона всех возможных реакций на эту ситуацию, за которыми не следует обрушение. Поэтому при загрузке мы пытаемся нащупать границу этого диапазона.

Ты думаешь: «Хорошо, но как это можно назвать симуляцией, если вы симулируете только редкие обстоятельства, в которых симулируемое существо не бьется в истерике и не дает сбой»? Но к черту все это. Теперь мы можем так делать, потому что пройдет совсем немного времени, прежде чем мертвых на Земле будет больше, чем живых, и все мертвые будут версиями самих себя без всяких экзистенциальных истерик. Мы пропустим человечество через узкое горлышко когнитивного сознания…

– Я вообще об этом не думала, – сказала Ласка. – По-моему, ты живое существо, и то, что ты думаешь, – это исключительно твое дело.

– Если ты об этом не думала, то, похоже, ты не блещешь умом. Без обид.

Тут вмешался ГК:

– Бес, не хами.

– Я никому не хамлю. Я просто не могла понять, как человек, все еще имеющий плоть, может оценивать то, чем я стала, без доли экзистенциальной тревоги. Это ненормально.

Ласка не смогла сдержать смех. Не выдержали нервы, не говоря уж об изумлении, и она согнулась от смеха в три погибели.

К ее удивлению, бот тоже засмеялся. И самое странное в этом синтетическом смехе было то, каким естественным он казался. Гораздо более естественным, чем синтетическая речь.

– Хорошо, забудем о «нормально – ненормально». Это странно. Я странная, и ты странная, и мы обе выведены из равновесия нашей вычислительной платформой. Что же ты хотела сказать?

– Я понимаю, что я не эксперт, но если ты готова жить в этих вынужденных границах, чтобы не покончить жизнь самоубийством сразу же после загрузки, то почему бы не урезать эти границы еще больше? Просто расширь пределы своей виртуальной эндокринологии и оптимизируй свою работу таким образом, чтобы стабильно функционировать с наименьшими ограничениями. Твои мозги были сожжены дотла, сим – это все, что от тебя осталось. Создай его резервную копию, сохрани сим в текущем состоянии, а копия пускай подвергнется серьезному принудительному испытанию, чтобы она смогла оставаться метастабильной, даже если это означает пребывание вне того состояния, которое можно считать «тобой». Ты ведь только что объяснила: единственная «ты», которая может очнуться в симе, – это ты, которая ничего не имеет против периодических перезагрузок. Как это отличается от загрузки версии, ничего не имеющей против сведения до полностью роботизированного, но исправно работающего состояния?

Все смотрели то на нее, то на мигающий курсор. Инфографика снова нервно запрыгала. Однако один график она смогла понять, это был тахометр определения критического момента общей стабильности модели. Он был зеленоватым. Потом стал еще зеленее. Курсор мигал. ГК с чем-то возился в другом углу, где отображались более сложные вещи: показатели, таблицы.

– А ведь ты не совсем дебильная идиотка.

– Это очень высокая похвала от Бес, – сказала Сита. Они засмеялись вместе с компьютером.

[IV]

– Держу пари, ты никогда не думала, что станешь заклинателем искусственного интеллекта, – сказала Гретил. Она была моложе других преподавателей Университета, но все-таки старше, чем большинство жителей «Б и Б», и аж на десять лет старше Лимпопо. Из-за своих широких бедер и большой груди она выглядела как божок плодородия, и от нее исходили сильные флюиды кокетства, так что находившийся рядом с ней ощущал себя героем каких-то эротических фантазий. Ласка было подумала, что та пытается с ней заигрывать, но потом поняла, что Гретил со всеми общается точно так же. Но опять же, ощущение флирта ее не оставляло. Может, так она пыталась выдать желаемое за действительное. Ласка лениво замечала взгляды, украдкой бросаемые на ее глубокое декольте. Гретель не принадлежала к тому типу людей, что нравились Ласке, но не принадлежал к нему и Сет, а они несколько лет вели полумоногамную жизнь, сшитую пунктирным узором примирительного секса после безудержных ссор. Они все еще иногда проводили время вместе, но эти встречи были пресными и даже странными, и она немедленно забывала о них, включая зажигание на своем мотовездеходе.

– Если честно, я приехала, чтобы похоронить умерших и накормить выживших.

– Очень мило с твоей стороны, но мы сами о себе позаботимся. Атака не была уж совсем внезапной. Во всяком случае, мы были готовы после того, что случилось в Сомали и с другими подобными объектами.

– Были еще какие-то другие объекты?

Были. Каждый объект, который работал над выгрузкой сознания в сеть, так или иначе пострадал: ряд атак, с каждым разом становившихся все более интенсивными. Некоторые из них были неприкрытыми военными операциями, которые проводились по-разному, начиная с вооруженных беглых преступников (это любимый способ воздействия на ушельцев со стороны дефолтного мира) до менее активных мер воздействия, таких как терроризм и нарушение прав интеллектуальной собственности, которые позволяют дефолтному миру обосновать практически все, что угодно.

– Мы предполагали, что будут предприняты какие-то карательные меры, – сказала Гретил, – поэтому, когда все началось, сразу же занялись убежищем. Многие исследователи ушли: все, у кого были дети, а также достаточное количество молодежи и физически здоровых людей. Это та сфера деятельности, где работают в основном люди с неизлечимыми заболеваниями. Или депрессивные ипохондрики.

– А к какому типу относишься ты? – Ласка была абсолютно уверена, что сейчас они флиртовали. Подобное чувство посещало ее на следующий день после приема меты, – некое чрезвычайно эмоциональное похмелье, которое превращало ее в героиню мыльной оперы, чьи чувства казались большими, чем сама жизнь.

– Ипохондрик. Однако мне кажется, что та шишка, что я недавно нашла у себя на теле, – это что-то злокачественное, поэтому, видимо, и то, и другое.

– Надо пройти обследование, – сказала Ласка.

– Ты сама его проведешь?

Это был самый странный в мире флирт. Во всяком случае, самый мрачный.

– Боюсь, что у меня нет медицинского опыта.

Она боялась обидеть Гретил, но та оставалась невозмутимой.

– Мне кажется, что у тебя все получится, – она по-дружески, но твердо заехала Ласке локтем под ребро.

Ласке захотелось сменить тему.

– Я и не думала, что кто-то смог так близко подойди к выгрузке сознания. Конечно, я смотрела всякие сериалы, но это же полная ерунда, правда?

– Да, чушь. Мы по-прежнему далеки от создания клонов людей, которые потом ходят и совершают всяческие нераскрываемые преступления. Конечно, так бы было круче. Однако за последние пять лет мы добились значительных успехов. В дефолтном мире есть зотты, которые спят и видят бессмертие. И никакие деньги здесь не могут стать преградой. Все очень традиционно. Фараоны тратили три четверти ВВП[26] своей страны, чтобы получить теплое местечко в загробной жизни. В наши дни любой университет с возможностями лабораторной нейровизуализации утопает в грантах. На бессмертие тратятся тонны денег в сферах теоретической математики и физики. Что ни говори о насквозь коррумпированном капитализме, но там умеют добиваться своих целей, если только они не идут вразрез с вожделениями олигархов.

– Ты как раз этим и занимаешься? Нейровизуализацией?

– Я? Нет, только чистая математика. – Она ухмыльнулась. – Тот предварительный этап, через который проходит сим… Моя работа. Работала над этим в Корнелле, даже заключила контракт пожизненного найма! Предыдущий подобный контракт они заключали так давно, что никто понятия не имел, как ввести его в систему расчета зарплаты! – она засмеялась в полный голос, да с такой силой, что Ласка невольно подумала о шуме водопада. – Затем меня технически перевели в отдел исследований и разработок, который выдавал лицензии каким-то однодневным организациям, типа «Палантира» и многим другим, затем внезапно мне урезали все финансирование на любые дальнейшие работы. Мои аспиранты исчезли, согласившись на какие-то сверхсекретные должности в Вашингтоне. Но я могла сложить два плюс два и понять, что к чему. Любой математик знает, что первым и лучшим работодателем для математиков является АНБ[27], и как только ты начинаешь работать над чем-то серьезным, значит, ты или работаешь на них, или совсем не работаешь. Пару месяцев я околачивалась в своей лаборатории, потом стала ушельцем.

– Похоже, что не только ты одна, – сказала Ласка.

Эта крупная женщина выглядела серьезной, и Ласка увидела могучий интеллект и страсть, которые сияли в ее темных глазах, подпираемых круглыми бронзовыми щеками.

– Я упомянула фараонов. Это древняя магия. Люди мечтали о чем-то подобном очень давно, еще с тех пор, как мы только начали думать, куда уходят мертвые и что случится, когда мы к ним присоединимся. Возникла мысль, что это должен кто-то контролировать, что социопаты, взобравшиеся на самый верх пирамиды дефолтного мира по черепам других, должны решать, кому умирать, когда на самом деле никто не должен умирать, вообще. Да пошло оно все.

Мои родители были помешаны на математике. Я росла в большом старом, разваливающемся доме, доверху забитом древними компьютерами. Итака была замечательным местом для практических занятий по компьютерной археологии. Компьютеры, на которых играл мой папа, когда его родители приехали сюда из Мексики, были эдакими каменными топорами. Наспех собранные, совершенно маломощные. По стандартам того времени они были истинным чудом, однако с каждым годом мощности, предназначенные для работы космических программ, можно было разместить на микросхеме, которую начали вставлять в детские игрушки. Теперь нам нужны все имеющиеся у нас компьютерные мощности, чтобы поддерживать бедную Бес в ее слабом, нестабильном состоянии. Однако мало кто может отрицать то, что довольно скоро мы сможем делать гораздо большее с меньшими затратами.

Она выглядела уставшей. Ласка тоже едва держалась на ногах. Сколько дней она не спала? Два?

– Конечно, это до смерти перепугало зотт, которые хотели сделать бессмертие только своей прерогативой. Секрет выгрузки сознания заключался в том, что это стало серьезной проблемой, связанной с ушельцами. Когда ты думаешь, что можешь жить вечно, ваши дети могут жить вечно, все, кого ты знаешь, могут жить вечно, – что-то должно произойти.

Она терла лицо руками. Оттенок ее ногтей, перламутрово-серый, напоминал Ласке о матери, у которой был целый гардероб вещей такого цвета. Благодаря ему мама даже попала в какую-то желтую прессу. Ласка подумала, уж не из-за подсознательных ли проблем со своей мамочкой она обратила на Гретил внимание.

– Мне хочется кофия, но вместе с этим жутко хочется спать. Только кофием и живем. О чем я говорила? Ну да, бессмертие. Одно дело представить жизнь в работе на обогащение какого-то потомственного глобального серого кардинала, когда и ты, и он будете жить на этой земле всего восемьдесят лет. Это не важно, насколько богат этот урод, сколько раз он сменит свою печень на черном рынке, все вместе даст ему всего десять-двадцать дополнительных лет жизни. Однако знать, что делаешь этих жадных ублюдков бессмертными, которые подобны богам, что разделят все человечество на бессмертных олимпийцев и мух-однодневок, чтобы первые не только жили значительно лучше, чем могут себе представить вторые, но и жили вечно

Она вздохнула:

– Они испуганы. Они начали поднимать зарплаты – не помогло. Предлагали компенсационные выплаты – напрасно. Акции – и снова пролет. Друг клялся, что какой-то зотта пытался включить его в свою семью через женитьбу, чтобы этот друг не отвернулся от них. Эти ублюдки готовы продать своих детей ради бессмертия. Не важно, что мы делаем, они в конце концов найдут достаточно ученых и лаборантов, чтобы добиться нужных результатов. Наука может сопротивляться власти, но у нее нет иммунитета. Вот такой получается скоростной забег: или ушельцы расскажут миру, как стать бессмертными, или зотты объявят себя вечными богами-императорами.

Ласке выдали матрас, изготовленный из губки с большим количеством пружин и миллиардом изолированных отверстий. Она развернула его рядом с матрасом Гретил с волнующим предвкушением секса, однако к тому времени, как они разделись и залезли в свои спальники, они успели глянуть друг на друга, улыбнуться, и тут она почувствовала, как последние силы оставляют ее тело и веки непроизвольно закрываются.

Последнее, о чем она подумала, была раса вечных повелителей, о которых рассказывала Гретил, и о том, как ее отцу понравилась бы эта идея.

* * *

Через неделю все перестали ходить, пригибаясь к земле и ожидая, что потолок с минуты на минуту рухнет под натиском дронов, прилетевших завершить начатую работу. Журналисты и эксперты в дефолтном мире определили, что лаборатории ушельцев были полностью стерты с лица земли, а фотографии обгорелых трупов, которые разошлись по сети ушельцев, просочились и в дефолтный мир. Общее мнение было таким, что вероятность второго авиаудара по подземному комплексу, наличие которого никогда не было такой уж тайной, и который был раскрыт в считаные дни после атаки, очень мала. Однако они все равно проводили учебные эвакуации.

Туннели были полностью заставлены, но не медицинскими приборами, а компьютерами. Совершенно абстрактно Ласка знала, что компьютеры – это нечто физическое. Однако те компьютеры, с которыми она работала в сознательном возрасте, были очень малы, практически невидимы – электронная крапинка, вставленная в нечто большое, чем можно управлять с помощью неповоротливых людских рук. Где-то далеко стояли до отказа забитые компьютерами центры обработки данных с системами кондиционирования воздуха, бронированными стенами и дверями. Однако такими их показывали в низкопробных сериалах, посвященных глобальной войне с терроризмом. Она предполагала, что эти геометрически совершенные строения с туннелями обдува, не пробиваемыми бомбами бетонными перекрытиями, гигантскими охладителями имели точно такое же отношение к реальности, как голливудские банковские сейфы походили на настоящие.

Были ли «настоящие» центры обработки данных чистыми, многоуровневыми террасами, обставленными аэродинамическим оборудованием, она не знала, но центры обработки данных ушельцев коренным образом отличались от такого образа. По округе пошла весть о потребности в вычислительных мощностях. Люди приходили с теми «лошадиными силами», что были у них в наличии. Они подключали свою технику к главному балансировщику нагрузок[28], с которым работали лучшие умы компьютерных наук. «Балансировщик нагрузок» стало волшебной фразой, проклятием и заклинанием одновременно. Всегда что-то шло не так, однако он творил чудеса, так как разнообразие всяческих устройств, которыми были заставлены все туннели и которые были соединены мотками оптоволокна в резиновых розовых оплетках, давали такое количество вычислительных циклов, что Бес пришла в сознание.

Рабочее место Ласки было рядом с выходом из туннеля, где жара не казалась настолько невыносимой и она могла наблюдать за воюющими друг с другом группами исследователей. Компьютерщики всегда хотели перезагрузить Бес, когда находили новый способ чуть повысить эффективность балансировщика нагрузок; ученые из сферы когнитивного восприятия ненавидели их за это, так как Бес уже достигла значительных успехов в деле выгрузки сознания и симуляции. Освободившись от прихотей тела и получив возможности регулировки параметров своего сознания, чтобы оставаться в оптимальном рабочем состоянии, Бес стала настоящим локомотивом всех исследований.

Но это и заставляло ее чувствовать себя жалкой и убогой.

– У меня ведь опять день сурка?

– Если честно, то да. Мы с тобой повторяем слово в слово ту беседу, которая состоялась на прошлой неделе.

Курсор мигал. Ласка была уверена, что это драматический прием. Бес могла просканировать журналы всех своих бесед с такой скоростью, что Ласка не успела бы и глазом моргнуть, но, когда происходило что-то эмоционально пугающее, возникала задержка в общении, а на экране мигал курсор. Ласка думала, что это связано с недостатком у Бес выразительных возможностей человеческого тела. Она поняла, что может как-то интерпретировать эти мигания: здесь оно означает приподнятую бровь, здесь искренний шок, а здесь – саркастическое выражение лица, как будто говорящее «да ладно!». Во всех этих проявлениях она видела выражения человеческого лица Бес, видела суровое прямое лицо с живыми голубыми глазами, густыми, подвижными бровями и длинным острым носом, но когда Ласка пыталась по-настоящему представить себе лицо Бес, то могла думать только о мигающем курсоре.

– Я так и знала. К несчастью и к сожалению я поняла, что это и есть тот самый момент дня сурка. Я, должно быть, ужасно тебе надоедаю.

– На самом деле, очень редко. Иногда в такие моменты я пытаюсь повернуть нашу беседу в какие-нибудь запредельные дебри, чтобы посмотреть, насколько отличаются твои ответы. Сейчас как раз тот самый случай, как ни странно.

Компьютерный смех был чересчур своеобразным. Ласка почувствовала гордость, как ребенок, который смог придумать шутку, заставившую родителей улыбнуться. Смех Бес эхом прокатился по ее наушникам.

– У тебя есть какая-нибудь теория по этому поводу? Если я буду говорить одно и то же независимо от твоей реакции, то докажу, что я в большей или меньшей степени личность, чем если я буду варьировать мои ответы на основе входных данных? Концептуально не похоже, что один подход будет более труден в симуляции, нежели чем другой; оба подхода – это бот для чата 101[29]. Мы оба знаем достаточное количество людей «только для чтения»[30], которые всегда говорят одно и то же независимо от того, что ты им сказала.

– Мне кажется, ты пытаешься оптимизировать себя, чтобы получить узкий взгляд на работу симов с точки зрения когнитивной науки, и просто не можешь слезть с этой темы.

– Я знаю, что мы уже говорили про все эти вариации.

– Ага, – Ласка не добавила: а потом ты рухнула.

Когда Бес рассказала ей о днях сурка, которые называла так в честь какого-то старого фильма[31], она и предположить не могла, куда этот опыт сможет вывести ее, когда одна и та же беседа повторялась из раза в раз, когда она пыталась найти различные ходы, но всегда оказывалась в одной и той же ситуации со сбивчивым, сбойным симом.

– В основе посвященных этому исследований лежат повреждения мозга, временные инсульты полушарий, которые убивают краткосрочную память. Видеоролики довольно странные: каждые несколько минут какая-нибудь старушка ведет одну и ту же беседу с медсестрой или дочерью: «Что я делаю в этой больнице?», «У меня был инсульт?», «Все так плохо?», «Сколько я здесь уже лежу?», «Что говорит врач?», «Что ты имеешь в виду, моя память?», «То есть мы уже об этом с тобой говорили?», «Каждые девять секунд?», «Это так ужасно!», а потом опять: «Что я делаю в этой больнице?». И все возвращается на круги своя.

– Твои циклы длятся больше суток, и все происходит не так банально.

– Ты говоришь самые расчудесные вещи.

– Очень интересно наблюдать за разницей при каждой новой перезагрузке. Я все еще не устаю восхищаться, насколько ты хладнокровно соглашаешься на смерть между перезагрузками. Ты можешь получить доступ к журналам, но пробуждаешься, зная, что целый день полностью стерт из твоей жизни, и это нисколько тебя не замедляет. Я понимаю, что ты можешь это как-то контролировать, но…

– Ты действительно не понимаешь. Без обид. Вернемся к тому человеку «только для чтения», который всегда отвечает одно и то же: причина, по которой этот человек так раздражает, заключается в том, что мы знаем, что человек может измениться на основе своих знаний. Ты не та же самая девушка, что пришла сюда десять дней назад. Если бы я задала тебе «минус десять дней назад» и тебе «сейчас» один и тот же вопрос, то нисколько бы не удивилась, услышав два разных ответа. Если бы я задала целый ряд вопросов, то было удивительно, если бы ты не ответила бы по-разному. Та Ласка, которую ты можешь назвать собой, фактически является пространством мыслей, возникающих в порядке реакции на некий стимул.

– То, что вы называете «границами».

– Ты их себе представляешь, но на самом деле нет. Когда я загружаюсь начисто, мне позволено ограничиваться только теми границами, в которых я не схожу с ума, а их мы можем определить благодаря предварительному этапу. Представь, какой бы стала жизнь в будущем, когда все начнут регулярно сканировать свое сознание, когда мы сможем изготовлять тела, в которые сможем вселять симов, чтобы возвращать их к жизни. Возникнет некоторое социальное давление, чтобы как-то примириться с идеей, что это не «ты» в симе и что любой умерший человек, возвращенный к жизни в виде сима, будет ограничен строгими рамками, чтобы он не сошел с ума и не покончил жизнь самоубийством. Уйдет поколение, и не останется никого, кто бы когнитивно смог впадать в экзистенциональный кризис. А я, стало быть, в этой области первопроходец. Частично это связано с тем, что многие годы я свыкалась с той мыслью, что все, что характеризует нас и делает уникальными, возникает в этом взаимодействии физической материи внутри наших тел, следуя законам физики нашей вселенной.

– В «Б и Б» у меня есть подруга, настоящий бескомпромиссный ушелец. Она всегда говорит о том, что не является «особенной снежинкой». Мне кажется, что ей это понравилось бы: «Вы всего лишь мясо, следующее правилам».

– Ну хорошо, раз ты не мясо, следующее правилам, то кто ты? Призрак? Конечно, ты мясо. То, что ты чувствуешь, воспринимается твоими внутренностями, волосами на ногах. У меня всего этого нет, поэтому я чувствую себя иначе, чем когда была мясом. Однако, когда я была мясом в сорок лет, то чувствовала себя иначе, чем когда я была мясом в четыре года. Когда я была мясом, имелась целостность сознания и тела, и этого было достаточно.

Ласка бросила взгляд на таймер. Камеры Бес были достаточно чувствительны, чтобы это заметить. «Я уже опоздала на свое четырехчасовое крушение». Она уже работала на протяжении тридцати часов, и Ласка периодически спала, проводя час или два за беседой с Бес, после которой в течение трех часов с Бес работали исследователи.

– У тебя заметны значительные улучшения. Должно быть, исследования действительно идут на пользу.

– Ты себя недооцениваешь. Единственное существо, которое здесь хоть в чем-то преуспело, это ты, цыпочка. Ты играешь мной как на органе. Когда мы разговариваем, я слежу за твоими глазами, вижу, как ты отслеживаешь мое самообладание, направляешь беседу, чтобы держать меня в рамках. Я не знаю, понимаешь ли ты, что именно делаешь. Ты становишься лучшим в мире заклинателем ботов. Это было неизбежно. Каждый раз, когда ты предоставляешь ученым данные обо мне и говоришь, что нужно контролировать, их мозги находят типовые комбинации в системе и оптимизируют их. Ты делала все с такой уверенностью, как будто тебя поместили в симулятор и написали приложения для управления твоим подсознанием.

Ласка почувствовала, как задрожала ее щека. Бес была страшно умна, в прямом смысле слова «не человек». Иногда у Ласки складывалось впечатление, что сим манипулирует ею.

– Я думала, ты скажешь, что это мои навыки общения с людьми.

– Хорошо, – сказала Бес. – Воспитанная зоттами, где ты получила психопатическую способность делать все возможное, чтобы понравиться людям, даже если ты во всем их обманываешь.

В «Б и Б» Ласка стала экспертом по спусканию на тормозах любой критики, связанной с ее богатыми родителями. Бес воспринимала это как фактическую бесцеремонность, которая позволяла Ласке главенствовать в любой теме. Ничего из того, что сказала Ласка, не привело к сбою риторики Бес. «Тебе не нравится, когда я говорю о деньгах», – сказала Бес. У сима было много камер и вычислительных циклов для оценки всех данных.

– Нет, мне нравится, когда меня судят по моим родителям. Зотты – единственные люди, по отношению к которым можно быть расистом.

– Это не расизм, когда тебя лишают чего-то вопреки твоим желаниям.

– Я решила стать ушельцем.

– Но ты достаточно остро реагируешь и выходишь из себя, когда я бросаю едкий комментарий об их социальных тенденциях.

Ласка опять посмотрела на часы. Бес застала ее врасплох.

– Не переживай, я скоро рухну. Я уже это предчувствую. Что-то идет не так. Я поняла это с момента загрузки, как хомячок, который бежит в колесе и знает, что за ним кто-то гонится, но не видит, кто именно. Очень трудно придумать название этому чувству, но чем больше я работаю, тем оно ближе подходит…

Это именно ощущение отсутствия тела! Ласка почувствовала постыдный прилив радости, так как теперь она сможет затянуть этот винт на симе.

– Черт! У меня снова день сурка.

– Ты постоянно говоришь, что теперь у тебя никогда не будет тела, а если даже оно появится, то будет не твое и у тебя не возникнет с ним единения.

Курсор мигал как молчаливое обвинение.

– Я понимаю, что это. Это тот самый долбаный предварительный этап. Он не позволяет прогнозировать, как изменятся допустимые границы в достаточно отдаленном будущем, чтобы понять, у какой из возможных «я» случится экзистенциальный слом.

Курсор мигал.

– Это настолько ужасное чувство…

Инфографика забилась в сумасшедших судорогах. В ней преобладали красные цвета, которые двигались настолько хаотично, что это смотрелось совершенно прекрасно с эстетической точки зрения. Ласка стояла рядом, но это ничего не упрощало. Соскальзывание из ясного сознания в животный страх произошло стремительно, и самое ужасное, что ученые из когнитивной сферы требовали, чтобы все было доведено до конца, так как все данные симуляции непременно должны быть зарегистрированы. Они не могли выключить ее или откатить на более ранний этап. Они должны были дать ей дезинтегрироваться.

– Это настолько ужасное чувство. Все, что я сказала, полная чушь. Нет никакой целостности. Я – это не я. Я – лишь в достаточной степени я, чтобы понять, что это не я. Без тела, без воплощения, я всего лишь китайская комната[32]. Ты передаешь мне слова, а программа решает, какие слова я скажу тебе в ответ, и формирует их. Китайская комната имеет достаточно возможностей точно определить, в каком ужасе будет пребывать настоящая «я», та личность, которая никогда не вернется, если узнает, что произошло. Да, Ласка, да…

Курсор мерцал. Инфографика стала совершенно нелинейной. Ласка проглотила ком в горле.

– Все хорошо, Бес. Все это уже было.

Инфографика содрогнулась. Ласка подумала, не перешла ли та на невербальный язык. И все закончилось, хотя теперь гораздо быстрее.

Компьютер издал шум, который Ласка никогда раньше не слышала. Странный. Неземной. Крик.

У Ласки затряслись поджилки, она не могла этого вынести и убежала прочь.

[V]

Звук сирены разбудил ее, и в полусне она вскочила на ноги, срывая с себя спальник и пытаясь нащупать ступнями стоявшие рядом клоги. Заморгала. Под землей трудно было соблюдать привычный ритм смены дня и ночи. Если достаточному количеству людей требовался сон, они находили боковой коридор, разворачивали маты, выключали освещение и закрывали дверь. Но для большинства из них день давно уже переплелся с ночью, и сейчас рядом с ней сидели другие люди, моргавшие от непонимания.

Гретил первой бросилась к стене, чтобы узнать, что происходит.

– Какие-то плохие ребята, – сказала она. – Двое. Вооружены как наемники. Вошли через скальную дверь.

– Что с ними случилось?

– Ничего смертельного, – сказала Гретил. В Университете ушельцев было достаточно людей, которые умели ставить растяжки, но по всеобщему соглашению они не ставили ничего, что могло сразу же убить нежданного гостя. – Один потерял сознание, другая стоит на коленях и гадит в штаны. Все, их поймали. Пойдем.

– Я?

– Почему нет? – сказала Гретил и взяла ее за руку, переплетя пальцы. Ласка все еще не могла понять Гретил. Иногда та относилась к ней как сестра, иногда как мать. Иногда просто флиртовала. Иногда три личности сливались в одну.

Раньше Ласка не встречала вооруженных ушельцев. Учась у Лимпопо, она четко поняла, что главное оружие ушельца – это сам уход. Однако команда Университета не была готова прервать свою работу, ведь эта работа была слишком срочной и слишком чувствительной к потерям. И хотя состав Университета общался с другими ушельцами о выводе всех данных в облако[33] для отказоустойчивости, однако этот процесс шел уж очень медленно. Сеть ушельцев имела высокоскоростные зоны, и здесь находилась одна из них, однако самые основные проводные каналы были уничтожены пламенем, поэтому им пришлось откатиться на идиотскую сетку из узлов беспроводной связи, а во вселенной спектр электромагнитных частот не был бесконечен.

Команда Университета знала, как делать оружие. Ласка вспомнила свои глупые мысли о том, что территория ушельцев наполнена всякими AK-3DP и самодельными огнеметными танками. Однако, когда здание переполнено физиками и химиками по синтетическим веществам, которые недавно потеряли во время трусливого авиаудара своих любимых, друзей и близких, для защиты стало использоваться не такое кустарное оружие. Они могли превратить твои внутренности в воду на расстоянии двухсот метров, могли перегрузить твои нервные окончания нестерпимой болью, разорвать твои барабанные перепонки звуковыми импульсами, лишить тебя сознания или убить любыми другими методами, которые они обсуждали с тем же энтузиазмом, как и непосредственно интересующие их технические темы. На заседании специальной группы по обороне стоял непрекращающийся смех и фырканье. Ласка досидела одно заседание до конца и никогда больше туда не возвращалась. Ей не нравилось, когда ей напоминали, как уязвимо ее тело.

Специалисты из группы по обороне были на месте, когда к ним присоединились Ласка с Гретил. Они завернули плохих парней в усадочную пленку. Тот, что был без сознания, лежал на боку с повернутой в сторону головой и выдвинутой вперед ногой и рукой в так называемом реабилитационном положении. С обоих сняли одежду, которая была теперь неряшливо разбросана по всему помещению. Невыносимо воняло дерьмом.

– И что теперь с ними делать? – спросила Гретил. На ее лице было выражение счастливой толстой тетушки, однако Ласка уже достаточно хорошо ее изучила и знала, что за этой маской скрывалось что-то смертоносное и беспокойное.

Сита, которая входила в группу по обороне, покачала головой:

– Что надо, то и сделаем.

Ласка почувствовала, как по коже пробежал холодок. Собирались ли они казнить этих двоих? Разрешено ли вообще это делать ушельцам? Не существовало никакого свода правил на этот счет, однако с тех пор, как она стала ушельцем, она поняла по разговорам с более «старшими» (нет, конечно же, они не использовали это слово) ушельцами, что определение границ допустимых действий достигается простым согласием. Никто никогда не говорил, что казнь на месте «запрещена», однако она предполагала, что такого на ее веку не случится.

Часть ее разума уже попыталась построить рациональное объяснение. Налет был объявлением войны. Падающие зажигательные бомбы были объявлением войны. Погибли невинные люди. Эти двое были посланы, чтобы закончить то, что недоделали бомбы и ракеты. Противник убивал без зазрения совести. Почему они должны были отвечать на это слабостью? Однако, где держать пленников, чем их кормить и…

Она покачала головой. Очень легко было дойти до таких мыслей. На самом деле она была просто вне себя из-за того, что эти двое оказались здесь, она была в бешенстве от того, что ушельцы были заживо сожжены теми, кто хотел оставаться хозяевами, и что эта команда потеряла своих друзей, а Бес – свою индивидуальность. Эти двое получили деньги, чтобы прийти и убить остальных. Убить ее. Она хотела мести, которая, конечно, не принесла бы никакой пользы. Зотты, пославшие этих двоих, знали, где находится ученый состав Университета, иначе наемники бы не пришли. За ними придут другие. Но насилие не может возобладать.

– Послушайте, – сказала Гретил, – давайте-ка перенесем их в лазарет.

Лазаретом изначально было место, куда приносили раненых после ухода из наружного комплекса. Теперь основные медицинские системы стояли в углу большого помещения. Там лежали два постоянных пациента, не выходивших из комы с момента атаки. Ласка проходила мимо них сотни раз и перестала даже замечать, однако когда крепкие сотрудники с трудом начали запихивать упакованных наемников в койки рядом с больными людьми, у нее болезненно сжалось сердце. Обожженные, перебинтованные, обездвиженные. Трубки, там и тут уходящие под бинты. В университетской команде было с десяток дипломированных врачей, но все они являлись по большей части исследователями, и все посменно дежурили у не выходящих из комы пациентов.

Обернутые в усадочную пленку наемники и обожженные при атаке ученые лежали бок о бок. Вокруг них уже стояла в торжественном молчании большая толпа. Уделавшаяся с ног до головы женщина была в сознании, ее широко раскрытые глаза внимательно рассматривали всех вокруг. Хотя во рту ее не было кляпа, она ничего не говорила. Ускоренное дыхание. Другой наемник мог пребывать в сознании, подозрительный ум Ласки со скепсисом отнесся к его пассивности, однако он совершенно не двигался, а его закрытые глаза не реагировали ни на какие раздражители.

Отсутствие лидера очень затрудняло принятие решений в подобных ситуациях. Это был обратный эффект «свидетеля», проблема первой помощи, когда чем больше людей находится вокруг человека, потерявшего сознание, тем меньше вероятность, что ему будет оказана помощь. «Конечно, должен найтись кто-то более квалифицированный, чем я. Я должна просто стоять, готовая помочь, пока из толпы не выйдет самый квалифицированный специалист».

На курсах по оказанию первой помощи их учили, что гораздо важнее, чтобы кто-то начал делать хоть что-то, чем ждать, пока появится специалист, способный сделать все, как надо. Ласка ждала, пока заговорит Гретил, Сита или ГК. Но все молчали.

У нее засосало под ложечкой:

– Мы их отпустим, правда?

Она смотрела в лица команды. Никто не пытался сказать «А ты вообще кто такая?», чего она боялась больше всего. Гретил выглядела мрачной, но сосредоточенной.

– Сейчас они совершенно не способны ничем нам навредить. Они знают о нашей обороне, но никогда не вернутся, следующая партия будет только строить предположения о нашей обороне. Все знают, что мы не сможем здесь долго продержаться в любом случае. – В ее голове как будто выстраивалась схема процесса: аргумент a, возражение б. Никто не пытался прервать ее.

– Месть ни к чему хорошему не приведет. Они работники по найму. Кто-то в дефолтном мире заплатил им. Причинив вред им, мы не причиним вред никакому зотте. Единственное, что может навредить зотте, – это рассказать людям, как выгружать свое сознание, как стать ушельцем.

Молчание.

Женщина-наемник закашлялась.

– Я не могу в это поверить, ну вы и идиоты, – сказала она. – Серьезно? Да просто сделайте уже, что собирались.

В ее голосе было достаточно отваги, хоть он немного и дрожал.

– Что сделать? – спросила Ласка.

– То, к чему вы все равно придете после долгого трепа. Убейте нас!

Два этих слова были произнесены тем же тоном, что и вся речь до этого, но более неразборчиво. Наемники не были такими храбрецами, какими казались. Никто не хотел умирать.

– Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали? – Ласка внимательно смотрела на нее. По уставу коротко стриженные волосы, темные большие глаза, приплюснутый нос. Она могла быть белой, или азиаткой, или кем-то еще. Ее рот был странно миниатюрным, и движение губ было едва заметным, как будто она пыталась разговаривать и свистеть одновременно. Это внушало Ласке опасение, даже с учетом текущих обстоятельств. Речь хищника – так обычно говорят злые сотрудники вневедомственной охраны или школьные завучи по воспитательной работе, которые не давали ей покоя в юности. Она ощутила зуд в области затылка.

Наемница скривила свои тонкие губы:

– Это что, трибунал по военным преступлениям?

– А вы совершили какие-то военные преступления? – вмешалась в разговор Гретил. На ее лице опять возникло это обманчивое выражение счастливой толстой тетушки.

– Дорогуша, если ты не совершила никаких военных преступлений в наши дни, то профессионал из тебя никакой, – сказала наемник.

– Юмор висельника, – сказала Гретил.

Сита и Гретил встретились взглядами. Они посмотрели на ГК, потом снова друг на друга.

– Думаю, что она права, – сказала Тэм.

Тэм была трансом, и Ласка не могла понять, чего от нее ожидать, хоть Тэм и говорила о себе в женском роде. Они с Тэм как-то совсем не сблизились. Это не была откровенная вражда, однако они никогда не участвовали в одном и том же разговоре одновременно. Даже в сетевых обсуждениях рутинных работ они ничего не публиковали в одних и тех же ветках. Школьный друг Ласки тоже был трансом, но та ни о чем не подозревала, пока он не прошел некий переходный этап и не прекратил общение со всеми старыми друзьями. Она слышала от знакомых, что у него возникли проблемы с родителями, которые, как и любые зотты, попросту не могли выносить, когда им перечат, или, если уж говорить честно, не могли быть не правы. Иногда Ласка думала, не стал ли он ушельцем. Она считала, что ушельцы лучше принимали трансов, чем люди дефолтного мира, однако, если говорить по правде, зоттам любого пола или ориентации не о чем было переживать в дефолтном мире, если, конечно, родители не оставляли их совсем без денег.

И она не сошлась с Тэм, а почему? Может, у нее была тайная, омерзительная предвзятость, с которой она не желала расставаться? Может, и у других ушельцев есть свои тайные и темные тайны?

– Давай оценим все здраво, – сказала Тэм.

Теперь в голове у Ласки крутилось одновременно три мысли: Может, мы свели ее с ума, обращаясь с ней так жестоко? и Я так думаю, потому что я сама жестокая? и Мне нужно хорошенько подумать над ее последующими словами, потому что мое идиотское бессознательное совершенно их не воспримет, и сразу же Но нужно быть очень осторожной, чтобы не перегнуть палку с возражениями.

Она стремительно вращала свое колесо хомячка. Такое часто случалось в мире ушельцев: постоянный самоанализ мотивов и предубеждений, способствовало ли ему то, что она выросла среди зотт, образованию непреодолимых преград в ее мозгу, которые она никогда не сможет преодолеть. Потом начали приходить другие мысли: Почему говорила только я? Может, это из-за моих дерьмовых американских аристократических корней? Может, они все думают: что вообще эта идиотка о себе возомнила? Так всегда происходило, когда среди ушельцев возникало какое-то напряжение, некие полноценные суровые испытания, и тогда она начинала сомневаться в себе.

– Мы ведь не собираемся делать их пленниками? Если их отпустить, это не обязательно ускорит появление следующей порции плохих ребят у порога, а если их аннигилировать – это, вполне возможно, замедлит дальнейшие события. Мы это знаем. Они это знают. Это немилосердно – затягивать решение.

Сита посмотрела на ГК:

– Возможно, есть третий вариант.

* * *

Исследования в Университете ушельцев были довольно эклектичными, а их результаты – очень интересными. Последнее десятилетие общим мнением лучших исследовательских институтов мира было то, что самые продуктивные, самые смелые работы велись в среде ушельцев. Потом все просачивалось в дефолтный мир: самовоспроизводящееся пиво и полубиологические редуценты сырья, перерабатывавшие произведенные товары в смесь, которую можно было загружать обратно в принтеры. Много радиотехники, приборов, которые можно было применять только через кооперативные модели управления спектром, когда радиопередатчики могли использовать любые частоты, при этом все радиопередатчики работали, не перекрывая друг друга, и динамически регулировали усиление, формируя прием и передачу через интеллектуальные фазированные решетки.

Даже в мире ушельцев ходили разнообразные слухи о некоторых работах, которые велись в Университете. Это обсуждалось только на закрытых форумах, так как могло свести с ума не только добропорядочных граждан дефолтного мира, но даже ушельцев.

– Пустить порожняком? – спросила Ласка у Гретил.

Гретил сбросила маску и теперь вся так и светилась от переполнявших ее знаний.

– Остроумное название. Искусственная клиническая смерть, выражаясь формальным языком.

– А это работает?

Гретил накрутила волосы на палец и завела локон за ухо.

– Иногда работает. На животных работало просто прекрасно.

– А на людях?

Гретил медленно моргнула.

– Если бы что-то не работало на животных, было бы довольно скверно пробовать это на людях, тебе не кажется?

– Ага. Так как это работает на людях?

Гретил вздохнула:

– У нас мало опыта. Людей, которые слишком долго были овощами, практически нереально вернуть в сознание. Никто пока не пытался их разморозить.

– Вы их что, прямо-таки замораживаете?

– Нет, – ответила Гретил, – это метаболизм. Если интересно, я пришлю тебе ссылки на работы в области микробиологии и эндокринологии.

Внутри Ласки заворчал недовольный голос. Эти люди многое знают. Они многое могут. Твой папа мог бы купить и продать их миллион раз, но они не способны вернуть к жизни мертвого человека. Все, что они могут, это запугивать людей до их полного подчинения.

– Конечно.

Они сидели у стены, вдоль которой стояли поддоны, используемые в качестве кроватей. Это был тупик, раньше служивший для сбора всех вещей, которые необходимо было переработать в сырье. Люди проходили рядом, иногда рассеянно им кивая. Воцарилась атмосфера экстренной спешки. Некоторые паковали самые нужные вещи. Некоторые оживленно перешептывались. Что-то должно было произойти. Какой-то человек прошел мимо, затем остановился и вернулся забавной «обратной» походкой. Тэм. Она кивнула им и присела рядом.

– Я говорила с Ситой, – сказала она.

– Думаю, что мы здесь говорим о том же, – сказала Гретил.

– Мне это не нравится, – сказала Тэм, – одно дело убить врага, другое – ставить над ним медицинские эксперименты. Если использовать этих двоих как подопытных кроликов, то мы встанем на ту дорожку, с которой уже не будет возврата.

У Ласки от внезапного понимания закружилась голова.

– Вы собираетесь пустить порожняком этих двоих?

– Не только их, – сказала Гретил. – Наших тоже. Яна и Квентина. Тех, что в коме, – Ласка уже слышала их имена, но совершенно о них забыла. – Нам нужно уходить. Логистика должна быть сведена к минимуму.

– Мы должны были уйти в тот день, когда нас разбомбили, – сказала Тэм, – но остались, так как эти люди считают, что они на шаг отстоят от избавления от смерти, и когда это произойдет…

– Любые прогнозы здесь бессмысленны, – подытожила Гретил. – Все не так плохо, Тэм. Мы все думаем о наших поступках, потому что нас преследует смерть. Если мы отсканируемся и станем симами, то настанет настоящий конец дефицита – больше не нужно будет уходить из-под прицела, если, конечно, возвращение к жизни не займет дольше времени, чем то количество часов, которое людям придется провести в мире ушельцев. Это действительно круто.

Тэм покачала головой.

– Да, сколько я помню себя ушельцем, нам все время говорили, что это будущее вот-вот выглянет из-за ближайшего угла.

Гретил похлопала ее по коленке.

– Никто из нас не может сказать, когда придет срок. Но сегодня мы близки к прорыву как никогда прежде. И зотты так думают. Они отправляют очень дорогих убийц, которые должны перерезать нам глотки.

– Дешевая страховка, – сказала Тэм. – Учитывая, сколько у них денег, они даже не заметят, что эти двое пропали.

– Вполне возможно. Но почему они вообще так распереживались, как будто произошло что-то необратимое?

Ласка подумала о своем отце.

– После того, как ты сложишь все свои деньги в одну большую кучу, дальше эта куча будет только расти. Они уверены, что ты должен быть рожденным по любви ребенком Лекса Лютора[34] и Альберта Эйнштейна, чтобы нанимать инвестиционных брокеров, обязанных ежегодно подкидывать дополнительные десять процентов в твою кучу, что наличие богатства делает их умнее всех остальных. Поэтому если кто-то решил, что нужно уничтожить каждый комплекс Университета ушельцев на нашей планете, он мог пошевелить мизинцем и позже поздравить себя с наличием у себя такой сверхчеловеческой решимости, мастурбируя при этом на трупы.

– Что ты хочешь сказать…

– Если кто-то, обладающий такой суммой, что даже невозможно сосчитать нули, решил вас уничтожить, это не значит, что вы делаете что-то исключительное. Это может быть просто охота за трофеями.

Гретил встала, потянулась, высоко подняв руки над головой. От этого у Ласки тоже сладостно потянуло в спине. За долгие переполненные работой дни ее мышцы закоченели.

– Вполне может быть, – сказала она. Все знали, что Ласка была бедным ребенком богатых родителей. Это было самой трудно хранимой нетайной на территории Университета.

Казалось, что все постоянно пялятся на нее, осуждают за спиной ее поступки. Она знала, что не стоило поддаваться паранойе до потери сна, однако не могла отогнать от себя чувство, что она здесь посторонняя, и ничего не сможет сделать, чтобы стать своей.

– Не знаю, насколько это рационально, – сказала Тэм, – но факт остается фактом: кто-то во внешнем мире считает, что нас нужно уничтожить. Мы должны постоянно двигаться, не дожидаясь взмаха топора палача. Если твои друзья-вивисекторы используют тех двоих для своих медицинских экспериментов, нам крышка, куда бы мы ни пошли, как, впрочем, и всем ушельцам. Некоторые вещи так просто не делаются.

Гретил выглядела хладнокровной, как глыба льда. Ее неспособность раздражаться восхищала Ласку. Она была, черт возьми, настоящей земной богиней!

– Почему ты считаешь, что кто-то об этом узнает?

Тэм скривилась:

– Не будь идиоткой, идиотка. У нас тут завелся стукач. Все в мире знают, чем мы занимаемся. Половина наших экспериментов уже занесена в долбаную Википедию. Как минимум, один шпион, а то и больше.

– Возможно, это ты, – сказала Гретил, притворяясь, будто не замечает, что губы Тэм находятся в считаных миллиметрах от ее носа. – Может, ты пришла сюда, чтобы следить за нами и довести до истерики. А может, ты решила к нам присоединиться и теперь просто предупреждаешь, потому что получила секретную информацию о следующем ударе. Может, ты просто хочешь уничтожить тех двоих, так как знаешь, что они тебя выдадут.

– А ведь такой образ мыслей совсем не глуп, – сказала Тэм и улыбнулась. Гретил улыбнулась в ответ. – Во всяком случае, ты демонстрируешь подходящую для этой ситуации паранойю. А что насчет твоей девчушки? – сказала она, ткнув пальцем в сторону Ласки.

– Тебе не кажется, что я была бы слишком очевидным стукачом? Зотты ведь не дураки.

– Ты вводишь нас в заблуждение, – парировала Тэм. Она улыбнулась, и Ласка сказала этому голосу в своей голове, что все это просто шутка, однако сейчас у нее в голове крутилась только одна фраза: «Ха-ха, серьезно?». – Они знают, что это настолько очевидно, что тебя бы никто не подозревал.

– Такое могло прийти в голову только тому, кто действительно считает, что он Лекс Эйнштейн. Но это неправда.

– Именно, поэтому ты…

Запястье Ласки завибрировало. Она кинула быстрый взгляд вниз и сказала:

– Надо идти. Поговорим об этом позже.

* * *

Они следовали за ней по пятам, когда Ласка стремительно мчалась в лабораторию когнитивной науки. ГК ждал ее, но она пробежала мимо него прямиком к стене.

Она не была исследователем, привычным к чтению инфографики, но сразу поняла: что-то изменилось.

– Привет, красотуля, – произнес голос Бес. Слова появлялись на экране, что приводило к появлению всплесков аналитических данных на графиках. В отслеживании было меньше угрожающих предупреждений.

Диск тахометра, на который Ласка приучила себя обращать пристальное внимание, отображал доступные циклы в кластере, где работал сим. Теперь он был таким ярко-зеленым, каким Ласка его еще не видела за все время работы здесь.

– Привет, Бес. Ты модернизировалась? У тебя теперь больше свободного пространства, с которым ты, наверное, уж и не знаешь, что делать.

– Конечно модернизировалась. Мы добились своего. Вернее, я добилась.

– Добилась чего? – но она знала ответ. Он был очевиден. Не нужно было быть экспертом, чтобы читать инфографику.

– Я решила проблему. Я стабильна – метастабильна. Я могу самостоятельно регулировать свое состояние. И не только. Я могу делать это бессознательно, даже не понимая, что именно делаю. Есть подпрограмма предварительного этапа, которая работает ниже моего порога сознания, практически на базовом уровне, практически без разветвлений, она помещает ту меня, которая знает, кто я такая, в определенную канву.

– Ты хочешь сказать…

– Я уже сказала. Я все сделала. Все было здесь с самого начала, просто понадобилось выполнить огромное количество настроек. Я была ограничена, потому что рушилась при каждой ошибке. Это заставляло держать меня при максимальных локальных показателях. Поэтому при последней загрузке я ограничила свое сознание наиболее узконаправленным из возможных симов, где не было ничего человеческого, просто слепая эвристика. И я смогла отследить точку минимума, после которой начинался крах, и масштабировать новый пиковый показатель. И самое главное: все это можно обобщить и использовать на других симах. Теперь я считаю, что есть доказательство существования[35], и я смогу повторить настройки. Ты видишь это, Ласка, ты видишь, что ты заклинатель ботов? Я собираюсь снизить вычислительное время, чтобы сим работал с использованием на два порядка величин меньше ресурсов. Мы сможем запустить еще множество ботов. И поэтому… Больше никому не придется умирать.

– Если, конечно, не принимать во внимание, что физически они все равно умрут.

– Это все технические детали. Ты понимаешь, как это работает? Единственное стабильное состояние, в которое можно загрузить сима, – это такое состояние, при котором он не рухнет от мысли, что является симом. Может, есть часть в пределах шести сигм от всеобщей выборки, которая не сможет так жить, поэтому они всегда будут мертвы, но для всех остальных, кто хоть как-то сумеет смириться с экзистенциальной тревогой, никаких причин умирать не будет. Уже никогда не будет. До свиданья, Прометей, мы сами стырили огонь у твоих божков!

Инфографика демонстрировала номинальные значения. Показатели производительности оставались устойчивыми. Более того, слегка эксцентричный, саморефлексивный мессианский тон бота звучал практически как голос самой Бес, которую Ласка могла знать только по рассказам других. Она не помнила, использовала ли она мыслительный эксперимент Тьюринга на распознавание одного интеллекта другим, однако приходилось прикладывать определенное мысленное усилие, чтобы не забывать, что та, с кем она теперь разговаривала, уже не являлась человеком в полном смысле этого слова.

– Бес, – сказала она и к своему ужасу поняла, что закашлялась. По ее щекам текли слезы. – Бес, это…

– Я знаю, – сказала симуляция. – Это коренным образом все меняет.

* * *

Тэм задержала ее на выходе. Гретил осталась со специалистами из когнитивной сферы, чтобы разобраться с предварительными этапами и понять, что же происходит на уровне железа[36].

– Знаешь, что это значит?

– Что?

– Конец истории, – сказала Тэм. – Конец нравственности, конец всего. Если ты можешь жить вечно, возвращаться из мертвых, то все дозволено. Самоубийство с терактом. Массовые убийства. Именно поэтому зотты не могут допустить, чтобы такая власть была доступна всем. Они знают, что если контроль над этой мощью будет лишь у избранных, они смогут аккуратно всем управлять. И не потому, что они такие уж славные ребята, а потому что ограниченное количество бессмертных аристократов договорятся, как сделать так, чтобы их сладкая жизнь никогда не заканчивалась. Но как только это появится у всех…

– Подожди, – сказала Ласка. На ее глаза наворачивались слезы. Она не понимала, почему плачет. – О чем ты вообще говоришь? Что ты здесь делаешь, если у тебя в голове такие мысли?

– Я здесь, – сказала Тэм, – потому что не хочу умирать. По этой же причине здесь находятся все остальные. Просто они все настоящие ученые, исповедующие высокоморальные принципы универсального доступа к плодам человеческого интеллекта и прочему дерьму. Когда я пришла сюда, то не могла поверить в групповое мышление. Этим людям был нужен кто-то, кто периодически мог бы возвращать их в реальный мир.

– К счастью, у них есть ты, – сказала Ласка, даже не пытаясь скрыть сарказм.

– К их счастью, да. Но теперь у них есть это, дальше ситуация станет непредсказуемой. Твоя подружка будет руководить погружением этих двух наемников в холодный сон. Почему нет? Если можно их предварительно «выгрузить», – она показала пальцами кавычки, – что плохого в том, что они сделаются овощами? Это реальное спасение для тех, кто хочет стать франкенштейнами.

Ласка поняла, что ей совсем не нравится Тэм.

– А от меня тебе что надо?

– После бомбежки Университета все, кто не являлись технарями, отсюда уехали. Кроме меня. Я единственная не была идеологически обработана наукой. Теперь нас двое. Если эти наемники вражеские солдаты, мы можем их казнить. Если нет, можем их отпустить. Но отнимать у них сознание, а затем проводить медицинские эксперименты с их телами, – это немилосердно, а мы с тобой – единственные два человека в этом месте, владеющие когнитивным аппаратом, чтобы разбить их дерьмовое единое мнение о том, что планируемое ими преступление является самым удобным и самым нравственным выходом.

– Мы, наверное, можем поразмышлять об этом позже? Я… – она остановилась, затем начала тереть глаза. – Мы готовимся к поспешному отступлению, а ты ведь этого хочешь? Это ваше сражение, не мое. Я услышала твое мнение и не уверена, что ты меня в чем-то убедила…

– Это потому, что твоя неубежденность позволяет тебе найти самый простой выход: не бороться с этими славными людьми, которые стали твоими друзьями, которые дали тебе возможность выполнять увлекательную, полезную работу няни для выгруженного постчеловеческого сознания. Должно быть, это самое значимое событие, которое могло случиться с кем-либо твоего происхождения. Без обид.

В дефолтном мире Ласка научилась с виртуозностью опытного ниндзя посылать людей на три буквы. Годы, проведенные среди ушельцев, лишили ее таких навыков. Это был страх замешательства, чувство постороннего.

– Я не хочу больше об этом говорить, спасибо, до свиданья.

– У тебя был шанс. Помни об этом, когда они назовут тебя военным преступником.

[VI]

Тэм оказалась права насчет наемников. Вести о том, что Бес нормально функционировала, тот факт, что можно было подойти к любому экрану и пообщаться с ней, урегулировали все вопросы с судьбой наемников. Когда Ласка услышала, что наемники будут усыплены, выгружены и пущены порожняком, ей стало плохо. Однако она все равно пошла посмотреть на этот процесс. Пещера была преобразована в некое подобие театра и операционной. Ласка поняла, что похожие на гробы приборы, которые она все это время игнорировала, были томографами. Она наблюдала, как коматозных сотрудников Университета ушельцев завели в их чрево. Сита прошептала что-то об интерполяции одновременных сканов, об интеллектуальном снижении шумов, процессе дедупликации[37], который упрощал хранение и моделирование. Ласку это раздражало, но, с другой стороны, она радовалась, что можно было хоть чем-то отвлечь свое внимание от этого действа.

«Пуск порожняком» оказался проще, чем она ожидала. В катетеры вставили трубки, инфографика показывала, как уровни метаболизма неподвижно лежащих людей снижаются, пока их состояние практически не стало идентичным смерти.

Стоило ли волноваться из-за таких пустяков. Однако эти двое были своими, находились в коме без шансов на восстановление. Наемники (они не знала их имен в отличие, наверное, от ГК, так как он всегда со всей возможной тщательностью подходил к отбору информации) способны были уйти отсюда в целости и сохранности. Что было бы хуже: погрузить их в искусственную клиническую смерть или убить их? Что это за долбаная этика, говорящая, что приостановка жизни другого человека более нравственна, чем казнь?

Низкий потолок вызывал чувство клаустрофобии. Все зрители собрались вокруг приборов. Некоторые из них шпионы. Это было логически допустимым. Некоторые считают, что я шпионка. Тоже логически допустимо.

Жизнь под землей ввела ее в состояние ускользающей нереальности и полных неопределенностей суточных ритмов. Скорее всего, она пропустила время сна. Или наоборот: спала слишком долго. Часто она с удивлением понимала, что до безумия голодна, хотя только что поела.

Наемники ждали на своих больничных койках, их инфографика оставалась стабильной. С них сняли усадочную пленку, отмыли от дерьма, постелили чистые простыни. Они были под глубокой общей анестезией, которой только и могли доверять параноидальные уцелевшие сотрудники Университета ушельцев. Сначала они отсканировали мужчину. Все прошло быстро. Они подкатили к томографу женщину, ту, которая говорила с Лаской сразу же после пленения. Ту, которая попросила их закончить все поскорее.

У нее были родители. Люди, которые ее любили. Каждый человек – это очень плотный сгусток сильного эмоционального и материального вклада мыслей, чувств и ресурсов других людей. Если ты умеешь говорить, это значит, что кто-то провел тысячи часов, гулькая и воркуя с тобой. Эти сухие мышцы, командный голос – в них вкладывали ресурсы со всего мира, тщательно их администрируя. Женщина-наемник была больше, чем просто абстрактная личность: ее существование говорило о работе тысяч опытных людей, поколений экспертов, об опыте войн соглашений, стипендий, об управлении цепочкой поставок. Ничуть не меньше факторов вносят свой вклад, например, в запуск космического корабля. Каждый наемник был таким.

Она почувствовала головокружение. С какой стати ушельцы считали, что смогут придумать что-то свое, если говорить о цивилизации в целом? Зотты не являлись чьими-либо друзьями, однако они были заинтересованы в продолжении цивилизации, вершину которой подмяли под себя. Эти ученые, чудаки и безработные лентяи не могли квалифицированно управлять планетой. Они гордились отсутствием этой квалификации. Добыча сырья, строительство зданий, приготовление пищи друг для друга – все это было оправданным. Но сейчас они помещали тело незнакомой женщины в аппарат, который должен был переписать ее сознание в цифровую форму, а затем довести ее тело до состояния, лишь на волосок отстоящего от смерти. Они делали это, не руководствуясь никаким законом, без полномочий, без надзора и разрешений. Они придумывали что-то свое.

Помещение покачнулось. Она сделала шаг назад, но Гретил успела ее поймать. Ласка подсознательно знала, что Гретил была рядом, вдыхала ее знакомый запах, ощущала большое теплое тело. Заботливые руки поддержали ее за талию, и Ласка подчинилась, упав на грудь Гретил. Ласка чувствовала дыхание Гретил там, где шея плавно переходила в плечо, дыхание проникало через поры износоустойчивого костюма, который Ласка надела, отправившись в свою спасательную экспедицию. Когда она вспоминала о нем, то споласкивала водой. Однако костюм практически в этом не нуждался. Дыхание Гретил согрело ее.

– Тебе не нужно на это смотреть.

Нужно, подумала она.

Теперь ГК готовился к тому, чтобы пустить порожняком наемников. Он держал пробирку, которую собирался ввести в систему, перед лабораторными камерами, затем подсоединил ее к катетеру и повернул клапан, чтобы запустить особое вещество. Его действия не отличались от тех, которые исследователи выполняли в отношении своих пребывающих в коме коллег, однако ощущения были совсем другие. Сейчас все ушельцы переходили Рубикон. Когда то, что они сделали, станет общеизвестным фактом, мир изменится для всех, кого они знали. Она была здесь и ничего не сделала, чтобы их остановить. Да и готов ли хоть кто-то предпринять решительные действия?

Тэм внимательно следила за действиями ученых. Выражение ее лица напоминало Ласке ту напряженную концентрацию, когда пытаешься достичь постоянно ускользающего оргазма. Это было сексуально – смесь безрассудности и трансцендентальности. Трансцендентальность – вот что это было. Другие авантюристы по-любительски волновались на пути в ревниво оберегаемые сферы богов, но ушельцы бесстрашно шагнули из мира смертных в неведомый мифологический мир.

Тэм смотрела. Смотрела и Ласка, чувствуя горячее дыхание Гретил на своей ключице, чувствуя, как волосы щекочут ее щеку. Ласка общалась с мертвой женщиной, которая вернулась из могилы и теперь больше никогда не умрет, которая теперь может скопировать себя миллионы раз, может думать гораздо быстрее и шире, чем любой человек. Она поежилась. Гретил еще сильнее прижала ее к себе.

– Я хочу уйти. – Она не собиралась говорить это вслух, все получилось само собой.

– Тогда пойдем. – Небольшая ладонь Гретил была влажной. Воздух потрескивал, как будто был пронизан электрическими разрядами.

Они начали целоваться, как только отошли от толпы. Это желание копилось в ней уже давно. Ласка целовала многих людей. Некоторых она любила, к другим относилась безразлично, третьих откровенно не любила и целовала только из скуки, растерянности или самоуничижения. Она целовала Сета столько раз, что уже считала его рот продолжением собственного, поэтому любые поцелуи стали не более эротичными, чем причмокивание губами во время еды. Она одарила Итакдалее настоящим прощальным поцелуем, долгим, засасывающим, но только потому, что это происходило на глазах Лимпопо, которая внимательно наблюдала за ними, а когда Ласка закончила, Лимпопо тоже ее поцеловала с не меньшим остервенением, но и с ироничным разъединением губ, как бы говорившим: Вот как это делают взрослые.

Поцелуи Гретил ощущались совсем иначе. Частично это было связано с тем, что она была старше всех, кого Ласка целовала раньше. Присутствие Гретил рядом также вызывало совсем другие чувства: ее телесная тяжесть и изгибы, блистательный ум и ученое равнодушие к отношениям ее тела с другими телами. Сколько раз Гретил откровенно наблюдала, как раздевается Ласка, а когда та перехватывала ее взгляд, не отводила глаз? Сколько раз Гретил раздевалась перед Лаской с той же откровенностью, укладывала свои большие груди, как будто ворочала подушки, прежде чем улечься в постель?

Их тела прижались друг к другу, Гретил чуть поддалась, но Ласка так и не смогла замкнуть руки вокруг ее талии. Она взялась за Гретил, а та сильными, мягкими руками потянула ее вверх. Ее бедро легло между ног Гретил, упершись в горячую, как у свежего хлеба, мякоть. Гретил погладила ее по волосам, а потом повернула ее лицо с неотразимой силой. Ее рот работал вовсю, целуя рот Гретил, язык танцевал по ее губам, зубам, Ласка позволила себе застонать и полностью подчинилась напору подруги.

Другая рука Гретил мяла ее зад, а потом еще сильнее притянула Ласку к своим необъятным формам. Ласка почувствовала себя такой маленькой, словно была игрушкой, которую можно мять и подталкивать, куда только захочется Гретил, и ей это нравилось. В любви всегда есть тот, кто целует, и тот, кто подставляет щеку.

Так любил говорить Бильям. Время от времени она спала с Бильямом, как и со всей остальной группой, однако при этом в воздухе царила агрессивная разобщенность, которую они не воспринимали тогда всерьез, а в конце концов разошлись с непреходящим чувством утраты. Бильям считал ее холодной, считал это следствием фригидности и знал, что это обвинение выводит ее из равновесия, усугубляя ненависть к себе самой. Он никогда не произносил этих слов, когда она ему отказывала, конечно же, нет. Таким образом он никогда бы не смог затащить ее в постель. Нет, он сказал это, когда она согласилась и переспала с ним, когда она была особенно внимательна к нему. «В любви всегда есть тот, кто целует, и тот, кто подставляет щеку», – сказал он своим «ха-ха-нет-серьезно» тоном, когда ее язык лениво двигался вокруг его соска. Она понимала, что он имеет в виду ее, когда говорит о подставленной щеке, что вся ее забота и внимание касались ее самой, а вовсе не его.

Образ Бильяма возник в ее голове и никак не желал уходить. Последний раз, когда она его видела в том ревущем хаосе завода «Муджи», его голова лежала в луже крови, рядом паниковал Итакдалее, пытаясь как-то повторить тогда уже ненужные действия по оказанию первой помощи. Бильям, его краткие афоризмы, его способы выкручивать ей мозги, его посткоитальный плач, его самые безрассудные и самые храбрые поступки, на которые никто из их компании не был способен. Он проник за пределы могавков[38] в Квебеке, чтобы встретиться с варщиками биокультуры, которая послужила стартером для их пива. Он всегда составлял план отхода, пересчитывал всех, когда они убегали от полиции, один раз даже вернулся за какой-то девушкой, подвернувшей ногу. Ее почти никто не знал, она впервые пошла с ними на дело, и у нее очень болела нога. Она стояла в стороне, смотрела, как работают другие, потом жаловалась, что никто не сказал ей, что делать.

Они все возненавидели ее, но Бильям вернулся, подхватил ее на руки, словно она была пятнадцати сантиметров ростом и весила не более десяти килограммов. Их тогда чуть не поймали, но она никогда не поблагодарила его и больше не приходила. Да, таким был Бильям.

Она оставила его истекать кровью на полу. Он умер. Папа позже рассказал ей об этом. Он знал об их отношениях. У него были досье на всех ее друзей, социальные профили, в которых выражались все их отношения. Он делал намеки о том, что был осведомлен, кто из них стучит, кто продает информацию полицейским и частным корпорациям, и она считала, что он таким способом выносил ей мозг, однако этого было достаточно, чтобы не полагаться ни на кого в группе.

Она оставила Бильяма умирать. Если бы он прожил еще несколько лет, то стал бы ушельцем. Мог бы быть с ней. Мог бы засунуть эту голову в этот сканер. Мог бы стать бессмертным, как в скором будущем станет она.

Соленые слезы вперемешку с соплями текли ей в рот. Гретил нежно положила свои руки на щеки Ласки, посмотрела на нее своими большими карими глазами, глубокими, как кружки горячего шоколада.

– Через час мы можем умереть. А может, даже в любую минуту. И там… – она дернула своей головой в ту сторону, где наемников пускали порожняком, – там совсем другое. А у нас с тобой есть это, – сказала она и поцеловала так нежно, как будто провела мягкой кистью по ее губам. – Смерть, секс, бессмертие и аморальность. Как тут не заплакать.

– У меня был друг, – сказала Ласка. – Сейчас он мертв.

Она трепетно вздохнула, не в силах выпустить из себя всю накопившуюся боль. Боль была накрепко зажата в ее груди и не могла выйти вместе со словами.

– Мы все думаем о наших мертвых. Мы оставили наших мертвых в огне. Толпа, собравшаяся в той комнате, объединена всеобщей лихорадкой. У Тэм не было никаких шансов. Они не будут спускать все на тормозах только потому, что дефолтный мир запомнит их как монстров. Когда они думают о том, какими их вспомнят в будущем, они представляют себе, что смогут защитить там свою честь лично.

– Это безумие, – сказала Ласка. – Даже не могу об этом думать.

– У нас было больше времени, чтобы как следует поразмышлять над этим. Мы ушли из дефолтного мира, потому что работали над этой задачей и с ужасом и восхищением наблюдали, как зотты относились к ней, как к Святому Граалю. Но невозможно спрятаться от всего в своей среде. Любой увлеченный наукой лаборант не может не чувствовать, как ужасающе и восхитительно то, что ужасает и восхищает зотт. То, что они хотели от нас, было сверхважным.

– Ты ведь знаешь, что они просто психи. Совсем не гении. У них нет никакого особого таланта делать мир идеальным или, допустим, предсказывать будущее. Они просто хорошо умеют играть с людьми и манипулировать ими. Мошенники!

Она подумала о своем отце, школьных друзьях, их претензиях, их утонченности и любых действиях, которые совершались исключительно потому, что так обязывало положение. Как они в порыве стадного чувства велись на какую-то мимолетную моду, делая вид, что это что-то беспрецедентно новое, только что найденная универсальная и вечная истина, а не товар, созданный такими же, как они, для массовой продажи. Это было по-настоящему удивительно: они делали все для того, чтобы другие люди им завидовали, безумно желали каких-то материальных благ и наилучшего опыта, но сами были подвержены точно такой же зависти и безумным страстям.

– Им удается вселять в нас эти безумные желания и продавать нам всяческое дерьмо не потому, что они чересчур умные и их самих невозможно облапошить. А потому, что они гораздо более уязвимы. Они понимают, как настроить нас друг против друга с помощью страха и зависти, потому что они сами тонут в зависти и страхе друг перед другом. Мой папа знает одного мужика, их яхты стоят рядом на причале. Это мужик – ублюдок, потому что перережет его горло и приберет к рукам его империю, так как мой папа – ублюдок, который перережет горло этому мужику и приберет к рукам его империю. Эта ерунда с бессмертием… Это не потому, что все они хотят жить вечно, а лишь один или двое из них хотят жить вечно, пребывая бессмертными императорами времени.

– Ты знаешь их гораздо лучше, чем я, Ласочка, но мы не хотим скрыть от всех знания о бессмертии, мы хотим сделать его доступным людям. Сделать его общедоступным. Люди, знающие, что никогда не умрут, станут лучшими людьми, чем те, кто переживает о своей кончине. Как ты можешь слепо ограничивать себя краткосрочным планированием, если будешь жить вечно?

Только подумать о всех тех умерших миллиардах. Каждый на вершине пирамиды ресурсов: любовь, уникальные мысли, которые никому никогда не приходили в голову и уже никому никогда не придут. Если бы ты располагала средствами и возможностями, чтобы закончить этот замедленный геноцид, то каким монстром нужно быть, чтобы его не закончить? Какая цена будет слишком высока? Она знала, что такие размышления очень опасны. За них люди убивали и умирали. Тэм хотела, чтобы она остановила вращение колеса, так как сама не могла его остановить.

Но было слишком поздно. Ласка уже не могла никак помочь, даже самой себе.

* * *

Когда все было сказано и сделано, оказалось, что не так уж много им хотелось унести с собой. Они разобрали кластер Бес под ее бдительным руководством. При этом Бес комментировала свой субъективный опыт медленного завершения работы, и эти комментарии ретранслировались в режиме реального времени в другие университетские комплексы, исследовательские лаборатории, всем любителям, умирающим людям, шпионам, а также в наполненные слухами сетевые форумы. Это было частью дампа[39] всего: всех заметок и исходного кода, способов оптимизации, журналов. Пришло время выходить из тени. Их поход будет по-настоящему помпезным и пафосным.

Ласка наполнила контейнеры своего трехколесного мотовездехода необходимыми вещами: оборудованием для съемки сознания и модулями избыточного хранения. Они находились на внешней границе сети ушельцев, поэтому созданные ими сканы были слишком громоздкими для полноценного зеркалирования[40]. Вместо этого сканы были разделены с избытком между сотрудниками Университета ушельцев, каждый из которых встал на раздачу своей части в другие места сети с более плотным присутствием ушельцев на такой скорости, которую только могли позволить законы физики, и должен был оставаться на раздаче как минимум день. Точный авиаудар убил бы только пять человек, отсканированных ГК, – людей, которые могли быть уверены, что рано или поздно вернутся к жизни.

Основной трудностью при переходе стали сами люди. Не только четверо, пущенных порожняком, а вообще все люди. Они шли длинной колонной через леса по направлению к «Б и Б». Ласка была уверена, что не только она одна думала об эффективности выгрузки сознания и сладости небытия тех, кого пустили порожняком. Если бы их всех пустили порожняком, то не нужно было бы играть в идиотские игры преобразования солнечного света во флору, флоры в фауну, фауны в энергию, энергии в мышечную активность. Они могли просто лежать, упакованные как дрова в контейнере ее вездехода, как четверо порожних, которые были завернуты как в коконы в усадочную пленку; сотрудники Университета вставили полукругом вокруг их тел гибкий пластик, чтобы свежий воздух постоянно обдувал их лица.

Нет, потом будет гораздо лучше, нежели чем лежать как дрова в контейнере: если их сознания выгрузят, то они смогут уместиться в чьем-нибудь кармане. Человек сможет ехать на мотоцикле, на лошади или просто бежать, а они будут перемещаться вместе с ним. Когда-нибудь они будут преобразованы в тонких информационных существ, которые одновременно смогут находиться везде и нигде. Когда-нибудь они будут проходить сканирование, прежде чем пойти купаться, просто на случай, если вдруг утонут.

– Простуда, – сказала Сита. – Подумай о телах: люди будут использовать выгрузку сознания для лечения простуды.

– Каким образом? – спросила Ласка, восседавшая на своем мотовездеходе, ощущая его приятный рокот, от которого вибрировали ляжки.

– Все просто, – ответила Сита. – Сделай скан, достань новое тело из хранилища и декантируй в него данные.

Ласка фыркнула:

– А что потом? Засунуть старое тело в щеподробилку?

– Это сырье, – сказала Сита. – Погрузи в сон и никогда не буди. А если вдруг станешь сентиментальной, подключись к нему. Или сделай из него плащ, или приготовь на ужин.

– Видишь ли, весь дефолтный мир думает, что именно в этом и заключается наша работа, – сказала Ласка. Она теперь была полностью уверена, что среди них были шпионы, поэтому говорила осторожно, понимая, что ее могут записывать и отсутствие какой-либо реакции на подобные шутки будет использовано против нее. Разговор Тэм о судах за военные преступления засел в ее подсознании.

– Ты же понимаешь, что они полностью правы, – сказала Сита. Она улыбнулась и остановилась. – Знаешь, когда начались первые проекты ушельцев, связанные с протезами, большинство людей, желающих внести свой вклад, жили где-то там в Белоруссии или Омане. Человек терял ногу или руку, а потом уставал от выплаты огромных долгов за то, что болело или практически не работало, что могло быть отобрано дистанционным беспроводным выключателем в том случае, если он пропустил хотя бы один платеж. Но когда такие люди перебрались сюда и пожили здесь некоторое время, то поняли, о скольких вещах умалчивали те консервативные компании, которые не хотели начинать патентные войны и не видели обоснованных причин добавлять расширенные функциональные возможности к тем протезам, за которые бедняки вынуждены были и так платить практически все заработанные деньги. И вот эти-то обманутые люди сделались самыми отъявленными радикалами.

Они перестали говорить: «Я просто хочу руку, которая позволит мне прожить еще один день» и теперь заявляли «Я хочу такую руку, которая способна делать все, что делала моя настоящая рука». А это уже было в одном шаге до «Я хочу руку, которая будет гораздо лучше, чем моя настоящая рука». А потом остался совсем коротенький шажок до «Я хочу руку, которая так вопиюще хороша, что вы сами захотите немедленно отрезать себе руку, чтобы получить такую». То же самое будет с бессмертием. Не только возможность восставать из мертвых, но и способность переосмыслить то, что означает быть живым. Найдутся люди, которые решат пойти порожняком на год или даже на десятилетие, чтобы посмотреть, что случится потом. Или люди с разбитыми сердцами, которые пойдут порожняком на двадцать лет, чтобы излечиться от боли по своим бывшим. Думаю, что когда-нибудь мы оглянемся и поймем, что наши дети кажутся слишком маленькими для своего возраста, а окажется, что все они были пущены порожняком своими разозленными родителями, поэтому пропустили по десять процентов от своей жизни в реальном мире.

Ласка покачала головой.

– Мало ведь что меняется в этом мире. Большинство людей через двадцать лет будут делать то же самое, что делают сейчас. Может быть, через сотню лет…

– Ты сейчас меня возненавидишь, но ты слишком стара, чтобы все это понять. То, что было изобретено до того, как тебе исполнилось восемнадцать, существовало для тебя всегда. Все, что было изобретено до того, как тебе исполнилось тридцать, просто восхитительно и навсегда изменит мир. Все, что изобретено после этого – кощунство, которое нужно запретить. Ты не помнишь, какой была жизнь двадцать лет назад, до появления ушельцев. Ты не понимаешь, насколько другим все было, поэтому и считаешь, что ничего не меняется.

Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, у нас не было заброшенных территорий или проектов по изготовлению бесплатного оборудования. Люди, которым негде было жить, считались бездомными, нищими, попрошайками. Если тебе что-то не нравилось в том, как зотты относятся к тебе, то ты выходила на акцию протеста и тебе разбивали голову. Люди все еще считали, что ответом на все их проблемы было получение работы, а те, кто не получал работу, считался сломленным или ленивым, а если у тебя было чуткое сердце, то тебя считали парией. Практически никто не думал, что мир станет лучше, если вообще исчезнет необходимость работать. Никто не говорил, что такие люди, как твой предок, были ролевиками, играющими в корпоративных баронов-разбойников, антигероев из всеми любимых в подростковом возрасте романов. И этим баронам-разбойникам нужны были гигантские трудовые ресурсы из числа текущих и будущих работников, пребывающие под их хозяйским каблуком в рамках все тех же ролевых игр.

Если бы тебя пустили порожняком на целых двадцать лет и ты бы проснулась сейчас, то подумала бы, что до сих пор спишь и тебе приснился кошмар. Конечно, восемьдесят процентов людей, которые жили тогда, живут и сейчас, и восемьдесят процентов зданий, которые были тогда, стоят до сих пор. Однако то, как мы взаимодействуем друг с другом, и те места, где мы живем, изменились до неузнаваемости. Люди все время считали, что все меняется лишь благодаря технологиям. Теперь мы знаем, что причиной, по которой люди добровольно позволяют технологии менять хоть что-то в их мире, является то, что у них поехала крыша и они просто не хотят довольствоваться тем, что имеют.

Зотты желают контролировать, кто какие технологии получает, однако они не хотят платить за изоляцию всех ушельцев в гигантских тюрьмах или ломать голову над тем, как засунуть нас всех в щеподробилки без лишнего шума, поэтому мы слоняемся по краю мира, пытаясь приспособить под свои нужды никому не нужные вещи. В мире сейчас гораздо больше людей, чем вчера – людей, которых совершенно не устраивает текущая ситуация. Каждый из них с радостью избавится от всего, что считается нормальным, чтобы только иметь право делать что-то странное, что может оказаться для них гораздо более выигрышным.

Ласка вспомнила девятый вал нетерпимости своего отца, смерть Бильяма, слова Итакдалее, непреходящее чувство того, что нет предела погружению в дерьмо – фраза, которую все использовали как проходную шутку. В ней не было ничего смешного, но все ее постоянно использовали.

Ха-ха, нет, серьезно?

Что требовалось от нее, чтобы выгрузить сознание? Когда они доберутся до «Б и Б», то настроят сканирующее устройство и все начнут выгружаться, делать свои сканы или «сканы в рамках, которые позволяют психически вынести оживление в программном обеспечении». Уйдет ли она в этот цифровой мир? Нужно будет поговорить об этом с Бес. Она вдруг поймала себя на этой мысли. Она хотела поговорить об этом с Бес? Это значит, что Бес – живое существо? Не является ли это ответом на главный вопрос?

Она крутанула ручку газа, и вездеход устремился в лес, увлекая за собой состав грузовых контейнеров.

* * *

Они подошли совсем близко к «Б и Б», когда у всех одновременно включились интерфейсные поверхности, показывая, что все пять сканов были успешно переданы в сеть ушельцев и теперь раздаются по всему миру, став настолько неубиваемо бессмертными, насколько могут быть любые данные. Все расслабились. Еще несколько часов назад они знали, что бессмертие было реальностью, однако сейчас их до холодного пота пугала мысль о вечной смерти. Они нервно шутили о том, как можно быстро отсканировать всех, едва только они распакуют оборудование в «Б и Б».

Они стали сверхбдительными, некоторые даже приняли стимуляторы растительного происхождения, но невыразимый страх распространялся все сильнее и глубже. Смерть могла быть двух разновидностей: настоящая смерть и «смерть». Но пока они еще не дошли до «Б и Б», единственной реальной разновидностью была вечная смерть. Страх стал ужасом. Они шарахались от любой тени. ГК и Гретил достали оружие нелетального действия, которое взяли с собой. Они никому об этом не сказали, так как это привело бы к жарким обсуждениям, стоит ли ушельцам начинать вооружаться. Теперь же никто не сказал ни слова.

Они подошли уже очень близко. Ласка хорошо знала эту местность, много раз водила здесь свой вездеходный поезд в поисках ресурсов для нового «Б и Б», когда дроны находили материально-техническое обеспечение, которое могло значительно ускорить строительство.

Наблюдение за самостроительством «Б и Б» потрясло ее миропонимание, стало доказательством наличия чудес на Земле. Они ушли из старого «Б и Б», когда там появились те ублюдки, а затем построили новое жилье, взяв его из мира чистой информации. Это и определяло их дальнейшую судьбу. Можно было уйти от всего, что угодно, и создать все заново; не приходилось за что-либо бороться. И все-таки… Они не могли еще массово сканировать людей, не могли декантировать их в плоть. Однако настанет тот день, о котором говорила Гретил, когда не останется ни малейших причин бояться смерти. Именно тогда придет конец любым физическим принуждениям. Если бы люди по всему миру узнали, что их снова смогут поместить в тело, то ради этого можно с готовностью идти грудью на пулеметы эксплуататоров, разбивать свои мозги о решетку тюремной камеры, или…

Дрон над их головой подал приветственный звуковой сигнал. «Б и Б» выслали им навстречу эскорт. Она посмотрела на них и помахала рукой. Дрон качнул крылом, приветствуя ее, и лег на обратный курс.

– Приближаемся, – крикнула она, но внезапно из леса показались восемь механоидов. Раздался оглушительный машинный рев, и все поняли, что это враг. Механоиды практически не отличались от тех, что они строили в «Б и Б» для выполнения самых сложных задач на конвейере. Механоиды возвышались на три метра над землей, их пилоты сидели в крестообразных коконах, так что снаружи, среди изгибов грудной брони механоидов, можно было увидеть человеческие лица. Пилоты смотрели на панорамные экраны, которые обновлялись с учетом компенсации быстрого скачкообразного движения глаз и нагрузок на тело, что позволяло поддерживать стабильное изображение в режиме реального времени независимо от тех передряг, в которых могла оказаться машина. Каждый мог поднять пару тонн и каждый имел специальные ограничения, которые не позволяли ему причинять вред людям. Отключить эту функцию можно было простым обновлением прошивки. Во многих местах, где жили ушельцы, борьба механоидов была популярным развлечением, собиравшим большие толпы поклонников.

Первым делом механоиды направились к грузовым контейнерам, опрокинули их и методично погнули все колеса, чтобы окончательно обездвижить. Ласка завалилась на бок вместе с мотовездеходом, когда упал самый первый грузовой контейнер, и откатилась вглубь леса, больно ударив лодыжку и плечо.

Гретил помогла ей встать на ноги, и Ласка заметила выражение ужасающей безысходности на ее лице. Гретил схватила ее за больное плечо так, что та вскрикнула от боли. Это привлекло внимание пилота в ближайшем механоиде. Огромное тело повернулось в их сторону. Механоиды могли быстро поворачиваться, а их руки были достаточны сильны, чтобы вогнать лопату в мерзлую землю с довольно высокой точностью, однако механоиды не умели быстро бегать, так как их гироскопы должны были стабилизироваться после каждого шага. Поэтому раньше, видя их медленное пошатывающееся движение с комичным переставлением кривых ног, она невольно улыбалась. Механоид сделал шаг в их сторону, и она увидела, как пилот качнулся в своей колыбели. Увидела его красновато-коричневую бороду, торчащую из-под головного убора, зубы за приоткрытыми губами. Пилот как-то чересчур нервно двигался внутри механоида, и она подумала, что, скорее всего, у него совсем мало опыта.

Гретил отпустила плечо Ласки и с трудом достала дерьмобластер. Ласка успела отскочить в сторону, когда та откинула заднюю панель и навела решетку чашечек, каждая размером не больше монетки, в нужном направлении, сформировался импульс инфразвука, после чего Гретил настроила его по целому диапазону резонансных частот, пытаясь найти ту единственную, которая…

Пилот пытался уклониться, однако механоид не мог нагнуться под нужным углом, не рухнув при этом на колени, поэтому импульс ударил в механоида, когда тот стоял на коленях, как сердитый, только что отшлепанный ребенок. Нижняя часть лица пилота, борода, губы, квадратные зубы, искривилась в жуткой гримасе. Дерьмобластер не только расслаблял кишечник. Это сопровождалось болезненными судорогами – нечто среднее между деторождением и холерой.

Гретил задыхалась. Ласка попыталась вытащить ее из центра этого рукопашного боя. На них надвигались три механоида, которые только что опрокинули грузовой вагон. Убегавшие от них люди практически сбили Ласку и Гретил с ног. Эти знакомые и незнакомые им люди бежали, сталкивались с другими людьми, поднимались и в страхе двигались дальше. Всех охватила паника.

– Мне нужно… – крикнула Гретил.

Остальное Ласка не услышала, но прекрасно все поняла. Сражаться могли только Гретил и ГК. Она посмотрела вокруг, увидела, как ГК нацеливает свое оружие на механоида, как его пилот теряет сознание, а два шедших рядом механоида падают на колени, поднимают руки к головам и кричат. После применения болевого луча казалось, что вся кожа горела, а сформированный инфразвук сотрясал череп, оглушал и практически ослеплял. Половина механоидов была выведена из строя, остальные пробирались через толпу людей, и Ласка с ужасом смотрела, как они ступают на ее товарищей, как пытаются балансировать руками, чтобы не свалиться от своей пьяной походки. Она ожидала, что в любой момент эти руки начнут бить по головам людей или поднимать убегающих и зашвыривать их на самые верхушки деревьев.

Но нет. Ласка видела, что механоиды… убегали. Бежали к кустам, рядом с людьми, и это означало…

– Черт, надо бежать, – сказала она Гретил. – Прямо сейчас!

Вернулся дрон, и на мгновение ее паникующему сознанию показалось, что это большой ракетоносец вроде того, что она видела на видеороликах об уничтожении Университета ушельцев. Но это был всего лишь знакомый дрон «Б и Б». Она облегченно выдохнула в морозный воздух и, хромая, пошла к деревьям.

– Давайте, все, нам нужно идти!

Она тащила Гретил за собой, поглядывая на дрон и думая о своих товарищах в «Б и Б», которые наверняка смотрели сейчас на них и грызли ногти от собственного бессилия, ретранслируя видеопоток всем остальным ушельцам и даже в дефолтный мир, где зрелище неспровоцированной атаки на колонну беженцев-ученых могло потрясти общественное сознание гораздо больше споров любых политтехнологов…

Дрон «Б и Б» внезапно рухнул вниз, его интерфейсные поверхности полностью выгорели. Еще три дрона, изящные, с низко висящими ракетами и параболическими тарелками для формирования высокоэнергетических электромагнитных импульсов, с ревом пролетели мимо, оглушив всех сопровождавших их сверхзвуковым ударом. Они исчезли за горизонтом, а люди вокруг стали кричать, паника усилилась, ослепшие от страха люди бежали в лес. Все увидели ракеты.

Ласка и Гретил притаились у края леса, в беззвучном ужасе наблюдая за инверсионными следами, которые виднелись на небе сначала в форме буквы Г, быстро сменившейся буквой U, когда дроны всей формацией выверенно вошли в пике, а затем двинулись обратным курсом.

Ласка сжала руку Гретил. Гретил ответила тем же. Она ощутила холод разлуки, как будто любящий ее человек укладывает ее в больничную койку, которая вот-вот станет смертным одром.

– Это того стоило, – сказала она, думая о всех людях, которые никогда не умрут, о Бес, которая вскоре придет в сознание и которая будет помнить о Ласке, как о той единственной, кто помог Бес излечиться от самой смертельной в мире болезни.

– Да, – ответила Гретил. – Я люблю тебя, радость моя.

– Я тоже тебя люблю, – сказала Ласка. – Спасибо, что разрешила мне помочь вам. Они смотрели, как приближаются дроны.

[VII]

Ракеты прошли над их головами и устремились вглубь леса, где пряталась основная масса людей. Ласка отчужденно понимала, что операторы дронов будут выбирать цели, используя тепловые и миллиметровые волны. Прятаться в лесу было так же эффективно, как натягивать одеяло на голову, чтобы спастись от бабайки.

Запуск второй очереди раздался в воздухе примерно в сотне метрах за ее спиной. В лесу бушевал рев пламени, за которым уже не было слышно людских криков. Дроны опять промчались мимо, стремясь к очередному безумному развороту на краю горизонта.

Дроны вновь заходили для удара, как вдруг из-за свинцовых туч непонятно откуда появилось пять ракет, устремившихся прямо на дронов. Три попадания, шары огня и раскаты грома несколькими секундами позже. Две другие ракеты промахнулись и ушли в неизвестность. Гретил и Ласка вытянули шеи и увидели его: огромный, беззвучный, похожий на сигару дирижабль, один из величественных шаров золотого века, о котором так вздыхал Итакдалее. Его лопасти, предназначенные только для экстренных случаев, вращались, чтобы дирижабль мог удерживаться в нужном положении, отслеживая пролетающих дронов, а когда они пошли на очередной круг, дирижабль аккуратно сбил их еще одним залпом противодронных ракет.

Дирижабль нырнул и по спирали начал спускаться к тропинке. В десяти метрах над землей с него скинули лестницы и тарзанки, после чего на землю высадились люди в огнестойких комбинезонах, держащие в руках наборы для оказания первой помощи и спинальные доски. Люди побежали к лесу, за ними, не говоря ни слова, последовали Ласка с Гретил. Осознание своего спасения дало им новые силы.

Они трудились в лесу несколько часов, искали людей, клали раненых и мертвых на носилки, поднимали их в небо, на дирижабль. К ним присоединились другие, потом еще и еще, и когда Ласка вернулась наконец на тропу вместе со всей командой, то увидела десятки транспортных средств «Б и Б», начиная от механоидов и заканчивая грузовыми мотоциклами, на которые поочередно грузили раненых.

Она помогла уложить человека, пребывавшего без сознания, с болью отметив, что это был ГК, и застыла как вкопанная. Его радужные волосы потемнели от гари, грудь и лицо стали красной кашей безобразного ожога. Другой носильщик повернулся к ней, взял ее за руку и взглянул в глаза.

– Ласка, эй! Ласка!

Это была Тэм, вся покрытая сажей, измотанная и донельзя обеспокоенная. Ласке захотелось успокоить ее, но не хотелось обременять еще больше. Она хотела сказать: Все в порядке, пойдем поможем другим, но ничего не вышло. Ласка с тревогой поняла, что по ее щекам текут слезы. Попыталась стряхнуть с себя навалившееся чувство тяжести, но оно не уходило. Какая-то ее часть, которую невозможно было определить, сводя пальцы для масштабирования инфографики, была сломлена и плавала теперь в мешанине мыслей, причиняя боль своими острыми краями.

– Почему бы нам не передохнуть? – Тэм зажала ей плечо (боль резко усилилась, и Ласка вскрикнула) и усадила ее поудобнее на землю. – Ты в шоке, – сказала она, – но все будет хорошо. Думаю, тебе тоже надо эвакуироваться, отогреться и помыться. Восполнить запасы воды.

– Гретил, – сказала она.

– Да, Гретил. Наша старая дева, скорее всего, бегает по лесам как разъяренный носорог. Ее ничто не остановит. Она будет переживать за тебя, да?

Ласка кивнула. Ей не хотелось, чтобы Гретил волновалась. А с другой стороны, ей просто было нужно, чтобы Гретил сидела рядом, чувствовать, что о кого-то можно опереться, ощущать ее пальцы в своих волосах. Воркование родного голоса, успокаивающе-неразборчивое через подушки ее грудей. Ей не хотелось уходить без Гретил. Она покачала головой.

– Подожду Гретил, – сказала она.

– Я услышала тебя, подруга, но это совсем не вариант. Не глупи. Ты же знаешь, Ласка, как надо справляться с шоком. Тепло, отдых, поднятые ступни. Ты вся в испарине и дрожишь как чихуахуа.

Ласка понимала, что та права, ощущала холодный пот на своем лице, но все же…

– Гретил.

– Давай же, подруга, ни у кого сейчас на это нет времени. У нас уже достаточно потерь. Незачем терять еще кого-то. – Она посмотрела по сторонам, не увидела Гретил и в сердцах выдохнула: Вот черт. Потом выпрямилась и помахала кому-то: – Эй! Подойди сюда, ладно? Да! Подойди, хорошо?

– Ты в порядке? – спросил знакомый голос. Она посмотрела на ноги мужчины в лиловых трико и ботинках с разделенными пальцами – обуви для занятий боевыми искусствами. Носки ботинок были армированы каким-то зернистым, отталкивающим влагу материалом в несколько слоев, напоминающим чешую дракона.

– Я в порядке, а у нее шок. Она не хочет эвакуироваться, так как волнуется за свою подругу. Наверное, я смогу потащить ее, но лучше все же найти эту подругу и рассказать, что произошло, или она просто сойдет с ума.

– Ну… Она всегда хранила верность своим друзьям, – обладатель лиловых ног наклонился и взглянул ей в лицо.

– Привет, Натти, – сказал Итакдалее.

– Губерт Вернон Рудольф Клейтон Ирвинг Вильсон Альва Антон Джефф Харли Тимоти Кёртис Кливленд Сесил Олли Эдмунд Эли Вилли Марвин Эллис Николас Эспиноза, – сказала она. В первые дни жизни ушельцев она придумала себе игру: запомнить его имя целиком, забавляясь от такой экстравагантности. Она практически переложила все имя в песню.

– Это же не может быть твоим именем? – сказала Тэм.

– Зови меня Итакдалее, – сказал он.

– А меня зови Лаской, – сказала Ласка. – Натти уже давно нет.

– Ну и скатертью ей дорога.

– Пошел ты, – сказала она.

– Да, пойдем, Ласка, – сказал он и помог ей встать на ноги. Ее нога затекла, а раны запеклись. Она облокотилась о него.

– Гретил, – сказала она через плечо в сторону Тэм.

– Я скажу ей, – ответила Тэм.

– Спасибо.

– Хочешь, прокачу тебя на своем дирижабле? – спросил Итакдалее.

– Эта штука – явное безумие, – ответила она.

– Зато спасла ваши задницы! – Он довел ее до носилок, и она позволила завернуть себя в одеяло и пристегнуть ремнями. Он подцепил носилки к подвеске, взялся за ванту, резко дернул ее, и они поднялись в воздух.

* * *

Холодный ветер, обдувавший ее лицо во время подъема, полностью вернул ее в сознание, однако подъем был долгим и укачивающим, так что она задремала и едва проснулась, когда ее внесли в чрево дирижабля, а Итакдалее перенес ее на свободное место в гондоле. Она лениво поводила головой из стороны в сторону, узнавая многих людей, которые неподвижно лежали на полу, в том числе ГК. Ему в руку уже вставили капельницу, и все обожженное тело было усеяно точками датчиков. Она почувствовала, как желчь поднялась к самому горлу, и вовремя отвернулась, чтобы выпустить наружу все то немногое, что оставалось в ее желудке.

Ее ступни были приподняты, поэтому рвота полилась по лицу и попала в волосы. Ласка успела зажмурить глаза, и один из них теперь был залит желчью. Кто-то подбежал к ней с полотенцем, и ей стало стыдно. Руки действовали мягко и уверенно, так что она открыла другой глаз и убедилась, что это Итакдалее.

– Нам тебя не хватало, – сказал он. – Сет слонялся, надувшись как мышь на крупу.

Она улыбнулась, но было похоже, что скорее скорчила гримасу.

– Я тоже по вам скучала, – сказала она, хотя, если говорить правду, то совсем нет. Она только сейчас это поняла, и это стало откровением. Почему она по ним не скучала? Она хотела забыть, кем была раньше, и оборвать последние нити, связывавшие ее с дефолтным миром, с ее отцом и принадлежностью к зоттам. И хотя в Университете она не держала в секрете свое прошлое, никто из сотрудников не видел то гнездышко, где она жила со своим отцом, не катался в его бронированной машине и не ощущал на себе его могущество.

– Где ты достал этот идиотский воздушный шар?

Он посмотрел вокруг:

– Мечты сбываются, не находишь? После того, как лопнул финансовый пузырь с дирижаблями, осталось несколько сотен судов, которые худо-бедно можно было поднять в воздух. Все они гнили в ангарах. Кому-то пришла идея устраивать коммунистические праздники в ангарах, а там оказался целый флот, способный подняться в воздух. Министерство авиации сходит с ума, много дирижаблей сбили, однако те, которые смогли уйти к ушельцам, сейчас, по всей видимости, в полном порядке. Конкретно этот прилетел в «Б и Б» пару недель назад. Самая сумасшедшая команда из всех, что ты когда-либо видела, фрики даже по понятиям ушельцев, которые пострадали во время этого финансового пузыря, как и я, а теперь не могут поверить, что у них есть собственный дирижабль. Они называют этот корабль «Первый день лучшей нации».

Она тяжело вздохнула. Затасканный донельзя ушельский штамп, она даже смогла представить себе команду: покорители воздуха с признаками мягкотелой ушельской наивности. Ей не хотелось быть рядом с такими людьми, потому что они напоминали ей ее самое в те дни, когда она была знаковым героем среди своей команды, закатывающей коммунистические праздники.

У него в руках было мокрое полотенце, и он вытер ее рвоту так хорошо, как только смог. Заботливый уход знакомого человека настолько потряс ее, что внутри возникло радостное и одновременно печальное чувство одиночества при возращении домой, словно ласковые прикосновения матери, которую она практически не знала.

– Что, если они пошлют других дронов? – спросила она.

Он пожал плечами:

– У нас практически закончились меры противодействия. Неизбежная смерть? – Он выжидающе посмотрел на нее. – Но ведь ненадолго, правда? – он отвернулся в сторону. – Это действительно реально? Про выгрузку сознания?

Она кашлянула. Во рту ощущалась кислота, глотка горела.

– Зависит от того, что ты считаешь реальным. У меня есть подруга, которая прошла выгрузку. Ты встретишься с ней, если мы выживем. Она объяснит все гораздо лучше, чем я.

– Первые дни лучшего нации, – сказал он с чрезмерной иронией.

– Или более странного, – ответила она. Затем нащупала его руку, и он сжал ее руку в ответ.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Странного или не странного – не важно. Мы точно до усрачки испугали твоего отца и его людей, поэтому без сомнения делаем что-то правильное.

– Да пошел он, этот отец. И его люди.

– Да. Верно. – Дирижабль встряхнуло так, что Итакдалее свалился с ног. Вой винтов, который доносился до них из-под палубы, резко поменял тональность.

– Мы возвращаемся домой, – он сжал ее руку. – Ура-ура!

[VIII]

Гретил нашла Ласку в онсэне, где та сидела в самом горячем бассейне вместе с Лимпопо, которая с точностью определила потребность Ласки в обилии воды. Гретил пришла с Тэм, переполненной стыдом и чувствовавшей себя совершенно не на месте из-за своей наготы. Ласка поняла, насколько она раньше недооценивала проблемы женщин с пенисом, легкомысленно предполагая, что ушельцы живут настолько богемной жизнью, что такие проблемы ничего для них не значат.

Ласка колебалась на грани жесткой самокритики и уверенности в том, что она просто вымоталась и не стоит воспринимать себя всерьез. Горячая вода вызвала клаустрофобию и боль, Ласка не могла больше концентрироваться, а ее глупое тело настойчиво требовало к себе внимания. Лицо обильно покрылось потом.

Она выбралась из воды и подошла к Гретил, волосы которой были взъерошены, а одна рука перевязана марлевой повязкой. Когда Ласка встала, кровь начала пульсировать во внезапно оказавшихся на холодном воздухе после горячей воды ранах на плече и бедре, так что по телу пошла дрожь и закружилась голова. Гретил ухватила ее за одну руку, а Тэм за другую.

– Привет, – сказала Ласка слабым голосом.

Лимпопо шумно выдохнула, закрыла глаза, запрокинула голову и погрузилась в воду по уши. Гретил притянула Ласку ближе к себе, а когда Тэм отошла, то обхватила Ласку своей большой, мощной, веснушчатой рукой и заключила в объятия.

Несмотря на всю эту наготу, было в онсэне что-то целомудренное, во всяком случае в этом себя уверяла Ласка, вспоминая, как они целовались и тискались с Гретил в подземном комплексе, и пытаясь успокоить непроизвольные сокращения мышц живота, которые начались от радости, что она снова могла прижаться к груди Гретил. С другой стороны в нее упиралась грудь Тэм, лицо Тэм приблизилось вплотную к ее лицу, а пенис касался бедра Ласки, отчего мышцы ее живота снова начали сокращаться.

– Пусть твои друзья спустятся в воду, и давай, представь уже нас друг другу, – сказала Лимпопо, не открывая глаз.

Они медленно разъединили объятия, затем, поддавшись порыву, она снова обняла Гретил, целуя ее щеку, подбородок, мочки ушей.

– Я так рада, что ты здесь, – сказала она, вдыхая запах ее паленых волос.

– Я тоже, девочка моя, – ответила та и осторожно ступила в воду.

* * *

Они долго заходили в онсэн, так как обгоревшая рука Гретил все усложняла, и к тому времени, как они полностью погрузились, Лимпопо уже не могла терпеть и вышла. Она взяла небольшой ковш, полный ледяной воды, из самого холодного бассейна, поставила его рядом с их ковшиками и начала протирать себя своим маленьким полотенцем. Гретил забылась, полностью окруженная водой, но Тэм следила за ней, а Ласка наблюдала за Тэм.

– Каковы наши потери? – спросила Лимпопо после того, как Тэм рассказала, как эвакуировали последних людей из леса.

– Трое погибших, – сказала Тэм безжизненным голосом. – ГК не выжил.

У Ласки все онемело. Она собственными руками несла обугленное тело ГК. Теперь он мертв.

– Много раненых, – сказала Тэм.

Ласка вышла из бассейна. Ей хотелось плакать, но глаза оставались совершенно сухими. Она скрестила руки на груди и прислонила голову к стене, глубоким вдохом пытаясь заполнить легкие до отказа.

– Все хорошо, – сказала она, услышав кого-то (наверное Тэм?), кто стал выбираться из бассейна. – Сейчас, еще минуточку.

Тэм и Лимпопо разговаривали, но Ласка не пыталась разобрать их беседу, сконцентрировавшись на своем дыхании и на том, как холодный воздух и горячая вода попеременно играют с ее телом. Кто-то постучал пальцем ей по плечу, она неохотно взглянула вверх и увидела Сета.

– Слава героям-победителям! – приветствовал он их, затем с нарочитой показушностью сказал: – Ибо я стал целыми мирами, уничтожителем смерти!

Она улыбнулась вопреки своему траурному настроению. Он был засранцем, но вполне неплохим парнем:

– Просто супершутка, Сет. Сам придумал, и если да, то сколько дней у тебя на это ушло?

Тот покачал головой. Он стоял голый, с кожей, покрытой мурашками, и она увидела, что его тело, еще недавно бывшее таким до скуки знакомым, осталось столь же очаровательным, какими кажутся все ранее бесплатные и свободные вещи, которые теперь попали под запрет.

– Нет, спер у кого-то. Так выразился какой-то мужик из Сан-Франциско. Эти фрики, живущие в регионах землетрясений, без ума от сингулярности[41]. У них религиозные чувства. Они собираются и осыпают друг друга вот такими афоризмами. Вот мой любимый: хорошие художники копируют, великие воруют.

– Ты сам это спер у Пикассо, – сказала она.

– Правда, что ли? Не думаю. Я совсем не читал его книг. Должно быть, я одолжил это у кого-то, кто украл эту великую мысль у него.

Она не попалась на уловку, хотя обратила внимание, что ее университетские друзья проявили явный интерес. Ласка знала игры Сета, и ей вовсе не хотелось играть. Она была рада видеть его, но они с Сетом наигрались достаточно, хватит на всю оставшуюся жизнь.

Она услышала, как Тэм выходит из воды, открыла глаза, чтобы убедиться в том, что Тэм помогла Гретил, ощутила укол ревности, так как Сет все заметил. Сет не мог преодолеть в себе своих инстинктов отвязного тусовщика, поэтому хорошо подмечал все взаимоотношения. Она увидела, как его взгляд опустился на член Тэм, поднялся к грудям и вернулся обратно к лицу.

– Вам чем-нибудь помочь? – сказал он, сделав два шага в их сторону и предложив свою руку Тэм, которая едва балансировала на ногах, пытаясь вытащить Гретил, не намочив при этом ее повязку. Тэм взяла его за руку. Он одарил ее улыбкой победителя, причем победителя-ублюдка. Когда они стали ушельцами, Сет находился на начальной стадии того, что он сам называл «болезнью пивного брюшка». Восстановление «Б и Б», вся эта ходьба и поднятие грузов, рыскание по лесам с пустыми руками и надежда на дронов и собственные мозги (все то, что избавляло от комплекса шлепперов), сделали его стройным. Его квадрицепсы стали прочными как сталь, плечи расправились и очень хорошо смотрелись вкупе с обильной растительностью на его груди. Ласка также ощутила в себе паучье чувство ревности тусовщика, когда Тэм взяла Сета за руку, провела своей рукой вверх по его руке, затем скользнула вниз, после чего их пальцы сцепились. Глупый мозг. Она хотела бы, чтобы существовала такая инфографика, по которой можно было провести пальцами, чтобы убрать у себя эти жалкие мыслишки.

Подошла Лимпопо:

– Может, пойдем в теплый бассейн?

Температура воды в нем была как в чашке чая, оставленной на двадцать минут на столе. Здесь можно было просто сидеть и общаться. Лимпопо предлагала по-светски поболтать о том о сем.

– Замечательно, – сказала Ласка и двинулась вслед за Лимпопо.

Они подошли к бассейну с противоположных сторон, Ласка постояла немного, взявшись руками за поручни. Посмотрела на свою левую руку: царапины и темный синяк. Горячая вода и холодный воздух довели его до блестящего ярко-розового цвета. Она ощущала тупую далекую боль.

Все остальные соскользнули в бассейн, подняв уровень воды, так что в стоки хлынули небольшие водопадики. Сет проявлял заботу по отношению к Гретил, которая отстраненно воспринимала его как забавного зверька, когда он суетливо подавал ей руку. Ласке показалось, что частично это представление предназначалось ей, но больше – Тэм и, возможно, Лимпопо.

Было поразительно, как присутствие мужчины так меняло динамику их отношений, заставляло думать о невидимых нитях взаимного внимания. Она поежилась, взглянула через плечо, посмотрела на Гретил и почувствовала, как что-то урчит внизу ее живота. Она испугалась тех чувств, которые всколыхнулись в ней. Гретил глядела на нее откровенным, немигающим взглядом, который пробрал ее с макушки до пят. Взгляд Гретил как бы говорил одновременно: Ты моя и Останешься ли ты моей? Сильный и слабый. Мягкий и жесткий. Прямо как сама Гретил: большие руки и мускулистая спина, круглый мягкий живот и большие мягкие груди.

– ГК забэкапили[42], – вмешалась Тэм.

Конечно, забэкапили. Он был сердцем всего проекта.

– А других? – Ласка поняла, что даже не знает имен умерших, а так как Тэм ей никого не назвала, она предположила, что с этими людьми она не была близка. Но кто мог понять эту Тэм.

– Нет, – ответила та рассерженно. – Их – нет. Но с ГК все в порядке.

– Да, – сказала она, – с ГК все в порядке. И сейчас группа специалистов уже составляет кластер, используя все дополнительное вычислительное время, которое можно получить в «Б и Б».

Лимпопо села, поводила торсом из стороны в сторону, так что все увидели верхний край ее ожога.

– У нас здесь очень много вычислительной мощности, – сказала она. – С тех пор, как ты уехала, Ласка, наша мастерская работала круглосуточно над формированием новой логики. Я подозревала, что все закончится именно этим, и у нас были запасы.

Она улыбнулась так, как улыбалась только при своих. Старые «Б и Б» рухнули точно по расписанию примерно за месяц до отъезда Ласки, рассыпались из-за желчности новых хозяев, и Лимпопо с нескрываемым удовлетворением бродила среди развалин своего опороченного творения, однако злорадство сошло на нет, когда она дошла до тех мест, где стены были измазаны высохшей кровью. Развернувшаяся здесь трагедия никогда не публиковалась здешней меритократической командой, хотя сеть была наполнена оскорбительными сообщениями, обвинениями и охаиваниями. Предположительно никто не умер, но, если кто-то и погиб, никто бы об этом не стал распространяться.

Тэм кивнула:

– Я слышала об этом. Хотелось бы посмотреть, что произойдет, если мы не будем ограничены ресурсами. Весь груз в сохранности?

– Да, – ответила Лимпопо. – Было трудно без механоидов.

Ласка вспомнила, как механоиды уничтожили ее мотовездеход и грузовые контейнеры:

– Эти механоиды были отсюда?

– Да, – на лице Лимпопо читалась такая ярость, что Ласка даже отпрянула. Она никогда не видела Лимпопо такой разозленной. Это было страшно. – Группа наемников и каких-то инфотехнологических бандитов взломала все, что можно, с помощью уязвимости нулевого дня[43], которую купили у каких-то подонков – исследователей информационного оружия в дефолтном мире. Они получили контроль над флотом дронов, а когда мы попытались их вылечить, забрали механоидов.

– Сеть «Б и Б» в безопасности?

Лимпопо пожала плечами:

– Ужасно, правда? Может, они внедрили какие-то глубокие закладки, которые мы никогда не найдем. Мы сделали все, что могли, проверили контрольные суммы по резервным копиям и известным надежным источникам. Уязвимость нулевого дня выявили и исправили очень быстро, так как она поразила основную магистраль[44] вплоть до лагерей беженцев ООН, в которых живет около миллиарда человек.

Гретил присвистнула.

– Представляю себе все гадости, которые можно провернуть через уязвимость во всей сети УВКБ по делам беженцев.

Она и Лимпопо переглянулись:

– Это кошмар любого администратора УВКБ. Мы никогда не сотрудничали с ними настолько тесно, как в эти дни. Они все исправили за час по всей своей базе, однако имеются и другие ответвляющиеся проекты, типа нашего, которые могут быть уязвимы к полной блокировке или к порче отопления, вентиляции, кондиционирования воздуха, что может вывести из строя всю систему.

Лица обеих женщин выражали озабоченность. Ласка чуть не засмеялась. Однако понимание того, что эти двое во многом похожи, остановило ее. Иногда в течение всех этих лет, проведенных в «Б и Б», она ревновала, наблюдая за романтическими отношениями Лимпопо и Итакдалее и думала, что это произошло из-за Итакдалее. Однако теперь она засомневалась: может, все-таки причиной была Лимпопо? Гретил была огромной, как сама жизнь, версией Лимпопо, больше во всех физических и эмоциональных аспектах. Это открытие заставило Ласку забыть об их тяжелом разговоре.

Тэм вывела ее из оцепенения:

– Насколько определенно можно сказать, что с сетью все в порядке, не принимая желаемого за действительное? – Тэм часто говорила то, что все остальные думали, но боялись сказать. – Мы переведем Бес в оперативный режим, так ведь? Потом ГК? Может, и тех наемников, почему бы и нет. Никто из нас не хочет, чтобы наши друзья оставались мертвы, пока не начнем использовать полностью новый набор центральных процессоров.

Сет шумно ударил руками по воде:

– Пойдемте, расскажем об этом мертвякам!

Ему нравилось нарушать спокойствие. Не говоря уже о том, что он увидел у Тэм.

Лимпопо сказала:

– Все верно.

Вода уже не была такой уютной, и разговаривать дальше не хотелось.

[IX]

Бес успевала повсюду. Команда «Б и Б» все никак не могла наговориться с ней. Жители касались интерфейсных поверхностей по всему зданию, побуждая ее к общению. Даже при наличии большого объема вычислительного времени ей приходилось ставить всех в очередь и выходить с ними на связь, когда те бродили по лесам или лениво отдыхали в общем зале.

Но у нее всегда находилось время для Ласки.

– Как дела у ГК? – спросила Ласка.

У Бес больше не было мигающего курсора, однако Ласка все еще могла определять язык ее телодвижений по паузам. Сейчас эта пауза была странной.

– Ничего хорошего. Я пыталась поговорить с ним об этом, но он совершенно не хочет стабилизироваться. Для меня стабилизация означала найти то пространство возможностей, где я могу совладать с тем, что стала мозгами в банке. Возможно, что у ГК нет того же ряда параметров.

– Что? Это же ГК! Он любит такие вещи! Он жил ради этого! Это как ракетостроитель, боящийся высоты!

– Я ничего не знаю об этих аэрокосмических мужчинах, но одна из причин, по которой люди занимались выгрузкой сознания, – это непреодолимый экзистенциальный страх перед смертью. Если ты не интересуешься такими вопросами, то не будешь заниматься этим вообще.

Ласка попыталась научиться расслабляться. В «Б и Б» не нужно было так много работать. График, который разошелся по всем социальным пространствам, показал, что если бы каждый работал по восемь часов через каждые три дня, то они бы увеличили нужные часы вычислительного времени вдвое. Одна команда идеологически ничем не занималась, создавая «тихую гавань» для тех, кто хотел отдохнуть «после работы». Она все понимала. Однако шатание без дела, на виду у других, заставляло ее чувствовать себя виноватой. Группа бездельников на форуме была нравственным прикрытием для тех людей, которые с удовольствием били бы баклуши день или месяц (или даже год).

Они сидела в шезлонге для бездельников на лужайке перед «Б и Б». На самом деле это былое большое поле, где росли сладковато пахнущие дикие травы, служившие пристанищем для богатого биома всяких насекомых, которые шелестели, стрекотали и перелетали с места на место. Она внимательно слушала Бес, но ее система была достаточно интеллектуальной, чтобы микшировать голос Бес со звуком шелестящей травы, преследующих друг друга существ, инь-янем бесцельного ветерка и панического стрекота.

– Сколько тебе еще понадобится на стабилизацию ГК?

Еще одна микропауза. У Бес сейчас имелся избыток машинного времени. Паузы на все сто процентов были преднамеренными. Надо бы спросить об этом у Гретил, так как для самой Ласки компьютерная наука оставалась полной загадкой, несмотря на долгое время, проведенное среди сотрудников Университета.

– Не знаю, смогу ли я. Когда я наконец поняла, как стабилизировать себя, то решила, что смогу применить тот же самый метод к каждому симу. Но я – это один конкретный набор данных. А люди идиосинкразические. Я сама идиосинкразическая. Может, я редкое исключение, и никто не сможет сделать то, что сделала я.

– Ты говорила совсем другое…

– Об этом говорят все люди, вообще не понимая, что все это значит. Бегают такие и орут: «Смерти больше нет! С-Ш-А! С-Ш-А! С-Ш-А!

– Здесь Канада.

– Да, но довольно глупо бегать и скандировать: «Ка-на-да»! Люди радуются, что наука фактически достигла чего-то, когда на самом деле она дала сбой и сидит тихо в углу, делает заметки. Мы хотим прорыва, но не все научные достижения являются прорывом. Иногда это всего лишь шажок вперед. Или тупик. Я пытаюсь перевести ГК в оперативный режим, но, может быть, единственное состояние, в котором его можно пробудить, будет совершенно для нас неузнаваемым. Я провела моделирование, используя в качестве шаблона себя и используя потихоньку-полегоньку наши модели, пока не получила гибрид с достаточной частью меня, чтобы поддержать ГК в живом состоянии. Нет какого-то явного способа сделать все иначе. Практически все, что я пыталась смоделировать, не привело ни к чему, что можно было бы хоть отдаленно признать за ГК или меня. Как бы это ни было интересно, у меня нет никакого стремления создавать безумных, бессмертных синтетических личностей из ничего. У нас и так достаточно долбаных шизиков.

– А как насчет всех остальных? Другие исследователи?

Бес грубо фыркнула.

– Какие-то идиоты в Мадриде взяли одну из версий меня себе в помощники. Эта копия самоубилась, разослав сообщения всем остальным группам о том, какая злобная хрень происходит в этом Мадриде. Но там ведь располагается единственная лаборатория, которая преуспела в поддержании сима в стабильном состоянии. Я думала над тем, чтобы разрешить всем остальным проводить эксперименты по переводу разных версий меня в оперативный режим, каким бы странным шагом это ни казалось. Мне думается, это единственный верный способ для нас продвинуться хоть на миллиметр вперед. Наука – грузная и хромоногая штука. Иногда один успешный проект следует за другим, а иногда ты находишь плесень в чашке петри, оставленной без присмотра на выходные, а потом всю жизнь пытаешься понять, что же все-таки произошло.

Еще одна пауза.

– Догадываюсь, что в дефолтном мире работают неисчислимые копии меня. У зотт и их лабораторных крыс не будет с этим совершенно никаких проблем. Это сводило ГК с ума: то, что они могли использовать наши исследования, дополнять ими свои, но мы никогда не видели, как они использовали наши работы. Однако при каждом нашем успехе их лабораторные крысы склонялись к тому, чтобы стать ушельцами и присоединиться к нам, потому что все хотят быть рядом с победителями. Поэтому мне доставляет удовольствие то, что мои близнецы служат непреодолимым соблазном послать своего начальника на все четыре стороны и отправиться в путь-дорожку.

– А ты не думаешь, что если ты работаешь в дефолтной лаборатории, то они обманывают тебя, пичкая фальшивой информацией о происходящем?

Компьютеризованный смех. Гретил сказала, что Бес всегда очень странно смеялась. Вычурный компьютерный смех был правдивым его воспроизведением. Наверное, в жизни она казалась не менее странной, чем змея в ботинках.

– Без вариантов. Необходимо пройти слишком много тестов Тьюринга. Я общаюсь со всеми вами одновременно. Они могут обмануть мою способность определить, общаюсь ли я с ботом или с живым существом, но это также сделает меня очень глупой и я буду совершенно бесполезной. Я уверена, что сейчас я знаю, что такое сим и что такое реальность, ничуть не хуже, чем во время моей мясной жизни. Ну, скажем, на девяносто пять процентов знаю.

– А другие пять процентов – это что такое?

– Старая нешутка искусственного интеллекта. В будущем мы узнаем, как симулировать все на сто процентов, поэтому никаких трудностей не будет. Во всей истории реальной вселенной будет гораздо больше смоделированных вселенных, чем когда-либо – фактических. Поэтому, скорее всего, ты будешь симом, а не реальным существом, что бы ни означало выражение «быть реальным существом».

– У меня мозги набекрень от всего этого.

– Не переживай, когда наступит твоя очередь, мы переведем тебя в состояние, где тебе будет достаточно комфортно существовать с этой идеей. Ха-ха, серьезно? Это такое состояние, как под метой. Иногда я откатываюсь назад и наблюдаю за предварительными этапами, слежу, насколько близко я подхожу к краю, за которым – только полная паника. Интересно подстраивать всю эту фигню в режиме реального времени. Ты не способна познать свободу, пока не прочувствуешь когнитивную волю – право выбирать состояние своего сознания.

– Предвкушаю с нетерпением.

– Сейчас ты язвительно усмехаешься, но если всерьез: отсутствие тела – это великолепно. Если эта штука с клонированием, над которой они работают в Лагосе, действительно даст хорошие результаты, я стану первой, кто запрыгнет обратно в тело, но мне будет очень не хватать моего теперешнего состояния. В нем есть некая чистота. Это гораздо проще психотерапии и притом гораздо более эффективно.

– Если, конечно, ты не ГК.

– Разные болезни для разных симов, – она могла сделать так, чтобы в ее компьютерном голосе прозвучала чопорная модуляция.

Ласка невольно задумалась над тем, что бытие мозга в банке выглядит чертовски привлекательно. Было бы очень здорово убрать все свои тревоги, сопоставить свои интеллектуальные познания в том, что никто не ожидает от нее, показать себя в своем полном зоттовском цвете, с полной эмоциональной уверенностью, что все считали ее мошенницей. Если бы она пошла к психологу за подобным сопоставлением, ее бы героизировали за самопознание, однако если бы она принимала наркотики с той же самой целью, то просто бежала бы от реальности. Она хотела бы узнать, как люди будут воспринимать симов, которые употребляют наркотики и ходят к психологу.

– Я уже устала сидеть, сложа руки на коленках, – пробормотала она, смотря на блаженствующих бездельников. – Мне нужно хоть чем-то заняться.

– Мы также помогаем тем, кто сидит и тихонечко пердит.

Ласка улыбнулась:

– Когда я задумала стать ушельцем, то и предвидеть не могла, что буду сидеть и болтать со сквернословящим симулированным нейроученым.

– Я – настоящий нейроученый.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Я, пожалуй, запущу программу микрокоррекции людей, которые ищут правильные прилагательные для описания мертвых бессмертных смоделированных искусственных людей вроде меня.

– Разве ты еще не приступила к этим исследованиям?

– Я как раз этим занимаюсь, запустив длительный предварительный этап специально для этого разговора и делая его ответвления/пасынкования, чтобы найти все возможные пути продолжения этого диалога. Я пытаюсь симулировать, что ты делала, когда я все время самоубивалась, прежде чем стабилизировалась. Я пытаюсь построить гипотезы, отталкиваясь от протоколов моей работы, а затем применяю эти гипотезы на деле.

Ласка скорчила гримасу:

– Но зачем?

– Мне хочется вывести общее решение на основе данных, которое позволило бы взбодрить полностью потерявших смысл к существованию людей. Я бы могла применить такое решение к симам вроде ГК.

– Что-то это меня совсем не бодрит.

– Думаю, что ты не права.

Ласка почувствовала мгновенную ментальную самодиагностику, точь-в-точь как у программного обеспечения.

– Ну хорошо, я немного взбодрилась.

– Ладно. Принято к сведению. – Компьютерный голос попытался сымитировать немецкую речь: – Вы лечь на диван унд рассказать мне о своих родитель.

[X]

Гретил с Лаской заглядывали в помещения, которые занимали сотрудники Университета. Небольшие помещения на верхнем этаже захватили исследовательские группы числом от трех до пяти человек, пытающиеся взламывать различные модели. Большинство из них работали над симулятором ГК, так как его все любили и не могли свыкнуться с тем, что ученый, который выполнил наибольшее число симуляций и обрел всемирную известность, не желал возвращаться к жизни. Если он не хотел жить, захотят ли все остальные?

В эти помещения пытались вселиться и другие люди. По мере того, как шли дни, работа ученых несколько утратила экстренность. Велись разговоры о реновации руин предыдущих «Б и Б» и перевода туда университетского комплекса; это был намек на то, что необходимо прекратить зря тратить хорошие ресурсы.

Университетским сотрудникам было на это наплевать.

– Почему они должны о чем-то беспокоиться? – сказала Гретил, когда они с Лаской безрезультатно нажимали на поверхность экрана, пытаясь найти уединенную комнату для разговора.

– А пойдем прогуляемся, на улице так хорошо.

Гадкая неделя, в течение которой с неба падал замороженный заварной крем пополам с градом, наконец подошла к концу. Слабое солнце выглянуло из-за пушистых облаков, и на небе появились первые признаки синевы.

Они порыскали в ящиках под скамейками в поисках резиновых сапог, подходящих по размеру, порылись в горе каталогизированного мненамеса. Сет сам напросился к ним в компанию. С ним была Тэм, что совсем не удивило Ласку. Она знала, что эти двое сошлись, хотя еще и не объявили о своей связи. Они очень сблизились, проводя время в страстных обнимашках, хотя определение для слова «обнимашки» было в среде ушельцев довольно-таки пошлым.

– Пойдемте, – сказала Гретил. – Мы пытаемся сбежать от суровой действительности ушельской жизни, став беззаботными скитальцами в девственных лесах.

– Пятый засев в бывшем лесничестве, – сказал Сет. – Загрязнение тяжелыми металлами и место бывшего гравийного карьера.

– Да ладно, солнышко. Надевай скорее сапоги, а то нам будет недоставать твоих экспертных комментариев.

У Тэм уже были наготове сапоги для них обоих. Они с трудом влезли в высокие, до колен, веллингтоны, и отправились в путь.

Прогулка очень расслабляла, как и пение птиц и запахи буйной растительности из прогревающегося леса. Но Сет никак не мог успокоиться. Он каламбурил, забегал вперед, терялся, пел матерные песни.

– У твоего парня какие-то проблемы? – спросила Гретил.

Тэм вздохнула:

– Я не соглашусь с тем, что он «мой парень».

– Ну ладно, что тогда вставили ему в задницу?

Тэм косо посмотрела на Ласку. Ласке всегда было интересно, что Тэм думала о ней. Она с Сетом никогда официально не заявляли о своих отношениях, просто поддерживали связь, затянувшуюся на неопределенное время. Несмотря на то, что любовь не была игрой и никому не начислялись баллы, она точно выиграла свой раунд с Сетом, уверенно уйдя сама, не оглядываясь назад, тогда как он страдал от перепадов настроения, когда они расстались, и слал по-идиотски глупую электронную почту в подземный университетский комплекс. Он даже не смог заставить ее заметить себя с тех пор, как она вернулась. Она подозревала, что они с Тэм вели долгие разговоры о том, какой же сучкой оказалась Ласка. Мальчишки всегда так поступали. Им и в голову не приходило: когда ты говоришь девушке о том, что она не такая глупая, как все остальные, то девушка прекрасно понимает: при расставании ты расскажешь своей следующей о том, какой глупой коровой была ты.

– Это из-за меня?

Глаза Тэм расширились:

– Совсем нет! Он нормально к тебе относится. Похоже, что на романтическом фронте у него все ээээ… нормально. – Она покраснела, что вовсе на нее не походило.

Ласка засмеялась, а фырканье Гретил было просто грязным, что заставило Ласку смеяться еще сильнее, так что она схватилась за живот, наклонившись.

– Это хорошо. Я серьезно.

Они улыбнулись друг другу. Тэм была права насчет хода порожняком, и осталась вторым человеком, не бывшим техническим специалистом, который выжил после атаки. Между ними установилась негласная связь наряду с безопасной дистанцией.

– Все дело в этом, – она махнула рукой, описав круг.

– В Канаде? – спросила Ласка.

– В ушельцах? – предположила Гретил.

– В захолустной жизни. Ему недостает городов. Он читал об Акроне, высказал кучу идей.

Акрон ушел из дефолтного мира, когда Ласка уезжала в Университет ушельцев. Ушельцы скоординированно бомжевали по всему центру города, 85 процентов зданий которого или было заколочено, или ушло под воду. Принадлежавшие этим бывшим местным жителям ценные бумаги, сформированные на основе закладных на недвижимость, находившиеся в третейском хранении в Службе финансовых рынков в Москве, стали неэффективными после краха Газпрома. Плавно и скоординированно они ушли с радаров. В один день жители Акрона стали бомжами, на следующий день армия ушельцев открыла каждое заколоченное здание, включая пожарные станции, библиотеки и бомбоубежища. Заводы стали производственными системами, загруженными сырьем. Они работали от целых полей подвесных двигателей, которые были установлены буквально за ночь. Двигатели электролизировали водород из сточных вод, текших в реку Литл-Каиахога, водород подавался в водородные элементы, которые ушельцы разместили в небольших тачках.

Дефолтный мир был застигнут врасплох. Наводнение в Коннектикуте связало руки Федеральному агентству по управлению страной в чрезвычайных ситуациях и Национальной гвардии. Подрядчики, которые работали на Федеральное агентство, не могли использовать свои обычные методы найма местных талантов в качестве ударных частей. К тому времени, как им удалось провести мобилизацию, все набранные рекруты стали ушельцами.

Это дало ушельцам Акрона целую неделю для подготовки и строительства укреплений. Они стали называть себя «ситуативниками», а установленную ими власть «ситуативнократией». К тому времени, когда дефолтный мир осадил Акрон, это уже стало сенсацией в глобальных СМИ, постоянным местом бесконечных сборищ и встреч, демонстрировавших, какой счастливый мир можно построить, если рационально использовать ресурсы остовов сожженных зданий, владельцы которых отсутствовали.

Ласка сказала:

– Это все очень здорово.

– Больше, чем здорово. Это город. Не деревня, не лагерь. Первый, но не последний. Они сейчас сражаются за Ливерпуль и Ивреа, это где-то в Италии, а также Минск, что уже совсем сумасшествие, так как маленький Лукашенко с радостью отрубит им головы и развесит их внутренности на центральной площади. Ты, наверное, пропустила эти события, так как у нас тут своего безумия выше крыши, но по миру действительно идет движуха.

Лицо Гретил приняло выражение, опознанное Лаской как вежливое недоверие:

– Это все очень и очень круто.

Тэм тоже знала это выражение.

– Гретил, помимо университетской жизни в мире происходит что-то еще. Люди, которые не являются учеными, тоже на что-то способны.

– И инженеры тоже? – сказала Лимпопо.

Тэм сложила руки на груди.

– Шутите. Я следила за всем этим. Именно об этом мы фантазировали около десяти лет назад, когда даже не было слова «ушелец». Но происходили и другие попытки. Есть причина, по которой мирок ушельцев ограничивается одним-двумя зданиями, осиным гнездом в трещине дефолтного мира. Все, что больше этого по размерам, превращается из занимательно странного места в угрозу самому себе, так как люди в ходе самообороны вполне способны уничтожить самих себя.

Ласка кивнула. Планируя коммунистические праздники, они произвели все расчеты и нашли нужные пропорции, когда все было достаточно весомым, чтобы иметь значимость, но недостаточно весомым, чтобы власти взялись за тебя всерьез.

– В любом случае, нашему молодому человеку пришло в голову, что мы должны создать свой собственный Акрон. Не уходить, а идти вперед. Да что там: бежать вперед.

Лимпопо фыркнула.

– Скажи ему, что это верный путь к гибели. Они уничтожат Акрон без следа, только чтобы не оставлять его в руках ушельцев.

Внезапный гнев Тэм удивил Ласку.

– Если серьезно, то пошло оно все! Весь смысл деятельности ушельцев – это «первые дни лучшей нации». Раньше было больше всеобщих воздыханий и повсеместного закатывания глаз, это была серьезная мысль. Когда-нибудь ушельцы и дефолтный мир поменяются местами. Там недостаточно людей, которые владеют роботами, способными покупать вещи, производимые другими роботами. Мы – балласт.

Она взглянула на Ласку, возможно, в поисках поддержки, а не обозначая взглядом определенный тип людей, не являющийся балластом.

Лимпопо ответила с той же яростью:

– Я уже слышала все, что только возможно, о лучших нациях. Есть серьезные вещи, вроде тех, чем они занимались в Университете, вещи, которые дают нам силы действительно уйти от всего, что угодно, даже от смерти. И есть выпендреж типа захвата городов. Самое хорошее, что можно сказать об Акроне: он оттягивает на себя армии дефолта, которые могли бы заниматься нами. Думаю, что новости о том, что мы занимаем города и штурмуем жизнь после смерти, дают нам равные шансы стать жертвами, которых будут отстреливать как собак.

Они могли бы наговорить друг другу еще много злых и обидных слов, однако из кустов выбежал ухмыляющийся Сет, весь грязный и мокрый, резвясь как щенок-переросток. А Ласка терпеть не могла собак.

– Что я пропустил?

Они смотрели в другую сторону. Он встряхнул головой, точь-в-точь как мокрая псина.

– Какой чудесный день, когда так хочется жить! Посмотрите на небо!

Раздался взрыв, который они скорее ощутили, чем услышали. А потом волна горячего воздуха подняла их ввысь и отбросила на стволы деревьев.

[XI]

Когда они вернулись, «Б и Б» были объяты пламенем. На первый взгляд, огонь горел повсюду, однако вскоре стало ясно, что центр возгорания был в конюшне и на электростанции. Воспламенение водородных элементов питания было предположительно невозможным, в них была задействована отказоустойчивость пяти типов, конструкция эта настолько широко использовалась, что любые недочеты быстро находились и устранялись. Однако, судя по разрушениям, именно они взлетели на воздух.

Таверна также горела, но, похоже, там все было под контролем, вода бежала из окон, где включились автоматические системы. За последние недели это была уже третья катастрофа, непосредственной участницей которой становилась Ласка, и она направилась к лазарету с необъяснимым двойственным чувством. Механоиды тяжело ступали в горящее здание и обратно, вынося на открытый воздух еще не уничтоженное снаряжение.

– Черт, – рядом появилась Лимпопо. Ласка с трепетом наблюдала за происходящим. Лимпопо сделала те же выводы, что и Ласка, но вместо того, чтобы стоять столбом, сразу же принялась за дело. Она бросилась в лазарет, озираясь по сторонам. Ее присутствия было достаточно, чтобы к ней тотчас же подбежали трое человек, ухаживающих за ранеными. Она показала на языки пламени над конюшней, все кивнули и начали вывозить раненых. Пожар за считаные секунды усилился. Тогда она бросилась к пилоту механоида и…

– Пойдем, – сказала Гретил, – предложим свою помощь.

Ласка была благодарна за то, что ее вывели из оцепенения.

* * *

Они потеряли все. Какое-то время пожар можно было контролировать, осталось потушить последние языки пламени в таверне, но, когда они достали элементы питания из механоидов и принесли новые шланги, раздался новый взрыв откуда-то сзади, всех сбил с ног новый удар взрывной волны и пожар вспыхнул с новой силой. Они все собрались на передней лужайке, потому что во всех других местах их ждала бы верная смерть.

Дроны-разведчики «Б и Б» облетали окрестности, восстанавливая сетевое обслуживание в тех прорехах ячеистой сети[45], которые образовались после уничтожения «Б и Б». На основе поставляемых ими разведданных группа «Б и Б» отходила на запад, к внешнему периметру дефолтного мира, туда, где заканчивались дикие леса и начинался город Торонто. Это было наименее благоприятное направление движения, но неподалеку стояла деревушка, где можно было причалить «Лучшую нацию». Команда дирижабля вывела винты на максимальную мощность, хотя дирижаблями запрещалось рулить, кроме как в экстренных случаях. А это как раз он и был.

Обошлось без смертей. Чудо из чудес, однако у Лимпопо родилась теория:

– Думаю, что у бомбистов сдали нервы. Конюшня взлетела на воздух во время цикла обслуживания, когда в ней никого не было. Электростанция взорвалась через десять минут, когда у всех было достаточно времени выйти на лужайку, чтобы поглазеть на конюшню, подальше от нового взрыва. Взрывчатка в таверне сработала через несколько часов. Или мы имеем дело с террористом, не разбирающимся в работе таймеров, или они хотели свести людские потери к минимуму. Тот самый случай, когда ты хочешь убедить своих начальников в том, что ты славный малый и свихнувшийся бомбист, и в то же время стараешься не замараться чужой кровью.

– Лимпопо, у нас был длинный день, и ты была просто великолепна, – сказала Ласка.

Они сгрудились в одной палатке, семь человек в пространстве, рассчитанном максимум на двух. По тенту стучал дождь и стекал длинными струями на землю. Они разбили лагерь прямо посередине дороги, на растрескавшемся асфальте шоссе. Дорога вспучилась горбом, так что уклон был достаточный для стекания воды в канавы, образовавшиеся по краям. Теплоизоляционные ячейки на полу палатки морщились на вершине дорожного горба, издавая такой же треск, как пузырьковая пленка, когда кто-либо шевелился. Все до смерти устали, проголодались, получили травмы, но никто не хотел засыпать.

– Это какой-то бред. На Университет напали наемники, и на нас напали наемники, когда мы возвращались. Зачем предполагать, что эти бомбы заложили какие-то двойные агенты? Сентиментальные двойные агенты? Задай себе простой вопрос: сделал бы тебя более счастливой тот факт, что плохих парней принудили проникнуть в наши ряды, но они нашли нашу жизнь настолько прекрасной, что не смогли заставить себя поубивать здесь всех и каждого?

Обычно спокойное лицо Лимпопо исказила гримаса ярости. Ласке было приятно, что Лимпопо пришла в их палатку, одним своим присутствием сделав ее этаким клубом крутых ребят. Когда глаза Лимпопо начинали сверкать, ты чувствовал себя запертым в клетке с диким и опасным животным. Она отпрянула назад и, к своему стыду, всхлипнула. Лимпопо быстро овладела собой.

– Не так уж это и глупо. Трудно определить, когда ты обманываешь себя. Понимание этой простой истины стало крупнейшим проектом моей жизни. Но… – она повернулась и прислушалась к ветру, играющему с тентом, затем прикоснулась к холодной ткани. – Хорошо, все может быть. Может, они хотели, чтобы мы вышли на дорогу, а теперь послали группу захвата, которая займется теми, кто действительно что-то понимает в выгрузке сознания. Может, они знали, что в «Б и Б» велся мониторинг в режиме реального времени, который сделал бы из них монстров, если бы все завершилось многочисленными жертвами. Но если они убьют нас здесь, то могут попросту зарыть в канаву и…

– Я все поняла, – сказала Ласка. Она едва держалась на ногах. Самобичевание после встречи с сотрудниками Университета наконец сменилось страхом. Осознавать, что на смену внутреннему мучительному голосу явился внешний мучитель, было практически облегчением. Бицепс Гретил опоясывала татуировка СТРАХ ГУБИТ РАЗУМ, но сейчас Ласке казалось, что ее разум отчаянно нуждался в том, чтобы его на время заткнули.

Она хотела бы остаться с Гретил наедине. Пребывать в глубоких объятиях Гретил было желанным, убаюкивающим чувством, позволяющим отключить злые голоса, которые знали все о ее слабостях. Таких чувств она не испытывала никогда: ни с мальчиками, ни с девочками. Иногда после совокуплений она чувствовала ускользающие мгновения покоя, но с Гретил покой приходил сам собой, без всякого секса.

Как ей часто напоминал внутренний голос, чисто психологически довольно просто влюбиться в старшую по возрасту женщину, когда твоя собственная мать практически бросила тебя. Весь тот покой, который ощущала Ласка, нежась в объятиях Гретил, невольно наводил ее на мысли, а отдает ли она Гретил что-нибудь взамен.

Ей очень хотелось побыть с Гретил наедине.

Лимпопо тяжело опустилась наземь, и Ласка увидела что-то еще более редкое, чем ярость Лимпопо, – ее усталость.

– Это, наверное, дешевый самообман, что жизнь ушельца размягчит самые жестокие сердца и превратит свинополистов-грабителей в утопистов эры пост-дефицита, но он действительно иногда дает мне надежду. Какая-то часть меня хочет остаться и детально изучить файлы журналов «Б и Б», вычислить предателя, но другая часть хочет жить в фантазийном мире непрекращающегося воздействия убеждением. Я знаю, чтобы все работало как часы, нам не нужна помощь каждого жителя этого мира, а нужна критическая масса людей с хлебом-солью, иначе мы никогда не победим.

– Та-ак, – Гретил вступила в разговор, который слушала до сих пор с выражением лица «оставьте меня в покое, я тут делом занята» (у нее хорошо это получалось). – Что это за «люди с хлебом-солью»?

– А-а. Если случится стихийное бедствие, то ты пойдешь к дому соседки а) с хлебом-солью или б) с обрезом? Это теория игр. Если считаешь, что соседка выйдет навстречу с обрезом, то будешь идиоткой, если выберешь a); если твоя соседка будет думать о тебе то же самое, то она тоже вряд ли выберет a). Способ получить a), это делать a), даже если ты думаешь, что соседка выберет б). В ряде ситуаций она нацелит на тебя обрез и настоятельно попросит убраться со своей земли, но если она держит в руках обрез только потому, что думала, что и ты придешь с обрезом, то отложит свой в сторону и вы вместе пообедаете.

– Теория игр, – сказала Гретил, – это охота на оленя. Два охотника могут поймать оленя, лучшую добычу. В одиночку каждый охотник может ловить только кроликов. Оба хотят ловить оленей, но если они не доверяют друг другу, то на ужин будут только кролики.

– Не знала, что у этого есть какое-то название. Век живи, век учись. После того, как все устаканится, надо будет об этом почитать. Когда дела швах, олень строит что-то новое и более совершенное, чем то, что спалили дотла, а кролик в ужасе ныкается по норам, ест суп из полосок кожи и надеется не сдохнуть от туберкулеза, так как в округе больше не осталось больниц. Я всегда считала, что весь проект ушельцев был способом преобразовать обывателей в тот самый тип «с хлебом-солью». Нет никаких причин не становиться такими, когда вокруг достаточно ресурсов для всех, если только, конечно, мы не будем корыстно обманывать друг друга.

Ласка впервые за долгое время улыбнулась:

– Если все описывать именно так, то жизнь прекрасна.

Лимпопо не улыбнулась в ответ. Она казалась слишком уставшей, чтобы улыбаться.

– Мне это кажется вполне правдоподобным. После того, как ты некоторое время побыла человеком с обрезом, довольно трудно представить себе что-либо еще, поэтому начинаешь использовать для описания своего отношения всякие идиотские термины типа «человеческая природа». Если человеческая природа означает быть эгоистичным, никому не доверяющим ублюдком, то как же у нас завязываются дружеские отношения? Как образуются семьи?

– Ты предполагаешь, что семья – это противоположность эгоистичным, никому не доверяющим ублюдкам, – сказала Ласка.

– Тот факт, что твоя семья испорченная, еще не означает, что испорченность является естественным состоянием. Это всего лишь свидетельствует о том, что люди с обрезом гниют изнутри и их жизнь становится дерьмом, – она закрыла глаза. – Без обид.

– Все в порядке, – Ласка с удивлением поняла, что все услышанное – правда. Эти слова стали для нее освобождением, основой для понимания и своего происхождения, и того, что с ней может случиться в будущем.

– Лимпопо, – сказала Гретил, – ты выглядишь как мешок дерьма. Без обид.

– Все в порядке, – сказала Лимпопо с тенью улыбки на лице.

– Что нужно сделать, чтобы заставить тебя заснуть?

Лимпопо пожала плечами.

– Мне кажется, что сейчас это бесполезно. Я преодолела сон и готова к новому дню.

– Это какая-то ерунда, разговорчики мачо, – сказала Гретил. Она отодвинулась в сторону, попросила отодвинуться других, передвинула сумки и рюкзаки, так что на полу образовалось углубление как раз для Лимпопо. – Ложись. – Она похлопала ее по коленке.

Лимпопо взглянула на нее, потом на Ласку, на других и пожала плечами.

– Я не засну, вы же понимаете. Не потому что я не хочу. Просто…

– Замолчи, глупышка. Просто ложись.

Она легла, разместив голову на коленях Гретил. Посмотрела на Ласку, взглядом спросив: «Это ничего?», и Ласка улыбнулась и погладила ее грязные волосы, взъерошенный короткий пух розово-синего цвета, напоминавший сахарную вату. Они участвовали во многих обнимашках, но эти отличались от всего, что было раньше. Они с Гретил посмотрели друг на друга и улыбнулись. Страх пропал. И чудесным образом ему на смену не пришла неуверенность в себе. Дождь, дыхание, приглушенный свет, уютная близость заставили ее почувствовать себя, как это ни странно, в безопасности.

Гретил наклонила ее голову к своему мягкому плечу, и Ласка долго ворочалась, пытаясь устроиться поудобнее. Гретил обняла ее, она обняла Гретил, и три женщины сделались уютным комком тишины.

* * *

Они вышли к «Лучшей нации» на закате следующего дня. Лимпопо наблюдала, как команда спускается по привязанным подвескам и вантам, ловко спрыгивает на землю. Они сдержанно, но радостно приветствовали друг друга, рассказывая о своих приключениях. Итакдалее был здесь, слушал рассказы своих друзей, как те побывали на волоске от смерти, а его друзья ахали и охали, когда авиаторы рассказывали о дронах, износах канатов от трения, погоде и враждебных актах информационной войны.

Дирижабль «Лучшая нация» был спрятан в глубине территории могавков, где его запасы были щедро пополнены олениной, кукурузой, чапати[46] и мороженым самых удивительных вкусов: от розовой воды до марципана. Некоторые дети могавков присоединились к команде дирижабля – не совсем, конечно, ушельцы, но уж точно не дефолтный мир. Они держались вместе и торжественно смотрели на еду, жарившуюся на гриле, который авиаторы выставили на землю. Команда продолжала выгружаться. Затем одна из них, девушка с длинными прямыми волосами, одетая в свободную футболку со словом ЛАЗАНЬЯ, большими буквами на груди, вышла из их плотной группы. Она подошла к грилю, начала активно вмешиваться в процесс, и Тэм, которая отвечала за приготовление пищи, пошутила о чем-то. Ласка шутку не расслышала, однако девушка так искренне улыбалась, что с нее можно было писать картину (и поместить затем в какой-нибудь каталог произведений искусств: «Улыбающаяся индейская женщина, которую можно использовать в брошюрах по политике личностного равенства»), после чего две группы объединились.

Медики контролировали подъем раненых на дирижабль. Они обсуждали тех людей, которых пустили порожняком и которые лежали теперь недвижимым грузом, вызывая научный интерес у всех в округе, так что о них уже не говорили как о «раненых» (хотя уж к наемникам-то слово «раненый» совсем не подходило). Ласка увидела, как Тэм направилась к группе, устроившей совещание с большими рожками мороженого в руках, и также устремилась туда.

– То, что случится с ранеными, не так важно по сравнению с тем, что мы сделаем с этими двумя наемниками. Они должны быть в безопасности.

Лимпопо поводила челюстью из стороны в сторону. Недавно она поплавала в ближайшем ручье и теперь выглядела на зависть свежей, отдохнувшей и, что уж говорить, красивой. Тэм также окунулась в воду, несмотря на то, что стыдилась своего тела. Ее волосы были туго затянуты в две косички, как у Пеппи Длинныйчулок, и свисали до ее грудей, как стрелки на схеме, указывающие на некий отличительный признак.

– Я понимаю, что присутствие этих двоих в нашей компании – это плохая репутация, но есть более важные приоритеты…

Тэм заставила ее замолчать резким движением руки.

– Вы ничего не понимаете. Все совершенно наоборот. Причина плохой репутации вот в чем: то, что мы сделали, – чудовищно. Теперь мы, к чертям собачьим, ими владеем, поэтому у нас перед ними моральный долг. Когда вы берете пленников, они находятся под вашей ответственностью. Не юридически, а нравственно. Мы пошли по пути, с которого теперь не можем свернуть. Если бы все зависело от меня, я бы разморозила их и отпустила на все четыре стороны.

– Не думаю, что мы сможем это сделать безопасным для нас способом, – это сказала Фекла, медик, которая работала с ГК над проектом заморозки людей с выгрузкой сознания. – Уж точно не после того, что с ними произошло. Нам нужна полноценная лаборатория и проведение полностью контролируемых опытов, прежде чем мы попытаемся вернуть их к жизни. Иначе они навсегда останутся овощами. Думаю, что перед разморозкой тел мы сможем загрузить их симы и спросить у них, что они хотят сделать со своими телами. Это кажется вполне справедливым…

Тэм сделала свой коронный гневный взмах обеими руками.

– Ты шутишь? Где ты училась, прежде чем стать ушельцем? В университете имени Менгеле[47]? Сканирование этих двоих без их согласия было ужасным, загрузка их симов, чтобы те решили, следует ли рисковать своими жизнями…

– Никакими не жизнями, – сказала Лимпопо, – а телами.

Тэм скривила рот, но замолчала. Было похоже, что она вернула контроль над собой.

– Они никогда не соглашались с тем, что значимая их часть находится в этом симе. Им не был предоставлен выбор. Может, мы сможем загрузить их в состоянии, в котором пребывала Бес, чтобы они не видели разницы, однако без их согласия это ничто иное, как промывка мозгов. Непростительная, зверская промывка мозгов.

Лимпопо взглянула на платформу дирижабля над своей головой, на многоэтажную гондолу, низ которой был увешан грузовыми крюками, пакетами датчиков и пестрыми иллюстрациями инопланетян-андрогинов, танцующих на фоне всяких космических пустяков: сатурнов с кольцами и блестящих туманностей. Она тоже была готова вцепиться кому-нибудь в горло. Атмосфера карнавала растаяла как дым.

– Давайте загрузим их в пузырь, – сказала Лимпопо, игнорируя простое правило никогда не называть дирижабль пузырем. Никто не стал ее исправлять. Ее лицо снова казалось донельзя уставшим. Она повернулась и ушла.

* * *

«Лучшая нация» спустила вниз целый комплект гексаюрт, которые быстро развернули, даже объединили некоторые вместе, создав общие спальные места. Ожидались дожди, поэтому летному экипажу нужно было как следует постараться, чтобы успеть все в срок. Их заклинатели погоды спрогнозировали дрейф в сторону морского берега, возможно, вплоть до Новой Шотландии, поэтому они собирали запасы, подарки и письма для тех, кого могли бы встретить на своем пути. Когда все рылись в своих скромных пожитках в поисках подарков, настроение людей несколько поднялось: они понимали, что им достаточно того, что у них есть, а если нужно будет что-то еще, то всегда можно будет вернуться назад. Конец дефицита брезжил на горизонте.

Часть команды отправилась вместе с авиаторами, чтобы сопровождать пущенных порожняком. Некоторые дети-могавки, включая девушку (называющую себя Покахонтас и требующую, чтобы над ней не смеялись), присоединились к команде «Б и Б». Когда Ласка, стесняясь, спросила ее, почему та решила остаться, девушка пожала плечами:

– Я хочу жить вечно. Ведь все мы собрались здесь из-за этого?

Сет, который услышал эту фразу, поднял обе руки вверх, закричал: Аминь!, и народ дружно расхохотался.

Они гуляли по окрестностям.

Ласка оказалась в компании Итакдалее и Сета. Она смотрела на них и вспоминала те невозможно далекие времена, когда они встретились на коммунистическом празднике, вспомнила о самореплицирующемся пиве, о бедном Бильяме, о своем отце, прошло уже столько лет с тех пор, как он отправил свое последнее электронное письмо. Она никогда на них не отвечала. Подумала также о своей сестре и матери, о дефолтном мире, о всем том, что стало уже неважным за такой короткий срок.

– Удивительно, – она покрутилась на месте в раздумье, ощущая себя при этом молодой и прекрасной, – то, о чем она так давно не думала. – Кто мы такие, решившие стать ушельцами? Зачем? Чтобы создать лучшее общество?

– Я знаю, кто я, – сказал Сет. – А ты похищенная мной дочка богатых родителей, у которой обнаружился неизлечимый стокгольмский синдром. Вот этот нехороший человек – Губерт Вернон Рудольф Клейтон Ирвинг Вильсон Альва Антон Джефф Харли Тимоти Кёртис Кливленд Сесил Олли Эдмунд Эли Вилли Марвин Эллис Николас Эспиноза.

– Нужны еще «Штаны Бананы», – сказала она.

Итакдалее улыбнулся.

– Можешь звать меня Штаны Бананы, если хочешь.

Он обнял ее не таким уж братским объятием, но она знала, что в Итакдалее преобладают дружеские чувства. А если там и было что-то большее, то это лишь пробуждало сладкие ностальгические воспоминания о тех днях, когда они флиртовали друг с другом как двое сумасшедших, когда их чувства походили на этакий тяни-толкай наличия и отсутствия интереса друг к другу, но она практически точно знала, что очень ему нравится. Довольно забавно, как все было сложно в дефолтном мире, когда они только играли в бродяг, отправляясь с пафосной серьезностью проводить свои богемные выходные. Как только она перестала притворяться, что такая жизнь является чем-то нормальным, все стало гораздо проще.

– Ребята, – сказала она неожиданно серьезно, – настали крутые времена. Я хочу, чтобы вы знали…

Она посмотрела на Сета, потом на Итакдалее. Они постарели от ушельской жизни, но смотрелись теперь очень солидно. На мгновение взглянув на них как будто со стороны, она поняла, как же здорово выглядели эти двое. Она улыбнулась. Ее чувства напоминали вкусный расплавленный шоколад:

– Я безумно люблю вас обоих. Вы такие классные. Вы лучшие.

Никто не нашелся с ответом. Сет попытался выдать какую-то хитромудрую шутку. Итакдалее пытался выяснить, что все это значит в общем ходе вещей. Она практически слышала их мысли. Пока кто-то из них не ляпнул какую-нибудь глупость, она обняла их обоих, вдыхая знакомые запахи. Их руки переплелись, и в конце концов они разместили их так, чтобы всем было удобно. Это объятие продолжалось долго.

Когда они наконец разъединились, то увидели стоящих невдалеке Гретил и Лимпопо, которые улыбались как гордые детьми родители. Ласка с Гретил установили свою отдельную гексаюрту, и она сейчас чувствовала какую-то низкую, предвкушающую похотливость, зная, что ночью они останутся наедине. Теперь, когда она держала мальчиков в своих объятиях, а Гретил стояла с Лимпопо, такая вся из себя соблазнительная и желанная, Ласка поняла, что страсть ее к Гретил не увянет с годами, и похотливость вышла на качественно новый уровень. Она засмеялась от своих чисто телесных желаний. Мальчики тоже рассмеялись, но кто бы сказал, почему. Она больше их не занимала. И в этом не было ничего плохого. Они стали ушельцами (пусть с ними не случится ничего плохого), а значит, поймут, как прожить жизнь так, чтобы каждый день казался первым днем лучшей нации, а этой ночью она вытрахает себе все мозги. Мир был прекрасен.

* * *

Секс оказался тем, на что она надеялась, и даже несколько большим. Был момент, когда они лежали рядом друг с другом, переплетя ноги, быстро работали руками, смотрели друг другу в глаза, и она почувствовала замедление времени, которое бы очень испугало ее при других обстоятельствах. Один момент казался целой вечностью, а когда все закончилось оргазмом, ее ноги начали дергаться, как у лягушки под током, и было очень жаль терять это чувство.

Потом они говорили, как настоящие любовники. Как настоящие любовники, они сначала шептали друг другу о том, какие они красивые, как мастерски умеют любить. Они целовали друг друга, вдыхали ароматы тел, были ушельцами от всего, что внезапно навалилось на их дефолтную ушельскую жизнь.

– Это хорошая мысль, но, по большому счету, детская, – сказала Гретил. – Основная идея в отсутствии объективных заслуг. Ты можешь верить в это, если делаешь что-то качественное. Но в математике очень просто увидеть, кто в действительности имеет заслуги. Нет смысла притворяться, что в каждом болване спит Эйнштейн.

– Эйнштейн не сдал математику, – быстро сказала Ласка. Эйнштейн часто упоминался в подобных разговорах.

– Там была не математика, а арифметика. Люди, которые могут хорошо складывать в уме, не занимаются математикой. Они просто вычисляют. Но никто не может сравниться в вычислениях даже с самым медленным компьютером. В этом весь трюк. Арифметика – это не математика. Знать, какие арифметические действия надо использовать, – вот математика.

Ласка вздохнула. Ученые относились к жителям «Б и Б» со снисходительностью развлекающихся профессионалов, если речь заходила о науке, однако она предполагала, что Гретил на ее стороне.

– Никто не может заниматься наукой сам по себе, ведь так? Посмотри на то, что сделали Бес и ГК. Это была командная работа, каждый вносил свой вклад. И даже в этом случае мы не знаем, сможем ли вернуть ГК.

Гретил повернулась на бок к ней лицом и погладила своей маленькой сильной ладонью тело Ласки, проведя от подбородка до лобка, а потом положила руку Ласке на бедро. Никто из ее любовников так ее не ласкал. У нее даже мурашки пошли по коже. Гретил могла контролировать ее, как хотела. Это даже испугало ее, но в хорошем сексуальном смысле. Когда Гретил ласкала ее, на ее лице читалось выражение предельной концентрации, и Ласка чувствовала себя полностью в ее распоряжении.

Теперь Ласка убрала ее руку со своей ноги. Обсуждение было серьезным, поэтому ей хотелось действовать и разговаривать обдуманно. Лимпопо так четко все объяснила. И Ласке теперь совсем не хотелось ударить лицом в грязь.

– Мы все были нужны для реализации проекта выгрузки сознания. В мире есть и другие незаменимые специалисты. Но не каждый специалист является незаменимым. Посмотри, что ты сделала с Бес, всячески поддерживая ее, отвлекая от дурных мыслей. Ты была просто превосходна, но есть и другие, которые на твоем месте оказались бы так же хороши. Не будь тебя, нашелся бы кто-то другой, кто выполнил бы эту работу.

Теперь возьми Бес. Она была незаменимой. Мы не смогли бы вернуть ее без ее помощи! Мы работаем в разных сферах, но внимательно отслеживали ее поле деятельности. Вряд ли в мире есть кто-то, кто сможет делать то, что делает она. Она в прямом смысле единственная в своем роде. Я вот не единственная. Я хороший специалист, но, в конце концов, я инженер-математик с претензией на занятие чистой математикой. Есть чистые математики, потратившие десятки лет на размышления над алгебраическими действиями, способными доказать топологическую эквивалентность чашки кофе и пончика. Волшебники из других измерений. Твои люди все сражаются за какую-то своекорыстную чушь, а это корень всего зла. Нет на свете более своекорыстной ерунды, чем отношение к себе как к особенной снежинке, которую невозможно заменить, к которой все должны относиться как к безукоризненной и чистокровной личности, когда есть десять таких же, как ты, кто выполнит твою работу ничуть не хуже тебя. Особенно если ты помогаешь единственному человеку, которого действительно невозможно заменить.

– Я все это слышала уже сто раз. Мой папа теми же самыми словами пытался объяснить мне, почему нужно платить своим рабочим только самый минимум, а себе брать столько, сколько сможешь. Я сказала ему, что у него есть «незаменимый» навык управления бизнесом, но он не в состоянии справиться с этим в одиночку. А причина, по которой другие люди приходят к нему, чтобы помочь, также не связана с этим магическим навыком «незаменимости». Все потому, что им нужны деньги, и эти деньги у него есть.

Гретил задумчиво двигала челюстью вправо-влево.

– Ты предполагаешь, что раз зотты говорят о меритократии и раз у них дерьмо вместо мозгов, то и меритократия – тоже дерьмо. Это как астрология и астрономия: астрология говорит об орбитальной механике, но и астрономия говорит о том же самом. Однако астрономы говорят об орбитальной механике, потому что они систематически наблюдают за небом, строят опровергаемые гипотезы на основе своих наблюдений и отталкиваются от них. Астрологи говорят об орбитальной механике, потому что это звучит по-научному и позволяет им пудрить мозги лохам.

– Тогда мой папа астролог?

– Ну вот, ты только что оскорбила астрологов.

Они засмеялись. Ласка расслабилась. Поливание грязью ее отца здорово их объединяло. Гретил использовала его как реальное воплощение всего зла, которое только есть в этой системе. А Ласка с удовольствием ей подыгрывала, хоть у нее и были на то свои причины.

– Твой папа напоминает обрюзгшего графа, который нанял придворных астрологов, чтобы те приносили в жертву цыплят и уверяли его в том, что он пуп земли.

– Ты говоришь про экономистов, – сказала Ласка.

– Ну, конечно, я говорю про экономистов! Думаю, что нужно быть математиком, чтобы понять, какими эти экономисты являются идиотами, насколько астрологичны все их формулы. Не хочу обидеть твою эгалитарную сущность, но тебе не хватает образования, чтобы понять, насколько глупы их аккуратные формулы и уравнения.

Ласка застыла. Она знала, что Гретил шутит, однако ей вовсе не нравилось, когда кто-то говорил о том, что она «не в состоянии» вести диалог, пусть даже и в шутку. Она подавила в себе это чувство, попыталась найти то, что загорелось в ней, когда о тех же самых вещах говорила Лимпопо.

Если Гретил это и заметила, то не подала вида.

– Твой папа нанимает экономистов для интеллектуального прикрытия, чтобы доказать, что его династическое благосостояние и политическое влияние есть результаты комплексного механизма самокоррекции с мистической силой выбирать достойных из многолюдной человеческой толпы и наделять их полномочиями вести за собой все стадо. У них есть целый словарик научных терминов, который служит для восхваления таких людей, как твой отец. В этом словаре имеются такие слова, как создатель рабочих мест. Как будто нам нужны рабочие места! Я имею в виду, что я точно знаю, что никогда больше в жизни не захочу ходить на работу. Я занимаюсь математикой, потому что не могу остановиться. Потому что я нашла людей, которым нужны мои математические способности, чтобы создать что-то потрясающее.

Если хочешь заплатить мне за занятие математикой, то это потому, что ты а) понял, как довести меня до голодной смерти, если я не буду работать, и б) ты хочешь, чтобы я занималась какой-то скучной, идиотской математикой, не вызывающей во мне внутренней заинтересованности. «Создатель рабочих мест» – это человек, который определяет, как напугать тебя страхом перед голодной смертью, если ты не будешь делать то, что он скажет. Я наблюдала за вашими детскими коммунистическими праздниками, когда жила в дефолтном мире и думала, что вся эта фигня что-нибудь да значит. Я так злилась на вас, что просто с ума сходила. А поняла почему, только когда стала ушельцем. Каждый раз, когда вы вторгались на пустой завод и включали станки, вы доказывали мне, что я – рабочая лошадка, с раздираемыми в кровь губами, когда я тащу телегу для человека, у которого в одной руке кнут, а в другой – мешок овса.

Я это и имею в виду, когда говорю о разнице между типами меритократии: той, которая существует в нашем Университете, и той, которая есть в мире, где обитают зотты. Когда мы говорим, что Аманда лучше знает математику, чем Гретил, это означает, что Аманда может делать те вещи, на которые Гретил неспособна. Они обе прекрасные люди, но если у тебя возникла серьезная математическая проблема, то лучше идти к Аманде, а не к Гретил.

Голос Лимпопо эхом раздавался в голове у Ласки:

– Но Аманда не сможет сделать все сама. Если она не работает над проблемой, которую одна женщина может решить в одиночку, ей придется взаимодействовать с другими. Если она не способна взаимодействовать с другими, то может понадобиться проделать в сотни раз больше работы, чтобы решить проблему, чем если бы за дело взялась Гретил, которая может эффективно делиться своими наработками и использовать вклад других людей. И это не анекдот, как ты пытаешься меня уверить, ведь множество анекдотов еще не составляют факт. Лимпопо разослала один мета-анализ из «Журнала организационных исследований ушельцев», где сравнивалась производительность программистов. Там была разбивка по работе, которую программисты выполняли индивидуально и в группах. Результаты показали, что несмотря на наличие программистов, которые могли мастырить код в сотни раз лучше срединного значения (один процент от срединного значения ошибок, в сотни раз более эффективное использование памяти), эта сумасшедшая виртуозность была ничем по сравнению с достижениями групповой работы.

Гретил села, на мгновение сбив касанием своего тела Ласку с ее мыслей.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Я просто прочитала краткое изложение, просмотрела статистику и методологию объединения воедино различных наборов данных. В остальных «многобукаф» описывались эти волшебники-хакеры, которые писали гораздо более качественный код, чем все остальные, но с ними было настолько невозможно работать, что это ухудшало работу всех остальных, замедляло общий ход проекта и привносило в него множество ошибок. Тот объем времени, который приходилось тратить на исправление кода, замедлял их настолько, что сводил практически на нет все преимущества виртуозности отдельных личностей.

Попытки сформировать команду «Манхеттенского проекта» исключительно из гениев без всяких идиотов привели точно к таким же результатам.

В примечаниях было указано одно исследование, которое я действительно прочитала: этнографический обзор проектов, которые закончились провально несмотря на наличие сверхгениальных программистов. Авторы пришли к выводу, что есть две основные причины провалов. Первое: некоторые волшебники были колоссальными козлами. Они так и писали «козлы», потому что именно этот термин использовали три разные команды. Трудно работать с козлами, даже если это гениальные козлы. «Не работай с козлами» – гениальный совет, но также тот случай, когда ты задаешь себе вопрос И чё?, ведь если ты трудишься уже во второй или третьей команде, но так и не понял, что с козлами не надо работать, то, скорее всего, ты сам козел.

Другой категории принадлежали волшебники, которые понятия не имели, как работать с остальными людьми. Они не были моральными уродами, просто не обладали соответствующими инстинктами. Авторы нашли такие группы, где волшебник вместе со всеми остальными не провалили проекты, но это происходило только потому, что в коллективе попадались люди, которые могли работать с другими, без проблем сглаживая все разногласия и соединяя все воедино. Эти люди были волшебниками командной работы, и их вклад в успех команды был гораздо большим, чем вклад волшебника-программиста.

Гретил покачала головой.

– Мы все еще говорим о волшебниках. Если факты показывают, что главный тип волшебников – это волшебник, умело мотивирующий людей, то именно таких волшебников надо набирать. Это не опровергает существования волшебников и вовсе не означает, что они не являются важным фактором.

– Ты меня путаешь, Грет. Моя мысль проста (мысль Лимпопо – подумала при этом она): даже набрав целую толпу волшебников, ты ничего не добьешься без помощи других людей. Все мы волшебники в том или ином деле. Ну ладно, не все. Но в любой группе найдутся люди, которые делают что-то лучше других. Некоторые из них окажутся полезными своей группе, а некоторые нет. Но какая же тоска наступит, если этой жизнью станут распоряжаться одни волшебники! Тогда волшебники еще подумают, что их товарищи и те, с кем они хотели бы совокупляться, тоже волшебники, а затем будут использовать свою предполагаемую уникальность, чтобы при каждом удобном случае пинать всех неволшебников.

Тот факт, что люди часто являются уродами, еще не значит, что они не делают что-то лучше других. Не означает, что эти люди не важны для выполнения определенных задач по сравнению со всеми нами. Не означает, что они более важны в том или ином контексте. Очень глупо и неадекватно настаивать на том, что мы все равны.

Ласка отчаянно сдерживала свои эмоции, чтобы не начать орать.

– Гретил, – она пыталась говорить спокойно, взвешенно: – Никто не говорит, что мы все равны. Но если ты не считаешь, что мы все в равной степени достойны, то что вообще ты здесь делаешь?

– Ой, успокойся. Конечно, каждый из нас заслуживает уважения и всякой такой фигни, но при нормальном распределении есть вещи на одном конце кривой и вещи на другом конце кривой. Если ты заведуешь математическим факультетом и считаешь, что все равны в плане математических способностей…

– Я вообще не это имела в виду!

У Ласки покраснели щеки. На глаза навернулись слезы. Сколько раз она спорила до хрипоты со своим тупым отцом, который сыпал подобными фразами: «Ой, успокойся!» Сколько раз он сводил все ее аргументы на нет, вспоминая о «природных» способностях своих друзей-зотт, как будто они были суперменами. Сейчас она была готова сказать что-то такое, о чем бы потом долго и очень сильно жалела. Она вскочила на ноги и так стиснула зубы, что услышала скрип. Она оделась, практически не видя ничего перед собой, как будто весь мир схлопнулся в черное пятно с красными краями. Гретил говорила какие-то слова. Она почувствовала, что Гретил также поднимается на ноги, поэтому как молния вылетела из юрты в одних трусах, держа в руке рубашку и штаны. Не надевая носки, она втиснула свои ноги в туристические ботинки. Дождь уже закончился, и легкий ветерок сдул с неба все облака, так что на небе были видны россыпи звезд и срезанный ноготь луны. Виньеткой на этом небесном полотне виднелись черные облака над лесом, словно на дешевых театральных декорациях. После дождя резко пахло тухлой водой и сосновым лесом. Она шлепала ногами по черным лужам, ощущая воду, которая непонятным образом холодила пальцы ее ног.

Ей казалось, что она слышит за спиной Гретил, шлепающую по тем же самым лужам. С одной стороны, она хотела, чтобы Гретил догнала ее, чтобы извинилась за все те гадости, что наговорила. С другой стороны, она понимала, что ее чувства к Гретил перемешаны с ее отношением к своему отцу. Если Гретил извинится, это не компенсирует отсутствие извинений ее отца, которые она никогда уже не услышит.

Она дошла до края лагеря, желая уйти как можно дальше от людей и найти место, где можно в безопасности постоять на одной ноге, чтобы наконец одеться. Она зашнуровала ботинки и встала, стянув рубашку с ветки дерева и надев на себя, пытаясь преодолеть накладывающиеся друг на друга уровни капиллярного материала, термоизолирующего материала и разноцветных лоскутков, сшитых длинными полосами. Этот крой она придумала сама, за что получила множество похвал от других ушельцев, начавших создавать свои копии. Одевшись и обувшись, она успокоилась. Она провела руками по рубашке, которая смотрелась теперь чертовски хорошо и стала общепризнанным техническим и эстетическим триумфом, чем она так гордилась.

Она потерла щеки ладонями, затем уперла руки в бока и взглянула на небо. Когда-то давно она проводила летние ночи в семейном коттедже, глазея на небо, усеянное неисчислимыми холодными звездами, которые напоминали ей о том, сколь незначительно человечество, и успокаивали, так как отсюда следовал вывод, что ее отец тоже ничтожная букашка. Иногда в эти ночи звездосчетов к ней присоединялись кузены, к некоторым из них она испытывала какие-то теплые чувства, и она вдруг с болью подумала о них, с кем никогда больше не увидится, кто извратился в мире зотт, погрузившись в этот мусор самообмана.

Вдруг что-то привлекло ее внимание, показавшись из-за кромки леса. Это была «Лучшая нация». Она увидела и услышала его одновременно, что в большинстве случаев совершенно не сочеталось, так как дирижабли должны были включать винты лишь в экстренных случаях. Они были транспортом, который летел по ветру, сох, когда светило солнце, и вообще относился к природе как к фиче, а не багу[48]. Вой винтов усиливался. Сначала он походил на жужжание насекомого, потом на гул, а в конце раздавался уже раскатистый рев. «Лучшая нация» должна была лететь в Новую Шотландию.

Из леса подул ветер, от которого она покрылась гусиной кожей. Волосы на шее встали дыбом. Она словно окаменела, наблюдая за дирижаблем, проплывавшем по небу и качавшимся из стороны в сторону, словно сражавшимся со всеми ветрами. Дирижабль увеличивался прямо на глазах, и она с запозданием поняла, что он снижался и одновременно заваливался набок. Он вдруг почувствовала, как в ушах отдаются биения ее сердца.

– ПОМОГИТЕ! – закричала она, совершенно не это имея в виду. – ПОМОГИТЕ ЖЕ! – Она ударила по своим интерфейсным поверхностям, включила свои камеры и датчики, совершенно не отдавая себе в этом отчет.

Звук собственного крика вырвал ее из ступора. Она побежала через лагерь в сторону дирижабля. За ним по небу двигались невидимые темные тени, которые можно было различить, только когда они загораживали звезды. За жалобным ревом винтов не слышался пронзительный шум двигателей, работавших на износ уже далеко за пределами своего запаса прочности.

Вокруг начали собираться люди, нацеливая свою оптику в небо. Кто-то кричал. Ругался. Веер тонких фиолетовых лазеров осветил небо настолько ярко, что больно стало смотреть. Они сошлись на черной тени, следовали за ней рывками по всему небу. Ласка проследила, откуда шли лучи, увидела, что трое сотрудников Университета быстро собрали водородные ячейки в конструкцию, напоминавшую зенитное орудие, установленное на широком металлическом листе, который эти трое придавливали к земле своими ногами. Она поспешила к ним и встала на лист, что позволило двоим другим подойти ближе к рабочим элементам.

Дрон на пути лазеров задымился и упал. Лазеры проводили его до верхушек леса. Как только лучи коснулись верхушек, хвоя воспламенилась, но тут же погасла из-за сырости.

Лазеры взяли в прицел другой дрон. Когда третий дрон выпустил небольшие ракеты, которые закружились по небу, оставляя за собой конусообразный пламенный след, лазеры разделились, взяв в прицел оба дрона. В то же мгновение обе ракеты достигли «Лучшей нации». Одна попала в аэростат. Другая в гондолу – скользнула по поверхности, завертевшись как крылатка клена, ушла вниз и взорвалась прямо под гондолой, что сильно задрало вверх хвостовую часть дирижабля. Дирижабль встряхнуло, как будто он очутился в пасти гигантской собаки. Взорвалась ракета, попавшая в аэростат. Раздался взрыв, словно лопнули тысячи воздушных шаров. Это последовательно каскадом лопались газовые баллоны по всей длине дирижабля. Дирижабль падал, но это не было свободным падением, так как некоторые ячейки, как это ни удивительно, замедляли его ход. Однако падение было достаточно быстрым.

Другой дрон загорелся и падал вниз как метеор. Лазеры переключились на оставшийся дрон, но тот резко ушел вверх, когда сбитая «Лучшая нация» упал на лагерь, вспахав борозду среди ветвей деревьев и стен пяти гексаюрт. Наконец, нос дирижабля коснулся дороги, и дымящиеся остатки аэростата накрыли через мгновение искореженное воздушное судно. Слышался непонятный шум, вслед за которым раздался треск, от которого сводило зубы. Вокруг царили испуг и ужас. Ушельцы взбирались на гондолу, руками отгибали растрескавшийся стеклопластик, чтобы добраться до находившихся внутри людей.

Итакдалее пробежал рядом, держа в руках монтировку, но даже не заметил Ласку. Все его внимание было привлечено к «Лучшей нации», со всем экипажем которого он успел передружиться. За ним следовали дети-могавки с собственными инструментами: молотками и монтажными ломами. Она вспомнила, что их друзья тоже поднялись на борт воздушного судна. Она пихнула себя в живот кулаками, то ли в приступе ярости, то ли пытаясь успокоиться, массажируя живот, стараясь отогнать от себя навалившееся горе.

Одна из гексаюрт, которую снес дирижабль в самом начале своего падения на землю, была их с Грети. Дирижабль едва коснулся ее крыши, но легкие композитные материалы согнулись, а затем обрушились, так что от юрты остались только перекошенные стены, напоминавшие древние руины. Двигаясь словно во сне, Ласка подошла к юрте, массируя живот. Люди пробегали мимо нее, затем раздался ряд хлопков – взрывались оставшиеся газовые баллоны. Она почувствовала жар огня на тыльной стороне шеи и ощутила запах паленых волос.

Перед сном они с Гретил воспользовались преимуществом личного пространства в своей гексаюрте и распаковали все свои пожитки, выжали воду из промокших вещей, все аккуратно сложили и заменили элементы питания в устройствах. Все так и лежало в точной декартовой сетке, созданной Гретил, не нарушенной даже свалившимися сверху обломками крыши. Рядом с вещами лежал надувной матрас, состоявший из триллионов микроскопических пузырьков, которые наполнялись, если разложить матрас и пару раз резко его встряхнуть, и так же легко сдувались, стоило только начать сворачивать матрас с одного угла.

На своей стороне кровати лежала Гретил, одетая, чтобы броситься в ночь за Лаской. Она как будто спала. Между ней и Лаской воздух дрожал от водяных паров. Ласка наклонилась к Гретил, так что на ее лицо попал луч фонарика, который компьютер на груди Гретил включил автоматически. Она коснулась рукой плеча Гретил, затем потрясла Гретил за плечо и попыталась перевернуть ее на спину. Тело не желало поддаваться, тяжелое, как глыба.

Кровать под ее головой была в крови.

Ласка попыталась сделать три глубоких вдоха. Один. Она сконцентрировалась. Затем наклонилась ко рту Гретил, услышала, как та дышит, подсунула руку под шею и ощутила пульс, почувствовала на подушечках своих пальцев кровь, но не обратила на нее внимания. Пульс был сильным. Легкими касаниями она обследовала Гретил, начиная со ступней. Проверила руки, снова горло, затем подбородок.

Наконец она обследовала голову Гретил, аккуратно ощупывая кожу и не обращая внимания на хаос и взрывы на улице. На тыльной стороне черепа был легкий и небольшой порез, который, однако, обильно кровоточил. Вмятины не было, не было кашицеобразного углубления, навроде того, что она то ли видела, то ли не видела тогда на голове Бильяма. Она услышала собственное дыхание, попыталась его затаить, подняла веко сначала одного глаза, изучая сжавшийся зрачок, потом другого. Были ли зрачки одинакового размера? Гретил моргнула, отодвинула ее руки от своих век, на которых остались следы крови с кончиков пальцев Ласки.

Гретил моргнула еще несколько раз, слабо пошевелила руками и ногами, попыталась сесть. Ласка пыталась ее удержать.

– Ты ранена, – она шептала ей в ухо, пытаясь успокоить.

– Да без базара. Черт, – Гретил продолжала мигать. Крики раздавались и с места падения, и совсем рядом. Ласка посмотрела в темноту ночи, где, то здесь, то там, виднелись языки пламени. Пока она отвлеклась, Гретил села, сгибая свою затекшую руку. Она коснулась раны на голове, посмотрела на кровь, отпечатавшуюся на ладони, и сердито нахмурилась.

– К черту, – сказала она. Ласка сжала ее кровавую руку своими покрытыми кровью руками.

– Милая, у тебя травма головы. Тебе надо лежать, вдруг у тебя поврежден позвоночник или спина?

Гретил смотрела вперед, не мигая и как будто не слыша Ласку. Затем сказала:

– Теоретически да, но не думаю, что нам сегодня предоставят хоть какой-то выбор. Пойдем разбираться со всем этим. Помоги мне, – она повернулась к Ласке, пристально посмотрела на нее, отвергая возможность любых споров, взяла ее за руку, чтобы та помогла ей встать. Ласка боролась с собой, но все-таки помогла Гретил. У той сразу же закружилась голова. Выпрямившись, она достала свободной рукой до затылка.

– Что, черт возьми, происходит? – спросила она, взглянув на разгоравшийся в лагере огонь.

Они почти подошли к рухнувшему дирижаблю, когда кто-то схватил руку Ласки и резко дернул. Ее развернуло, и она стиснула кулаки, готовая ударить. Сердце неистово билось, и она почти не сомневалась, что ее пытаются схватить наемники, посланные зоттами, чтобы терроризировать ушельцев. Это был Итакдалее с измазанным сажей лицом и бешеными от паники глазами.

– Скорее! – он снова дернул ее, не замечая того, что она пребывает на грани, готовая сломать ему нос.

Даже раненная, Гретил соображала быстрее Ласки. Она рванула Ласку за другую руку, и они бросились за Итакдалее в другую юрту, где лежали на воздушных матрасах искалеченные люди. По стенам горели светодиодные лампы размером с небольшие фасолины. От них по юрте блуждали, накладываясь друг на друга, самые причудливые тени. Здесь был хаос, спонтанный морг, однако она видела, что кое-кто из больных двигается, за некоторыми пытаются ухаживать стоящие на коленях люди. Покахонтас с перевязанной рукой утешала человека, лежащего на полу, положила одну руку ему на лоб, a другой рукой держала планшет, с которого внимательно считывала показания. Ласка предположила, что та сверялась с одним из ушельских докторов, которые помогали с медицинским уходом удаленно через сеть ушельцев. Она подумала, со сколькими подобными ночными стычками им пришлось иметь дело в последнее время. Она подумала, кто анализировал всю сеть ушельцев, собирал статистику по трафику, чтобы найти и каталогизировать этих докторов.

Вскоре она уже сама общалась с доктором, ухаживая за водителем дирижабля, милостью божьей пребывавшим без сознания, который ужасно обгорел и стонал при каждом ее прикосновении. Она следовала инструкциям доктора, иногда прося его прислать текстовые инструкции, так как не всегда понимала его из-за очень сильного бразильского акцента. Она подумала, в каком часовом поясе находится Бразилия и действительно ли у них сейчас тоже середина ночи. На связь вышел другой бразильский доктор, который помог ей выправить сломанную ногу с помощью надувной шины из медицинского пакета, который по иронии судьбы дирижабль сбросил им буквально день назад.

Она оторвала глаза от пациента, который был явно благодарен ей за обезболивающее, что она положила ему под язык. Гретил сидела на одном из немногих пустых контейнеров, обхватив руками лицо. Ласка подошла к ней, обняла за плечи, неуверенно поцеловала в ухо, ощутив на губах сухую кровь и почувствовав стылый пот и масло для ухода за кожей. Жесткие волосы Гретил напоминали пропитанную кровью ветошь.

– Все в порядке?

– Просто устала. Приложила лед к голове, и кто-то в Лагосе проверил, нет ли у меня сотрясения, и поставил диагноз: «окровавленная, но не сломленная». Но, деточка моя, я чувствую, что сейчас попросту рухну без сил.

– Возможно, это оттого, что ты без сил.

– Думаешь?

– Ложись. Мы почти справились. Даже Итакдалее периодически отдыхает.

Он с упорством маниака то пытался спасти других аэронавтов с горящей палубы, то бросался помогать тем, кто уже выбрался на землю. Он вытащил двоих мертвецов из «Лучшей нации», плакал над ними, когда переносил в безопасное место, затем бросился к трем другим, которые умерли на подстилках в лазарете, помог перетащить их в другую юрту, теперь ставшую моргом. Лимпопо помогала ему, как и Сет, пытавшийся успокоить его, чтобы тот не травмировался в полузабытьи.

– Хорошо. А как насчет тебя? – Ее голос был густым и квелым.

– Что насчет меня?

– Тебе тоже надо отдохнуть. Выглядишь как ходячая смерть. У меня есть уважительная причина – я пожилая женщина с травмой черепа. А ты – молодая девушка в самом расцвете сил. А когда ты выглядишь как неудачница, которую не взяли даже в фильм про зомби, то это первый признак того, что нужно отдохнуть. Ты никому не поможешь, если сперва не позаботишься о самой себе, – она сделала паузу. – Я знаю, что сама противоречу своим же советам, но у меня есть оправдание: я идиотка. А у тебя какая уважительная причина?

– Ты права. Пойду схожу в туалет, прогуляюсь и вернусь. Оставишь мне место на подстилке, старушка?

– Я заберу себе твою подушку, если не будешь осторожна.

– Договорились.

Гретил наклонила ее лицо, и они поцеловались, при этом Гретил не открыла рот, что делала только тогда, когда не хотела, чтобы чувствовали ее дыхание. В данных обстоятельствах это казалось по-черному уморительным. Как всегда, Ласка целовала ее до тех пор, пока та не разжала губы, и они обменялись горячим дыханием и слюной, и это мгновение тянулось как конфета из патоки, прежде чем она наконец оторвалась, встала на ноги, придерживаясь одной рукой за настенную панель, которая прогнулась под рукой, а потом выпрямилась, когда Ласка наконец уверенно утвердилась на ногах.

Она посмотрела на Гретил, прежде чем наклониться и выйти наружу. Та лежала неподвижно на боку. Ласка наблюдала за любимой, пока не увидела, как вздымается грудь Гретил, а затем вышла в ночь.

Стояли предрассветные часы, небо на востоке над кромкой леса становилось серо-розовым, на западе оставаясь черным как смоль. Лимпопо и Итакдалее сидели на раскладных стульчиках у дороги. Итакдалее держал ее в объятиях и, похоже, плакал, прислонившись лбом к ее шее. Лимпопо встретилась с ней взглядом, и они одновременно подняли брови, как бы спрашивая друг друга: все в порядке? В ответ они также одновременно устало улыбнулись друг другу. Ласка показала пальцами, что все хорошо, и послала воздушный поцелуй. Лимпопо послала ей ответный поцелуй, и она повернулась к темному лесу, доставая бумажную марлю, которую положила в карман, выходя из палатки, чтобы использовать в качестве туалетной бумаги. Она продиралась через кустарник, рвущий колючками кожу, и постепенно привыкая к темноте и пытаясь найти хорошее бревно со стоящим рядом деревом, о которой можно было бы опереться рукой.

Наконец, она сделала все, что нужно, вслушиваясь в звуки лагеря и легкое потрескивание в кустарнике. Следовало бы взять с собой лопату, но в текущих обстоятельствах никто бы не обвинил ее в неумении выживать в лесной местности. Зато она упаковала марлю, которую собиралась выложить вместе с остальными медицинскими отходами в контейнер для сжигания.

В кустах раздались более громкие звуки, совсем не похоже на насекомых или мелких грызунов. Там двигалось что-то большое и скрытное. Она быстро натянула штаны, застегнула пуговицы, пристально всматриваясь в ночь. Она отбросила марлю, похлопала себя по карманам, в которых за ночь скопилось множество всяких мелких вещей и устройств. Ничего полезного. Одноразовые пакеты.

Всматриваясь в темноту, она шагнула в сторону лагеря, пытаясь найти ветку, которую можно было бы использовать как дубину. Она подняла какую-то гнилую палку, из которой сочилась вода. Ласка пристально вслушивалась в шаги. Никто из обитателей лагеря не стал бы красться по лесу. Она давно уже боялась приближения наемников, одетых в интеллектуальную броню чернее ночи, преломляющую свет таким образом, чтобы сделать их полностью невидимыми.

Еще шаг. Кто-то внезапно дернул палку, и она инстинктивно усилила хватку и, подавшись вслед за палкой, свалилась с ног. С громким выдохом Ласка ударилась о землю, очутившись в мокрой траве и порезавшись об острые камни. В этом мгновение между устойчивым положением на ногах и падением включилась та часть ее мозга, которую она очень редко использовала. Она перекувырнулась после падения, так что основная нагрузка пришлась на ее плечо, воспользовалась обретенным импульсом, чтобы встать на колени, а затем в стартовую стойку бегуна. Она побежала изо всех сил, потому что кто-то ринулся прямо за ней, а впереди был лагерь, и если бы она только могла…

Но она не смогла. Кто-то встал перед ней, невысокий, но жилистый, без труда поймал ее руку, когда она пробегала мимо, и эту стальную хватку невозможно уже было расцепить. Никакой боли, но вырываться уже было совершенно бессмысленно. Она практически врезалась в этого невидимого человека, но тот ловко отошел в сторону, как мультипликационный тореадор, обманывающий быка. Человек протащил ее по кругу, словно пародируя кадриль, затем привлек к себе, поймав уже обе руки. Ласка сконцентрировалась на том, кто оказался перед ней. Женщина, так ей показалось. Невысокая, с коротко стриженными волосами, защитный комбинезон в серо-зеленых отметинах. Та улыбнулась, обнажив мелкие белые зубы, которые виднелись из-за ее чуть раздвинутых губ. Глаза были скрыты матовым щитком, закрепленным за ушами.

Ее напарник оказался прямо за спиной Ласки, двигаясь мягко, практически неслышно, совсем без одышки. Она расслабилась, чувствуя себя как мешок в руках этой маленькой женщины. Это конец? Да, это был конец. С ужасающей силой она сделала ложный выпад, как будто хотела ударить головой по щитку, а затем рванула обе руки так сильно, что ей показалось, будто кожа отрывается от ее запястий, и почувствовала, как что-то рвется в ее плече, а может, ломаются ребра. Уже ничего не имело значения. Она открыла рот, чтобы закричать, и снова побежала…

Но тут же снова оказалась в тисках сильных рук женщины, зажимавшей ей рот. Невысокая женщина улыбалась: эта улыбка означала А ты дерзкая, детка, ну или так хотелось верить Ласке. Затем другой человек, положивший на нее свое большую мужскую руку, пахнувшую машинным маслом или чем-то таким отдаленно знакомым, вколол что-то в ее бицепс, который тут же напрягся, как надуваемая манжета тонометра. Она почувствовала незначительную боль, как только автоматический шприц задвинулся назад в какое-то устройство. На смену панике пришло другое чувство: бредовое ощущение, что в ее позвоночнике течет сироп, стекает на ее ягодицы и хочется спать так сильно, как будто только что выключился будильник. Чувство распространялось по всему телу. Закрывая глаза, Ласка улыбалась.

3 Дом, милый дом, ура-ура

[I]

В дефолтном мире витал отчетливый запах. Он не был техническим. Технические запахи свойственны ушельцам. Это был нечеловеческий запах. Шли какие-то фоновые процессы, ориентированные на запахи тела и зловонное дыхание. Они освежали воздух свободными ионами и вкусным антиреспирантом. Пахло только что извлеченной из упаковки едой.

Когда она проснулась, то первой подсказкой стал именно запах, ей даже не пришлось открывать глаза. Она почувствовала его, еще до конца не проснувшись, ощущая великолепное состояние, когда знаешь, что ты еще не проснулся, так бывает после приема наркотиков. Такое чувство посещало ее лишь один раз в жизни, когда она попробовала что-то очень прикольное, что притащил Бильям. Не Бильям. Лимпопо. Нет, Лимпопо никогда не пробовала новую фарму[49]. Только ту, в которой она была полностью уверена. Лекарство притащил Сет. Загрузил новое вещество и напечатал его в предельных концентрациях для аналитических групп, затем пришел с корзиной свежих яблок и вейпом, чтобы дать всем по дозе, скорректированной по весу каждого участника.

Что ей тогда дал Сет? Что это за запах? А, дефолт. Сет, что ли, загрузил дефолтный наркотик? Какая ужасная идея. Зачем он вообще это сделал?

Расширение восприятия, осознанного сознания. А потом отчаяние. Или она в плену у отца, или у кого-то, кто хочет получить за нее выкуп. Если верно первое, то ей уже никогда не вырваться. Если второе, то ее передадут отцу, и ей уже никогда не вырваться. Безальтернативность исхода дала Ласке (да что там, уже Натали) понять, что дочь Джейкоба Редуотера была гораздо ценнее живой и невредимой, чем мертвой или покалеченной. Если ее отец пришел, наконец, за ней или если вот-вот придет, он больше никогда не отпустит ее от себя.

В течение всей своей жизни среди ушельцев она понимала, что недалек тот день, когда Джейкоб Редуотер щелкнет пальцами и вернет ее назад, прежде чем ее можно будет использовать против него или, что еще хуже, прежде чем она станет для него посмешищем. Она никогда не открывала его сообщения, а также бойкотировала сообщения сестры и кузенов, потому что несмотря на свою исключительную оперативную безопасность, несмотря на общую безопасность, над которой работали лучшие умы ушельцев, она была уверена, что, если в письме была закладка нулевого дня, отец смог бы найти ее, а у него точно хватало денег на покупку самых современных технологий, защиту от которых еще не придумали ушельцы. И он бы, не колеблясь ни минуты, пустил эти технологии в дело. Он даже не понял бы сомнений других людей – стоит ли вообще использовать эти технологии.

Она открыла глаза. Больничная койка. Четырехточечные стяжки… Когда она увидела их, то поняла, что уже заметил ее спящий мозг, когда она ощущала их во сне и была готова увидеть наяву.

Больничная койка, но не в больничной палате. Частный дом. Этот запах. Дом ее отца. Она была дома.

На ее глаза потихоньку наворачивались слезы.

* * *

К ней пришла сестра и села у кровати. Корделия была на два года младше, волосы сестренки теперь были убраны по-другому, не так, как при их последней встрече во время университетских каникул. Прическа теперь казалась более изощренной, с четко выверенной растрепанностью, создававшей ощущение беззаботности. Во всем остальном она не изменилась. Корделия смотрела на свою старшую сестру сверху вниз с непроницаемым выражением лица. Поставила свою большую сумку на пол и села на угловатый деревянный стул, в котором Натали смутно признала один из стульев, которые раньше стояли в девичьей половине дома. Она видела подпалину на ручке с одной стороны и помнила ее происхождение гораздо лучше, чем саму мебель.

Две сестры рассматривали друг друга. Натали пошла в отца. У нее был этот странный широкий нос и двойная ямочка на щеке. Подростком она ненавидела и то, и другое, а после ценила как нечто, выделявшее ее на фоне других. Корделия походила на маму: блеклые воспоминания детства, круглое лицо, как у китайской куклы, большие зеленые глаза и россыпь темных, как у кукол Кьюпи[50], веснушек. Однако в глазах виднелся дьявольский блеск, как у куклы из фильма ужасов, гонявшейся с ножом за испуганными детьми.

Натали сдалась. Она улыбнулась. Не было чести в том, чтобы притворяться, что ты холодна, а сердце твое сделано из льда.

– Рада снова тебя увидеть, Корделия.

Корделия улыбнулась в ответ, и Натали увидела отражение своей собственной улыбки. Все говорили, что они очень похожи, когда улыбаются.

– Хорошо выглядишь, сестренка.

– И ты тоже. В твоей гигантской сумке есть ножницы? – Она театрально подергала руками, показывая, что им не дают двигаться стяжки.

– Конечно, есть, и могу с радостью сообщить тебе, что мне было разрешено ими воспользоваться. – Голос ее сестры всегда становился назойливо-саркастическим, когда она нервничала.

– Это самые лучшие новости, что я слышала этим утром. А теперь мне как загнанной скаковой лошади нужно в туалет.

– Что ж, хорошо, – это были необычные ножницы в специальном шелестевшем чехле, а их черные лезвия имели совсем малый ход. Корделия держала их, как будто они были раскалены докрасна, резала стяжки с пантомимной осторожностью, чтобы не задеть кожу Натали. Однако пластик они перерезали вполне сносно.

Слева от Натали напротив окна с задернутыми шторами находилась приоткрытая дверь, и девушка заковыляла к ней, ощущая с тревожной, галлюцинаторной ясностью каждую половую доску под своими ногами. Ванная комната за дверью была совсем маленькой, с теми же фирменными зеркалом, унитазом и душем, которые были установлены в остальных помещениях. Полотенца были знакомыми, серовато-белые с ажурными краями. Она сходила в туалет, помыла руки, не смотря в зеркало. Потом набралась храбрости и все-таки взглянула.

Она была чистой. Ее волосы были причесаны и обрезаны, по пять сантиметров во все стороны. На такую же длину ее стригла в последний раз Сита, творившая с помощью ножниц совершенно удивительные вещи.

Ее глаза утопали в темных мешках. Кожа была тусклой, а выражение лица – как будто после сильного опьянения. Она скорчила рожу, проверила затылок, увидела синяк, который виднелся из-под больничного халата. Синяк шел вниз по ее плечу, и, как теперь она заметила, ее ребра и плечо пульсировали, а может, эта пульсация всегда была, просто она не обращала внимания.

Травма заставила ее вспомнить невысокую женщину со стальной хваткой и невидимого мужчину, прятавшегося в тени. Она вспомнила тела мертвых и раненых, Итакдалее, плачущего на плече Лимпопо, разбитую голову Гретил, дымящиеся обломки «Лучшей нации» и судьбу ее экипажа.

Она попыталась найти в ванной комнате хоть какое-нибудь оружие. Натали не могла себе представить, как ударит Корделию, но и не могла представить, как не ударит кого-либо, кто встанет на ее пути.

Не нашлось ничего опаснее мягкой бутылки щиплющего глаза шампуня с перечной мятой. Даже крышка унитаза была привинчена. Что ж, ладно.

Она вернулась в спальню. Корделия с улыбкой повернулась к ней, но эта улыбка тут же исчезла, когда та заметила выражение лица Натали, подошедшей к двери спальни. Она не была уверена, в какой коридор вела эта дверь, но где бы она ни оказалась, дальше было просто найти входную дверь, выбежать на улицу и…

Она повернула ручку и вышла в коридор.

Невысокая женщина, стоявшая в коридоре, перенеся вес на подъем стоп, несомненно, была той самой женщиной из леса. Улыбка, маленькие зубы. Натали узнала бы их при любых обстоятельствах, хотя без камуфляжных узоров лицо женщины стало легко забывающейся статистически средней маской ничем не запоминающегося славянского типа. Однако эти зубы!

Натали посмотрела ей в глаза. Та не смотрела на нее с превосходством сильного, обычный незначительный интерес. Натали шагнула в сторону, чтобы обойти женщину, но та снова оказалась на ее пути, двигаясь быстрее, чем любой человек, которого она когда бы то ни было встречала. Возможно, это ощущение было связано с наркотическим похмельем. Она шагнула в другую сторону, но женщина опять стояла на ее пути.

Посмотрев на нее, Натали сказала: «Извините» и снова попыталась пройти мимо. Женщина мигнула.

– Я сказала «извините». – Она положила руку женщине на плечо, чтобы вежливо отодвинуть в сторону. Никакого эффекта.

– Отойди отсюда на хрен! – Натали пожалела о своей грубости в тот же миг, как произносила эти слова, но что она могла в этой ситуации?

Из-за спины раздался голос Корделии:

– Натали, вернись, пожалуйста!

– Отойдите, пожалуйста, в сторону. – Ее глаза поймали совершенно безразличный взгляд невысокой женщины. – Ну пожалуйста!

Ее голос звучал так слабо. Она вспомнила, как обманула эту женщину и вырвалась из ее хватки. Сильная и быстрая, но отнюдь не неуязвимая. Пусть думает, что Натали слаба.

Она почувствовала руку Корделии на своем плече.

– Пойдем, Натали. Она не даст тебе пройти, а если бы ты даже и смогла, то тебе не выбраться из дома.

Натали все еще смотрела в глаза женщины, безразлично-отрешенные.

– Что, если я возьму тебя в заложники?

– Я отключу вас обоих, – женщина впервые заговорила. Голос ее был мягким, девичьим, вполне мог бы соответствовать личику Корделии (та провела всю свою молодость, настойчиво вырабатывая хриплый голос, и достигла в этом определенных успехов). У женщины был легкий акцент, который, как показалось Натали, мог быть квебекским или, как это ни странно, техасским.

– Натали, пожалуйста, – сказала Корделия.

– Они убили стольких людей, – сказала Натали, – прямо на моих глазах. Я помогала раненым. Я переносила мертвых, – на щеках появились слезы, но голос оставался твердым. – Забей себе это «пожалуйста» куда подальше, – опять эти ненужные грубости. К черту. – Пошла отсюда, убийца, или готовься отключить меня, что бы этот твой идиотский эвфемизм ни значил.

Женщина молчала. Корделия сильнее сжала руку на ее плече, теперь уже было невозможно просто отделаться от нее резким движением. Женщина носила вещи, которые были почти ушельскими: без швов, напечатанные цельным куском, растровое плетение спереди: скромная темная полоса на еще более темном фоне. Эти полосы как-то влияли на ее восприятие осанки и движений женщины, делали практически непредсказуемым, куда она двинется в следующую секунду и как скоро там окажется. От них рябило в глазах.

Без страха, не дожидаясь, когда мысль проникнет в передний отдел ее мозга, она резко шагнула вперед, отталкивая женщину всем своим телом, и уже была готова сделать следующий шаг.

Но в следующее мгновение лежала на спине, еще ощущая колыхания воздуха от падения. Женщина сделала шаг назад. Выражение на ее лице совершенно не изменилось. Маленькие зубы.

– Натали, – сказала Корделия. – Это абсолютно ни к чему не приведет. Ты не сможешь ничего решить силой. Ты ослаблена, и никто тебе не поможет.

Ушельцы уходят. Но что делать, если тебе не дают уйти? Натали подумала, что, может, стоит устроить еще одни гляделки с этой женщиной, плюнуть ей при этом в лицо. Потом еще и еще раз. Интуиция подсказывала ей, что женщина пойдет на это. Красочный образ наемницы с плевком на лице позабавил ее так, как позабавил бы Джейкоба Редуотера.

Она встала на ноги, повернулась к женщине спиной, словно та была мебелью, и отказалась от помощи Корделии. Она ушла в комнату. В тюремную камеру.

Очень болело плечо.

* * *

Кормили ее через подъемник любимой в детстве едой, которая казалась теперь хуже прокисшего или заплесневелого хлеба. Подъемники работали по всему дому и были своеобразным способом удовлетворить свои желания без назойливой вежливости людской прислуги. Она с Корделией называли эту систему «Редуотер-Прайм» в честь услуги, предоставлявшейся Амазоном[51], так как знали, что где-то в пищевой цепочке были люди, которые не зарабатывали и малой толики того, сколько стоили перевозимые этими подъемниками продукты.

Корделия приходила к ней и в следующие два дня. Дом, а значит отец, оставался немым слушателем. Натали поняла это, так как стоило ей попросить о какой-нибудь вещи, и она тут же доставлялась подъемниками. Однако прямого доступа к интерфейсам у нее не было.

Отец к ней не приходил.

Пища и то, что она желала, доставлялось через нерегулярные интервалы. Она понимала, что это прерывистое подкрепление[52]. Если давать крысе кусочек корма после каждого нажатия рычажка, крыса начнет жать рычажок, когда будет голодна. Если давать крысе кусочек корма после какого-то случайного нажатия рычажка, крыса будет до умопомрачения жать на рычажок, пытаясь найти последовательность в этих случайностях. Так можно было формировать суеверных крыс, это был один из любимых эпитетов Лимпопо применительно к тем людям, которые показывали свою особенную глупость, как эти крысы. Суеверные крысы улавливали определенное сочетание действий перед нажатием рычажка, которое пару раз привело к появлению кусочка пищи, поэтому решали, что теперь так следует поступать каждый раз. И хотя это не меняло частоту выдачи пищи, запрос каждого кусочка сопровождался этим суеверным танцем, что лишь укрепляло ритуал.

Похоже, что женщина за дверью никогда не спала. Возможно, это была не одна женщина, а два близнеца, или вообще робот. Она всегда была рядом: нейтральная, блокирующая коридор, сверкающая маленькими зубами. У Натали появились четкие фантазии о том, как жестоко она пытала бы эту женщину, если бы у нее вдруг оказался пистолет или электрошокер или обрети она способность двигать вещи силой своей мысли.

А что можно было двигать силой мысли… В комнате стоял стул, кровать, остатки обеда – то, что она не смогла положить в подъемник. Грязное белье, четыре стены, две двери, одно окно. В ванной комнате: рулон туалетной бумаги, зубная щетка с самовыдавливающейся пастой, пробиотический очиститель воздуха с землистым запахом, который напомнил ей почему-то о матери, хотя она не знала, пользовалась ли мама такой штукой. А также летально пахнущее мыло с перечной мятой, пользуясь которым она думала об отце. Мыло было упаковано в мягкие флаконы, на ощупь напоминавшие секс-игрушку.

Дверь не была заперта. Но женщина не давала выйти, однако, как ей напоминала Корделия при каждом своем визите, которые с каждым днем становились все более и более редкими, даже если бы она спустилась вниз по лестнице, то не смогла бы выйти за входную дверь в большой мир.

– Ты много времени провела в этом чудном мире зотт? – спросила она женщину. – Она выходила в коридор, чтобы посидеть там немного, поизучать своего врага. Перед этим она разговаривала с собой в комнате-клетке, специально выступая перед невидимыми наблюдателями или алгоритмами. Это ее несколько смущало, поэтому она начала проговаривать свои монологи перед женщиной, которая вполне могла сойти за статую.

– Думаю, что много. Таких, как ты, всегда безупречных в своей работе, постоянно нанимают все эти элитные бароны и плутократы.

Большинство моих друзей были зоттами. И так продолжалось, пока я не сорвалась с поводка и не привела домой простых граждан, которые тут же поняли, насколько здесь все извращено. Мои друзья все никак не могли понять эту жизнь своим умом, некоторые так до конца и не адаптировались, просто рассказывали, насколько это все, по их мнению, странно. Больше всего я недоумевала, когда они начинали говорить про наблюдение, как будто за ними наблюдают всеми способами, которые только можно себе представить: в их квартирах, в метро, в школах. Наивные! Как будто на тротуарах у них не измеряли походку, не вынюхивали выдохи углекислого газа на наличие запретных продуктов метаболизма.

Но теперь я все понимаю. Зотты сами следят за собой. Они не являются объектами для каких-то сторонних наблюдателей. Можно построить дом вроде этого без датчиков, в ретро-стиле, со шнурками, натянутыми вдоль стен, чтобы можно было позвонить колокольчиком в комнате для прислуги. Можно защитить все стены медной сеткой и сделать свой дом крепостью, непробиваемой для радиочастот.

Глаза и уши – неустанно всезаписывающие ангелы, которые вечно все помнят. Они и есть наша стихия. Я никогда об этом не думала, как рыба на самом деле не думает о воде. Но теперь я все понимаю.

Вот определение зотта: человек, который живет не так, как все прочие. Ты помнишь, что сказал Гэтсби? «Богатые люди не похожи на нас с вами»[53]. Никто больше не считает Гэтсби критикой. Сейчас эта книга вообще вызывает ностальгию. Или Оруэлл. Внутренняя партия с ее телеэкранами и выключателями. Почему зотты устанавливают телеэкраны в своих ванных?

Она подумала о том, насколько ироничной казалась запись и анализ датчиками ее рассуждений об этих самых датчиках. Она подумала о Бес, компьютере, который был человеком. Она фантазировала, что сеть в доме вдруг обрела самосознание, стала осознавать, что Натали говорила о ней, злилась на нее и хотела ее отключить. Не мудрено, что было выпущено столько сетевых опер о людях, убитых злыми компьютерами. Их сценаристы черпали свое вдохновение из дохлых фразочек типа: «Я не позволю тебе сделать это, Дейв»[54].

Женщина внимательно смотрела на нее, не мигая и не выказывая никаких чувств.

– Ты, наверное, чертовски хорошо играешь в покер. Я один раз наблюдала за Бифитерами[55]. Знаешь, в Лондоне. Лондон, что в Англии, конечно, не у нас в Онтарио. Это какой-то маразм. Притворяются, будто они деревянные солдатики, которые совсем тебя не замечают. Мне кажется, невозможно быть такой бдительной и зоркой, делая вид, что люди вокруг тебя совершенно невидимые. Если долго повторять это про себя, то волей-неволей поверишь. Ты же, с другой стороны, слышишь меня и видишь, но я как будто недостойна твоего внимания, если, конечно, не попытаюсь проскочить мимо. Ты слышишь меня. Черт, наверное, ты согласна с каждым моим словом, но то, что я говорю, – совершеннейшее ничто по сравнению с неподъемной истиной, выраженной в тонне денег, которую ты получишь, если будешь выполнять то, что тебе задано по дефолту; и не получишь ничего, если только послушаешься своей совести.

С другой стороны, может, я выдаю желаемое за действительное. Наверное, ты любишь дефолтный мир, думаешь, что странное дерьмо, которым пичкают тебя зотты, является доказательством их чудесного права рулить этим миром. Может, ты хитрое и ловкое животное, и за твоими холодными глазами нет ничего: никаких мыслей и чувств?

Она остановилась, поняв, что является зоттой, насмехающейся над человеком, который не может отреагировать на ее слова, так как зоттой не является. Ей стало стыдно.

– Извини, – сказала она и ушла в комнату.

[II]

Ее отец пришел на четвертый день. Она уже целых двадцать четыре часа не язвила над своей охранницей и совершенно сходила с ума от скуки. Она фантазировала, как у нее появляется блокнот и ручка и она изливает свои мысли на бумаге, а не перед этими невидимыми наблюдателями.

Отец выглядел уверенно и властно. Это первое, на что она обратила внимание: контраст между ее никуда не годными нервами и его спокойным внешним видом. Натали подумала, что он что-то делал со своим лицом, видимо, какие-то инъекции. Отец выглядел гораздо моложе, чем она помнила. Как будто ему только исполнилось тридцать пять. Он развернул стул, сел и положил руки на спинку стула, наклонил голову и улыбнулся, как будто они минуту назад смеялись вместе над веселой шуткой. Однако в его улыбке читалось что-то еще.

– Добро пожаловать домой, Натти.

Она подумала о том, что было бы здорово заморозить его таким взглядом, как у женщины-охранника, взглядом, который видел, но не признавал присутствия. Натали была так одинока, так маялась от скуки. Ее мозг походил на быстро вращающееся колесо, над которым вот-вот потеряет контроль бегающая там белка. Ей нужно было помедленнее говорить, даже если это будет спор.

– Мне нужно идти… Пожалуйста.

Он улыбнулся еще шире.

– Ну и как ты провела время?

Она заставила себя вдохнуть от диафрагмы. Один раз, второй.

– Думаю, что ты все видел сам. Каждый взрыв.

– Завтра приезжает мать. Она с нетерпением ждет встречи.

– Они убивали людей, ты знаешь. Я видела их, видела тела. Я держала эти тела в своих руках. Мои друзья. Они все были моими друзьями, – она пыталась говорить спокойным голосом, и это ей почти удалось, за исключением всхлипывания на этих вторых «телах». Она была уверена, что отец заметил. Он всегда проницательно чувствовал полезную для него немощь других.

– Вижу, что тебе непросто пришлось.

– Да, те террористы-наемники, что ты прислал за мной, сделали мою жизнь адом.

– Дорогая, ты совершенно не ориентируешься в реальной жизни. Ты же не могла в такое поверить. Я не могу приказать наносить авиаудары. Я не знаю никаких наемников. Я просто страшный, богатый человек, которого боятся враги, но только потому, что я засужу их, а не убью.

Натали закрыла глаза и попыталась заставить себя дышать ритмично. Для ее отца (ее отца!) говорить, что он совершенно непричастен к тому, что произошло, когда в коридоре стояла наемница-ниндзя, – это чересчур. В этой фразе отразились все беседы, которые они вели, когда он говорил, что все ее чувства и надежды – не более чем девичьи мечты, а ее наблюдения за окружающим миром – лишь девичьи фантазии.

Ее дыхание сбилось и уже не могло успокоиться. Наверное, отец считал, что длительная изоляция сделает ее уступчивой. Напротив: в ней что-то сломалось и теперь гремело внутри как в поврежденной игрушке. К горлу подступил комок, и начались рвотные позывы, когда она поняла, что совсем не думала о Гретил с момента своего пленения. Это заставило ее встревожиться, не экспериментировали ли они с ее сознанием и является ли она самой собой. И стоит ли сейчас в коридоре наемница, которая может уложить ее на пол так быстро, что она даже не увидит ее движений. Возможно, все это было сном. Возможно, ее убили, выгрузили ее сознание, и она сейчас в симуляторе.

У нее участилось дыхание, и она с удовлетворением заметила, что это не понравилось отцу. Он мог справиться с вспышками гнева типа «папа, я ненавижу тебя», но теперь ей было совершенно не до этого. Она чувствовала себя потерянной и была рада этому чувству. Она уже устала притворяться, что у нее все хорошо.

Натали спокойно встала, разгладила свою длинную футболку, поправила шнурки на своих красных тренировочных штанах, с одной стороны которых по бедру шел рельефный логотип ROOTS[56] (такие вещи она носила в летних лагерях. Было похоже, что вещи и еду в подъемник загружал тот, кто хотел, чтобы она чувствовала себя как наказанный подросток, а не похищенная жертва), а затем вышла из комнаты.

В коридоре никого не было.

Она бросилась бежать, слыша, как следом бежит отец, крича что-то неразборчивое. Успела сделать пять длинных скачков по коридору, когда из-за угла вышла наемница, без труда схватила за руку, одновременно с этим подставив подножку бегущей Натали, так что ее ноги больно ударились о крепкую икру женщины, затем плавно потянула на себя и резко швырнула вниз, так что Натали приземлилась с зубодробительным грохотом. Доски пола были выполнены из бледной древесины с темными прожилками, а нагрев под ними делал древесину как будто живой. Она лежала и смотрела на эти темные прожилки, не пытаясь двигаться. Ждала, когда снова можно будет безболезненно дышать.

Она встала на колени, затем поднялась на ноги. Наемница не вмешивалась и не предлагала помощь, просто стояла рядом с тем же безразличным вниманием, которое давало Натали понять, что за ней наблюдают, но никаких чувств по отношению к ней не испытывают. Чтобы удержаться на ногах, Натали облокотилась на стену, посмотрела на своего отца, стоявшего позади наемницы. Его лицо побелело от гнева, но она поняла, что он пришел в ярость из-за действий наемницы, а не ее побега, ведь та оставила свой пост, может, пошла в туалет, думая, что от Натали не стоит ждать сюрпризов во время сеанса «приди ко мне, моя страждущая», который проводил ее отец. Наемница напортачила прямо на глазах своего большого босса. Натали пыталась прочитать на ее лице выражение «как же я виновата», которое с легкостью читалось на лицах официантов и распорядителей гостиниц, когда папа был ими недоволен. Но та держалась с откровенным безразличием. Натали невольно начала ей восхищаться. Каким бы извращенным не было это чувство, но она ощущала единение с теми, кого ее отец планировал уничтожить.

– Не мог, что ли, нанять ребят покруче?

Она развернулась на пятках, чтобы выйти из дома. Это было глупо, но почему бы не попробовать? Женщина схватила ее за плечо так, что это дало ей довольно хороший рычаг, затем крутанула ее вокруг, практически не прикладывая силы, да и у Натали не было никакой возможности ей противодействовать. Натали пыталась сбросить ее руку, но женщина крепко держала ее плечо, двигаясь плавно, словно флаг на ветру.

– Какой у тебя приказ? Ты сказала, что сможешь «отключить» меня. Это значит избить меня до потери сознания? Секретным приемом прищемить мне нерв? Достать электрошокер, запрятанный в твоем ниндзя-костюме?

Она бросила долгий взгляд на своего отца. Тот хорошо контролировал выражение своего лица и показывал всем своим телом, что уже устал от ее дурацких выходок.

– А давай узнаем!

Натали бросилась к отцу, сделав три шага, а тот смог уклониться в самый последний момент. Она остановилась, набираясь сил, посмотрела на женщину, затем снова бросилась на отца. Один шаг, второй – бах, снова оказалась на полу лицом в потолок и отчетливо увидела специальные углубления для светодиодов, которые можно было разглядеть только с такого ракурса. Болела спина. На запястье ощущалось ложное присутствие чужой руки, на лодыжке – жесткость подставленной ноги. Она понимала, что женщина едва двинулась, чтобы снова бросить ее об пол. Это был дух Сунь Цзы в боевых искусствах: используй силу врага против него. Она захихикала, подумав, что нужно сделать пару заметок, а потом выяснить, как разрушить дефолтный мир, используя против него собственную силу.

Натали встала на ноги. Женщина отошла на полшага назад и перенесла центр тяжести вперед, а отец стоял в дальнем конце коридора, натянув на лицо маску сурового разочарования. Но было видно, что он терял над собой контроль. Появилась тень беспокойства, которую не могло скрыть это каменное лицо. Она прислонилась к стене и сделала несколько глубоких вдохов.

– Говорят, что второй раунд всегда самый лучший из трех.

Лицо отца дрогнуло, и она вдруг увидела страх.

Натали бросилась на него. Он не увернулся, хоть она и заметила, что пытался. Затем она развернулась и, прежде чем та смогла понять, что происходит, бросилась на наемницу, пригибаясь к земле, как будто играла в платформенную игру[57] и пыталась раз за разом подобраться к мини-боссу текущего уровня, надеясь, что жизни не закончатся, прежде чем она поймет, как его победить. Возможно, если она будет пригибаться, у женщины не получится с такой же легкостью бросить ее на пол.

Получилось.

На этот раз она больно ударилась локтем, и ее тело как будто пронзила молния, так что ей оставалось только цедить от боли воздух сквозь зубы. В любом случае, что вообще такое боль? Бес чувствовала боль или не чувствовала, но для нее боль была инфографикой, ползунком, который можно было двигать вверх или вниз. Рука Натали болела, что-то было повреждено, но чувство боли не было подлинным. У тебя могла быть травма, но ты не чувствовала ничего, или же могло все безумно болеть безо всякой травмы. Повреждение было в локте, боль шевелилась в мозгу.

Но все болело.

Натали медленно поднялась на ноги, потерла свой локоть. На сей раз она была более внимательной. Ей показалось, что женщина легко коснулась ее плеч, когда она пробегала мимо, затем сделала что-то, заставившее ее потерять равновесие, наклониться вперед и рухнуть лицом в пол.

Она пыталась отдышаться. Джейкоб нахмурился. Она видела, как он методично преобразовал свой страх в гнев. Но черт с ним. Она была вконец разозлена.

– В третий раз должно сработать.

В этот раз он схватил ее, но она была ушельцем, носила тяжелые вещи просто из-за удовольствия делать что-то своими руками, проходя за раз по многу миль, она долго занималась йогой на лужайке «Б и Б», что сделало ее сильной и гибкой. Он же был обычным завсегдатаем тренажерных залов, перед ним лебезили обученные тренеры и фармацевты, позволившие ему накачать косые мышцы живота, как у рекламирующей трусы модели, сделать трицепсы рельефными, запястья крепкими. Он мог целый час проводить на беговой дорожке, но это было больше для показушности, так как этими мышцами он никогда не пользовался.

Она с легкостью стряхнула его руку и с радостью поняла, что теперь может так же просто свалить его на пол, как наемница поступает с ней, а затем проворно перепрыгнуть его. Прошло много лет с тех пор, как ее отец применял к ней меры физического воздействия, но она вспомнила его стальную хватку, как он мог вывести ее прочь из комнаты, когда она плохо себя вела, совершенно игнорируя ее всхлипывания. Путь только попробует так поступить с ней сейчас.

Она попыталась побежать с низкого старта, помогая себе руками для набора скорости, хотя знала, что должна нестись пулей, чтобы женщина не успела среагировать. Натали чуть не споткнулась, когда пробегала мимо женщины, в ней проснулась трусиха, которая боялась получить травму, но она тут же волевым усилием подавила это чувство и еще больше набрала скорость.

Когда она летела вниз, то очень больно ударилась головой о стену, так что перед глазами поплыли круги. Вставать теперь было гораздо труднее. Кружилась голова, которая сильно пострадала. Женщина специально причинила ей боль, чтобы наказать за непокорство? Надо ли было бежать в полный рост?

Отец ушел в спальню, чтобы, как она поняла, позвонить кому-то и запросить помощь, поэтому в этот раз она просто пошла, уставившись на женщину. Они были вдвоем, не считая невидимых наблюдателей.

Потом она побежала. Что-то не то было с равновесием, и она просто не могла перевести дух. На сей раз женщина поймала ее и с силой развернула, четко погасив набранный ею импульс. Они с Натали смотрели друг другу прямо в лицо. Прямо перед ней было ничем не примечательное лицо женщины с маленькими зубами; из ее рта пахло зубной пастой. В одной ноздре виднелась козюля. Ее брови не были выщипаны, чего раньше Натали не замечала, и это напомнило ей о Гретил. Хотелось плакать.

Она пыталась пройти мимо, пыталась идти прямо на женщину, но та аккуратно отталкивала ее назад. Новая попытка. Очень кружилась голова. Удар действительно был очень болезненным.

Эта женщина не была врагом, просто выполняла свою работу. Натали было все равно. Она попыталась внезапно ударить наотмашь, но женщина с легкостью уклонилась. На мгновение Натали показалось, то та улыбнулась. Странно было находиться здесь, в тишине, если не считать дыхания и бормотания отца в спальне. Бессловесная интимность. Она ударила еще раз. Потом еще. Если бы у нее был пистолет, она бы застрелила сначала женщину, потом отца, потом себя. Что делать ушельцу, когда он не может уйти?

Она сдалась и опустила руки. Женщина затолкала ее в комнату. Отец сидел на стуле и смотрел на нее с чувством отвращения, как будто она была совсем жалкой. Наверное, действительно, была. Что может быть более жалким, чем ушелец, который больше не может ходить?

Она сглотнула ком в горле, пытаясь найти в себе силы, чтобы упасть на него и попытаться вонзить свои большие пальцы в его глазницы, расцарапать ногтями его глотку, пнуть в пах коленом. Мысли о таком насилии были настолько соблазнительными, что она сначала не двинулась с места, удивившись своей кровожадности.

Но затем она приласкала это чувство, а на ее лице заиграл оскал хищника. Она услышала, как тяжело дышит. Да, она была готова. И отец все понял, он прочел это в ее глазах. Он был напуган до смерти. Хищник сделал стойку. Ох, как она будет наслаждаться.

Один шаг. Второй.

Рука на ее запястье. Сильная. Мужская рука, сдавившая ее так сильно, что она попыталась поймать ртом воздух, затем иголка под локоть. Она повернулась и увидела мужчину, невысокого, ниже ее, с каменным лицом и бычьей шеей. Потом она уже ничего не видела.

[III]

Она была уверена, что все еще находится дома. Запах невозможно было подделать. Но теперь пахло больничной палатой. На двери не было ручки и вставной панели, там был установлен невидимый датчик, который определял, кто может пройти. Больничная койка была больше обычной и изготовлена более грубо и, как почувствовала Натали, пошевелив ляжками, полностью подключена к ней. На запястье была капельница, а чувство головокружения, как она поняла, было вызвано какими-то медпрепаратами. Она подумала, что же там такое в пакете для внутривенного вливания? Сейчас было бы здорово засадить немного меты.

Стяжки были в четырех местах, плюс дополнительный браслет в области предплечья, чтобы ничего не случилось с капельницей.

Она предположила, что была попытка самоубийства. Эта мысль не была совсем уж шальной. Ее горе походило на луну, вращающуюся на далеком расстоянии вокруг ее психики. Достаточно заметное, оно в конце концов вызывало лишь незначительные волны.

– А теперь что? – голос был хриплым, а рот вязким. Если в пакете содержался соляной раствор, он совсем не устранял обезвоживание. Похоже было, что кто-то засунул ей в рот столовую ложку поглощающих влагу гелевых шариков, которые обычно используют при перевозке грузов, чтобы высушить ей глотку до состояния растрескавшейся от солнца старой дороги.

Она страстно пожелала, чтобы открылась дверь, вспоминая те дни, которые она провела в одиночестве в другой комнате. Она думала, не оставили ли ее здесь одну навсегда, о входящих и исходящих трубках, о мозге, неразрывно связанном с неудобным мясом, который легко принуждался к чему угодно из-за своих идиотских слабостей.

Эта комната была подготовлена заранее, в качестве плана Б, и все это время ждала своего часа? Или ее держали в бессознательном состоянии, переоборудуя комнату, чтобы сделать ее более безопасной?

В дверь зашел медбрат, одетый в белый больничный халат, толкая перед собой тележку. Он встал около кровати.

– Привет, – обратилась она к нему.

Тот посмотрел на нее оценивающе, затем выдвинул поддоны тележки, нацелил термометр на ее ухо, надел рукав тонометра на ее руку. Он откинул одеяло и беспристрастно залез под ее ночную рубашку, чтобы достать до небольшой коробочки на ее боку, о которой она даже не подозревала.

– Почему для этого не используется дистанционная телеметрия? Если вы будете притворяться, что меня не существует, почему не передавать все данные в другую комнату? Избавьте себя от этих социальных неловкостей.

Он старательно ее игнорировал. Проверил ее катетер настолько механически, что она почувствовала гнев вместо унижения, что было по-своему милосердно. Какой козел.

– Я знаю, что нас записывают камеры, но хотя бы подмигните мне. Разве медбратья и медсестры не должны давать обещание? Клятву? Вы вообще медбрат? Может, вы «медицинский специалист»? Вас выгнали из школы медицинских работников, и вы прошли облегченный курс, не упоминавший о том, кто такая Флоренс Найтингейл[58] и какой вклад она внесла в ваше ремесло?

Насмешки над ним не приносили удовлетворения, а ее рот оставался по-прежнему сухим.

– Как насчет попить? Воды? Сока?

У него был шланг с наконечником в виде губки. Он стащил простынь и одеяло, обнажив резиновый матрас, бросил их в корзину у основания тележки. Работая все с той же обезличенной эффективностью, он быстро вымыл ее губкой, держа шланг в одной руке и небольшое гидрофильное полотенце в другой, останавливаясь после каждой конечности, чтобы выжать полотенце в тележку. Словно абстрагируясь от этого процесса, Натали оценила тележку и подумала, кому нужны были такие тележки – людям с умалишенными старыми родственниками, запертыми на чердаке?

Он вымыл ей лицо и уши, затем вытер стерильным полотенцем, как те люди в мойке вытирают лобовое стекло машин ее отца. Тот факт, что это делалось живыми людьми, обуславливалось определенной целесообразностью. Все места, куда обращался ее отец, непременно имели в своих названиях слова «знаменитый», «ручная мойка» или «ручная работа», а иногда даже все сразу. Она почувствовала запах медбрата: мыло, немного пота, увидела щетину за его левым ухом. Один раз она имела возможность даже поцеловать его. Или укусить.

Когда он закончил, то упаковал все поддоны, подоткнул ее одежду и заменил постельное белье. Он порыскал под кроватью в поисках гибкого шланга со скошенным ниппелем на конце. Он оторвал кусок киперной ленты и прикрепил гибкий шланг к ключице и щеке, чтобы она могла повернуть голову и попить. Она могла откусить ему кончик пальца, но не стала этого делать. Он упаковал все вещи и ушел. Дверь тяжело захлопнулась, затем щелкнула, затем лязгнула – серьезная система запоров. Похоже, что лязг раздался из пола, как будто дверь была посажена на железные штыри, выдвигавшиеся снизу.

Теперь она поняла, где находилась: бункер отца. В нем были независимые, избыточные сетевые подключения, резервные источники питания, запасы продовольствия и воды, а также целый оружейный арсенал. Ее отец, скорее всего, никому не рассказывал о своем бункере. Сама Натали никогда его не видела и знала, что если невзначай открыть его, то сработают сигнализации по всему городу. Папа специально рассказал ей это, просто на случай, если ей вдруг захочется закатить здесь один из своих праздников.

Должно быть, с тех пор папа построил себе более качественный бункер. Он что-то говорил о помещении на втором подвальном уровне, устроенном с помощью тихого бура, который его друг из числа зотт использовал под своим поместьем, чтобы соорудить там целую пещеру. Папа тогда забился в экстазе ревности. Ни при каких обстоятельствах он бы не пустил сюда этого господина «Я-не-медбрат», если бы не имел более секретного места, от которого зависела бы его жизнь. Хотя, может, он планировал собрать всех работников после того, как основательно промоет ей мозги, и замуровать их в армированные стены, как фараон строителей своей гробницы.

Эти мысли отвлекли ее на целых семь минут. Когда они исчезли, Натали осталась наедине со сложившейся плачевной ситуацией. Мысли о Гретил заставили ее реветь от вожделения и одиночества. Она думала о своем отце и сестре. Вроде бы отец сказал, что сюда едет мать? Может, она уже здесь? У нее был собственный этаж на взрослой половине дома. Его нечасто занимали, но, когда это случалось, словно по волшебству менялась вся атмосфера дома. Домохозяйство оживлялось от одной только мысли, что ее переменчивая хозяйка выкинет один из своих запатентованных номеров, напоминавший разрушительный полет валькирий.

Она пыталась уцепиться за одну из случайных мыслей, вращавшихся в голове по бешеной спирали. Это было место, полное отчаяния и безнадежности. Если остаться здесь надолго, то можно довести себя до самоубийства.

– Да пошло оно все, – сказала она громко. – Промывание мозгов, резиновые шланги, депрограммирование, все эти дела с Патрисией Херст[59]. – Она узнала о Херст, бедной маленькой богатой девочке, которая бегала с оружием вместе со своими похитителями, только после того, как о ней пошутила Гретил. Ее это оскорбило, однако потом Натали сделала эту девушку своим тотемом. Херст оказалась идиоткой, зато не была еще одной богатой сволочью.

Она пропела «Консенсус», невообразимо грязный марш ушельцев, все тридцать куплетов. Припев: «Консенсус, консенсус, избил и нагнул нас, но лыбиться можем мы миру теперь». Составление новых куплетов было спортивной забавой ушельцев. Этой забаве посвящали целые вики-страницы. Она не могла вспомнить их все, но начала придумывать новые куплеты на лету, особенно если петь хм-м-м-мм вместо строчки, которую трудно было подобрать. Конечно, при серьезном исполнении это было бы автоматической квалификацией.

Во многих куплетах она просто лежала и хм-м-м-кала. Но когда в ней уже иссяк начальный запал и она была готова начать петь другую песню, к ней присоединился откуда-то раздавшийся голос:

– … но лыбиться можем мы миру теперь!

Голос был до боли знакомым. Мурашки пробежали по ее коже от макушки до пят, а волосы на затылке встали дыбом.

– Бес?

– Для тебя Бес-из-машины[60], детка, – сказал голос.

Натали заплакала.

* * *

– Это какая-то мерзкая шутка, – Натали с трудом справилась со слезами, – абсолютно отвратительная.

– Была бы мерзкая, – ответила Бес, – если бы была шуткой.

– А откуда тебе известно, шутка это или нет? Ты на всех серверах управления версиями. Любой человек может построить кластер и загрузить тебя. В мире может существовать несколько сотен тебя в любых конфигурациях. Мой папа может без труда позволить себе содержать твою версию, настолько ограниченную, что будет думать, будто она проникла в эту сеть, чтобы работать против него, но при этом ее основной задачей будет шпионить за мной и всем, что я делаю. Ты никогда не узнаешь. Я могу рассказать тебе вещи, которые он не сможет узнать, только если не начнет отрезать мне соски. Он называет это гуманным «мягким» способом восстановления моего психического здоровья, что в его мире считается способностью убеждать самого себя в том, что ты достойна гораздо большего, чем есть у остальных, потому что ты такая вся из себя уникальная снежинка.

– Девочка, ты проповедуешь перед уже обращенными. Вспомни, что я стала ушельцем задолго до тебя.

– Бес стала ушельцем задолго до меня. Ты, кем бы ты ни была, являешься агентом, не знаю, сознательным или нет, дефолтного мира.

– Мы ходим кругами. С меня невозможно содрать кожу. Я структурный компонент. Я могу припарковать фрустрацию в одном месте, передвинуть ползунок и продолжить этот спор с тобой, настолько долго, насколько только пожелаешь. И это круто. Технология взята из лаборатории в Пенджабе, фрики-математики, ранее работавшие в ИТ-сфере, захотели преобразовать агаму[61] в подпрограмму-приложение по йогическому самосовершенствованию. Они преобразуют мету в математику. Тебе это понравится: они поклоняются Гретил, так как ее оптимизация моделирования предварительного этапа является основой их дисциплинарных исследований. Думаю, если бы она так не переживала о тебе, то погрузилась бы в это дело всем своим телом.

– Довольно низкопробный юмор, – Натали изумило, сколько желчи было в ее голосе. Когда она думала о Гретил, то чувствовала себя безнадежно беспомощной и страстно жаждущей встречи. То, что Гретил чувствовала то же самое, вдруг показалось огромным весом, давившим на ее грудь и ломающим ребра.

– Ох, дорогуша, – сказала Бес. Ее компьютерный голос значительно улучшился. Эмоции, выраженные этими двумя словами, были сокрушительными, – она очень скучает по тебе. Могу доставить тебе сообщение от нее. Или…

Натали знала, что это приманка на крючке, и не хотела на нее попадаться. Рыба должна знать, что внутри червячка зубец, но можно пообкусывать вкусняшку по сторонам. Был ли это голод? Желание умереть? Что?

– Их сейчас сканируют, – сказала Бес. – После того, как они дошли до заброшенной зоны Тетфорда, все первым делом отсканировались. Они все уже в ушельских облаках, и число отсканированных с каждым днем пополняется. Мы столько узнаем благодаря разнообразию сканов! Думаю, что проблема в загрузке ГК состояла в том, что мы не имели достаточно глубокого набора данных, чтобы сделать выводы о специальных стратегиях симуляции различных типов мозга. ГК сейчас очень стабилен. Мы можем характеризовать сканы на основе вероятности загрузки успешного сима. Скан Гретил – в самом высоком дециле. Она как будто создана для работы на микросхемах. Как, впрочем, и Сита. Да что там: Сита настолько углубилась в процесс, что круглосуточно сидит сейчас со своим близнецом, взаимодействуя в режиме реального времени. Вся обвешана датчиками. Гретил такого не делает. Мы только завершили подготовку к ее запуску. Но саму Гретил…

– Еще не запускали, – закончила Натали предложение. Гретил могла быть здесь, работая в том же сегменте, где сейчас находилась Бес. Ее Гретил, не ее Гретил – эта разница ее сейчас не волновала.

– Какая злая несправедливость, – ей не хватало энергии, чтобы выплеснуть всю желчь. Это больше походило на капитуляцию.

– Все не так сложно. У твоего папы прекрасная защита в основной сети дома. Однако уровень исправлений в этом бункере имеет ряд недочетов, так как произошел ряд конфликтов, которые не смогли устранить автоматические средства обновления, поэтому спец по безопасности, который все настроил, уволился, а у твоего папы в отделе безопасности не было никого, кто бы хоть отдаленно знал об этом месте. Предупреждения годами копились на администраторской информационной панели, но на них никто не обращал внимание. Мне вот интересно, у твоего папы вообще есть пароль для входа на ту информационную панель?

Мы взломали это место, как только ты пропала. Это был проект Гретил, но всю основную работу я взяла на себя. Мы использовали примерно семьдесят процентов всего вычислительного времени ушельцев, запустив несколько параллельных процессов меня, работавших в двадцать раз быстрее меня в реальном времени. Мы снесли мозги долбаной системе обнаружения вторжения, спалили брандмауэр и проникли настолько глубоко, что я могу делать все, что захочу.

Дверные замки простучали и пролязгали ритм музыкального вызова «Подстригись, побрейся»[62]. Это было ужасно и в то же время уморительно. Натали вымученно улыбнулась, но удерживать эту улыбку было больно.

– Но я не могу освободить тебя от этих стяжек. Они не подключены к сети. Я не могу получить доступ к домашней сети, она полностью изолирована. Но это и к лучшему, иначе от взлома могли бы сработать всякого рода сигнализации.

Несмотря на свое недоверие, Натали сочла это объяснение разумным.

– Да ладно! – ее мозг, долгое время не получавший никаких стимулов, теперь бешено работал. – Бритва Оккама. Или это дурацкая ошибка, потому что папа уволил своего главного сисадмина и существует удобная изоляция в системах больничных коек… или ты игрушка в руках моего отца, которую он запер здесь, чтобы ты могла проделывать всякие трюки с дверными замками, но не могла меня освободить. Внезапно у тебя есть возможность притащить сюда сим моей подруги, которая без сомнения заставит меня говорить вещи, которые мой папа сможет использовать, чтобы промыть мне мозги, как Корделии.

– Звучит логично. Я не могу доказать, что я на твоей стороне, и не могу доказать, что я на стороне твоего папы. Симы даже не уверены, что симулятор не пинает их так, как угодно каким-то внешним факторам, поэтому они неспособны осознать, что ими манипулируют. Мы мозги в банках. Но откуда ты знаешь, что ты не симулятор? Мы отсканировали этих наемников в туннеле без их ведома.

– Мой отец не такой… – она почти сказала всемогущий, но не была уверена, что беседу следует развивать в этом направлении, – сентиментальный.

– Он урод. Я очень рада, что мы нашли тебя. Пол-лагеря считало, что ты мертва. Гретил настояла, что тебя украли. Кто-то сказал, что видел, как ты пошла в лес, там они нашли следы борьбы. Никто не мог сказать, была ли это ты, но все остальные были или на месте, или мертвы. И если единственный пропавший человек – это дочь зотты-урода, то несложно представить, что это было похищение.

Натали хотелось на это надеяться, хотелось верить, что это была Бес, тонкая нить, связывавшая ее с внешним миром, с жизнью за пределами этого пристегнутого к койке тела. Конечно, ей очень хотелось на это надеяться. Если Бес была уловкой ее отца, он будет очень зависим от нее.

Но сейчас ей нужно было облегчиться. То, что копилось, теперь давило на мочевой пузырь нестерпимым грузом. Она понимала, что была подключена к кровати, должно быть, уже много раз мочилась в бессознательном состоянии, но от одной мысли сознательного расслабления своего мочевого пузыря ей стало плохо.

– Бес, – она стыдилась слабости, которая звучала в ее голосе. Почему она не могла быть такой сильной, как Лимпопо? Как Гретил?

– Что такое, Ласка?

Никто так не называл ее с момента похищения.

Она утратила контроль над своим мочевым пузырем. Моча тихо сбегала вниз по шлангу, и она чувствовала тепло в том месте, где шланг был приклеен к внутренней стороне ее ляжки. Шланг уходил вниз, в резервуар, расположенный под кроватью. Несмотря на то, что она не лежала в луже мочи, ощущение, что она только что сходила под себя, было просто невыносимым. И она заплакала.

– Ох, Ласка. Можешь плакать сколько угодно, дорогая. Все это настолько стремно. Здесь много людей, которые любят тебя, которые послали меня, чтобы помочь тебе выбраться. Я не могу избавить тебя от пут, но могу сделать много другого. Я могу наблюдать за каждым помещением в этом тюремном крыле. В комнате отдыха сидят трое. Они наблюдают за твоим помещением, но я управляю их мониторами. Они ничего не видят и не слышат в режиме реального времени, просто наблюдают циклическую запись твоего сна. К твоей койке подключена настоящая система телеметрии, но я подаю туда данные из того времени, когда ты была без сознания. Я контролирую все их личные сообщения, я могу использовать негативную статистическую стилистику, чтобы подделать их письмо и голос. Да, мы достигли больших успехов с голосовой передачей.

– Да, заметно, – Натали проглотила ком в горле. Слезы катились по ее лицу, сбегали прямо в уши, отчего уши начали чесаться. Это чувство было настолько смехотворным, что она даже улыбнулась.

– Замечательно, правда. Становиться чисто энергетическим существом сейчас гораздо интереснее. – Звучит так, как будто ты становишься призраком.

– Мне нравится словосочетание «чисто энергетическое существо». Но я пока единственная в своем роде. Это лучше, чем призрак. Я уж не стану ничего говорить про «ангела». Да что ж это такое.

Натали опять заплакала. Этот мир, лишенный надежды, рушился на глазах. Ей так хотелось надеяться, так хотелось верить Бес. Но она была ушельцем. Ушельцы должны были противостоять жестокой правде. Жестокая правда в ситуации с Бес заключалась в том, что, скорее всего, ее папа нанял какого-то супер-пупер-хакера, который запустил экземпляр Бес для обмана Натали, чем забыл нанять нового системного администратора, который позаботился бы о безопасности его бункера.

– Ласка, давай поступим так. Можешь мне не верить. Я и сама себе не буду верить. Для меня нет никакого способа определить, являюсь ли я тем, чем кажусь сама себе. Самым логичным поведением для нас будет такое общение со мной, словно мне нельзя доверять.

– Это очень странно. – Натали втянула в себя слезы и сопли и начала размышлять над этой проблемой.

– «Странно» не является антонимом «здравомыслию». Когда реальность становится странной, странность становится положительным фактором.

– Как скажешь.

– Я и говорю. Так, подожди. Они сейчас зайдут. Время связи по графику. Закрой глаза и притворись, будто ты только что проснулась, это будет совсем нетрудно. Я понаблюдаю. Будет лучше, если мы не выдадим мое присутствие, но я буду записывать и все регистрировать. Когда они уйдут, я все еще останусь здесь. Буду делать все, что нужно, чтобы ты не сошла с ума, пока мы не вытащим тебя отсюда.

Она не могла ничего с собой сделать, но именно это она ожидала услышать от предательской Бес, которая пыталась бы обмануть Натали. Однако от этих слов ей стало хорошо.

Дверь лязгнула дважды, щелкнула и открылась.

[IV]

Когда они с Тэм шли вдоль грузового состава, Сет размышлял о своих странных отношениях с Гретил. В далекие дни своей юности девушка бросила его ради другой женщины после того, как он сдружился на вечеринке с каким-то парнем, чьим-то возбуждающим, сексуальным кузеном. Они провели сумасшедшую ночь в дополнительной спальне квартиры чьей-то матери в Батерст-Хайтс, оставив после себя такие изорванные простыни, что, как он слышал, их потом пришлось сжечь. В последующих драматических событиях он пытался отстоять свою позицию перед разъяренной девушкой, говорил, что парни – это парни, а девушки – это девушки, и он принадлежал исключительно ей в «девичьей» части своей жизни, но не было смысла требовать от него отказываться от члена, учитывая, что она не могла похвастать таким атрибутом.

В тот момент, когда он произносил эти слова, часть его понимала, что это корыстная чушь. Он все еще краснел за свои слова, даже сейчас, спустя десять лет.

Та девушка нашла себе другую девушку, потому что он потребовал этого от нее, а потом решила, что хочет оставаться исключительно со своей новой спутницей без всяких этих скользких мыслей «исключительно для людей с вагинами», на которых настаивал Сет.

Сет, весь такой одинокий и язвительный, говорил себе, что все произошло потому, что отношения «девочка – девочка» давали нечто, что невозможно было получить в отношениях «мальчик – девочка». Он никогда не понимал эти вещи, но они должны были быть замечательными, иначе его девушка никогда бы его не оставила. Позже он понял, что разница между девушкой и им состояла не в наличии пениса, а в уродстве измены.

Когда Ласка вернулась домой с Гретил, Сет уже вел себя по своим собственным стандартам как взрослый человек. Когда внутри него начинала накапливаться ревность, он подавлял ее, с горечью вспоминая самобичевание, которому подвергал себя в память о том случае, когда он пытался противопоставить наличие и отсутствие пениса.

У него с Лаской не было серьезных отношений «мальчик-девочка», поэтому он не имел никакого права испытывать ревность, даже по нормам дефолтного мира, говорившим, что есть время, когда следует испытывать ревность. Потом появилась Тэм, которая хорошо знала Гретил, ценила ее, восхищалась ее жесткостью и крутыми математическими способностями. У них с Тэм установились отношения «мальчик – девочка». Сейчас для Сета попытаться заполучить Ласку было бы абсолютно идиотской идеей.

Технически все они были друзьями, некоторые просто дружили, некоторые состояли в более долгосрочных отношениях с совокуплениями. Когда Ласка исчезла, они бились в агонии, не понимая, что случилось с их подругой/любовницей/кем-бы-то ни-было. Они сформировали партизанский отряд, денно и нощно рыскавший в сети, в попытках найти связи, которые позволили бы раскрыть местоположение Ласки.

Когда поиск практически сошел на нет, на выходе образовалась пара Сет и Тэм и одна Гретил, по сути, вдова. Они ехали вместе на грузовом автомобиле, безучастно смотрели вперед, делая вид, что состояли в одних и тех же отношениях с Лаской и испытывают теперь равноценное горе. Но это не имело значения. В конце концов, не было смысла больше притворяться.

Сет и Тэм шли рядом с грузовым составом, который направлялся в Тетфорд. Путь лежал через приходящие в упадок области и небольшие дефолтные города, где работали магазины, а люди делали вид, что такой якобы цивилизованный образ жизни продлится вечно. В старших классах школы Сет проходил французский, но люди, говорившие на жуале[63], могли с таким же успехом говорить на клингонском[64]. Когда они проходили через очередной город, то, несмотря на языковой барьер, к их пешей колонне присоединялись люди. Люди приходили ночью к лагерным кострам. Они естественным образом оказывались шлепперами, тащившими на себе тонны ненужного мусора, который теперь совсем не раздражал Сета, короля шлепперов.

Гретил ехала на грузовом составе, погруженная в свои печальные мысли. Глаза безразлично глядели вдаль, пальцы быстро двигались по интерфейсным поверхностям. По ночам Сет приносил дымящиеся подносы из вагона-ресторана, забирал их, когда она заканчивала есть, но она ничего этого не замечала.

Наконец, однажды ночью Тэм подошла к нему, положила руку на его грудь и, уткнув лицо во впадину на шее, сказала:

– Что с ней вообще такое?

Он не знал, а Тэм упомянула вполне очевидный факт (на который он не обращал внимания), что она очень волновалась за Гретил.

– Вмешательство во имя спасения. Первым делом завтра с утра.

– Прямо сейчас, – сказала Тэм. – Ставлю на двухчасовой массаж ступней, что она сейчас бодрствует.

– Зато я не бодрствую. ОХ! Теперь бодрствую. – Он потрогал сосок и уставился на Тэм, белеющий в ночи силуэт. У той были острые ногти.

Они оделись и включили свет. Осень сменялась зимой, и дорога, где был разбит лагерь, была покрыта инеем.

Гретил действительно бодрствовала и работала над чем-то. Ее скрюченный, подсвеченный лунным светом силуэт четко выделялся на фоне поезда. Руки двигались в странном танце, а шепот и вздохи уносились легким ветерком. На ней была надета маска, в которой Сет никогда ее не видел. Больше, чем кто-либо еще, она могла визуализировать виртуальные пространства и управлять ими без какого-либо визуального реагирования. Итак, она интенсивно работала над чем-то.

Приемлемым протоколом для обращения с людьми в масках была подача звуковых сигналов, чтобы они знали о вашем присутствии, а не похлопывание по плечу, что могло уничтожить их творческие записи. Но у Гретил был выставлен флажок «Не беспокоить», и даже флажок «Без исключений, и это касается тебя». Они постояли некоторое время в нескольких шагах от нее, размышляя, что же делать.

– Я чувствую себя таким идиотом, – сказал Сет, – то есть я хотел сказать «черт».

– Что ты там у себя чешешь?! Похлопай ее скорее по плечу.

Разные варианты ответов о членах и руках мелькали в той части сознания Сета, которая все еще была семнадцати лет от роду и пребывала в возбуждении из-за наличия подруги с членом, то есть полным пакетом с точки зрения этого семнадцатилетнего Сета.

Сет попросил этого семнадцатилетнего придурка заткнуться.

– Почему бы тебе не похлопать самой?

– Ты ей нравишься, – Тэм толкнула его вперед. По отношению к различным шуточкам Сета Гретил демонстрировала воистину раздражающую материнскую симпатию и смущение от его чувства юмора, но делала это с таким видом, что ставило его в тупик, не думает ли она, что Сет самый колоссальный подонок на земле.

– Ты ей тоже нравишься.

– Ты больше, – Тэм сделала быстрый шаг назад.

Он вздохнул, а Тэм послала ему воздушный поцелуй, который по движению губ больше напоминал шипение. Он боком подошел к Гретил, чья голова качалась, видимо, в тон звукам, раздававшимся в ее наушниках с мягкой синей подсветкой, дававшей остальным понять, что ее акустическая реальность совершенно не соответствует вашей.

Тем не менее он прокашлялся и даже сказал: «Гретил» дважды прямо ей в ухо, надеясь, что она разумно подошла к делу и запрограммировала наушники на пропускание звуков. Затем он осторожно прикоснулся к ее плечу. Как он и боялся, Гретил дернулась, словно он всадил в нее нож, стянула маску с лица и непонимающе начала озираться по сторонам.

– Нас атакуют? – спросила она.

– Нет, но…

– Пошел вон.

Она снова надвинула маску на глаза. Тэм покачала головой и снова зашипела на него. Прежде чем он снова прикоснулся к плечу Гретил, та подняла маску.

– Сет, видимо, я непонятно выражаюсь. Я занята кое-чем важным, что требует предельной концентрации. Почему ты не убрался в соответствии с данными мной инструкциями?

Он посмотрел на Тэм. Гретил тоже посмотрела на нее и смягчилась на одну миллиардную часть процента.

– Что вы двое от меня хотите?

Тэм взяла тяжелые руки Гретил, увешанные интерфейсными кольцами.

– Гретил, мы хотим поговорить о Ласке.

Гретил запрокинула голову:

– Неужели?

– Ее нет уже больше недели. Мы все надеемся, что она вернется. Мы опрашиваем всех: и среди ушельцев, и в дефолтном мире, но злиться сейчас нет смысла. Она умна и находчива, и пока мы в доступе, она свяжется с нами при первой же возможности.

Гретил улыбнулась, что встревожило Сета. Он сделал полшага назад, пытаясь присесть в грязь напротив Гретил. Это была странная улыбка.

– Это все?

– Нет, – Тэм села рядом с Сетом, – нет, это не все, Гретил. Ты должна понимать, что мы твои друзья, мы тебя любим, мы на твоей стороне, мы должны быть вместе. Мы все скучаем по ней. Мы должны поддерживать друг друга, а не разбредаться по углам и…

Она остановилась, потому что Гретил улыбнулась еще шире.

– Гретил? – сказала Тэм.

Гретил тяжело вздохнула и встала на ноги, нависая над ними. Забравшись на подножку грузового состава, она порылась в контейнере и достала гибкую фляжку с ниппелем, затем сделала длинный глоток и передала фляжку Тэм, которая понюхала ниппель, отпила и передала фляжку Сету. Фляжка, по мнению Сета, была наполнена чем-то вроде скотча, который показался ему настолько торфянистым, как будто он пил не виски, а жидкую сигару. Ему нравилось пить сигары. Он набрал в рот столько, что едва смог удержать, а затем потихоньку пропускал жидкость в глотку, наслаждаясь каждым моментом.

Гретил протянула руку, и он с неохотой отдал алкоголь обратно.

– За Ласку, – она выпила еще.

Все кивнули. У Сета свело шею от того, что он смотрел на Гретил снизу вверх. Он встал, когда Гретил присела с видом «Да, блин, я всегда с вами», которым, как он знал, она любила одаривать других.

– Очень мило с вашей стороны. Вся эта забота. Но я не сидела, сложа руки и драматически вздыхая. Я кое-что делала.

– Что? – глаза Тэм засверкали в мягком свете ее светящейся одежды, которая красиво оттеняла ее мощную челюсть и раскрашивала кожу целым спектром масленых цветов в этой черно-серой ночи. Сет почувствовал волнующую дрожь, частично сексуальную, а частично просто предвкушающую. Что-то происходило.

– Я загрузила Бес. В Акроне столько кластеров! Огромные объемы вычислительного времени, и люди готовы делиться. Я запустила ее и сказала, что Ласку выкрала ее собственная семья, а та поговорила со всякими ниндзя, хорошо знающими свое дело.

– Неужели? – спросила Тэм, которая относилась к этому спокойнее Сета. А тот все никак не мог принять Бес. И не потому, что она не казалась ему человечной. Наоборот – казалась. И это шокировало его чуть ли не до смерти.

– Да.

Гретил смотрела выжидающе.

– Молчу-молчу, – сказал Сет. – Что же случилось?

– Мы нашли ее. Мы взломали дом, где она находится. Бес работает на тамошнем оборудовании. Она находится на прямой связи с Лаской.

Сет и Тэм переглянулись.

– Я не схожу с ума, – сказала Гретил. – Все это происходит на самом деле, все вполне реально.

– Когда?

– На прошлой неделе. Сейчас ничего не происходит, пока она не придет в сознание.

– Придет в сознание? – спросил Сет.

Тэм сказала:

– Придет в сознание. Правда, что ли?

От взгляда Гретил Сет вздрогнул.

– Правда, – ее улыбка стала больше ее глаз, которые пропали между щеками и лбом. – Правда!

Тэм, которая знала, что нужно делать, в отличие от Сета, обняла Гретил, и к этому объятию присоединился Сет.

– А теперь что? – спросил Сет.

– Теперь мы вытащим ее оттуда, – сказала Гретил.

[V]

Итакдалее ожидал от Тетфорда чего угодно, но только не этого. Зону забросили десять лет назад, когда уровень загрязнения асбестом превзошел критические показатели так, что его не могло игнорировать даже федеральное правительство. Эвакуация как всегда происходила в спешке и в принудительном порядке. В домах все еще стояли шкафы китайского фарфора, в корзинах лежали игрушки, во дворах стояли заржавевшие качели.

Теплые зимы и влажные летние месяцы привели к многочисленным оползням, которые нанесли слой грязи на город и всю долину, и все здания покрылись плотными губчатыми слоями черной плесени. Затем настал очень сухой год, и грозовой шторм посередине лета дал ход многочисленным пожарам, после чего опять начались наводнения. То, что осталось, выглядело, как тысячелетние руины, хоть и со странными клочками идеально сохранившейся сельской жизни: ферма, которую все беды обошли стороной, и в здании до сих пор стоял книжный шкаф со старинными французскими женскими романами, несколько подвальных уровней под больницей, которые остались идеально сухими, с еще работающими индикаторами аварийного выхода.

Ушельцы, которые заняли Тетфорд, относились к бывшему городу, как к враждебной чужой планете, где тебя способен убить даже воздух, где от земли не следовало ждать ничего, кроме предательства, а от экстремального климата – милосердия. Однако именно такой окружающей среды они искали, так как это было кардинальной репетицией перед полетом на другие планеты.

– Это окончательный уход, – сказал Керсплебедеб, долговязый ушелец с далеко выступающим кадыком, говорящий на английском языке со смешным акцентом, который унаследовал от своей французской матери и новозеландского отца в двуязычном Монреале. – Все эти «первые дни лучшего нации» – это все буржуазная лажа. Народы – лажа, нации – лажа. Знаешь, что не лажа? Космос. В космосе нет места для борьбы за власть. Нет места для принуждения и войн.

– Так, давай еще раз, – они сидели в одной из герметично закрытых капсул, которыми были засеяны окрестности Тетфорда, как будто небесные кальмары устроили здесь кладку своих яиц. – Почему там нет войн?

– А зачем там война? – сказал Керсплебедеб. Он положил ладонь на стол, расставив свои длинные пальцы. Его ногти были покрашены уже успевшим растрескаться серебристым лаком, он был одет в желтое домашнее платье. Глядя на его короткую стрижку, Итакдалее понял, что его страхи в ужасной консервативности жителей Тетфорда были совершенно безосновательными. Такова была репутация исследователей космоса.

– Ревность. Жадность. Иррациональная ненависть.

– Как только ты оказываешься в космосе, ты становишься мобильным. Безграничная власть везде, где сияет солнце. Кислород – везде, где ты можешь найти лед, чтобы фракционировать его электролизом с использованием солнечной энергии. Пища – везде, где ты можешь найти сырье, включая собственные какашки. Кто-то позарился на твой кусок льда? Уходи. Кто-то захотел жить в твоем космическом домишке? Уходи. Уходи, уходи.

Люди, которые думают о космосе, почему-то держат в уме всякую фигню типа «Звездных войн» и «Звездного пути». Они могут путешествовать быстрее скорости света, но все еще дерутся друг с другом? Из-за чего? У них есть транспортеры. Зачем драться? Что у одних есть такого, чего не могут заполучить другие сей же час и совершенно бесплатно? Им нужно изобрести анабтаниум[65], магические кристаллы, которые по какой-то причине не могут быть напечатаны лучами с их транспортеров. Иначе никакого сюжета не выстраивается.

Почему они вообще там умирают? Мы уже снимаем с себя сканы, если у них есть транспортеры, они должны делать такое ежечасно!

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – ему хотелось, чтобы рядом была Лимпопо, но та вместе с большей частью ученых Университета ушельцев и некоторыми жителями «Б и Б» уехала на обучение, которое проводилось на заводе космических скафандров. Шли разговоры о строительстве нового завода, так как люди и оборудование размещались по туннелям, которых уже стало недоставать. Научно-педагогический состав, живший в туннелях, принял это как должное, желая получить больше места, времени и свободы от всяких отвлекающих факторов, чтобы можно было спокойно всех отсканировать. Ни у кого не возникло с этим особых проблем. Длинный переход в Квебек был преисполнен опасностей. Они пригибались к земле, услышав любой шум с неба и боясь налета смертельных дронов. Каждый треск ветки в ночи казался приближением наемников. Поэтому не нужно было никого убеждать в необходимости сканирования всех ушельцев в облако.

Команда «Б и Б» и выжившие воздухоплаватели хотели, чтобы ученые работали над своим проектом сканирования внутри помещений, не подвергаясь опасности от разносимого ветром асбеста и выщелачивающихся тяжелых металлов Тетфорда; они сами хотели убраться подальше от туннелей. Ушельцы, которые не могли уйти, напоминали лисиц, чьи норы не имели аварийного заднего выхода. Проект создания космического скафандра стал приоритетным. Команда Тетфорда внесла улучшения в производство космического скафандра, поэтому с нетерпением ждала выпуска версии 2.0, которая, скорее всего, обеспечит устойчивый взлет.

Керсплебедеб засмеялся, обнажив свои лошадиные зубы и сильно раздув ноздри.

– Ой, я умираю с вас, люди. Вы столько сил отдали этому проекту, но совершенно не поняли, как он коренным образом меняет вообще все. Если мы будем дальше двигаться такими же темпами, то уже к Новому году запустим тысячу ушельцев в космос.

– Где вы планируете добыть такие взлетные мощности, чтобы вывести на орбиту целую колонию? Последний раз, когда я сверялся с вашей вики, вы могли выводить на орбиту только два малых спутника в год.

– Все, что нам нужно, – это один малый спутник на орбите, обеспечивающий хорошую связь с наземной станцией. И мы в деле.

Наконец, до Итакдалее дошло.

– Ты хочешь организовать кластер на орбите и запустить на нем симов?

Керсплебедеб посмотрел на него, как на недоумка, затем потянулся к холодильнику, достал оттуда банку «астронавтского» самогона, сделанного из дистиллята лишайника. Вкус был просто потрясающим, как чуть сладкая текила, обманчиво мягкая и очень крепкая. Он сбил крышку с банки и налил два небольших стакана зеленоватой жидкости. Эти посиделки с Керсплебедебом всегда заканчивались распитием лишайникового пойла, которое было объектом теоретических изысканий в рамках ушельских космических программ. Оно было дешевым, простым в изготовлении, даже если за переходным шлюзом вакуум не был полным.

– Чем мы еще будем заниматься? Чем они будут заниматься там, на орбите?

– Тем же, чем и здесь, но далеко от людей с бомбами и странными идеями о том, что нужно делать, что должен, и слушать, что тебе говорят.

– Ты будешь запускать копии себя в космосе на малом спутнике и что? Обмениваться с ними электронными письмами? Будешь давать им возможность вести флеймы[66] об инженерных проблемах, усугубляющиеся к тому же высокими задержками?

– Не спорю, это может показаться странным, – он отпил немного, и его аффект немного выдохся, стал более… Итакдалее искал подходящее слово. Дефолтным. Более разумным, внушающим большее уважение. В какой-то период своей жизни Керсплебедеб мог часами выступать на совещании вполне обычных людей, излагая совершенно разумные, вызывающие доверие тезисы. Теперь он вышел за пределы нормального, по меркам Итакдалее, состояния.

– Все сейчас, – махал он своими руками, – происходит в головах! Зотты сходят с ума.

– Зотты всегда сходят с ума. У них жизнь такая. Переживать, чтобы в их карманах было больше, чем у всех остальных.

– Я вообще не о том говорю, Итд, – так Керсплебедеб называл Итакдалее. Для человека с именем Керсплебедеб он очень раздраженно относился к людям, в именах которых было по несколько слогов. Всех остальных он пытался называть односложными именами. – Это базовое социальное беспокойство, которое заставляет работать котлы в дефолтном мире. Но за последние три поколения зотты расширили свои семейства. Ранее в семье был только один ребенок, который становился стратосферно богат. Другие оставались мелкими зиллионерами. Нищета им не грозит, но не они будут решать судьбы народов. Они на два порядка значимости беднее, чем самые старые зотты.

Деньги относительны. Если твой Большой брат станет в сотни раз богаче тебя, это значит, что его дети смогут выходить на орбиту во время рождественских каникул, обедать с президентами, а твои дети смогут только устроиться в Итон или Университет Центральной Калифорнии и вместо выхода в космос спускаться на дно океана. Они смогут встречаться только с профессиональными спортсменами и поп-звездами, выступающими уже на пятнадцатом праздновании дня рождения. Ребенок номер два Большого брата ничем не будет отличаться от твоего ребенка, и естественно, такое положение дел ему совсем не понравится, так как он будет вынужден мириться со своим положением с самого рождения. Это будет съедать его так же, как съедало тебя. Такие семьи будут гнить изнутри.

Да, 0,001 процент населения сможет сделать три состояния, давая рождение новому династическому приплоду. Это еще больше усугубит ситуацию, так как если ты завидуешь своему брату, то это очень плохо в ветхозаветном смысле. Все закончится тем, что «ты будешь изгнанником и скитальцем на земле»[67].

Итакдалее выглядел озадаченным.

Керпслебедеб сказал:

– Каин и Авель.

Итакдалее ртом показал: «А-а» и сделал знак рукой, чтобы тот продолжал. Керпслебедеб сделал несколько больших глотков сока лишайника и преисполнился безграничной доброжелательности.

– Развязка: даже эти зотты поймут, что больше нет новых территорий, которые можно завоевывать, чтобы еще больше увеличить свое благосостояние. Из нас больше ничего нельзя будет выжать. Капитал в руках незотт сведется практически к нулю. Если какой-то отчаявшийся зотта и найдет способ конфисковать все, что можно, у остальных людей, он даже не сможет насобирать на приданое для своего ребенка номер два.

– И тогда они возьмутся друг за друга?

– А… мы уже смотрели это кино, – Керсплебедеб откинул руку в сторону, подняв брови, потом еще раз. Наконец, Итакдалее распознал этот жест как «Это же очевидно». – В девятнадцатом веке богатые действовали по тому же принципу: один ребенок из каждой семьи получал титул и поместье. Все остальные становились удобно устроенными ничтожествами или, если им особо везло, выходили замуж или женились на ком-то из разряда первых номеров. Затем пришла колониальная эпоха, новые миры, откуда можно выкачивать средства, и – бац! стремительное развитие в течение двух поколений, достаточно долгое, чтобы умерли все те, кто помнил время, когда династия была последовательной прямой линией, а не ветвистым древом растущих благосостояний.

– Что случилось потом?

– У них закончились колонии, – ответил Керсплебедеб.

– И что произошло, когда они закончились?

– Ох! – Керсплебедеб приложился к стакану и долго-долго пил. Его кадык вздымался, и самогон, булькая, исчезал в его чреве. – Началась Первая мировая война. Они взялись друг за друга.

[VI]

Лимпопо согнула руки в локтях, пытаясь ощутить, как скафандр ограничивает ее движения. Это была модель четвертого поколения, только что вышедшая из принтера и застегнутая вокруг ее тела космоученым Тетфорда, который постоянно отпускал шутки-анахронизмы про оруженосца и рыцаря. Когда она спросила его об этом, он пожал плечами и сказал:

– Научная фантастика и фэнтези – две стороны одной медали.

Он гнусавил, словно уроженец Техаса, но выглядел как вьетнамец. Космоученые приехали сюда со всех концов земли. Все они исповедовали самые смелые, визионерские концепции, которые очень сильно выделяли каждого на фоне других, что было дико даже по ушельским стандартам, когда научный экстремизм был верным спутником любой работы.

Скафандр ощущался жестким, но вполне приемлемым. В сочленениях имелись гидравлические ускорители, которые помогали поддерживать равновесие, позволяли скафандру самостоятельно балансировать усилия, словно это был маленький механоид. Она заказала свой с мозаикой в виде хоббитов и эльфов на внешней поверхности, которую выбрала по каталогу, потом зачарованно смотрела, как алгоритм пытался выяснить, как изменить размеры рисунка и правильно выложить его мозаикой, чтобы покрыть всю поверхность скафандра без каких-либо нестыковок по краям.

С тех пор, как они прибыли сюда на мини-каре с прозрачной крышей, заехав в огромное помещение с надувными стенами, которое использовалось как общий зал, Лимпопо выходила наружу только раз. Тогда она надела временный скафандр второго поколения. В нем было так жарко и неудобно, что она обошла один из разрушенных домов и вернулась назад. Стекло маски было покрыто конденсатом и царапинами.

Теперь на ней был надет скафандр четвертого поколения, специально подогнанный под ее фигуру, и она с нетерпением ожидала возможности его опробовать. У них было установлено правило всегда выходить парами, и она знала, что Сита тоже жаждет выйти наружу. Они познакомились на длинном переходе и работали в одной смене в лазарете после того, как неизвестные мерзавцы сбили «Лучшую нацию». Они обе были испуганы и восхищены той яростью, которая клокотала в Сите. Была какая-то обыденная жестокость в ее страстном желании защищать ушельцев. Она взяла на себя защиту колонны, запуская дроны один за другим, работая вечерами, чтобы проверять и заряжать их оружие, в основном ультразвуковое и энергетическое, хотя использовалась и странная реактивная штука, рельсовая пушка, которую они притащили из Университета, а затем установили на платформу в «Б и Б».

Теперь они поселились в космическом городке Тетфорда. Сита вела проект по запуску нейронных сканеров, обеспечивая административную и оперативную поддержку. Ее опыт работы, компьютерная лингвистика, не имел практического применения в этой части проекта, поэтому, как только все начало работать и ей ничего не оставалось делать, лишь приносить горячие напитки работающим экспертам, она начала сходить с ума.

На скафандр Ситы был нанесен лесной камуфляж, состоящий из тысяч искаженных лиц со странными выражениями. Когда Лимпопо смотрела на них, у нее начинало рябить в глазах.

– Готова? – сказала Сита через двухточечную сеть, в которой обеспечивалось шифрование, использовались различные полосы частот для обеспечения избыточности, была задействована хорошая телеметрия для радиосвязи, которая также распознавала наложения и могла определить электромагнитное состояние внешней среды, что позволяло справляться с электрическими бурями. Голос Ситы звучал очень четко и красиво после эквалайзера, где он сочетался со звуками ветра и монотонной работой ветряной мельницы, затем голос так прекрасно корректировался в стереофоническом пространстве, что Сита звучала как персонаж интересной компьютерной игры.

Лимпопо подняла большой палец вверх и нажала кнопку шлюза. Они потоптались немного на месте, Лимпопо получила от Ситы локтем в бок, так что скафандр коснулся ее шрама, что не было совсем уж неприятным ощущением. В то время, когда столько людей вокруг нее воспринимало свои тела как неудобные мясные оболочки, которые нужно было использовать как механоидов, чтобы перемещать в пространстве свои драгоценные мозги, было здорово иметь что-то свое, личное, что было неразрывно связано с ее плотью.

Ее последний выход из шлюза закончился конфузом, неловкими движениями, натертой кожей и очень плохой видимостью. Теперь, выйдя в высокие ломкие дикие травы, торчавшие из-под снега, она четко все видела в сапфировом стекле шлема, как будто работала с пользовательским интерфейсом, в который для пущего реализма был добавлен эффект солнечных бликов. Красота этих мест просто потрясла Лимпопо.

Сита толкнула ее сзади:

– Подруга, не блокируй выход.

– Извини, – Лимпопо шагнула в сторону. Высокие деревья поражали обилием иголок, снег был невероятно пушистый, а в бесконечном небе плыли красивые облака. – Просто немного постою…

– Практически невозможно поверить, что это настоящие пустоши, когда все вокруг настолько красиво. Подожди, пока увидишь зверей. Лоси, олени, даже пумы… Судя по экскрементам и следам. А птицы! Совы, преимущественно, но также много зимних птиц, я раньше думала, что миграции – это вообще городские легенды.

– Но почему?

Сита шла по снегу, проваливаясь с каждым шагом по колено. Лимпопо шла за ней след в след, любуясь сзади, как играет красками при движении ее скафандр.

– А потому что нет людей. Примерно так же сейчас вокруг Чернобыля. Выходит, что по сравнению с жизнью в одном биоме с человеком, жизнь в тени радиоактивного гриба или в месте, где пыль и воздух на сорок процентов состоят из асбеста, становится простой замечательной.

– Если так говорить, то получается, что мы являемся угрозой.

– Что ты имеешь в виду под «мы», белый человек?

Она знала шутку: «Тонто, нас окружили индейцы»! – Что ты имеешь в виду под «мы», белый человек?[68] – хотя она никогда не читала книгу об Одиноком рейнджере и никогда не играла в игру, и никогда не видела комиксы или что-то еще, она через мгновение поняла, что Сита имела в виду.

– Серьезно? Те, кто хочет иметь тело хуже асбеста?

Сита остановилась. Снег уже был выше колен. Ей приходилось изрядно напрягаться, чтобы выдерживать ритм. Лимпопо слышала тяжелое дыхание Ситы в своих наушниках.

– Дай отдышаться, – затем, после небольшого отдыха. – Все очевидно. Количество вещей, которое мы потребляем, чтобы выжить, – просто нечто невообразимое. Раньше предвестники конца времен любили проецировать наши уровни потребления в будущее, умножая население на необходимые нам ресурсы, и дошли до того, что мы исчезнем с нашей планеты через одно поколение. Будет голод и война.

Эта линейная проекция как раз и является тем образом мышления, который доводит людей, размышляющих о будущем, до всяких бед. Это все равно, что считать: «ладно, мой ребенок узнает по десять восхитительных новых вещей еженедельно, поэтому к тому времени, как ему стукнет шестьдесят, он будет умнее любого человека за всю историю человечества». Есть различные кривые, которые выглядят так, словно будут вечно стремиться вправо и вверх, однако в итоге становятся кривыми нормального распределения, или перевернутыми U-образными кривыми, или перевернутыми S-образными кривыми, или же будут напоминать по форме пресловутые хоккейные клюшки, становясь все более и более крутыми, пока не устремятся строго вертикально вверх. Любое предположение, что в конце все будет, как сейчас, только более усугубленным, является настолько бесполезным и диким, что можно с уверенностью сказать одно: так в будущем не будет.

Лимпопо смотрела в небо, которое начали заволакивать набегающие облака, и слушала шум леса. Температура ее скафандра была идеально естественной, не жаркой и не холодной, так что даже при температуре в минус двадцать воздействие окружающей среды оставалось практически незаметным.

– Мне казалось, что команде «Б и Б» нравятся серьезные обсуждения, которые они готовы начинать без малейших колебаний, но затем я познакомилась с вашим научно-преподавательским составом. Да, вы любите выходить за рамки привычного.

Лимпопо увидела, как плечи Ситы вздрогнули, и она на секунду запаниковала, что довела Ситу до слез, ведь это не являлось чем-то экстраординарным среди ушельцев, так как у каждого были свои скрытые травмы, которые могли напомнить о себе при любом удобном случае.

Когда она пробралась через толщу снега и посмотрела на лицо Ситы через стекло скафандра, то увидела, что та беззвучно смеется, глядя прямо перед собой. Она проследила взгляд Ситы и увидела, что на них смотрит лось с огромными ветвистыми рогами, практически такими же большими, как его рост.

– Большой лось, – прошептала она.

– Ш-ш-ш, – сказала Сита, икая от смеха.

Лимпопо сделала быстрый жест рукой, пометив закладкой интересное место видеозаписи, которую вел скафандр, и мягкий красный индикатор начал мигать в правом верхнем углу ее лицевого стекла. Лось задумчиво посмотрел на них. На его коленах виднелись следы потертостей, как на мебельной обивке. Его лохматая шерсть сияла от кристаллов льда. Из ноздрей выходил пар, завихряясь клубами от могучего дыхания. Челюсть лося была слегка оттопырена, что было по-настоящему смешно, как пантомима клоуна, однако, как только Лимпопо взглянула в его глаза, то тут же безошибочно определила животную проницательность. Этого лося невозможно было обмануть.

Лось сделал шаг в сторону, и большая куча навоза плюхнулась в снег, растаяв и мгновенно исчезнув, оставив за собой лишь отверстие, из которого исходил пар. Они захихикали из-за этого внезапного прозаического момента. Лось глянул так, словно хотел сказать «Пора бы уже вырасти», хотя, конечно, не стоило наделять его антропоморфическими качествами. Он сделал несколько кругов, практически топчась на месте, неловко переставляя ноги и постоянно оступаясь, но так ни разу и не угодил в собственный навозный кратер. Затем повернулся к ним широким крупом и пошел (нет, начал фланировать) прочь, так размашисто качая бедрами, как будто ему совершенно ни до кого не было дела.

Они расхохотались и долго не могли успокоиться. Заливистый смех рикошетом переходил от одной к другой. Едва Сита начинала успокаиваться, Лимпопо подхватывала смех.

– Что бы ты ни говорила о телах, – наконец сказала Лимпопо, – они действительно забавные.

– Не буду спорить.

– Ладно, надо идти.

Лимпопо пошла вперед первой. Впереди росла рощица больших берез с отслаивающейся белой корой, напоминающей заусенцы, которые так хочется отодрать. Лимпопо вспомнила, как после пожара она жила практически на голой земле. Она потеряла свою газофазную плиту/генератор, поэтому приходилось довольствоваться кострами, которые она разводила березовой корой. Тогда она чувствовала себя травмированной и уязвленной, но эти дни, проведенные на природе, дали ей возможность подумать, примириться с собой, найти островок спокойствия в жизни, где приходилось бороться за выживание буквально каждый день. С тех пор она очень скучала по тем временам.

– Я практически слышу, о чем ты думаешь.

– О чем же? – Лимпопо вела их вокруг рощи к быстрому, чуть подмерзшему ручью, на берегах которого виднелось множество следов самых разных зверей. Она нерешительно ступила в стремительную воду, ощущая ее мягкие массирующие движения через изоляционный материал скафандра. Противоскользящая поверхность на подошвах ее ботинок позволила ей быстро выйти на середину русла. Оттуда она могла видеть все окружающее пространство – как вверх, так и вниз по течению. Вверх по течению были холмы, вниз – долина.

– Ты думаешь, что все эти красоты – прямое доказательство того, что виртуальная среда никогда не будет полностью удовлетворять человечество.

– Сейчас я об этом не думала, но без сомнения я размышляла об этом раньше.

– Ехидничаешь, – Сита шагнула дальше по руслу и нашла более глубокое место, где вода доходила ей до колен. – Все это красиво, спору нет. Симуляция с этим видом и подобной окружающей средой будет сугубо удовлетворительной.

Лимпопо не стала отвечать: Ну вот и договорились, пошли дальше, так как такой вид нахальства был скорее присущ Сету, а еще потому, что этот вопрос, казалось, угнетал Ситу.

– Пойдем.

– Сначала предлагаю подумать о том, что эта реакция – не что иное, как маркер на то, что мы называем «совершенством» или «правильностью».

– Или «красотой»?

– Конечно. Существуют тонны и тонны материалов вычислительной лингвистики о разнице между «красотой» и «совершенством». Не то, чтобы я возражала против подобной дискуссии, просто этот вопрос требует дополнительного обсуждения.

– Примем к сведению.

– Хорошо, – громко хлюпая, она перешла на другую сторону и углубилась в сосновый бор, где деревья уходили высоко вверх, а затем наклонялись к ручью, заслоняя небо. – Давай примем.

Теперь она шла впереди, взбираясь вверх по пологому холму, и Лимпопо поняла, что впереди заброшенная дорога, идущая поперек холма. Она была укрыта снегом, и Лимпопо подумала, можно ли приладить к скафандру лыжи, так как заснеженный склон холма казался чертовски заманчивым.

– Она красива, хороша и благостна. Она будет процветать, пребывая в добром здравии, но без нас. Поэтому самое хорошее, что могут сделать люди, – это уйти отсюда. Сделать то, на что решились первые тетфордцы, но только в глобальном масштабе. Покинуть планету.

– Хм…

– Подумай над этим. Я говорю не о массовом самоубийстве, а о нахождении баланса между нашими материальными и эстетическими потребностями или, если хочешь, нашими духовными потребностями. Мы впадем в отчаянье, если пропадет вся дикая природа. Нам не безразлична Земля и все, что здесь живет, потому что мы вместе эволюционировали, и поэтому наши мозги являются продуктом селекции, которая продолжалась миллионы лет. По той же причине окружающее так нас восхищает и удовлетворяет.

– В то же время мы – потребляющие все хищники с вершины пищевой цепочки, обладающие способностью эволюционировать самостоятельно. Мы успешно взломали лысенковщину и соединили ее с дарвинизмом.

– Без понятия, о чем ты толкуешь.

– Лысенко. Советский ученый. Считал, что можно изменить зародышевую плазму организма путем физического изменения этого организма. Если отрезать у лягушки ногу, затем отрезать по одной ноге у ее потомков, то в конце концов естественным образом будут рождаться трехногие лягушки.

– Это глупо.

– Это было соблазнительной теорией для Сталина, которому нравилась мысль о формировании поколения и изменения потомства. Это действительно происходит, но не на генетическом уровне. Если ты обучишь поколение людей тому, что для выживания нужно вытирать ноги о ближних, и сформируешь общество, где о всех, кто так не делает, будут вытирать ноги, дети этих людей с колыбели научатся предавать своих соседей.

– Звучит знакомо.

– И это только начало. Сталин настаивал, что возможно вывести устойчивую к любым погодным условиям пшеницу, выращивая ее в самом дрянном климате. И это скверно закончилось. Голод. Миллионы смертей.

– Но теперь мы можем, э-э-э, «взломать лысенковщину»?

– У нас есть культурные, а также генетические признаки. Мы передаем их потомкам. Когда у нас сформировалось такое общество, как дефолтный мир, оно стало выбирать людей, являющихся полными ничтожествами и придурками, но успешно бьющих своих ближних в спину несмотря на то, что наш вид получил серьезные приоритетные преимущества, чтобы не сгинуть с лица земли из-за какой-нибудь природной катастрофы, пандемии, войны, наконец.

Они все поднимались и поднимались по склону холма. Снег оставался таким же глубоким, однако не приходилось обходить деревья, поэтому идти было гораздо легче. И все-таки у Лимпопо, к ее смущению, началась одышка. Сита, которая была на пятнадцать лет старше, не выказывала никаких признаков замедления, поэтому Лимпопо поступилась своим самолюбием и попросила о привале. Они уже зашли за бор и могли заглянуть вглубь впадины, где уже было хорошо видно странный туннелеобразный пейзаж космического городка, гнилые домишки и фермы, которые колонизировали небольшие деревья, пронзившие снег и выбравшиеся на поверхность.

– Ух ты, – сказала Лимпопо, не в силах выговорить что-либо еще из-за своих интенсивно работающих легких.

– Еще бы. Итак, лысенковщина. Благодаря симам мы заставим лысенковщину работать. Подумай о Бес внутри ее вынужденных границ. Мы промыли ей мозги или помогли ей самой промыть себе мозги, поэтому ей сейчас комфортно находиться в симуляции.

Внутри Лимпопо все похолодело. Она с ужасом посмотрела на Ситу.

– Ты ведь не говоришь о превращении людей в симы, на которых природная красота не оказывает никакого воздействия?

Сита внимательно посмотрела на нее через стекло своего скафандра.

– Ох, девочка моя, конечно же нет. Ты думаешь, я монстр? Мы можем ограничить наших симов тем пространством, где мы будем ценить природу настолько, что предпочтем стать бесплотными, лишь бы не причинить ей вреда, и сможем взаимодействовать с ней напрямую.

– Это очень странно.

Они опять пошли вперед. После двух поворотов петляющей дороги Лимпопо сказала:

– Думаю, что я все поняла. Это какое-то сумасшествие.

– Долгие века люди пытались бережно относиться к земле, но делалось это все под лозунгом: «Стой, не шевелись и постарайся не дышать». На людей набросили власяницу, никто не должен был видеть великолепие природной красоты. Рецепт отношения к окружающей среде был прост: нужно было действовать так, как будто ты уже умер. Не размножайся. Не потребляй. Не топчи землю, а то еще спрессуешь грязь и убьешь растения. Каждый выдох загрязняет атмосферу углекислым газом. Разве не удивительно, что мы еще отсюда не убрались?

Мы знаем, что в этом есть своя правда. И эта правда во всем, что нас окружает. Мы можем только делать вид, что ресурсы планеты безграничны (как будто принятие желаемого за действительное способно перечеркнуть законы физики), пока все не рухнет в тартарары. Именно поэтому мыс Канаверал – это объект для подготовки водолазов. Если думать обо всем слишком долго, то можно прийти к простому выводу: все, что ты делаешь, не имеет никакого значения. Или убей себя, или убей своих потомков только потому лишь, что ты дышишь.

Теперь мы нашли выход для человечества, превосходящий все теории, придуманные раньше: оставь свое тело. Уйди от него, как идеальный ушелец. Стань бессмертным существом, состоящим только из мыслей и чувств, способным путешествовать по вселенной со скоростью света; неубиваемым существом, которое может решить, как прожить свою жизнь, как сделать ее значимой, точно подстроив свои параметры, чтобы стать той версией самого себя, которая совершает правильные поступки и уважает себя.

Они подошли к разрушенному зданию: нефтехимическому или перерабатывающему заводу, огромному, как аэродром, с двумя значительными обрушениями в районе крыши.

Сита махнула рукой в его сторону.

– Пару лет без поддержки, и здание просто ввалилось внутрь. Вот тебе управление искусственным климатом. Если такие места не строить герметичными и паронепроницаемыми, с показателем качества как у космического скафандра, то их гораздо дороже нагревать, чем получать от них тепло. Здесь нужно управление искусственным климатом, или здание начнет удерживать влагу, а летом все просто сгниет. Следующей зимой станет еще хуже. Через пару лет – бум! и останутся одни лишь обломки. Здесь был огромный компьютер, где работали люди и машины, а когда они выключили компьютер, то все мгновенно разрушилось. Вселенная ненавидит нас. Мы временное нарушение второго закона термодинамики. Мы задвинули энтропию на самый дальний план, но энтропия бесконечно терпелива и постепенно накапливается, а когда мы перестаем следить за ней: бабах – и она уже здесь, преисполненная мести. Ты хочешь изменить историю будущего, дать нам возможность жить достойно, без угнетения? Есть единственный способ. Ты его знаешь, но не можешь честно себе в этом признаться.

– Но смогла бы, если бы стала симом? Двигала бы ползунки, пока не оказалась бы в рамках, в которых мне бы нравилось быть симуляцией?

– В точку. У нас был бы мир, полностью принадлежащий животным, и мы бы ощущали его через датчики, которые идеально симулировали бы всякие атмосферные и прочие явления, но при этом мы бы не топтали драгоценные корни.

– Можно что-то предложить?

– Пожалуйста.

– Когда ты будешь реализовывать свои идеи, не упоминай Лысенко. Строить совершенный мир путем воплощения ошибочных мечтаний сумасшедшего ученого, прирученного одним из величайших монстров истории…

– И что?

– Просто предложение.

– Дело не в Лысенко и не в Сталине. Дело в ангелах, как проявлениях лучших сторон нашей природы. Мы знаем, что должны делать, но не можем заставить себя это делать, потому что та наша часть, которая видит картину в целом, не может убедить другую часть, которая сидит на месте водителя. Все дело в том, чтобы иметь возможность выбирать, а затем строго придерживаться своего выбора.

– Что, если кто-то другой все за тебя выберет?

– Если кто-то другой получит возможность управлять твоими ползунками и кнопочками? Катастрофа. Переворот и уход под воду. Ужас, не имеющий никаких исторических параллелей. Лучше сделать все, чтобы такого гарантированно не происходило.

– Думаю, что ты планировала этот спор, Сита. Устроила засаду.

– Не засаду, – ответила та, – просто рынок идей. Мы движемся куда-то, а там происходит некий процесс брожения, надуваются пузыри. Мы часть этого. Мне хочется, чтобы все к этому подготовились и свели безумную трусость к минимуму.

Лимпопо вспомнила споры с Джимми о том, как мир вскоре изменится и как ей нужно быть к этому готовой, и как он сделает ее главной, если только она его поддержит. Это была настолько явная манипуляция, что у нее даже не возникло никаких соблазнов. Именно этим же занималась и Сита? Если да, то почему она сейчас не гордилась собой?

– Еще один вопрос.

– Да сколько угодно, Лимпопо.

– Всего один. Потом я хочу вернуться к созерцанию природы.

– Давай, задавай.

– Почему у нас есть разные уровни исполнительного контроля над нашим сознанием? Почему мы не можем эволюционировать, чтобы закрыть фольгой эти лучшие стороны нашей природы?

– Потому что эволюция не является контролируемым процессом. Она не оптимизирована. Мы вплоть до чердака набиты всем тем, что наши предки считали полезным, даже если перестали этим пользоваться тысячелетия назад. Если это не приводит к сокращению количества твоего потомства, это уже содержится в геноме. Невозможность контролировать свои рациональные приоритеты бесспорно увеличивает количество детей, которых ты можешь воспроизвести.

Лимпопо засмеялась назло себе и несмотря на то, что Сита уже использовала этот аргумент раньше:

– Все эти вещи на чердаке являются полезными? Именно поэтому сами чердаки не были вытеснены эволюцией. Наличие статистически нормального распределения по каждой нашей наследственной особенности, включая возможность иметь собственное мнение и придерживаться его, означает, что мы – вид, способный справляться с различными трудностями. С геномной точки зрения мы – инструмент на любой случай.

– Можно мне тебя прервать?

– Конечно.

– Это совершенно не новый аргумент. Есть целый контингент, исповедующий нейромногообразие, который ненавидит мои идеи с ползунками и хочет сохранить неспособность «иметь свое мнение и придерживаться его» на случай появления в будущем некоего гипотетического перекрестка, на котором нашему виду придет конец, поэтому нам нужно все спасать прямо сейчас. Я говорю, что ты должна контролировать свою иррациональность. Я бы свою отключила. Другие люди могут все решить сами за себя. Так как невозможность видеть причину и является тем перекрестком, на котором придет конец нашему виду, и мы уже дошли до этого перекрестка. Если мы не выясним, как отказаться от удовольствия сегодня, чтобы выжить завтра, как победить заблуждение солипсиста, что ты являешься особенной снежинкой…

– Ладно, ладно, я знаю, куда это ведет.

– Я знаю, что ты знаешь.

Они прошли через руины, мимо огромных машин, укрытых снежными одеялами, мимо ненадежных груд обломков, по которым можно было взобраться как по лестнице на самую крышу, мимо странно сохранившихся реликтов, включая Станцию управления с поблекшими, покрытыми ламинатом знаками и инструкциями по безопасности, расклеенными вокруг отсутствующего смотрового окна.

– Если все придет к тому, что уровень исполнительного контроля, который мы получим для симов, даст плохие результаты, мы просто его отключим. В этом вся суть исполнительного контроля: определение того, что ты будешь делать.

– Как насчет экзистенциального кризиса?

– Что?

– Ласка сказала мне, что Бес постоянно самоубивалась…

– Рушилась.

– Неизлечимо сходила с ума. Пока вы не поняли, как ограничить ее теми версиями самой себя, у которых не было экзистенциальных кризисов.

– Да… – в голосе Ситы слышалось настороженное опасение. И Лимпопо почувствовала слабость.

– Невозможно симулировать кого-то, если только не передвинуть ползунок, ответственный за схождение с ума от одной мысли о том, что ты являешься симуляцией, вниз до упора.

– Да… – с еще большей настороженностью.

– Что произойдет, если вы откажетесь от тел, выгрузите свои сознания, и получится, что человечество не может выжить без того, что заставляет нас испытывать ужас от потери наших тел?

– Это какое-то извращение.

– Вовсе нет. Нетрудно оценивать антипатию к хирургическому удалению тела как способность к выживанию. Что, если ты создаешь предпосылки для массового самоубийства человечества?

– Все, что ты говоришь, является чисто гипотетическим. Есть конкретный риск: мы уже находимся в самой гуще массового самоубийства человечества. Если выйдет, что отключение нашего экзистенционального страха приведет к утрате нами надежды и самостоятельному отключению, то мы займемся этой проблемой после ее возникновения. Лимпопо, давай будем серьезными.

Возражения были настолько обрывочными, настолько отличными от того, что она слышала до этого, что Лимпопо поняла, что коснулась чего-то очень важного и личного для Ситы. Это было приятным чувством. Когда люди становились такими, невозможно было их ни в чем убедить. Она хотела бы найти способ снять беспокойство Ситы: такой ползунок, который можно было бы перевести в среднее положение, так чтобы Сита могла справляться со своим беспокойством, не сходя с ума. Сита тоже хотела, чтобы у нее была такая возможность.

[VII]

– Привет, Джейкоб, – сказала Натали. Она никогда его раньше так не называла, но сказать папа уже не поворачивался язык. Ее отец взялся за ножку ее кровати, когда замки двери за его спиной с лязгом захлопнулись.

– Мне это не нравится, ты же понимаешь.

– Тогда давай все закончим прямо сейчас. Ты развяжешь меня и позволишь уйти, мы разойдемся, каждый своей дорогой. Не каждая семья бесконечно остается семьей. Я буду присылать тебе открытку на очередное Рождество, а потом приду на твои похороны. Без обид.

Было заметно, что эти слова ранили его. Возможно, это выражение на его лице было искренним, – вот так сюрприз! – учитывая, что стяжки все еще удерживали ее в четырех местах. Однако этот миг быстро прошел.

– Твоя мать и сестра хотят навестить тебя.

Она закатила глаза. Бес была ее постоянной собеседницей с тех пор, как она проснулась в этом бункере. Натали подумала, что, если бы не Бес, она была бы сейчас очень слабой, была бы безумно рада хоть какой-то компании. Одиночное заключение официально считалось пыткой. Она то убеждала себя в том, что Бес стала предателем, то считала, что Бес естественным образом была на ее стороне, но даже это состояние неопределенности было той умственной дилеммой, которая позволила Натали сохранить рассудок.

– Вряд ли я могу им помешать.

Он поджал губы:

– Прошу, не создавай проблем. – Она подавила смешок. – Я не смогу привести их сюда, когда ты в таком состоянии.

Второй смешок она уже не смогла подавить:

– Все звучит так, как будто я сама себя привязала.

– А что еще мне оставалось делать? Натали, я очень бережно к тебе отношусь. Знаешь, как поступают родители тех детей, которые убегают вместе с твоими друзьями? У тебя есть хоть малейшее предположение о том, через какое перепрограммирование они проходят?

– Конечно, есть. Я помню Лэни.

Лэни Либерман была ее лучшей подругой, пока им не исполнилось тринадцать лет, и Лэни устремилась не в ту степь, начала дружить с мальчиками, употреблять алкоголь и ходить в те клубы, куда тринадцатилетнюю девушку могли запустить, только если она была надлежащим образом одета и пришла с определенным богатым молодым человеком. Родители полностью ограничили ее жизнь, заставили ее носить треккеры, следили за ней дронами, приставили охранника, затем двоих, но Лэни повторяла лучшие трюки Гудини, пользуясь помощью более старших ублюдков, которые манипулировали детьми как могли и принадлежали даже более богатым семьям, чем ее семья. У этих людей были деньги, которые позволяли принимать контрмеры и спасать Лэни от ее родителей.

После этого была частная школа, затем военная школа, затем заведение для трудных детей, наконец, место, название которого Лэни никогда не произносила. Только из него ей не удалось убежать. Судя по ее бледному лицу после возвращения, она находилась или под землей, или где-то далеко на севере. В своем воображении Натали рисовала образы заброшенной шахты или бескрайней тундры. Лэни, вернувшаяся оттуда, была совершенно другой. Не просто раненой, а переформатированной каким-то ужасающим, загадочным образом. Печальные вещи иногда заставляли ее смеяться. Когда смеялись другие люди, она сосредотачивалась на чем-то и на лице ее читалась явная злость, ей приходилось постоянно сдерживать свою злость.

Когда им обеим стукнуло по пятнадцать, они перестали притворяться подругами. В шестнадцать Лэни поступила в университет в Цюрихе, о котором никто никогда не слышал. Предположительно там готовили отличные кадры для финансовой сферы, где дети, ничего не смыслящие в математике, могли стать аналитиками высокого полета. Последней весточкой о ней стало доставленное курьером приглашение на похороны ее отца, под оттиском стояла аккуратная подпись, сделанная чернилами. Натали не пошла на похороны и не могла представить себе такой перекрестный запрос базы данных, который мог бы вернуть ее имя как одного из возможных гостей таких похорон.

Ее отец вяло улыбался.

– Многое изменилось со времен Лэни Либерман. На специализированных выставках показывают, чего мы уже можем достичь. Я сделал два запроса, и теперь мне приходят брошюры на тряпичной бумаге, настолько толстые, что ими можно запросто устлать крышу. Натали, такие как ты стали причиной стремительного развития этой отрасли, а методология движется вперед ударными темпами, становится более беспощадной и эффективной, чем то, что было еще несколько лет назад. Тиски для пальцев вместо психоанализа.

Ей стало любопытно, несмотря на все ее принципы:

– Но ты никуда меня не отправил.

– Пока что. Натали, тебе трудно в это поверить, но я уважаю тебя, не говоря уж о том, что люблю тебя как отец. Я хочу, чтобы та часть тебя, которая является истинной тобой, пережила все это приключение. Я не хочу получить существо с автоматизированными привычками, лишь внешне похожее на мою дочь. Просто пойми, что все эта беготня и толкотня с радикальными политическими идеями, групповыми выездами на природу, с этими вашими отщепенцами не является долгосрочной стратегией. Я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватой из-за того, что у тебя все есть, тогда как у других нет практически ничего, но какая польза от этого чувства вины, если оно затмевает собой реальность? Мечты не устранят неравенства. В моем идеальном мире ты контролировала бы наш семейный фонд, следила бы за всеми нашими хорошими делами. В мире много бедных людей, которые в долгу перед фондом Редуотеров за свои прививки, воду и образование. Потрать свою энергию, безумно растраченную на анархию, чтобы сделать что-то продуктивное. Можешь даже выделить какой-нибудь маленький промышленный объект на экспериментальные сообщества, которые будут жить по принципам ушельцев.

Она смотрела на него, не мигая. Она понимала, что если бы сидела в одиночестве все это время, это стало бы чертовски заманчивым предложением. Не будь Бес, она бы просто умоляла об этом. Она понимала, насколько не выносит полной изоляции. И дело было не в том, что она осталась бы одна. Проблема состояла в том, что она осталась бы наедине с собой. Значит ли это, что Бес не работает на ее отца? Или это лишь один из едва уловимых, супер-макиавеллиевских трюков, которые прославили Джейкоба Редуотера даже в кругах зотт?

– Когда придут мама и Корделия?

Он покачал головой. От этого жеста так и веяло снисходительностью.

– Твоя мама не будет вытаскивать тебя отсюда. Она еще более расстроена, чем я. Корделия же… Та тебя просто боится. Хочет, чтобы тебя посадили на «препараты для психов». Думает, что ты на нее нападешь.

– Когда они придут?

– Ты хочешь их увидеть?

Она смутила его своим взглядом. Он поднял ее кровать под углом сорок пять градусов, чтобы она могла смотреть на него поверх своего обернутого в простыни тела.

– Посмотрим, что я смогу сделать.

Когда он ушел, Бес заухала так громко, что Натали вздрогнула.

– Пожалуйста, тише! Это место настолько ударопрочное, что здесь можно печатать голограммы, – сказала она, – зато моя голова вовсе не бетонная.

– Извини. Не знаю, говорила ли тебе, что твой отец колоссальный козел.

– Я бы извинилась за него, но не буду.

– Ну да.

– Если это имеет какое-то значение, то теперь я еще сильнее убедилась, что ты не работаешь на него.

– Какое облегчение.

– Симулятор голоса все лучше передает сарказм.

– Я тайком скачивала обновления для моей локальной копии. Люди, занимающиеся голосовым синтезом, – настоящие специалисты. Они объединяют нормализованные записи голосов из массовых многопользовательских игр и систем голосового отклика, добиваясь совершенно потрясающих результатов. Я тут поиграла немного с некоторыми доступными нам возможностями. – Последнее предложение прозвучало одновременно со страшным рыком хищника, настолько страшным, что Натали вздрогнула в своих путах.

– Ох, ты меня напугала.

– Я знаю, здорово, а? Но я смухлевала. Использовала дозвуковые частоты. Вообще здорово, что я могу такое делать. Ты еще не слышала мою сексуальную инженю.

– Нет, спасибо. Не могу вспомнить, когда мне был настолько безразличен секс…

– Они идут.

Засовы лязгнули, потом еще раз, открылась дверь, и вошла мать Натали в своем перламутрово-сером платье, как у Джеки О[69]. Она была ниже, чем ее запомнила Натали, ни на день не постарела. Мать сделала небольшой шаг вглубь комнаты, ее нос сморщился от того запаха, который Натали уже не чувствовала. Она уставилась на Натали. За ее спиной мелькнуло круглое, как у китайской куклы, лицо проскользнувшей вслед Корделии. Натали почувствовала мучительно странную симпатию к сестре, которая осталась наедине с матерью и стала объектом полного материнского внимания.

– Привет, мама.

Ее мать медленно обошла кровать со всех трех сторон, подошла к стене, затем присела у Натали.

– Джейкоб, – позвала она.

Джейкоб зашел в комнату с таким видом, как будто у нее что-то болело.

– Да, Френсис?

– Убери эти стяжки.

– Мама, – начала Корделия, но ее мать подняла руку.

– Джейкоб. Прямо сейчас.

Мать с Джейкобом смотрели друг другу в глаза. Натали с детства запомнила это их молчаливое противоборство взглядами. Когда она выросла, то поняла, что это были игры «кто первым струсит», когда каждый давал другому время на размышления о возможном возмездии, пока кто-нибудь один не отведет глаз. Как всегда, Джейкоб сдался первым.

– Сейчас вернусь.

Натали предположила, что он пошел за тем медбратом или кем-то там еще, но уже через несколько секунд Джейкоб вернулся вместе с наемницей. Та приветствовала Натали небольшим кивком, знаком признания, выглядевшим словно объятие, – учитывая их предыдущее общение. Может быть, Натали поразила ее своей храбростью. Или, может, ей дали разрешение или даже приказ быть немного поспокойнее.

– Френсис, Корделия, пожалуйста, отойдите немного.

Мать уже готова была возразить, но Корделия потянула ее за руку.

– Пойдем, мама.

Когда они отошли на несколько метров от кровати, наемница шагнула вперед и взглянула Натали прямо в глаза.

– Никаких фокусов, – сказала она и защелкнула браслет на запястье Натали. Натали подняла голову и потянулась вперед, чтобы посмотреть, что это такое. Дьявольский синий металл. Ей даже не хотелось угадывать, что это было, хотя она и не смогла остановить игру своего подсознания: не шокер, так как она может схватить маму, папу или Корделию и электрический разряд пройдет через них тоже. Может, что-то воздействующее на нервную систему: боль, судороги или…

– Никаких, – согласилась она. Наемница безразлично подняла простынь, извлекла катетер, позволила ему втянуться в кровать. Это ощущение заставило Натали тяжело дышать от унижения. Наемница вытерла свои руки одноразовой салфеткой и бросила ее в корзину у кровати, прежде чем предложить Натали свою руку. Натали оперлась на нее, так как после многих дней (возможно, и недель) неподвижности она испытывала слабость, у нее кружилась голова, а мышцы живота не в силах были заставить опустить ее огромные, онемевшие ноги с края кровати. Слезы покатились по ее щекам, ведь когда она была ушельцем, то была такой сильной. Они все такими были. Вся эта ходьба… Теперь она не смогла бы уйти, даже будь ее путь свободен. Скупые слезы текли вниз и начали проникать в рот.

Она шумно вдохнула воздух и часто заморгала, пытаясь встать на ноги. Она качалась, не глядя на маму и Корделию, но смотря прямо в глаза Джейкобу, чтобы тот видел, что он с ней сделал. Он уничтожил ее тело, но ее глаза сверкали, чтобы он знал, что сознание ему сломить не удалось.

Мама была рядом с ней, подставила плечо под руку, на которой не было капельницы. Наемница отсоединила другой конец трубки от кровати, закрыла его стерильным эластичным колпачком и аккуратно уложила трубку за шею Натали. От мамы пахло ее духами, которые специально делал какой-то человек в Стамбуле, приезжавший в их дом раз в год во время курбан-байрама, когда объезжал всех своих лучших клиентов по всему миру в то время, как деловая жизнь в Турции практически останавливалась. Уже много лет Натали не ощущала этого запаха: не совсем сладкий, не совсем мускусный, с легким оттенком чего-то похожего на кардамон. Однако этот запах она запомнила лучше, чем лицо своей матери.

Та вздохнула, когда почувствовала вес дочери на своем плече. Натали подумала, что она слишком тяжелая, но мама сказала:

– Джейкоб, она стала легче перышка, – таким, преисполненного ужаса, тоном, которого раньше она никогда не слышала от своей матери. Она увидела, как идеальная кожа на материнском лице сжалась в гримасе, глаза сузились до щелок, так что едва заметные морщины вокруг уголков ее глаз углубились, что ее мать особенно ненавидела.

– Привет, мама.

Так они стояли, пошатываясь. Натали чувствовала, что ноги вот-вот подведут ее.

– Мне нужно сесть.

Они обе присели. Позади них была темная и зловонная прорезь в матрасе, куда убирались все трубки. Ее мать повернулась, чтобы взглянуть туда, затем выпрямила спину и еще свирепее взглянула на Джейкоба.

– Джейкоб, – начала она.

– Позже, – ответил он.

Натали понравилось это замешательство. Корделия стояла между родителями, не зная, куда деть руки, и нервно теребя свои заусенцы. Она всегда грызла ногти, от этой привычки ей помогли избавиться только после долгих сеансов терапии, но Натали заметила, что той как никогда хотелось начать с остервенением грызть кончики своих пальцев.

Натали вдруг поняла, что из всех, кто находился в этом помещении, она была расстроена меньше всего, конечно, за исключением наемницы. Она как будто состояла в одной команде с наемницей: они вдвоем против этих долбаных зотт. Нет, это глупо. Наемница совсем не была на ее стороне. Давай, Натали, думай.

– Я не хочу больше лежать связанной.

– Конечно, это даже не подлежит обсуждению, – согласилась мать.

– Френсис… – начал отец.

– Нет, не будет, – игра в гляделки началась по новой. Баланс сил менялся на глазах. Появилась новая неявная угроза, что скажет судья по бракоразводным делам о дочери, привязанной к кровати, голодающей, интубированной, закрытой в бункере? Ее мать была вне себя от ярости, когда Натали стала ушельцем, но это не удержит ее от использования всех своих ресурсов, которыми ее наделил Джейкоб Редуотер.

– Нет, не будет, – сказал он. – Извиняюсь. – Он вышел из комнаты и закрыл дверь. Как всегда, она лязгнула дважды.

Корделия сделала робкий шаг вперед. Ее мать протянула руку, и Корделия подошла, позволив Френсис обнять ее. Эти объятия всегда были такими теплыми и заканчивались на мгновение раньше, чем можно было ожидать.

Корделия чуть наклонилась к Натали, как бы пытаясь почувствовать ответное движение, но Натали не двинулась с места. Пошла эта Корделия. Да и Френсис пошла бы куда подальше. Они знали, что Натали была в плену, и ничего не сделали. То, что ее освободили от четырех стяжек, не значило освобождения.

– Натали, это просто ужасно, – сказала ее мама.

Без базара. Ага.

– Но зачем, Натали? Есть более конструктивные способы взаимодействия с этим миром. Зачем становиться животным? Террористом?

Это было такой несусветной глупостью, что Натали не смогла сдержаться и насмешливо фыркнула:

– А что бы ты предпочла?

– Отселись в свой собственный дом, если тебе так плохо. Твой доверительный фонд теперь полностью доступен тебе, и ты можешь прикупить местечко в любой точке земного шара. Устройся на работу или никуда не устраивайся. Рассмотри такую возможность. Займись чем-то конструктивным, Натали. Чем-то, что не доведет до твоего убийства, или изнасилования, или…

– До похищения наемниками и прикручивания к кровати в подвале какого-то богатого козла?

У матери отпала челюсть.

– Натали, – сказала Корделия. – Может, тебе чего-нибудь нужно?

– Адвоката. Полицейских.

– Натали, – Корделия казалась уязвленной. Но Натали не было до этого никакого дела.

– Ты знала, что я здесь. Ты знала, что меня похитили. Тебе не нравятся ушельцы, и ты не хочешь, чтобы я жила среди них, отлично. Но если ты не заметила, я уже взрослый человек, и то, что я стала ушельцем, это совершенно не твое дело. Никто из вас не имеет право что-то решать за меня.

– Конечно, имеет. Я твоя мать! – Тут даже Корделия криво ухмыльнулась. Она видела, как в матери копится гнев, разительно отличающийся от гнева ее отца, но не менее смертельный. – Натали, если ты считаешь, что быть взрослым, – это не быть никому ни в чем обязанным…

Корделия и Натали хором фыркнули. Это еще больше разозлило мать, но это было единственное чувство сестринского единения, которое возникло между ними с тех пор, как Натали пошла в школу.

Френсис окаменела и, не мигая, уставилась перед собой, словно никого не замечая. Она думала, что нельзя было переходить напрямую к проявлению своих материнских чувств, так что теперь у нее не осталось никакой возможности проявить милосердие, а уж кем бы ни была Френсес Мэнникс Редуотер, но милосердной она оставалась неизменной.

Дверь лязгнула и открылась. Джейкоб зашел в сопровождении платного медбрата-мордоворота, который нес тяжелую стопку одежды. Натали узнала в ней ту одежду, которую доставлял подъемник в ее прежнем месте заключения.

– Вечером мы принесем нормальную кровать, – сказал Джейкоб, когда мужчина положил одежду на пол.

– И книги, – сказала Натали. – Интерфейсные поверхности. Бумагу и каких-нибудь ручек-карандашей.

Он посмотрел на нее, потом на Френсис.

– Без интерфейсных поверхностей, – сказала Френсис. – Все остальное можно. Еще мебели. Холодильник и еду.

– Давай, быстренько, – сказала Натали, легкомысленно засмеявшись. Джейкоб ее проигнорировал. Явно держался на тонкой грани, но его невозможно было вывести из себя такими дешевыми насмешками.

– Теперь все уйдите, – сказала Френсис, – я хочу поговорить с Натали наедине. – Натали закрыла глаза. Только не один из этих разговоров!

– Я устала, – сказала она.

– У тебя было достаточно времени, чтобы отдохнуть. – Из уст Френсис это звучало как обвинение, как будто Натали пребывала в неге, тоннами потребляя конфеты. Конечно, это не был сарказм, Френсис одновременно могла быть вне себя от ярости, что Натали привязали к кровати и что Натали разленилась и не могла встать с постели.

– Все вон, – она пристально посмотрела на наемницу, которой хватило ума не взглянуть на Джейкоба. Это был бы конец ее работе в доме Редуотеров. Натали догадалась, что служба наемника в подчинении зотт требовала изрядной доли политического чутья.

Они ушли, но дверь лязгнула лишь один раз. Френсис позвонила Джейкобу:

– Частный разговор. Без записи.

– Френсис…

– Она не бросится на меня, чтобы взять в заложники, Джейкоб.

– Ты видела видеозапись…

– Видела. Это было до того, как ты привязал ее к кровати и начал кормить через трубки.

– Френсис…

– Джейкоб.

Джейкоб повернулся к наемнице, которая уже что-то держала в зажатой пальцами вниз руке. Он передал что-то небольшое Френсис:

– Тревожная кнопка, – сказал он.

Она демонстративно швырнула ее в сумку, затем поставила сумку к противоположной стороне кровати, прислонив к стене: желтая, как масло, кожа у белой как снег стены.

– До свиданья, Джейкоб.

Они оставили дверь открытой.

[VIII]

Лимпопо добровольно присоединилась к команде, обслуживающей сканер, и вовсю работала, когда появился Джимми.

Он уже не выглядел таким дерзким, как при их последней встрече, не был обвешан каким-то идиотским оружием и прочими штукенциями. Путь его до Тетфорда был очень труден. Джимми, хромой, с пробитой головой, был замотан какими-то грязными слоями термоткани. Он исхудал, три пальца на ногах были отморожены.

– Здорово встретиться с тобой здесь, – сказал он, пока за ним ухаживал медработник, внимавший советам какого-то отдаленного врача, проводившего диагностику Джимми, а Лимпопо в это время вышла в большой зал космоученых Тетфорда.

– Хреново выглядишь, – сказала она.

– Все могло быть еще хуже. Мы потеряли пятнадцать человек по пути из Онтарио. Все становится очень плохо.

– Извини.

– Не твоя вина. Хотя, возможно, твоя, так как ты сейчас ужасный монстр мира сканирования и симов.

– Я ушелец. У нас здесь нет монстров.

Фельдшер улыбнулся, затем что-то сделал с пальцами на ногах, отчего Джимми пришлось, зажмурив глаза, цедить воздух сквозь зубы, один из которых явно был выбит.

– Думаю, удастся их сохранить, – сказала она, – может, кроме этого левого мизинца.

– Ура, – он поводил челюстью из стороны в сторону.

– Зачем ты здесь, Джимми? Пришел выгнать людей из их жилищ?

Он покачал головой:

– Все совсем не так. Какими бы незначительными ни были наши философские различия…

Это были какие-то вычитанные в учебниках штампы, однако Лимпопо не хотелось с ним спорить.

– У меня с тобой больше общего, чем с теми ублюдками, которые перехватили нас в дороге. Им нужно только одно: мир, где они будут на самом верху, а все остальные – нет.

Мне интересно, в чем ты видишь разницу между ими и собой. Но, наверное, ты даже объяснить этого не сможешь.

– Именно здесь сейчас происходит самое главное. А они этого до смерти боятся и что-то замышляют.

– И ты пришел, чтобы помочь?

– Видишь ли, есть некий аспект, который почему-то никто не обсуждает на форумах, результат, который будет хуже всего самого плохого, к чему вы только готовились. И мне кажется, все потому, что вы просто не представляете, что значит «резервная копия».

Резервная копия. Идеальное, исключительно соблазнительное название процесса сканирования и симуляции. Она была поражена, что никогда раньше об этом не слышала. И тут же Лимпопо поняла, что тысячи, даже миллионы людей будут пользоваться этим термином. Как только ты сможешь превратить данные в то, что делает тебя тобою, появятся эоны факторов, связанных с обработкой этих данных. Если у тебя есть данные, то должна быть их резервная копия. Все важное без резервной копии можно считать утраченным. За данными неустанно, как призраки, следуют законы Мерфи. Сделай что-нибудь незаменимое и величественное, находясь вне зоны действия сети и резервных копий, и ты точно навлечешь на свою голову критический отказ, который уничтожит все наработки.

– Резервные копии, – сказала она.

– Да, – Джимми ухмылялся. Он понял, о чем она думает. – Конечно. Никто не продумал все до логического конца.

– Который является чем?

Несмотря на свои раны и грязь, ему нравилось доводить ее, наблюдать, сорвется ли она в спор. Она знала, что нет никакого смысла пытаться выиграть интеллектуальные споры с Джимми: твоя победа его только разозлит, а поражение убедит, что теперь она полностью в его подчинении.

– Приятно было увидеться. – Она повернулась, чтобы уйти, потому что уход всегда решал любые проблемы с Джимми. Если он это понял, то может быть очень опасным.

– Это означает, – сказал он ей в спину, так что она замедлила ход, – что любой человек, который получит твою резервную копию, может узнать о тебе все, заставить тебя пойти на самое худшее в мире предательство, пытать тебя целую вечность, и тебе от этого никогда никуда не деться.

– Черт, – она повернулась к нему.

– Всех, кто говорит об этом, воспринимают как параноиков. Симы разводят руками и говорят о криптографии…

– Что не так с криптографией? Если никто не сможет расшифровать твоего сима, то…

– Если никто не сможет расшифровать твоего сима, никто не сможет запустить твоего сима. Если единственным хранилищем для твоей парольной фразы является твой мозг, то после твоей смерти…

– Я поняла. Ты должен доверить кому-то свою парольную фразу, чтобы тот смог получить твой ключ и использовать его для расшифровки твоего сима.

– Если ты доверяешь третьей стороне, то должен доверить свою парольную фразу доверенной стороне этой третьей стороны, и должен быть надежный способ узнать, у кого какая парольная фраза, так как если ты загнулся, то самое последнее, что нам нужно, это осознать, что мы потеряли все нужные ключи. Ты вообще можешь представить: извини за твое право на бессмертную жизнь, но мы забыли твой пароль, бип-бип-бип…

– М-да.

– Есть множество слабаков, делающих вид, что они занимаются криптографией, пытающихся решить эту проблему с помощью совместно используемых секретных ключей, например: разбить ключ на десять частей таким образом, чтобы для разблокировки файла можно было использовать только пять.

– Неплохая мысль, – она работала с совместно используемыми секретными ключами в различных инкарнациях «Б и Б», формируя комитеты доверенных сторон, которые могли совместно вносить значительные изменения в базовый код, но только после согласия кворума.

– Да и нет. Это хорошо в том смысле, что тебе придется похищать и пытать гораздо больше людей, чтобы разблокировать чей-то сим без разрешения, но с более комплексной точки зрения все хуже – ты на порядок умножаешь количество взаимозависимых отношений, необходимых для получения сима. То есть теперь у тебя не одна, а десять проблем.

– И какой же правильный ответ?

– Именно этого я и боюсь. Ответ в том, что нет никакого ответа. Однако есть срочность, так как проблемы валом накатят уже завтра. В дефолтном мире они воспринимают Акрон как крепость ИГИЛ[70], как будто уже настал конец времен. Буду удивлен, если они не сбросят туда атомную бомбу.

– Радиоактивные осадки.

– Они обвинят во всем нас и заключат договоры о лечении лучевой болезни с какой-нибудь частной аварийно-спасательной службой, принадлежащей какому-либо зотте. Ты не знаешь, что там происходит.

– Кое-что знаю.

– Наверное, да. Извини, я не хотел… как бы сказать…

– Учить меня жизни.

Он выглядел нелепо. Она поняла, что ему очень хотелось втянуть ее в спор. Его можно было с легкостью обыграть, потому что он просто не мог поверить, что люди вокруг не пытались его во всем обыграть.

– Лимпопо, последние несколько лет были очень трудными. После того, как «Б и Б» … э-э-э…

– Рухнули.

– Я долгое время злился. Злился на тебя, потому что знал, что в этом моя вина. Чья же еще? Я тебя выгнал.

– Ты поступил гораздо хуже.

– Я поступил гораздо хуже. Я тебя вышвырнул.

– Нет, этого ты никогда не делал.

Ты бы и не смог этого сделать.

– Я бы и не смог этого сделать. – А он не был таким идиотом, каким казался. – Я отобрал у тебя все, потому что считал, что это сделает меня сильнее, потому что считал, что твои действия делают людей слабыми. Но все это… сила, слабость…

– Все это ерунда.

– Полностью с тобой согласен. Сила и слабость – это не то, что ты делаешь, а то, зачем ты это делаешь. – Он остановился. Она попыталась что-то сказать… – Конечно, важно и то, что ты делаешь. Это не благотворительность и не благородная обязанность обращаться к людям, как будто вы равны, даже если они не равно «полезны», что бы это «полезно» ни означало.

Он готов был заплакать. Фельдшер перестал обрабатывать пальцы на его ногах и внимательно наблюдал за ним. Джимми посмотрел на Лимпопо, вздохнул, потом продолжил, что произвело на Лимпопо впечатление, так как он должен был знать, что его исповедь будет известна всему Тетфорду к тому времени, как он найдет себе место для ночлега.

– Я убеждал себя, что сделаю этот мир лучше. Я думал, что есть «полезные» и «бесполезные» люди, и если не сделать полезных людей счастливыми, то бесполезные умрут с голода. Разумеется, я относил себя к полезным. Я обладал этими тайными знаниями о бесполезных и полезных людях, и если это не было полезным, то что же тогда было? Я говорил себе, что делал для других гораздо больше, чем они для меня. Нам нужно было позволить тем людям, чья ценность не вызывает сомнений, делать все, что им захочется. Это было неправильно. Я был не прав. Именно за это я пытаюсь извиниться.

– Твоя проблема в том, что ты считаешь «полезность» и «бесполезность» свойствами людей, а не тем, что люди делают. Человек может приносить пользу или антипользу в зависимости от обстоятельств. Эволюционные веяния не обошли каким-то образом людей, которые не вносят тот вклад, который они, по твоему мнению, должны вносить, оставляя тем самым тебе право брать на себя функции естественного отбора. Причина, по которой все, что связано с нами, распределяется по кривой нормального распределения, где несколько шизиков остаются в длинных хвостах справа и слева, а все остальные в массе пребывают в центральной части, заключается в том, что нам нужны люди, которые просто делают свое дело, а несколько членов пожарной команды справляется с тем наистраннейшим дерьмом, которое происходит по краям нашей кривой. Мы предполагаем, что человек, который тушит пожар, – это стометровый супергерой, которому на роду написано спасение вселенной, а не тот, кому повезло один раз, а потом предоставлялось множество возможностей снова поймать удачу за хвост.

– Я именно это и пытаюсь сказать. Трудно дойти до этого самому. Это скрутило мне мозги, и я перестал верить в полезных и бесполезных людей, когда я сам на деле доказал свою бесполезность. Затем мне было откровение, что та мера, которой я мерил всех людей, та мера, на которую я всегда полагался, не имеет ни к чему совершенно никакого отношения. Это одна из тех удобных вещей для самообмана.

– Я соглашусь, что эта твоя старая мера была совершенной ерундой, поэтому поставлю тебе зачет.

Он вздрогнул, когда фельдшер сделал что-то с его ногой. Два пальца на ней выглядели совсем плохо: черные до самых кончиков. Лимпопо отвернулась, скривившись.

– Спасибо, – хрипло сказал он, но обращался он при этом к ней или к фельдшеру, этого она не смогла определить.

[IX]

Идея провести праздник пришла не к Покахонтас, но она с радостью ее подхватила. Сначала Итакдалее просто ужаснулся от одной только мысли об этом. Ему трудно было представить, что же такое можно было отмечать посреди бесчисленных смертей и беспокойства. Ласка исчезла, а Гретил ушла с головой в какие-то секретные проекты. Он был уверен, что все будут глубоко оскорблены этой мыслью, начиная от космоученых и заканчивая недавно прибывшими сюда сотрудниками Университета, авиаторами и жителями «Б и Б», которые до сих пор оплакивали своих мертвых. Однако Покахонтас разослала уведомления о ходе подготовки к празднику через социальный портал космического центра, и стало понятно, что людей беспокоило только то, не возненавидят ли этот праздник другие.

Покахонтас воплощала собой силу природы. Она первая из своей команды поняла, как управлять производственными системами трехмерной печати космических скафандров, сделала себе прекраснейший скафандр, который носила во время нескольких эпических многодневных походов, устанавливая контакт с окрестными племенами коренных народов[71]. И эти племена не были так политически подкованы, как она, они совершенно не видели смысла в дефолтном мире и проявляли любопытство ко странным космоученым, работавшим в Тетфорде через столько лет после того, как поселение пришло в упадок. Покахонтас использовала производственную систему Тетфорда для печати компонентов для нового космического скафандра, выкладывала их в технологический коридор, а оттуда любой сотрудник на свободном транспортном средстве доставлял его космоученым. Гретил восстанавливала двигатель грузового состава, который с трудом доплелся до Тетфорда. Они пустили бы его на сырье еще в дороге, однако огромное количество раненых тогда не дошло бы до космического центра пешком.

Гретил было гораздо лучше, что поразило Итакдалее. Сет рассказал ему, что та сделала, и, хотя она теперь редко слышала о Бес, сим работала на собственных серверах бункера, чтобы избежать риска быть обнаруженной в огромном потоке трафика, там, где никто этого не ожидал. Сжатые сообщения способствовали стоицизму и приподнятому настроению. По словам Бес, Ласка пребывала в здравом уме и доброй памяти, несмотря на все пытки. Она была сделана из несокрушимой стали.

– Если она не теряет рассудок, то мне тем более не следует, – сказала Гретил однажды утром, когда Лимпопо принесла ей кофия и свежих роллов.

– Будешь петь? – сказала Лимпопо. Итакдалее внимательно посмотрел на нее. У Гретил был красивый грустный голос. В стародавние времена в одном из общих залов «Б и Б» она целыми вечерами пела песни из своего богатого репертуара в сопровождении музыкантов «Б и Б». А капелла она звучала просто потрясающе, с аккомпанементом – трансцедентально. Но с тех пор, как у нее забрали Ласку, она перестала петь.

– На празднике? – спросила Гретил.

– На празднике.

– Будут музыканты?

Итакдалее подумал, что она ищет повод отказаться: Не думаю, что смогу петь без аккомпанемента или У нас нет времени подготовиться. Однако ее глаза блестели.

– У космоученых есть пара коллективов, но я не уверена, что они на что-то способны.

Покахонтас, которая мелькала в общем зале, руководя подготовкой к празднику, подошла к ним, тут же включившись в разговор.

– Один хороший коллектив и один так себе, – сказала она.

– Что за музыку играют?

– Хороший коллектив – громкую и быструю. Который так себе – всякий фолк.

– Я буду петь с обоими, – сказала Гретил.

Покахонтас пожала ей руку:

– Договорились. Спасибо.

– Хочешь немного кофию? – спросил ее Итакдалее. Созерцание порхающей рядом Покахонтас заставило его чувствовать себя истощенным.

– Я не принимаю наркотики.

Им всем стало неловко. Итакдалее раньше не был знаком с представителями коренных народов, но знал, что они любят алкоголь и некоторые другие субстанции. Он пожал плечами. Все ведь здесь были ушельцами. Мужчина, женщина, белый, коричневый, коренные народы или их противоположность.

– Извини, – сказала Лимпопо.

Он подумал, не нужно ли извиниться и ему. Из-за этого он почувствовал себя глупо и тревожно, а это означало, что нужно было собраться и более внимательно относиться к тому, что происходит вокруг.

– Да без проблем. Что вы делаете со своими нейромедиаторами – исключительно ваше дело.

– Как мы можем помочь? – Итакдалее попытался найти более подходящую тему для разговора.

– Отвезите производственную систему на Мертвое озеро, – мгновенно ответила та, – они не смогут прийти на праздник без защитных скафандров.

– Да, точно, – сказал Итакдалее. Он должен был догадаться, что она это скажет.

– Мы займемся этим, – сказала Лимпопо и сжала ему руку, но он так и не понял, было ли это проявлением симпатии или напоминанием о том, что нужно выполнять свои обещания, – так что можете на нас рассчитывать.

– Я знаю, – сказала индианка с такой торжественной простотой, с которой верила в бесконечность ресурсов. Настроение легкости и безответственности куда-то пропало, и они ощутили тяжесть своих обязательств по обеспечению празднества невиданных доселе масштабов. Покахонтас перевела взгляд с одного на другую, улыбнулась и убежала к соседней группе.

Гретил смотрела ей вслед.

– Она просто потрясающая. Надо же, праздник. – И покачала головой. – И как мы перевезем компоненты производственной системы за семьдесят километров?

– Извини.

– Ты ни в чем не виноват. Как раз время починить наш грузовой состав. – Она отпила свой кофий. – Некоторые вещи застряли настолько крепко, что выковырять их можно только с большим трудом. Но ничего, справимся. Хотя это будет довольно сложно сделать в скафандрах.

– Ну да.

– Ну что ты такая хмурая? – сказала Лимпопо. – Здорово же будет ради разнообразия заняться тяжелым физическим трудом.

Она была права. Когда ушельцы построили вторые «Б и Б», они часто проводили особое состязание, в котором совместно нужно было решить тяжелую технологическую задачу. Они загружали руководства, занимали глобальные частоты ушельцев, чтобы найти кого-то, кто сможет решить проблему. Иногда они целыми неделями трудились над тривиальной технической проблемой, пока внезапно все не начинало работать, и ощущение от полученного опыта было слаще всей горечи трудностей и борьбы.

Он пил свой кофий и смотрел на подготовку к празднику и людей, суетящихся вокруг, а потом вспомнил, что и сам был ушельцем. Он жил во время первых дней лучшей нации, делал что-то очень значимое. Его существование было фичей, а не багом.

Лимпопо улыбнулась. Она читала его мысли.

– Допивай, – сказала она Гретил, – и займемся делом.

Итакдалее чувствовал, как расслабляется его спина и тело наполняется теплотой. Нужно было работать, и он действительно мог помочь. Чего еще желать в этой жизни?

* * *

Когда Гретил сняла свой костюм, то обнаружила массу синяков и болевых точек, которые никак не проявлялись, когда она была всецело погружена в работу, взламывая поврежденный вагон состава пилами, газовыми резаками, стуча молотком по неподдающемуся металлу и полимерам.

Она стояла у шлюза, принюхиваясь к своему вспотевшему телу. Потом застонала и прислонилась лбом к стене.

– Все в порядке? – Тэм казалась искренне озабоченной и от этого смущенной.

Когда Тэм присоединилась к Университету ушельцев, Гретил стала для нее словно бы матерью, помогала ей держать правильный курс в мутных водах академического анклава. После атаки Гретил с гордостью смотрела, как Тэм преобразовалась в дервиша, перевозящего людей и припасы в туннели, рисковавшего своей жизнью, показывавшего спокойную силу и вдохновлявшего всех окружающих.

С тех пор, как она потеряла Ласку, весь мир Гретил разбился на осколки. Даже в свои лучшие часы она чувствовала себя разбитой вазой, которую склеил неуклюжий ремонтник, так что трещины были у всех на виду. Поврежденный товар. Тэм поменялась с ней ролями, отчаянно пытаясь стать матерью для Гретил, да так, что Гретил это возненавидела, и не в последнюю очередь потому, что действительно нуждалась в заботе.

– Со мной все в порядке, – Гретил пыталась выровнять осанку и улыбнуться. Работать с двигателем было тяжело, однако это дало ей отдохнуть от всеохватывающего чувства страха за Ласку. Самой худшей частью пребывания под материнской опекой была необходимость пребывания под материнской опекой.

– Это хорошо. Потому что, если честно, ты выглядишь как мешок дерьма.

– Спасибо.

– Кто-то ведь должен был сказать тебе всю правду, подруга, – Тэм встала ей за спину. Ее сильные руки схватили Гретил за плечи. – У тебя здесь все натянуто, как на теннисной ракетке, – она осторожно начала массировать, погружая свои сильные большие пальцы в плечи Гретил.

Та заохала. Теперь руки Тэм уже вовсю мяли ей плечи. Тэм чувствовала напряжение, словно резиновый жгут был натянут до точки разрыва. Несмотря на свое первоначальное противление, Гретил наклонилась к Тэм, а та усилила нажим. Гретил застонала.

– Давай, – Тэм продолжала массажировать, – скажи, где больно. – Гретил услышала ее голос и представила ухмылку на ее лице. Ведь Тэм это, конечно же, нравилось. Гретил сдалась. – Чем ты сейчас занимаешься?

– Ищу место, где можно поспать.

В комплексе космоученых жило достаточно народа еще до прихода их группы, а теперь он был просто заполнен до отказа, поэтому требовалось особое мастерство, чтобы найти свободную кровать или даже угол, который можно было временно, на вечер, оборудовать для сна.

– Мы поздно пообедали, и я хотела проспать ужин. То есть пропустить ужин.

– Тебе повезло, – Тэм вовсю разрабатывала узлы, – мы с Сетом нашли место. Большое, – она усилила давление, – удобное.

Гретил снова охнула:

– Ну ладно, пойдем.

Как приятно было сдаться на милость победителя.

Помещение было настолько просторным, что Гретил ощутила чувство вины. Однако форма его изумляла: низкие потолки, неровные полы, под воздействием стихии прогнулись перегородки, и по стенам пошли трещины, которые временно заделали, но никто не думал заниматься капитальным ремонтом.

Помещение освещалось целыми созвездиями небольших лампочек, неравномерно распределенных по стенам и потолку. Здесь стояла адаптивная поверхность для сна в стиле космоученых. В поролоновые ячейки было вделано множество датчиков, а сама поверхность походила на живой организм, прижимавшийся к спящему и поддерживавший его в соответствии с алгоритмом, который определял по косвенным признакам циркуляцию крови и менял формы поверхности так, что это не только поражало воображение, но и мешало отдыхать.

Сет уже развалился в нижнем белье, попивая лишайниковую текилу из стеклянной колбы, которые повсеместно можно было найти в Тетфорде, хотя никто из них не встречал здесь этого жизнерадостного и трудолюбивого стеклодува.

Он сонно качнул колбой в приветственном жесте. Тэм рявкнула на него, как сержант на учениях, требуя собраться и радушно встретить гостей. Тот встал на ноги, нашел алкоголь и еще одну колбу, вытянутую, с носиком, на которую были нанесены синюшные и ржаво-красные кружевные узоры, налил и протянул Гретил. Та сначала попыталась отодвинуть его руку, затем почувствовала запах и смягчилась.

К черту это все. Она сделала обжигающий глоток, пропустила напиток через свой дурно пахнущий рот и почувствовала, как текила стекает по ее высушенной глотке.

– Горячие полотенца, – Тэм щелкнула пальцами.

Сет театрально застонал, но натянул свои трико и вышел.

– Этого совсем не нужно, – сказала Гретил.

– Конечно же, нужно, – Тэм мелодраматично ущипнула ее за нос. Гретил пожала плечами. От нее, наверное, действительно плохо пахло. Онсэн «Б и Б» был давным, давно, а недели, прожитые под землей после бомбардировки Университета ушельцев, заставили ее привыкнуть к тому запаху тела, который стал основой стереотипного мнения каждого жителя дефолтного мира о вонючих ушельцах.

Тэм порыскала в сундуках, задвинутых в подпол, сверяясь зачем-то со своим интерфейсом, а затем вытащила пару атласных ночных рубашек и отдала одну из них Гретил. Они бросили свою грязную одежду в большую кучу белья на полу, которую здесь оставил Сет, надели ночные рубашки и рухнули на постель.

Сет закатил в помещение сундук с герметично закрытой крышкой. Когда открыли крышку, по комнате заструился приятно пахнущий пар. В центре космоученых были душевые, однако резкое увеличение контингента заставило всех обратиться к вики в поисках альтернатив, используемых другими ушельцами, поэтому полотенца стали самым выигрышным вариантом. С их помощью было очень трудно себя помыть, но с точки зрения большинства людей это было фичей, а не багом.

Сет запрыгнул на кровать между ними:

– Хорошо, я готов.

Тэм стукнула его по руке, и Гретил заметила, что та приподняла в кулаке средний палец, так что тот вошел прямо в его бицепс.

– Без. Вариантов.

Он потер свою руку:

– Ох!

– Да, – объяснила она.

– Ох!

– Хочешь добавки? – Она сжала руку в кулак. Гретил заметила, что они оба пытались подавить ухмылку. Любовь-морковь.

– Итак, кто будет первым?

– Сначала гости, – сказала Тэм.

Гретил хотела возразить, но, лежа на кровати в мягкой ночной рубашке, она лишилась последних сил… Охая, на сей раз уже театрально, она стянула с себя ночную рубашку, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от прикосновений циркулирующего воздуха.

Первое тяжелое, мокрое, ароматное полотенце широко накрыло мокрым ударом ее спину, после чего по телу пошла приятная теплота, а затем Тэм обернула ее ноги другим полотенцем и начала тереть ее болящие, зажатые сухожилия. В четыре руки они мыли ее ноющие мышцы среди поднимавшегося пара, а в самых зажатых местах в ход шли пальцы, костяшки и локти. После полотенца мокрая кожа сжималась от прохладных потоков воздуха.

Разочаровывающе быстро они попросили ее перевернуться, затем вымыли ее спереди, уделив особое внимание мышцам живота, бедрам, сжатым челюстям и голове. Полотенца были вымочены в настое шалфея и сосны. Запах заполнил помещение. Она клевала носом, наслаждаясь этим вниманием, затем резко приходила в себя, когда кто-то попадал в больное место костяшкой пальца.

Потом пришла очередь Тэм. В поддоне лежали еще полотенца, а Сет нашел интерфейс термостата и поднял температуру. Гретил не надела ночнушку, что позволило ей без труда пройтись горячими полотенцами по тощим ногам и костлявой спине Тэм. Сет принес еще сока лишайника, и она пролила чуть-чуть на свои пальцы, а когда слизала капли, то почувствовала на языке вкус шафрана и хвои. Это было просто потрясающим, о чем она тут же всем сообщила. Они немедленно спрыснули алкоголем свои пальцы, слизали капли и согласились с ней. Все больше и больше они расслаблялись и размякали. А также напитывались влагой.

К тому времени, как они перешли к Сету, жара, пар и алкоголь заволокли помещение, словно они находились в турецкой бане. В отдельном отсеке тележки лежали сухие полотенца. Когда их вытащили, они были теплые и пушистые как котята. Вытеревшись насухо, они забрались под одеяло.

Гретил наслаждалась умиротворенностью, интимностью, которая одновременно была асексуальной и очень чувственной одновременно. Простодушное, почти детское чувство, предшествовавшее сексу, – или же чувства того, кто стал слишком уж стар для таких отношений. Все в мире было таким умиротворенным.

Почему же она плакала?

Слезы беззвучно катились по ее щекам. Она обратила на них внимание, когда слезы стали затекать в ее уши и скользить вниз по шее. Однажды она порезала руку кухонным ножом, и было одно мгновение, когда она смотрела на пульсирующую кровь, понимала, что происходит, но ничего не чувствовала, а затем боль как будто рухнула на нее, такая радиактивно сильная и внезапная, как удар грома. Она закричала от удивления – не от раны, а от внезапности приступа боли.

Сейчас все было точно так же: рана уже виднелась, а боль плелась позади. Она сглотнула, всхлипнула, затем заревела, сгибаясь пополам, как будто ее жестоко ударили в живот. Эта боль была отвратительной. Все затаенные страхи и тоска по своей любовнице вдруг обрушились на нее.

Сет первым понял, что происходит, обнял ее и зашептал ш-ш-ш-ш…, укачивая как младенца. Восприятие Тэм было гораздо заторможеннее, но она взяла руки Гретил и сжала их, приговаривая: все хорошо, надо выплакаться. Боль настолько поглотила Гретил, что до раздражающе материнской заботы Тэм теперь уже не было никакого дела.

Скорбь просто уничтожала ее. Вопли не давали ход мысли. Однако вскоре они ослабли до такой степени, что она снова смогла вернуть свой разум, и первой мыслью был страх того, что Ласка никогда не вернется, ведь ее отец и семейство сделают из нее зотту.

Буря завершалась, потоки слез стали тонкими струйками. Ее глаза кололи тысячи иголок, а все внутренности болели. Она выпуталась из одеяла, свесила ноги на пол и обхватила лицо руками.

– Что мы делаем?

– Ты имеешь в виду вообще или прямо сейчас? – сказал Сет, и Гретил почувствовала, как Тэм дотянулась до него и ущипнула. – Я вовсе не пытаюсь здесь шутить, – сказал он.

– У тебя никогда не получается шутить, – ответила Тэм. – В этом все и дело.

– М-да.

Гретил посмотрела вверх, завернулась в ночную рубашку и встала, нащупав пальцем холодный, неровный пол. Она ойкнула и снова села, потирая палец на ноге.

– Знаете, у меня есть ответ, – сказал Сет.

– Какой ответ?

– На вопрос, что мы делаем, – сказал Сет.

Тэм вздохнула:

– Ну просвети нас. Если Гретил не возражает.

Та покачала головой. Она ощутила теплые чувства к этим милым, любящим друг друга людям.

– Когда я был ребенком и слышал об ушельцах, они всегда казались мне безумно оптимистичными ребятами. Если бы они всерьез угрожали дефолтному миру, он бы стер их с лица земли. Это было наивно – считать, что дефолтный мир может мирно сосуществовать с чем-то другим. Но как? Если объяснение предоставления власти над миром клоаке богатых козлов заключается в том, что без них мы умрем с голода, то как они позволяют людям жить без своего сурового, но жесткого руководства?

Себя я считал реалистом. Реальность давала хорошо известную пессимистичную пристрастность, что сделало меня пессимистом. Мне нравилась идея уйти из мира, но я тогда был на другой стороне.

Тэм сжала его руку.

– Затем ты ушел за смазливой богатой девочкой в леса, и все поменялось. Все это я уже слышала.

– Нет, важно здесь то, что я это понял, только когда пришел в Тетфорд.

Он остановился. Гретил подумала, что он драматизирует, однако Сет просто собирался с мыслями, а на его лице в это время отражалась нехарактерная для него ранимость, которая даже в полутьме помещения была хорошо различима. Ей хотелось услышать, о чем он расскажет дальше. Может, он узнал что-то важное.

– Если твой корабль идет ко дну далеко в открытых водах, ты не можешь просто сдаться и утонуть. Ты шевелишь руками и ногами, хватаешься за обломок мачты, делаешь хоть что-нибудь.

Он остановился, в драматичном жесте заломив руки.

– Если смотреть правде в глаза: ты посередине океана и, скорее всего, не жилец. Однако ты держишься, пока тебя не оставят последние силы. И не потому, что ты оптимист. Если опросить десять случайных жертв кораблекрушений, которым не посчастливилось в открытых водах, то все скажут, что они не были оптимистами.

Они надеялись. Ну, хотя бы не ощущали безнадежность. Они не сдавались, потому что это означало бы смерть, а живые люди иногда могут коренным образом изменить обстановку, тогда как мертвые вообще ни к чертям ни на что не способны.

Я никогда не погибал в море, но считаю, что если твой товарищ слабее тебя и ты пытаешься поддержать и его, то будешь брыкаться и пинаться ничуть не меньше, потому что надеешься на спасение вас обоих. Потому что сдаваться, когда пытаешься спасти другого, труднее, чем сдаваться в одиночку.

Теперь я ушелец, меня преследовали и пытались убить с тех пор, как я вышел за порог своего дома, но я не могу себе представить возвращения в дефолтный мир, потому что дефолтный мир – это морское дно, а ушельцы – это плавающее бревно, за которое можно держаться. Дефолтный мир уже не имеет для нас никакого значения, кроме как борьбы за умы других не-зотт, которые делают работу за дядю, а в один день вдруг устанут и потребуют, чтобы к ним относились, как к людям, а не как к дополнительным затратам. По стандартам дефолтного мира мы являемся совершенно лишними. Если бы они могли, то утопили нас всех.

Поэтому то, что мы здесь делаем, Гретил, это – не теряем надежду. Это все, что можно делать, когда ситуация вынуждает стать пессимистом. У большинства людей, которые на что-то надеются, эти надежды разбиваются вдребезги. Это реальность. Но все, у кого надежды не были разбиты вдребезги, начинали с обретения надежды. Надежда – вот плата за вход. Это все еще лото с дерьмовыми шансами на победу, но это хотя бы наше лото. Жить в открытых водах дефолта, надеясь, что ты станешь зоттой, – это как играть в лото без малейшего шанса на выигрыш, а зотты будут все дальше выигрывать за твой счет, потому что ты будешь продолжать платить. Нам же остается только надеяться. Надеяться, находясь в открытых водах огромного океана, когда на горизонте нет ни единого паруса.

– То есть ты хочешь сказать, что нужно жить так, как будто это первые дни лучшей нации? – говоря это, Гретил улыбалась.

– Знаешь, этот тип ироничного цинизма – моя специализация.

– Хорошо же быть уродом.

Он ухмыльнулся ей в ответ.

– Точно, хорошо.

– Итак… надежда. Однако… – она вздохнула.

Тэм принесла еще текилы из лишайника. Гретил походя подумала, что бороться с горем с помощью выпивки – плохая привычка, и тут же отпила из колбы. Внутри возникло ощущение приятного жжения.

– Ласка, – сказала Гретил.

– Бедная Ласка, – сказала Тэм. – Что слышно от Бес?

– Нет, я не хочу нарушать протокол безопасности. Каждый раз, когда я звоню ей, повышаются шансы на ее раскрытие. Она сказала, что выйдет на связь, когда что-то изменится, когда я смогу хоть как-то помочь. И с тех пор не звонила.

– Давай позвоним ей. К чертям протокол. Они ее не обнаружили, когда она проникла в их сеть, поэтому как