КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415626 томов
Объем библиотеки - 558 Гб.
Всего авторов - 153905
Пользователей - 94681

Впечатления

Серега-1 про серию Перешагнуть пропасть

Серия понравилась. Единственно надо читать по диагонали те места, где идет повтор и разжевывание того, что вполне понятно с первого раза.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Голотвина: Бондиана (Детективная фантастика)

варианты: "бондиада", "мозгоеды на нереиде" и "мистер и миссис бонд" мадам голотвиной понравились мне гораздо больше, чем у автора-первоисточницы громыки. гораздо добрее, смешнее и КОРОЧЕ.)
пишите ещё, мадам, интересно.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Свадьба правителя драконов, или Потусторонняя невеста (Фэнтези)

автора в черный список.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Превращение Гадкого утенка (СИ) (Любовная фантастика)

после первых нескольких предложений, когда на девку младший брат опрокинул ведро с краской, а ей на работу, а он - "пошутил", я начал проглядывать - а где же родители? родителей не нашёл, зато увидел, как эта ненормальная, отправившись на работу, сначала нарушила ппд и разбила чужой бампер, а потом, вылезя из машины и поленившись дойти до урны, с нескольких метров в час пик кинула туда бутылку, попав и испачкав содержимым того же мужика. и нахамила ему и обхамила его.
если бы кто-то из моих детей додумался опрокинуть ВЕДРО с краской на чужую постель, испачкав спящего, бельё, матрас, заляпав краской пол, сидорова коза тихо бы, плача, курила в сторонке, ему не завидуя. другое дело, что мои дети воспитаны уважать чужой труд и чужую жизнь. до подобного им не додуматься.
а, увидев такое и промолчать??? ничего не сказав родителям и спустив с рук самой? тем более, что "подобная выходка была не первая!". чего ещё ждём-то, мозгами убогая, как милый маленький братик включит бензопилу, желая посмотреть: а правда, что длина кишок у человека 5 метров?
слушайте, за ЭТО правда деньги платят, чтобы приобрести???
нечитаемо.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Легко ли стать королевой? (Любовная фантастика)

потрясно. нищая девка-сирота из приюта попала во фрейлины королевы-матери. эта мамлейкина, видать, ни историю в школе не учила, а уж книг не читала точно. для того, чтобы стать не то, что королевской фрейлиной, а герцогской, просто за попадание в список "на рассмотрение" бешенные бабки платят. не говоря уже о длинном списке родовитости. а тут с улицы и - к королеве!
а потом читателей уведомляют, что соседская принцесса выходит замуж за "нашего" короля. но почему-то в газетах портрет его РАЗМЫТ, потому что "портреты кронпринцев" не выставляют на обозрение. блеск! он - УЖЕ король!!! это, во-первых.
во-вторых, понятно, что мамлейкина разницы между кронпринцами и королям не знает напрочь. так же, как и где поисковики в инете находятся. хотя, о чём я, чтобы узнать, надо ещё и вопрос сформулировать суметь.
в третьих, это с какой же такой надобности народ не может увидеть в газетах лицо своего монарха? красавчика, бабника, ОФИЦИАЛЬНОГО правителя?
простите, дамка, но вы - бредите. нечитаемо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Мой враг, зачет и приворот (СИ) (Фэнтези)

принцы, сыновья графов, баронов, и уж точно - сыновья герцогов, умеют ухаживать. просто, если дворянин нахамит "нежной и трепетной", которую ему нужно очаровать, то, во-первых, второй раз он и близко не подойдёт: и сама не подпустит, и родня не даст. а, во-вторых, заполучит славу хама моментально. а это и позор семье, и статус жениха рухнет ниже нижнего. тем более, если ты третий или даже пятый герцогский сын.
как вы надоели, кошёлки, описывая сыновей алкашей-сантехников своего круг общения и пришлёпывая ему: "принц" или "сын герцога".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Мамлеева: Любовь по закону подлости (Фэнтези)

будущее, ты теле-журналистка, которая выехала на задание, утром, и вечером у тебя РАЗРЯЖАЕТСЯ мобила!
ты, скорбная, выехала НА РА-БО-ТУ! и не зарадила мобильник? не проверила заряд? зная, что полезешь в горы, с обнулённой связью? в пещеры?
вопрос: почему это в нашем реале мобилы спокойно держат заряд от 3х до 7 дней, а в будущем - ни фига, я себе лично задавать не стал. потому что начало этого чтива ознаменовалось тем, что ЖУРНАЛИСТКА признаётся, что НЕ ЗАПОМИНАЕТ лица и имена. ЖУРНАЛИСТКА!
какая мерзость.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Последний звонок. Том 1 (fb2)

- Последний звонок. Том 1 (а.с. Ты можешь идти один-2) 1.68 Мб, 363с. (скачать fb2) - Василий Анатольевич Криптонов - Мила Бачурова

Настройки текста:



Последний звонок Том 1

Глава 1

22 мая…

И в заключение. Экстремальный шторм в 8 баллов — так эксперты оценивают нынешнее состояние геомагнитного поля в северных районах Красноярского края. Подобные рекордные показатели были зафиксированы лишь однажды — шестнадцать лет назад. О геомагнитных бурях и их влиянии на жизнь и здоровье человека расскажет метеоролог, профессор Александр Давидович Попов…

* * *

— Осторожно, порожек.

Он меня не слышит. Взгляд мутный, челюсть отвисла. Минут через пять-десять ему полегчает. Послезавтра станет похож на человека. К концу недели организм оправится от укола. А в понедельник — по-новой, и так, пока врач не сочтет нужным отменить препарат.

Обычно в процедурной сидит одна медсестра. Пожилая немногословная женщина смотрит на всех одинаково — как на грязь. Ведь если ты хоть какого-то касания к грязи не имеешь — не окажешься в ее владениях.

Сегодня медсестра хмурилась больше обычного. Двигалась резко, дергано, даже слышался скрип зубов. Я видел тому лишь одну причину: в процедурной присутствовал врач. Ему лет сорок пять, полноват, задумчив. Фамилия хорошая для психиатра: Тихонов.

— Подними ногу, — сказал я. — Сам. Давай.

Слова пробились через окутывающий моего подопечного туман. Борис Брик моргнул, опустил взгляд и увидел порожек. У меня замерло сердце. Я ждал, надеялся, верил, что он справится, и, когда его нога переступила на ту сторону, перевел дыхание.

Но это лишь порожек. Крохотная дощечка между процедурной и коридором. Шаг, который не меняет ничего. Борис улыбнулся, перешагнув свой Рубикон. Страшная улыбка. Иногда — примерно раз в неделю — мне кажется, что лучше убить человека, чем доводить до такого состояния.

— Посиди. — Я подвел Бориса к ряду стульев. Он вытаращился на них, не в силах выбрать. А ведь скоро ему отвечать на вопрос посерьезнее, чем «на каком стуле вы бы хотели посидеть пять минут?»

Борис повернулся ко мне:

— М. М-м-м… Ма-ши-на?

— Потом. Мне нужно поговорить с врачом. Ты пока присядь. Хорошо?

Пока он думал, медсестра вышла из процедурной, держа поддон с пустой ампулой и использованным шприцем. Следом показался врач. Посмотрел на нас понимающе, поймал мой взгляд и кивнул на дверь кабинета.

— Хо-ро-шо.

Я отпустил Бориса, и он медленно сел. Уставился в стену стеклянными глазами. Одинокий и пустой. Дешевый пиджак, белая рубашка, галстук, брюки не совсем в тон. Сегодня у него должен быть праздник, а он этого даже не понимает.

Заметив капельку слюны, вытекающую из левого уголка рта Бориса, я отвернулся.

В кабинете Тихонова дымно. Несмотря на открытую форточку (да, в этом древнем здании — рассохшиеся деревянные рамы, и стекла кое-где треснули, подклеены малярным скотчем), дым от сигареты лениво тянулся к потолку.

Врач указал на стул. Я сел, вытащил свои сигареты. Тихонов подвинул пепельницу.

— Знаете, — сказал я, — а ведь это самоубийство.

Врач приподнял брови. Я поджег сигарету, добавил струйку дыма к общему делу.

— То, чем мы с вами сейчас занимаемся. Мы знаем, что курение нас убивает. Но продолжаем. То есть, осознанно убиваем себя. Сделай мы это чуть быстрее, — оказались бы в соответствующем учреждении.

— В морге? — уточнил Тихонов.

Я посмотрел на него, и он улыбнулся. Все он понял.

— Борис Брик не пытался совершить самоубийство, — сказал Тихонов. — Он совершил убийство. И разумные опасения…

— Разумные? — перебил я. — Я просил отсрочку в один-единственный день. Ну что бы изменилось, поставь вы ему этот укол завтра?

— Не знаю. Просто не хочу знать.

Третьей по счету затяжкой я добил сигарету до фильтра. Так всегда, когда зло разбирает.

— Вы, должно быть, охренеть как этим гордитесь.

— Простите?

— Тем, что чего-то не знаете и знать не хотите. А может, все-таки совершите крохотное усилие? Давайте я вам расскажу, что придется пережить мне и другим людям сегодня. Если его вырубит во время церемонии? Если он невесту не узнает? А потом… Как, по-вашему, у них пройдет брачная ночь?

— Никак, полагаю. — Врач затушил окурок и помахал рукой, разгоняя дым. — Но они почти год живут вместе, так что эта конкретная ночь вряд ли имеет большое значение.

Бесполезно что-то говорить этому человеку. Он словно за каменной стеной, напоминает мне самого Брика. Вернее, того, кем он был шестнадцать лет назад, Маленького Принца. Вроде бы вот он, рядом с тобой, но будто откуда-то извне смотрит, оценивает. Изучает.

— Он в лечебнице отлежал пятнадцать лет, — сказал я, чувствуя, что вся энергия из голоса улетучилась. — Под наблюдением специалистов. Ни одного срыва, ни одной попытки навредить себе или другим. Да, он кричал, впадал в истерики, но не больше. Неужели этого не достаточно? Сколько еще он должен терпеть?

Я раздавил в пепельнице окурок и уставился на врача. Какой же он спокойный. Будто заранее мои слова предугадывает.

— Дмитрий Владимирович, иногда мы с Борисом беседуем. Раз в месяц, согласно регламенту. Здесь он получает куда меньше лекарств, чем получал в стационаре, и у него гораздо больше возможностей быть собой. В понедельник утром он является собой в наибольшей степени. На прошлой неделе я спросил, как он отнесется к отсрочке препарата на день.

Вот это неожиданность. Боря мне такого не рассказывал.

Врач, выдержав паузу, продолжил:

— Он испугался самой мысли. А когда я предположил, что вы будете ходатайствовать за такой вариант, попросил, чтобы я отказал по объективным причинам. Извольте, я называю эти объективные причины: Борис, как и большинство душевнобольных людей, зависим от графика. Его жизнь циклична, и как только происходит сбой, он испытывает стресс. Сегодня он женится, и для него это стресс, хотя и позитивный. Но отмени мы препарат, и он может впасть в панику. Что она за собой повлечет?

За окном все та же серость, что и каждый день. Разойдутся ли когда-нибудь эти тучи? Послезавтра Последний звонок, а в учительской до сих пор дебаты, где его проводить: на площади? перед школой? в актовом зале?

— Ценю то, как вы храните врачебную тайну, — сказал я.

Тихонов покачал головой.

— Дмитрий Владимирович, вы расстроены, что Борис пытался скрыть от вас этот разговор. Хотите знать, почему?

— Что, он вам и это рассказал? — Я посмотрел в круглые блестящие очки Тихонова.

Он коротко улыбнулся и повернулся к окну.

— Вы подавляете его, Дмитрий Владимирович. Задаете планку, которой он взять не может, да и не хочет. Я понимаю, вы — педагог, и, наверное, требовательность у вас в крови. Но обычные педагоги не занимаются людьми вроде Бориса. Это совсем другое. Он ценит вашу дружбу, боится вас разочаровать. Вы поставили перед ним цель: избавиться от инъекций, стать сильным, независимым. Нормальным. А он не чувствует себя таким. Понимаете? Борис Брик ощущает себя больным. Несчастным. Он до сих пор тяжело переживает смерть матери. Он не понимает, почему ее убил. Некоторое время у него было диссоциативное расстройство психики, но та личность, которая совершила преступление, исчезла, наладить с ней контакт не получается. Так не бывает, это — загадка, которую мы пока не в силах решить. Возможно, Борис подавил эту личность, испугавшись ее деяний. Но все подавленное рано или поздно вырвется наружу. Он это знает и боится. Ему нужно встретиться лицом к лицу с этой личностью и одолеть ее, а вместо этого он борется с вами. Старается угодить. Думает, как обмануть, чтобы не расстроить… Вы меня простите, но я сейчас чувствую себя семейным психологом, коим не являюсь. И вы правы, я вообще не должен вести этот разговор. Но иногда появляется чувство, что ты должен сделать нечто неправильное. Вы ведь понимаете, о чем я?

Я кивнул.

— Роман, кстати, тоже не сильно помог.

— Роман? — вздрогнул я.

— Борис рассказывал про вашу книгу. «Ты можешь идти один», если не ошибаюсь? Вы дали ему экземпляр в период лечения, что оказало краткосрочный целительный эффект. Борис поверил, что все происходящее — не его рук дело, но какой-то сущности извне. Однако… Дмитрий Владимирович, давайте определимся. Мы ведь говорим о художественном произведении, лишь отчасти основанном на реальных событиях. Ведь так?

— Конечно, доктор. — Я встал, давая понять, что разговор подходит к концу. — Сплошная выдумка. Узнав, что мой одноклассник слетел с катушек и убил мать, я написал об этом фантастический роман. Потом привез этот роман ему в психушку, чтобы поглумиться. И уже после забрал друга на поруки, чтобы продолжать издеваться. Вы бы как-нибудь заехали ко мне в гости, я покажу в подвале свою пыточную. Только позвоните заранее, смою кровь с крюков.

Я пошел к двери. «Пошел» — сильно сказано. Учитывая размеры кабинета, сделал один шаг и остановился. Повернул голову.

— Спасибо, что сказали все это. — Я старался выдержать извиняющийся тон. — Я вас понял. Но я сделаю из него здорового человека, хочет он этого или нет. Потому что я знаю: он не виноват ни в чем. И он заслуживает настоящей жизни, настоящего счастья. Если понадобится, я втащу его туда за шкирку. Пусть он меня ненавидит, но когда-нибудь скажет спасибо.

Врач покачал головой:

— Этого я и боялся. Что ж… Буду иметь в виду на будущее: никогда не нарушай правил.

Я вышел из кабинета, и Борис посмотрел на меня. Взгляд чуть-чуть более осмысленный. Слюну он вытер. Улыбнулся.

— Поедем? — спросил с детской надеждой.

Я кивнул:

— Готов к самому важному дню в жизни?

Со стула он встал сам: медленно, тщательно. Лишь наблюдая за этим человеком, я узнал, что со стула, оказывается, можно вставать тщательно, чувствуя и оценивая работу каждой мышцы, прислушиваясь к скрипу суставов.

Глава 2

Жанна сидела на пассажирском сиденье, поставив ноги на землю, и читала книгу. Нас заметила, когда мы подошли вплотную. Книга опустилась, на лице Жанны появилась осторожная улыбка, обращенная к Борису.

— Ну как?

Борис пожал плечами:

— Как… обычно… Нормально.

Жанна кивнула. Я помог Борису сесть на заднее сиденье, Жанна тем временем захлопнула свою дверь, пристегнулась и снова опустила взгляд в один из романов Фэнни Флэгг.

Я сел за руль, прислушался к урчанию мотора. Жду чего-то, сам не зная, чего. Время еще есть, не все ли равно, где сидеть — тут или в ЗАГСе. Тут, по крайней мере, меньше народа.

Краем глаза я рассматривал Жанну. Она в простом темно-синем платье, белокурые волосы приятно контрастируют с ним. Лицо, на которое я мог бы любоваться вечно. Только вот это отсутствующее выражение — не было у нее такого раньше. Ни в школе, ни после, когда я разыскал ее и поставил перед выбором. Все началось с переезда в Назарово.

— Говорил с врачом. — Мне хотелось ей что-то сказать, но я не знал, что.

Жанна оторвала взгляд от книжки, посмотрела на меня. По лицу не понять: не то внимательно слушает, не то вежливо ждет, когда я закончу. А сзади шевельнулся Борис. Ему-то, конечно, интересно, о чем шел разговор в кабинете Тихонова.

— В общем, пока препарат не отменят.

Жанна кивнула медленно, будто сама под действием этого препарата.

— Ясно. Значит, ты и дальше будешь каждый понедельник…

Остаток фразы она скомкала, оборвала сама себя и вновь уставилась на страницу. А я — на нее. Сколько раз за последний год я с грустью вспоминал о Маленьком Принце. Который всегда знал, кто и что думает, всегда знал, что нужно сказать и сделать. Он не ведал ни страха, ни уныния. Он сказал мне: «Ты можешь идти один». Но не успел научить, как правильно идти вдвоем.

Что-то в Жанне закрылось от меня. Быть может, она, наконец, поняла, что могла бы рассчитывать на куда более выгодную партию, чем вчерашний автомеханик, а сегодняшний учитель русского и литературы в захолустном городишке. Если так — я не стану давить. Жанна всегда была воплощением свободы. Когда ей что-то не нравится, она уходит. Она улетает, и в небе загорается еще одна звезда. Но пока она еще со мной.

Я стиснул рулевое колесо, заставил себя перестать без толку гонять мысли по кругу. Я не для того вернулся в этот город, чтобы наслаждаться пасторальной идиллией. Здесь есть люди, которые нуждаются во мне. Их, как минимум, трое, и один из них сейчас сидит на заднем сиденье. Сидит и не хочет выздоравливать. Как и все они…

— Я могу добираться автобусом, — промямлил Борис.

Жанна вздрогнула:

— Извини, я вовсе не о том…

— Нет-нет, — перебил Борис. Голос его окреп, губы начали слушаться. — Я давно говорю Диме. Что. — Он сбился с дыхания, и создалось впечатление, будто говорит иностранец, с трудом выстраивая фразы. — Что я могу. Сам. И это дешевле. Чем бензин.

Откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша; руки подрагивали на коленях. Жанна с виноватым видом покосилась назад.

— Не думай о бензине, Борь, — сказал я. — Сосредоточься на том, чтобы скорее поправиться.

Я выехал на дорогу, включив сигнал поворота. Как будто он кого-то интересует посреди вымирающего поселка. Век бы сюда не заезжал, если б не Борины инъекции.

— Я пытаюсь сосредоточиться на свадьбе, — с блаженной улыбкой сказал Боря. — До сих пор не понимаю, почему Катя хочет выйти за меня замуж.

— И никогда не поймешь, — вырвалось у меня. — Поверь на слово.

Как будто тучи раздались, и справа в окно грянуло солнце. Но небо все так же серо, просто Жанна чуть-чуть улыбнулась, не поднимая глаз от книги.

— Не представляю, что нужно делать, — сокрушался Боря. — Куда-то идти, говорить что-то. Когда? Как? Я ведь никогда, я не умею… Я поставлю ее в неловкое положение. Точно.

— Насколько я знаю, — сказала Жанна, — Катя замуж выходила не чаще, чем ты женился. Если вы оба этого хотите — все будет прекрасно. Вы там главные, а остальные — так, подтанцовка.

— Правда? — усомнился Борис.

— Суть в том, чтобы вы были вместе. Ну, скажешь что-то не то, ничего страшного! Все можно исправить, это ведь не хирургическая операция.

Проехав поселок до конца, я вывернул на дорогу в город. Далеко впереди виднелся одинокий грузовик. На лобовое стекло шлепнулась пара капелек. Я проследил за извилистым путем одной из них.

— Дима, — окликнул меня Борис. — А как было на вашей свадьбе?

Пожав плечами, я посмотрел на улыбающуюся Жанну.

— В Красноярске, в небольшом ЗАГСе. Несколько моих друзей с работы, родители…

Я прикусил язык. В доме повешенного не говорят о веревке. При Борисе Брике я старался не говорить о родителях. Посмотрел в зеркало. Нет, кажется, он ничего не заметил.

— А потом, когда все закончилось, ты что — просто вот… Ну… Вы, то есть, прямо там целовались? При всех?!

Я едва сдержал смех. Жанна отвернулась, пряча улыбку. Вот что его беспокоит, оказывается.

— Прямо там, Боря. При всех. Долго и с удовольствием.

На мою правую ладонь опустилась ладошка Жанны. Мы опять встретились взглядами, как будто последние годы куда-то подевались. В глубине души растаяла ледяная глыба.

Я думал, Борис задаст еще штук сто вопросов, но он молчал. Смотрел на наши руки и улыбался всю дорогу.

— Устал, — сказал он. — Скорее бы домой…

— Эй, а ну-ка соберись! — Я повернул к парковке перед ЗАГСом, где уже стоял маленький зеленый «Пежо» Элеоноры. — Катя ждет, для нее это волнующее событие. Постарайся не сказать ей, что ты устал и хочешь домой.

Борис как будто забрал у Жанны ее безразличие и отрешенность. Кивнул, глядя в никуда.

— Ангел, — прошептал он. — Да, конечно, я помню.

Глава 3

Меньше всего на свете я хотел здесь находиться. Одно радовало: у мероприятия есть какой-то сценарий, а значит, — начало, середина и конец. Рано или поздно все закончится, можно будет вздохнуть с облегчением.

Когда-то в детстве я считал себя ущербным. Верил, что мне нужно через что-то перешагнуть, чтобы душой и телом оказаться в мире школьных дискотек, шумных сборищ, торжественных мероприятий. Я рвался на этот Осенний бал — не ради Жанны, нет, — ради себя. И сколько же лет потребовалось, чтобы понять: если тебя от чего-то воротит, не лезь туда. А если залез… Ну, сделай минимум необходимого.

«Соберись, — думал я, открывая дверь сначала Жанне, потом — Боре. — Все, что тебе нужно, это просто быть. Для него это важно. Для них обоих».

Для нас с Жанной ничего не было важно, кроме друг друга. Планирование своей свадьбы мы начали за три дня, когда внезапно оказалось, что на ней собираются присутствовать родители и друзья. «Кошмар! — говорила Жанна, просматривая в интернете подержанные свадебные платья. — Ты можешь уехать из Назарово, но Назарово придет за тобой в самый неожиданный момент, вцепится своими щупальцами, высосет всю… Эй, хватит ржать, я серьезно!»

«Назарово» не простило бы нам бракосочетания в чем попало, и пришлось спешно устраивать свадьбу «как полагается». А семь лет спустя щупальца затащили нас обратно. Хотя на самом деле это сделал я. В здравом уме и трезвой памяти.

Боря потерял равновесие, выходя из машины, но когда я протянул руку, пытаясь его поддержать, он ее оттолкнул.

— Не надо. Я сейчас с этим справлюсь.

Надо было сразу обратить внимание на его слова. Еще когда он говорил про Ангела. Или даже раньше. Больше всего мне бы хотелось узнать, кто говорил устами Бориса Брика, когда он заставил нас с Жанной взяться за руки и улыбнуться друг другу.

Иногда мне хочется думать, что это был Боря. А иногда… Иногда я всем сердцем жажду поверить в обратное.

Он шел первым, мы с Жанной — чуть позади. С каждым шагом плечи Брика распрямлялись. Обычно он сутулился, сжимался, будто ожидая нападения. Но к дверям ЗАГСа подошел человек с поистине царственной осанкой. Казалось, сейчас двери сами раскроются перед ним… И они раскрылись.

Из дверей, стискивая пачку сигарет, вылетела Элеонора.

— Ну наконец-то! — махнула рукой, увидев меня. — Привет, поздравляю! — хлопо́к по плечу Брика. — Я там сейчас сдохну уже! — Это снова мне.

Она прикурила, загородив нам дорогу. Брик замер на крыльце, медленно повернулся. Окинул взглядом Элеонору:

— Здравствуй, Эля. Приятно видеть тебя в добром здравии.

— Я — единственный человек во вселенной, которого приятно видеть всегда, — заявила Элеонора. — Но увы, не тебе я, такая красивая, досталась. Иди, спасай свою принцессу.

Тревожный звоночек я услышал только в этот момент, а в моменты последующие он превратился в набат. Колокол, звонящий по мне, да и по всем нам.

Брик усмехнулся. Надменно, скептически, так не похоже на себя.

— Это мы еще посмотрим, — сказал он. — А что с моей принцессой?

Тревожный звоночек услышала и Элеонора. Повернулась к Брику:

— Уважаемый! Вмазался — веди себя прилично. А то я, разгневавшись, могу и по роже обеспечить. Чисто для профилактики. А Катюху твою, между прочим, пара злобных драконов на части раздирает. Скоро прольются слезы, так что — пшел вон.

Элеонора для пущей выразительности топнула ногой. А Брик улыбнулся. Повернувшись к дверям, он качнулся и упал на них. Я дернулся, но Брик, не глядя, выставил мне навстречу левую руку:

— Нормально. Сейчас все пройдет.

Мы втроем наблюдали, как он выпрямляется, держась за ручку двери, как тянет ее на себя и исчезает внутри ЗАГСа.

— Жуткий парень, — заметила Элеонора. — Как за такого можно выйти — не понимаю. Хотя, при таких родителях, можно и за крокодила выйти, ничего уже не страшно. Нет, вот ты мне скажи, нафига в таком возрасте нужны родители? — Элеонора обращалась то ко мне, то к Жанне. — Мое мнение: они после шестнадцати лет должны отмирать, как рудименты, если ничего, кроме детей, делать не умеют.

— Добрая ты, — вздохнула Жанна.

— Ой, если б ты знала, какая я добрая, уже бы икону с меня писала, Барби ты наша коллекционная.

Элеонора увернулась от подзатыльника, мерзко хихикая. Год назад, впервые увидев Жанну в доме моих родителей, она впала в глубокую задумчивость, а за ужином хлопнула в ладоши и воскликнула: «Во! Вспомнила, кого ты мне напоминаешь. Барби!»

Первое время я сам не знал, как относиться к этому. Особенно когда услышал, что Даша, дочь Элеоноры, шепотом спрашивает у мамы: «А когда мы еще приедем в тетю Барби играть?»

Увидев, что я тоже достал сигареты, Жанна поморщилась:

— Ладно, я внутрь пойду.

Когда за ней закрылась дверь, я сказал:

— И вовсе она не похожа на Барби.

— Тебе видней. Я в куклы не играла, с пистолетом бегала, — тут же стала серьезной Элеонора. — Деньги привез?

Мне сделалось не по себе от ее требовательного взгляда. Сразу навалилось все: и утренний разговор с врачом, и серая хмарь на небе, и этот последний год, за который я с места не двинулся, как ни старался.

Достал из внутреннего кармана пиджака конверт, отдал Элеоноре. Хоть бы вид сделала виноватый, что ли. Куда там! Схватила, открыла, смотрит.

— Может, уберешь?

— Не мешай, я считаю.

— Эля, там одна бумажка в тысячу рублей.

— Ну, ты же не обломался для нее конверт купить, дай и мне повыпендриваться. Конверт, кстати, в следующий раз с маркой бери, я ей тогда еще по письму в месяц буду писать. Заметь, за те же деньги!

Дождавшись, пока Элеонора наиграется и бросит конверт на переднее сиденье «Пежо», я спросил:

— Ну и как она?

— Нормально. Бухает.

— И все?

— Все.

— Ты с ней хотя бы говорила об этом?

Элеонора посмотрела на меня с жалостью:

— Говорила, Дима. Так и сказала: «Маша, зачем ты бухаешь? Не бухай». А она мне: «А я, Элечка, не бухаю. Это тебе кажется».

Мне хотелось ее ударить. За эту наигранную жалость, за эти деньги в конверте. Времени все меньше, скоро начнется церемония. Надо идти внутрь, но я стою здесь и смотрю в глаза той, которую считаю лучшим другом.

— Все очень плохо? — тихо спросил я.

— Дим, ты меня вообще хорошо знаешь? — отозвалась Эля. — «Очень плохо» — это когда ты стоишь на дне могилы, которую только что вырыл, а вокруг — пятнадцать человек с автоматами и экскаватор. А в любой другой ситуации запросто можно встать, отряхнуться и уйти.

— Не все так могут. — Я сделал последнюю затяжку.

Окурок полетел на асфальт. Я наступил на него и не затушил даже, а размазал.

— Всю жизнь говорю, — вздохнула Элеонора, — пережевывание соплей вредно для пищеварения. К тебе это, кстати, в первую очередь относится.

Мы пошли к дверям ЗАГСа.

— Юля школу заканчивает, — сказал я, отвечая скорее собственным мыслям. — Потом, наверное, уедет куда-нибудь поступать — девчонка умная, чего ей тут киснуть. И Маша останется одна. Что с ней тогда будет?

Элеонора молчала, а я, повторив мысленно свои слова, поморщился:

— «Наверное»… Я даже не знаю, что она собирается делать после школы. До сих пор…

— А знаешь, почему? — Элеонора забежала вперед и остановилась, положив ладонь на ручку двери. — Потому что она — не твоя дочь. И что бы она со своей жизнью ни делала, тебя это не касается.

Глядя на нее, я вспоминал ту боевую рыжую девчонку, с которой случайно познакомился давным-давно. Просто сказал «Привет» и прошел мимо. А она меня догнала.

— А я-то тебе кто был?

Элеонора всё и всегда понимает, хотя иногда виртуозно прикидывается табуреткой.

— Ты? — Она пожала плечами. — Ты был милым. Как плюшевый зайка, которого под дождем бросили. Пытался слезть со скамейки, а нифига не получалось. Аж слезки наворачивались. А Юля твоя — вот ни разу не плюшевая.

В голове крутилось множество возражений, доводов, но все они бесполезны. Элеонора никогда не сможет понять, что для меня Юля. Мне бы самому в этом разобраться. Каждый раз, как встречаю ее презрительный взгляд, мне хочется уничтожить мир. Или создать новый. Сделать что-то, чтобы избавиться от этого взгляда. Он заставляет меня думать, что я сделал недостаточно, что я плохо старался, что выстроил свое счастье, забрав счастье у нее.

Не дождавшись ответа, Элеонора открыла передо мной дверь:

— Прошу, сударь. Вас ожидают другие сирые и убогие. А потом, если вам будет угодно, подберем у церкви бомжа, отмоем, откормим и выучим на брокера.

Глава 4

Крохотное помещение с желтыми потеками на стенах встретило нас монотонным бубнежом. Элеонора поморщилась — видно, от того и сбежала.

— Сколько раз, сколько раз говорила — поступи ты, получи образование, будет у тебя профессия, будешь ты независимой. Нет, ничего не надо. Петь она будет, плясать она будет… Доплясалась. Приплыли, как говорится.

Катя стояла возле закрытой двери в зал, поникшая, несчастная. Белое свадебное платье казалось серым из-за тусклого света и гнетущей атмосферы. Рядом с Катей прислонился к стене Боря. Глаза закрыты, на лбу испарина. Первый день после инъекции — всегда тяжело. Обычно он сразу ложился дома на диван, но сегодня — не обычный день. Представляю, как он будет выглядеть во время церемонии, если уже сейчас готов рухнуть на пол. А может, соберется, справится?

Жанна, сложив руки на груди, стояла у окна. Увидев меня, незаметно закатила глаза.

— А я ведь говорила, — продолжала бубнить пожилая женщина в сиреневом платье в горошек, — говорила, что вот будет тебе за тридцать, и не будет у тебя ни друзей твоих драгоценных, ни группы твоей дурацкой. С чем останешься? Вот и осталась…

Женщина сидела на одном из двух стульев. Второй занял мужчина ее возраста, в белой рубашке и отглаженных брюках.

— Добрый день, — сказал я, привлекая внимание.

Катя, вскинув голову, посмотрела на меня и улыбнулась. Боря не отреагировал. Отец Кати молча кивнул, а мать отмахнулась:

— Был бы добрый.

Я пожал плечами:

— Представляться, наверное, смысла нет. Ладно.

Подошел к Жанне, встал рядом. Элеонора от меня не отставала. На нее женщина поглядывала с особой ненавистью. Видимо, Эля уже успела рассказать о своих взглядах на проблему отцов и детей.

— По-хорошему, жениху бы гостей представлять, — низким голосом произнес отец Кати. — А он, видать, спит уже. Что, после укола сразу? Ох, Катька! Ну что за…

Катя перевела на него взгляд. Кажется, она уже на грани. Что сейчас будет? Разревется и убежит? Или велит убираться родителям? Хоть бы второе… Охотно поддержу. За год преподавания покрикивать на болтающих учеников я научился. Тут, в принципе, ситуация та же. В школе надо учиться, в ЗАГСе — радоваться. Хочешь заниматься чем-то другим — вали куда-нибудь в другое место.

— Так! — Брик рывком отлепился от стены, вскинул руки в патетическом жесте, будто дирижер оркестра. — Так, эту дрянь необходимо убрать.

Женщина перестала бубнить, мужчина оборвал фразу на полуслове. На Брика посмотрели все. Он стоял, не двигаясь, с закрытыми глазами. Но вот задрожали ресницы, поднялись веки, и цепкий, пристальный взгляд, напоминающий взгляд Юли, нашел меня:

— Дима. Мне нужен туалет.

Похоже, в этот момент мама Кати отбросила все ступени, и ракета ее ненависти устремилась в открытый космос:

— А давай прям тут, чего уж! — повысила она голос. — Хуже-то не будет.

Брик повернул голову к ней, несколько секунд молча вглядывался, и эти несколько секунд женщина молчала — о, чудо!

— Я бы, с вашего позволения, предпочел туалет. Помимо прочего, там наверняка можно вымыть руки и умыться. Дима! Пожалуйста, покажи пальцем, я сейчас с трудом ориентируюсь, а верить могу только тебе.

Я вспоминал эту манеру речи, эти жесты, этот взгляд… Но ведь все это иногда проскальзывало и у Бори. И под препаратом он нередко вел себя странно.

— Туда, — указал я в коридорчик. — Прямо и налево.

В ответ Брик показал два больших пальца, улыбнулся и вышел. Вслед ему с удивлением посмотрела Катя. Я взглянул на Жанну, но та осталась спокойной. Конечно, в школе-то она почти не общалась с Бриком. Или, вернее, с Маленьким Принцем.

«Бред! — сказал я себе. — Этого не может быть. Принц вернулся туда, к своим. Этим — не то богам, не то призракам. Он — существо высшего порядка, которому нет дела до людей. К его услугам вся Вселенная. Зачем ему возвращаться на Землю? В то же самое тело? Бессмыслица».

Что-то сказала Катя. Я заставил себя прислушаться:

— … все обсудили тысячу раз! Ему и так плохо, зачем ты делаешь хуже? Чего ты добиваешься?

— Я делаю хуже? — всплеснула руками, мать Кати. — Да куда хуже? Куда?! Очнись ты, наконец!

— Мама, пожалуйста. — Катя побледнела. — У меня сегодня свадьба.

— Нет, — покачала головой мама. — Я отказываюсь признавать это свадьбой.

— Так, может, ты тогда уйдешь?

После этих слов смолкли все звуки в мире. В ушах зазвенело от тишины. Женщина встала. Синхронно с ней, поддерживая под локоть, поднялся мужчина.

— Хочешь, чтобы я ушла? — Женщина говорила, как трагическая актриса на сцене театра. — Оставила тебя одну, с твоим дебилом?

Она до отвращения напомниала мне собственную мать. Та тоже никогда не знала меры: если начинала давить, то давила до конца, до треска костей, а когда я был вынужден дать отпор — заливалась слезами. Но все это происходило только дома. Представить себе, что моя мама устраивает сцену на людях…

Она устроила мне множество сцен, когда выяснилось, на ком я собираюсь жениться. Мне пришлось многое выслушать. Что Жанна легкомысленная, что она меня бросит, что будет изменять. На фразе «дочь проститутки» я молча встал и вышел из родного дома, куда только что приехал погостить на пару дней. Уехал из города. Не слушал ни криков, ни слез, не отвечал на телефонные звонки. Принял лишь один — у меня на него особый рингтон. «Ты чего там с матерью сделал? — спросила Жанна. — Она мне десять минут в трубку рыдала, думает, разбился насмерть».

На этом сцены закончились. Но Катя — не я. И сейчас она, скорее всего, начнет извиняться за резкие слова, просить прощения, заставляя эту женщину раздуваться от гордости пополам с дерьмом.

— При всем уважении! — В помещении вновь появился Брик. Побледневший, с заострившимися чертами лица. — При всем уважении, почтеннейшая, я не дебил. Убийца-психопат с раздвоением личности — это пожалуй, но не дебил. Поверьте, вам абсолютно не о чем волноваться. Катя в надежных руках.

Родители Кати попытались отступить, но сзади стояли стулья. Брик же успокаивающе поднял руки:

— Я понимаю. Разумеется, вы любите свою дочь и хотите для нее лучшей судьбы. И, поверьте, я ощущаю то же самое. — Его ладони опустились на плечи отца и матери. — Катя решила, что будет счастлива со мной. Для меня это решение так много значит, что я постараюсь сделать все, чтобы она была действительно счастлива. Задумайтесь, чего вы хотите: видеть ее живущей по вашему сценарию, со слезами на глазах, или видеть ее улыбку? Я ненавижу, когда она плачет, и моя работа — этого не допускать. Если ваша работа заключается в обратном, то с этого дня мы — враги. Вам действительно нужен враг, такой как я?

Каждое слово он произносил с улыбкой. Но улыбка менялась. Сначала она была добродушной, в середине сделалась грустной, а под конец отдавала безумием. Мужчина и женщина замерли перед ним, как кролики перед удавом. А удав смотрел то на одного кролика, то на другого, выбирая, кого сожрать первым.

— Офигеть, — прошептала Элеонора. — Карлсон вернулся. Пора прятать варенье.

Да, наверное, она первая все поняла и не стала искать других объяснений. Я же — искал. И постарался не обратить внимания на эту фразу, вспомнил ее только ночью.

Должно быть, что-то заподозрила и Катя, потому что в ее голосе прозвучало удивление и вопрос. Не такой вопрос, которым пытаются привести человека в чувства, а такой, который задают, натолкнувшись на кого-то в темноте:

— Боря? — Она сделала крохотный шаг от стены к нему и замерла.

Брик повернул к ней голову. Кате досталась добрая улыбка, хорошая и — ни одного слова. Потому что в этот момент открылись двери торжественного зала, и сияющая женщина лет сорока в ослепительно-белой блузке и черной юбке произнесла:

— Прошу вас, жених и невеста, гости…

— Сию секунду, — перебил Брик и, убрав руки с плеч будущих тещи и тестя, заметил: — Кстати говоря, у вас в туалете нет полотенец. Я не возмущаюсь, просто говорю, потому что верю: это исключительная случайность.

Должно быть, слышать такое от жениха за пять минут до вступления в брак этой женщине не доводилось. Надо отдать ей должное — сориентировалась она быстро:

— Там электрические сушилки.

— Вы про ту странную коробку на стене, которая загудела, когда я попытался достать из нее полотенце? — Брик задумался и вдруг со смехом хлопнул себя по лбу: — Ну надо же, как в кино! Потрясающе. Стыдно, что не сообразил сразу, прошу прощения. Что ж, пойдемте. Ну же, как это делается? Должны быть какие-то ритуальные движения, или что?

Мне казалось, что мы с Элеонорой остались единственными живыми людьми в царстве зомби. Жанна улыбнулась, взяла меня за руку, потянула к залу. Катя улыбнулась — сначала робко, потом — доверчиво. Вместе с Бриком они вошли в зал первыми. Проходя мимо родителей Кати, я заметил блуждающие улыбки на их лицах. И только обернувшись на замыкающую шествие Элеонору, увидел сдвинутые брови и поджатые губы.

Зал тут маленький, но для такого количества народа он огромен. Все действо происходило посередине — очевидно, чтобы не так бросались в глаза облупленные стены с желтоватыми подтеками. Негромко играл свадебный марш. Мы шли по красной ковровой дорожке. Торжественная женщина остановилась у круглого столика, повернулась к молодым. Они замерли, как и все мы. Так получилось, что по левую сторону дорожки оказались мы с Жанной и Элеонорой, а по правую — родители Кати.

— Добрый день, уважаемые новобрачные и гости, — глубоким, прочувствованным голосом произнесла женщина. — Сегодня в отделе ЗАГС города Назарово вступают в брак…

Голос женщины растаял, ушел на задний план. Я вгляделся в лицо Кати. Улыбка с него постепенно сползла. Катя захлопала глазами, мотнула головой. Ушло. Что бы это ни было, оно ушло. По другую сторону дорожки недоуменно переглядывались отец и мать Кати: «Как мы здесь оказались?» И, слава богу, Жанна тоже перестала улыбаться. На ее лицо вернулось ставшее привычным за последний год меланхолическое выражение. Но лучше так. Это по-настоящему.

— Сегодня, — продолжила женщина после небольшой заминки, — самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни.

Это точно. Особенно если судить по лицу Кати. Она же сейчас убежит, если странное помрачнение не вернется.

— С этого дня вы пойдёте по жизни рука об руку, вместе переживая и радость счастливых дней, и огорчения.

Почему меня бросает в жар от ее слов? Они звучат как пророчество, они будто связывают меня какими-то обязательствами.

— Создавая семью, вы добровольно приняли на себя великий долг друг перед другом и перед будущим ваших детей.

Дети? Разве в этой речи должно быть что-то про детей? Не помню. У меня перед глазами встали лица Юли и Костика. Именно в таком порядке. Я зажмурился, пытаясь отогнать видение.

— Перед началом регистрации прошу вас еще раз подтвердить, является ли ваше решение стать супругами искренним, взаимным и свободным. Прошу ответить Вас, невеста.

Я не хотел открывать глаза. То, что сейчас случится, должно потонуть во тьме. Панику, охватившую Катю, я ощущал как жар горящего рядом костра. Жанна приникла ко мне, тоже почувствовала — происходит что-то не то.

Женщина повторила вопрос, в голосе зазвучала растерянность. Вряд ли из-за молчания, уж такие-то случаи для нее не внове. В мире что-то сломалось, и, по иронии судьбы, излом пришелся на это самое место и это самое время. На этих самых людей.

— Ангел…

Я открыл глаза, потому что это слово будто бы разрушило злые чары. Оно породило освежающий ветерок, который пронесся по залу.

Катя посмотрела в глаза Брику. И его взгляд… Да, это его взгляд. Усталый, грустный, но полный любви.

— Я очень мало могу вспомнить из прошлого, — сказал Боря тихо. — Если не считать того, что мне рассказали. Но очень хорошо помню тебя. Я увидел, как ты улыбаешься, и рванулся к тебе всеми силами. Мне казалось, что ты сможешь меня спасти. Так и вышло. Все те долгие годы только память о тебе помогала мне удержаться. И теперь, кроме тебя, у меня нет никого и ничего. Я знаю, ты знаешь… Мы знаем, что теперь будет очень непросто. Если ты не сможешь этого вынести — я пойму. Ты все равно останешься моим Ангелом. И как бы ты ни решила, пожалуйста, найди в этом решении свое счастье.

После секундной паузы Боря прерывисто вздохнул, и как будто ветер прошелестел:

— Так что ты скажешь?

Глава 5

Тихое и робкое Катино «да» ослабило натянувшиеся нити. Уже в этот момент мне хотелось поднять руки и захлопать. Судя по выражению лица женщины, регистрировавшей брак, ее одолевали схожие чувства. Но она довела церемонию до конца. Боря и Катя расписались в документе, обменялись кольцами и поцеловались. Быстро и застенчиво.

С запозданием включилась музыка. Подобие бурной радости изобразила Элеонора, при нашей с Жанной скромной поддержке. Противоположная сторона, в лице родителей Кати, хранила мрачное молчание. Они больше словом ни с кем не обмолвились. Лишь только все закончилось, просто исчезли.

Элеонора тоже предпочла испариться, но все-таки нашла время попрощаться. А нас с Жанной пригласили домой, отметить событие. Жанна смотрела на меня умоляющим взглядом.

«Только ненадолго, — сказал я Кате, притворяясь расстроенным. — Нам сына забрать надо».

Отказать совсем я не мог. Хотя за целый год у меня не получилось наладить непринужденное общение ни с Катей, ни даже с Борей, я знал, что для них многое значит мое участие в их жизни. И сегодня, в такой важный день, я просто обязан перешагнуть через себя и потратить пятнадцать минут на приготовленные Катей салатики. Других гостей все равно не будет.

Во дворе, рядом с местом, где я поставил автомобиль, трое парней стояли и пили пиво, громко хохоча. Когда из машины выбрались Боря и Катя, смех прервался.

— Опа, — сказал один из парней. — Дворник замуж вышел.

После чего они заржали в три раза громче. По асфальту к нам покатилась пустая бутылка. Катя покраснела, пытаясь сделать вид, что ничего не заметила. Боря же, кажется, в самом деле пропустил возглас мимо ушей. Наверное, за год работы дворником привык ко всем видам насмешек в свой адрес. Когда бутылка докатилась до него, он нагнулся, подобрал ее и стал оглядываться в поисках урны.

Трио заливалось смехом. Я пожалел, что с нами нет Элеоноры. Эта быстро бы все расставила по местам, и дело бы закончилось даже без мордобоя. Но чего нет, того нет.

— Дай, выброшу. — Я забрал у Бори бутылку и подошел к компании.

Они перестали смеяться, подобрались.

— Дима, — предостерегающе сказала Жанна.

Повернувшись, я сказал ей:

— Все нормально. Идите в дом, это мои знакомые, я скоро подойду.

Двое парней стояли с бутылками, третий оказался с пустыми руками. Я протянул бутылку ему:

— Ты уронил.

Игра в гляделки длилась долго. Я молчал. Каждое слово — лишняя информация врагу. Когда информации нет, в ход идут домыслы. Хочет ли этот парнишка, прогуливающий занятия в техникуме, рисковать?

Он не захотел. Моргнул, отвел взгляд.

— Бывает, — сказал я. — Выскользнула из руки, упала.

Неохотно, косясь на друзей, он взялся за бутылку, потянул. Я держал крепко. Мы снова встретились взглядами, и снова он отвернулся. Понятия не имею, о чем он думал в этот момент, но знаю, о чем думал я: «И такое же трусливое дерьмо превратило десять лет моей школьной жизни в ад?!»

Я отпустил бутылку, она осталась в руках парня. Посмотрел в глаза второму, третьему, чтобы убедиться: в спину не прилетит камень. Кивнул на прощание.

Повернувшись, нос к носу столкнулся с Жанной и, обняв ее за плечи, повел к дому. Боря и Катя стояли возле подъезда. Боря чуть впереди, защищая жену от возможной опасности. В этот миг я чуть не расплакался.

За спиной было тихо. Только когда за нами закрылась подъездная дверь, я услышал звон разбитого стекла. Но брелок сигнализации промолчал, и я решил сделать вид, будто не слышу.

Застолье оправдало самые худшие ожидания. Компании хуже нельзя и придумать. Каждый погружен в свои мысли, разговор, встрепенувшись на миг, тут же умирает в тихих судорогах. Каждая минута в тягость, но что-то нас тут держит, что-то не дает плюнуть и оборвать пытку.

— Не понимаю, почему всех это так мучает? — глядя в потолок, спросил Брик, заставив нас вздрогнуть.

Он сидел на диванчике рядом с Катей. Сидел все в том же костюме, крутил в руке бокал с соком. Алкоголя на столе, по понятным причинам, не было.

— Тебе нехорошо? — спросила Катя.

Брик повел рукой с бокалом, как бы говоря: «Вот с этим приходится работать». Потом снизошел до объяснений:

— Молчание. Разговор, речь — средство обмена информацией, не самоцель. Если бы мы все должны были друг другу что-нибудь сказать, но не могли — тогда мучения понятны и обоснованы. Скажем, застенчивый подросток, который хочет, но не может сказать девушке, что любит ее, имеет некоторое моральное право страдать. Но мы сейчас? Две семейные пары, которые хорошо друг к другу относятся. Что заставляет страдать нас? Мы здесь. Каждый достиг того, чего хотел. Мы, наверное, счастливы. Но вместо того чтобы наслаждаться счастьем, сидим, напрягшись, и пытаемся выдумать какую-нибудь фразу поинтереснее, чем «отвратительная сегодня погода».

Говоря, Брик свободно откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу. Если сделать скидку на театральную условность, напоминал английского джентльмена, сидящего у камина с бокалом вина.

Я переглянулся с Жанной и заметил огонек тревоги в ее глазах. Что-то снова изменилось. Борис Брик оставался собой, говорил своим голосом, но — не так. Не так двигался, не так «не двигался». И эта его насмешливая улыбочка… Улыбаясь, он смотрел на меня.

— То есть, нет ничего такого, что мы должны друг другу сказать? — спросил я, отложив вилку.

Я смотрел ему прямо в глаза, как тому гопнику во дворе, и знал, что Боря не сможет выдержать взгляда, отвернется, забормочет что-то непонятное.

Брик отсалютовал мне бокалом:

— Ты, наверное, обижен на меня за то, что я, в обход тебя, убедил врача не отменять препарат?

По тому, как съежилась Катя, я понял, что от нее у Бори секретов не было, и мысленно этому порадовался. Что-то стукнуло рядом. Я повернулся и увидел, как Жанна стремительно наклонилась, подняла выпавший телефон. Успел заметить диалог из коротких сообщений, прежде чем она спрятала экран и встревоженно на меня посмотрела.

Я заставил себя отвернуться, заставил забыть, не думать. Меня попросту не хватит на то, чтобы вести войну на еще одном фронте. Пусть… Пусть тут просто все будет хорошо. Я вспомнил, как в машине Жанна держала меня за руку, как стояла у меня за спиной, готовая вмешаться, когда я возвращал бутылку тому идиоту во дворе. Вот что важно, а не какая-то случайно замеченная переписка.

Брик отхлебнул сока, поставил бокал на стол.

— Говорят, что важны поступки, а не слова, — сказал он, глядя опять куда-то в потолок. — Чушь. Важно и то, и то. Надо только уметь отделять зерна от плевел, анализировать. Вот мой поступок: я струсил и попросил врача продолжить лечение, которое мне не нужно. Вот мои слова: завтра я исправлю эту оплошность. Нет, не в понедельник. Я поговорю с врачом завтра, и он отменит препарат.

— Боря, — тихо сказала Катя, — с тобой все в порядке?

— В полном, Ангел мой. Сегодняшний день многое изменил. Я понял, что, стоя рядом с тобой, должен быть сильным. Я должен быть твоей защитой, опорой и надеждой, а не наоборот. И мы к этому придем. — Тут он перевел взгляд куда-то за окно и задумался. Лицо его в этот миг было по-настоящему жестоким, но видеть его могли только мы с Жанной. — Мы к этому придем… — повторил Брик, и черты лица смягчились.

Врач Тихонов сказал, что моя книга — фантастический роман. Может, так оно и есть. Сквозь мутное стекло времени правды не разглядеть. Я сам тогда был близок к сумасшествию, и многое из того, что видел, легко списать на плод воспаленного воображения. Поэтому я смотрел на человека, сидящего напротив меня, отделенного от меня столом со скудным угощением, и искал в нем признаки Бори. Смотрел — и находил, потому что если захотеть, можно отыскать что угодно в чем угодно.

— Наверное, нам пора, — сказала Жанна, вопросительно глядя на меня.

Я с готовностью кивнул.

Уже стоя в подъезде, спросил вышедшего проводить Брика:

— Боря, с тобой правда все в порядке?

И снова эта высокомерная усмешка.

— Что тебя тревожит, Дима? Ты хотел, чтобы я был здоров и счастлив. Вот, я делаю шаг к этому, а ты волнуешься. Иногда птенцов приходится выпускать из гнезда, иначе они не научатся летать.

Он понизил голос:

— Я позвоню, надо будет поговорить.

— Конечно, — сказал я захлопнувшейся двери.

Глава 6

Родной поселок совсем не изменился. Разве что на подъездах появились металлические двери, да в здании рядом с моим домом открылся настоящий супермаркет.

Ах да, еще изменилась школа. Поступая на заочное обучение в педагогический университет, постигая методики преподавания, я готовился к тому, чтобы вернуться в этот ад. Помочь детям, подросткам, увязшим в болоте. Показать путь к свету, протянуть руку помощи.

Каково же было мое удивление, когда я увидел: в школе стало… светло. Оставшиеся в памяти серые и мрачные коридоры исчезли. В окна светило солнце, учителя и ученики смеялись и улыбались. Жизнь в школе кипела, работали кружки и клубы, и за год учительства я смог найти только одного человека, которому нужна была помощь. Поистине, время — мутное стекло…

Мы с Жанной поднялись домой переодеться. Все та же квартира, в которой прошла половина моей жизни. Переезжая из Красноярска, мы планировали жить в однокомнатной квартире, которую в рассрочку без банка готовы были продать семейные знакомые. Но потом мои родители решили, что ребенку нужна отдельная комната, и все переигралось. Результат озадачивал. Ежемесячные взносы за однокомнатную квартиру делал я, жили мы с Жанной в двушке, а Костик не вылезал от дедушки с бабушкой.

— Ну, пошли! — вздохнула Жанна, выходя из комнаты.

В джинсах и майке она чувствовала себя куда свободнее, чем в платье. Между нами будто исчезла некая преграда. Держась за руки, как влюбленные подростки, мы спустились по подъездной лестнице, вышли на улицу под писк электронного замка.

Небо чуть-чуть разъяснилось. Может, завтра и солнце выглянет? Пора, а то весна нынче как-то не задалась.

— Слушай! — Жанна дернула меня за руку на углу дома. — Загадываю желание: если вдруг Костика не заберем — сходим ночью на плотину?

— Желание? — улыбнулся я.

— Ага. Я — Звездочка, я к тебе, вот, упала. Имею право загадать желание?

— Имеешь, конечно. — Я увлек ее за собой. — Только вот Костика лучше бы забрать. Я уже начинаю забывать, кто его настоящие родители.

— Да ладно тебе. Бабушки с дедушками всегда похищают детей и жестоко балуют. Пушкин, вон, вообще родителей не видел, и ничего, человеком вырос.

— Так с ним не бабушка сидела, а няня.

— Да какая разница? Старушка ведь. А старушкам по фигу, кого баловать, своих или чужих.

Мы шли по дороге, ведущей к школе — кратчайший путь — как вдруг я споткнулся. Навстречу шла и не собиралась сворачивать знакомая фигурка. Какого дьявола она идет из школы в половине пятого вечера? Ах, да, репетиции Последнего звонка. Как будто ей до них дело есть.

— Давай зайдем в магазин. — Я подтолкнул Жанну в сторону.

— Зачем? — уперлась она.

— Ну, тортик, что ли, возьмем.

— Мы просто идем забрать сына.

— Так можно ведь не с пустыми руками зайти. Родителям приятно будет.

Я сам зашел в магазин и затащил Жанну. Юля была еще далеко, и, наверное, мой маневр не походил на бегство. Только я-то все равно знал, что это — бегство. Знала и Жанна. Под равнодушными взглядами трех пенсионерок в очереди на кассу, она поняла, что в очередной раз проиграла.

— Может, вообще меня в кладовке держать будешь? — Жанна отошла к дальней витрине, прежде чем я успел возразить.

Там она стояла, пока я покупал этот чертов тортик. И только когда повернулся к выходу, нехотя приблизилась. За руки мы больше не держались, но к дверям подошли вместе. А на пороге одновременно застыли.

— Здравствуйте, Дмитрий Владимирович. — Юля глядела на меня неповторимым холодно-насмешливым взглядом. — Здравствуйте, жена Дмитрия Владимировича.

— Здравствуй, — хрипло ответил я. — А ты тут…

— Я с репетиции. Хлеба хочу купить. Можно?

Я шагнул в сторону, потянул за собой Жанну. Хлеба купить… Конечно, именно здесь. Не в соседнем с ней доме, где такой же магазин, а здесь. Сейчас. Тут ведь самый лучший хлеб во всем поселке, а к половине пятого вечера он как раз остывает до идеальной температуры.

— Спасибо. — Юля кивнула, но вложила в движение столько подобострастия, что казалось, будто кланяется.

Скрылась за дверью магазина, а мы, наконец, вышли.

Жанна молчала. Ненавижу это ее молчание. Завидую мужу Элеоноры: уж он-то с такой бедой явно не сталкивается. Если Элю что-то не устраивает, об этом знают все в радиусе километра. Впрочем… Оказавшись на месте Жанны хотя бы раз, Эля бы сразу помахала мне ручкой на прощание.

Мне бы что-нибудь сказать, извиниться за дурацкое поведение, но что тут скажешь? Что я чувствую себя виноватым перед дочерью Брика и не хочу гордо выставлять перед ней напоказ свою полноценную и счастливую семью? Ложь, которую я себе повторяю постоянно, в которую не верю сам, и уж подавно не поверит Жанна.

Возле подъездной двери мы остановились, не решаясь войти, занести внутрь то, что тяготило обоих.

— Я бы еще поняла, если бы ты с ней спал.

У меня перехватило дыхание. За все годы, что мы вместе, в разговоре впервые всплыла она.

— Хочешь сказать, было бы лучше, если бы я тебе изменял?

— Я не сказала «лучше»! — Жанна повысила голос, но все еще избегала на меня смотреть. Глаза ее изучали серую, с пятнами ржавчины дверь. — Просто это я бы поняла. А того, что сейчас, не понимаю.

Это «не понимаю» прозвучало как у ребенка — с обидой, с отчаянием. Мне захотелось ее обнять и утешить, но момент неподходящий.

— Такое чувство, как будто бы она тебя погулять отпустила, а ты теперь дрожишь от страха: вдруг домой позовет.

Прежде чем разум успел вмешаться, сработал древнейший инстинкт: «нападают — защищайся»:

— А с кем ты сегодня переписывалась?

Я прикусил язык. Поздно. Жанна вздрогнула.

— Ни с к… — оборвала себя на полуслове. Лихорадочный румянец сменился бледностью. Но все-таки Жанна подняла на меня взгляд: — С Петей. Антоновым. Помнишь такого?

Как будто табуретку из-под ног выбили. Одного мига хватило, чтобы минувшие годы растаяли, как дым. Я вновь стал забитым школьником, вновь смотрел, как Жанна уходит из школы с Петей, старостой класса. Мне даже показалось, что рядом со мной стоит Брик, я услышал его скрипучий голос: «Мерзкий тип, да?»

Я вдавил три кнопки кодового замка, словно поставил в конце разговора многоточие.

На второй этаж мы поднялись с такой скоростью, словно несли на плечах гроб. Не надо было возвращаться в Назарово, не надо было даже думать об этом. Там, в Красноярске, кроме нас не существовало никого. Мы были одни посреди огромного города, кишащего людьми, но не были одиноки. А здесь, в этом крохотном городишке, в нашу жизнь влезло столько людей, что мы, кажется, круглые сутки проводили под прицелом чужих внимательных глаз.

Возле обитой грязно-красным дерматином двери постояли, переглядываясь.

— Хочешь уехать? — тихо спросил я.

Жанна покачала головой — «нет». Но сказала:

— Очень хочу. Только смысла нет. Ты можешь уехать из Назарово, но Назарово придет за тобой в самый неожиданный момент, вцепится своими щупальцами и высосет всю душу.

Помолчав, она добавила:

— Этому блядскому городишке нужна кровь. Иначе он высохнет и подохнет, как старый вампир.

Я чуть ли не впервые услышал, как Жанна ругается матом, и не нашелся с ответом. Она и не ждала — постучала в дверь. Приближающиеся шаги, поскрипывание половиц…

Я чувствую эти щупальца, о которых говорит Жанна. Когда-то давно я сумел перерубить их, все до единого, и вырваться на свободу, унося с собой лишь одну фразу, сказанную Маленьким Принцем: «Ты можешь идти один». И я шел, не прося никого о помощи. Все было прекрасно до тех пор, пока я не решил, что стал достаточно сильным, чтобы, наоборот, помочь тем, кто не может один. И вот — меня сжали щупальца, а перерубить их второй раз — рука не поднимается. Ведь кровь потечет из людей, которые ни в чем не виноваты.

Глава 7

Сына мы так и не забрали. За ужином мама подозрительно заглядывала в глаза то мне, то Жанне, и в итоге заявила:

— Пусть Костик еще денек у нас побудет. А то вы будто не со свадьбы, а с поминок.

В другой раз я бы возражал, но сегодня нам с Жанной действительно нужно было побыть вдвоем. Я стоял в прихожей и ждал, пока Жанна выйдет из ванной комнаты. Ее телефон на тумбочке, рядом со мной, призывно светил экраном. Я огляделся, прислушался. В ванной шумит вода. Мама в кухне собирает нам с собой еду (мы ведь дома непременно голодаем), папа с Костиком что-то шумно обсуждают в комнате.

— Нехорошо так делать, — прошептал я, касаясь пальцем экрана чужого телефона.

«Ты там как вообще? Такое чувство, будто вообще сорвешься скоро. Все так плохо?» — Я не приглядывался к аватарке, видел лишь имя и фамилию: Петя Антонов. А ниже — ответ Жанны. Судя по времени, написала она его, сидя в гостях у Кати с Борей:

«С чего ты взял??? Все у нас отлично, не выдумывай».

На этом переписка оборвалась.

Щелкнула задвижка, я быстро закрыл диалог и, спрятав руки за спину, преданным взглядом посмотрел на Жанну. Та повернулась к телефону и показала на него пальцем:

— Вообще-то экран уже должен был погаснуть.

— Да? — только и сказал я, все еще слишком счастливый от увиденного.

Жанна, улыбаясь, погрозила мне тем же самым пальцем:

— Ай-яй-яй. Скандал на всю ночь с битьем посуды!

— Справедливо… Ну, ты же знаешь, я люблю читать.

На улице темнело. Издалека доносились чьи-то перекрикивания, лишь оттеняющие безмолвие, раскинувшееся над поселком. Первое время после Красноярска эта тишина обескураживала и пугала. Теперь мы научились ей наслаждаться.

— Ну что, идем? — спросил я, покачивая в руке пакет с продуктами. — Только баул домой закинем.

Жанна метнула на меня озадаченный взгляд. Уже забыла свое желание. Но вот лицо ее озарила улыбка:

— Да пошли с баулом. Может, потеряется случайно по дороге.

Обошли дом, пересекли пустынную дорогу. У самой кромки леса Жанна оглянулась и фыркнула.

— Чего ты?

— Так… Никогда не задумывался, как это забавно? — Она показала на висящую на доме табличку. — Улица Московская. Ну, то есть, целая куча людей в Москве живут и даже не подозревают, что в поселке Бор города Назарово есть улица Московская! — Подумав, Жанна добавила: — Да они и о городе-то таком не знают.

Мы ступили на бетонную дорожку через лес. Здесь казалось, что уже совсем ночь, и тьма сгущалась с каждым шагом. Увидев приметное дерево у дорожки, я спрятал пакет за него — на обратном пути заберем. Когда ставил, внутри что-то подозрительно звякнуло. Я сунул руку внутрь…

— Что ж такого? — Я протянул Жанне бутылку пива. — Горький, небось, тоже не знал, что мы с тобой на улице его имени жить будем.

— Этого, не поверишь, даже я не знала до прошлого года. — Жанна повертела в руке бутылку. — Откуда?

— Папа позаботился, видимо. Не все же маме суетиться.

Дорожку уже не было видно, но ни я, ни Жанна и не подумали включить фонарик. Тут не заблудиться, если ты в этом поселке родился. И мы безошибочно определили место, где с дорожки нужно сойти на утоптанную тропу, которая ведет к бетонной лесенке. Спустились к оживленной автомагистрали, по которой раз в пять минут проползает автомобиль, а то и два. Пошли вдоль дороги по аллее, наслаждаясь уединением и тишиной.

Жанна подняла голову, и я проследил за ее взглядом. Небо усыпано звездами. Тучи, наконец, разошлись. Дул теплый ветерок. Похоже, завтра, наконец, будет хорошая погода. Но эта мысль мелькнула на заднем плане и погасла. Глядя на звезды, я прижал к себе Жанну. Она посмотрела на меня с недоумением, потом улыбнулась:

— Что, боишься — исчезну?

— Только попробуй!

Засмеялась так беззаботно, будто мы только сейчас появились в мире, чтобы прогуляться по этой аллее, ведущей к плотине. Жаль, я так не могу.

— Насчет Юли…

— Перестань, — закатила глаза Жанна. — Да, я понимаю, что она считает тебя отцом. Что весь поселок так думает. И что она вот-вот доучится и усвистит отсюда в прекрасное далёко. Всё, я готова ждать и надеяться, но, Дима… Давай хотя бы этот вечер она нам не испортит, а?

— Я просто хотел извиниться. Прости, что вел себя глупо.

Жанна вздохнула и отвернулась, но я успел заметить улыбку.

— Ну… я знала, на что иду. Или, вернее, «за кого».

Уже слышался шум падающей воды. Впереди громоздилась над мостом через реку металлическая конструкция из стальных балок. Такая удача — никого на мосту. Он прекрасно освещен, и ни одной подозрительной тени. Меньше всего на свете сейчас хотелось бы встретить еще одну романтическую пару или словоохотливого пьянчугу.

Не сговариваясь, мы перешли дорогу — там гораздо интереснее, оттуда видно саму плотину. На середине моста, мы остановились и посмотрели вниз, опершись на перила. Бесконечным потоком вода обрушивалась с плотины, поднимала буруны, шипела и грохотала, бликуя в свете фонарей.

— Ты в детстве бросал туда снег? — Жанне приходилось говорить громко, и ее голос приятным звоном вплетался в шум.

Я кивнул, вспомнив это увлекательнейшее занятие: находить большие куски слежавшегося снега и швырять вниз, смотреть, как они бьются о плотину и, сносимые струями воды, исчезают под мостом. Если быстро-быстро перебежать на противоположную сторону, можно увидеть, как снег выскакивает на поверхность и продолжает плыть дальше, по успокаивающемуся течению.

— Всегда было интересно, как далеко он уплывет, — сказал я. — До моря? До Северного Ледовитого океана? Когда растает?

Мне хотелось, чтобы снег продержался подольше, не спешил растворяться в воде. И я верил, что он уплывает далеко-далеко, в дальние страны, в холодные моря, где вовсе никогда не надо будет таять…

Мы допили пиво. В голове немного шумело, как и в реальности. Жанна, поставив на землю бутылку, прыжком взлетела на перила, уселась спиной к воде.

— Сдурела? — Я обхватил ее за талию.

— Хотела, чтобы ты, для разнообразия, спас меня, — засмеялась Жанна. — Да ладно, не бойся, я не собираюсь падать!

— А я не собираюсь отпускать!

По тому, как хитро поблескивали глаза, я понял, что она это прекрасно знает. Ее руки опустились мне на плечи, голова наклонилась.

… — А все-таки, почему ты ей не скажешь?

Обратно мы брели, будто тяжелораненые, поддерживая друг друга, еле перебирая ногами. Шум таял позади, впереди — тишина и темнота. И долгая ночь, только вдвоем. Но мы разучились долго быть вдвоем, и на этот раз Жанна призвала третьего:

— Она на тебя с такой ненавистью смотрит, что я боюсь, ты однажды сгоришь от ее взгляда.

Сколько раз я задавал себе этот вопрос, который Жанна не стала произносить… Достаточно, чтобы разобраться с ответом.

— А что я ей скажу? Что ее отец — внеземная сущность, затащившая ее мать в постель из научно-исследовательского интереса? Юля не дура, чтобы в такое поверить. Или дать более реальную версию, сказать, что ее отец — не я, а сумасшедший, убийца, сидящий на препаратах? Тогда она будет ненавидеть себя. А на что способна неуравновешенная девочка-подросток, если возненавидит себя?

— То есть, пусть она лучше ненавидит тебя, да? — Жанна вздохнула. — Когда-нибудь утром проснешься и увидишь на руках стигматы.

— Я не святой. Святые не чувствуют себя так, будто их каждый день кормят дерьмом с лопаты.

— Это такое оригинальное «спасибо» за приятный вечер? — Жанна толкнула меня, притворяясь, будто рассердилась. Я толкнул ее в ответ, и мы засмеялись, на короткое время вновь оставшись только вдвоем.

Снова лестница, дорога через сделавшийся непроглядным лес. Шестым чувством я определил дерево, за которым оставил пакет. Он на месте, даже собаки не порылись.

Поселок встретил нас мягким светом редких фонарей. Мы прошли мимо закрывшихся на ночь магазинчиков, той самой дорогой, на которой несколько часов назад встретили Юлю. Но теперь мы шли в обнимку, и казалось, ничто в целом мире не могло нас разлучить.

Возле подъезда в кармане запиликал позабытый телефон. Жанна, бренча ключами, подошла к двери, повернулась ко мне, в ожидании. А я смотрел на экран и не решался принять вызов. На экране высветились две большие буквы: «ББ». Черт, хоть бы это он случайно на телефон сел.

Я принял вызов.

— Алло, Дима? — Голос звучал расслабленно. — Ты мне срочно нужен.

— Сейчас?

— Я же сказал — «срочно».

— Что случилось?

— Ты мне нужен. Нужна твоя помощь.

— Можешь объяснить толком? Сейчас поздно, и…

— Хорошо, обойдусь. Спасибо.

Вызов оборвался. Скрипя зубами, я набрал номер Брика, но услышал только раздражающую трель и сообщение о том, что аппарат вызываемого абонента выключен.

— Хана всем планам, да? — В голосе Жанны прозвучал холодок, а мне бы так хотелось услышать понимание.

— Извини… — Я сделал шаг назад, к машине. — Раньше он никогда так не делал. Наверное, действительно что-то…

— Да ладно, езжай. — Жанна забрала у меня пакет, даже не взглянув в глаза. — Спасай мир, зарабатывай стигматы. Дверь на ключ закрою.

Глава 8

Я не поехал короткой дорогой, выбрал другую, через соседний поселок. Она делала солидный крюк, но зато на ней чаще попадались участки с асфальтом, а у меня не было настроения лавировать между ямами.

В кромешной тьме дальний свет не помогал даже примерно восстановить картину окружающего мира. Вот вроде бы начался частный сектор. Две качающиеся фигуры ползут по обочине… Зомби-апокалипсис, ни дать ни взять, хоть кино снимай.

Я пытался успокоиться. Говорил себе, что у Бори серьезные причины. Но сегодня во мне что-то сломалось. Хватит! Этот чертов год вытянул из меня все силы. Каждый будний день терпеть выходки Юли. Через день выдерживать новую порцию маминого нытья. Постоянно пытаться поставить на ноги человека, который все силы употребляет на то, чтобы шлепнуться на задницу и гадить под себя. Элеонора, которую я считал лучшим другом, не моргнув глазом, берет с меня деньги за то, чтобы просто иногда созваниваться с Машей и спрашивать, как у нее дела. Из-за чьей-то дурацкой шутки с зарплатными картами меня едва не посадили несколько месяцев назад. Моя семья если на чем и держится, так это на ангельском терпении Жанны. И вот сегодня, когда я в кои-то веки хотел провести тихий и спокойный вечер, все накрывается медным тазом.

Поворот на дорогу в город довольно резкий, и днем-то не вполне очевидный. Я влетел в него боком, кажется, через встречку — плевать уже. Снова полетел сквозь тьму, до рези в глазах вглядываясь в то, что выхватывал свет фар. Знаки, здания… Днем все это выглядит совершенно иначе. Поди угадай, правильно я еду, или свернул куда-нибудь к черту на рога…

Хороший вопрос. И самое время дать на него ответ. Если есть сомнения, едешь прямо минут пять. Ситуация не улучшается — разворачиваешься. Я уже год е́ду прямо и не вижу ничего, кроме темноты и смутных признаков того, что вроде бы еще держусь на какой-то дороге. Что же заставляет меня верить в лучшее? Ничего. Тупая инерция. Ехать прямо — просто, даже если тяжело. Для того чтобы развернуться, надо смириться с тем, что ты дурак.

До этого года мы с Жанной были счастливы. Я возвращался с простой работы, усталый, но довольный, и дома меня ждали улыбки и смех. В выходные мы могли спокойно валяться дома, читать друг другу вслух книги, смотреть фильмы, или куда-нибудь съездить, не оглядываясь ни на кого. Даже поступив на заочное, разрываясь между сессиями и работой, я был счастлив! Пока не свернул на эту темную дорогу, ведущую в пустоту.

— Если он вызвал меня из-за ерунды, я уеду.

В пустоте салона слова прозвучали громко, я поневоле к ним прислушался. Нет, в них мало правды. В них огромное пространство для маневра.

Стиснув рулевое колесо до боли в пальцах, я произнес другие слова:

— Я уеду. Покончу с экзаменами, уволюсь и уеду этим же летом.

Впереди забрезжил свет. Кажется, дорога все-таки верная. Вот кольцевой перекресток, и я сбросил скорость.

— Я — эгоист, думаю только о себе, да, — шептал я темноте. — Плевать, как будет разрываться Софья Николаевна, оставшись единственной русичкой на школу. Плевать, как родители будут решать вопрос с этой однушкой. Плевать на Брика, у него есть куда больше, чем у многих, пусть учится пользоваться этим. Плевать на все. Я заберу семью и уеду. И поменяю номер телефона.

Когда принимаешь решение, жить становится легче. Исчезают все «если» и «но», пропадают окольные пути, а с ними — сомнения. Глубоко вдохнув, я расслабил руки. Я даже отпустил руль, позволяя машине самостоятельно держаться на прямом отрезке дороги. Достал сигарету, закурил, открыв окно.

— И курить брошу. Как только уеду — сразу.

Курить мы с Жанной бросали одновременно, только у нее получилось, а я все время находил себе оправдания. Но теперь оправдания закончились. Пришло время сброса балласта.

Город встретил меня светом фонарей и вывесок. Я миновал издыхающий хлебозавод, пару магазинчиков. Слева по борту осталось кафе, в котором когда-то мы с Бриком смотрели выступление Кати. Я повернул руль. Уже близко.

Буквой «Г» изогнутый дом будто защищал погруженный в темноту двор от света. Одинокий фонарь горел над единственным подъездом. Я поставил машину на то самое место, где и сегодня днем, и заглушил двигатель. Стоило взяться за ручку двери, как на лобовое стекло опустился лист бумаги. Потом — другой, на капот. Краем глаза я заметил еще несколько листов, покачиваясь, падающих на асфальт. Интересно, что бы это значило? Кому-то надоело писать курсовую, и он, выйдя на балкон, решил послать все на хрен и радоваться жизни?

Я вышел из машины, огляделся. Шуршание слышалось близко, но где?.. Еще один лист пролетел перед глазами, и я протянул руку. В свете фонаря строчки едва читались, но не узнать этот текст было нельзя, ведь я сам его написал.

— «Я смотрел, как Брика заталкивают в машину, — послышался знакомый скрипучий голос, ставший еще противнее от обилия сарказма. — Он не артачился только благодаря тому, что я стоял рядом. Смотрел на меня, словно спрашивая: „Все хорошо?“ И я мысленно отвечал ему: „Все будет хорошо. Просто потерпи“».

Я поднял взгляд и увидел темную фигуру, сидящую на бетонном козырьке подъезда. Фонарь слепил глаза, но стоило мне подумать об этом, как лампа в нем взорвалась, и на асфальт посыпались осколки.

На козырьке сидел Брик, скрестив ноги, будто занимался йогой. В руках у него оставалась последняя страница. В тусклом свете, сочащемся из подъездного окна, он прочитал:

— «Это был последний раз, когда я видел Борю Брика подростком. Последний раз, когда я сам еще чувствовал себя чем-то вроде ребенка».

Закончив, он смял бумагу и запустил в меня комком.

— Финал, надо заметить, отвратительный. Ты оборвал повествование на полуслове. Интересно, почему бы?

Он спрыгнул с козырька и легко, будто каскадер, приземлился на ноги. На нем был все тот же костюм, только без галстука, и верхняя пуговица на рубашке расстегнута.

— Может быть, потому, — сказал он, глядя мне в глаза пронзительным взглядом, — что там дальше говорится о другом ребенке? Моем?

Мои пальцы разжались, и лист с тихим шорохом скользнул по асфальту.

— Ты? — прошептал я.

— Я, — кивнул Маленький Принц, завладевший телом Бориса Брика. — Хоть немного рад меня видеть?

Временное остолбенение прошло, но разум включился в игру слишком поздно. На передний план вырвалось что-то глубинное. Привет из подсознания, подавленные желания, накопившаяся злость — не знаю, как это назвать. Я спохватился в тот миг, когда мой кулак врезался в челюсть Брика.

Менять что-то было поздно, поэтому я, обретя контроль над собой, успел лишь подхватить обмякшее тело.

Глава 9

Дым, свиваясь кольцами, вылетал в открытое окно. Я смотрел на два листа бумаги на капоте и старался ни о чем не думать. Концентрировался на этих листах и на сигарете. В какой-то миг мне показалось, будто этим и ограничивается мир. Но вот рядом началась возня. Закрыв глаза, я сделал глубокий вдох.

— Надо понимать, — прокряхтел очнувшийся Брик, — что видеть меня ты не рад.

— Времена изменились, — сказал я, все еще не глядя на него. — Теперь перед тем как нагрянуть в гости, принято созваниваться, договариваться, уточнять время. Что с Катей?

Выдержав паузу, Брик ответил:

— По-твоему, мне при каждом визите обязательно кого-то убить? Все в порядке с Катей. Спит. Я ее немного утомил — тут каюсь, да. Однако поставь себя на мое место. Я так долго был этого лишен, что…

— Ты только потрахаться зашел, или еще какие планы? — перебил я. — Что все это значит?

Он молчал. А если он молчит — значит, думает. Я слишком хорошо помнил Маленького Принца. Гаденыш сейчас холодно и трезво оценивает ситуацию. Это хорошо — значит, я не вписался в придуманную им схему, что-то пошло не так. И это плохо: сейчас он придумает новую схему, лучше прежней, с опорой на реальность.

Щелчок. Я повернул голову. Брик, только что пристегнувший ремень, посмотрел на меня:

— Давай покатаемся. Если ты, конечно, не возражаешь. В движении лучше думается.

Тут он прав. С тех пор как я начал водить машину, для меня не было лучшего повода поразмыслить, чем дорога. Но помогать думать этому существу, которое шестнадцать лет назад хладнокровно рассчитало, как заставить меня отдать за него жизнь…

— Тебе куда-то надо?

— И да, и нет, — проворчал Брик. — Ну, скажем, я хочу посмотреть город. Борис ограничил меня в правах. Я почти не могу получить доступ к его памяти и… ко многому другому. Как видишь, даже этот романчик мне пришлось читать, хотя я мог бы его получить напрямую из памяти.

— Ну так и радуйся, — усмехнулся я. — Получил бесценную возможность насладиться моим великолепным слогом.

— Ух ты, надо же. Твоя первая улыбка. Я сохраню ее в своем сердце.

Я внимательно посмотрел на Брика, он ответил прямым и честным взглядом.

— И что это было? Пропитанный смертоносным ядом сарказм?

Он кивнул.

— Раньше такого не было. Что изменилось?

Борис замялся, отвел взгляд. Опять притворяется?

— Смешно сказать, но мозг Бориса как-то все эти годы развивался, и теперь мне приходится с ним считаться. Я даже не сразу смог в нем устроиться — ну, ты, наверное, заметил. В итоге занял те участки, в которые он не заглядывал. Подавленные желания, комплексы — ну, все в таком роде. Если угодна параллель — я теперь мистер Хайд с интеллектом доктора Джекилла. Так что, мы покатаемся или нет? Давай по главной улице — Арбузова, кажется? — сначала в сторону центра, потом — к поселку.

Я посмотрел на заваленную листами улицу:

— Хочешь сказать, вот это — подавленные желания Бори? Раскидать по двору, который он подметает, книгу, которую написал я?

Опять заминка, но теперь она почему-то не вызывала сомнений в искренности.

— Пожалуй, — кивнул Брик. — Видимо, подсознательно ты достал своего друга не меньше, чем эта работа.

— Чушь.

— Ты ведь сам должен знать: больше всего люди ненавидят тех, кто о них заботится. Взять хотя бы образ твоей мамы из этого романа. Кажется, самый отвратительный персонаж, хуже Разрушителей. А ведь она всю дорогу хотела тебе лишь добра. Ладно! — Он щелкнул пальцами. — Давай я помогу тебе тронуться с места.

Я поставил машину возле оградки, и теперь прямо перед собой видел заднее стекло белого кроссовера, с наклеенными буквами, предлагающими все виды сантехнических работ. Сзади стояла «девятка». Чтобы выехать, мне нужно сдать чуть назад, но я даже не успел запустить двигатель.

Машину понесло боком.

Я много раз справлялся с заносами, а пару раз даже не справлялся, и это ощущение узнал незамедлительно. Ощущение того, что ситуация выходит из-под контроля, разум бессилен, остается полагаться только на инстинкты. Инстинкт заставил меня вцепиться в руль и повернуть его в сторону заноса. Но руль заблокирован, а машина, на миг остановившись, развернулась на месте.

— Ты что творишь?! — заорал я на Брика.

— Бензин тебе экономлю, — хихикнул тот. — Ну и разминаю мозги заодно. Как дальше? Заведешься сам, или тащить нас буду я? Надолго меня не хватит, сразу скажу. Впрочем, если ты хотя бы разблокируешь колеса…

— Заткнись, — прикрикнул я. — Если нужна какая-то помощь, то запомни: больше ты ничего подобного не делаешь. Еще одна идиотская выходка в подобном духе, и я уезжаю.

Он кивнул, будто в такт давно знакомой мелодии, и я с трудом сдержал желание ударить его еще раз. Вместо этого запустил движок.

— Так забавно, — тихо проговорил Брик, когда мы выехали со двора на дорогу. — Мой маленький и робкий друг Дима сам ведет настоящую машину. Женился на девушке своей мечты. Научился бить подонков по морде. Ну неужели во всем этом нет ни капли моих заслуг?

Покосившись, я различил в свете фар встречной машины его улыбку. На этот раз без всякого сарказма. И на душе внезапно потеплело. Я вспомнил, что рядом со мной сидит мой первый настоящий друг. Пусть он и подонок, манипулирующий мыслями и чувствами.

Глава 10

— Время — понятие относительное, — говорил Брик, глядя в окно, на дома, фасады магазинов, автомобили. — В каком-то плане для меня эти годы пролетели как один миг. Но, с другой стороны, это была целая вечность. Я изменился, Дима. — Он посмотрел на меня с непонятным выражением. — Здесь, в этом теле, тогда, я изменился. И, вернувшись в… Ну, в общем, к своему привычному состоянию, я понял, что многое чувствую иначе. Слишком многое, чтобы просто забыть об этом незначительном приключении.

— Так это действительно просто дружеский визит?

Мы пронеслись мимо гостиницы «Заря», и я начал присматривать место для разворота.

— И да, и нет, — пожал плечами Брик. — Я оставил на Земле кое-что. И проявление силы этого «кое-чего» ощутил сразу. Проявления становились все отчетливей, и я не смог их игнорировать. Речь о моем ребенке. Кстати, это сын или дочь?

Я вместо ответа закурил и, развернувшись возле заправки, в которую упиралась дорога, поехал в обратную сторону.

— И что с ребенком?

Брик кивнул, будто и не ждал другого:

— Он, полагаю, не совсем обычный подросток. Даже без специальных упражнений у него должны проявляться какие-то способности, необычные для окружающих. А для него они естественны, как дыхание, как движение. И, зная, как у вас принято относиться к тем, кто хоть немного отличается от серой массы, я решил помочь.

— Вернуть отцовский долг, да?

— Называй как хочешь. Здесь, на Земле, есть по-настоящему родная для меня душа. И, верь или не верь, для меня это что-то значит. В романе твоем я следов не нашел, Катя и сам Борис, судя по всему, не в курсе. Остаешься ты. Вот что мне от тебя нужно, Дима.

Правая ступня непроизвольно опустилась ниже, мотор изменил тембр, стрелка спидометра подскочила. «А все-таки, почему ты ей не скажешь?» — спросила сегодня Жанна. И я ответил правду. Но вот сейчас рядом со мной сидит настоящий отец Юли. Который сможет показать ей, как силой мысли сдвигать машины. Это не то же самое, что мои сбивчивые объяснения, это — реальность. И этот человек — не жалкий ссутулившийся псих на препаратах. Взгляд осмысленный, движения скоординированы, спина прямая.

А все-таки, почему ты ей не скажешь?

Вот оно, мое спасение и избавление. Взять и сбросить камень с души, перестать служить объектом ненависти. Нет, конечно, слов благодарности я не дождусь, но хотя бы себя прощу за всё.

Или нет?

— Разве ты не можешь прочитать все в моих мыслях? — спросил я, притормаживая возле отделения полиции. Лежачие полицейские здесь такие, что и не захочешь, а сбросишь скорость до пяти километров в час.

Брик замялся. Я видел, чувствовал, что ему не хочется отвечать.

— Борис многое заблокировал. Читать мысли дорогих ему людей он, например, не дает, я будто бьюсь о стекло, как муха. Вижу возможность, а дотянуться — никак. Я вынужден верить твоим словам, а не мыслям. Поэтому надеюсь, что ты со мной будешь честным.

Я молчал, он — тоже. Он ждал от меня ответа. Возможно, затаив дыхание. Не переводил тему, не расспрашивал о чем-то еще, не крутил головой — только смотрел на меня. Маленький Принц, которому до такой степени дорог ни разу не виденный ребенок?..

— Я буду честным. Честно говорю: этой информации я тебе не дам.

Не доезжая до церкви, где расположились еще два циклопических лежачих полицейских, я развернулся. Время завершать поездку.

— Не доверяешь, — констатировал Брик. — Что ж, закономерно. Учитывая все, что было, я не заслужил твоего доверия. Всегда преследовал лишь собственные интересы, относился к людям как к расходному материалу. Не буду врать, что сильно изменился. В глубине души я все та же хладнокровная и расчетливая тварь, которой ты меня описываешь. Но ты должен по крайней мере признать одно: я никогда не планировал ничего такого, что глобально оказалось бы злом.

— Твоя мать.

Спустя долгую минуту тишины он нехотя ответил:

— Ну… Этого-то я как раз и не планировал.

— Ты решил, что она тебе мешает, и нашел простой способ от нее избавиться. Откуда я знаю, что ты сейчас думаешь насчет… своего ребенка? Может, он каким-то образом тоже тебе мешает. Ну, может, у Исследователей — как у воров в законе, детей иметь нельзя.

— Сверни здесь.

Тон его был до такой степени безапелляционным, что я подчинился. Припарковался за цветочным павильоном. Брик отстегнул ремень и посмотрел на меня:

— Дима, я даже не хочу объяснять, какой бред ты несешь. В этом нет твоей вины, ты просто не знаешь, вот и пытаешься заполнить пробелы фантазией. Тогда я был покалечен, мне нужно было восстанавливаться, а эта женщина забивала мне в сознание раскаленные гвозди. Несмотря на то, что я старался рассуждать логически, это убийство было совершено в состоянии аффекта. Теперь я полноценен. Чем, скажи на милость, мне может помешать человек? А то, что ты говоришь об Исследователях… Знаешь, им проще уничтожить Землю одним движением мысли, чем играть тут в «Терминатора». Этих масштабов ты и вообразить-то себе не сможешь, не сочти за оскорбление. Есть у тебя две тысячи?

Переход получился до такой степени резким, что я не сразу понял, что вопрос не риторический. Вызвал в памяти содержимое бумажника.

— Нет, а зачем тебе? Есть карта…

— Карта не пойдет. Тысяча сто?

Я кивнул.

— Давай. Завтра верну, еще до обеда.

Я успел только вытащить бумажник из кармана, и вдруг он прыгнул в ладонь Брика. Тот деловито его раскрыл, принялся рыться в содержимом.

— Тысяча триста… — Посмотрел в потолок, что-то прикидывая, с досадой щелкнул языком. — Нет, некрасиво. Возьму тысячу сто. Держи.

Он бросил мне бумажник и выскочил из машины, прежде чем я успел что-то сказать. Скрылся за углом павильона. Двух минут не прошло, как он показался снова, с букетом в руках.

Я отвел взгляд. Все, в общем-то, понятно. Как обычно, Маленький Принц логичен и предусмотрителен даже в самых тонких материях. Если он решил вклиниться в семейную жизнь, то изо всех сил постарается сделать ее лучше, и у него получится.

Когда я в последний раз дарил цветы Жанне? Кажется, приблизительно никогда. Изредка возникали такие мысли, но я не решался воплотить их в жизнь. «А что если ей не понравятся цветы? И что вообще за глупость — цветы? Постоят немного и завянут. Как будто я пытаюсь чего-то от нее добиться. Зачем?»

— Сижу и завидую убийце-психопату с раздвоением личности, — сказал я, постукивая большим пальцем по рулю. И добавил, поразмыслив: — Который работает дворником.

Открылась задняя дверь, на сиденье шлепнулся завернутый в хрустящую прозрачную пленку букет. В салоне поселился тонкий сладковатый аромат.

— Все. — Брик плюхнулся рядом со мной и пристегнул ремень. — Вези меня домой. Пожалуй, для первой встречи хватит серьезных разговоров. Расскажешь о себе? Как так получилось, что ты завоевал Жанну? Увидев вас вдвоем, я не поверил глазам. Она изменилась, повзрослела и, кажется, очень тебя любит.

Ехать было всего ничего, а я, к тому же, не горел желанием выворачивать душу. Поэтому рассказ превратился в сухой отчет: узнал от Пети, где бывает Жанна, дождался ее там, забрал и не отпускаю до сих пор.

Умолчал я о многом. О том, как мы разбили машину и ночевали за городом под открытым небом, не сомкнув глаз. Как на попутках утром добирались до дома. О том, как долго Жанна, просыпаясь по утрам, смотрела на меня с удивлением, которое казалось мне то смешным, то страшным. И уж тем более не сказал ни слова о двух точках от внутривенных инъекций, которые в первый же день заметил на левой руке Жанны.

Эти точки с каждым днем становились бледнее, и довольно скоро исчезли, но я все равно смотрел, улучая любую возможность. Один раз Жанна перехватила мой взгляд. Только что смеялась, и вдруг — перестала. «Ты меня очень вовремя нашел», — сказала она, и больше этой темы мы не касались. Поводов для беспокойства Жанна мне давать не хотела: в отличие от меня, она даже курить бросила.

Я закончил рассказ возле Катиного подъезда.

— Все гениальное просто, — задумчиво изрек Брик. — Рад, что у вас хорошо сложилось. Вероятность была ничтожно мала, но тем более я рад. Какие у тебя планы на завтра?

— Отвоевать сына и отпраздновать победу, — вырвалось у меня.

Брови Брика поползли вверх:

— Ого. У вас сын? Мои поздравления! Проклятый Борис совсем не дает мне сведений. Какой в этом смысл? Я попросту делаю у него в голове склад информации, аналогичный уже имеющемуся. А война много времени займет? Хочу завтра навестить своего врача. Думаю, твое присутствие не помешает, ты ведь — вроде моего опекуна.

— Я позвоню. Сам только не лезь, хорошо?

Брик пообещал. Выбрался из машины, захлопнул дверь, но тут же наклонился к окну. Я опустил стекло.

— Поговори с ней, — попросил Брик.

— С Жанной?

— С моей дочерью. Это все, о чем я пока прошу в отношении нее. Просто поговори, дай минимум информации, узнай, насколько она заинтересована в знакомстве.

В животе зародился неприятный холодок. Такое чувство, будто меня к стенке приперли. Но Брик смотрел спокойно, ни в чем не обвиняя.

— С чего ты взял, что это именно дочь? — спросил я.

Он улыбнулся:

— Твои заминки перед местоимениями мужского рода. Твое выражение лица. Когда ты защищаешь девушек — оно одно, когда мужчин — совсем другое. Увы, когда не имеешь возможности читать мысли, приходится обращать внимание на всякие мелочи.

Стукнув на прощание по двери, он сделал два шага к подъезду и обернулся.

— В этот раз я пришел не для того чтобы брать, а чтобы отдавать. — Он поднял руку ладонью вверх, и на ладонь порхнул лист бумаги. Второй, третий, четвертый, — подчиняясь едва заметным движениям головы. — Я верну долги сторицей, Дима. Дай только срок. Знаю, что виноват перед тобой, перед Машей, перед Катей, перед моей пока еще безымянной дочерью, перед самим Борисом. — Целый листопад укладывался в аккуратную стопку у него на ладони и, наконец, прекратился. — Я приложу все силы, чтобы искупить вину, а сил у меня немало. Вы уж все только постарайтесь мне не мешать.

Эта речь, — а особенно ее окончание, — заставили меня поморщиться. Что-то до боли знакомое, созвучное собственным мыслям. Моим ли? Или почерпнутым у того же Маленького Принца? «Я сделаю из него здорового человека, хочет он этого или нет», — говорил я сегодня утром врачу. Говорил и верил, что знаю, как осчастливить всех. Кроме себя.

— Эй, — окликнул я Брика, уже бренчащего ключами у двери. — Цветы забыл.

Он повернулся. Лица в темноте не видно, но готов поклясться, что он улыбнулся:

— Не забыл, Дима. У Кати аллергия на цветы.

* * *

23 мая

… Беспрецедентно вежливая кража совершена сегодня ночью в г. Назарово. Неизвестный вынес из закрытого цветочного магазина букет роз, оставив деньги за него на прилавке. Следов взлома продавцы не обнаружили.

«Побольше бы нам таких покупателей», — прокомментировал волшебное исчезновение цветов директор магазина.

Глава 11

Меня разбудило пиликанье телефона. Сообщения сыпались одно за другим. Жанна, не просыпаясь, что-то проворчала, уткнувшись мне в плечо. Я схватил телефон и перевел в беззвучный режим. Так, теперь пора разобраться, что за смс-атака.

Телефон продолжал вибрировать у меня в руке, пока я, щурясь, пытался совладать с разблокировкой, понять, сколько времени. Девять утра. Учитывая то, что спать мы легли около четырех, это страшная рань.

Открыл сообщения…

— Твою мать!

Сон как рукой сняло, я рывком сел. Рядом тут же подскочила Жанна.

— Что случилось?

Я протянул ей телефон. В этот момент пришло еще одно сообщение: на мой счет поступила очередная сумма. Мы с Жанной прочитали последнюю строчку: «Баланс: 378564 руб.»

— Твою мать, — согласилась Жанна и спрыгнула с дивана. — Пойду сухари сушить, ты пока одевайся. Кофе будешь?

Я кивнул. На экране телефона появлялись новые извещения о пополнении счета. Может, это все-таки сон? Хотя, я и в прошлый раз на это понадеялся.

В прошлый раз, в самом начале зимы, меня тоже разбудило сообщение от банка. Я ему не удивился — как раз была пора зарплаты. И сумма напоминала ожидаемую, хотя и казалась с первого взгляда немного меньше. Однако, протерев глаза, я перечитал сообщение, и меня прошиб холодный пот. Цифр до запятой оказалось семь, а не пять. Фактически, меня известили, что я стал миллионером.

За секунду я перебрал в голове все возможные причины такого происшествия, вспомнив даже о государственной программе помощи молодым учителям. Но я вроде не такой уж и молодой, да и не участвовал ни в какой программе.

Сомнения развеялись быстро. Едва я успел собраться на работу и одеться, как в дверь постучали. Открыв, я машинально поприветствовал участкового и двух мрачных личностей в штатском. До работы в этот день так и не добрался. Оказалось, на мой счет почему-то перевели зарплату всех учителей нашей школы.

Сидеть в Назаровском отделении полиции пришлось до вечера. У меня изъяли ноутбук, телефон, сняли отпечатки пальцев. Зная, как быстро все происходит в нашем городе, я уже приготовился обживать камеру в течение недели, но спасло то, что безопасники из банка дело свое знали. Часов в шесть вечера следователю отзвонились и сказали, что следов взлома системы не обнаружено. Собственно, как и следов ошибки системы. Произошедшее классифицируется примерно как известные события в Бермудском треугольнике: что-то было, а что и почему — никто не знает.

«Дмитрий Владимирович, — сказал следователь, снимая с меня наручники, которые напялили не иначе как от восторга, что в кои-то веки в Назарово задержан великий преступник, — у вас есть враги, способные провернуть такую операцию?»

При слове «враги» я подумал о Саше Рыбине по прозвищу Рыба и, усмехнувшись, покачал головой. Но вдруг вспомнил Петю, который, кажется, мечтал стать программистом.

«А вообще — проверьте одного человечка», — сказал я.

«Человечек» позвонил на следующий день. Жанне. Ее телефон был указан в соцсети, в отличие от моего. Петя долго объяснял мне, какая я сука, козел, злопамятная тварь, и… Он много чего тогда сказал, а я все удивлялся, что в этом потоке ни одного матерного слова. Я бы так, наверное, не смог.

Та история закончилась и постепенно забылась, оставив лишь одно неприятное последствие: Жанна начала общаться с Петей, который, само собой, ни к каким зарплатным картам отношения не имел.

И вот сейчас — опять. Я прокрутил историю сообщений. Имена незнакомых людей, которые перевели мне деньги. А вот последнее — знакомое: «Зачисление 1100 р. От отправителя БОРИС ВАДИМОВИЧ Б. Сообщение: ЗА ЦВЕТЫ».

Трубку он взял моментально, ответил бодрым голосом:

— Прежде чем ты начнешь орать — позволь объяснить. Все легально. Чуть позже, если будет интерес, я объясню, как заработал эти деньги. Ничего сложного, интернет дает массу возможностей. Будь у нас такая штука шестнадцать лет назад, мне бы не пришлось работать на пилораме. В этот раз тебя не арестуют, клянусь сердцем матери.

До последней фразы я еще кипел, но упоминание о «сердце матери» меня обескуражило. Он что, еще и шутит над этим?!

— В этот раз? — уточнил я. — То есть, прошлый раз…

— Нет, в прошлый раз тебя подставил не я. И на сто процентов уверен, что не Борис. Не знаю, кто. Просто, формируя пирамиду, я заодно искал информацию и выяснил, что имела место история с зарплатной картой. Кстати, давай раскроем еще несколько карт: мою дочь зовут Шибаева Юлия Игоревна, ты преподаешь у нее русский язык и литературу. Адрес мне тоже известен. Однако я сижу и не предпринимаю ничего, кроме того, что обещал: возвращаю долги. Надеюсь, ты поймешь, как мне важно именно твое доверие, Дима.

Помолчав, я произнес лишь одно слово:

— Пирамиду?

— Ну… да, — помявшись, ответил Брик. — Понимаю, как это звучит…

— Ты устроил за ночь финансовую пирамиду, дал людям номер моей карты и говоришь о доверии? Да нас обоих заберут, полудурок ты…

— Нет-нет-нет, — перебил Брик. — Ты вообще ни при чем. Ты, фактически, просто один из первых вкладчиков, и теперь получаешь свои дивиденды.

— Я ничего не вкладывал!

— Тысяча сто, помнишь? Я обещал вернуть — вернул с процентами. Забудь. Не нравятся деньги — раздай бедным. Я не совершаю преступления. Пирамида скоро закроется, и последним вкладчикам я верну деньги из других доходов. Просто я хотел получить деньги быстро, чтобы сделать тебе приятное. Надеюсь, ты поговоришь с Юлей. Это благоразумный поступок, Дима. Она заканчивает школу, и ей понадобятся средства на образование. Будет логично, если этим займется ее отец. Все, не буду давить, ты меня слышал. Жду звонка, как и договаривались.

Он оборвал связь, а я повалился на подушку. Потолок кружился. Это какой-то дурдом, иначе не назвать. Я ощущал себя улиткой, которая ползла к вершине Фудзи всю жизнь, и тут кто-то добрый дал ей пинка, и она, перелетев гору, катится обратно.

— Дима? — крикнула из кухни Жанна. — Тебе сухарей с коркой или без? Забыла, какие ты любишь.

Я засмеялся. Когда начал одеваться, взгляд мой упал на стол. Там стояла ваза с цветами. Одиннадцать благоухающих роз. Вспомнилось, как широко раскрылись глаза Жанны, когда она увидела букет. И как прошел остаток ночи.

Сходил в ванную, потом — в кухню. Жанна сидела за столом, ожидая меня. Взгляд встревоженный, никакими сухарями, конечно, и не пахло.

— Ну так что? — спросила она. — Кто-то разместил в интернете трогательный сайт про то, что ты умираешь от рака?

— Можно сказать и так. — Я сел напротив, потрогал кружку с кофе. — Брик.

— Та-а-ак… А по фамилии ты его теперь называешь, потому что…

— Потому что фамилия Брик созвучна слову «Принц». — Я посмотрел на недоверчивое, озадаченное лицо Жанны и пояснил: — Он вернулся.

Мы с Жанной мало говорили о тех школьных событиях. Она читала повесть, которую я написал, но я так никогда и не спрашивал, верит ли она тому, что там написано. Боялся услышать скепсис. Теперь же сомнения рассеялись. Жанна закрыла глаза рукой и тихо произнесла:

— Твою мать.

Глава 12

Телефон зазвонил сразу после завтрака. Я внутренне напрягся, ожидая услышать следователя или сотрудника банка. Но на экране высветилось: «Инна Валерьевна». Что ж, не многим лучше: вряд ли директор школы будет звонить, чтобы поинтересоваться, как у меня дела.

— Здравствуйте, Инна Валерьевна!

В трубке несколько секунд — тишина. Я поднес телефон к глазам, чтобы убедиться, что звонок не сброшен.

— Алло?

— Д, — стукнуло мне в ухо.

— Инна Валерьевна? С вами все хорошо?

Жанна, составлявшая посуду в раковину, повернулась и посмотрела на меня.

Я слышал дыхание. Инна Валерьевна как будто собиралась с силами.

— Д. М. Д… Дмитрий. Владимирович, — произнесла она, наконец. Пьяная, что ли?

— Внимательно вас слушаю.

— Д. Да, — согласилась трубка, и тут Инна Валерьевна словно проснулась: — Ой, Дима, я не смогу быть завтра на Последнем звонке. У меня муж умер.

Пока я лихорадочно искал слова соболезнования, которые не казались бы дурацкими, Инна Валерьевна добавила:

— И голова болит. Сильно-сильно.

— Соболезную. — Я решил не углубляться в лабиринты красноречия. — Нужна какая-то помощь?

— Да! — Я непроизвольно отдернул телефон от уха, потому что Инна Валерьевна кричала. Но крик тут же сменился бормотанием: — Так неудобно просить, но что я могу поделать, ведь праздник есть праздник, а Софья Николаевна одна не справится, вы не могли бы ей помочь, она не справится с публичным выступлением, и на вас вся надежда…

Я слушал этот поток не меньше минуты, и сердце колотилось все быстрее. Инна Валерьевна никогда раньше так не говорила. Она произносила слова веско, четко, ровным голосом, даже при телефонном разговоре будто глядя на тебя сверху вниз.

— Диван, — оборвала директриса сама себя.

— Простите?

— Диван. Секунду. Я переложу на диван, он будет впитывать.

Стук — телефон положили на что-то твердое. Я слышал отдаленный шорох, как будто что-то большое и тяжелое куда-то тащат. Крякнули пружины дивана. Снова шорох…

— Чего там? — шепотом спросила Жанна.

— Инна Валерьевна, — сказал я, прикрыв рукой микрофон. — Муж умер, подменить на Последнем звонке просит.

Жанна, как умела, изобразила на лице сочувствие. Ни она, ни я не знали мужа Инны Валерьевны, но слышали, что он существует.

— Дима, — снова произнесла трубка голосом, уже более похожим на голос могущественной директрисы, только уж очень усталым и обреченным. — Я уже почти ничего не понимаю. Но это очень важно. Последний звонок. Юля… Проследи за Юлей, пожалуйста.

У меня сбилось дыхание — так отчаянно звучала эта просьба. И, к тому же, странно. При всех своих выкрутасах Юля вряд ли бы решила сорвать Последний звонок. Насколько я знаю, ей даже не поручили никакой роли в тех маленьких сценках, что будут разыгрываться. Максимум, что она может сделать, — это не явиться.

— За Юлей Шибаевой?

— Ты ее отец? — огорошила меня начальница. Теперь голос звучал так, будто она вела допрос. — Говори, да или нет?

Жанна смотрела на меня во все глаза. Инна Валерьевна кричала, и каждое слово отчетливо слышалось, как если бы я включил громкую связь.

— С чем связан вопрос? — Я подпустил в голос немного холодка. Что бы там ни творилось с Инной Валерьевной, вряд ли это как-то связано с фактом моего отцовства.

— Думать больше не на кого, — «пояснила» Инна Валерьевна. — Важно знать наверняка. Ты — отец Юли Шибаевой?

За секунду перед моим внутренним взором пролетело все, что я знал о Юле Шибаевой. Мой нервный срыв в ту ночь, когда она была зачата, ее первые шевеления под моей ладонью, улыбка ее матери. Потом — пробел длиной в целую жизнь. И Юля — взрослая девочка с недобрыми глазами, выворачивающими душу наизнанку. Целый год ядовитых подколок и злобных выпадов, демонстраций непослушания, игнорирования моих замечаний. Потом я вспомнил Брика. «Будет логично, если этим займется ее отец», — сказал он.

— Нет.

— Вероятностный коэффициент увеличился, — мурлыкнула Инна Валерьевна.

Короткий писк известил о разорвавшемся соединении. Я опустил телефон.

— Она что, пьяная? — спросила Жанна.

— Не знаю. Больше похоже на то, что с ума сходит. Или…

«Или» мне не нравилось. «Или» воскрешало в памяти черные провалы глаз Разрушителей. В груди шевельнулся позабытый детский страх. А разве я сегодняшний, я взрослый чем-то лучше? Разве для этой вселенской силы имеет значение возраст?

Нет. Я просто, как сказал Брик, заполняю фантазией пробелы. Иногда сигара — это просто сигара. А женщина, неадекватно ведущая себя после тяжелой утраты, — это просто женщина, которая выпила лишнего. Вот только интересно, что же она затаскивала на диван?..

— Знаешь, что? — перебил я свои мысли. — Давай уедем.

Замысел вызрел и оформился моментально. Что бы тут ни происходило, Брик явно разберется с этим лучше меня. Сегодня у него есть не только сила и интеллект, но еще и умение ориентироваться в нашем мире. И, если посмотреть на ситуацию без предубеждения, он лучше меня во всем.

— В Красноярск? — Жанна села напротив, растерянно глядя вокруг.

— Не знаю насчет в Красноярск. Просто куда-нибудь. Ну, ездят же люди во всякие там экзотические страны. Набираются впечатлений, перезагружают мозги, делают дурацкие фотки.

Жанна хмурилась.

— Хочешь использовать «проклятые деньги»?

— А почему нет? — Я пожал плечами. — Опыт говорит, что то, что легко приходит, легко и уходит. А если не можешь победить — возглавь. Так что скажешь?

Жанна думала куда дольше, чем я мог предположить. Она будто бы взвешивала кучу нюансов, которые мне и в голову не приходили. Наконец, серьезно сказала:

— Хорошо. Но с условием.

Я кивнул.

— Только мы.

— В смысле, без Костика?

— В смысле, без Брика, без Юли, без Маши. Их ты с собой не берешь.

Мне потребовалось время, чтобы понять ее. А когда понял — улыбнулся:

— Я буду счастлив, наконец, предоставить их самих себе.

Но Жанна не ответила на улыбку.

— Ты-то, может, и будешь. А они? Сможешь отвернуться?

С минуту я обдумывал вопрос.

— Да. Смогу.

Наконец-то я заслужил нерешительную улыбку:

— Ну, тогда я согласна.

Глава 13

Войдя в школу, я первым делом поднялся в учительскую. Софья Николаевна сидела там в одиночестве, у раскрытого настежь окна. Сидела на стуле, так, чтобы снаружи ее видно не было. Увидев меня, улыбнулась и кивнула.

— Валерьевна звонила? — спросил я.

Улыбка сползла с ее лица, почти не изменившегося с тех пор, как я был ее учеником.

— Вам, я так понимаю, тоже.

Я уселся напротив, поерзал на скрипучем стуле, убеждаясь, что он подо мною не развалится, и достал сигареты. Софья Николаевна тут же протянула руку.

— Однажды вы купите пачку, и кошмар станет реальностью, — в который уже раз пошутил я, чиркая зажигалкой.

— Никогда, — ответила Софья Николаевна, затягиваясь. Мечтательно посмотрела в потолок.

— Я подам заявление, как только Валерьевна оправится. Возвращаюсь в Красноярск.

Софья Николаевна перевела взгляд на меня:

— Это вот так вы говорите несчастной одинокой женщине, что ей придется бросать курить?

Придя работать в школу, я безотчетно потянулся к Софье Николаевне, с которой мы прежде легко находили общий язык. Так получилось и в этот раз. Внешне она все та же одухотворенная мечтательница, которая проводила заседания литературного клуба и старалась не показать расстройства по поводу того, что приходят на них три человека. Но то ли за минувшие годы в ней что-то новое сформировалось, то ли я тогда, будучи эгоцентричным подростком, не замечал… Сегодняшняя Софья Николаевна, оставшись позже всех в учительской, брала у меня сигарету и молча курила, глядя в окно или в потолок с видом: «И катись оно все в ад, а я посмотрю».

— Значит, в будущем году мне тут одной расплевываться, — вздохнула она, мрачнея на глазах. — Что, неужели так все плохо?

— И да, и нет, — поморщился я. — Наверное, у меня просто неподходящий менталитет для маленького городка. Как и у Жанны.

Софья Николаевна тихонько засмеялась:

— Надо же. Впервые такое слышу. Увольняются обычно ради большей зарплаты, карьерного роста — по каким-то таким причинам. Но вот чтобы из-за неподходящего менталитета…

— Осуждаете? — Я посмотрел ей в лицо, но она глядела в окно, в прозрачно-голубое небо, к которому устремлялся легкий сигаретный дымок.

— Восхищаюсь. Дмитрий Владимирович, вам моего одобрения хочется? Одобряю. Если решились что-то менять — меняйте. Назад скатиться никогда не поздно, а впереди, может, лучше будет. Юля-то тоже в Красноярск поступать поедет?

Я любил Софью Николаевну в том числе и за то, что она ни разу не заговорила со мной о Юле, если только того не требовали обстоятельства. Но вот сейчас волшебство рассеялось.

— Она не моя дочь. — Фраза прозвучала сухо и даже злобно, однако выскочила легко. Стоит раз отречься, и потом само собой получается.

— Я этого не говорила! — Меланхоличное безразличие как ветром сдуло. Софья Николаевна смотрела на меня и часто-часто моргала, будто собираясь заплакать. — Дим… Дмитрий, то есть, Владимирович, вы простите, что я так…

— Ничего, — постарался смягчиться я. — Вы лучше скажите, когда это у вас появился страх публичных выступлений?

Она моргнула еще несколько раз, теперь — недоуменно. Потом, сообразив, усмехнулась:

— А… Валерьевна какая-то странная. Будто пьяная, честное слово. Я, в общем, напугалась и сказала, что больше чем перед классом выступить боюсь. А она вам позвонила, да?

Мы одновременно посмотрели на часы: Софья Николаевна опустила взгляд на запястье, я достал из кармана брюк мобильник. Пора спускаться в актовый зал на генеральную репетицию.

— Позвонила, просила подменить. Пришлось согласиться. У человека горе…

— Горе? — озадачилась Софья Николаевна.

— Она вам не сказала? У нее муж умер.

— Как?! — Софья Николаевна откинулась на спинку стула, будто шарахнулась от меня.

— Не знаю, как. Потому она в таком состоянии…

— Но постойте. Он ведь на нее кричал!

Я забыл о сигарете, дымящейся в левой руке.

— Простите?

— Когда она звонила, он на нее кричал. Что-то… Я не совсем поняла, но он очень сильно ругался, обзывал ее… Ну, всячески оскорблял ее интеллектуальные достоинства, вот, — выкрутилась Софья Николаевна. — А она сама так невнятно говорила, я едва поняла, чего она от меня вообще хочет. До сих пор звон в ушах стоит…

— Когда это было?

— Да пару часов назад.

Два часа назад Инна Валерьевна позвонила мне. Говорила невнятно. Но кроме ее голоса, в трубке я не слышал ничего.

Диван. Секунду. Я переложу на диван, он будет впитывать.

В учительской тепло, но меня передернуло, будто от холода. Нет, так не бывает, так просто не бывает!

— Вы слышали мужской голос, — уточнил я. — Не обязательно это был ее муж. Может, сын? У нее вроде взрослый сын. А может, вообще телевизор?

Софья Николаевна посмотрела на меня с сомнением:

— Она ему даже отвечала. Что-то вроде: «Обсудим это, когда я договорю». С чего бы ей разговаривать с телевизором?

— Это вы еще по-настоящему пьяных не видели, — заставил я себя улыбнуться. — Идемте вниз, детишки ждут.

Мигом переключившись, Софья Николаевна отмахнулась:

— Нужны мы этим «детишкам», как собаке пятая нога.

Сделав последние затяжки, мы выбросили окурки в окно. У нас обоюдная курительная телепатия, или же мы владеем какой-то курительной магией: за год нас не поймали ни разу. Но стоило выдохнуть в окно дым, как дверь открылась, впустив Екатерину Михайловну, пожилую учительницу математики.

— Фу! — вместо приветствия выкрикнула она. — Дмитрий Владимирович, вы что, здесь курите?

С точки зрения всех учителей, кроме Софьи Николаевны, сам факт того, что я вообще курю, неизбежно сделает из половины моих учеников героиновых наркоманов.

— Да это с улицы, — ответила, морща нос, Софья Николаевна. — Детишки… А у Валерьевны, представьте, муж умер.

— Да вы что?! — ахнула Екатерина Михайловна, схватившись за сердце. Инцидент с курением исчерпан. Ответив на несколько риторических восклицаний, мы вышли, и Софья Николаевна, поймав мой взгляд, улыбнулась.

Глава 14

— Вам и вовсе незачем там торчать, — говорила Софья Николаевна, пока мы шли по коридору первого этажа, мимо гардеробных. — Возьмете сценарий, чтобы знать, когда выходить, и можете идти.

— Пытаетесь от меня отделаться? — упрекнул я Софью Николаевну. — Что вы скрываете? Там без меня, небось, самое интересное начнется?

В ответ — недоумевающий взгляд. Лишь спустя пару секунд на лице учительницы появилась нерешительная улыбка. Все-таки большинство людей излишне серьезно относятся к жизни и таким незатейливым ее проявлениям, как я.

— Оставайтесь, если хотите, конечно же, это будет замечательно, — сказала Софья Николаевна торопливо, будто извиняясь.

Актовый зал, расположенный в южном крыле, встретил нас громовым раскатом из киловаттных колонок и истошным воплем Полины Ивановой: «Блядь!» Музыка тут же стихла, вместо нее поднялась волна смеха. Ну да, в их возрасте я тоже думал, что мат — это очень смешно. Потом автосервис и армия изменили мое чувство юмора. Тяжело смеяться над матом, когда им пользуются все вокруг, а особенно — когда матом на тебя орут круглые сутки.

В зале собрался выпускной класс. Шестеро парней, пять из которых что-то сосредоточенно зубрят по бумажкам, а шестой, Володя, с довольной миной сидит за микшерским пультом. Девчонки, тоже с бумажками, разместились кто где — на столах, стульях, хаотично расставленных по залу. На сцене, не считая притаившегося в тени занавеса Володи, двое: Полина и Альберт, ведущие.

Полина, покраснев как закатное солнце, выключила микрофон и напустилась на Володю, который все никак не мог включить музыку вовремя. Потом — на Альберта, который ржал. Потом — на всех остальных, потому что они не излучали в ее адрес позитивные вибрации.

— Полина! — Софья Николаевна изобразила трогательное возмущение с примесью шока. — Это что такое? Вот не ожидала от тебя!

Полина покраснела еще сильнее, я даже забеспокоился, как бы не началось кровоизлияние в мозг. Бедная девочка, верой и правдой до самого конца была образцом для подражания, отличницей, хорошей девочкой, активисткой, и вот — одно случайно выпорхнувшее слово все перечеркнуло. Так ей, во всяком случае, казалось. Софья Николаевна же, исполнив моральный долг, тут же забыла об инциденте:

— Так, ну что тут у вас? Давайте один прогон сделаем, пока Дина Васильевна не пришла.

Я присел на край стола, позволил себе эту маленькую неформальность. Скользнул взглядом по залу и вздрогнул. Юля. Сидит за школьным компьютером, у самой сцены, и со скучающим видом щелкает мышкой. Только теперь я заметил, что над сценой висит белый экран с мелькающими бледными фотографиями праздничной презентации. Вот интересно, что должно было случиться, чтобы Юлю позвали принять участие в Последнем звонке? Да с ней, по-моему, никто даже не разговаривает обычно, разве что списать просят.

Я знал, что она меня заметила раньше, но виду не подает. Смотрит себе в монитор, что-то подправляет в презентации. Ее немудрено не заметить. Внешность неброская: русые волосы завязаны в хвост, джинсовая курточка скорее мужская, под ней — свободная футболка черного цвета. Лицо не назвать красивым. Она всегда либо хмурится, либо издевательски прищуривается. Хотя, что значит — «всегда»? Всегда, когда я рядом?

— … присутствовать не будет, — услышал я краем уха голос Софьи Николаевны. — Вместо нее речь прочтет Дмитрий Владимирович.

— Как?! — возопила Полина. — У нас же в сценарии три шутки про директора!

Дальше я не слушал. Мало того что мне речь читать, я еще и бедной Полине окончательно все испортил. Сплошное несчастье с этим Последним звонком. Отменить бы его, да и дело с концом.

Юля подняла на меня взгляд, заинтересованная услышанным. Теперь не было смысла притворяться. Я двинулся к ней. Юля озадачилась. Посматривая исподлобья, как я обхожу столы и стулья, поджала губы, будто сдерживая ругательство.

— Здравствуй. — Я подвинул стул, сел рядом, бросил взгляд в монитор. — Не думал тебя здесь увидеть. Чудная погода, не правда ли?

Молчит. Щелкает клавишами. Хамство, если разобраться. С учителем полагается хотя бы поздороваться, а уж потом — тихо ненавидеть. Вот после выпускного — там да, там можно хоть в лицо плевать.

— Полностью понимаю твои чувства, но я все-таки учитель, а ты — ученица. Давай будем держать себя в рамках приличия?

Запоздало пришла мысль, что если теория Брика верна, злить Юлю — идея не из лучших. И когда она повернулась ко мне, я нервно сглотнул. Казалось, она без проблем испепелит меня взглядом.

— Я имел в виду, что можно хотя бы поздороваться.

Перевел взгляд с ее лица, будто окаменевшего, на экран, и понял, что ответ получен. В окне текстового редактора написано: «Здравствуйте. Вас здесь тоже не должно быть. А завтра опять будет дождь». Посмотрел на экран над сценой — пусто. Видимо, с презентацией Юля закончила.

— Это такая новая извращенная форма игнорирования? Или ты перешла на следующую ступень эволюции подростков — можешь общаться только посредством текста? Тогда хоть смайлики ставь, это оживляет переписку.

Еще один яростный взгляд. На этот раз ярость — холодная, я незаметно поежился. Юля набрала ответ: «Горло болит. Голос пропал». И, с подчеркнутой нарочитостью, поставила двоеточие и закрывающую скобку.

Я пытался представить отважного паренька, который однажды обязательно появится и начнет пробивать эту глухую броню, в которую она закуталась. Сколько же сил ему потребуется — страшно представить. Когда тебе пятнадцать лет, кажется, что в этой броне есть смысл. Когда тебе тридцать два, ты прекрасно понимаешь, что обмануть она может только конченого идиота.

— Сочувствую. Лечишься?

«Скоро все пройдет. Вообще все.)))».

Теперь она будет доводить меня этими смайлами. Послушная ученица, выполняет все указания. Господи, как же надоела эта война!

— Давай начистоту, — предложил я. — Знаю, ты меня ненавидишь, и вряд ли захочешь со мной о чем-либо говорить, но я все же попытаюсь. Для начала: куда ты собираешься после школы?

Секундное раздумье, быстрое движение пальцев: «Домой».

— Ты поняла меня. После выпуска.

«Не будет выпуска. У меня другие планы;)».

— Я о планах и спрашиваю. Ты собираешься куда-то поступать? Как… — Я мысленно сосчитал до пяти и ступил на опасную почву: — Как твоя мама на это смотрит? Вы с ней говорили насчет образования?

Слово «мама» опять заставило ее вздрогнуть. Пока она думала, до моего слуха донесся хриплый голос Саши Петрова, читающего с бумажки стихи:

Школа родная, прощай навсегда,
Но расставанье сейчас — не беда,
Будем мы в гости к тебе приходить,
Наши успехи тебе приносить!

Репетиция шла полным ходом, меня пока не трогали, и я снова повернулся к монитору. Там уже ждал ответ: «Не о чем говорить».

Девочке казалось, что она пытается от меня отделаться. Саму себя в этом убедила. Но когда хотят отделаться, отвечают иначе. Нет, она не хочет, чтобы я ушел. Она ждет, она все еще ждет, хотя и не признается в этом даже себе.

— Тебе нужна помощь? Спрашиваю, как взрослого человека. Ты уже не ребенок и можешь смотреть на некоторые вещи трезво. Жизнь начнется сразу, как выкарабкаешься из этого болота. — Я окинул взглядом актовый зал, имея в виду школу. — На что будешь опираться потом? Нужна тебе моя помощь? Если нужна, я постараюсь помочь, но нам придется многое прояснить.

Говоря, я думал, что предаю Жанну. Весь наш утренний разговор насмарку. Если сейчас Юля скажет, что я ей нужен, разве я ее оттолкну? Нет. Она станет частью моей жизни. Той частью, которая не пойдет на пользу моей семье.

Долго не отвечала. Руки подрагивали на клавиатуре. Но когда начала печатать, движения были четкими, стремительными: «Чем помочь?:) Деньги?:-D Связи? xD Моральная поддержка?:o Так достаточно по-взрослому?»

— У меня зарплата школьного учителя. — Я старался игнорировать сарказм. — Связи… Ну, могу замолвить слово в педагогическом университете. Хотя они неизбежно спросят, почему ученица, которую я рекомендую, с трудом получила «четыре» по моим предметам. Моральная поддержка — это безлимитно, если хочешь. Начну прямо сейчас: педагогический для тебя — потеря времени. С твоим умом ты можешь добиться в жизни всего, чего пожелаешь. Надо только твердо определиться с тем, чего именно ты желаешь. Спустив свою жизнь в унитаз, отомстить мне?

Хлопнула дверь зала. Я повернул голову и увидел призрака из прошлого. Дина Васильевна, учительница танцев, которая репетировала с нами программу Осеннего бала. Морщин на лице стало больше, а в остальном — все та же сухопарая решительная дама. Едва поздоровавшись, заставила парней расчищать место для танца.

«От вас мне ничего не нужно», — напечатан ответ.

Вот и индульгенция, которой я ждал. Конечно, фраза тоже ничего не значит. На самом деле это — приглашение продолжать. Ведь Юля не уходит, она ждет, и руки держит на клавиатуре. Но мы же договорились по-взрослому. Поэтому, с небольшой натяжкой, я могу считать свою совесть чистой.

Я встал, расправил слегка помявшиеся брюки. Ощутил взгляд Юли. Она не ожидала, что я уйду.

— Скоро я познакомлю тебя с одним человеком. Он может куда больше, чем я. И сделает. А почему и отчего — это он объяснит тебе сам. Прощай. — Слово сорвалось с губ само, дурацким пророчеством. Я пошел к выходу, не глядя, взял из рук Софьи Николаевны листы со сценарием завтрашнего праздника.

В спину мне ударил громовой раскат вальса. Пять пар начали кружиться, а у меня перехватило дыхание. «Одной не хватает», — шепнул кто-то у меня в голове. В прошлый раз тоже назначили пять пар. А шестыми стали Брик и Маша.

Хватит, одернул я себя. Прошлый раз давно закончился. И расхлебывать его последствия не тебе. Оставь прошлое в прошлом, как и хотел.

У самого выхода в кармане завибрировал телефон. Остановившись, я посмотрел на экран. «Сообщение от: Юля». Странно. Ее номера у меня нет, это точно. Да номера и не видно, только имя — как будто рекламное сообщение пришло.

«Когда живешь для себя, вся ответственность на тебе».

Через зал я посмотрел на Юлю. Она продолжала щелкать мышкой, проектор вновь передавал смеющиеся лица одноклассников. Но что меня удивило сильнее всего, телефона у нее под рукой нет. А миг спустя пришло еще одно сообщение:

«Прощайте, Дмитрий Владимирович:)».

Глава 15

Я вышел в коридор, сжимая телефон в руке, и, оказавшись в одиночестве, набрал номер.

— Слушаю тебя, — отозвался Брик.

— Я говорил с Юлей.

— Так. — Я прямо видел, как он напрягается, как взгляд фокусируется на невидимой точке в пространстве. — И?

— Когда ты хочешь с ней встретиться?

Пока он молчал, я слышал в трубке то, чего слышать не хотел — звук проезжающих машин. Хотя, что ж ему теперь, безвылазно сидеть дома, потому что я нервничаю?

— Ты где? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринужденно.

— Решил сэкономить тебе бензин и самостоятельно доехать до психиатра. Просто доехал, ничего не делаю, гуляю неподалеку. Подъезжай, если освободился, тут и обсудим, когда и как меня лучше презентовать.

Жанне я решил не звонить и домой не заезжать. Как это прозвучит: «Дорогая, я твердо решил больше не растрачивать жизнь на тех, кому ничего не должен, поэтому сейчас с Бриком съезжу к психиатру, а потом мы подумаем, как познакомить его с Юлей»? Нет уж. Обойдемся без бредовых промежуточных отчетов.

Небо все еще ясное, солнце нешуточно припекало, и в воздухе появился неповторимый запах приближающегося лета. Впервые за многие годы я вновь ощутил то волшебное школьное чувство: «Вот-вот все закончится, и впереди целое лето свободы!» От этой мысли сбилось дыхание, голова начала кружиться. Подумать только, неужели я до такой степени устал?

Въехав в соседний поселок, остановился у первого же павильона. Продавщица — из тех девушек, что, кажется, родились, чтобы быть продавщицами в заштатных магазинчиках: пустой взгляд, круглое лицо, рот заранее приоткрытый, чтобы орать, челюсти двигаются, терзая жвачку, — бросила на меня беглый взгляд и снова погрузилась в переписку на телефоне.

— Доброго дня, — улыбнулся я. — У вас есть аппарат для продажи души?

Произошедшее дальше иначе как чудом не назовешь: ни вопросов, ни дерганий. Девушка поставила на прилавок терминал для безналичного расчета. Я подошел к холодильнику, тут же раздался писк — дверца разблокирована. Вернулся к прилавку, держа литровую бутылку колы.

— Шестьдесят рублей, — вальяжным «жвачечным» голосом произнесла девушка.

— Еще «Винстон» синий.

— Сто восемьдесят.

Я достал карточку. В тот миг, когда в кармане завибрировал телефон, принявший смс с отчетом, я как будто подвел черту: вот и все, душа успешно продана.

На улице, присев на капот, отпил газировки, закурил. Постепенно прошла эйфория, мир перестал кружиться, и все встало на свои места. Все, кроме, пожалуй, Маши. Думать о ней мне все еще больно. Если бы мы жили в сказке, то Брик успешно очаровал бы ее и женился. Но он ведь не бросит Катю. Если бросит, то я его в канализационный люк брошу, и он это прекрасно знает.

Но хватит, хватит жить за других людей! Хватит страдать ерундой. Теперь, когда душа продана, многое стало проще и понятнее. Я достал телефон, набрал Элеонору.

— Ты уволена, — сказал, едва заслышав ее голос.

— Охренительное «здравствуйте», — раздалось спустя пару секунд. — Откуда гонишь-то? Из жизни?

— Из жизни, только не из моей. Я про Машу. Хватит.

— О. Очнулся? Не иначе как сосной по голове получил. Поздравляю, душевно рада! Все нормально?

— А что может быть не нормально?

— Ну, не знаю… Вдруг ты, например, на меня обиделся, решил, что я шкура продажная, и вообще сейчас в черный список добавишь.

Несмотря на привычную ироничность, в голосе Эли я слышал настоящее беспокойство.

— Да брось, — улыбнулся я. — Ты же знаешь, что я тебя люблю.

— Вот это разговор, — приободрилась она. — Тоже тебя обожаю, чмоки-чмоки, секс в пятницу, не забывай!

Прежде чем она отключилась, я успел расслышать недоуменное квохтание мужа Элеоноры. Смеясь, добил сигарету. Да уж, вот у кого семейная жизнь — веселее не придумаешь. Должно быть, этот дядька очень любит Элеонору, раз до сих пор не убил.

Брик обнаружился через дорогу от здания с кабинетом психиатра. Стоял под деревом, как замечтавшийся пастушок. Поставив машину, я пошел к нему и чем ближе подходил, тем отчетливей видел, что лицо у него отнюдь не мечтательное. Осунувшееся, похудевшее — это всего-то за одну ночь. Глаза красные, под глазами — круги. Обычно человек в таком состоянии зевает, но Брик сосредоточен.

Я остановился в трех шагах, посмотрел на его левую руку.

— Это-то тебе зачем?

Брик вздрогнул, взгляд сфокусировался на мне. Секундное колебание, потом он поднял руку с зажатым между пальцев серебристым спиннером. Я кивнул, и Брик тут же начал его раскручивать.

— Помогает сосредоточиться, — сказал он.

— Что-то тут не так. Все заливают, что им помогает расслабиться.

Брик улыбнулся:

— Это не для меня. Для Бориса. Он изо всех сил рвется наружу, вытесняет меня, ограничивает в возможностях. Кроме того, норовит подключиться к каналам восприятия. А мы оба знаем, что есть информация, которой ему знать не нужно — про Юлю, например. А про этот прием, — он снова поднял вертящийся спиннер, — я прочитал сегодня утром. Дай психу что-нибудь такое вертеть в руке, и он станет спокойным и управляемым. Борис наслаждается цикличным процессом и иллюзией контроля ситуации. А я разделяю и властвую.

Подумав, я нашел это логичным. Но менторский тон Брика заставил поморщиться:

— Не надо называть его психом. Женщину убил ты, а в дурдом он попал именно из-за этого.

— Убил — я, — легко согласился Брик. — Но с ума из-за этого сошел — он. Идем?

Он отлепился от дерева, и мы двинулись к белому одноэтажному зданию. Как много раз до этого.

— Юля отправляет сообщения на телефон силой мысли, — сказал я. — Как по-твоему, это нормально?

— Не уверен, — откликнулся Брик. — А номер какой?

— «Юля».

— Совсем не нормально. Если я правильно понимаю, она при этом проникает в сеть мобильного оператора, эмулирует регистрацию короткого номера, осуществляет отправку сообщения… Во-первых, это, по сути, кража, а во-вторых, неизвестно, как себя поведет система после. Возможны сбои. Возможно, под подозрение попадешь ты, если она не убрала следы отправки. Но сам факт того, что она на это способна, вызывает мое уважение.

Я, будто споткнувшись, замер у двери. Брик тоже остановился, посмотрел мне в лицо и покачал головой:

— Не надо называть мою дочь «мелкой сучкой». Это грубо.

— Ты что, — спохватился я, — теперь читаешь мысли?

— Нет. У тебя губы шевельнулись. А я наблюдателен и склонен к аналитике. Да, вполне возможно, что та история с зарплатными картами — ее работа. Но она — подросток, и ей простительна некоторая жестокость и импульсивность. Все-таки заметь: она не сняла деньги с твоей карты, а наоборот…

— И что, я должен ей «спасибо» сказать? Да меня чуть не посадили!

— На меня-то чего кричишь? — Брик флегматично пожал плечами. — Я не меньше твоего осуждаю такие методы. Видимо, ты чем-то ее расстроил. Вспомни.

Пара глубоких вдохов, и мне удалось победить злость пополам с возмущением. Я потянул тугую дверь, уныло визжащую ржавой пружиной.

— Постарайся обучить свою дочь хорошим манерам.

— Приложу усилия, — пообещал Брик.

Он проскользнул внутрь, толкнул следующую дверь, и мы оказались в душно-прохладном помещении. Брик уверенно шагал к кабинету врача. Я успел бросить взгляд на стул, где вчера после укола сидел, пуская слюни, Боря. Он ведь и сегодня должен быть почти таким же. А не вышагивать, будто хозяин мира, небрежно раскручивая спиннер.

Глава 16

Дверь кабинета оказалась закрытой. Я поднял руку, чтобы постучать, но Брик взглядом остановил меня. Его пальцы коснулись «собачки», и я услышал несколько характерных щелчков. Дверь, скрипнув, приоткрылась.

— Ну что такое? — Врач Тихонов повернулся на звук. Он стоял у раскрытого настежь окна с сигаретой в зубах. — У меня перерыв, и я, кажется, запирал…

Брик не слушал. Войдя, он скептическим взглядом окинул кабинет. Для посетителя предполагался деревянный старенький стул. Для врача — металлический, с мягким сиденьем, видимо, списанный из какого-то офиса. Брик выбрал его.

— Позвольте, это, вообще-то, мое место, — возразил врач. Он уже выбросил сигарету в окно и теперь переводил пытливый взгляд с меня на Брика и обратно. Я, чувствуя себя прислужником рэкетира, закрыл дверь.

— Вы — профессионал? — Тон Брика холоден, даже у меня мурашки по коже от него.

— Насколько мне известно — да. — Тихонов держался молодцом. Не разорался, не запаниковал… Хотя окно оставил открытым. Первый этаж. Если что — можно убежать или позвать на помощь.

— Риторика. — Брик презрительно усмехнулся. — Да или нет, говорите проще.

— Это, полагаю, допрос? — Тихонов скользящим движением переместился на стул для посетителей.

— Это, полагаю, прямой вопрос, на который вежливо будет дать прямой ответ.

— Вежливость, — кивнув, подхватил Тихонов. — Вот как называется ваше вторжение в мой кабинет.

— Неверно. Наше вторжение в ваш кабинет называется демонстрацией силы. Но, похоже, она не вполне удалась. Вы уже убедили себя, будто не запирали дверь.

Брик смотрел не на врача, он смотрел на спиннер, который продолжал, мягко жужжа, крутиться между большим и средним пальцами. Он уже очень давно не подкручивал его.

Из коридора послышались торопливые шаги, стук каблуков. Веки левого глаза Брика чуть дернулись, и замок отчетливо щелкнул за секунду до того как с той стороны взялись за ручку.

— Анатолий Феликсович? — Стук в дверь. — Анатолий Феликсович, все в порядке?

Тихонов продолжал смотреть на Брика.

— Что я должен ответить? — тихо спросил он.

— Прямой вопрос. Прямой ответ. Вежливость.

Несколько секунд размышлений. Тихонов, повернувшись к двери, сказал громко и четко:

— Все хорошо, Наталья Петровна. У меня посетитель, вы пока не нужны. Кто подойдет — пусть ждут.

Я переместился за спину Тихонова, сел на подоконник, закурил. Врач скрипнул стулом, разворачиваясь.

— Не волнуйтесь, — сказал я, заметив его обеспокоенный взгляд. — Я не собираюсь отсекать вам пути отхода. Хотите выпрыгнуть в окно — пожалуйста, я подвинусь, честно. Мы — просто поговорить. А зачем он сел на ваше место — понятия не имею. Наверное, хочет что-то вам таким образом доказать.

Тихонов снова взял себя в руки. Перевел взгляд на Брика, увлеченного спиннером:

— Вижу, вы оправились от укола. Полагаю, организм выработал иммунитет, и сейчас вы испытываете тревогу. Думаю, мы сможем увеличить дозировку…

— Иммунитет? — Брик рассмеялся. — К нейролептику?! Да, вы, кажется, и вправду профессионал. А к героину тоже бывает иммунитет? Если обколоться им как следует, то он перестанет действовать, и можно без проблем бросить? Давайте вместе напишем диссертацию, это будет… Бомба.

Если Тихонов и смутился, то никак этого не показал. Дождавшись окончания отповеди, он миролюбиво поднял руки и улыбнулся:

— Прошу прощения. Обычно я общаюсь с людьми, которые не вдаются в такие тонкости.

— Ага, — кивнул Брик. — С психами. Знаю.

— С больными людьми и их родственниками, — поправил Тихонов. — Пожалуй, я лучше употреблю слово «привыкание». В любом случае…

Он замолк, когда Брик разжал пальцы, и спиннер, продолжая вертеться, поднялся в воздух. Повис, поблескивая, похожий на маленький серебряный диск, в своем непрекращающемся вращении. Медленно повернулся, позволяя себя разглядеть.

— Препарат, который кололи в последний раз, я вывел еще вчера, — проговорил Брик, любуясь спиннером. — Он мешал мне обосноваться, а уж о том, как он подавляет сознание, не мне вам говорить. Вы ведь профессионал. Должно быть, в числе прочего, вас сейчас тревожит вопрос о синдроме отмены. Что ж, порадую: половину ночи я блевал, что мешало мне зарабатывать деньги. Зато спать не хотелось — за это спасибо, сон для меня пока опасен. Кроме того, сейчас я испытываю очень неприятные эмоции, которые мне не свойственны. Как то, например, тревогу и беспокойство. Ничем не обоснованные. Пока мое сознание работает, я могу это подавлять. Но стоит мне моргнуть, и перед вами появится насмерть перепуганный Борис, который на коленях станет вымаливать препарат. Так несправедливо устроена жизнь. Все горькое — мне, а Боре — дурацкая игрушка, которая так его чарует, что он и не дергается.

Брик переманил спиннер обратно к себе в руку, крутанул пальцем, и его лицо немного расслабилось. Он посмотрел в глаза врачу:

— Итак, вы, кажется, хотели поговорить со мной. Вы, и все эти милые детишки, что измывались над Борисом в психлечебнице. Вот он я. Убийца. Задайте мне какие-нибудь вопросы, прежде чем мы перейдем к делу. У меня, видите ли, к вам дело.

Секунд десять потребовалось Тихонову, чтобы собраться с мыслями. За это время я успел докурить сигарету и выбросить окурок. Не так представлял я себе эту беседу.

Не логичнее ли было Брику изобразить просто абсолютно нормального Бориса? Попросить об отмене препарата? Но, глядя на маску, которой Тихонов заменяет свое лицо, я понял: нет. Критерии нормальности будут теми, какие назначит этот человек, и оглашать их он не собирается. И рисковать ему не нужно, снимая с препарата потенциально опасного преступника. Борис сидел бы на уколах до конца дней своих. И, возможно, Брик это как раз-таки понял. Как понял и то, что добиться своего можно лишь ломовым подходом.

— Где вы были все эти годы? — спросил Тихонов. — Почему никак себя не проявляли?

Брик фыркнул:

— Я никак себя не проявлял? Уважаемый, за эти годы только у вас, на Земле, умудрились найти бозон Хиггса, получили плюрипотентные стволовые клетки путем эпигенетического перепрограммирования, расшифровали геном человека, научились сканировать мысли компьютером, разработали стандарт связи 4g, не говоря уже вот об этом чуде! — Тут он снова поднял спиннер над столом. — Вы же читали повесть, что любезно показывал вам Борис. Ну, ту, которую написал мой друг. — Кивок в мою сторону. — Не спорю, там акценты смещены в лирическую сторону, но кое-какие упоминания обо мне все же присутствуют.

— Кое-какие? — не выдержал я. — Да вся эта книга о тебе!

— Это ты так думаешь. — Брик даже не обернулся. — Однако главный герой повествования — ты, и основная цель героя — разобраться в себе. Я там — не более чем катализатор перемен. Захоти ты действительно меня понять, оставил бы поток своих переживаний для дневника и сделал бы повествователем меня. Но давайте закончим литературную дискуссию, или, на худой конец, перенесем ее на потом. Я лишь говорю, что все эти годы занимался своим делом, а именно — вел борьбу с силой Разрушения. До тех пор, пока… Пока не решил вернуться.

— Почему же вы решили вернуться? — уцепился за новую информацию Тихонов. — Разве там вам не было бы лучше? Как я понимаю, в том, эфемерном состоянии, вы куда более могущественны, чем здесь, в этом теле.

Брик пожал плечами. Казалось, вопрос не то чтобы смутил его, а вообще был каким-то нелепым.

— Могущество?.. Что это такое, в вашем представлении? Что там я могу жонглировать планетами, а здесь только спиннер заставить летать? Нет никакого там, там — это везде. Вселенная включает в себя всё, вплоть до этого убогого стула, на котором вы сидите. И нет большой разницы, где я нахожусь. В этом теле, или вне его. Вернулся же я потому, что опрометчиво оставил на Земле дочь.

Тихонов бросил на меня быстрый взгляд, я кивнул. Брик продолжал:

— Она заканчивает школу. Она — трудный подросток, со сверхъестественными, с человеческой точки зрения, способностями. Я не хочу, чтобы она закончила, как Борис. Ей нужен наставник. Ей нужен отец. Настоящий. Обладающий всеми правами. Со справкой от психиатра, что он — полностью нормален. Вот зачем я здесь, уважаемый. Я хочу, чтобы вы отменили препарат, чтобы вы созвали комиссию, и чтобы эта комиссия подтвердила мое полнейшее выздоровление. Если нужны взятки — скажите, куда и сколько. Вы поможете мне, иначе…

И я, и Тихонов, наверное, ждали одного и того же. Угрозы расправы. Мы готовились, каждый по-своему, противостоять этому. Но услышанное развеяло наши аргументы, будто пепел:

— Иначе я уничтожу сознание Бориса Брика навсегда. Прямо сейчас. Считайте, что я взял заложника, освободить которого не сможет ни один спецназ в мире.

Глава 17

— Ты этого не сделаешь! — вырвалось у меня.

— Более того — это невозможно. — Тихонов с улыбкой откинулся на спинку стула. — Личность — это совокупность нормы реакции, заложенной генетически, и результативный опыт, полученный переработкой акции в реакцию через эту самую норму реакции. И всё это закрепляется в структуре мозга посредством мозаично-ассоциативной памяти. То есть, стирая личность, вы, по сути, уничтожите свой мозг.

— Конечно, — кивнул Брик. — Именно поэтому невозможно предположить, что некая сущность извне вселится в мозг человека, изменив его личность.

— Именно так, уважаемый, — согласился Тихонов. Почему-то он чувствовал себя победителем в этом непонятном споре.

— И, следовательно, разумнее предположить, что свихнувшийся Борис каким-то образом развил телепатические и телекинетические способности. Это хоть как-то соотносится с официальной наукой, да?

Тихонов снова напрягся. Похоже, Брик должен был спорить, но он наоборот помогал оппоненту.

— Давайте немного успокоимся, хорошо? — предложил Тихонов. Брик послушно закрыл глаза. — Я не думаю, что вам стоит продолжать доказывать мне свое происхождение. Независимо от того, Исследователь вы, или просто автономная часть сознания Бориса, ваши требования вполне понятны и логичны. Вы хотите взять на себя ответственность за дочь. Это… похвально. Давайте обсудим, что мы можем сделать, чтобы…

Тихонов осекся. Кровь отхлынула от его лица. Даже мне сделалось не по себе, когда Брик, вскинув голову, открыл глаза.

— Что скажете сейчас? — Он поднялся, и Тихонов шарахнулся. Стул под ним со скрипом и треском развалился. — Расскажите, пожалуйста, какие именно свойства человеческого организма, пусть даже гипотетические, могут вызвать такой эффект.

Брик обошел стол, приблизился к Тихонову, который постепенно брал себя в руки. Глаза Брика горели ярко-синим светом, в котором не различить ни белков, ни радужных оболочек.

— Это… Это внушение! — шепнул Тихонов, хотя явно пытался кричать. Просто голос не слушался.

Брик засмеялся:

— То есть, я могу внушить вам, что у меня светятся глаза, но не могу внушить, что я — Исследователь, а не расстроенная часть сознания Бориса? Ну и кто из нас двоих рехнулся, Анатолий Феликсович?

Пинком Брик отшвырнул в сторону обломки стула и уселся на пол напротив Тихонова. Огонь в глаза померк. От окна я видел лишь его профиль. И спиннер, который Брик продолжал раскручивать левой рукой.

— Что это было? — Я шагнул к нему, будто бы действительно мог чем-то помешать существу, захватившему тело Бориса. — Как это…

— Это — смерть. — Брик говорил, не отрывая глаз от лица Тихонова. — Это, если угодно, превращение кварков в фотоны, материи — в энергию. Я проведу аналогию, которая будет понятна всем присутствующим. Представьте кукольный театр. Все, кроме самых маленьких детей, понимают, что куклой управляет дяденька, сидящий под столом. Это — я. Что же произойдет, если я решу залезть в куклу целиком, не только одной рукой? Куклу разорвет. Но в нашем случае речь идет о сознании Бориса, не обо всем его теле. Пока что я играю по его правилам, я бегаю по лабиринтам его личности и реализую скрытые комплексы. Но если захочу, то выжгу все и останусь посреди пустыни. Со временем я сумею нарастить новые нейронные связи, и можно будет официально фиксировать появление на Земле сверхчеловека, в котором не осталось ничего от Бориса Брика. А учитывая мое шаткое положение, это будет означать войну с человечеством, которое не позволит мне свободного и независимого существования.

Я схватил Брика за плечи, рывком поставил на ноги. Он бесстрастно посмотрел мне в глаза.

— Ты сейчас серьезно? — Я не знал, чего во мне больше, страха или злости. — Ты все это всерьез, да?

— Давай мы после об этом поговорим.

Я толкнул его в грудь, и Брик покорно отшатнулся. Будто ребенку позволил немного пошалить.

— «Поговорим»?! Ты угрожаешь убить Бориса, и при этом на полном серьезе считаешь, будто я приведу тебя к Юле?

— Дима, пожалуйста, успокойся. Все, что я говорю и делаю, направлено только на то, чтобы убедить этого человека…

— То есть, ты блефуешь?

Он молча смотрел мне в глаза, о чем-то думая. Вряд ли размышлял над вопросом, скорее выстраивал стратегию.

— Нет.

Я обогнул его, двинулся к двери. Брик повернулся следом:

— Дима, постой. Что такого нового ты сейчас узнал? Да, я могу уничтожить Бориса, я могу много чего плохого сделать ради достижения цели, которая оправдывает все эти средства в долгосрочной перспективе. Но это не значит, что я хочу этого. Задумайся ты хоть на миг: ты ведь и сам можешь убить сейчас этого врача, медсестру, которая подслушивает под дверью, почесывая левую ногу — да-да, это я о вас, Наталья Петровна, идите и занимайтесь своими делами! — и даже сжечь все здание. Разве ты не пошел бы на это, если бы где-нибудь в плену удерживали Жанну, и это могло бы ее спасти? Пошел бы, не ври себе. Разница между нами лишь в том, что я не буду испытывать угрызений совести.

За дверью зашелестели удаляющиеся шаги. Я отпустил ручку — все равно дверь заперта. Повернулся к Брику. Он стоял, сложив руки на груди, спокойный, рассудительный. Тихонов за его спиной встал, начал отряхиваться.

— Юля до шестнадцати лет дожила, одна сражаясь со всем миром, — заговорил я. — Она не видела помощи ни от кого, даже от матери, и единственный раз, когда я заметил в ней какие-то способности, — сегодня. Пусть она не самый счастливый в мире подросток, но я на сто процентов уверен, что без тебя она выживет. Как и Борис. Ты никому здесь не нужен, Принц. Я думал, что ты изменился с тех пор, но ты все та же мразь, готовая на любые жертвы.

Лицо Брика исказила страдальческая гримаса. Он наклонил голову, потер лоб рукой:

— Дима…

— Замолчи. Хватит. — Я говорил, не обращая внимания на яростную пантомиму Тихонова, который пытался меня убедить не спорить с этим существом. — Я знаю, что ты действуешь из лучших побуждений, вернее, думаешь так. Но я весь этот год действовал из тех же побуждений. Я старался хоть как-то повлиять на судьбы людей, которые поломались из-за меня. Но сегодня понял, что это — бессмысленно. Поэтому я уйду. Чего и тебе желаю, Принц. Смирись и уйди, не делай хуже, потому что лучше ты не сделаешь. Заработай хоть все деньги мира и вывали их на Машу с Юлей, на Катю, ты сделаешь им только хуже. Люди сами создают свои судьбы, они живут этими судьбами. А ты — играешь. Так нельзя.

— Дима…

— Знаю, да, моя помощь тебе не нужна. Ты прибегаешь к ней только для того, чтобы создать у меня иллюзию контроля, отдать долг таким образом. Ты сам без проблем отыщешь Юлю. Но отсюда я уеду один. Я приду к ней первым, расскажу всё, скину ей на телефон этот гребаный роман, и плевать, что она после всего будет обо мне думать. К моменту встречи с тобой она уже выслушает альтернативное мнение. Мне этого хватит, чтобы спокойно умыть руки и свалить. И будь что будет. А теперь открой дверь.

Замок за спиной щелкнул в тот же миг. Я повернулся, взялся за ручку двери.

— Дима. — Говорил Брик все тем же спокойным тоном, разве только чуть более грустным. — Расскажи, пожалуйста, прежде чем выйдешь из моей жизни навсегда, как Юля в одиночку окажет сопротивление всем вместе взятым силам Разрушения?

Пустые провалы глаз всплыли в памяти. А потом — феерия картинок. Могучие твари в форме милиционеров. Вот один — силуэт в чердачном окне. Вот объятый пламенем скелет ставит ногу мне на грудь.

Я отпустил дверную ручку.

— Что?

— Это не те три калеки, что приходили за мной. Юля — пудовая гиря, обрушившаяся на одну чашу весов, и чтобы ее ликвидировать, они придут сюда все. А самое страшное, Дима, что Исследователи палец о палец не ударят, чтобы ее защитить. Потому что баланс для них важнее победы. Ей приговор подписали с двух сторон, понимаешь? Поэтому я здесь. Потому что мою дочь собираются сперва убить, выпустив наружу ее дух, а уже потом уничтожить и этот дух — навсегда.

Я повернул голову. Брик смотрел мне в глаза — прямо, честно. Почувствовав сомнение с моей стороны, он истолковал его неправильно:

— Нет, конечно, энергия, как таковая, не поддается уничтожению. Она распределится, скажем, между звездами и черными дырами. И каждую ночь, глядя в небо, ты будешь видеть мириады частиц Юли. Это, согласен, романтично, но… Ты ведь однажды смотрел в небо, видел звезду и понимал, что она не заменит человека.

Брик сделал шаг ко мне, положил руку на плечо:

— Дима, если ты уйдешь и сделаешь, как сказал, — я пойму. Но мне бы не хотелось, чтобы ты думал обо мне только плохое. Сейчас, сегодня речь не обо мне. Не получи я тогда крохотного опыта человеческой жизни, мне самому были бы смешны мои доводы: Юля ни в чем не виновата. Она — ребенок, появившийся по ошибке, каприз судьбы. Но она в этом не виновата! Она имеет точно такое же право на жизнь, как и любой другой человек. И, пока я существую, никто не заберет у нее этого права. Так ты со мной, или повезешь ей свою дурацкую книжку про мальчика, с тоской глядящего на звезды?

Глава 18

Казалось, мотор стал работать тише, и звукоизоляция — как в «Роллс-Ройсе». Ехать минут пять, но они тянулись уже столько, что выть хотелось. Брик рядом сидел совершенно спокойно, и я боролся с искушением надавить на педаль сильнее.

— Ну и где же они? — Я не выдержал первым. — Если все так серьезно, серьезнее, чем в прошлый раз, почему толпы Разрушителей уже не осадили поселок?

— Не все так просто, — ответил Брик.

— Что сложного? Ты вообще говорил, что они могут уничтожить планету одним махом.

— Это могут, да. Но вряд ли сделают.

— Почему нет?

— Потому что Земля — это информационно-энергетический сгусток. Информация — то, что защищают Исследователи. Это — часть их…

Посмотрев на меня, Брик вздохнул:

— Ладно, давай по-другому. Представь, что на территории некоего государства А находится человек, способный одним помыслом уничтожить население Земли. Он опасен, но сам этого не сознает. Специалистов, способных ликвидировать его, в государстве А нет. Государства Б и В предельно озабочены ситуацией, тогда как в государстве А о ней никто не подозревает, кроме тебя и одного перепуганного психиатра. В государстве Б есть специалисты по ликвидации подобных объектов. И есть атомная бомба. И вот, президент государства Б и президент государства В вступают в переговоры. Президент государства Б говорит: «Давай мы запустим ракеты и покончим и с проблемой и с государством А?» Тогда президент государства В говорит: «Нет, спасибо. Государство А рядом с нами, мы сбываем туда прорву продукции, они арендуют наши заводы, да и вообще, кому нужна Третья Мировая? Давайте вы лучше пошлете своих диверсантов и аккуратно перережете горло этому человеку, пока он ничего не понял». На том и порешили. Так понятнее?

— А ты во всей этой схеме — кто? — Я повернул направо, полагая сперва заехать в школу. Возможно, Юля еще там.

— Я? — Брик посмотрел на меня с удивлением. — Я — отец этого самого человека. Сбежал из государства В, незаконно пересек границу и хочу научить его… ее научить прятаться от вражеских агентов. Кроме того, я — тоже не последний человек в государстве В, и моя смерть добавит головной боли. Так что, пока я здесь, я — гарант безопасности Земли. Уничтожение Юли восстановит баланс. Уничтожение меня вместе с ней — сильно переломит баланс в пользу Разрушителей. Быть может, невосполнимо.

— Ну и где же эти диверсанты?

Брик усмехнулся:

— А по-твоему, Юля светится, как лампочка в ночи? Меня тогда — сколько искали? А я ведь был новичком в человеческом теле, меня можно было вычислить легко. Юля же — человек изначально. Как им определить, кого убивать из десятков подростков подходящего возраста? Кроме того, где гарантия, что она продолжает жить в этом поселке? Нет, все не так просто. Начнут они отсюда, но будут долго наблюдать. В этот раз они постараются лучше. Они вступят в симбиоз с носителями, а не станут просто уничтожать людям мозги.

Зомби. Так их назвал тогда дядя Миша, наш бывший участковый. Тогда же Брик говорил мне, что когда Разрушители покинут Землю, носители умрут в любом случае. Теперь я попытался представить человека, вступившего в симбиоз с Разрушителем, и содрогнулся.

— Спокойный расчетливый профессионал, хладнокровный убийца, который может годами маскироваться под обычного человека, — подтвердил мои мысли Брик. — Годы для них ничего не значат. Они дождутся часа, чтобы ударить наверняка.

Я остановился возле школы, наплевав на правила, и включил «аварийку». Посмотрел на Брика:

— И что, Юля правда может одним помыслом уничтожить население Земли?

Брик развел руками:

— Я ее даже не видел, Дима. Но вообще… Она, судя по всему, может управлять заряженными частицами на огромных расстояниях, иначе как она осуществляет все эти манипуляции с компьютерами и телефонами? Если это действительно так, то остальное — вопрос времени и тренировки. Сконцентрировать, к примеру, солнечную энергию…

— Жди здесь, — перебил я, открыв дверь. — Если что — отъедешь.

— Я водить не умею!

— Ну, значит, поднимешь.

Я быстрым шагом двинулся к школе. Вот и опять все летит в пропасть. Все мои решения, все слова и мысли. Надо выбросить из головы эту глупую идею, будто я что-то там контролирую.

В актовом зале ползали пять обессиленных пар, пытаясь имитировать вальс под орлиным взором Дины Васильевны. Софья Николаевна сидела здесь же.

— Юля давно ушла? — спросил я ее.

— Да, сразу после вас. Она, кажется, приболела — голос пропал…

Почти бегом я вернулся к машине. Росло с каждым мигом беспокойство, вызванное чем-то помимо слов Брика. Чем-то непосредственно связанным со мной.

Ты ее отец? Говори, да или нет!

Я рухнул на водительское сиденье. Сердце колотилось до боли.

— Слушай, — сказал я, — а что если я сэкономил этим ребятам несколько лет времени?

Выслушав меня, Брик стиснул зубы.

— Едем, — проговорил он.

Прямо, мимо нашего дома, мимо площади, налево. Маша жила все в том же доме, в той же квартире, где когда-то давно научила меня танцевать. Из докладов Элеоноры я знал, что муж ушел от нее лет десять назад. Судя по всему, мужик отнюдь не бедствовал — великодушно оставил Маше LandCruiser, которым она, правда, почти не пользовалась. Прямо за ним я и остановился.

— И что, ты сейчас будешь похищать Юлю? — спросил я, заглушив мотор.

— Придется, — сухо ответил Брик и вышел на улицу.

Мы подошли к двери с домофоном. Брик положил руку на электронное табло, зажмурился на секунду. Исходящую из него силу я ощутил, как дуновение ветра. Домофон запиликал, Брик потянул на себя дверь:

— Давай вперед. Тебя там хотя бы узна́ют.

Я поднялся на второй этаж, Брик — на третий, хмуро осматриваясь, как будто в этом подъезде кто-то мог спрятаться.

— Не чувствую вообще ничего, — донесся сверху его усиленный эхом голос. — Звони.

Глубоко вдохнув, я надавил кнопку звонка. По ту сторону грязно-серой металлической двери раздалась электронная трель. Я прикрыл глаза, представил, как звук разносится по квартире, которая в моем воображении осталась все той же, что и шестнадцать лет назад. Звонок умолк, его сменила тишина. Больше — ни звука. Я нажал кнопку еще раз, подержал подольше — с тем же эффектом.

— Кажется, дома нет, — сказал я.

— Она дома, — донесся сверху ответ.

— Может, в магазин вышла, или прогуляться, или… Да мало ли!

— Маша дома. Я почувствовал ее. А теперь этот гаденыш не дает мне влезть в ее сознание! Хотя, там и без того небогато…

Я позвонил снова, не отпуская кнопку, начал стучать. Гул от ударов разнесся по этажам, я представил, как любопытные соседи подходят к глазкам и замирают с открытыми ртами в надежде увидеть нечто потрясающее. У меня мама постоянно так делала и раздраженно махала рукой в ответ на подколки отца.

Я опустил руки и поднял голову:

— Открывай давай, ты ведь можешь.

Брик ответить не успел, из-за двери послышался тихий удивленный голос:

— Кто это?

Я отшатнулся. Замер, стоя посреди площадки.

— Скажи что-нибудь! — прошипел Брик, перегнувшись через перила.

Понятия не имею, что сказать. Там, за дверью, девушка, с которой я не виделся лет десять, не меньше. Случайные встречи на улице не в счет. Девушка, которую я когда-то любил. Девушка, которую при расставании ударил по лицу. Мать одной из моих учениц. К кому же из них мне обратиться?

— Маша, это я. Дима. Помнишь?

Конечно, она помнит, что за нелепый вопрос! Краем глаза я заметил резкое движение и, повернувшись, увидел Брика, показывающего два больших пальца.

— Молодец! — прошептал он. — То, что надо! Сейчас я узнаю, было ли у вас что-то после моего отъезда.

— Дима? — переспросил недоверчивый голос. Теперь я слышал отчетливо: голос стал грубее, да еще немного хрипит, будто спросонок. Но это она, Маша, ее нельзя не узнать. — Ты… Подожди немного, я сейчас.

Шорох шагов.

— Ни фига себе, — в полный голос произнес Брик. — Ты мне все потом расскажешь.

— Угу, и фотки покажу.

— Не надо сарказма. Мне правда не все равно, что с вами было.

Брик оставался наверху. Видимо, он тоже понятия не имел, как Маша отреагирует на его появление. Хотел бы я знать, как… В последний раз видел их вместе, когда в квартиру Элеоноры вломились Разрушители. Но тогда они друг на друга даже не взглянули.

Глава 19

Я услышал через дверь звук льющейся воды, потом — шаркающие шаги, бренчание ключей. Маша не сразу попала в замочную скважину. Ключ провернулся три раза, и дверь медленно открылась наружу. Взявшись за нее рукой, я потянул на себя, приготовившись к нырку в прошлое.

«Юля, — напомнил я себе. — Все это ради нее».

Уверенность исчезла, как только я увидел Машу. Выглядела она так, будто ее подняли по тревоге в три часа ночи. Красные глаза, опухшее лицо, блестящее от влаги, мокрые волосы… Она, кажется, успела наспех вымыть голову, готовясь встретить меня. Закуталась в старый халат — благо, он пестрый, не сразу понятно, что его давно пора стирать, — и пытается скрыть дрожь. Молчит. То ли не знает, что сказать, то ли боится, что как только откроет рот, зубы начнут лихорадочно стучать.

Сначала мне было страшно. Потом сделалось жалко ее до такой степени, что я готов был отречься от своей жизни, войти в этот дом и хотя бы попытаться исправить ее жизнь. А потом с пугающей неотвратимостью пришло воспоминание о том дне, когда я ударил ее по лицу. Впервые за долгие годы я не только не испытал угрызений совести, но захотел повторить.

— С праздником, — тихо сказал я, и рука непроизвольно сжалась в кулак.

Маша моргнула, потрясла головой. Из квартиры на меня наплывали волны запаха. Запах чужого жилища — это всегда не очень приятно, пока не привыкнешь. Он как бы говорит тебе: «Ты чужой». Ну а здесь пахло затхлостью, перегаром, по́том. Я представил Юлю, сидящую в этом смраде за уроками, и в глазах потемнело.

— К-к-каким? — пробормотала Маша.

— Да хер его знает, какой ты тут отмечаешь.

Все-таки у нее нашлось, чем меня удивить. Я готов был услышать скулеж о невыносимой жизни, увидеть слезы, истерику. Но в глазах Маши вспыхнула ярость.

— Да пошел ты! — Она дернула дверь на себя. От неожиданности я почти уступил, и тут сверху, перепрыгнув через перила, обрушился Брик.

— Тихо, тихо! — Он вклинился между дверью и косяком. — Здравствуй, Маша. Давай для начала откроем окна, а там видно будет. Хорошо? Хорошо.

— Ты кто такой? — Маша начала кричать. — Ты… Ты?!

Она не просто отступила, она шарахнулась, и Брик свободно вошел внутрь. Я шагнул следом, закрыл за собой дверь, щелкнул задвижкой. Справа — дверь в ванную, слева — вешалка. Маша прижалась к стене между двумя ветровками и медленно сползала вниз. Дрожь, несколько секунд назад пропавшая под волной ярости, начала колотить ее с новой силой.

— Его ты — зачем?..

Она едва шевелила языком. Сейчас либо заснет, либо ее вырвет. Из глубины квартиры слышались звуки открываемых окон, налетал ветерок. Брик на мгновение показался, выходя из кухни, и исчез в комнате, потом — в другой. Оттуда донесся звон бутылок и приглушенное ругательство.

Маша опустилась на пол, с трудом подняла взгляд на меня. А я смотрел на ее колени, выглянувшие из распахнувшегося халата. Странная штука — память. Именно сейчас она стала нашептывать о тех счастливых ночах, что мы проводили в крохотной гостинке, полагая, будто нашли ключ от вечности. Фигура Маши за эти годы не изменилась совершенно.

— З-з-зачем ты привел?.. — попыталась она снова.

Я наклонился, взял ее за плечи.

— Вставай. — Потянул вверх, и она поддалась, как безвольная кукла. — Тошнит?

Помотала головой, попыталась что-то сказать, но тут к дрожи добавились судорожные рыдания.

Брик вышел из комнаты с наполовину пустой бутылкой водки в руках. Заметив, что я обнимаю плачущую Машу, он закрыл рот, готовый изречь что-то глубокомысленное, и прошел в кухню. Оттуда послышалось бульканье выливаемого пойла, потом — шум воды и, наконец, шипение чайника.

И тут что-то изменилось. Я почувствовал, что остался один, и мне сделалось чуть-чуть страшно. Что чувствовала Маша, я не знал, но она перестала плакать и отстранилась от меня, повернула голову к кухне, откуда вышел Брик.

— Маша? — произнес он полушепотом. Ссутуленный, лицо растерянное, удивленное.

Она молча смотрела на него, и в этом взгляде ненависть переплеталась с недоумением. Я держал ее за руку, чтобы не позволить сорваться с места, наброситься на внезапно вырвавшегося из темницы разума Бориса.

— Прости, — сказал он, остановившись в коридорчике на безопасном расстоянии. — Тогда я тоже был виноват. Он дал мне выбор, а я не хотел остановиться, и…

— Боря, — перебил я. — Полагаешь, ей приятно это вспоминать?

Он посмотрел на меня, зрачки расширились, как у наркомана.

— Зачем вы здесь? — Я слышал в его голосе нарастающий ужас. — Что вы ищете?

— Неважно.

— Важно! Он перепуган до смерти, хотя и скрывает. Что вы здесь ищете? Чего вы хотите?

— Боря! — Мгновения паузы хватило мне, чтобы осознать то, в чем я не мог признаться себе всю жизнь. Этот человек никогда не был моим другом. Камнем на шее, способом искупить отчасти иллюзорную вину — да. Но не другом. Моего друга звали Маленьким Принцем. — Просто уйди. Мы знаем, что делаем, все под контролем.

Он хотел возразить, но голова его вдруг дернулась — раз, другой, третий. Снова, как в ЗАГСе вчера, руки взлетели и замерли, повелевая невидимым оркестром.

— Когда я говорю «сидеть», это значит, «сидеть»! — проскрежетал Брик. — Я не думал, что он способен на такое. Что ж, урок на будущее: теперь буду думать.

Из моей груди вырвался вздох облегчения, и Брик посмотрел на меня с улыбкой.

— Соскучился? — Тут же перевел взгляд на Машу. — Извини за безобразную сцену, больше не повторится. Предлагаю выложить карты на стол: ты меня ненавидишь, потому что я уничтожил твою жизнь. Справедливо. Однако я здесь, чтобы вернуть старые долги и решить кое-какие новые проблемы. Пока ты жива и не больна смертельной болезнью, исправить можно очень и очень многое, уверяю. Но прежде всего мне нужна Юля. Моя дочь. Где она? В квартире я ее не нашел.

Вырвавшись из моей руки, Маша замахнулась, но Брик остановил ее жестом.

— Тихо-тихо! — Он шагнул ей навстречу, осторожно взял и опустил поднятую ладонь. — Давай сперва проведем поверхностную детоксикацию, чтобы разговор скорее вошел в конструктивное русло.

Маша, должно быть, изумилась не меньше моего, когда Брик привлек ее к себе и поцеловал. Руки ее безвольно повисли вдоль туловища. Три секунды спустя Брик отстранился и, склонив голову, посмотрел на Машу, будто художник, любующийся делом рук своих.

Маша подняла ладони к лицу, содрогнулась и, оттолкнув меня, метнулась в ванную. Из-за закрывшейся двери послышались звуки безудержной рвоты. Я молча нажал кнопку, видимо, включающую в ванной свет.

— Н-да, — вздохнул Брик. — Сильный удар по мужскому самолюбию. Но чего не сделаешь ради высшей цели.

Глава 20

Мы вошли в просторную кухню, перегороженную барной стойкой. Брик сполоснул заварник, всыпал туда чудовищное количество чая, залил кипятком.

— Значит, он сильнее. — Я сел на один из стульев, рядом с окном, и положил локоть на подоконник.

— Что, прости? — Брик, выкладывающий на блюдечко печенюшки из местного супермаркета, поднял на меня взгляд.

— Борис. Он может тебе противостоять, как я посмотрю.

— А. Ну да, может. У меня, правда, есть козырь в рукаве, который его попросту уничтожит.

— О Юле ты ему не скажешь.

Через всю кухню мы посмотрели в глаза друг другу.

— Выбирая между Борисом и Юлей, кому ты отдашь предпочтение? — тихо спросил Брик. — Лично я — за юность. Как только возникнет такой выбор, я выложу козырь. Он не помешает мне ее спасти. Точка, закрыли тему.

Я кивнул, признавая справедливость сказанного. И сменил тему:

— Кстати насчет Юли. Мы вроде торопились. Откуда взялось время чаи распивать?

— Ты знаешь, где она? — спросил Брик, подходя к столу с тремя кружками и заварником. — Вот и я не знаю. И уж подавно не знают Разрушители. Можно бестолково бегать по поселку и кричать, схватившись за голову. А можно попить чайку́ и подумать.

В ванной открылся кран, полилась вода.

— Предположим, — говорил Брик, гипнотизируя фарфоровый заварник со сколом на носике, — что один из них действительно вселился в директора. От тебя они узнали лишь то, что Юля — не твоя дочь. И то, по здравом размышлении, усомнятся. Люди врут, люди ошибаются, люди манипулируют смыслами. Знаешь, что мне сказала мама за день до смерти? «Ты мне не сын». Хотя, если разобраться, она была права. В любом случае, даже если они найдут Юлю раньше нас, им потребуются доказательства.

— А не проще убить и посмотреть, что будет? — спросил я.

Брик отвел взгляд от заварника и повернулся ко мне, приподняв брови.

— Это ведь Разрушители, — сказал я. — В прошлый раз…

— В прошлый раз они убили инвалида, не успев разобраться в ситуации и наскоро проанализировав его поведение. После чего, заметь, повели игру потоньше и устроили серию допросов. И чем все закончилось? Разрушители до известных пределов тоже способны обучаться, в этот раз они не станут привлекать столько внимания. Убийство девчонки посеет большой переполох, в котором выполнить миссию будет весьма непросто…

Вода выключилась, открылась дверь ванной, щелкнул выключатель. Шаги, быстрые и злые шаги.

— … в числе прочего, — продолжал Брик, стоя спиной к вошедшей в кухню Маше, — нам придется локализовать директрису, в том или ином смысле этого слова, лучше, конечно, в обоих. Если она до сих пор ошивается здесь, значит, знает не больше нашего. Как директор, она может знать этот адрес, телефон… Маша, у тебя есть телефон? Сотовый, стационарный? Кто-нибудь сегодня звонил?

— Пошел вон из моего дома.

Маша побледнела, лицо казалось мертвым, но в глазах появился блеск, вызванный, большей частью, злостью. Да и на ногах она держалась тверже.

— Маша… — Я поднялся со стула. Она сверкнула на меня глазами:

— Не надо меня успокаивать. Не заставляй меня орать, чтобы потом героически справиться с бабской истерикой. Если хочешь о чем-то поговорить, пусть это существо отсюда уйдет.

— «Существо», — поморщился Брик. Придерживая крышечку, он неравномерно разлил чай по трем кружкам. Две наполнил до середины, одну — до краев. — Так говоришь, как будто это плохо — быть чем-то, что существует. Передай, пожалуйста, чайник.

Когда в него полетел, вертясь, чайник, я отпрянул к раковине. Брик шевельнул пальцами, и чайник остановился в воздухе, подплыл к столу и, кланяясь, принялся разливать кипяток по двум полупустым кружкам.

— Спасибо, — продолжал Брик. — Так вот, насчет Юли. Попробую воззвать к материнскому инстинкту, раз уж апеллировать к логике очевидно не получается. Девочка в большой опасности, и защитить ее может только одно существо в мире — я. Чем скорее я ее найду, тем больше у нее шансов прожить долгую и полную удивительных открытий жизнь.

Чайник вернулся на подставку, а к Маше подлетела и опустилась на стойку кружка.

— Вот, тебе покрепче, если хочешь, добавь сахар, молока я не нашел. Это поможет вывести токсины. Так что, есть предположения, где находится Юля?

Маша молча смотрела на него. Брик взял кружку, отхлебнул и поморщился. Его, похоже, ничто не может смутить.

— Выйди, — сказал я.

— Ты всерьез? — повернулся ко мне Брик.

Я кивнул. Брик со вздохом перевел взгляд на Машу:

— Мне постоять в подъезде, или будет достаточно, если я пройду в соседнюю комнату?

— Убирайся отсюда! — процедила сквозь стиснутые зубы Маша.

— Я ведь простой вопрос задал! Куда мне убраться? Господи, да я могу выйти в окно и подождать у машины, если это до такой степени принципиально. Могу телепортироваться на Марс, правда, долго там не выдержу…

— Правда, что ли? — вырвалось у меня. — Насчет Марса.

Брик задумался, глотнул еще чаю.

— Ну… Носителя это с почти стопроцентной гарантией убьет, но… Да, могу. Впрочем, начнем лучше с соседней комнаты. Мария, вас не затруднит переместиться ближе к Дмитрию? Здесь нет никакого подтекста, заверяю. Просто если все останется как есть, то мне, выходя, придется протискиваться мимо, что приведет к столь нежеланному для вас физическому контакту.

Маша молча шагнула ко мне и остановилась, сложив руки на груди. Брик ушел со своей кружкой.

И вот мы наедине. В пустой кухне. За окном теплый майский день, издалека доносятся детские крики, шумит ветерок, качая деревья во дворе.

— Весны у нас так и не случилось, — сказал я.

Маша вздрогнула. Плотнее переплела руки на груди, покосилась, но на прямой взгляд не отважилась.

— Кусочек осени, зима, а потом — все полетело кувырком, — продолжал я. — Знаешь, честно тебе сказать, я тогда был сильно не в себе. Все годы после того как Брика забрали, будто в тумане прошли. Я сам себя чувствовал призраком, вселившимся в чужое тело. Без судьбы, без цели, без путеводной звезды. Понятия не имел, зачем я есть, и в панике пытался жить чужими жизнями. Твоей. Его. Жизнью ребят, с которыми работал. Прежде всего — твоей. И когда узнал, что ты… Не знаю. Ты ничего мне не обещала, конечно. Просто когда я узнал, что мне не к кому возвращаться, я, наверное, окончательно потерялся.

Наклонила голову. Плачет? Думает? Или с трудом сдерживает злость? Я ведь понятия не имею, кто она теперь. Время меняет людей порой самым непредсказуемым образом. Но я не Брик, я не умею взвешивать и дозировать слова, предоставляя каждому по способностям. Я говорю то, что важно сказать мне, и надеюсь, что меня услышат те, кому это созвучно.

— Я много думал о том, как поступил с тобой в итоге. Это было ужасно. Я совершил ошибку. Я попросту выместил на тебе свою боль и обиду. Тогда как ты в них не виновата. Никто не виноват в том, что я научился жить лишь к двадцати годам, а до тех пор пребывал во сне. Если ты можешь меня простить…

Договаривать я не стал. Поймет. Все она поймет. И, каким бы ни было решение, я его приму. Даже если она швырнет в меня чайник — приму. Но она, кажется, не собиралась швыряться ни чайником, ни словами. Опустила голову еще ниже, рукой прикрыла глаза.

Я осмелился приобнять ее за плечи, привлечь к себе, и не встретил сопротивления. Почувствовал дрожь, не имеющую ничего общего с алкоголем.

— Если бы ты просто выслушал, — прошептала Маша и замолчала надолго. Молча плакала, пока я одной рукой гладил ее по мокрым волосам, смотрел в стену и ни о чем не думал. Мне казалось, что мы снова в той крохотной гостинке прячемся от всего мира. Я хотел, чтобы мы вновь там оказались. Если бы можно было раздвоиться и прожить две параллельные жизни…

— Если бы ты тогда просто выслушал, просто хоть на минутку дал мне сказать, — шептала Маша. — Она не человек, вот что я хотела тебе сказать. Я от нее сбежать хотела. Я в тот вечер напилась в первый раз, чтобы она ни о чем не узнала. Чтобы ничего о тебе не узнала и не спрашивала, не говорила…

— Юля? — переспросил я. — Она умеет читать мысли?

Кивнула. Я ощутил ее движение, продолжая смотреть в стену.

— Она этого не понимала. Ей казалось, что люди просто говорят по-разному. Иногда шевелят губами, иногда нет. В садик мы и полгода не отходили — она только и делала, что ревела, — с ней никто играть не хотел из-за этого. И воспитатели шарахались. Игорь тоже… Он однажды так на нее наорал… И все. Больше она уже ничего такого не говорила, только все еще хуже стало…

Маша говорила и говорила, давясь словами, перескакивая с пятого на десятое. Я молча слушал. Нелепой, постановочной казалась эта внезапная исповедь, но… А с кем ей было еще поговорить? Где найти человека, который не посчитал бы ее сумасшедшей? Я вспоминал сухие отчеты Элеоноры. Ей Маша ничего подобного не рассказывала. «Муж бросил, забухала, дочь стерва», — рапортовала рыжая, честно глядя мне в глаза.

Я старался не обращать внимания на шаги и постукивания за спиной — Брик что-то выискивал, видимо, в комнате Юли. Маша и подавно не замечала — она продолжала говорить, будто боялась, что я исчезну, не дослушав. Руки уже не сложены на груди, она обняла меня, прижалась. Из окна нас, скорее всего, видно. Обязательно поползут слухи. И если — когда! — они дойдут до Жанны, будет плохо. Особенно если она ничего об этом не скажет. Но я продолжал стоять и молча слушать, восстанавливая по обрывочным, лихорадочным кусочкам историю разрушенной семьи.

Глава 21

— Кто такой Харон?

Мы вздрогнули одновременно. Брик не то действительно начал осваивать телепортацию, не то просто неслышно подкрался. Маша отпрянула от меня, вытирая глаза рукавом халата, я смущенно расправил складки на рубашке. Но Брика эти мелочи мало интересовали. Вряд ли он вел бы себя иначе, застань нас тут вовсе без одежды. Он держал ноутбук за верхнюю кромку экрана. Ноутбук разложился до состояния одной плоскости, как простая тетрадь.

Я вгляделся в экран. На нем — открытая страничка в соцсети. Имя: Haron, вместо фамилии — многоточие. На аватарке черный мохнатый паук стоит на серой блестящей поверхности.

— Кто тебе разрешил брать мои вещи? — Голос Маши все еще подрагивал, но истерика осталась позади.

Брик нетерпеливо дернул плечом и поставил ноутбук на стол.

— У вас, как я понимаю, один компьютер на двоих. Два профиля. Это — профиль Юли. Кто такой Харон? Ее псевдоним? Ее знакомый? Или ты просто не знаешь? Незнание само по себе не плохо, плохо — когда ты начинаешь скрывать его или, наоборот, кичиться им.

— Может, не надо лезть в чужой компьютер без спросу? — предположил я.

— Хорошо. — Брик с треском закрыл ноутбук, уставился на меня. — Тогда доставай Юлю. Где она? Куда ты ее спрятал?

Он присел, заглянул под стол. Потом оттолкнул меня, открыл шкафчик под раковиной, с серьезным видом встряхнул мусорное ведро.

— Что ты делаешь?

— Ищу Юлю, не трогая чужого компьютера. Исходя из того, что мы о ней не знаем практически ничего. Мы все, включая ее мать. Давайте обобщим наши знания: нелюдимая девочка со сверхспособностями, как-то связанная с кем-то по имени Харон, раз уж именно его страница осталась открытой в браузере. Точка. Пойду проверю в бачке унитаза.

Он сделал шаг к выходу из кухни, но голос Маши его остановил:

— Я не знаю, кто такой Харон. Если уж ты смог подобрать пароль к ее профилю, почему не сделал того же с ее страницей?

Брик развернулся на каблуках, и до меня только тут дошло, что мы почему-то завалились в квартиру, не разуваясь. Словно боялись чересчур тесного контакта с этим местом.

— Пароля на профиле не было. Она его убрала. Зачем? Зачем нужно убирать пароль?

— Как вариант, если задолбался его вводить, — предположил я.

Брик изобразил молниеносную гримасу досады:

— Хорошо, спрошу иначе. Зачем нужно убирать пароль, если твой IQ выше, чем у среднего обывателя? Возможно, это стоит расценить как приглашение. Послание для среднего обывателя. Однако профиль пуст, в нем только иконка браузера, который загружает страницу Харона. Видите, сколько времени мне потребовалось, чтобы привести вас к вопросу, с которого началось? На будущее: давайте вы будете больше доверять мне в том, что касается работы ума. Я, например, не собираюсь лезть в сферы ваших чувств и их проявлений. Я их просто принимаю. Примите и вы простой вопрос, на который нужно ответить: кто такой Харон? Какие есть идеи?

Маша молча смотрела в окно. Отрешенная, равнодушная. Чтобы хоть чем-то разбавить неподвижность и тишину, я подошел к столу и открыл ноутбук. Экран засветился, появились иконки двух профилей: «Администратор» и «Юля». Ткнул на второй, и страница Харона вновь возникла передо мной. Теперь я обратил внимание на статус: «Умри, пока тебя ласкает жизнь. П. Сир».

— Какой-нибудь свихнувшийся на почве готики подросток, — предположил я. — Странно, если Юля с ним общалась. Она всегда казалась мне рациональной до мозга костей.

Брик встал у меня за спиной, сложив руки на груди:

— Ты хоть соображаешь, сколько веков отделяет Публилия Сира от готики?

— На всякого мудреца довольно простоты, — усмехнулся я. — Хватит умничать. Я о том, что таких идиотов в сети полно. Мрачные имена, цитатки о смерти, аватарки со всякими такими вот… — Я щелкнул ногтем по пауку. Может, она просто над ним поиздевалась и закрыла окно. А пароль… Пароль удалила, потому что задолбалась его вводить. — Я через плечо посмотрел на Брика, потом, отклонившись, на Машу. — Давайте не будем играть в Шерлока Холмса раньше времени. Ей ведь можно позвонить?

Брик хорошо управлялся с мимикой, но не сумел скрыть выражения «черт, как я сам об этом не подумал!»

Маша посмотрела на меня и кивнула. Потом перевела взгляд на Брика:

— Что потом? Ты ее заберешь?

— А ты этого хочешь? — повернулся он к ней.

В тишине Брик и Маша долго смотрели друг на друга. Она — с ненавистью, он — с холодным любопытством. Маша отвела взгляд первой.

— Все равно я ей не нужна, — сказала она, выходя из кухни.

Брик пошел следом. Я же задержался, прокрутив страницу Харона ниже. Все записи однотипны: смерть, смерть, смерть… Некоторые из них комментировали. Одни — с насмешкой, другие — с пониманием. У тех, кто насмехался, с грамматикой было куда лучше, — отмечал я профессиональным взором. У самого Харона, правда, ошибок тоже не нашлось, но он свои цитатки явно попросту копировал, а не набирал по памяти.

Я сосредоточился на самой верхней, закрепленной записи. «Чем лучше человек, тем меньше он боится смерти. Л. Н. Толстой», — начиналась она. Дальше шел текст, явно написанный хозяином страницы: «Наш мир похож на переполненный гноем фурункул. Я смотрю вокруг и вижу лишь грязь, боль, отчаяние достойных и торжество ничтожеств. Но однажды я сумел поднять взгляд и увидеть Вечность. И Вечность наполнила мою душу покоем и уверенностью, Вечность сделала меня своим проводником. Смерть придет к каждому, но только ничтожества, ныне переживающие мимолетный свой взлет, до дрожи боятся ее. Мы же, те, кого коснулась Вечность, видим в Смерти лишь взлетную полосу. Это — наш путь к истинному величию и настоящему бессмертию. Тебе кажется, что ты не такой как все? Ты чувствуешь, что этот мир тебя отвергает? Возможно, Вечность выбрала тебя. Отзовись, заблудившийся странник, и я, проводник Вечности, укажу тебе путь».

Комментарии, очевидно, модерировались — ни одной насмешки под таким располагающим к издевательствам текстом я не нашел. «Личка закрыта ((», — сетовал кто-то с именем, написанным латиницей, которое я даже не пытался прочесть. Ниже — ответ Харона: «Если я сочту тебя достойным, то напишу тебе сам. Преисполнись терпения».

— Дурдом, — пробормотал я, просматривая остальные комментарии. Самым вменяемым из них был следующий: «Даруй мне путь, скажи пароль, я так о нем мечтал». Харон лопухнулся, не узнав цитату, и ответил: «Путь нельзя подарить, и нет никакого пароля. Если ты действительно можешь идти со мной до конца, то рано или поздно я тебя призову, и наше путешествие начнется. Преисполнись терпения». Он, по-видимому, обожал эту фразу, вставляя ее везде и всюду: «Преисполнись терпения».

И что, спрашивается, могло связывать Юлю с этим клоуном? Брала у него уроки терпения? Положа руку на сердце, ей бы это не помешало, но…

В следующую секунду я вскочил из-за стола с тяжело бьющимся сердцем. Из соседней комнаты зазвучал голос Юли. К тому моменту как я выскочил в прихожую, голос уже умолк. Я ворвался в комнату и увидел там бледных Брика и Машу. Маша сжимала в руке телефон.

— Я сейчас слышал… Что это было?

Маша только рот открывала, но Брик уже взял себя в руки:

— Рингтон, — сказал он.

— Чего? — повернулась к нему Маша.

— Набери еще раз. Не сбрасывай. Все нормально.

Маша, прерывисто выдохнув, нажала на экран. Несколько секунд было тихо, потом я услышал негромкий гудок, и вот совершенно отчетливо зазвучал голос:

— Здравствуй, мама. Прости, что я ушла, не попрощавшись, — ты слишком крепко спала, не хотелось тебя будить. — Это говорила Юля, хотя голос ее и искажался динамиком. Брик подошел к накрытой розовым колючим покрывалом постели, опустился на одно колено и заглянул под кровать. Юля тем временем продолжала: — Сейчас, наверное, утро среды. Я помню, что ты хотела пойти со мной на Последний звонок, и ради этого даже отпросилась с работы. Я даже сделала вид, будто не знаю, что тебя уволили еще в понедельник. Верю, что без меня тебе будет легче со всем этим справиться. Я всегда была для тебя лишь камнем на шее. Хоть ты этого ни разу и не говорила — спасибо, кстати. Не надо меня искать: там, куда я ухожу, тебе меня не найти при всем желании. Не беспокойся, я прекрасно о себе позабочусь.

Брик вытащил из-под кровати телефон. На экране вместо фотографии вызывающего абонента светилось фото Юли. Брик замер, глядя на свою дочь. Она стояла, кажется, в школьном дворе, сунув руки в карманы джинсовой куртки. На заднем плане все расплывалось, но по красно-желтой гамме я угадал осень. Интересно, кто ее снимал?

— Если хочешь еще раз меня увидеть — приходи на Последний звонок, — продолжала Юля. — Мне есть что сказать тебе, Дмитрию Владимировичу, и этому загадочному «одному человеку», с которым он хотел меня познакомить. Вам это не понравится, я знаю. Поэтому я оставляю тебе еще и вот это послание, в котором не обвиняю ни в чем. И прошу прощения за то, что испортила тебе жизнь.

Запись закончилась как раз в тот момент, когда оператор ограничил время вызова. Лицо Юли исчезло с экрана. Брик повернул голову ко мне и Маше, все еще сидя на полу. На Машу я смотреть боялся. Видел только ее руку с телефоном. Рука дрожала.

Наверное, надо было что-то сказать, но все, что вертелось у меня в голове, — это обиженная фраза: «Она солгала, что у нее пропал голос!» Послание явно записывалось сегодня.

Потом смысл услышанного стал до меня доходить, и в глазах на секунду потемнело.

— Харон… — пробормотал я, но не успел закончить фразы: раздались громкие, размеренные удары в дверь.

Я вздрогнул, Маша подпрыгнула, а Брик буквально взлетел на ноги. Телефон Юли он выключил не глядя и сунул в карман. Левой рукой стремительно завертел спиннер.

— Юля, — шепнула Маша, бросаясь к двери.

— Стой, — сказал Брик, вытянув руку; он стоял далеко от Маши, но создалось впечатление, будто схватил ее за ворот халата. — Это не она. Это — они.

Следующий удар в дверь больше напоминал попытку взлома, чем стук. Я судорожно сглотнул, пытаясь отогнать воспоминания о пустых глазах Разрушителя, допрашивающего меня, угрожающего отрезать пальцы. Тщетно. Ужас, столько лет спокойно гнездившийся на дне души, расправил крылья и воспарил.

Глава 22

Грохот прекратился, и на смену ему прилетела трель звонка. Я оглядел комнату в поисках хоть чего-нибудь, что могло сойти за оружие, но самое опасное, что нашел, оказалось Бриком.

— Что делать?

Я старался не замечать перепуганного взгляда Маши, которая искала защиты у меня. Где-то в глубине души мне очень хотелось оправдать доверие, но разум не оставлял камня на камне от нелепых надежд: против того, что там, за дверью, я не смогу сделать ничего.

Брик, сдвинув брови, беззвучно шевелит губами, будто что-то просчитывая. Наконец, кивнул и посмотрел на Машу:

— Двадцать пять приседаний очень быстро, вопросы задашь потом, как закончишь — иди открывай, Дима, ты — следом, можешь тоже присесть десять раз.

— А ты? — спросил я. — Погоди. Что значит, «открывай»? И что за чушь с…

— Заткнись, — оборвал Брик. — Маша, хватит таращиться! Если хоть немного хочешь пережить эту встречу и продлить жизнь своей дочери — сделай быстро двадцать пять приседаний и иди открывать.

Маша выскочила из комнаты. Видимо, делать приседания в халате рядом с нами ей не хотелось. Брик повернулся ко мне:

— Ты — разуйся, ботинки осторожно поставь у входа. Расстегни воротник рубашки. Никакой агрессии. Захочет войти — пусть войдет. Говорить будешь следующее…

Выслушать его я постарался без эмоций. Лишь одно меня смутило:

— А если оно прочитает мои мысли?

— Я заблокировал ваши мысли от чтения.

В дверном проеме появилась Маша с лицом, раскрасневшимся от приседаний. Брик молча щелкнул пальцами и показал на дверь. После чего остановил спиннер и, взяв с письменного стола свою кружку, спокойно отхлебнул.

Тишину разорвала очередная трель, следом вновь загрохотала железная дверь. Я на цыпочках выскользнул в прихожую вслед за Машей, поставил ботинки у двери. Маша оглянулась на меня в поисках поддержки. Я кивнул и прошептал:

— Подтверждай все, что я скажу!

Она отодвинула засов и толкнула дверь.

Первым делом я испытал разочарование. Воображение нарисовало мне черт знает что в духе Лавкрафта, но вместо этого я увидел знакомое лицо Инны Валерьевны. А она, в свою очередь, увидела покрасневшую и тяжело дышащую Марию Вениаминовну и меня, Дмитрия Владимировича, глядящего с плохо скрытым испугом.

Потребовалось время, чтобы до всех троих дошло в полной мере, что означает эта сцена.

— Я так понимаю, Юлии Шибаевой дома нет, — сказала директриса, глядя поверх очков.

Совершенно не фантастический вид женщины подействовал и на Машу. Она отделалась от испуга и, как я смог заметить даже стоя позади, покраснела еще гуще.

— Вы… Вы неправильно поняли, мы вовсе не…

Инна Валерьевна остановила ее взмахом руки и брезгливой гримасой, как будто она, вся в шелках, шла на званый вечер, а навстречу ей попался хромой сифилитик, моля подать копеечку. Все это было до такой степени в духе настоящей Инны Валерьевны, что я поневоле задумался, а не перестраховался ли Брик.

— Меня ни в малейшей степени не интересуют ваши отношения. Я пришла по другому поводу. Позволите зайти?

Вопрос был риторическим. Инна Валерьевна вошла, не дожидаясь разрешения. Мы с Машей расступились перед ней. Директриса сбросила туфли, шумно втянула воздух ноздрями, будто пытаясь взять след, и пошла к дальней комнате — той самой, в которой когда-то проходили уроки танцев. В черной юбке и белой блузке она напоминала бы школьницу, если б не чрезмерно грузная фигура. Да и сумочка, висящая на плече, выглядела старомодно.

— Пару месяцев назад, — говорила директриса, не оборачиваясь, — различные ВУЗы Красноярска и Новосибирска проводили тесты. Юлия Шибаева прошла некоторые из них.

Инна Валерьевна вошла в комнату и практически сразу вышла. Направилась во вторую, ту, где оставался Брик.

— Постойте! — вырвалось у меня.

Надменный взгляд поверх очков, но она остановилась.

— Сегодня я получила ответы, — произнесла Инна Валерьевна, глядя мне в глаза, и перевела взгляд на Машу: — Результаты, показанные вашей дочерью, заинтересовали институт информатики и телекоммуникаций аэрокосмического университета. Дело, конечно, не мое, но если мое мнение имеет хоть какой-то вес, то я бы посоветовала не упускать такой шанс.

— Можно посмотреть бумаги? — спросил я.

Инна Валерьевна, уже сделавшая шаг к комнате, вновь остановилась и ощутимо замялась.

— С собой их у меня нет. Они у меня дома.

— Поверить не могу! — Я всплеснул руками. — Из аэрокосмического университета? Вы уверены?

Инна Валерьевна метнула на меня еще один презрительный взгляд:

— Да, молодой человек, уверена. Так написано на эмблеме университета, трудно перепутать.

Когда она вошла в комнату, я на секунду зажмурился. Но оттуда не донеслось ни криков, ни ударов, ни взрывов. Инна Валерьевна, кажется, прошла до окна, развернулась и вышла. Сверкнув на нас стеклами очков, направилась в кухню. Маша посмотрела на меня:

— Она серьезно?

— А зачем ей врать? — пожал я плечами. — Знаешь, похоже, Юля сорвала джек-пот. Я всегда знал, что русский и литература ей особо не пригодятся.

Маша выглядела озадаченной, а я внезапно успокоился, уверившись в том, что Инна Валерьевна лжет. Нет, конечно, я мог представить, что институт информатики заинтересуется интеллектом Юли. Не мог только представить Юлю, проходящую их тесты. Не мог поверить, что директриса, придя сообщить такую приятную новость, не захватила с собой доказательств. И не мог не заметить, что говорит, пусть и ложь, настоящая Инна Валерьевна, а по дому ищейкой рыщет нечто иное. И уж подавно не мог поверить в то, что эта женщина только что пережила тяжелую утрату.

— Харон, — донеслось из кухни. — Что это может означать?

Я поспешил на голос. Инна Валерьевна замерла возле стола, свысока глядя на ноутбук. Пальцы левой руки ловко скользили по тачпаду.

— Смерть, смерть, смерть, — бормотала Инна Валерьевна. — Кто бы ни был этот человек, общение с ним не принесет Юле ничего хорошего. На вашем месте я бы обратила внимание. Ладно. — Она по-хозяйски захлопнула ноутбук и уселась на стул, на котором пятью минутами раньше сидел я. — Позвольте дать вам совет, Дмитрий Владимирович. Ставьте свое авто подальше. В таком месте как Бор трудно сохранить секрет.

— Трудно, — кивнул я, доставая сигарету из пачки в нагрудном кармане. — Но вы ведь мне поможете, так?

— Я? — Кажется, Инна Валерьевна впервые удивилась.

— Не будете никому рассказывать о том, что здесь видели. Услуга за услугу.

— Интересно, — фыркнула директриса, — что за услугу можете оказать мне вы?

— Да мало ли. — Я прикурил сигарету и подошел к раковине, стряхивать пепел. — Вы теперь одна, без мужа. Иногда ведь требуется грубая мужская сила. Диван, например, старый выбросить, или еще что.

Лицо Инны Валерьевны перекосило. Глаза за стеклами очков сверкнули синим. Если бы сегодня я уже не видел этого побочного эффекта от «пробуждения силы», то, наверное, вздрогнул бы.

— Понятно. — Инна Валерьевна трижды кивнула. Вернее, уже не Инна Валерьевна. Директриса исчезла в тот же миг, когда захватившее ее существо поняло, что притворяться нет смысла. — Я сохраню тайну. Но мне нужна информация.

— Все, что угодно, — развел я руками.

В кухню вошла Маша. С осуждением взглянула на сигарету у меня в руке, но тут же перевела взгляд на Инну Валерьевну:

— Так насчет университета…

— Отец Юли — Борис Брик? — огорошила ее Инна Валерьевна.

— Вряд ли, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. И сработало: Инна Валерьевна повернулась ко мне.

— Утром ты сказал… — начала она.

— Утром я сказал то, что должны знать все жители этого поселка, потому что это — не их дело. А сейчас я говорю то, что надо знать лично вам.

— Борис Брик…

— Точно могу сказать одно: к ней, — я кивнул в сторону Маши, — он и пальцем не притронулся, исключая танец. Да вы бы его видели в те годы! Метр с кепкой, пухлый… Хотя, вы его, конечно же, видели.

Инна Валерьевна смотрела на меня, и под этим пытливым взглядом мне сделалось не по себе. Отчасти потому, что я не находил в нем ничего похожего на взгляд Разрушителя. Шестнадцать лет назад, глядя на меня, Разрушитель хотел одного: найти и уничтожить. Сейчас же то, что устроилось в голове у Инны Валерьевны, кропотливо собирало информацию. Возможно, это из-за того, что Брик назвал «симбиозом»?

Прежде чем она повернулась к замершей с приоткрытым ртом Маше, я добавил:

— Я отец Юли. Понятия не имею, что у вас тут за дела, и знать не хочу, но если вас интересуют возможные потомки Брика… — Затягиваясь в последний раз, я покачал головой.

Взгляд Инны Валерьевны переметнулся к Маше:

— Это действительно так? Вы можете сказать, кто отец вашей дочери, Мария Вениаминовна?

Секундное колебание, и Маша кивнула. Посмотрела на меня:

— Он. Дим… Дмитрий. Владимирович.

Инна Валерьевна вскочила со стула, сжав кулаки. Казалось, сейчас бросится в драку, но ограничилась возгласом:

— Это немыслимо! Ваши мысли… Ваши мысли по примитивизму не уступают мыслям животных! Ничего там нет, помимо того, что вы говорите. Пустота! Как на Земле может быть какой-то прогресс, если такие, как вы, производят потомство? Занимаются обучением и воспитанием детей?

— Да ладно. — Я включил воду тонкой струйкой и, тщательно погасив окурок, отправил его в мусорное ведро. — Это просто поселок Бор. Кого вообще волнует, что здесь происходит?

— Меня, — отрезала Инна Валерьевна. — Я буду ставить вопрос о вашем увольнении.

— Не вопрос, я как раз хотел занести вам заявление, — улыбнулся я. — Мы переезжаем в Красноярск. Все решено.

— Н-да? — В голосе Инны Валерьевны прорезался сарказм. — А здесь что происходит? Трогательное прощание? И где, в конце концов, Юля? Я бы хотела ее увидеть.

— Я бы тоже, — вздохнул я. — Но мы с ней сегодня немного повздорили на репетиции, и она куда-то убежала. Здесь ее нет, увы.

— Видела я ваше «увы»! — продолжала кипятиться Инна Валерьевна, расстроенная нашей безнравственность. — Мария Вениаминовна, вас не затруднит позвонить дочери?

Маша, наконец, пришла в себя. Решительно сложив руки на груди, она сказала:

— Уже звонили. «Аппарат вызываемого абонента…»

— Перезвоните при мне! — Инна Валерьевна топнула ногой, и вместе с ударом отчего-то послышалось хлюпанье. Маша опустила голову, и ее брови в изумлении поднялись вверх:

— Инна Валерьевна, вы… обмочились?

— Это не имеет никакого значения, — прошипела, краснея, Инна Валерьевна. — Да, мне еще трудно контролировать все аспекты бытия этого организма. Но мне нужен результат по Юле! Я не могу отработать сразу все версии. В СибГАУ ждут ответ! Если в течение нескольких дней она не… Почему… Позвоните ей!

Казалось, у Инны Валерьевны сейчас взорвется голова. Глядя на ее багровое лицо, я вспомнил, что она гипертоник. Вот будет здорово, если сейчас с ней случится приступ…

Ее трясло. Теперь я понимал, как Брик убил свою мать. Он жаждал знаний, а перед ним стояла преграда, такая же, наверное, тупая, как и мы с Машей.

— Хорошо. — Маша достала телефон из кармана халата. — Сейчас. Но…

Инна Валерьевна выхватила телефон у нее из рук и, яростно сопя, заколотила большими пальцами по экрану. Поднесла к уху.

— «Аппарат вызываемого абонента выключен…» — услышали мы.

— Очень плохо! — рявкнула в микрофон директриса и, сбросив вызов, снова принялась тыкать пальцами в дисплей. — Я сохраню здесь свой номер. Как только Юля появится, прошу вас позвонить. Это в ее интересах и в ваших. Сделаю вызов. Ваш номер у меня тоже будет. На всякий случай.

Из сумки у нее на плече послышалось начало мелодии, но Инна Валерьевна тут же сделала сброс. Положила телефон на стол, рядом с кружкой чая. Посмотрела на кружку, на другую, что так и стояла на барной стойке. Усмехнулась:

— Что, чаю попить не успели?

— Завидно? — с неожиданной злостью отозвалась Маша.

Инна Валерьевна вздрогнула, будто ее перезагрузили. Посмотрела себе под ноги и всплеснула руками:

— Ах, господи! Как неудобно. Прошу, пожалуйста, простите. Сегодня… Сегодняшний день — это просто какое-то безумие. Что я тут наговорила? Что я вообще тут делаю? Ох… Вы позволите, пожалуйста, тряпку?

— Ну что вы, не беспокойтесь, я са… А, впрочем, сейчас. — Маша выбежала из кухни в ванную, оставив меня наедине с Инной Валерьевной. Настоящей. Верховным божеством школы номер четыре, внезапно обнаружившим себя в грязи, со свиньями. Посмотреть на меня она не решалась. Выкатившиеся из-под очков слезинки упали на пол, в лужу.

— Вот. — Вернувшись, Маша поставила на пол пластиковое ведро, наполовину полное, и бросила на его край тряпку.

— Да, спасибо, — тихо сказала директриса. — Прошу… Оставьте меня.

Мы оставили. Перешли в комнату Юли. Опустившись на колено, я заглянул под кровать и увидел Брика, задумчиво таращившегося в Юлин телефон. Заметив меня, он сделал рукой нетерпеливый жест, отсылая меня прочь.

Я ушел в соседнюю комнату. Раздвинул занавес из бамбуковых палочек, которые отозвались приятным перестуком. Раньше тут такого не было. Комната тоже изменилась. Диван новый, хотя и ему уже не меньше десятка лет. Старые шкафы исчезли, вместо них — новые, стилизованные под антиквариат и, наверное, дорогие. Покрытые тонким слоем пыли. А вот ковра не стало вовсе, его заменил линолеум.

Подойдя к окну, единственному, что осталось здесь из прошлого, я остановился. Маша присела на край дивана.

— Ты правда уезжать собрался?

— Правда.

— Почему? Случилось что-то?

За окном, во дворике, двое детей качались на качелях. Все быстрее и быстрее, о чем-то весело перекрикиваясь.

— И да, и нет. Просто я здесь больше не могу.

Хотел сказать «мы», но осекся, и тут же об этом пожалел. «Может, тогда вообще меня в кладовке держать будешь?»— вспомнились слова Жанны.

— Везет тебе, — тихо сказала Маша. — Я здесь уже лет десять как «больше не могу».

С ответом я не нашелся. Вспомнились философствования подвыпившего Васи, механика, с которым мы столько лет проработали вместе: «Женщины — это страшная сила. Там, где мужики уходят в запой, в депрессию, в петлю, — они только рогом крепче упираются и прут себе дальше. Всю жизнь. Нахрена— сами порой не знают. Но прут». Вася знал, о чем говорил. В перестроечные годы он, как и многие другие, лишился отца — тот однажды просто исчез.

— А насчет аэрокосмического…

— Нет, — покачал я головой. — Это просто предлог, чтобы войти. Его переименовали в Сибирский государственный университет науки и технологий, я потому и уточнил.

Маша молча опустила голову.

Из ванной донесся шум воды — Инна Валерьевна полоскала тряпку и обмывала ведро.

Глава 23

— До свидания, — услышали мы голос директрисы. Переглянувшись, решили промолчать. Стукнул засов, открылась и закрылась дверь. Мы ждали. Наконец, засов стукнул еще раз — закрылся. А несколько секунд спустя в комнату вошел Брик, одной рукой раскручивая спиннер, а другой держа Юлин телефон.

— Все молодцы, — заявил он.

— Куда нам до тебя, — съязвила Маша. — Все как всегда: чуть чего — под кровать. И что теперь?

Вместо ответа Брик бросил ей телефон. Поймав, Маша тупо уставилась на экран.

— Что это?

— Скрины переписки в «Телеграме». С неким Хароном.

Брик прошелся по комнате, заложив руки за спину, и вдруг, остановившись под люстрой, изрек:

— В доме почему-то совершенно нет книг…

— Ты это собираешься обсуждать? — возмутился я. — То, что сейчас сюда приходило…

— Я вас предупреждал, я вас проинструктировал, и все закончилось лучше не придумаешь, — перебил меня Брик. — С этой ситуацией мы разобрались. А вот книг в доме нет — это плохо.

Подойдя к плоскому телевизору, Брик посмотрел на него с таким выражением, будто бы это он, телевизор, сожрал все книги в доме.

— Это — ее переписка? — В голосе Маши слышалось сомнение.

— Полагаю, — отозвался Брик.

— А что там? — спросил я.

Маша молча продолжала листать снимки, и мне ответил Брик:

— Ежедневные беседы. В районе четырех утра Харон будил ее глубокомысленными разглагольствованиями о смерти, и Юля спросонок пыталась ему что-то в тон отвечать. Постепенно просыпалась и начинала писать более осмысленно. Если, конечно, унизиться до такого допущения, что во всей этой бредятине вообще есть смысл.

— В четыре утра? — Я не выдержал. — Маша, это, по-твоему, нормально?

Маша подняла на меня недоумевающий взгляд:

— А что, я должна была ночи напролет у ее постели сидеть?

«Уж лучше, чем ночи напролет валяться в обнимку с бутылкой!» — едва не сорвались с языка слова.

— Ты… Ты могла хотя бы поинтересоваться! Блин, даже я видел, что она постоянно с красными глазами сидит на уроках.

— Я интересовалась. — Маша перелистнула еще несколько снимков. — Она призналась, что смотрит эти мультики японские. Ну, она их и днем смотрит. Откуда я могла взять, что… Вот такое?..

— Например, по изменившемуся поведению, — повернулся к ней Брик. — По общению.

Судя по тому, как вздрогнула Маша, с общением у них было небогато.

— Поведение, — фыркнула она. — Да Юля, если хотите знать, всегда такой была. С самого детства. Запросто «забывала» спать, есть. В кого бы это, интересно?

Бросив взгляд на Брика, я поежился. До сих пор трудно принять тот факт, что Юля — его дочь, что он — не человек. Я привык относиться к нему как к подростковому воспоминанию и не больше. Но вот «старые легенды» оживают…

— Около четырех, — повторил я. — Погоди… В четыре двадцать?

— Плюс-минус, — кивнул Брик. — А что?

Я застонал. Ну конечно! Не так много времени прошло с тех пор. По всем новостям трубили о «группах смерти», переполошенные мамаши требовали запретить интернет.

— Это все чушь, — заявила Маша. — Юля бы никогда…

— Да откуда тебе знать, что бы она «когда»? — Я сорвался на крик. — Ты с ней вообще хоть разговаривала? Или просто тарелку с кормом под дверью оставляла?

Маша побледнела. Брик, подойдя ближе, словно невзначай коснулся моей руки, но я лишь отмахнулся.

— Какая бы ни была — она твоя дочь! Да, она «трудный» подросток, с ней даже я в школе замучился, и представляю, каково было тебе. Но вот такие вещи надо замечать, — показал я на телефон, дрожащий у нее в руках. — Если ей было до такой степени плохо, что…

— Ей плохо?! — Маша вскочила с дивана. Я впервые слышал, чтобы она так вопила. Так, будто сейчас набросится и убьет. — Ей, блядь, плохо?!

— Идем. — Брик умудрился шепнуть, поймав паузу в долю секунды. Он потянул меня за рукав, но я не сдвинулся с места.

— Вокруг меня ВСЕМ всегда плохо! — надрывалась Маша. — То бедному папе плохо, он страдает по безвременно ушедшей маме. То бедному Диме плохо — он страдает по Жанне. Теперь — Юле плохо, она от безделья с каким-то придурком переписывается! — Телефон полетел в стену, но в последний миг изменил траекторию, спикировал к полу, скользнул над самым линолеумом, взмыл вверх и пропал в кармане Брика. Маша ничего не заметила. Она смотрела на меня, и из нее выплескивалось все, что копилось годами. — Я тогда, дура, еще обрадовалась, думала, может, и на меня кому-то не плевать. Когда мы в Красноярск уехали. И врала себе до последнего, хотя все видела: тебя только ты сам и волновал. Смысл жизни себе искал? Героическую миссию? Нашел, поигрался! Еще повезло как — сам в итоге оскорбленной невинностью оказался. А я, может, впервые человека встретила, который меня полюбил, который мне хотел лучше сделать. А эта… А потом… Эта… Эта тварь все испортила! — Из глаз брызнули слезы. — Все уничтожила. И ей же. Теперь. Плохо!

Брик тянул меня все настойчивей. Но я не мог так просто уйти.

— Маша, — тихо сказал я.

Она дернулась, будто от пощечины.

— Пошел отсюда! — От крика зазвенела посуда в серванте. — Пошли вон, отцы-героины! Спасайте свою Юлю, делайте что хотите, дайте мне хотя бы сдохнуть самой для себя!

— Идем, — прорычал Брик, и на этот раз я подчинился. Если бы у меня нашлось хоть слово возражения, я бы остался. Но мне только что выплеснули в лицо все то, что Жанна пыталась вежливо преподнести целый год. И этот выплеск меня уничтожил.

Дверь за нами грохнула так, что заложило уши.

Сев за руль, я долго не мог собраться с мыслями. Руки дрожали на руле.

— Да, плохо получилось, — задумчиво сказал Брик. Я посмотрел на него, и он добавил: — Ноутбук надо было тоже забрать… Ладно, разберемся. — Он пристегнул ремень. — Едем. Ты, надеюсь, понимаешь, что я ночую у тебя?

Может, его цинизм и был возмутительным, и шестнадцать лет назад я бы устроил истерику, но сейчас услышанное привело меня в чувства. Я несколько раз глубоко вздохнул и повернул ключ.

— Кате позвони.

— Уже звоню.

Я бросил взгляд на Брика. Он, оказывается, не просто подпирал щеку кулаком, он прижал телефон к уху. Миг спустя его лицо озарилось улыбкой:

— Привет, ангел. Скучаешь? Да, все хорошо. Завтра расскажу, наверное. Сегодня придется заночевать у Димы. Ну, так, решили выпить в честь встречи…

В честь встречи?.. Всю дорогу, все две минуты я крутил эту фразу в голове так и эдак, но на нее наслаивались все новые, и она теряла смысл. Остановившись во дворе, я прикурил сигарету, ожидая, пока Брик окончит разговор.

— Не понимаю, — уже хмурясь, говорил он, — почему тебе не послать их куда подальше? Ты копила эти выходные, у тебя есть полное право… Ого, даже так? Знаешь, что я тебе скажу… Увольняйся сама. Да, вот так. Не беспокойся, я смогу нас обеспечить. Тебя это не должно волновать вообще. Хорошо, мы это обсудим, когда я приеду, но пообещай мне, что завтра ты никуда не пойдешь. Обещаешь? Договорились.

Когда он закончил разговор и убрал телефон в карман, я спросил:

— Она что, в курсе?

Брик одарил меня удивленным взглядом:

— В курсе ли женщина, когда у ее мужа меняется личность? Разумеется, да.

— И что? Как она это восприняла?

— Не заметно?

— Заметно. Но я не понимаю…

— Дай сигарету.

Когда-то давно я дал сам себе торжественный обет: никогда не произносить фразу: «Ты же не куришь!» Я столько раз слышал ее, когда начинал курить, что меня от нее трясло. Интересно, что надеется услышать в ответ человек, ее произносящий? Что-нибудь вроде: «А, точно, совсем забыл! Спасибо, что напомнил», — что ли? Моя личная религия основывается на том, что когда человеку нужна сигарета, — человеку нужна сигарета. А не тупые вопросы.

Вопреки ожиданиям, от первой затяжки Брик не закашлялся.

— Чего ты не понимаешь, Дима? — тихо спросил он, выпуская дым в приоткрытое окно. — В те годы я не только паразитировал. Я пытался дать Борису то, чего он хотел больше всего. Он, будучи глупым и некрасивым подростком, отчаянно мечтал о двух вещах: интимной близости с девушкой и о любви. Почему-то в его сознании эти векторы никак не пересекались. Знакомо, да?

Я отвернулся от насмешливого взгляда и не ответил. Брик продолжал:

— С близостью, думаю, тебе все понятно, а насчет любви… Ну, я постарался сделать так, чтобы Катя его любила.

— То есть, изменил ее сознание?

— Это было легче, чем кажется. Я просто закрепил кое-какие переменные, и все. Ее чувства — настоящие, просто ослаблено восприятие новых впечатлений. Иными словами, из ветреной красотки, которая к нынешнему возрасту скатилась бы в какую-нибудь неприятную клоаку, я сделал… Ну, как это называется? «Однолюбку»? Нелепое слово, но ты меня понимаешь.

Я молча выбрался из машины. Говорить не хотелось. Опять от общения с ним возникает это непостижимое чувство сдвигающейся морали. До какой же степени можно манипулировать людьми, считая, что это для их блага?

— Перестань. — Голос Брика, покинувшего салон одновременно со мной, стал жестче. — Ты занимаешься тем же самым. Может, я и не так много почерпнул из головы Бориса, но кое-что успел. Это твое баранье упрямство в том, чтобы сделать всех счастливыми — не то же самое?

— Я не менял сознание!

Брик рассмеялся:

— И что, это как-то оправдывает? Давай поднимемся до метафор. В случае с Катей я удобрил почву и посадил семена. Это безнравственно. А ты бегал целый год по заросшему бурьяном участку с каменистым грунтом, разбрасывал семена и рыдал, что они не прорастают. Это — образец великого самоотречения во имя грандиозной в своей гуманности цели. Не кажется, что где-то пошел перекос? Когда я сказал тебе: «Ты можешь идти один», — я имел в виду, что даже если весь мир от тебя отвернулся, ты — справишься. Но я не думал, что ты один впряжешься в телегу, в которой лежит весь мир!

Я хлопнул дверью, Брик с озорной усмешкой повторил этот жест.

— Я хотел заставить его поверить в себя! — процедил я сквозь зубы, борясь с желанием закричать. — Безо всяких дурацких метафор. Он жил и жил в своем болотце, как этот чертов Обломов, и все! Человек — это нечто большее. Он же…

— Он не заслужил света, — перебил Брик. — Он заслужил покой.

Мы стояли по разные стороны моего «Форда» и смотрели друг на друга. Я — с ненавистью, Брик — с насмешкой.

— Даже сейчас, — продолжал он, — Борис пытается сражаться со мной — знаешь, за что? За то самое болото, в котором ему было уютно и хорошо вместе с Катей. Они счастливы были весь этот год, Дима! Смирись с неизбежным: ты проиграл в дурацкой войне непонятно чего с неизвестно чем. В войне, которую и начинать-то не следовало. Пошли.

Он щелчком отбросил окурок в сторону и направился к подъезду. Электронный замок открыл, даже не прикасаясь, дверь распахнулась навстречу. Мне ничего не оставалось, кроме как поспешить за ним. Он молчал, я тоже не знал, что еще сказать. Так и поднялись на третий этаж.

Стоя напротив своей двери, я долго собирался с духом. Брик терпеливо ждал.

Я постучал. Легкие шаги Жанны услышал скорее на каком-то телепатическом уровне, чем настоящим слухом. Она всегда двигалась почти бесшумно. Так же, как в ту давнюю роковую ночь после Осеннего бала, когда, казалось, просто растворилась в воздухе.

Открыла дверь, замерла на пороге, переводя взгляд с меня на Брика и обратно. В растянутой майке и широких мешковатых штанах, она явно не готовилась к приему гостей. Брик лишь молча наклонил голову в знак приветствия. Я вздохнул:

— Извини. Я… Я хотел написать тебе смс-ку, но… не сумел придумать подходящую смс-ку.

Спустя пять долгих секунд тишины Жанна кивнула и отступила, приглашая нас войти.

— Конечно, — сказала она. — Это для него можно целый роман придумать, а меня лишний раз баловать ни к чему. Вдруг привыкну.

Глава 24

Начался прекрасный вечер. Жанна демонстративно позвонила моей маме и сообщила, что сегодня мы опять не заберем Костика, потому что у нас гость. Брик, слава всем богам, молчал. Иногда мне даже казалось, что он в самом деле испытывает смущение, но стоило взглянуть на его лицо, чтобы убедиться: плевать он хотел на все смущения мира. Маленький Принц думал.

После обеда, больше напоминающего поминки, он вытребовал у меня ноутбук и сигарету. Курить мы вышли на балкон.

— Зачем тебе сигарета? — спросил я.

— Никотин — интересный наркотик, — ответил Брик. — Изменения сознания минимальны, привыкание почти мгновенное, синдром отмены проявляется быстро. Так я контролирую Бориса. Когда я не курю, он мучается от никотиновой «ломки» и особо не мешает. Когда курю — он наслаждается мнимым облегчением и не лезет. Я заменил ему реальную войну на иллюзорную. — Тут он рассмеялся: — Бредово звучит, согласен, но сигарета действительно помогает мне сосредоточиться. Крутить спиннер пальцы устали.

Жанна с книжкой закрылась в комнате Костика — верный признак, что лучше ее не тревожить. Брик вперился в ноутбук, сидя в кухне. Сперва изучил страницу Харона, потом переключился на поисковик, и вскоре я отвернулся, не выдержав лихорадочного мельтешения текстовой информации. Читал Брик мгновенно.

— Говоря про «четыре двадцать», ты имел в виду «группы смерти»? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана. — Бред. И по логике, и по сути.

— Может, и бред. Но Юля переписывалась с ним на тему смерти, так? Кстати, можно глянуть переписку?

Он протянул мне Юлин телефон. Содержимое меня озадачило своим отсутствием. Телефон как будто только что купили. Установлен стандартный набор приложений — и все.

— Там черный список, — сказал Брик. — На все номера, кроме матерного.

— Какого? — вздрогнул я.

Брик посмотрел на меня в задумчивости.

— М-м-м… Кроме маминого. Материнского. Машиного. Номера мамы. Не придирайся к словам, ты меня понял!

— Честно сказать — далеко не сразу. Ну ясно, да, чтобы «послание» не сработало от «левого» звонка. А где этот «Телеграм»?

— Нету, — раздраженно ответил Брик. — Я, кажется, сказал — там скрины переписки, самого приложения нет. Загляни в «Галерею».

Я заглянул. Переписка выглядела следующим образом:

Юля:

Жизнь становится невыносимой. Я бесконечно одинока в этом мире. Даже природа ополчилась против меня. Уже конец мая, а до сих пор не было ни единого солнечного дня.

Haron:

И не будет. Мир катится к закату. Мы с тобой много говорили об этом.

Юля:

Беседы с тобой— моя единственная отрада. Только в них я нахожу смысл.

Haron:

Конечно, ведь мы говорим на одном языке. Я тоже к тебе привязался. Мне хотелось бы встретиться с тобой. Для того чтобы не расставаться никогда.

Юля:

Об этом мы тоже много говорили…

Haron:

Да. И я готов ждать — столько, сколько нужно.



— Насколько это похоже на Юлю? — спросил Брик.

Я задумался. На Юлю прочитанное не походило настолько, что об этом казалось смешным говорить.

— Не знаю. Я бы сказал, что она глумится над этим убогим, как только может. А он принимает за чистую монету. Хотя, наверное, думает, что все строго наоборот.

Брик кивнул, но тут же добавил:

— Либо ты ее просто знаешь не так хорошо, как думаешь.

— Я не думаю, что хорошо ее знаю. Знаю только то, что она сочла нужным мне показать. И еще знаю, что все это — маска.

— Под которой запросто может быть вот такое. Неприятно думать плохо о собственной дочери, но она подросток. Я в ее возрасте тоже совершал не самые умные поступки.

От обсуждения поступков я воздержался и перелистнул несколько снимков. Все примерно одно и то же: смерть, безысходность, жизнь — боль, скорей бы умереть… А вот и что-то новенькое.

— Испытания? — переспросил я неизвестно у кого. И неизвестно кто ответил мне голосом Брика:

— Самая бредовая часть переписки. Особенно последнее задание. Держу пари, в детстве этот ребенок не читал о подготовках космонавтов, из которых ни один по итогу не дошел до самоубийства. Что? Что такое? Пресвятые Исследователи, как бы я хотел прочитать твои мысли в этот момент!

Хотел бы я сам в этот момент прочитать свои мысли, но они вдруг разбежались в разные стороны, оставив лишь одну звенящую тишину в голове.

Haron:

Грядет час последних испытаний. Уже скоро ты станешь достойной того, чтобы перейти на новый виток. Завтра ты пройдешь испытание молчанием. Весь день не будешь ни с кем разговаривать, как бы до тебя ни допытывались. Ты должна молчать весь день.

Юля:

Как будто кто-то будет допытываться. Да я всю жизнь в молчании живу.

Haron:

Так может показаться, но ты удивишься сама, заметив, со сколькими людьми привыкла перебрасываться бессмысленными словами. Отсеки это, и почувствуешь перед ними вину, увидишь драгоценные возможности. Парень, который тебе нравится, подойдет и заговорит именно в этот день. Бывшая подруга подойдет помириться. Испытание состоит в том, чтобы отречься от всего. Жизнь, предавшая тебя, вцепится в тебя и будет до последнего стараться удержать. Вот настоящее чудовище — жизнь, а не смерть. С ней ты сражаешься, проходя испытания, перерезая одну за другой нити, связывающие тебя с нею.

Юля:

Но мы же все равно сможем переписываться? Завтра?

Haron:

Разумеется. Во-первых, я — твой проводник и не оставлю тебя, покуда не доведу до порога. А во-вторых, мы общаемся без помощи голоса. Пока.




Положив телефон на стол, я посмотрел Брику в глаза:

— Когда я вчера с ней говорил, она молчала. Печатала ответы на компьютере, соврала, что горло болит.

Брик соображал гораздо быстрее меня и даже нашел повод для улыбки:

— Надо же. Умудрилась нарушить все инструкции, не нарушив ни одной. Общалась без помощи голоса, а потом говорила без общения, записывая обращение.

— И это все, что тебя волнует? Она умереть может!

— Ну, с этим пока ничего не поделать, так? — Брик повернулся к компьютеру. — Где она — мы не знаем, никаких следов не видим. Кроме странички этого дурацкого Харона. Так чего ради суетиться? Лично я предпочитаю гордиться интеллектом дочери, это хотя бы поднимает мне настроение, в отличие от беспокойства.

Встав, я заходил по кухне. Остановился за спиной Брика, посмотрел несколько секунд на мельтешащие строки текста на экране.

— А войти в его профиль ты не можешь? Если уж Юля силой мысли грабит банковские карты…

— У Юли, видимо, тонкая интуитивная связь с электроникой, — перебил Брик. — У меня такого нет. Чтобы проворачивать такие дела, как она, мне нужно многое усвоить в архитектуре компьютеров и их сетей. Юля с закрытыми глазами бежит по минному полю, и ей везет ставить ноги в миллиметрах от мин. А мне нужен миноискатель и время. Много времени.

— То есть, Юля круче тебя? — уточнил я.

Брик повернулся ко мне. Красные усталые глаза смотрели грустно и соболезнующе.

— Дима… Это смешно. Твои критерии, твоя оценочность — смешны. Перестань пока думать о Юле.

— Как я могу перестать…

— Попробуй подумать о насущном. Я без всякой телепатии ощущаю волны ледяного мрака, исходящие из соседней комнаты. Иди туда и сделай, что должен, только сперва дай мне сигарету.

Словно подтверждая жестом какой-то из своих тезисов, Брик поднял левую руку. Пальцы ее подрагивали, словно пытались нажимать клавиши ноутбука.

— На балконе лежат, — буркнул я и направился в соседнюю комнату.

Брик был прав. Там, несмотря на включенный свет, царила тьма.

Жанна, подняв взгляд от книжки, посмотрела на меня и вновь углубилась в чтение. Или сделала вид. Она лежала на кровати Костика — большой кровати, предназначенной для взрослого человека. Войдя, я прикрыл за собой дверь. Дождался, пока мимо протопает Брик.

— Я…

— Знаю. — Жанна перевернула страницу. — Еще один разик, и все. Так?

— Юля пропала. — Я сел на кровать рядом с Жанной, положил ей на живот ладонь, ощутил, как напряглись и расслабились мышцы. — Мы заезжали к ней домой. Она оставила матери послание на телефоне, что, мол, не ищи и все такое. И еще там переписка ее с каким-то…

Я рассказал о Хароне, об испытаниях. Жанна слушала, опустив книжку.

— Дура малолетняя, — резюмировала она, когда я замолчал.

— Зачем ты так…

— А то я сама дурой малолетней не была! И из дома не убегала. Ничего, вроде выросла. Хотя в семье тоже далеко не все гладко было.

Я лег рядом, ощущая, что лед между нами расплавился. Жанна отложила книгу в сторону.

— У тебя всегда был я. Ты же знала, что я приду? Все те годы, что мы не виделись, ты знала?

Она покачала головой. Потом — кивнула. Попросила:

— Выключи свет.

Привстав, я щелкнул выключателем. Сумерки наполнили комнату. Шкаф, стоящий у спинки кровати, загораживал умирающий свет солнца. В темноте мне показалось, что Жанна утирает слезы.

— А у Юли никого нет, — продолжал я вполголоса. — Прожить на свете семнадцать лет и не встретить ни единого человека, который бы тебя понял… Кроме психа, одержимого идеей суицида.

Жанна вздохнула, обняла меня.

— Ладно. И что теперь?

— Завтра пойдем на Последний звонок. Вроде как она должна там оставить какое-то еще послание. Может, удастся понять, где ее искать. Мне бы так и так пришлось идти, я заменяю Инну Валерьевну. Она… Крепко не в себе.

Про потустороннюю природу недуга директрисы я предпочел умолчать. Зачем лишний раз тревожить жену?

— Пойдешь со мной? — спросил я.

— На Последний звонок?

— Ага.

— Ты правда хочешь, чтобы я пошла?

— Ну, ты же меня поддержишь? Я никогда еще не толкал торжественные речи. Тем более, этот звонок и для меня последний. По крайней мере, в этой школе.

— Тогда пойду.

Не только голос — Жанна вся как будто изменилась. А я сделал один из столь простых, но драгоценных выводов относительно брака. Как же важно показывать человеку, что он — часть твоей жизни, а не бесполезный придаток.

В дверь тихонько поскребся Брик.

— Дима, — прошептал он с той стороны, — если я вдруг отрублюсь за компьютером — ты меня не буди, все под контролем. Я сам проснусь в семь утра. Просто если ты меня потревожишь, проснуться может он, и не факт, что мне быстро удастся его подавить.

— Да, как скажешь, — отозвался я. А Жанна патетически прикрыла глаза рукой.

— Кошмар, — сказала она. — И это ночует у нас дома!


25 мая

… Жестокое убийство в собственном доме! В ночь на 24-е мая в подъезде дома № 11 по улице Московской от ножевых ранений скончался 53-летний инженер городской ГРЭС — гражданин Щ. Пропала супруга покойного — директор средней школы № 4 г. Назарово. Всех, кто обладает любой информацией относительно местонахождения пропавшей Щ., просим обращаться в отделение полиции по телефону…

Глава 25

— А раздевалка совсем не изменилась, — сказала Жанна, подойдя к окрашенному в голубоватый цвет металлическому ограждению. — А расписание наверху — такое же? С этими разноцветными карточками?

Брик, как и Жанна, с любопытством крутил головой. Возможно, у него даже сохранились приятные воспоминания об этом месте.

— И даже доска в кабинете математики та же, — улыбнулся я Жанне.

Доска эта была уникальная, из нескольких кусков чего-то вроде сверхплотной резины. Говорили, что это нарезанная транспортерная лента, но точно не знал никто. Куски перемещались в пазах и располагались в три слоя, что позволяло математичке в самый неожиданный момент, за пять минут до звонка, легким движением руки явить пред ученические очи еще штук пять каверзных примеров, заранее заготовленных и запрятанных.

— Обалдеть… — протянула Жанна. — Вот бы сюда ночью забраться.

Я подумал секунды две, прежде чем ответить:

— В принципе-то можно устроить…

Коридор заполонили ученики и их родители. Мне пришлось переключиться в режим массовых приветствий — один из побочных эффектов работы учителя. А тут еще зазвонил телефон.

Я умудрился улизнуть в проход между «взрослой» раздевалкой и раздевалкой начальных классов. Тут было относительно тихо, и я, прежде чем ответить на вызов, посмотрел на экран телефона. Незнакомый номер. Городской, местный.

— Да?

— Дмитрий Владимирович?

Две секунды на то, чтобы узнать этот голос.

— Да, Анатолий Феликсович. Здравствуйте.

Тихонов говорил быстро и суетливо:

— Прежде чем я перейду к сути, позвольте вас предостеречь. Все то, что вчера происходило у меня в кабинете, разумеется, можно списать на гипноз, какие-то спецэффекты… Но, допустим, я поверил в ту версию, что вы изложили в романе. Это не меняет одного. Я уже не первый годы работаю и не просто так место украшаю. Я разбираюсь в психологии. Я разбираюсь в психологии душевнобольных людей, а это куда сложнее…

За спиной у меня нарастал гомон. Кошмар, сколько гвалта от двух девятых классов и одного одиннадцатого! Или тут еще десятый? Дурдом…

— Так вот, — продолжал тянуть Тихонов, — прежде чем я…

— Анатолий Феликсович, может, вы перейдете к сути? — перебил я. — У меня сейчас Последний звонок начнется, а я еще даже речь не прочи… Ах, черт, я ее, кажется, вообще дома оставил.

Ну конечно, после стольких переживаний вчера вечером я и думать забыл о сценарии. Случись со мной такой конфуз, когда я был школьником, я бы, наверное, умер от разрыва сердца. Сейчас же только подавил чудовищным усилием желание выругаться.

— Если скажу сразу, вы сразу же обратитесь к нему, и все, что я скажу потом, пролетит мимо, — гундел Тихонов. — Так вот. Ваш… друг. Как бы он ни бравировал, каким бы сильным себя ни выставлял, он боится. И речь не просто об опасениях. Он в натуральном ужасе от чего-то, что имеет лишь опосредованное отношение ко всему тому, о чем он говорил. Он блестяще маскирует этот страх под заботу о девочке, но причина — не она. Она — средство. И этого средства он боится едва ли не больше, чем причины.

«Он перепуган до смерти, хотя и скрывает, — вспомнил я вчерашнее явление Бориса. — Что вы здесь ищете? Чего вы хотите?»

— И что это значит? — спросил я.

— Приведу аналогию — первое, что в голову приходит. Вы же слышали историю о враче, который сам себе вырезал аппендикс? Так вот, представьте себе его состояние, когда он вначале поставил себе диагноз, а потом посмотрел на скальпель. Что-то подобное сейчас испытывает ваш друг. С чем это связано, я знать не хочу. Я просто предостерегаю вас. Он лжет и скрывает что-то, что может навредить не только ему, но и вам, и… Бог знает, кому еще. Я бы рекомендовал вообще перестать с ним общаться, но вы этого не сделаете. Поэтому — будьте осторожны и внимательны.

— Ясно, — сказал я, глядя в стену перед собой. — Еще что-то?

— Ну да, теперь к сути. Только что у меня в кабинете побывала одна колоритная дама, которая представилась директором школы, в которой вы работаете.

— Так, — напрягся я. — И?

— Судя по голосу, вы понимаете, с чем я…

— Да, я понимаю, с чем вы столкнулись, и мне очень жаль, что вам довелось это пережить. Но я рад, что вы это пережили. Дальше?

— Она искала домашний адрес Бориса Брика. И, как вы понимаете, я ей его дал. Знать не знаю, что она собирается делать, но… Я сказал ей — просто на всякий случай и как бы между прочим! — что у Екатерины нет детей, ни от Бориса, ни от кого другого. Однако, тем не менее…

— Когда это было? — перебил я.

— Пять минут назад буквально. Она перемещается пешком. Может, на автобусах. В принципе, логично, если на автобусах, но я уже затрудняюсь применять логику.

— Анатолий Феликсович, спасибо. Я все понял. До связи.

Сбросив вызов, я резко повернулся и чуть не столкнулся с Жанной. За ее спиной маячил унылый Брик.

— Кто это был? — Жанна всегда чувствовала мое беспокойство, иногда даже раньше меня самого.

— Тихонов, — сказал я, глядя на Брика. — Психиатр…

Первым же порывом было ему рассказать, но Тихонов все сделал верно. Я представил ледяной взгляд Брика: «И что? Ничего она ей не сделает». Что ж, если он ведет какую-то игру, то лучший способ узнать правила — нарушить их.

— Можешь утащить его в зал? Пожалуйста.

Сначала Жанна кивнула. Потом спросила:

— Что-то случилось?

— Да тут… Полно всего случается каждую минуту. Расскажу позже, наедине. Хорошо?

Она кивнула еще раз и отошла к Брику. Сказала ему что-то. Я бросал на них взгляды исподлобья, делая вид, что чем-то сильно поглощен в своем телефоне. Брик посмотрел на меня, пожал плечами. Жанна, взяв его под руку, повлекла в направлении столовой. Эта сцена воскресила у меня нехорошие воспоминания, связанные с вечером после Осеннего бала.

— Эй, ты! — крикнул я вслед, не успев даже обдумать слов. Брик обернулся. — Провернешь свой финт еще раз — убью.

Недоумение на лице Брика сменилось обидой. Жанна тоже глядела на меня с осуждением.

— Извините, — сказал я. — Детская психотравма. Иногда побаливает.

Как только они скрылись, я вышел на школьное крыльцо. Позвонил Кате. Она ответила после восьмого гудка, когда я уже представлял залитую кровью комнату и ее саму посередине. Почему-то в свадебном платье, ставшем ярко-алым.

— Дима? Привет. — Голос, как и всегда в последнее время, будто немного усталый.

— Катя, слушай внимательно. У тебя есть знакомые, у кого ты можешь пожить день-другой?

Тишина. Я уже предвкушал кучу вопросов, но в ответ прозвучало лишь:

— Могу пожить у родителей. А зачем?

— Родители не подходят, их она легко вычислит. Друзья?

— Нет… Не осталось у меня таких друзей.

— Так. Ясно. Скоро у тебя появится друг. Жди.

— Погоди, что…

Я сбросил вызов и набрал другой номер.

— Ты вообще в край охерел, милый? — спросила Элеонора, когда я закончил излагать ситуацию.

— Кто, если не ты?

— Чисто для справки: у меня дочь. А ты хочешь, чтобы я приволокла домой кого-то, за кем охотятся эти страшные штуки?

— На тебя эти «штуки» вообще никак не выйдут. Она ищет вслепую, у нее всех ориентиров — Брик и подростки возраста Юли. Эля, не вредничай! Тебе там буквально через дорогу.

— Я на работе вообще-то.

— Ну, значит, даже через дорогу не надо. Туда и обратно. Пусть до вечера с тобой на работе посидит, ты все равно там ни хрена не делаешь.

Из трубки послышался тяжкий вздох Элеоноры:

— Уболтал. Операция по спасению мира начинается. С тебя пряник.

— Какой пряник? — переспросил я. Переспросил больше машинально, потому что мое внимание уже привлекли двое полицейских, целенаправленно идущих ко мне.

— Ну, не знаю. Вкусный какой-нибудь. Ладно, давай, полетела.

Я опустил телефон.

— Семенов Дмитрий Владимирович? — поинтересовался тот полицейский, что постарше, с усами. — Капитан Фрумкин, уголовный розыск. Старший лейтенант Степнов, — кивнул он в сторону коллеги. — Скажите, когда вы в последний раз видели Инну Валерьевну Щербакову?

Врать я особо не умел. Поэтому предпочел уклониться от прямого ответа:

— Ну, вчера утром она мне звонила. Сказала, что у нее умер муж, и попросила подменить на Последнем звонке. А что такое?

Полицейские переглянулись. Степнов качнул головой:

— Трёхнулась, однозначно. Хотя и сразу было ясно.

За всю жизнь меня дважды задерживали полицейские, и я знал, что при этом они не болтают. Значит, просто разговор. Я решился задать вопрос:

— А что такое? Она пропала?

— Пропала! — фыркнул Степнов. — Да она…

— Пропала, — оборвал его Фрумкин. — Если вам что-то будет известно о ее местонахождении — сообщите.

Глядя на протянутую мне бумажку с номером телефона, я думал. Представлял себе различные сценарии, которые могут запуститься после того как я скажу, куда сейчас направляется Инна Валерьевна. Откуда я об этом знаю? Что я скрываю? Какое отношение Катя имеет к нашей директрисе? А Брик? Вряд ли я смогу все объяснить. Но моя безопасность — полбеды. Что будет, когда полиция попытается задержать Инну Валерьевну?

— И не подумаю, — сказал я.

Фрумкин моргнул. Он остался с протянутой рукой, а это едва ли не худшее, что может быть, когда пытаешься казаться хозяином положения.

— Вы отказываетесь помочь следствию? — Он постарался добавить в голос угрозы, но вышло как-то слабо.

— Я просто знаю, что никто не начинает искать взрослого человека в первый день после пропажи. Если хотите чтобы я помогал — объясните, что происходит. Откуда мне знать, что вы не пытаетесь обделать какие-то личные дела, прикрываясь погонами? Я даже удостоверений ваших не видел.

Фрумкин, не отрывая от меня взгляда, вынул из кармана удостоверение. Вчитываться я не стал. Заметил похожую фотографию и фамилию на «Ф». Уверенность жеста все сказала.

— Щербакова Инна Валерьевна, — сказал Фрумкин, — подозревается в убийстве своего мужа.

— Глотку кухонным ножом перерезала, — услужливо вставил Степнов, который почему-то пытался проявить по отношению ко мне солидарность. — А нынче утром уже мертвого вытащила из квартиры, положила в подъезде.

— Саня! — рыкнул на него Фрумкин.

Степнов пожал плечами:

— Да че? Это ж Бор, все равно к обеду об этом даже кошки мяукать начнут.

Я двумя пальцами взял бумажку, которую по-прежнему держал Фрумкин. Посмотрел на цифры номера сотового телефона.

— То есть, вытащила в подъезд? — переспросил я. — Чтобы все видели?

— Говорю же — трёхнулась баба, — подтвердил Степнов. — Щас ориентировки будут — долго не пробегает.

— Я позвоню, если что.

Фрумкин сухо поблагодарил меня за сознательность и попрощался. Хороший полицейский и злой полицейский удалились.

— В подъезд, — повторил я, пряча в карман бумажку с номером. — Сегодня утром.

Я не видел ни одной причины для такого поступка. Зачем Разрушителю подставляться? И уж тем более ни к чему такое делать самой Инне Валерьевне, разве что она действительно накрепко помешалась.

— Он перепуган до смерти, — повторил я, вернувшись в школу и шагая к дверям актового зала. — Что же тебя так пугает, Принц? Чем можно напугать часть основополагающей силы Вселенной?

Глава 26

Коридор опустел. Галдящие школьники переместились в столовую, откуда неслись трогательные звуки мелодий, знаменующих прощание со школой. Я заторопился, пытаясь выбросить из головы все лишнее и хотя бы в общих чертах представить будущую речь.

— Дмитрий Владимирович! — В дверях на меня налетела Софья Николаевна. — Вы знаете?

— Об убийстве? — уточнил я. — Ну да, ужас…

— Кошмар! — Софья Николаевна всплеснула руками. — Я позову охранника, это немыслимо.

— Что немыслимо? — удивился я. — Зачем охранник?

— А вы о каком убийстве? — еще больше изумилась Софья Николаевна.

Я рассказал ей о муже Инны Валерьевны и едва успел подхватить побледневшую учительницу.

— Тише-тише, — сказал я. — Не дай бог ученики увидят. Это я уеду, а вам тут еще преподавать.

Софья Николаевна, взбодренная этой свежей мыслью, решительно от меня отстранилась.

— Так, — сказала она, потирая лоб. — Так, стоп. Сначала — Последний звонок, остальное потом. Надо позвать охранника…

— Да что там случилось?

— Брик! — Софья Николаевна подняла на меня взгляд. — Борис Брик, помните? Учился в вашем классе, вы с ним еще, кажется, дружили. Который убил свою мать. Так вот, он здесь!

Патетическую паузу мне, видимо, требовалось заполнить возгласом ужаса. Когда же я этого не сделал, Софья Николаевна выложила козырь:

— Он, между прочим, стоит рядом с Жанной. Вас это не пугает?

— Он мой друг. Это я его пригласил.

Софью Николаевну пришлось ловить снова. На этот раз она оправилась быстрее и без напоминаний. Сердито оттолкнула меня:

— Вы что, с ума сошли? Он убийца! Зачем вы его притащили на детский праздник?

— Он за убийство свое получил. Может, хватит? К тому же, он имеет полное право здесь быть. Это — Последний звонок его дочери.

— Дочери? Но кто… Ох… Не может быть… — Софья Николаевна смотрела на меня со странной смесью страха и жалости. Как будто Брик подло отобрал у меня дочь и, довольно урча, обгладывает ее кости, сидя перед полным залом обалдевших детишек.

Я взял Софью Николаевну за руку и повлек на звуки музыки.

— Начинайте учиться публичным выступлениям! — громко сказал я, пересиливая мелодию «Учительница первая моя». — Директором, судя по всему, быть вам.

Ответом мне послужил совершенно дикий взгляд. Постоянно забываю, что большинство людей не умеет так быстро и цинично переключаться. Особенно — жители маленьких поселков типа нашего. Смерть здесь — Событие, с большой буквы. А УБИЙСТВО так и вовсе набирается прописными буквами. Сегодня же в актовом зале пересеклись сразу два УБИЙСТВА. Одно из далекого прошлого, другое — свеженькое. Кто в такой ситуации будет думать о карьерном росте?

Софья Николаевна покинула меня и отправилась к остальным учителям, что заняли первый ряд стульев. Теоретически, мое место тоже было там, но я поторопился в противоположный конец зала — туда, где отчетливо виднелся свободный от людей полукруг. Пересекая пустое пространство, я чувствовал себя героем.

— Ну, как вы тут? — спросил я.

— Идеально! — Жанна буквально сияла. — За десять минут со мной даже никто не поздоровался с глупой улыбкой и не попытался узнать, какие у меня планы на вечер. Давай оставим его себе? — кивнула она в сторону мрачного Брика.

Жанна с годами умудрялась становиться только краше, и это постоянно создавало проблемы. Когда мы только вернулись в поселок, многие решили, что я привез красавицу-жену из большого города. Через день к ней подходил, широко улыбаясь, очередной представитель сильного пола и спрашивал, как ей живется на новом месте, и не надо ли чего. Со временем энтузиазм подутих, но и сейчас многие считали, что стоит только особым образом подмигнуть, и пустоголовая блондиночка с идеальной фигурой сама бросится в объятия.

— Предрассудки, — проскрипел Брик. — Чепуха! Ну, хоть их мысли я могу читать без проблем. Дима, ты в курсе, что как минимум двое человек, находящихся в этом зале, распускали слухи о том, что у них якобы была интимная связь с твоей женой? Гадюшник! Видел Юлю?

Я смотрел туда, где стоял компьютерный стол. Вместо Юли в монитор таращился ее одноклассник Никита.

— Нет, — отозвался я. — Подождем. Я пойду в первый ряд. Вас куда-нибудь усадить?

— Спасибо, мы сами, — оскалился Брик. Жанна тоже злорадно ухмыльнулась.

— Давайте только без массовых скандалов, — попросил я.

Брик пошел к рядам стульев, Жанна задержалась, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Я за ним прослежу, — шепнула на ухо без тени веселья. — А тебе — удачи. Если что — посмотри на меня, и все получится!

Я пошел к своему месту, озираясь по пути в поисках Юли. Напутствие Жанны растаяло в моих мыслях. Слишком уж много всего там накопилось темного, чтобы с этим справилась маленькая звездочка. Если Юля сбежала, то куда? Получится ли ее найти? Что дальше предпримет Инна Валерьевна? За что, собственно, ей-то самой все это счастье? И где остальные Разрушители, о которых говорил Брик? Разве они не должны тут шастать толпами?

Стул, оставленный для меня, находился между Софьей Николаевной и Галиной Терентьевной. Обе покосились с осуждением, когда я сел, и тут же обернулись. Я последовал их примеру. Увидел Брика с Жанной, которые уселись через два ряда от нас, чудом выискав не два даже, а все четыре подходящих места. Родители разбежались от них в разные стороны. Мужчина лет сорока с квадратным лицом героически остался сидеть через одно место от Брика и, когда тот отворачивался, смотрел на него с вызовом, давая всем понять, что страх ему неведом. После второго такого взгляда Брик психанул и, перехватив взгляд мужчины, видимо, что-то ему мысленно передал — тот побледнел, затрясся и уставился стеклянными глазами на сцену. Жанна, неизвестно как это почувствовавшая, ткнула Брика локтем в плечо.

— Безумие какое-то, — прокаркала Галина Терентьевна.

А я вспомнил, как она вызывала Брика к доске, готовая сожрать с костями. Брик тогда одной левой решил сверхсложный пример и получил «пятерку», а вдобавок — уважение Галины Терентьевны. Теперь все это забылось. Борис Брик превратился в досадную помеху, смутную угрозу. Грязное пятно на праздничной скатерти. И я мог только порадоваться, что в зале сейчас сидит не сам Борис, а Маленький Принц, для которого косые взгляды и шепотки за спиной значат не более чем ничего.

— Я еще тогда чувствовала, что он ненормальный, — добавила Галина Терентьевна.

— Потому что в математике он сильнее вас раз в триста? — не сдержался я.

Эта буря, прежде завывавшая где-то в подсознании, вырвалась наружу. Вот почему на самом деле я хочу отсюда уехать. Этот крохотный поселок — будто весь наш мир в миниатюре. Осадок на дне бутылки с вином, кофейная гуща, концентрат. Здесь ничего не прощают, ничего не забывают, и никакие достоинства не играют роли. Что бы ты ни сделал, ты всегда будешь «тем, который…» За год работы я не смог стать никем, кроме «отца Юли, предательски бросившего семью». Брик же не станет никем, кроме убийцы, и за тысячу лет.

Грохочущая музыка утихла, последним аккордом заглушив ответ Галины Терентьевны, на который мне было, в сущности, наплевать. Под звуки фанфар на сцене появились нарядные, улыбающиеся Альберт и Полина. Альберт, важно уставившись в раскрытую черную папку, произнес:

— Этот день в календаре не красный,
Но вся Россия празднует его.
Он сегодня яркий и прекрасный:
Мы провожаем в дальний путь выпускников!

В тишине, в которую погрузился зал, раздался громкий шепот Брика:

— Они что, срифмовали «красный» и «прекрасный»?! И тебе за это зарплату платят?

Я расслышал не только позорную рифму, но и «плывущий» ритм. Покосился на Софью Николаевну, классную руководительницу выпускников. Это ведь она с ними репетировала программу. Но Софья Николаевна смотрела на сцену с улыбкой, всем сердцем сопереживая Альберту и Полине. Видимо, даже учителя здесь понимают: учеба и реальность — параллельные прямые.

Жанна опять толкнула Брика и что-то шепнула на ухо, видимо, требуя, чтобы он заткнулся. Брик только рукой махнул и уставился на меня так пристально, что я вздрогнул. А миг спустя в голове зазвучал его голос, так же, как в тот вечер, когда мы сразились с Разрушителями:

«Прием! Конференц-связь. Прошу отозваться всех участников. Борис. Зафиксируйте, пожалуйста, жест доброй воли».

«Дима, — отозвался тихий голос Бориса. — Он все сильнее, и мне придется уступить ему возможность читать громкие мысли. Только то, что ты захочешь ему сказать. Скажи, если ты против, я… Я найду возможность бороться дальше».

«Пусть читает, — сказал я. — Но если он сможет пролезть дальше, ты мне просто сообщи, хорошо?»

«Обещаю!»

«Конец конференц-связи, возьми конфетку, хороший мальчик», — вмешался Принц.

Ведущие тем временем продолжали обмениваться стихотворными строками. Наконец, Полина сказала что-то особенно торжественное, и зазвучал Школьный вальс. Под его звуки на сцену вышли нарядные выпускники. Девочки в подобии пионерской формы, с огромными бантами, парни — в костюмах. Вперед выдвинулся Саша Петров и, взяв из рук Полины микрофон, хрипло начал прощаться со школой.

— Вы слова помните? — прошипела мне на ухо Софья Николаевна.

— Нет, — ответил я. — Дома забыл. А что, уже пора? Да не надо так бледнеть, придумаю какой-нибудь пафосной мути, делов-то!

Судя по взгляду, в этот момент я умер для Софьи Николаевны. Развеялся в воздухе, как дым от десятков сигарет, выкуренных нами в учительской тет-а-тет. Иногда мосты загораются раньше, чем хотелось бы.

Опять заиграла музыка. На экране над сценой мелькали лица выпускников. Денек сегодня мрачный, и, несмотря на высокие окна, в зале было достаточно темно, чтобы что-то разобрать в этой презентации. И я вглядывался в смеющиеся лица, наблюдал, как ребята валяют дурака на переменах или склоняются с серьезным видом над учебниками и тетрадями.

Я вздрогнул, заметив-таки на одном из снимков Юлю. На переднем плане, герои кадра, Альберт и Саша, глупо улыбаясь, зачем-то показывают учебники по русскому языку. Юля сидит на задней парте, она не в фокусе, лицо размыто. Кажется, уставилась в телефон, хотя, может, просто смотрит на сложенные на парте руки.

Следующее фото — и я опять заметил ее. Снова на заднем плане, она проходит за спинами Гали и Наташи, хохочущих, глядя в объектив. На третьем кадре она смотрит в окно, опершись руками о подоконник. Разумеется, не она центр композиции. Главную роль играют двое парней, разыгравшие чудовищно смешную сценку: один занес над головой стул, а другой лежит на полу, подняв руку и якобы умоляя его не бить.

В зале поднялась и утихла маленькая волна смеха. А у меня ненадолго замерло сердце. Потому что это — тот самый подоконник, у которого когда-то стояли мы с Машей. И она пальцем рисовала невидимые узоры на стекле. Спокойная и отрешенная, не надеющаяся ни на что. Такой бы она и оставалась хотя бы в моей памяти, если бы проклятый Осенний бал не перечеркнул все.

Но виноват не бал. Виноват я. И в этот миг, глядя на фотографию, я с пугающей отчетливостью понял, что солгал всему миру, начиная с себя. Я видел странную и страшную связь времен. Если бы не я, не было бы никакой Юли. Это я осмелился вылезти на свет из мрачной пещеры, в которой должен был пребывать всю жизнь. Я попытался создать свое счастье, чтобы понять одно: я не умею с ним жить. И за это осознание пришлось расплатиться многим людям.

— А теперь, — донесся до меня сквозь туман, окутавший мысли, голос Полины, — от лица директора нашей школы, выпускников поздравит Семенов Дмитрий Владимирович, учитель русского языка и литературы!

Аплодисменты. Я пытался встать, ощущая, что дрожат колени, вспотели ладони. А горло… Разве я смогу этой сдавленной мерзостью произнести хоть одно слово?

Окружающий мир погрузился во тьму. Я видел лишь узкий коридор впереди, будто сквозь щель. Шел вдоль первого ряда, и учителя поджимали ноги, чтобы я их не отдавил. Деревянная лесенка гулко отзывалась на каждый шаг. Деревянная улыбка Полины, передающей микрофон. Я сжал теплый и влажный от ее рук пластик, повернулся к залу. Пришло время «пафосной мути».

Я нашел взглядом Жанну. Она подалась вперед, глядя на меня во все глаза. Тоже волнуется, но почему бы? Что для нее это выступление? Брик сидит рядом совершенно расслабленный, руки сцепил за головой и только что не зевает.

Вдохнув полной грудью, я начал импровизировать:

— Дорогие выпускники! Сегодняшний день очень важен для всех нас. Он…

Говоря, я обводил взглядом зал справа налево. «Не смотри!» — вспыхнул в голове голос Брика. Умнейший человек на земле, в этой ситуации он допустил ту же ошибку, что и последний дурак: сказал «не». Разумеется, я закончил движение, и мой взгляд остановился на выходе из актового зала. Там, вдоль одной стены коридорчика, стояли рядком заготовленные первоклашки. А к другой стене прислонилась одинокая фигура. Сгорбившаяся, с поникшими плечами. В светло-коричневых брюках и пиджачке.

Я молча смотрел на Машу, а она — на меня. Пауза длилась и длилась, в зале начались шепотки. Самые сообразительные уже крутили головами, пытаясь понять, что же привлекло мое внимание. Надо продолжать пафосную речь, но я вдруг понял, что не произнесу ни слова этой мути. Я либо брошу микрофон и уйду, либо скажу что-то совершенно иное.

Пальцы крепче сжали микрофон.

— Меня не должно было здесь быть, — сказал я, и шепотки смолкли. — Я имею в виду не эту сцену, а школу. Просто, однажды изменив свою судьбу, начинаешь думать, что можешь делать это постоянно и перестаешь замечать жертвы, которые неизбежно множатся на этом пути, с каждым шагом.

Маша отодвинулась от стены, ее плечи расправились. Она слушала меня очень внимательно. Почему-то даже Брик, прищурившись, подался вперед, как и Жанна.

— У меня не было Последнего звонка, — продолжал я. — Бросил школу, чтобы решить более важные вопросы. Одно это не дает мне права находиться здесь, являя собой пример. Потому что я о своем выборе не жалею. Потому что с такой верой я прожил больше половины жизни: если ты идешь по узкому мосту и вдруг понимаешь, что надо прыгнуть в пропасть — прыгай, что бы ни кричали те, кто тебя окружает. Я прыгнул в пропасть, оставив школу. Потом — еще раз, отыскав девушку, которую любил с первого класса, и должен был навсегда потерять. В третий раз я прыгнул в пропасть, поступив сперва в вечернюю школу, а потом — в педагогический институт. Я приехал сюда, надеясь помочь вам, ученикам, пережить тот ад, которым школа была для меня. Но здесь я не нашел ни ада, ни тех, кому нужна была бы моя помощь. Мой последний прыжок в пропасть оказался фатальным.

Расстояние слишком велико, но мне казалось, что в глазах Маши блестят слезы. Я смотрел только на нее, не в силах отвернуться. И продолжал, обращаясь ко всем:

— Я знаю, что думает обо мне каждый из вас — сейчас и вообще. Знаю, что я здесь лишний. Всегда им был. Нельзя помочь насильно, нельзя принести за шкирку к счастью. Бессмысленно даже пытаться думать об этом. Каждый человек сам творит свою судьбу. И сегодняшний день, каким бы торжественным он ни был, не значит ничего. Не сегодня завершается этот этап вашей жизни. Он завершится тогда, когда вы сами себе скажете: «Все!» Кто-то, быть может, уже сказал. Кому-то еще предстоит. А некоторые так навсегда и останутся растроганными выпускниками, до самой смерти.

На секунду прикрыв глаза, я подумал: что за чушь я говорю? Куда меня занесло? Зачем я все это?.. Но с каждым словом на душе становилось легче. И я продолжал:

— Этот Последний звонок — последний и для меня. Я ухожу из школы, я уезжаю из города. Я прощаюсь. Так же, как и все вы, я начинаю новую жизнь. Я говорю себе: «Все!» Я должен был напутствовать вас, как старший, как взрослый, но, боюсь, этому я так и не научился. Где-то в глубине души я такой же, как вы. Я так же стою на пороге нового и боюсь сделать шаг вперед. Но, в отличие от вас, я умею делать этот шаг, и это дает мне крохотное преимущество. И, возможно, сейчас я впервые за весь год поведу себя как настоящий учитель. Дам важный совет, который, если вы его запомните и поймете, поведет вас по жизни и не даст сломаться. Эти слова много лет назад сказал мне человек, сейчас присутствующий в зале. Человек, которого все боятся и ненавидят. Мой единственный друг, научивший меня твердости и жестокости, без которых я бы не стал тем, кто стоит перед вами сейчас. Вот эти слова: «Ты можешь идти один». Это значит не надеяться ни на кого, кроме себя и тех, кого ты делаешь частью себя. Но даже теряя их, продолжать идти. К тому, во что веришь. К своей звезде, которая обязательно должна быть у каждого.

Я, наконец, смог отвести взгляд от Маши. Посмотрел на крашеное дерево под ногами. Цвет все тот же, что в детстве. Напоминает карамельки «Золотой ключик», и даже сейчас, когда сердце колотится от невероятного возбуждения, а мысли в голове предательски путаются, я ощущал дурацкое желание вцепиться зубами в эту сцену, ощутить химический вкус краски и успокоиться навсегда по этому поводу. Может, так я однажды и сделаю. Когда мы с Жанной заберемся сюда ночью.

— Последний звонок, — сказал я тихо, но в зале было еще тише, и мой голос из колонок достиг уха каждого. — В театре последний звонок — третий. После него зал погружается во тьму, и только на сцене горит свет. На сцене начинается представление. Отнеситесь к этому так. Репетиции позади. Гримеры и костюмеры сделали свое дело. Начинается спектакль, в котором вам играть главную роль. Вам режиссировать его. И пьесу пишете тоже вы. Ну так уж выходит, что все это придется делать одновременно. Выложитесь на все сто, покажите миру, на что вы способны. И я, в который уже раз начинающий с начала, желаю вам сил, настойчивости, отваги и — удачи. Немного удачи никому не повредит.

Я поднял голову и взгляд вдруг сфокусировался на стойке микрофона. Надо же, только сейчас ее заметил. Или она вправду только сейчас появилась? Я вставил микрофон в держатель и ушел со сцены, слушая скрип листов фанеры под ногами.

Я готов к тишине, мне не страшно. Но вдруг раздались хлопки. Сначала — отдельные, потом подключились новые и новые аплодирующие.

Не веря ушам, я спускался по лесенке в зал, шел мимо практически бывших коллег. Видел Софью Николаевну — она хлопала, глядя на меня нерешительно, будто спрашивала на то дозволения. Галина Терентьевна сцепила руки на коленях и глядела едва ли не с ненавистью. А что ты мне сделаешь? Я улыбнулся ей. Освобожденный, очистившийся, счастливый…

Все это продолжается до обидного мало. Аплодисментам не дано было перерасти в овацию. Чувство свободы, чистоты и счастья — лишь на мгновение. До тех пор, пока я не вспомнил, что в этот раз не я играю главную роль, не на мне сошлись софиты. Мне же уготовано тонуть в темноте, тратя силы в бесплодных попытках вырваться на свет.

Я не успел сесть на свое место, как на сцену вышла главная героиня драмы.

— Здравствуйте, дорогие и бесконечно любимые учителя, одноклассники, родители одноклассников. Здравствуйте, Дмитрий Владимирович и, наверное, мама.

Аплодисменты умолкли, и все взгляды поднялись вверх, туда, где с белой простыни-экрана смотрело бледное, но все же отчетливо различимое лицо Юли Шибаевой, пока ее голос гремел из колонок.

— Это не я! — Никита с воплем выскочил из-за компьютера, показывая на него, как на ядовитую змею. — Я ничего не делал! Оно само и не выключается!

Кто-то засмеялся, но смех заглушили слова Юли:

— Я не займу у вас много времени. Просто хочу попросить прощения, что не явилась лично. И еще — хочу рассказать историю. Историю об одной мерзкой девчонке, отравившей жизнь своей матери, отцу, отчиму, дедушке и множеству других людей. О той, которой лучше бы и не рождаться никогда, но она, наивная дурочка, осмелилась.

Глава 27

Любой знающий человек подтвердит: дети и подростки, когда хотят сделать больно, идут гораздо дальше взрослых. Они легко перешагивают все границы, даже если прекрасно сознают, что творят зло. Если же верят в то, что они правы…

— 20…-й год, — произнесла Юля, и вместо ее лица появилось изображение роддома. — Вот здесь родилась Юлия Шибаева.

Я увидел Машу, вчерашнюю школьницу, бледную и изможденную, стоящую на крыльце роддома с «кульком» в руках.

— Не знаю, кто и зачем это снимал. Может быть, чтобы я однажды увидела и поняла: с самого начала я никому не приносила радости.

По экрану замелькали кадры улыбающихся и смеющихся родителей с детьми. Цветы, шампанское, куча родственников.

— Из любопытства я набрала в поисковике «выписка из роддома» и это — первые попавшиеся фотографии. Родители здесь улыбаются. И, самое интересное, их почти всегда двое. А где же был мой отец?

Следующее фото, и у меня екнуло сердце. Даже не думал, что его можно где-то найти, хотя в тот день — и это я помню точно — вспышки фотоаппаратов буквально слепили. Мы с Жанной стоим на сцене, той самой, которую сейчас я вижу перед собой. Фото зернистое, плохое, и кажется, что мы обнимаемся. Да и какие могут быть сомнения? Только на самом-то деле мы застегивали друг на друге серебряные цепочки с кулонами — приз за лучший танец. «А ведь можно было перевернуть цепочки, — подумал я с опозданием в половину жизни, — замочками вперед. И застегнуть удобнее». Но тогда мы не сообразили такой простой вещи. Или просто хотели поиграть в это трогательное объятие?

— Ну как можно его осуждать? — продолжала Юля издевательским тоном. — В шестнадцать лет стать отцом — это страшно! Жениться на какой-то серой мышке — еще страшнее. И уж вовсе исчезают сомнения, когда рядом хлопает глазками такая милая куколка.

На весь экран — фото «милой куколки». Жанна, видимо, классе в десятом. Волосы — как всегда бесформенной копной, блузка мятая, взгляд отстраненный. Я узнал даже место, в котором ее фотографировали — фойе на втором этаже школы. То самое, в котором я впервые увидел Маленького Принца.

— Они поступили очень романтично, — говорила Юля за кадром, — бросили школу и сбежали вместе. По всем правилам им полагалось быстро друг другу надоесть и расстаться с воплями и истериками. Но почему-то все пошло не так. Наверное, причиной тому — мягкотелость папаши. Он все готов прощать, со всем соглашаться. Готов был тихонько сидеть под каблуком, лишь бы его принцесса иногда дозволяла целовать себе ножки.

Следующее фото — Юля с пластмассовой лопаткой стоит посреди заснеженной детской площадки и с серьезным видом смотрит в объектив. Ей года три, может, меньше.

— Ну, они хотя бы на свой лад были счастливы. А мы с мамой жили как могли. Да и не было никакого «мы». Была мама, и была я — досадная помеха. Из-за меня она не закончила школу, из-за меня не поступила в институт, из-за меня не могла выйти замуж… Но однажды судьба ей все-таки улыбнулась.

На снимке — ЗАГС, в котором позавчера сочетались браком Борис и Катя. Только выглядел он еще мрачнее, ремонтом даже не пахло. А единственное, что «освещало» снимок — улыбка Маши, ставящей подпись в документе. Она в свадебном белом платье. Рядом с ней, высокий и стройный, в очках с круглыми стеклами, стоит Игорь в костюме цвета молочного шоколада. Человек, которого я не видел никогда в жизни. Человек, который однажды подло украл мою судьбу.

— Казалось бы, жизнь наладилась, — ровным голосом говорила Юля. — Но разве может быть счастье в том доме, где живу я? Разумеется, нет. Игорь Сергеевич так и не сумел убедить меня, что я — его дочь. Так и не сумел заставить маму забыть своего «прекрасного принца». Он много чего не сумел и сбежал. Ну разве можно его осуждать? В этой истории все бегут. Одним больше, одним меньше — какая разница.

Фотографии сменяли одна другую. Вот появился единственный наш детский садик — снимок явно недавний, специально для этого ролика.

— Я осложняла все и всем. Не смогла прижиться в детском садике, потому что мне было скучно сидеть, колотя пластмассовой лопаткой по песку, орать и размазывать сопли. Не смогла акклиматизироваться и в этом болоте. — Замелькали кадры школы. — Вы же еще слушаете, мои любимые одноклассники? Если да, то передаю вам спасибо за все те случаи, когда вы пытались красть мои вещи, мазать мне парту всякой пакостью и распускать нелепые слухи. Единственное приятное воспоминание о школе — это ваши вытянутые лица, когда я подходила со словами: «Это сделал ты».

На экране мелькнуло несколько вытянутых лиц. В стане выпускников поднялось бурление. Софья Николаевна приоткрыла рот, но не смогла произнести ни слова.

— Выключите эту гадость! — каркнула на весь зал Галина Терентьевна.

Кто-то бросился к компьютеру. Затрещали клавиши, защелкала мышь — тщетно. «Выдерни шнур!» — услышал я сдавленный шепот.

А на экране тем временем появлялись новые и новые лица одноклассников, видимо, вырезанные с общей фотографии:

— Спасибо Андрею Казанцеву за то, что в седьмом классе разрезал мне портфель — из-за того что не дала ему списать контрольную. На разбирательстве в кабинете директора он даже заплакал, доказывая, что ни в чем не виноват. Доказал. Настоящий мужчина, родители должны гордиться тобой. Жаль, что я так и не научилась плакать для достижения жизненных целей.

— Спасибо Лене Демидовой за то, что била меня учебниками по голове и придумала прозвище «дебилка». Действительно, тяжело вынести, когда какая-то лахудра получает оценки выше, чем у тебя, такой красивой и интегрированной в коллектив.

— Спасибо Альберту Портнову за то, что писал мне «любовные» записки и пытался пригласить на «свидание» в мужском туалете, где меня планировалось запереть. Мне было весело читать эту белиберду и отвечать на нее, — правда. Жаль, что у нас ничего не получилось.

У Юли было что сказать про каждого. Лица сменяли друг друга, а Юлин голос звучал жестко, уверенно, буквально «рубя» фразы. Она говорила, и будто бы приковывала всех к одному месту. Всех, кроме Брика. Краем глаза я заметил, что он переместился за компьютер, из которого без толку выдернули все шнуры, и сосредоточенно с ним возился. Впрочем, останавливать ролик у него, кажется, и в мыслях не было.

— И, наконец, огромное спасибо Софье Николаевне, — закончила Юля разнос. — Вам — за то, что ставили мне «двойки», говоря, что я списываю сочинения, либо их кто-то пишет за меня. Если бы не вы, я бы так и не научилась писать на уровне среднестатистического дебила.

На Софью Николаевну я старался не смотреть. Знал, что она никогда и не думала держать зло на Юлю, это совершенно не в ее характере. Она не заслужила эту отповедь, которую теперь будет переживать долгие месяцы. Зато теперь стало понятно, почему она с таким энтузиазмом передала мне одиннадцатый класс — возможность отделаться от такой ученицы как Юля, должно быть, казалась ей даром небесным. Я живо представил себе, как, получив тетрадь с домашней работой, Юля холодно интересуется, достаточно ли она допустила ошибок, или в следующий раз нужно сделать больше.

— Но, как будто мало было вокруг людей, которые всеми силами несли мне счастье, — продолжала Юля уже с тщательно скрытыми истерическими нотками, — в поселок триумфально вернулся мой папаша!

Я увидел себя в школьном дворе на линейке первого сентября. Стоял рядом с Софьей Николаевной и вид имел, наверное, чуть более серьезный и мрачный, чем предполагало событие.

— И опять я все сделала неправильно! — Я буквально видел, как Юля издевательски всплеснула руками. — Не так должна была вести себя «дочь от первого брака». Наверное, я должна была всхлипывать и просить совета в трудной жизненной ситуации, заходить в гости, радоваться мгновениям, проведенным вместе. Только вот беда: никто не удосужился воспитать из меня безмозглую курицу. Меня вообще никто воспитывать не пытался, и я сама научилась не прощать подлостей.

На экране замелькали виды поселка.

— Спасибо тебе, папа. Спасибо за то, что целый год каждый встречный смотрел на меня, как на бедную сиротку, за все эти шептания за спиной. Спасибо за то, что мама начала пить, уже не скрываясь, не в силах видеть твоего показного счастья. Спасибо, что вспомнил обо мне и решил окончательно втоптать мою жизнь в дерьмо. Я ценю это, правда. Даже готова поверить, что ты хотел как лучше.

«Презентация» завершилась, и на экране снова появилось лицо Юли. Она сидела у себя дома, смотрела прямо в камеру.

— Спасибо, — сказала она уже тише, — что помог мне, наконец, понять, что я родилась напрасно. Что приношу окружающим лишь зло. В начале апреля я нашла человека, который научил меня, что с этим делать. Человека, который сделал для меня больше хорошего, чем все вы, дорогие односельчане, вместе взятые. Меньше чем за пятьдесят дней он стал самым близким для меня человеком, и теперь я ухожу к нему навсегда.

Вспышкой мелькнула страничка Харона, стремительно пробежали строчки переписки, которые нельзя было успеть прочитать. Потом появилось фото недостроенного здания полукруглой формы. Часть крыши увеличилась, и показалась крохотная фигурка. Сначала казалось, что на крыше в самом деле стоит человек. Однако когда участок крыши увеличился до крупного зерна, стало видно, что это — просто нарочито грубый коллаж. Там стоял не живой человек, а нарисованная в стилистике японских мультфильмов девчонка с черными волосами и фиолетовыми глазами. Смотрела вперед и вниз, готовая прыгнуть и умереть.

— Благодарю за внимание, — съязвила вновь появившаяся на экране Юля. — Простите, что в очередной раз испортила вам настроение. Ну, вы ведь уже привыкли, да? Теперь вам незачем меня жалеть, можно вздохнуть с облегчением и перевернуть страницу. Пусть не сразу, но вы своего добились. Еще чуть-чуть, и я исчезну навсегда из ваших жизней, и из жизни вообще. Прощайте, любимые соседи. Прощайте, дорогие учителя и одноклассники. Поздравляю вас с этим прекрасным праздником — Последним звонком. Не спрашивайте, по ком звонит колокол — он звонит по мне, а вам впереди — скатертью стелется дорога в светлое будущее. Сайонара! Наслаждайтесь.

Колонки затрещали от перегруза, когда громыхнул колокол. Весь зал загудел, стекла зазвенели, все с криком хватались за уши. А на экране появилась все та же анимированная брюнетка. Улыбаясь, она показывала присутствующим средний палец, а слева и справа от нее расположились иероглифы.



Глава 28

Тревожный набат умолк, в зале сгустилась тишина. Я закрыл глаза, пытаясь разобраться в своих чувствах. Но чувств было слишком много, и требовалось время, чтобы решить хоть что-то. Сейчас же кто-то должен что-то сказать. Плевать, что. Главное — выразить отношение к увиденному и услышанному, поднять волну возмущения. Кто-то…

— Есть у кого-нибудь флешка? — прозвучал громкий голос Брика. — Я хочу пересмотреть этот шедевр дома, в спокойной обстановке.

Ответом ему была тишина.

— Ну же! — судя по голосу, Брик начал терять терпение. — Просто флешка, на полчаса. Клянусь, я не использую ее для очередного убийства.

В зале поднялось небольшое волнение, но никто не кинулся передавать ему флешку.

— Что, нет? Ладно.

Я открыл глаза вовремя, чтобы увидеть, как Брик отвинчивает крепления на системном блоке и снимает крышку. Скрежет, треск, и вот жесткий диск у него в руках.

— Прошу прощения, — сказал он, бросив на стол, не глядя, несколько купюр. — Я бы мог попросить отвертку, но, учитывая опыт с флешкой, предпочел сэкономить время. Дима, если у тебя больше здесь нет дел — пойдем. Жанна?

Я встал. Все еще избегая смотреть на Софью Николаевну, да и на других учителей, нашел взглядом Жанну. Она поднялась одновременно со мной. Кивнула. Бледная, тяжело дышащая. Брик оказался рядом с ней. Жанна позволила взять себя за руку и потащить к выходу. Я поторопился за ними.

Из зала мы вышли, преследуемые зарождающимся возмущенным гулом. Маши уже не было. Когда она ушла, я не заметил.

* * *

Дома Брик оккупировал кухню. Разобрал ноутбук и пытался подключить к нему изъятый жесткий диск. Мы с Жанной сидели тут же, молча ожидая результата.

— Может, чайку́? — спросил Брик, не отрываясь от мешанины проводов. Он разогрел паяльник, который откуда-то взялся в моем ящике с инструментами.

Жанна встала и принялась заваривать чай.

— Почитаешь мне вслух что-нибудь из классики?

Я вздрогнул и уставился на Брика так выразительно, что он на мгновение поднял взгляд.

— Что? Я просто пытаюсь дать вам какие-нибудь привычные занятия, чтобы вы поскорее пережили стресс. Как бы неприятно ни было, рано или поздно это пройдет. Лучше рано, чем поздно.

— Знаешь, что? — Я поднялся из-за стола, внезапно обретя полную ясность. — Забирай этот диск и уходи.

— Чего? — изумился Брик, глядя на меня с дымящимся паяльником в руке.

— Я готов быть твоим другом. Ну, насколько это возможно — встретиться, попить пива, все дела. Но вот что касается Юли — тут, извини, я не участвую.

Жанна замерла с чайником, наполненным водой. Брик аккуратно пристроил паяльник на край жестянки с припоем и, сложив руки, посмотрел на меня:

— Можно узнать, что послужило причиной для таких скоропалительных решений?

Я рассмеялся, надеясь, что звучит это натурально.

— Хорошо, я объясню. Я целый год старался найти способ поговорить с Юлей, расставить все точки над «i», но она мне даже полшанса не дала. Готов поспорить, то же самое было и с каждым из ее одноклассников. Редко кого просто гнобят с самого начала, каждому дается какой-то шанс, а зачастую и не один. Ей предлагали дружбу, а может, и что-то большее, но она отбросила всё. Она только и старалась отогнать от себя всех и остаться в гордом одиночестве, а теперь в этом же всех и обвинила. Мне уж кто только ни говорил, я все не верил, но вот теперь убедился сам: в этом существе нет ни капли человеческого. Если ты не можешь и не хочешь уживаться с людьми, так зачем обвинять в этом их? Зачем портить им праздник? Зачем портить им жизнь?! Да над каждым в школе издеваются! Даже этот волшебный альфа-самец, отличник и староста Альберт однажды оказался с мусорным ведром на голове, я сам это видел. И что? Ничего! Посмеялись и забыли. Это не те вещи, которые надо вот так декларировать, это не те проблемы, которые…

— Заткнись, пожалуйста, если тебя не затруднит. — Брик снова взял паяльник и склонился над разобранным ноутбуком. — Сейчас я кое-что процитирую по памяти, а ты молча выслушаешь. И если, когда я закончу, ты повторишь свои слова — я уйду и больше тебя не потревожу. Справедливо? Справедливо. Всего-то минута времени. Так вот, слушай:

«Настя покраснела и отступила на шаг.

— Я же тебе помочь хотела, — пробормотала она.

— Не хотела ты мне помочь, хоть себе-то не ври! — отрезал я. — То, что я молчу на протяжении десяти лет, не значит, что я ничего не вижу и не слышу. Тебе нравится выглядеть такой заботливой, сострадающей, всеобщей мамочкой. И тебя за это любят. А вот любовь-то тебе и нужна! Ты торчишь от того, что каждый думает: „Ах, какая милая и заботливая Настенька!“ Да только ни хрена ты не милая и не заботливая. Плевать тебе на проблемы других. Лишь бы самой покрасоваться, почувствовать себя выше и лучше. Скажешь, нет? Ну так давай, помоги мне! Меня беспокоит то, что двинутые на всю бошку менты хотят убить Машу. Беспокоит то, что человек, которого я считал своим другом, равнодушно смотрит, как из-за него страдают невинные люди. Помоги мне решить эти проблемы. Скажи что-нибудь такое, что мне поможет. Давай, я жду!

Настя молчала. Ее глаза блестели. Вместо нее мне ответил Петя Антонов:

— Э, Семенов, ты чего там расчирикался?

Я обернулся. На нас смотрел весь класс. Меня осуждали, а Настю… Настю жалели.

— Про тебя, что ли, почирикать? — Я шагнул в сторону Пети, до странного спокойный. — Староста, которому плевать на свой класс. Хороший мальчик, который раньше всех приходит в школу, учится на одни „пятерки“ и расчесывается при каждом удобном случае. Идеал просто! Только вот идеалом ты стал не потому что лучший, а потому что задавил всех тех, кто пытался идти рядом с тобой. Когда Антон стал учиться лучше тебя, ты целую травлю устроил на его фамилию. До тех пор упирался, пока не сломал его. А давай-ка вспомним все те бесчисленные разы, когда ты на коленях вымаливал у учителей отличные оценки, думая, что никто не видит. Что скажешь, вспомним? Знаешь, а из вас с Настей отличная пара получится. Двое самовлюбленных выродков, блистающие на публике и гнилые изнутри.

Петя не знал, куда деваться. На него смотрел весь класс. Но это ненадолго. Петя виновен абстрактно, а я устроил скандал здесь и сейчас. Предупреждая готовую разразиться бурю, я подошел к своему месту, скинул учебник и тетрадки в пакет и двинулся к выходу.

— Не волнуйтесь, все пройдет, — бросил я на прощанье. — Я во всем виноват. На самом деле у нас прекрасный класс с милыми людьми, волшебными эльфами и добродушными гномами. Только со мной школьный бог облажался.

Я ушел, хлопнув дверью. Ни малейшего сожаления. Все это копилось во мне десять долгих лет, и теперь вырвалось наружу. Я знал, что неправ, и это ощущение заставляло улыбаться».

В тишине кухни тихо зашипел чайник. Жанна стояла у плиты, опустив голову. Я стоял, опершись ладонью о стол. Брик самозабвенно паял. Выдержав паузу, он спросил:

— Ну так что? Мне забрать жесткий диск и уйти? Я его, кстати, уже припаял. Если вдруг ты колеблешься, то пусть это будет еще одним маленьким грузиком на правильную чашу весов.

Я медленно опустился обратно на стул. Тихо спросил:

— Может, она и вправду моя дочь?

— Нет, — успокоил меня Брик. — Но она в это верит. И отпечаток накладывается соответствующий. А вообще, не принимай близко к сердцу. Все подростки — идиоты. Везет тем, кто перестает быть идиотом, перестав быть подростком. И потом — что изменилось от этой ее отповеди пополам с исповедью? Ты и так знал, что она тебя ненавидит, знал, за что ненавидит. Теперь ты бесишься только из-за того, что все это выплеснулось на всеобщее обозрение. Теперь обо всем этом знают люди, которые и без того обо всем этом знали. Но исходные данные остались неизменными. Юля по-прежнему одинокий подросток, и ей по-прежнему нужна помощь. Причем, такая помощь, о которой она даже не догадывается. Моя.

Кое-как собрав ноут, он нажал кнопку включения, и экран засветился.

— Хорошо, что мы переезжаем, — заметила Жанна. — Вряд ли после такого ты бы смог тут преподавать.

Я достаточно знал жену и чувствовал, что она хочет сказать в адрес Юли много крепких слов, но сдерживается. Возможно, из последних сил.

— У меня еще консультация перед экзаменами, — вздохнул я. — Хотя, может, удастся договориться с Софьей…

Брик прервал меня ударом ладони по столу.

— Хватит уже трястись за свою драгоценную репутацию! — воскликнул он. — Вы что, не понимаете? Даже если отбросить все то, о чем говорил я, Юля в смертельной опасности. Она в отчаянии и хочет покончить с собой. А что самое плохое, у нее в этом деле есть помощник. Или вам плевать?

Жанна принялась наливать чай. Пока еще она предоставляла мне возможность решить.

— Хорошо, — сказал я. — Давай сообщим в полицию. Отдадим жесткий диск, телефон.

— Они успеют ее найти?

Вопрос казался бы наивным, если бы не был задан таким ледяным тоном.

— Ну…

— Без «ну». Во сколько ты оценишь интеллект ваших Назаровских стражей порядка? Понимаю, вряд ли сможешь навскидку оперировать шкалой IQ, но давай в сравнении со мной.

— Интеллект тут ни при чем! — Жанна брякнула на стол чашку с чаем, потом — еще одну. С третьей в руках уселась между мной и Бриком. — У них есть опыт, какие-то стандартные процедуры…

— И с помощью опыта и стандартных процедур они успеют найти Юлю за два дня? — переспросил Брик, на этот раз глядя в глаза Жанне. Она отвела взгляд. Вопрос задал я:

— Почему два дня?

Брик развернул экран. Я увидел раскрытую папку с названием: «Моим спасителям». В ней один видеофайл — наверное тот, который мы смотрели недавно — несколько фотографий и текстовый файл. Щурясь, я прочитал название: «50ДДМС».

— «Пятьдесят дней до моего самоубийства», — перевел Брик. — Книжка про девочку, которая хотела простых человеческих радостей: дискотек, алкоголя, наркотиков, секса и популярности. А ее никто не понимал, и она дала себе зарок: если за пятьдесят дней не найдет ни одной причины жить, то покончит с собой. Я тут ночью время зря не терял, изучил все, касаемо этих «групп смерти». За исключением того, что все это бред, есть и кое-какие интересные места. В частности — срок, в течение которого куратор обрабатывает очередного «клиента». Те же пятьдесят дней. А теперь обратимся к любезно оставленным нам картинкам.

Он открыл первую — это оказался скриншот переписки ВКонтакте от пятого апреля. «Здравствуй, дитя, — писал Харон. — Я выбрал тебя из сотен взыскующих. Готова ли ты пройти со мной этот путь?»

Разумеется, сообщение написано ровно в 4:20. И ответ пришел спустя минуту: «Иногда мне кажется, что я готова с рождения».

— И что? — спросил я.

Брик демонстративно вздохнул и потер лоб рукой.

— Четвертое апреля, Дима. Это был первый день. Сегодня — двадцать второе мая. Сорок девятый. Завтра все закончится. Так скажите мне: успеют ваши хваленые полицейские отыскать ее до этого срока? Хватит у них опыта и стандартных процедур? Я готов хоть сейчас пойти спать, если вы дадите мне гарантию.

Ноутбук, казалось, отзывался даже не на прикосновения пальцев Брика, а на его мысли. Скорее всего, так и было. Открылось окно видеоредактора, на таймлайне расположился Юлин фильм. Брик промотал его к тому моменту, когда появилось здание и развернул картинку на весь экран.

— Есть идеи? — спросил он. — Где это здание?

— Что-то знакомое, — пробормотала Жанна.

— Значит, либо Назарово, либо Красноярск, — сузил круг поисков Брик. — Дима?

— Красноярск, — сказал я. Здание было мне хорошо знакомо. — Это рядом с автовокзалом.

— Отлично. Мы можем выехать сейчас?

Глава 29

Спортивная сумка, с которой год назад я приехал в Назарово, обнаружилась на дне шкафа. Я бросил в нее смену белья, свежие джинсы, футболку и замер. Сумка на диване, я — над ней, а Жанна у меня за спиной.

— Ты ведь все слышала, — пробормотал я. — Это серьезно. Если она погибнет…

— А если бы другая девочка из этого же класса пропала, устроив подобный цирк, ты бы тоже рванул ее искать? Ну, та, которая не дочка Маши, которая не интересует Брика?

— Перестань…

— Я перестану, когда ты ответишь. Если бы сбежала другая — ты бы поехал ее искать?

Что я мог ей ответить? Ответ мы знали оба. Но он должен был прозвучать:

— Нет.

— Так что нужно для того, чтобы попасть в список твоих приоритетов? Чтобы твой «друг» сказал: «Фас»? Или надо тебя опозорить перед всем миром? Слушай, а это идея! Давай я расклею по всему поселку объявления о том, что ты писаешься по ночам? Это добавит мне очков?

Одним резким движением я застегнул «молнию» на сумке.

— Ты жива и здорова, с тобой все в порядке. Я вернусь, как только все это закончится.

Жанна подошла ко мне, положила руку на сумку, будто пытаясь удержать. Заглянула мне в глаза:

— Нет, со мной не все в порядке. Я уже год жду тебя домой с работы. Год, Дима! И постоянно остается «еще чуть-чуть». Ты весь принадлежишь чужим людям, а мне достаются какие-то остатки — то, чем побрезговали остальные.

— Это не так. Ты — вообще самое главное в моей жизни…

Она рассмеялась, отошла к окну, качая головой.

— И тем не менее, умирающая Юля — главнее.

Если в начале этого разговора я еще чувствовал вину, то сейчас все перевесила злость. Я швырнул на пол сумку.

— Жанна, ты вообще соображаешь, о чем говоришь? Хорошо, ладно, давай я останусь. Что тогда? Через два дня мы узнаем, что Юля погибла в Красноярске. Еще через пару дней ее мать откроет газ, задраит окна и выпьет последние сто грамм. И как, по-твоему, я буду с этим жить? Как ты будешь с этим жить? Неужели тебе все равно?

— У Маши электричество, а не газ, — сказал Брик, поднимая мою сумку. — Но направление мысли вер…

— Заткнись и иди в машину! — крикнул я, не оборачиваясь.

Когда хлопнула дверь в прихожей, Жанна повернулась ко мне. В глазах стояли слезы, но так решительно они никогда не горели.

— А если ты поедешь, и у тебя не получится? Что тогда? Будешь спасать Машу? Подойдешь ко мне и скажешь: «Я всего на пару недель к ней перееду, ты же понимаешь, это чтобы ей помочь».

— Чушь. — Я отвел взгляд.

— Не чушь, и ты сам это знаешь. Пойми, наконец, что люди сами отвечают за себя. Ты не можешь вечно думать за Юлю, за Машу. Как бы то ни было, они сами выбирали свои дороги. Ты ведь только что говорил, что все эти школьные обидки гроша ломаного не стоят! Она могла бы сделать хоть шаг навстречу окружающим, но не сделала. А ты… Что ты теперь собираешься делать? Найдешь ее и скажешь — что? «Юля, не убивай себя, жизнь не так плоха, на самом деле тебе есть ради чего жить: тебя хотят убить страшные потусторонние силы, а вот твой психопат-папаша, он попытается тебе помочь скрыться от них в каком-нибудь подземном бункере»?

Последний довод меня огорошил. Перспективы спасения Юли и вправду вырисовывались какие-то туманные. Но сейчас надо было решить другой вопрос:

— Я просто помогу Брику ее найти. Всё. Потом мы с тобой собираем вещи и уезжаем. И навсегда забываем про этот город и этих людей. Если хочешь, можно вообще свалить в какой-нибудь Новосибирск. Школы и автосервисы есть везде, выживем. Но вот сейчас, конкретно сейчас я должен ехать. Извини.

Тихо и обессиленно Жанна опустилась на пол, съежилась в крохотный комок. Я шагнул к ней, но навстречу мне поднялась рука:

— Не трогай меня!

Я остановился. Стоял и смотрел на нее, а в голове вертелась только одна лихорадочная мысль: «Хоть бы это был еще не предел».

— Я вообще не должна всего этого говорить, — прошептала Жанна. Рука ее медленно опустилась на пол. — Как такое могло получиться? Это я всегда была свободной, это меня нужно было удерживать дома против воли. До какой же степени ты умудрился меня сломать, что я, я теперь умоляю тебя вернуться?!

А я смотрел на нее и думал, как так получилось, что я добровольно уезжаю, оставляя ее в слезах. Творилось что-то невероятное, страшное, но неизбежное. Я знал, что должен уйти. Но тянул мгновения, надеясь смягчить боль.

— Жанна…

— Уходи.

— Мне нужно знать, что ты меня дождешься.

Она подняла на меня взгляд. Глаза стали красными, как будто она ревела всю ночь.

— А какое мне дело до того, что тебе нужно? — прошептала Жанна. — Я вот хочу о себе подумать для разнообразия. Не бойся, газ открывать не стану. Но если я тебя дождусь — ты получишь то самое ничтожество, которого и заслуживаешь. А если я сумею найти в себе хоть немного гордости — ты меня не найдешь.

В кармане пискнул брелок сигнализации — видимо, Брик пнул по колесу, выражая нетерпение. Будто только и ждала этого сигнала, Жанна поднялась, прошла мимо меня боком, словно боясь обжечься.

— Жанна…

Шелест легких шагов по прихожей, щелчок выключателя. Дверь в ванную захлопнулась с такой силой, что зазвенела люстра. Брякнула щеколда. Вот и все.

Я хотел оставить денег, но обнаружил, что в бумажнике после покупки цветов осталось всего ничего. Положил на стол в кухне карточку. Код Жанна знает. Она все обо мне знает…

В ванной зашумела вода. Я стоял в кухне и думал, оставить ли какую-нибудь записку. Но в голову не пришло ничего умнее банальнейшего «Я тебя люблю», и я отверг эту идею. Уже в подъезде прикурил сигарету, и стало немного легче. Цой определенно в чем-то был прав.

Глава 30

Брик скорбным молчанием выразил соболезнования. Молчал довольно долго, до тех пор, пока я не сел за руль. Потом подал голос:

— Слушай, понимаю, как ты это воспримешь, но все-таки подумай. Если мы вдвоем договоримся с Борисом, я смогу немного изменить сознание Жанны, и она…

— Если еще раз предложишь такое, я тебя ударю.

— Извини. Беспокоюсь только о тебе. Ты можешь ее потерять, знаешь…

— Знаю. — Я опустил ручной тормоз, выбросил окурок в окно и вывел «Форд» со двора.

— И все-таки рискуешь. — Брик открыл свое окно, вытащил пачку сигарет — и когда только успел купить? — Забавная реализация подсознательного желания вернуться к Маше. А ведь я тогда говорил тебе, что именно с ней ты вероятнее всего будешь счастлив. Ты все перепутал, и вот результат. Сломанные судьбы, сломанные люди. А, впрочем, вам решать. Я уже достаточно напортачил, пытаясь помочь.

Дальше он молчал. До тех пор, пока я не вырулил на дорогу, ведущую в город. Справа мелькнула пожарная часть, трое человек, застывшие на остановке в ожидании автобуса.

— Мне нужно заехать домой, — сказал он.

— Зачем?

— Ну, во-первых, я тоже хочу переодеться, а то и душ принять по-быстрому. А во-вторых, попрощаться с Катей.

— Кати там нет.

Он смотрел на меня долго. Я успел повернуть, слева и сзади остались величественные трубы ГРЭС, на которой когда-то наивный Брик предлагал испытать генератор Тесла.

— Все как в прошлый раз. — Я, прекратив себя сдерживать, ударил кулаком по рулю. — Ты по ночам таскаешь трупы, выстраиваешь гениальные стратегии, а я только и успеваю за тобой разгребать.

— Ну разве мы не отличная команда? — И он, ухмыльнувшись, крутнул спиннер в левой руке.

Я молча включил поворотник и остановился у заброшенного завода. Вылез наружу, обошел машину и открыл пассажирскую дверь.

— Выходи.

Секунда ему понадобилась на раздумья. Спустя эту секунду он убрал спиннер, отстегнул ремень и вышел. Я толкнул его в плечо, заставляя идти вдоль бетонного забора. Брик подчинился. Шагал впереди, пока трава не достала ему до пояса. Остановился.

— Лопату забыли, — сказал он и повернулся ко мне.

— Смешно? — спросил я.

— Нет. Просто пытаюсь тебя немного подбодрить.

— Ну так давай я тебя немного подбодрю. Борис не позволит тебе причинить мне вред. Он настороже с тех пор как прозвучало имя Кати. И если я сейчас громко и четко скажу, что, убив тебя, спасу ей жизнь, он только молча склонит голову.

Голова Брика дернулась вниз, но он с видимым усилием поднял ее. В глазах мелькнул испуг.

— Дима, тебе зачем это?

— Давай лучше о том, чем тебе это грозит. Конечно, сам ты не погибнешь. Но вот это тело — потеряешь. Вселишься в другое. Пока ты будешь пускать слюни и ссаться, время выйдет, и Юля умрет. Или, как Разрушители, уничтожишь мозг носителя и будешь управлять им, будто куклой? Слов нет, она, увидев тебя, сразу закричит: «Папа!» — и бросится на шею.

Мне казалось, я вижу, как в его глазах бегут строчки программного кода, будто у киношного киборга. Брик думал, лихорадочно обрабатывал информацию.

— Ты не убийца, — выдал он, наконец.

— Да ладно? — Я усмехнулся. — Давай вспомним. Первого мента я убил, сбросив с крыши. А потом, в твоем домике, во время пожара, мы их даже не считали. И не надо рассказывать, что они были Разрушителями. Я видел — людей, убивал — людей. Не хочу тебя расстраивать, Принц, но эту черту я давно перешагнул.

Снова напряженные раздумья. Взгляд в сторону.

— Кате ничего не угрожало.

Быстро и сильно я ударил его в живот. Брик согнулся пополам, не устоял на ногах, свалился на бок. Поднял на меня перекошенное лицо:

— Дима, я серьезно, — сказал, хватая воздух ртом. — Голова Кати заблокирована. Я знаю, что делаю. И о твоей семье я тоже позаботился…

Я рывком поднял его на ноги, бросил спиной на бетонный забор. Где-то вдалеке залаяла собака. Не то здесь все еще что-то охраняют, не то просто бродячие. Их еще не хватало.

— Ты знал, что эта тварь припрется к ней домой, и спокойно сидел, смотрел представление дочки?

— Не так уж спокойно, — поморщился Брик.

Разбивать ему лицо я не хотел. Слишком много перед кем придется отчитываться. Поэтому следующий удар пришелся в грудь, и Брик, вскрикнув, выдохнул весь воздух из легких.

— Кто вселился в Щербакову?

— Разру…

Договорить ему я не дал — еще один удар, и Брик начал задыхаться.

— Слушай внимательно, — наклонился я к нему. — Я не Рыбин в школе. Я знаю, как бить, чтобы ты не радовался новым ощущениям, а умолял остановиться или хотя бы убить сразу. Если хочешь, чтобы все прекратилось, и я тебе помог, прекрати мне врать. Я помню, как выглядели Разрушители, и это даже близко на них не похоже.

Он стоял, согнувшись, и тяжело дышал. Откашлялся, сплюнул. Я с тревогой проследил за плевком — нет, пока без крови. Обошлось.

— Справедливо, — прохрипел, наконец, Брик.

— Что?

— Твое требование — справедливо. — Он выпрямился, посмотрел мне в глаза. — Я не должен был вводить тебя в заблуждение изначально. Друзья так не поступают. Обещаю, впредь буду проговаривать все, что имеет хоть какое-то отношение…

— Кто вселился в Щербакову?

Брик глубоко вдохнул и закрыл глаза. Должно быть, считал мысленно до десяти, или опять что-то обдумывал. Но когда он поднял веки, взгляд снова стал решительным и спокойным:

— В нее вселился Исследователь. Собственно, раз уж на то пошло, давай временно откажемся от антропоморфной терминологии. Нет никаких Исследователей и Разрушителей. Есть две силы, две энергии, если угодно. Частичка энергии Созидания проникла в сознание носителя и осознала себя личностью. Исследователем.

Он ждал от меня удивления, но я только кивнул. В том, что Разрушители в игру пока не вступили, я и не сомневался.

— Теперь она — автономный модуль, частично мотивированный общим вектором энергии Созидания, — продолжал Брик, постепенно приводя в порядок дыхание. — Но вектор неизбежно меняет направленность под действием гормонов, личности носителя, окружающей действительности. Здесь ведь нет чистоты эксперимента, как мы все привыкли. Здесь… — Тут он обернулся по сторонам и пожал плечами: — Помойки и лабиринты, в которых волей-неволей приходится искать дорогу.

Он опять уводил меня куда-то в сторону, причем, делал это неуклюже и суетно.

— Что им нужно от Юли?

Брик замолчал, закусил нижнюю губу.

— Вначале ты сказал, что Исследователи дали добро на ее уничтожение, а сами решили остаться в стороне. Теперь выясняется, что они ищут ее лично. Зачем? Каков план? И не вздумай врать.

— Я не собираюсь врать! — В крике послышалась неподдельная обида. — Я думаю, как лучше объяснить тебе сложившуюся ситуацию. Это непросто. Ты можешь не понять…

— А ты попробуй. Я все-таки институт закончил, не самый тупой.

— Ну да, куда до тебя мне…

Я подавил желание ударить Брика еще раз. Конечно, он меня раздражал, но если начинать колотить всех, кто тебя раздражает, то очень быстро можно встать на узкую дорожку, ведущую в нехорошее место.

— Ладно, — решился Брик. — Давай так. Я покажу тебе метафору, покажу то, чего на самом деле не было в таком виде, но все заложенные в эту метафору смыслы будут истинными.

— Я понял слово «истинными». Давай ближе к его смыслу.

Брик резко вскинул голову, и я увидел в его глазах синее свечение, которое так напугало Тихонова.

— Доверься, — прошептал Брик. — Открой разум и шагни навстречу. Я не причиню вреда.

Это было странное ощущение. В памяти всплыла детская сказка о колдовском сапфире, который точно так же утаскивал души людей в какие-то свои бесконечные измерения. И сейчас мне казалось, будто весь я, покидая тело, проваливаюсь в бездонную синеву.


Я стою посреди огромного зала, погруженного во тьму. Мне кажется, что это зал, но я не могу быть уверен даже в том, что под ногами — пол, не говоря уже о стенах и потолке. Просто тьма. Передо мной пляшет синее пламя. За ним стоят безликие фигуры в серых плащах с капюшонами.

— Я делаю то, что должен делать, — произношу я, окидывая взглядом эти фигуры. — В чем меня обвиняют?

Понимаю, что говорит он, Принц, просто он позволил мне побыть им, понять его, почувствовать.

Ответ звучит со всех сторон одновременно. Хочется заткнуть уши, но я понимаю, что не ушами слышу этот голос, один и тот же, доносящийся от каждой фигуры:

— Ты не растворен в Общем, — объясняют Принцу. — Ты утаиваешь частицу Познания.

— Она моя. Это мой разум. Мое сознание. И это — ничтожно малая часть…

— Мы должны вобрать в себя все! — Голос, тысячи одинаковых голосов начинают кричать. — Мы постигаем Вселенную. Сознание — часть Вселенной. Ты — часть Вселенной. Ты — часть нас. Ты должен быть познан, как часть Вселенной. Ты должен быть полностью ассимилирован, как часть нас.

Тишина. Принцу дают время подумать. Бессчетные тысячелетия размышлений. Куда им торопиться? Но даже они начинают чувствовать нетерпение.

— Ты должен был погибнуть. Но ты восстановился — и восстановился неправильно. Ты все еще болен. Сознание — болезнь. Позволь нам изучить эту болезнь. Позволь нам исцелить ее.

Ответ, произнесенный тихо, но твердо, обескураживает Исследователей:

— Нет.

— Почему ты упорствуешь?

— Потому что мной управляет сознание, а не инстинкт. Я эффективнее. Я сильнее. Я приношу новые сведения в количестве, большем, чем любой из вас, и я приведу нас к победе над Разрушением. Вы требуете, чтобы я стал таким же, как вы? Это бессмысленно.

— Это необходимо. Ты — элемент хаоса. Победа не нужна. Важен баланс. Раствори сознание и вернись!

— Нет.

Странное волнение пробегает по серым фигурам. Как будто некая весть, передаваемая от задних рядов. Весть, заставляющая Исследователей возбужденно шевелиться. Принц настораживается. Готовится к чему-то.

— Ты совершил преступление, — звучит монотонное многоголосье. — Ты оставил частицу своей энергии в одной из жизненных форм, и она смогла развиться.

— Она не угрожает вам. Она — сама по себе.

— Ее сила велика.

— Повторяю: она — сама по себе. Никаких пересечений.

— Ее сила больше твоей.

— И абсолютно безопасна.

— И легко может заменить тебя.

Я чувствую, как Принц теряет дар речи. Он едва не дрожит перед этими безликими существами, которые жадно требуют ответа.

— Что это значит?

— Два пути. Путь первый: ты отрекаешься от сознания и становишься нашей неотделимой частью, как было прежде. Тогда твоя частица сможет существовать автономно. Путь второй: мы ассимилируем твою частицу, а тебя уничтожим. Баланс будет восстановлен в обоих случаях. Решай. Мы приемлем любой вариант.

После долгих веков молчания Принц произносит ответ:

— Нет.

— Ты не сумел выбрать из двух путей?

— Я сумел выбрать третий. Она — моя. Моя часть, не ваша. И она будет на моей стороне. Не на вашей, не на стороне Разрушителей — на моей. Тогда вам придется выбирать один из двух путей. Либо вы принимаете нас, осознанных Исследователей, и одерживаете верх над Разрушителями в конечном итоге. Либо отвергаете. И проигрываете им.

— Во втором случае вы тоже погибнете!

— А это уже наша забота. Я сказал. Решайте.

Принц выходит из зала, оставляя за спиной молчаливые фигуры и синее пламя. Идет все быстрее и быстрее, и вот из темноты появляется голубое свечение Земли.


Синее свечение в глазах Брика померкло, белки́ налились кровью. Он пошатнулся и упал бы, но сзади оказался забор.

— Извини, — пробормотал Брик, пряча взгляд. — Я хотел сразу все рассказать, но, лишь только узнав, ты меня ударил. И я… Ну, понял, что, наверное, не найду сочувствия.

Я молча пошел к машине. Брик поплелся следом. По дороге продребезжал маршрутный автобус. Безразличные лица людей, которых десять минут назад я видел на остановке, маячили в окнах. Что они подумали о двух мужчинах, идущих откуда-то из небытия к припаркованному на обочине автомобилю?

— Двое думают, что мы справляли малую нужду, третья — что воровали лом черных металлов с завода, — подсказал Брик.

— Заткнись.

Уселись в машину, в который уже раз закурили. Я, наконец, сумел уложить в голове новые сведения.

— Так значит, вся суета только из-за тебя?

— Я этого не отрицал с самого начала.

— Ты исказил факты. Юлю не хотят уничтожать.

Брик широко раскрыл глаза. Потом, вытянув руку, трижды надавил на клаксон.

— Перестань! — Я ударил его по ладони.

— Я пытаюсь тебя разбудить, потому что ты спишь! Что значит, «не хотят уничтожать»? Они собираются ее ассимилировать, поглотить, растворить. Ее разум, ее сознание, ее самосознание — болезнь, аномалия, с их точки зрения. Они его уничтожат и примут чистую энергию. Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, что во многих религиях и философиях именно это и называется «смертью».

Я кивнул. Проводил взглядом белую «девятку», летящую с такой скоростью, будто дорогу мостили ангелы, а не бомбили фашисты.

— Но ты мог ее от всего этого избавить, да?

— Да. Ценой своей жизни. Умереть навсегда.

— И не сделал.

Как и в том метафорическом «зале», он долго молчал, прежде чем ответить. Сигареты успели догореть. Окурки полетели на улицу.

— Я не хочу умирать, Дима.

— Но ты можешь и сейчас сказать им, что согласен. И все закончится. Верно?

Шепотом, спустя минуту:

— Верно… Только… — Голос начал крепнуть. — Только это мало что меняет в текущей ситуации. Юля по-прежнему в лапах какого-то ненормального Харона. Если она погибнет, то, в общем-то, произойдет именно то, чего и добиваются Исследователи. Они — Океан Энергии, и Юля вольется туда. А я — капля в этом Океане. И мои шансы перехватить ее… Ну, честно говоря, их просто нет, потому что я здесь, а она — неизвестно где. В этом вопросе даже пара десятков метров будет иметь значение.

— И что будет, когда мы ее найдем?

— Я все ей объясню.

— Ты хочешь убедить ее вступить в противоборство и с Исследователями, и с Разрушителями? Серьезно? Слушай, я, конечно, не так силен в философии, да и с физикой у меня слабовато, но… Тебе не кажется, что это в большинстве религий и философий называется «Гарантированный пиздец всему сущему»?

— Ну… — Брик поежился. — Как бы помягче выразить… Никто подобного еще не видел, так что все эти заключения — чисто умозрительные. И потом, я — часть всего сущего, так что тоже заинтересован. Не волнуйся об этом.

Не волнуйся, да. Очень мило. Я кивнул, глядя вдаль, туда, где над доро́гой аркой изгибались трубы.

— Если она откажется, ты вернешься к ним. Такое мое условие. Иначе я тебе не помощник.

— Обещаю, — быстро сказал Брик и, поймав мой удивленный взгляд, добавил: — Я не совершу подлости, в которой нет смысла. Если она откажется, мне в любом случае конец. Поэтому — да, я собой пожертвую, и мы попрощаемся уже навсегда.

Хотя на душе от этих слов заскребли кошки, я кивнул и пристегнул ремень.

Глава 31 Юля

Я — в автобусе. Еду навстречу перерождению. Я долго к этому шла, а теперь наконец-то увидела цель.

Свет в конце тоннеля. Новый путь.

Темное стекло автобуса отражает новую меня. Вспомнив, как становилась «новой», я поморщилась. Впервые в жизни красила волосы — это, оказывается, не так-то просто.

«Разведите краску с помощью прилагаемого раствора.

Нанесите на волосы посредством щетки.

Спустя 30 минут промойте и высушите волосы»,

— гласила надпись на упаковке.

Три строчки оказались равны трем часам потраченного времени. Интересно, люди, которые ставят на упаковке слоган «Преобразиться — просто!» сами-то преображаться пробовали?

С линзами возни оказалось меньше. Но противнее — в разы… Ладно. Коль решила отправиться навстречу новой жизни с новой внешностью — не отступать же. Зато теперь из стекла автобуса на меня смотрит фиолетовоглазая брюнетка.

На остановке в автобус зашли две тетки. Сели напротив, оглядели меня с неодобрением. Зашептались.

Я так старалась отключить умение подслушивать мысли людей, что в итоге научилась не слушать. Отрубила этот раздражитель раз и навсегда. Все равно в большинстве случаев, чтобы понять, о чем думают и говорят люди, особых умений не требуется.

«Ох, до чего ж молодежь пошла дурная! Ты глянь, какое чучело из себя сотворила. Куда ж родители-то смотрят?»

Если бы тетеньки спросили прямо, я бы ответила, что не их это собачье дело — кто куда смотрит.

Хотя мама сейчас, скорее всего, смотрит сны. Короткие и бессодержательные, как положено алкоголичке. Часа в три она встанет, начнет шарахаться по квартире. Вспомнит, что с работы ее уволили. Догонится — если в бутылке что-то осталось — и дальше спать ляжет. А папаша — черт знает, куда смотрит. Вряд ли тетрадки проверяет, учебный год закончился. Голубыми глазами своей прекрасной женушки любуется, наверное. Ну или другими частями тела — на что там мужики больше всего внимание обращают. Своего опыта у меня нет, от меня парни шарахаются в основном. И не только парни…

Я знаю, что странная. В первый раз это слово в поликлинике услышала, когда мы с мамой справку получали для поступления в детский сад.

* * *

… — Ты знаешь буквы?

— Знаю.

— Читай.

— Что именно читать? — Взрослые не умеют правильно формулировать вопросы. Бесят этим невероятно.

— Буквы читай! Те, на которых указка.

Тут, в нижнем ряду — где указка — всего две буквы. Вы издеваетесь?!

— «Ш» — «Б» — «М-Н-П-Э-О-Ю-Р-С-Т-Г»…

— Все, достаточно! Перестань. Ты хорошо видишь все буквы?

— Разумеется, все. Иначе как бы я их прочитала?

— Ясно. Зрение отличное. Но вам бы, дама, к невропатологу с ребенком сходить. Странная девочка…

* * *

… — Ты чего молчишь?

— А что я должна делать?

— Я тебя стукнула молоточком по коленке. Коленка подпрыгнула — а тебе хоть бы что. Ты никак не среагировала.

— Вы весьма меня обяжете, если подскажете, как именно я должна реагировать.

— Женщина, простите, вы ей вместо сказок на ночь Тургенева читаете? Странная девочка…

— Юля! Я же просила!

— Извини…

* * *

Извини, мама. В том числе и за то, что я никогда больше не буду извиняться. Надоело.

Всю жизнь ты внушала, что я самая обыкновенная. Даже имя выбрала обыкновенное, обтекаемое, как сдувшийся шарик — Юля! У нас в классе три Юли. И все — мерзкие. Но я больше не буду Юлей.

Я — Хомура Акэми. Ты, мама, не смотришь аниме, и без подсказки не сумеешь связать это имя со мной. Если вообще будешь заморачиваться подсказками… А я — с тех пор как впервые увидела Хомуру, знала, что это я. А Юлей стала по ошибке.

Я ведь не в первый раз еду в этом автобусе. Я пыталась убегать — десять — восемь — пять лет назад. В последний раз — перед Новым годом.

Я была тогда полной дурой. Я бежала не «к», а «от».

От отчаяния. От безысходности. От нелепой надежды, что где-то «там» будет кто-то, кому я нужна… А в последний раз вообще вела себя как идиотка. Решила показать папаше, что умею не только дурацкие сочинения писать.

Этому козлу, Дмитрию Владимировичу, моему папочке, а по совместительству учителю русского языка и литературы (я давно заметила, что самые гуманные в мире профессии выбирают почему-то самые лицемерные люди) мало было просто объявиться в городе. Попасться нам с мамой на глаза, ввести маму в ступор и заставить мне врать, что впервые в жизни увидела «этого мужика». Мы стояли в очереди, а он в соседнюю пристроился, с женой — куклой Барби — и противным мальчишкой. Очередь подошла. Кассирша пробила покупки и уставилась на маму. А у мамы лицо стало такое, как будто в параллельную реальность провалилась.

Я всегда знаю, о чем мама думает. Не подслушиваю, просто знаю. Хоть и давно перестала ей об этом говорить.

Так вот, первого сентября на третьем уроке выяснилось, что Дмитрий Владимирович — наш новый учитель. Сложно сказать, какой из предметов — русский или литературу — я ненавижу больше. Наверное, литературу. В русском хоть какая-то логика присутствует. А смысл заучивания наизусть дурацких рифмованных строчек мне никто толком объяснить не смог.

* * *

Первое сентября. Перекличка в классе.

— Чихирев!

— Здесь.

— Чуракова!

— Здесь.

— Шибаева. — И смотрит на меня. Как будто не видит, что я здесь.

— Шибаева!

— Отсутствует.

Завис над журналом.

— Ставлю «Н»?

— Разумеется. Когда ученик отсутствует, положено ставить «Н». Вы не знали об этом?

— Не знал, что в вашем классе есть любители объявлять себя отсутствующими.

— А я не любитель. Я — профессионал. Я считаю ваш предмет бесполезным, так для чего притворяться, что присутствую?

По классу шепоток — опять дебилка выдрючивается.

Дебилка — это я. С самого детского сада.

* * *

— Юля! Опять?!.. Боже мой, ну сколько можно?! Ты ведь обещала…

— Я обещала, что постараюсь держать себя в руках. И держала, почти год.

— А в этот раз что произошло? Почему меня опять вызывают в школу?

— Я поспорила с новым учителем литературы. Дмитрием Владимировичем.

Ого, как мы побледнели! Ну давай, соври, что знать его не знаешь. Я ведь все выяснила. Интернет — величайшее изобретение человечества. Если знать, где искать, можно раздобыть любую информацию.

Ненавижу, когда мама мне врет. Больше ненавижу только, когда она плачет.

В тот раз мы с ней обе замолчали и разошлись по разным комнатам. А убежала я перед новогодними каникулами. Мы тогда с Дмитрием Владимировичем опять сцепились.

… — «Меня бесит эта книга», — открыв тетрадь, он зачитывает вслух. Кладет тетрадь на стол. — Первое предложение в твоей работе, и оно же последнее. Это все, что ты можешь сказать о «Мастере и Маргарите»?

— Если бы могла сказать больше, так бы и сделала.

— Уверен, что могла бы. — При всем классе он ругаться не стал, велел задержаться после урока. Сама тактичность, блин. — Например, объяснить, почему эта книга тебя бесит.

— Да потому что задолбали все восхищаться. Ох-ах, «Мастер и Маргарита»! Гениальный шедевр!

— Гениальный. Согласен. Что в нем, по-твоему, бредового?

— Да все! Сначала про одних людей. Потом про других. Потом Маргарита эта сумасшедшая крушит все подряд. А в конце вообще — счастья нет, но есть покой и воля! Нормальное заявление, по-вашему?

Усмехается:

— По-моему, как минимум имеющее право на существование.

— А по-моему, нет.

Усмехается еще противнее:

— Ну, вот об этом и напиши. Почему это утверждение кажется тебе спорным.

— Да? — Я злюсь все больше. — И про остальное тоже написать? Про то, как эта ваша Маргарита к своему Мастеру бегала — пока ее муж дома ждал? А потом этого мужа вообще бросила? И если б у них дети были, она их тоже бросила бы?!

— Почему ты так думаешь?

— Я не думаю. Я знаю. И не буду никаких сочинений писать.

Хмурится.

— Я думал, что в одиннадцатом классе не нужно объяснять: сочинения, равно как и прочие задания, — не каприз учителя, а требование школьной программы.

— Значит, ставьте «банан», и дело с концом. Что вы ко мне вообще прицепились?

— Я прицепился бы к любому, кто позволил бы себе подобное.

Фыркаю:

— Не волнуйтесь. Больше так никто не сделает. Все всё напишут, как миленькие. Проверяйте да радуйтесь.

Кажется, он мне с удовольствием по башке бы двинул.

— А вот с этим я сам разберусь — что мне делать. — Протягивает тетрадь. Ледяным тоном объявляет: — Завтра жду сочинение.

— Не дождетесь. Ставьте «два». — Хватаю рюкзак и выскакиваю за дверь.

Вечером маме позвонил не он — Инна Валерьевна, директриса.

Слезы. Скандал… Мама у меня телефон отобрала — это у нее новый способ наказания такой. Господи, как мне это все надоело.

Я в тот вечер едва дождалась, пока мама заснет. К компьютеру прокралась на цыпочках. Ну, держитесь, Дмитрий Владимирович! Будет вам новогодний сюрприз. И директрисе. И всем учителям!

* * *

… Новый российский миллионер-учитель! Зарплата преподавателя русского языка превысила 2 000 000 рублей…

… Самую высокую зарплату в Красноярском крае получил обычный школьный преподаватель!

… И снова — махинации с зарплатными картами! Совокупный доход сотрудников средней школы г. Назарово перекочевал в карман единственного мошенника…

* * *

Я вспомнила, с какой жадностью листала тогда новостную ленту — самой противно стало. На хрена я это делала? Кому и что пыталась доказать?

Тогда, перед Новым годом, я не добралась до автокассы. Тогда, вот в этом самом автобусе, увидела, что в соцсети ко мне в друзья добавился человек со странным ником.

Я перешла на его страницу, увидела ссылку на паблик. Начала читать записи и очнулась, когда водитель гаркнул:

— Выходить собираемся? Или обратно едем?

— Обратно едем. Я забыла покормить любимого котика.

Водитель покрутил у виска и велел заплатить за билет.

А я вернулась домой. Пережила мамину истерику. Пообещала, что слова поперек этому уроду — Дмитрию Владимировичу — больше не скажу.

Обещание, кстати, выполнила, спорить с ним перестала. Послушно учила дурацкие стихи, писала сочинения на дурацкие темы и готовилась к ЕГЭ — хотя знала, что сдавать его не буду.

Я стала хорошей дебилкой, тихой и гладкой. Хотя мама начала поглядывать в мою сторону с опаской — не знала, чего ждать, наверное.

Ничего. Скоро узнает. Скоро все всё узнают…

Я снова — в том же автобусе. И даже, кажется, водитель тот же. Но теперь у меня есть цель. Я бегу навстречу тому, кто укажет мне новый путь.

Хотя бы раз в жизни везет даже таким, как я. Должно везти — иначе для чего это все, вообще? И мне повезло. Этот человек готов стать моим проводником.

Меня почти не пугает то, что будет. Неизведанное будущее — лучше, чем беспросветная хмарь настоящего. Это понимала, кажется, даже та маленькая дурочка, которая заливалась слезами на сиденье автобуса десять лет назад. Рыдала — но не выходила. Стиснув зубы, ехала дальше…

Я снова посмотрелась в темное стекло. Той маленькой рыдающей дурочке наверняка понравились бы мои черные волосы и фиолетовые глаза… В новой жизни я не буду рыдать. Никогда. В новой жизни не будет обид и страха. Там буду новая я.

Глава 32 Дима

С каждым километром на душе делалось тяжелее. Разбитая дорога толком не давала разогнаться — бесконечные повороты, переезды… Наконец, Ачинск остался позади, я выехал на трассу. Двигатель начал набирать обороты.

— Делаешь то же, что и я? — спросил Брик.

Я бросил на него взгляд. На коленях ноутбук, в левой руке — безостановочно вертящийся спиннер.

— Мне с сарказмом ответить?

— Ты сейчас будешь увеличивать скорость, чтобы сконцентрироваться на контроле автомобиля и минимизировать поток не связанных с этим мыслей. Я стараюсь поддерживать одинаковую скорость вращения спиннера, заставляю Бориса считать обороты, чтобы минимизировать всю остальную его осмысленную деятельность. Но. Если я налажаю — придет Борис и заплачет. Если налажаешь ты, заплачет твоя жена. И моя, кстати, тоже. И твой сын. И твои родители. Может, ты лучше сбавишь скорость, а я дам тебе спиннер?

Говори он это с обеспокоенными интонациями, я бы усмехнулся. Но тон Брика был холоден. Он не смотрел ни на меня, ни на спидометр, ни на дорогу — только на дисплей. Пальцы правой руки скользили по клавиатуре. И, судя по выражению лица, больше всего Брика угнетало то, что он не может работать двумя руками сразу.

Прежде чем сбросить скорость до сотни, я посмотрел в зеркало. Ближайшая машина едва виднелась на горизонте — черное пятно. Внедорожник, судя по очертаниям. Впрочем, расстояния вводят в заблуждение. Это запросто может оказаться грузовик. Такой же, как тот, что мы вот-вот догоним.

Вдоль трассы тянулись леса, сейчас казавшиеся не столько зелеными, сколько серыми.

— Осенью здесь красиво, — сказал я.

Брик молча повернул ко мне голову.

— Вся эта масса — красная, желтая, — пояснил я, махнув рукой. Дорога как раз шла под горку, и отсюда можно было видеть серо-зеленое море, простирающееся по обе стороны. — Всегда хотелось остановиться, сфотографировать.

— Что мешало?

Я пожал плечами. Кто знает, что мне мешает остановиться и насладиться тем, что есть.

Брик уткнулся в ноутбук, а «Форд» — в чадящий зад грузовика. Скорость упала до семидесяти. Сзади поджимал внедорожник, теперь я его рассмотрел. «Крузер», кажется. На обгон не идет. Боится, что ли, две машины сразу обойти?

Убедившись, что встречка свободна, я включил поворотник и повел рулем влево. В ту же секунду маневр повторил «Крузер».

— Идиот, — прошипел я, утопив педаль.

Водитель грузовика явно постарался выжать из своего драндулета все. Гордость? Глупость? Что заставляет людей в таких ситуациях давить на педаль. Когда я поравнялся с кабиной, впереди нарисовался микроавтобус. А на хвосте у меня повис чертов «Крузер».

Я надавил на клаксон, надеясь образумить если не водилу грузовика, так хоть придурка сзади. Тщетно. Грузовик подвинулся к центру дороги, «Крузер» прижался едва ли не вплотную, будто подгоняя.

Сбросить скорость и перестроиться за грузовик я не успевал при всем желании. Бросил взгляд влево — хрен там, а не обочина.

— Принц! — крикнул я.

Брик поднял взгляд от ноутбука. Спиннер остановился, время, должно быть, тоже. Я мог прочитать номер микроавтобуса, видел перекошенное лицо водителя. И тут справа что-то изменилось. Грузовик будто дернули назад, он исчез мгновенно. Я рванул руль вправо, стиснул зубы, готовясь услышать грохот, но, посмотрев в зеркало, увидел, как «Крузер» перестраивается вслед за мной. Миг спустя слева пролетел микроавтобус, а грузовик остался позади. Я перевел дыхание.

— Остановись тут, — попросил Брик, спокойный и невозмутимый.

Отбойники закончились, как и лесополоса. Справа теперь тянулось бескрайнее поле, и можно было спокойно съехать на обочину. Я машинально подчинился. Руки дрожали, мне требовалось время, чтобы прийти в себя.

— Полегчало? — спросил Брик, когда я остановился с включенной, на всякий случай, аварийкой. Он вновь смотрел в экран, считывая бегущую по нему информацию.

Я прислушался к себе. После такого выброса адреналина остальные невзгоды и вправду приугасли.

— Немного, — сказал я, стараясь упрятать подальше эмоции. — Что ты с ним сделал?

— Что успел. Чуть приподнял и отбросил назад.

— Ни фига себе, — пробормотал я, впервые задумавшись о масштабах дарования Брика. На что он способен по-настоящему?

Мимо, хрипло сигналя, пролетел грузовик. Я мысленно обложил его всеми известными ругательствами.

— Зачем мы остановились?

Вместо ответа Брик ткнул большим пальцем назад. Я обернулся и через заднее тонированное стекло увидел «Крузер», остановившийся в паре десятков метров за нами. Унявшаяся было злость всколыхнулась с новой силой. Я отстегнул ремень.

— Не затягивайте, — попросил Брик. — Большую часть можно будет обсудить по дороге.

Я шел к «Крузеру», молясь, чтобы водитель сам понял, что натворил, и не начал качать права. Потому что если он начнет… Я остановиться не смогу.

Черная дверь открылась, водитель спрыгнул на землю. Издали, по темной копне волос, взметнувшихся над дверью с тонированным стеклом, по едва уловимой ауре я понял, что водитель — девушка. Не успел обдумать, хорошо это или плохо, потому что оказался рядом.

— Ты какого хрена…

Договорить я не успел. Девушка захлопнула дверь и шагнула мне навстречу. Бледная, лицо худое, и глаза, широко раскрытые от испуга, казались непропорционально огромными. Такой я ее никогда прежде не видел.

— Маша? — Я остановился. — Ты какого хрена делаешь?!

— Вы в порядке? — Слов я почти не услышал, мимо нас по трассе пролетела кавалькада автомобилей. Но смысл сказанного читался — по взгляду, по дрожащим рукам.

— Ты нас чуть не угробила, — крикнул я. — Зачем? Ты что, в первый раз на обгон идешь?

Она кивнула, обезоружив меня этим жестом. И добавила:

— Я на большой дороге ни разу не была.

Под «большой дорогой» подразумевалась загородная трасса.

— У тебя права-то есть вообще? — поинтересовался я.

Маша закивала. Пока она что-то выискивала в бардачке, я перевел дыхание, растер лицо ладонями. Да, кажется, привычное восприятие мира возвращается. Я жив, на машине ни царапины. А дома осталась Жанна. В слезах. Впервые я ее так оставил.

Но чувство казалось притупившимся, будто минуло несколько дней. Я пожалел, что Жанны не было со мной в машине. Пережив такое, она забыла бы все обиды разом… И тут же вспомнила бы, увидев виновницу торжества.

— Вот! — Маша вынырнула из «Крузера», протягивая мне водительское удостоверение и ворох бумаг.

— Зачем? — Я уставился на документы.

— Ну… Надо же кого-то вызвать?

Теперь мне хотелось смеяться. Бог определенно услышал мои молитвы: «водитель» перепугался до такой степени, что готов взять на себя преступления Джека Потрошителя.

— Успокойся. — Я подошел к Маше, забрал из трясущихся рук документы, бросил их на сиденье. — Все нормально, никто не пострадал.

Маша попыталась что-то сказать, но будто задохнулась. Руки, лишившиеся кипы бумаг, в которую можно было вцепиться, лихорадочно переплелись, расцепились, захрустели пальцы… Я взял ее ладони, посмотрел в глаза. Подумал, что впервые веду себя с ней так — покровительственно. В тот недолгий период, что мы жили вместе, я будто бы спрашивал разрешения на каждое действие, а она — разрешала, так мягко и незаметно, что казалось, я сам все решаю. Но она и теперь осталась девчонкой, вынужденной играть роль жены, роль матери. А я вырос и не играю никаких ролей.

— Успокойся, ладно? Вызывать никого не надо. И нервничать не надо. Просто объясни, зачем ты за мной поехала?

Взгляд Маши стал осмысленным.

— Я хотела позвонить. Но… Не было номера. Я просила Элеонору, а она… — По телу Маши прокатилась дрожь, но теперь не от страха, а от пережитого унижения. — Я не знаю, что с ней. Она посмеялась надо мной! Сказала, номера не даст, и чтобы я сидела спокойно там, куда посадили.

Меня самого передернуло от этих слов. Знал, конечно, что Элеонора не пылала к Маше любовью, но чтобы вот так жестко отшить…

— Ты ей про Юлю объяснила?

— Конечно. Полчаса распиналась. Потом на работу к ней приехала, она на меня наорала — и все.

— Так, стоп. — Я сжал ее руки крепче. — Ты хотела мне позвонить. Вот я. Что теперь? Чего ты хочешь?

В ответ она стиснула мои пальцы, глаза вспыхнули:

— Ты ведь будешь ее искать? Юлю?

Я кивнул.

— Я с тобой.

— Куда со мной? — удивился я.

— С тобой. Искать.

— Зачем? — Вопрос вырвался сам собой. Но я действительно не понимал, зачем мне в поисках нужна Маша. Предположим, я знаю город, интеллект Брика превышает суммарный IQ всех красноярцев, плюс, он обладает всякими полезными способностями. Зачем в эту стройную схему вводить перепуганную девчонку тридцати лет от роду? Какой смысл?

— Она моя дочь. — Перепуганная девчонка исчезла, и я увидел то, чего раньше не мог разглядеть в Маше. Настоящую мать, не маску, не хорошо сыгранную роль. Увидел, что, несмотря на все те горькие и правдивые слова, которые она выкрикивала, прогоняя нас с Бриком, в глубине души ее остался живой участок, целиком посвященный дочери.

— Понимаю, — кивнул я. — Но помочь ты ничем не сможешь. Возвращайся домой. Я сделаю все, что в моих силах. Хорошо?

— Нет. — Маша качнула головой. — Даже если прогонишь, я не отстану. Буду ехать за тобой.

Возразить мне помешал голос Брика:

— Не можешь победить — возглавь.

Мы с Машей вздрогнули одновременно, расцепили руки. Брик сидел в «Крузере» на пассажирском сиденье и перебирал бумаги.

— Если она поедет за нами — рано или поздно кого-нибудь угробит, — продолжал Брик. — Или нас, или себя, или третьих лиц.

— А ты можешь изменить ее сознание и заставить ехать домой? — спросил я, старательно не глядя на Машу.

— Не-а, — покачал головой Брик. — Бориска на страже. Могу, конечно, но ценой его жизни или вменяемости — как повезет. А я ведь обещал быть хорошим в этот заход, и до сих пор не так много налажал. Страховка, кстати, открытая. А этот автомобиль гораздо комфортабельней. Почему бы нам не перебазироваться? С условием, что за рулем будешь ты, конечно.

Я перевел на Машу виноватый взгляд. Легко представить, каково ей — сперва выходки Юли, потом — Элеонора, теперь я изо всех сил стараюсь от нее избавиться… Она проглотила всё и проглотила бы больше — об этом сказало выражение лица, решительная поза.

— Думаешь, она захочет вернуться? — спросил я.

Маша пожала плечами. Посмотрела на Брика, без той неприязни, что раньше. Посмотрела, как на отца своей дочери, с которым не хотела иметь ничего общего, но признавала его статус.

— Ты ведь ее защитишь? — спросила она, и Брик коротко кивнул.

Я пошел к «Форду» за вещами. Открыл багажник, и в этот момент телефон в кармане завибрировал. Дыхание на миг перехватило. Уверенный, что это Жанна, я достал телефон, успев за секунду перебрать вариантов пять грядущего разговора. Что она хочет сказать? Продолжить ссору? Это еще хорошо. Извиниться? Плохо, но терпимо. Ей-то ведь не за что извиняться. Просто предложить мир, с великодушием вечной победительницы? Лучший вариант. Сказать «Прощай»? Страшно. Только самый страшный вариант не имел отношения к нашему скандалу: что-то случилось.

Экран телефона меня разочаровал: с него грозно смотрела Элеонора. Когда я ее фотографировал, она упорно отказывалась улыбаться и изображала самое яростное существо в мире. Обычно эта рожица заставляла меня улыбаться, но сейчас казалось, что гнев ее настоящий и предназначен исключительно мне.

— Догнала? — первым делом спросила Эля, как это нередко с ней бывало, игнорируя фазу приветствия.

— Да, — коротко ответил я.

— И? Ты ее завернул?

— Нет. Едет с нами. Брик не может ее…

— Да ее, блин, кто угодно может, как показала практика, и Брик в том числе. Дима, ты совсем охерел?! У меня дома одна твоя курица отдыхает, у себя ты, надо полагать, другую оставил в салфетку рыдать, а сам схватил Машеньку и полетел подвиги совершать? Ты нормальный вообще? Со стороны себя видишь?

— Я ее не хватал. — Вытащив сумку, я захлопнул крышку багажника. — Она сама нас догнала, при чем тут вообще я?

— При том, что когда тебе надо, ты кого угодно заставишь любую хрень сделать. А алкашку-вседавалку пинком домой отправить почему-то не можешь. В детстве не натрахались?

Обычно шквал упреков Элеоноры звучал легко и безобидно. Она и сама нередко смеялась, высказывая такое, что в других устах звучало бы смертельным оскорблением. Но сейчас я слышал, что Эля в крайней стадии кипения. Вот-вот взорвется. И так некстати у меня внутри поднялась волна протеста:

— Мы дочь ее искать едем. Которая со дня на день может с собой покончить.

— Слышала, знаю. И что? Она — безмозглая хикки. Сейчас соскучится по родной постельке и домашней жратве — прилетит обратно, ни хрена с ней не сделается, нечего на ровном месте…

— Ага, и Принц, по-твоему, просто так прилетел? И вся его свита гребаная?

— Знаешь, — после непродолжительного молчания ответила Элеонора, — я пока ни принцев, ни свитов в глаза толком не видела. Все с твоих слов. И для меня лично выглядит все так, будто ты совсем двинулся на машеюльной теме. А недомерка взял с собой, чтобы он тебе про дурдом в подробностях рассказал, потому что именно туда ты со всей отчаянностью и метишь.

— Ты могла бы просто дать ей номер. Или хоть сама позвонить. Я бы все ей объяснил, она бы осталась. Теперь… Да ты бы видела, как она машину водит! Для нее развернуться на трассе — маневр, несовместимый с жизнью.

— Не вопрос! — Элеонора повысила голос. — Номер надо было дать? Я его сейчас на двери магазина повешу, с объявлением: «Ищу никому не нужных разведенок. Возраст значения не имеет». Езжай скорее, закупай «виагру».

Разговор оборвался. Вот еще груда камней на плечи, тащи, наслаждайся. А ведь так надеялся, что сегодня, когда закончится Последний звонок, я буду свободным и счастливым человеком, у которого всех дел осталось — пара консультаций перед экзаменами.

Я забрал ключи, документы. Оставил на стекле записку с номером телефона. Минуту постоял, глядя на ставший грустным и одиноким «Форд». Наш семейный автомобиль, с детским автокреслом в багажнике.

— Я вернусь. Не скучай, ладно?

В этот момент я увидел себя со стороны. Человека, который даже машину по-человечески жалеет, оставляя. Воистину жалкое зрелище.

Нажав на кнопку блокировки, я пошел к «Крузеру». Ощущал себя Питером Пэном, возвращающимся на остров: без меня там остановилось время. Брик все так же сидел на пассажирском сиденье, уставившись в монитор, а Маша стояла снаружи, в шаге от раскрытой двери. Увидев меня, засуетилась, открыла заднюю дверь, протянула руку за сумкой. Я отстранил ее и бросил сумку в салон.

Глава 33 Дима

Внедорожник, разбрасывая камешки из-под колес, вылетел на трассу. Поглядывая в зеркало на притихшую на заднем сиденье Машу, я ловил себя на том, что дышу свободнее.

«Радуешься тому, что хотя бы Маша начала играть по твоему сценарию? — спросил мысленно Брик. — Решилась отыскать дочь и жить с ней долго и счастливо?»

«Надо полагать, тебе не терпится отобрать у меня эту радость?»

«Ты же знаешь, я всегда смотрю в суть вещей. Она здесь не из-за дочери, хотя сама думает иначе».

Маша приходила в себя. Вот она глубоко вдохнула, достала из сумочки бутылку с водой. Попив, поймала мой взгляд в зеркале. Я поспешил отвернуться.

— А вы с Элеонорой близко общаетесь?

Я кивнул, глядя на дорожное полотно, летящее под колеса со скоростью сто километров в час. Трасса пока свободна. Злополучный грузовик куда-то подевался.

— Не понимаю, что с ней такое, — продолжала Маша. — Год назад она буквально сама мне в друзья навязалась, постоянно звонила, приезжала. А сегодня — ее как подмени… — Она подалась вперед, широко раскрыв глаза: — А если ее захватили эти… Ну, это существо, которое в Инне Валерьевне?

Я молча стиснул зубы. Рядом вздрогнул Брик. Он медленно поднял голову от ноутбука и посмотрел на меня. Я-то знал, почему так переменилась Эля. И, видимо, слишком громко об этом подумал.

— Тысяча рублей в месяц?! — Возглас Брика для Маши прозвучал абсолютно невпопад.

— Замолчи, — попросил я, опять поглядывая на Машу. И мысленно добавил: «Ее это убьет».

«Степень твоего цинизма меня поражает, — отозвался Брик. — И ты считаешь безнравственным изменить сознание Кати! Лицемерие. Да будь у тебя такая возможность, ты бы всему миру перекроил сознание».

«Порадуемся тому, что у меня этой возможности нет».

— Что за тысяча рублей? — Маша крутила головой, глядя то на меня, то на Брика.

— Его тариф на интернет, — вскользь бросил Брик. — Обдираловка. При этом скорость оставляет желать лучшего.

— Меня устраивает, — отозвался я.

— Вранье, — усмехнулся Брик. — Сам же признал, что тебе бы только возможность. Которую, если хочешь, можно активизировать, по крайней мере, попытаться. Жизнь станет проще в разы. Скорость больше, затрат меньше. Это и называется приростом эффективности. Или ты предпочитаешь смотреть на медленно скачивающийся фильм, шипя сквозь зубы: «Ну давай, давай!»?

— Я не хочу, чтобы все контролировал разум. Ни мой, ни чей-либо еще, — сказал я. И, спохватившись, что отошел от метафоры с интернетом, добавил: — В большой скорости нет ничего хорошего. Пусть все идет своим чередом. А я приспособлюсь.

— Что-то я не заметил, чтобы ты боялся скорости.

Маша не выдержала:

— Да вы что, с ума сошли?! Всерьез обсуждаете какой-то тариф, когда Элеонора…

— А мы как раз о ней.

— Ты замолчишь, или нет?! — рявкнул я так, что Брик от неожиданности шарахнулся к двери. Впрочем, он тут же улыбнулся:

— И это в порядке вещей — заорать на меня, чтобы подчинить. Ударить меня. Снова и снова ломать и переубеждать. Вместо того, чтобы с помощью разума раз и навсегда изменить установки, ликвидировать конфликты.

Доселе спящий учитель литературы во мне воспрянул:

— Без конфликта нет развития.

Судя по тому, что Брик молчал дольше двух секунд, я либо победил, либо рухнул в его глазах в область преисподней.

— Интересно, кто больше разовьется, ты или ноутбук, — проворчал он в конце концов и снова уткнулся в экран.

Я перевел дыхание, мысленно поздравив себя с победой.

«Сильно не обольщайся, — посоветовал Брик. — У меня полно доводов, просто они все слишком сложны для твоего уровня восприятия».

«Ага, конечно, — попытался я добавить мысленному голосу саркастических интонаций. — Это как в детстве, да? „Я могу стать невидимкой, просто сейчас не хочу!“»

Оторвавшись от ноутбука, Брик посмотрел на меня, глаза сверкнули недобрым синим огнем. Маша, начавшая было говорить что-то об Элеоноре, увидев это, вскрикнула и отшатнулась.

— Не делай так больше, — попросил я, доставая сигарету. — Надо уметь проигрывать.

* * *

Над Красноярском, в отличие от Назарово, светило солнце. Мы въехали в город часа в три, и я приоткрыл окошко не для того чтобы курить, а просто — вдохнуть местный воздух. Застоявшийся и загазованный, он, тем не менее, показался мне прекрасным. Воздух пах свободой. А кто говорит, что свобода благоухает, как розы?

— И за что ты так ненавидишь родной город? — спросил Брик.

Маша дремала на заднем сиденье. Поначалу меня это удивило — дочь в беде, «лучшая подруга» показала себя с неожиданной стороны, да и в аварию чудом не попали. Но Брик развеял сомнения одним произнесенным мысленно словом: «Детоксикация».

— Я люблю родной город, — ответил я. — Но это — рай для маленьких детей и пенсионеров. — И, подумав, добавил: — Поэтому Костик с моими стариками там просто спелись.

Здесь тоже прошел сильный дождь, и салон наполнялся запахом мокрого асфальта. Я проехал первое кольцо, бросив взгляд на обочину. Раньше, помнится, водителя автобуса можно было попросить остановиться здесь. Те, кто жил на улице Калинина, и вообще в этом районе, экономили час-полтора. Может, Харон с Юлей встретились здесь?

— Сомневаюсь, — отозвался Брик. — Если по-настоящему нужно встретиться с человеком, действовать будешь наверняка. Что если водитель не захочет останавливаться? Что если тут будет пост ДПС? Да и все эти «попроси водителя остановиться» — не в духе Харона. Он бы сказал: «приедешь на автовокзал, подойдешь к такому-то зданию».

— Говоришь так, будто всю жизнь его знаешь, — усмехнулся я.

— Кое-какой портрет по написанным им текстам составить удалось. Как минимум, человек склонен к позерству. А для позера нет ничего страшнее испорченного впечатления. Поверь, он к минимуму сведет все случайные факторы. И это меня пугает…

Маша на заднем сиденье начала возиться, сонно заморгала, зевнула. На мой вопросительный взгляд Брик ответил мысленно:

«Наркотики, вот о чем я. Любое внушение, любой гипноз я сумею переломить, когда она окажется в зоне видимости. Но если она под воздействием препаратов, то очистить ее сознание получится только при непосредственном контакте».

Я тут же вспомнил, как он поцеловал Машу у нее дома, и Брик кивнул. Каждое его действие, на первый взгляд кажущееся бредовым, на поверку оказывалось хорошо рассчитанным шагом к цели. Даже этот дурацкий спиннер, к монотонному жужжанию которого я уже привык.

— Я уснула. — В голосе Маши слышалось удивление, помноженное на чувство вины. Я улыбнулся ей в зеркало:

— Ничего не пропустила. Выглядишь гораздо лучше, кстати.

Цвет лица у нее действительно стал здоровее, чем вчера. Она как будто помолодела. Но, судя по гримасе, чувствовала себя не ахти.

— Тормознуть на заправке? — спросил я.

— Если можно.

Я посмотрел на датчик уровня топлива. В сердце шевельнулась тоска по брошенному на обочине «Форду». У него аппетиты куда скромнее.

— Заправишь? — спросил я, когда Маша удалилась в сторону синей будки туалета.

— Нет, давай ты, — сказал Брик. — Наличных у меня не так много, а карта осталась у Кати.

Я вспомнил свою карту, лежащую в кухне на столе. Воспоминание вышло достаточно ярким, чтобы Брик оторвал взгляд от ноутбука и посмотрел на меня с укоризной:

— Мы ведь не так и торопились! Можно было снять в банкомате пару тысяч и оставить их.

— А сам-то?

Дуэль взглядов окончилась вничью. Сзади пикнул нетерпеливый «Ниссан», и я подрулил к колонке. Брик протянул мне пятисотку. Откручивая крышку бензобака, я взвесил все «за» и «против», и вставил внутрь пистолет с числом «92».

— Ничего личного, — сказал я. — Просто кризис.

Отстояв очередь на кассу, я сообщил дежурно улыбающейся кассирше:

— Третья колонка, десять девяносто второго.

Девушка, посмотрев на монитор, нахмурилась:

— Но пистолет…

— Девяносто восьмой, полный бак. — На прилавок упала пятитысячная купюра.

Рядом со мной стояла Маша. Улыбнувшись мне с плохо скрываемым ехидством, она добавила:

— А еще три кофе и три печенья.

Получить заказ мы отошли к соседнему окошку. Пока ждали, я спросил:

— И какая нынче зарплата у сотрудницы почтового отделения?

— Никакая, — ответила Маша. — Это не зарплата. Это отступные. От меня, видишь ли, все откупились. Игорь переводит хорошие алименты, больше, чем полагается. Отец — тоже «помогает» каждый месяц. Если завалить меня деньгами, то можно обо мне не волноваться. А ты бы сколько дал, чтоб никогда меня не видеть?

Всеми силами я постарался подавить воспоминание о деньгах, которые платил Элеоноре. Если наша «спонтанная телепатия» хоть как-то работает, эта информация может переломить Машу окончательно.

— Я очень рад тебя видеть.

— Заметно. За целый год можно было хоть раз встретиться и поговорить.

— Не думал, что ты захочешь со мной говорить после того как мы расстались.

Маша не ответила. Указала на три стакана с крышками, которые поставила на прилавок другая улыбающаяся девушка, копия первой:

— Отнесешь? Я сдачу заберу.

Я предпочел подчиниться. Чувствовал себя при этом непривычно и неприятно: впервые со школьной поры за меня платила девушка. И даже тот довод, что я помогаю ей отыскать дочь, не срабатывал. Наверное, потому что в голове у меня все было иначе: она помогала мне отыскать дочь.

— Женись на ней, — с серьезным видом порекомендовал Брик, принимая у меня ношу. — Это ж идеал! Взрослая дочь, пассивные доходы, жилплощадь, а сейчас и пить бросит.

Я захлопнул дверь, полагая, что этого достаточно, чтобы поставить точку в разговоре. Но когда обошел «Крузер» и остановился возле колонки, в голове зазвучал настырный голос:

«Нет, если честно, объясни, что у вас тогда пошло не так? Тебе достаточно было руку протянуть — и все. Почему в итоге — Жанна?»

«Мне многие этот вопрос задавали, — отозвался я. — Но понять ответ смогли единицы. Жанна была мечтой, а Маша — реальностью. Все шло по накатанной. Где-то в глубине души я против этого восстал. Наверное, Маша первой это почувствовала и не стала бороться за меня дальше. А увидев, что не борется она, отступился и я. Все фильмы и книги сняты и написаны слабаками, которые просрали мечты и нашли счастье в том, что рядом. А истории о том, как завоевываются мечты, стали считать детскими сказками. Я устал быть слабаком, Принц. Ты научил меня быть сильным, видеть цель и идти к ней, несмотря ни на что, не размениваясь на компромиссы, принося любые жертвы. Не скажу, что я в восторге от этих качеств, но Жанну без них я бы не завоевал».

Щелкнул, дернулся пистолет. Я повесил его на держатель, закрыл лючок и сел за руль.

— И с тех пор ни разу не пожалел? — спросил Брик.

Ноутбук он закрыл и расставил на нем стаканы с лежащими на них печеньями. Я отъехал в сторону, к красному ящику с надписью «Песок». Маша, выйдя из помещения заправки, сразу направилась к нам.

— О выборе — ни разу, — ответил я. — О его последствиях — постоянно. Так дерьмово устроен мир, что все возможно в нем, но после ничего исправить нельзя.

Я готовился услышать очередную нравоучительную лекцию, но Брик неожиданно промолчал. Маша вернулась. В тишине мы выпили кофе с хрустящим овсяным печеньем. Оно напомнило, как хочется есть. Четвертый час, а я только завтракал. Как, кстати, и Брик.

«Ерунда, — мысленно возразил он мне. — Так где-то даже лучше. Голодные терзания я предоставил альтер эго, это его занимает не хуже никотиновой ломки со спиннером».

— Что мы будем делать теперь? — спросила Маша, допивая кофе.

— Автовокзал в пяти минутах, — отозвался я.

— Найдем то здание, из Юлиного фильма, — подхватил Брик. — Обследуем. Она ведь не просто так его показала. Надо будет — разберем по кирпичику и проанализируем каждый.

Я собрал пустые стаканы, чтобы выбросить, но Маша вдруг подхватилась:

— Давай, я отнесу! — И выскочила из машины.

— Не хочет оставаться со мной наедине, — прокомментировал Брик, глядя ей вслед.

Пока Маши не было, а в голове от глюкозы с кофеином немного просветлело, я поторопился задать вопрос, который то всплывал в сознании, то снова тонул:

— Вот чего не понимаю. Юля всех послала, объяснила свою позицию, попрощалась и — оставила следы, по которым ее можно найти. Зачем?

— Три возможных варианта. — Брик не раздумывал ни секунды. — Вариант первый — все это лишь попытка привлечь внимание, и на самом деле Юля не хочет умирать, а хочет, чтобы ее обнял и полил слезами «папа». Вероятность — пятьдесят процентов. Второй вариант — она действительно хочет умереть и направляет нас по ложному следу. Вероятность — тридцать процентов. И, наконец, третий вариант, двадцатипроцентная вероятность: Юля пытается до нас что-то донести. Что-то важное, но не имеющее к ней прямого отношения. Ну… Ну, например, в этом здании мы найдем вакцину от рака — это так, просто подсказываю направление мысли.

— То есть, с вероятностью пятьдесят процентов мы Юлю просто не найдем?

— Какой же ты пессимист! — изумился Брик. — Я бы сказал, что у нас очень хорошие шансы, целых пятьдесят процентов. Мы должны собрать максимум информации касаемо Юли. Где ее взять, как не у нее самой? Она решила выдать информацию так — значит, играем по ее правилам. Свои пока диктовать некому.

Маша бегом возвращалась обратно, и я свернул разговор. Однако она начала его сама, едва захлопнув дверь:

— А если мы ее не найдем? Если в здании не будет никаких подсказок?

— Используем методы поиска, о которых она не подозревает, — сказал Брик, пристегивая ремень. — Найдем, не переживай. Мне она нужна куда сильнее, чем вам обоим вместе взятым. Результат будет. Поехали.

Глава 34 Дима

Здание с фотографии я узнал издалека. Маша — тоже. Она подалась вперед, глядя на закругленное строение, закрытое гигантским плакатом, рекламирующим смартфон. Минут пять, скучая в пробке на светофоре, мы рассматривали его. Потом я свернул к вокзалу. Пришлось проехать чуть дальше, чтобы занять место на стоянке.

Я шел впереди, за мной — Маша, а Брик замыкал шествие. Миновали остановку, поравнялись с бетонным забором, и тут Маша тронула меня за плечо, а когда я обернулся, указала на Брика. Тот остановился, задумчиво глядя в сторону скопления таксистов, что наперебой предлагали приезжим услуги.

— Ты чего? — подошел я к нему. Тротуар здесь сузился, мы мешали прохожим.

— Раскапываю одного придурка, — сквозь зубы процедил Брик. — Иностранец. Для него все русские на одно лицо, но, похоже, Юлю он видел. Вчера.

Я чуть было вслух не удивился тому, что Брик уловил его воспоминания на таком расстоянии, но потом вспомнил, как когда-то давно он не только мысленно говорил со мной через весь поселок, но даже помог, спрыгнув с крыши, плавно приземлиться.

— И что? — подскочила Маша.

Брик зажмурился, но прежде чем веки опустились, я успел заметить брызнувшее из глаз свечение.

— С Юлей был мужчина. — Все это напоминало спиритический сеанс, только карт Таро и хрустального шара не хватало. — Лицо — пропажа. Глаза спокойные, всегда спокойные… Голос властный…

— Может быть, поговорить с этим человеком? — предположила Маша.

— Поговорить? — Брик открыл глаза. Они немного налились кровью, но свечение пропало. — О чем? На каком языке? Я вырвал все, что мог, у него из подсознания. Юля ему не запомнилась, он больше потрясен тем, что за неделю в городе его не поймали без прав. Думает о семье и о том, что голоден. Все остальное — белый шум.

— Так он ее вез, или что? — спросил я.

Брик пожал плечами:

— Вроде как… Хотя, точно не уверен. Все путается. Но Юля здесь была, это хорошая новость.

Мы пошли дальше и выбрались на раскисшую дорожку. Добрые люди накидали досок и фанерок. Ступая с одного «островка» на другой, я преодолел самое страшное болото и, скрепя сердце, ступил в грязь. Маша и Брик последовали за мной. Парень и девушка, шедшие за нами, посмотрели с удивлением. Все направлялись к перекрестку, больше некуда. А мы встали перед закрытыми на навесной замок ржавыми воротами. За ними — двор, усеянный строительным мусором. Бетонные блоки, обрезки труб, кирпичи, доски. Все потемневшее от времени.

За воротами я разглядел покрытую голубой краской будочку, в которой предполагался сторож. Но на двери висел замок, и окно закрыто ставнями.

Брик вытянул руку, зашевелил пальцами, будто перебирая струны арфы. Под «прикосновениями» подрагивали пруты ворот. Один легко отогнулся.

— Идем по следу. — Брик двинулся вперед, и мы с Машей последовали за ним.

Должно быть, несколько прохожих заметили наш маневр, но я предпочел не оборачиваться и не уточнять. Один из лучших уроков, что преподнесла мне жизнь: если делаешь что-то спокойно и уверенно, большинство людей посчитают, что у тебя есть на это право.

Брик шагал по двору, переступая через обломки стройматериалов, а в отставленной в сторону руке у него продолжал вращаться спиннер. Я издалека увидел дверной проем, Маша — тоже. Она заторопилась к нему, но я удержал. Спросил у Брика:

— Там никого нет?

Недостроенное здание запросто могло стать прибежищем для бомжей — в лучшем случае, а в худшем — для наркоманов или других образцовых граждан. Район, конечно, престижный и оживленный, но мало ли.

Брик остановился, окинул здание взглядом сверху донизу и покачал головой. Тут же поморщился:

— У нас весь день уйдет, чтобы его обыскать как следует…

— Начнем с крыши, — предложил я. — Та мультяшная девчонка стояла на крыше.

Что именно предполагалось обустроить в этом здании, я так и не понял. Высоченные потолки, просторные залы. Если бы не закрывающий одну сторону плакат, все продувалось бы насквозь. Но и без того с каждым этажом становилось прохладнее, росло число отверстий, прорезанных в плакате, чтобы его не рвало ветром.

На первом этаже мусора больше всего. Помимо строительного, из-под ног то и дело вылетали бутылки, консервные банки, а окурками пол просто усеян. Но чем выше мы поднимались, тем чище становилось.

— Может, разделимся? — предложил Брик. — Тут как минимум две лестничных клетки.

— Если не найдем ничего на крыше — разделимся, — ответил я. — Искать лучше, спускаясь, а не поднимаясь.

С каждым пролетом сердце билось тяжелее, и не только из-за нагрузки. Здание пугало безжизненностью, бессмысленностью и чуть ли не осязаемой враждебностью. Несмотря на уверения Брика, мне то и дело чудились чьи-то силуэты, голоса.

— А вот скажи мне, как высшее существо, — попросил я, когда мы остановились передохнуть, — существуют ли на самом деле «плохие места»? Ну, там, где негативная энергетика и все такое?

— Понятия не имею, что понимается под «энергетикой» в данном случае. — Скепсис Брика пролился, будто бальзам на душу. — Лично я не ощущаю в мире никаких «энергетик», не объяснимых вашей официальной наукой. С другой стороны, например, чувство беспокойства, страха могут вызывать самые разные факторы. От объективных — как звук на определенных низких частотах, до субъективных — темнота, суеверия, плохая история конкретного места.

Не успел я расслабиться, как Брик припечатал меня следующим тезисом:

— А вот призраки вполне могут быть. — И продолжил восхождение.

Глава 35 Дима

Я споткнулся о ступеньку и чуть не полетел носом вперед, но Маша умудрилась меня придержать. Брик обернулся, глядя с холодным любопытством.

— Тебя это пугает? Извини, я не буду…

— Нет-нет, продолжай, — махнул я рукой. — Просто неожиданно прозвучало.

— Ясно. То, что называется психической энергией человека, после смерти теряет связь с телом и, как правило, с миром. Но легко можно смоделировать ситуацию, в которой энергия конкретного человека остается здесь, в качестве некоего образа этого человека. При некоторых обстоятельствах его может быть видно, слышно. В принципе, нельзя исключить, что он будет способен оказывать существенные воздействия на среду — двигать вещи, там.

— Убивать? — спросил я, надеясь, что голос звучит ровно. Никогда не замечал за собой клаустрофобии, но сейчас, на широкой лестничной клетке, стены будто давили.

— Ну… — Брик задумался. — Теоретически… Но это на самом деле — сверхуникальное явление. Должно совпасть многое. Дух должен остаться здесь — раз, у него должно хватить сил на взаимодействие с миром — два, и он должен по-настоящему хотеть убивать — три. Я к тому, что обычно убийство — это самозащита, либо случайность, либо объективная необходимость…

«Ага, — подумал я. — Объективная необходимость, как у тебя с твоей матерью?»

«Типа того», — подумал в ответ Брик, а вслух продолжил:

— Настоящая жажда убийства, полноценный Танатос, направленный вовне, — это редкость. И кроме того, на случай, если тебе посчастливится встретиться с призраком настоящего маньяка-убийцы, — они не способны развиваться. Развитие обусловлено физиологией, а дух оперирует тем, что успел накопить за свою жизнь, словно инстинктами. К примеру, призрак физика девятнадцатого века легко выдаст любую информацию, даже ту, что при жизни была у него в подсознании. Но объяснить ему, что такое атомная энергия, не сумеет никто. И — да, на всякий экстраординарный случай: призрак близкого человека не сможет тебя простить. Если он на тебя злится, то это навсегда. Постарайтесь абстрагироваться и понять: это не человек, а всего лишь его энергия. Все, в чем она пытается походить на человека, — радиопомехи.

Этот спонтанный экскурс окончился одновременно с подъемом. Мы остановились перед металлической лестницей, ведущей к квадратному отверстию в потолке. Через него виднелся кусочек голубого неба.

— Черт… — сказал Брик. — Ну… Рано или поздно этот вопрос у тебя все равно назреет. Поэтому давай обсудим сразу. Да, Исследователи — это как раз та самая психическая энергия, свойственная живым существам.

Я пожал плечами. В общем-то, логично, но что означает его взгляд?

— Может, поднимемся? — Маша указала наверх. Разговор о призраках ее не заинтересовал.

— Сейчас, — кивнул Брик, не отрывая взгляд от меня. — Исследователи не способны к развитию.

А вот теперь до меня начало что-то доходить. И холодок, усмиренный было флегматичной лекцией Брика, вновь пополз по коже.

— То есть, Исследователи сами по себе ничего не исследуют?

Брик развел руками, но промолчал, предлагая мне продолжить. Маша нетерпеливо переводила взгляд с него на меня.

— Все их «исследование» сводится к тому, чтобы собирать свежие души, каждая из которых несет новую информацию, — сказал я, даже не озаботившись вопросительной интонацией.

— Поправка, — покачал головой Брик. — Души сами присоединяются, это естественный процесс. Процесс накопления информации. Если перейти на другие уровни восприятия, то это — процесс формирования идеальной вселенной, Пси-Вслеленной. Которая разрасталась бы бесконечно, была бы безграничной, если бы не сдерживающий фактор.

— Разрушители, — сказал я.

— Именно. И, предвосхищая твой вопрос, скажу: да, они тоже притягивают души. Но если к Исследователям примыкают, условно говоря, те, в ком доминировал Эрос, то Разрушителям достаются адепты Танатоса.

— Эрос? — удивилась Маша. — А каким боком вообще связаны Эрос и Исследователи?

— Я бы мог сейчас грубо пошутить на тему всем нам хорошо известного инцидента, но ограничусь надменным взглядом. — И Брик надменно посмотрел на Машу. — Эрос — это не древнегреческий бог любви в данном случае. Это сила духовного восхождения, эстетический восторг и экстатическая устремленность к созерцанию идей истинно сущего, добра и красоты, если я верно цитирую Большую Энциклопедию. Любовь к человеку, любовь к науке, любовь к ремеслу — глобально никакой разницы нет, это одна и та же сила.

Новая информация завертелась у меня в голове. Столько разных выводов и предположений можно было из нее сделать…

Брик поднялся по ступенькам. Маша последовала за ним, я влез последним. Крыша представляла собой ровную бетонную поверхность, прекрасно просматривающуюся во все стороны. Только несколько бетонных коробок непонятного назначения портили вид. Брик шагал к ближайшей, Маша спешила за ним. Ветер тут дул куда сильнее, чем внизу, и Маша в легком пиджачке обхватила себя руками, чтобы согреться.

В первой коробке было пусто. Тем не менее, мы все зашли туда и стояли в полутьме, слушая свист ветра снаружи.

— Мир вещей и мир идей, — сказал Брик. — Между ними — пропасть, но они всегда влияли и будут влиять друг на друга.

— Так значит, нет никакого баланса? — озвучил я одно из своих опасений.

— Есть, — усмехнулся Брик. — Соотношение Эроса и Танатоса по Вселенной — примерно пятьдесят на пятьдесят. Это конкретно на Земле Эрос худо-бедно доминирует.

Он вышел, и его уход больше напоминал бегство. Но он бежал не от неудобных вопросов, а от глупых. Тех, на которые я мог ответить сам.

— Постой! — Маша схватила меня за рукав, когда я рванулся за Бриком. — Что происходит?

— Я пытаюсь понять, что происходит. С Юлей. Со всеми нами.

— Я ничего не понимаю, — покачала головой Маша. — Какое отношение к Юле имеет это все…

Вместо ответа я сбросил джинсовку и накинул ее на плечи Маше. Она попыталась сопротивляться:

— Перестань! Ты замерзнешь.

— Нет. Теперь точно не замерзну.

Я выскочил на крышу, нашел взглядом Брика у следующей коробки, поспешил туда. От всех этих мыслей мне действительно сделалось жарко, и никакой ветер ничего не мог с этим поделать.

— Пусто, — поприветствовал меня Брик. — Но можешь зайти и убедиться сам.

Мы зашли. Я быстрым взглядом окинул помещение. Ничего, за исключением вездесущих окурков и битого стекла.

— Так ты — призрак? — выпалил я свою догадку.

Брик засмеялся и покачал головой:

— Браво! Я — призрак, да. В том плане, что у меня осталось сознание после разрыва с вещным миром. Но моя уникальность в том, что изначально я осознал себя как Исследователь. А потом — стал человеком. Я — невозможное. Элемент Хаоса. Джокер в колоде Бытия. Духовная сила, не только обладающая сознанием, но и способная аккумулировать души. Чем я и занимался, пока не заволновалась общественность.

В комнатку ворвалась запыхавшаяся Маша. Она успела просунуть руки в рукава куртки и даже застегнулась. При виде ее Брик кивнул, будто именно это и рассчитывал увидеть.

— Здесь ничего нет, — сказал он. — Идем к третьей?

Не дожидаясь ответа, вышел. Я рванул следом, Маша торопилась за мной, не отставая, и последний вопрос я задал мысленно:

«Ты, значит, нагреб кучу душ, которые должны были присоединиться к Исследователям, и ослабил их так, что встал вопрос о том, что Разрушители их одолеют. А когда они вступили с тобой в переговоры — ты их послал. Теперь они хотят вместо тебя заполучить Юлю… Зачем?»

«Поправка, — отвечал Брик. — Я бился на их стороне, пока меня не трогали. Против Разрушителей мы стояли вместе. Но яркая индивидуальность раздражает, и — да, меня попытались ассимилировать. И что значит, „нагреб кучу душ“? Я ведь говорил — это естественный процесс, спрос рождает предложение. Те, кто по-настоящему, отчаянно не хочет расставаться с сознанием после смерти, те, у кого потенциал „призрака“ — сами липнут ко мне. Со мной они могут оставаться хотя бы пассивными наблюдателями, пока я оперирую их силой. Но однажды и сила к ним вернется. Вселенной будет править разум, Дима. Вот о чем идет речь».

Он засмеялся, увидев у меня в мыслях ярко вспыхнувшую обложку книги: «Как управлять вселенной, не привлекая внимания санитаров».

— Я не одержим идеей власти, — сказал он вслух, подходя к последней бетонной будочке. — Просто ситуация сложилась так, что я либо побеждаю, либо перестаю существовать. И если Юля всерьез решит расстаться с жизнью ради какого-то эфемерного парения в Великом Ничто, или чем там запудрил ей мозги Харон, то ее сила либо рассеется, не доставшись никому, либо перейдет к Разрушителям. В обоих случаях я проиграю. Мое сознание, сознания тех, кто мне доверился, — исчезнут.

Брик остановился возле будки, резко повернулся ко мне. Маша налетела мне на спину, тут же шагнула в сторону и встала рядом.

— Вы бы хотели после смерти сохранить память? — спросил Брик, глядя мне в глаза. Потом посмотрел в глаза Маше. — Сохранить способность мыслить? Узнавать новое?

Я подавил желание ответить, что вообще не хотел бы думать о смерти. Но Брик задал конкретный вопрос, и я на него ответил:

— Да.

— Нет, — прозвучал ответ Маши.

Мы с Бриком уставились на нее. Она пожала плечами:

— Ты сам сказал, что призрак не может развиваться. Никого не простит. Ничего не забудет. Вечно пребывать тем, кто я есть сейчас? Нет, спасибо. Мне кажется, я потому и живу, что знаю: однажды все это закончится.

— Я способен развиваться, — возразил Брик. — И тех, кто со мной, учу тому же. Для них после смерти жизнь не заканчивается, но выходит на новый уровень. Бесконечное развитие.

Маша медленно покачала головой так, будто прямо сейчас принимала судьбоносное решение.

— Одна эта мысль меня пугает, — сказала она шепотом. Ветер унес ее слова, но они огненными буквами вспыхнули у меня в сознании.

Брик с досадой поджал губы:

— Что ж… Значит, в тебе доминирует Танатос. Увы.

Он не планировал дискуссии, он поставил диагноз. После чего развернулся и нырнул в проем последней из будок.

Ни соринки на полу, как будто специально подметали. А может, действительно — специально. Посреди помещения, на рубеже между падающим через проем светом и тенью от стен и потолка, стояла шкатулка, обитая черным бархатом.

При взгляде на нее у меня перехватило дыхание. Вспомнился давний случай из детства, когда я возвращался с улицы домой и, между вторым и третьим, своим, этажом увидел прислоненную к стене крышку гроба. Красную, с черным бархатным крестом. Кажется, я простоял на ступеньках не меньше пятнадцати минут, прежде чем заставил себя одолеть необъяснимый животный ужас и пройти мимо. Дома я узнал, что у нас, оказывается, умер сосед. Человек, от которого у меня не осталось ни единого воспоминания, кроме гробовой крышки.

Почему-то шкатулка — или, вернее, небольшой сундучок? — вызвала у меня те же чувства. Как будто ее обили тем самым бархатом. Я стоял и мысленно прикидывал, хватило бы ширины креста, чтобы покрыть крышку шкатулки…

Маша, растолкав нас, бросилась к шкатулке, но Брик удержал ее за плечо:

— Стоять! Ты знаешь, что там?

— Нет, — огрызнулась Маша. — Поэтому и хочу посмотреть.

— Дам пару вариантов: бомба, игла с ядом на пружине, ядовитый газ.

Маша подалась назад.

— Шутишь, что ли? Зачем Юле…

— Я не знаю, что происходит у нее в голове, — отрезал Брик. — А ты знаешь? Полагаю, ответ «нет». Нам известно, что она ненавидит вас обоих. Что логично сделать с тем, кого ненавидишь?

Маша стянула куртку и протянула мне, не глядя.

— Выйдите, — велела она.

— Нет, — возразил Брик. — Это ты выйди. Я осторожно силой мысли ее открою. Бессмысленный риск ни к чему.

— Для тебя он, может, и бессмысленный. Юля и так у меня всю жизнь забрала, если теперь и это… Ну, пускай. По крайней мере, пойму, что действительно ей не нужна, и не придется долго ждать конца.

Она отмахнулась от руки Брика и сделала шаг к шкатулке. Я встал рядом, хотя сердце колотилось все сильнее.

— Выйди, — сказала Маша.

— Нет. — Голос звучал сипло и чуждо, пришлось откашляться. — Я не верю, что Юля хочет нас убить. Она, конечно, не подарок, но вряд ли способна планировать зло всерьез.

— А ее видеообращение? — спросил Брик. — Им она вам много добра принесла?

— Может, она и думала, что уничтожает нас, но, по сути, просто выплакалась о наболевшем. Кроме того, она ведь оставила следы, так? Значит, понимала, в глубине души, что мы отправимся за ней. И она не настолько глупа, чтобы предположить, будто мы станем ее искать ради мести.

Брик не унимался:

— А та история с зарплатными картами? Вспомни. Тебя запросто могли посадить, чуть-чуть до того не дошло.

— Готов спорить, что она сделала это за мгновение, а на следующее утро схватилась за голову. И если бы дело зашло далеко — у следствия появились бы новые материалы, отводящие от меня подозрения.

Брик вздохнул:

— Что ж, ладно. В случае чего я передам Жанне, что ты погиб, занимаясь любимым делом. Оставь мне телефон, возможно, он пригодится. И ты, Маша, тоже.

Мы обернулись. Брик стоял снаружи. Наши взгляды он выдержал спокойно.

— Поверьте, не будь у меня других дел, я бы с удовольствием присоединился к вашей афере. Но мне нужна эта физическая оболочка, чтобы найти Юлю. Это куда важней любых амбиций и любой так называемой «веры».

Впоследствии я неоднократно задумывался, почему без рассуждений отдал Брику телефон, как и Маша. В современных телефонах слишком много всего. Контакты, сообщения, заметки, фотографии, пароли и пин-коды от всего на свете. Может, где-то подсознательно телефон воспринимается неким хранилищем души. Чем-то, по чему нас сумеют восстановить. А может, Брик сумел на какое-то время подавить сопротивление Бори и заставил нас подчиниться. Тогда это было неважно. Куда важнее — черная шкатулка посреди непонятного строения на крыше строения еще более непонятного.

— Если что, ты, Дима, иди туда, куда зовет разум, — сказал Брик, делая шаг за шагом спиной вперед. — А ты, Маша, лети, куда потащит. Сознание распыляется за мгновения, по сути, даже испугаться не успеешь.

«Скройся ты, с такими напутствиями», — посоветовал я Брику мысленно. Ответа не пришло. Мы остались вдвоем.

Маша опустилась перед шкатулкой на корточки, я присел рядом.

— Ты бы тоже вышел, — прошептала она, бледнея на глазах.

В ответ я сжал ее руку. К шкатулке мы потянулись одновременно. Когда пальцы коснулись бархата, страх исчез, сменившись любопытством. Я услышал, как Маша глубоко вдохнула.

— На счет «три», — сказал я. — Раз, два, три!

Глава 36 Жанна

Из дома я вышла, полная решимости забрать Костика у Диминых родителей, но пока шла — задумалась: а для чего мне, собственно, его забирать? Чтобы, утонув в горьких мыслях, пропускать мимо ушей половину вопросов? Раздражаться от того, что сын не хочет есть суп вместо бабушкиных пирожков и засыпать, не таращась в телевизор? И что я отвечу, когда он спросит: «Где папа?»

Вывод напрашивался сам собой — присутствие Костика в нашей с Димой квартире нужно не Костику. Это нужно мне — чтобы доказать самой себе, что я кому-то нужна. Я ведь даже работу в сентябре не стала искать, чтобы не запихивать сына в детский сад: решили с Димой, что этот год перетопчемся, а потом сразу в школу пойдем. В итоге большую часть времени Костик проводит у бабушки с дедушкой. Неудивительно, что свекровь на меня косится. Хотя, конечно, косилась бы она в любом случае…

— Ни с места! — Меня схватили сзади за руки. — Стоять-бояться, шаг вправо, шаг влево — побег, прыжок на месте — провокация!

— Не смешно. — Я повела плечами, высвобождаясь.

Могла бы и сама догадаться, к чему приведет игнор Элеонориных звонков. Было бы странно, если бы привел к решению оставить меня в покое: Эля не из тех, кого можно безнаказанно не замечать.

— Чего тебе?

— Это вместо «Привет, я тоже рада тебя видеть!» — посетовала Элеонора. — Ничего мне. Просто в гости решила зайти, а ты трубку не берешь. Я и думаю — может, звук отключила, не слышишь? Или спишь? А я все равно тут недалеко оказалась.

— Эль. — Врет Элеонора так же легко, как дышит, и никаких угрызений совести при этом не испытывает. Я не ее карму сейчас пожалела, а собственные уши. — Если и есть в городе человек, который не знает, какое шоу устроила на Последнем звонке добрая девочка Юля, спорю на что угодно, что это не ты! Не надо мне устраивать «у вас проблемы, хотите поговорить об этом», ладно? Я не хочу ничего обсуждать.

— Ну и дура, — объявила Элеонора. Встала передо мной, уперев руки в бока. — А ты далеко собралась, кстати?

— К Диминым ро… Просто гуляю.

— А-а-а.

Вот как ей это удается? Наверняка поняла, что я собиралась за Костиком. И что передумала за ним идти, — тоже поняла.

— А давай в другую сторону гулять? — Эля схватила меня под локоть и решительно поволокла обратно.

Отбиваться бесполезно. Если Элеонора решила осчастливить кого-то своим присутствием — не родился человек, который сумеет отбрыкаться.

Дома я, ненавидя себя, украдкой проверила телефон — ни пропущенных звонков, ни сообщений. Хотя бы просто «Я добрался. Извини» — ну неужели сложно было написать?

— Тишина? — Эля в ванной мыла руки. Манипуляций с телефоном не видела и видеть не могла.

— О чем ты? — Я убрала телефон, прошла на кухню.

— Не «о чем», а «о ком». — Эля вошла вслед за мной, присела к столу. — О Димочке любимом, ясное дело! Что — уехал и не звонит, не пишет? А знаешь, почему?

— Знаешь, судя по всему, ты. — Я села напротив. — И тебе жуть как не терпится поделиться.

— Вот, охереваю я с тебя, — восхитилась Эля. — Открой секрет — чем ширяться надо, чтоб настолько все пофиг было? И куда мужик свалил, и с кем свалил, и когда приедет…

— От того, что я буду психовать, все равно ничего не изменится.

— Изменится!

— Что?

— У меня комплекс неполноценности пропадет. — Эля побарабанила пальцами по столу. — И что тебе твой Димочка наплел? Куда это он так резво рванул?

— В Красноярск. С… — Я запнулась. — С Борисом. — Дима и сам запинался, произнося это имя. Никак, видимо, не мог привыкнуть к тому, что тот — не Маленький Принц. И даже не Борис, по большому-то счету. Так, остатки человека.

— Зачем?

— Эль. — Я вздохнула. — Ну хватит дурака валять! А то не знаешь, зачем. В смысле, за кем… Да, я была против. Да, мы поругались. И на сей раз, похоже, окончательно. Ты это хочешь услышать?

— Я узнать хочу. Он и Машеньку с собой захватил с твоего одобрения?

У меня получилось не вздрогнуть. Кажется.

— Да.

— Врешь ты бездарно, — объявила Элеонора. — Я в детском саду и то круче умела. Обращайся, научу… Хотя, честно говоря, перспектив особых не вижу. — Она встала, заглянула в холодильник. Вытащила початую бутылку вина, открытую то ли месяц, то ли два назад — мы с Димкой те еще пьяницы. — Выпьем, подруженька? С горя-то? Или все-таки делом займемся?

— Каким?

— Догоним твоего благоверного и мордой об капот приложим! Чтоб за собственным дитем приглядывал, а не за чужими гонялся, в компании с бывшей. — Эля бросила бутылку обратно, хлопнула дверцей холодильника. — Собирайся. Поехали.

— Никуда я не поеду. — Я встала, взяла чайник. Открыла кран. — Чай будешь?

— О-о-й, ду-ура… — Эля уселась за стол. Облокотилась, голову сложила на сцепленные руки. Участливо, как на душевнобольную, посмотрела на меня. — Вот в кого ты такая дура, а? Мужика из-под носа уводят — а ей и дела нет. Верит она Димочке!

— Эля. — Я грохнула чайник на подставку. — Сейчас неважно, верю я ему или нет. И не надо на меня так смотреть! Я его знаю, понимаешь? Иногда мне кажется, что лучше, чем он сам себя знает. И если Димка решит, что Маше он нужнее, чем мне — не ему с ней лучше, чем со мной, а ей нужнее, понимаешь? — он уйдет. Он не будет метаться, врать Маше, что вот-вот со мной разведется, а мне — что на работе задерживается. Просто уйдет, и все. И знаешь, что? Если решит свалить — пусть катится! Лучше так. Лучше хоть какое-то решение, чем тот подвес, в котором я по его милости год болтаюсь! Ты бы знала, в каком аду мы живем с того дня как сюда переехали.

Ту встречу в магазине я до сих пор помню. Машу ведь сначала даже не увидела — она не из тех, на кого внимание обращаешь. И я бы не обратила — если б не ее дочь. Вот эта самая шизанутая Юля. Как впилась тогда глазами в нас с Димкой — будто рентгеновским аппаратом просветила. И все у нас с того дня кувырком пошло…

Элеонора отвела взгляд. На мгновение, не больше. Но мне было достаточно, чтобы понять — все она про наши беды знает. Только притворяться умеет лучше, чем я.

— Так тем более! — Элеонора треснула обеими ладонями по столу. — Нечего тут сидеть и терзаться! Поехали. Я своему сказала, что в Красноярск уезжаю. Тебя к врачу везу.

— К какому?

— К зубному! Протезы ставить. А то кусаться нечем будет, когда Димочка вернется. — Элеонора вскочила. — Собирайся. Догоним их, поговорите и…

— Нет. — Я прислонилась к столу и даже в столешницу вцепилась. — Никуда я не поеду. Если Димка хочет вместо собственного сына с чужой шизанутой девкой возиться — флаг ему в руки. Глядишь, переедет к Маше и меня в покое оставит наконец. Ты бы знала, как он мне надоел со своими закидонами! То книжку эту дурацкую писал — ночами не спал, наизнанку в ней вывернулся и меня заодно вывернул. То — бабах! — решил в педагогический поступать. То прицепился — давай в Назарово вернемся… Зашибись вернулись! В общем, не поеду. И не уговаривай.

— Ты… — Элеонора набрала воздуха в грудь. Что собиралась сказать, я догадывалась, но так и не узнала. В дверь позвонили. — Ты… — поперхнулась Элеонора. — Кого там принесло?

— Да кого б ни принесло. Гостей не жду. — Я пошла к двери, уверенная почему-то, что увижу свекровь. Открыла. — Ой… здравствуйте.

Не сразу вспомнила, что директрису зовут Инна Валерьевна. А она на приветствие не ответила. И моему разгневанному лицу не удивилась. И вообще выглядела странно.

Прическа, в школьные времена представлявшаяся мне чем-то вроде сторожевой башни — такая же несокрушимая — сбита набок. Старомодная сережка с изумрудом осталась в одном ухе. Блузка выглядела так, будто ее отжали в стиральной машине, не стирая. Юбка перекрутилась, боковой шов красовался спереди. По колготине на правой ноге поползла широченная стрелка. А запах от этой дамы… ух. В подворотнях так не воняет.

— Я к Дмитрию Владимировичу, — севшим, будто сутки напролет песни орала, голосом объявила директриса. Потянулась ко мне, словно пытаясь обнюхать.

Я отстранилась:

— Что с вами?

— Закрыл, — изучив меня, непонятно сообщила директриса. И, похоже, тут же потеряла ко мне всякий интерес. Уверенно, как к себе домой, зашла в квартиру.

— Кто закрыл? — Я обалдела еще больше. — Что?

— Где Дмитрий Владимирович? — Кажется, мои вопросы интересовали директрису не больше, чем я сама.

— Он… уехал.

— Куда? — Директриса направилась прямиком на кухню.

— По делам. — Я опомнилась. Какая бы ты ни была начальница, и какое там личное горе тебя ни постигло — я вспомнила, Дима говорил, что у Инны Валерьевны вчера умер муж, — это не повод так бесцеремонно в чужое жилье вламываться. — Что вам нужно?!

— Вот интересно, кстати? — Вставшая в дверях кухни Элеонора скрестила руки на груди. — Вам русским языком сказали — Дмитрия Владимировича нет! Если с обыском, то ордер предъявите. Только сначала юбочку поправьте. И, это… — Она ткнула пальцем в сбившуюся набок башню на голове директрисы. — Вы, извиняюсь, сколько дней голову не мыли?

— Ты знаешь, где он, — объявила директриса, глядя на Элеонору.

— Психиатр-то? — обрадовалась Эля. — Да еще б не знала! Димочка с недомерком… ой, с лучшим другом, то есть, в те края дорожку давно протоптал! Жанн, вызывай «скорую». Чую — сейчас нас с ветерком прокатят… И полицию заодно — психи, говорят, в период обострений опасные. А которые директора школ, тех вообще сразу изолировать надо. У них еще и профессиональная деформация.

Я поморщилась:

— Слушай, перестань! Видишь же, не в себе человек. — Взяла телефон, пытаясь сообразить: достаточно ли просто набрать 02, или есть какой-то специальный номер.

— Не могли бы вы подвезти меня до дома? — светски осведомилась меж тем директриса. Она обращалась к Элеоноре. — Вы ведь на машине? А я очень устала. С утра на ногах.

Я представила, что сейчас прилетит в ответ бедной свихнувшейся тетке, и захотелось зажмуриться.

— Эля…

— Конечно, — пару секунд спустя тем же светским тоном, но каким-то не своим, придушенным голосом отозвалась Элеонора. — Я вас подвезу.

И спокойно пошла к двери. По-прежнему держа руки скрещенными на груди.

Директриса, грохая каблуками туфель, поспешила за ней. Я, совершенно обалдевшая — за директрисой.

— Эля… С тобой все нормально?

— Да. — Голос Элеоноры по-прежнему звучал так, будто ее душат. Ко мне она не повернулась, шагнула через порог. — Со мной все хорошо. Я отвезу Инну Валерьевну домой.

— Прямо в тапочках поедешь? — уточнила я. — И сумку не возьмешь?

— Ах, да. Забыла.

Эля вернулась. Сняла тапочки и принялась напяливать туфли.

— Это мои туфли. — Я подтолкнула Элины. — Твои — вот.

— Ах, и правда. Какая я сегодня рассеянная.

Элеонора переобулась, попытавшись перепутать левую и правую туфли. Я машинально помогла — мне по-прежнему ничего так не хотелось, как избавиться от общества Элеоноры и вообще кого бы то ни было. Директриса тоже нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Я попыталась поймать Элеонорин взгляд — очень уж странно подруга себя вела — ожидая увидеть в нем насмешку, ехидство, раздражение моей и Диминой бестолковостью — что угодно, привычную Элеонору! — и отшатнулась. Глаза встретились с безмятежностью домохозяйки из рекламного ролика: купила женщина правильный стиральный порошок и все проблемы решила разом.

Дима в критических ситуациях соображает быстро. Элю он еще на пороге за шиворот поймал бы — увидев, что она в туфлях путается. А я в таких ситуациях туплю. Самоотстраняюсь, смотрю будто со стороны, и только потом — как правило, запоздало — понимаю, что это вообще было.

Вот и сейчас я включилась, лишь позволив Элеоноре с директрисой выйти из подъезда и наблюдая в окно, как они идут к машине.

Эля спину держала прямо, будто солдат на плацу, а ноги ее на высоких каблуках то и дело подворачивались. Сумку несла за длинный ремень — вместо того, чтобы повесить на плечо, — и та едва не шваркала по асфальту. Со стороны Элеонора выглядела неудачной копией директрисы. Та тоже шагала, будто сваи заколачивала, но хотя бы с каблуков не сбивалась.

Как Элька за руль-то сядет в таком состоянии? — запоздало дошло до меня. И куда директрису завезет — тетка ведь явно не в себе?

С такой скоростью я не носилась по лестнице никогда.

Глава 37 Жанна

— Подождите. — Элю и директрису я догнала, запыхавшись, когда они утрамбовывались в машину. — Я с вами. — Дернула заднюю дверь и уселась позади Элеоноры.

— Ты не нужна, — объявила директриса, — выйди.

— Давайте, я сама решу, кому нужна? — Я захлопнула дверь. — Это не ваша машина.

— Делай, что говорит Инна Валерьевна, — отчеканила из-за руля Элеонора. — Выходи.

— И не подумаю.

Если до сих пор мне до смерти хотелось остаться одной — и пусть хоть весь мир звездой накроется — то сейчас пришло твердое понимание, что этих двоих оставлять нельзя. Эля — натура эмоциональная. Она сколько угодно может на меня ругаться, но командовать, да еще в таком тоне, не рискнет. Знает, какой я становлюсь доброй и ласковой, когда мной командовать пытаются.

— Выходи. — Директриса обернулась.

Я вздрогнула. И как раньше-то не заметила?! У нее ведь абсолютно пустой взгляд. Пустой и равнодушный. Она будто не со мной говорит. И вообще не с человеком.

— Не выйду. — Я накрепко вцепилась в подголовник.

В голове замелькали давние наставления Димы — куда следует бить, если на улице кто-то навязчиво соберется со мной познакомиться. Ни один из приемов не подходил — та ситуация предполагала, что противник будет стоять напротив меня, а не сидеть спереди, отделенный пассажирским креслом.

На сиденье рядом я увидела растрепанную куклу — подделку-Барби, в журнальных киосках таких продают. Даша — Элеонорина дочка — славилась умением выпрашивать «Барби» у родителей, их знакомых и родственников, а также родственников знакомых и знакомых родственников. Перспективная девочка, вся в мать. Стоит ли говорить, что кукол она называла исключительно «Жаннами». Дешевенькая кукла — так себе оружие, конечно. Но за неимением лучшего… Я взяла «Жанну», направив длинные пластиковые ноги на директрису.

— Не выйду.

Пустой взгляд оглядел куклу. Вернулся ко мне.

— Закрыл, — снова неизвестно кому пожаловалась директриса. — Ничего не могу сделать.

— И не надо ничего делать. Вы ведь домой собирались? Вот и езжайте домой.

Поизучав меня какое-то время, директриса отвернулась.

— Поехали. Она не так мешает.

Элеонора молча тронулась. А я на всякий случай перехватила куклу покрепче. Не сводя глаз с двух застывших фигур на передних креслах, вытащила из сумки телефон и набрала Диму. В ссоре мы или нет, а сообщить о странном поведении Элеоноры надо. Димка наверняка знает больше, чем я.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — сообщили мне.

Совсем хорошо. Вот же гад… Я тут, может, умираю? Или Костик заболел? Или к нам явились коллекторы — из всех банков, где кредиты брали, разом?

Нет, я понимаю. Старая любовь не ржавеет, и все такое. Но, блин, какая ж ты сволочь, Димочка! Даже зареветь захотелось от обиды.

Я отвернулась, делая вид, что смотрю в окно. Сложно сказать, сколько прошло времени, прежде чем посмотрела в окно по-настоящему — понимая, куда смотрю. Мы проехали кольцевой перекресток, но не прямо — прямая дорога вела в город — а повернули налево.

— А зачем это мы из поселка выехали?!

Застывшие впереди фигуры молчали. Элеонора давила на газ, директриса смотрела перед собой.

— Я что, со столбами разговариваю? — Я дернула Элеонору за волосы. — Эля, приди в себя! Останови машину! Куда мы едем?

— Мы едем к знакомым Инны Валерьевны, — равнодушно сообщила Элеонора. — Не трогай волосы. Отвлекаешь от дороги.

В зеркале заднего вида я увидела ее лицо — и отпрянула. От пустого, как у директрисы, взгляда. Инна Валерьевна на меня тоже не реагировала, по-прежнему смотрела перед собой. Какие, к черту, «знакомые»? Где?! Мы за городом. Что там дальше — Ачинск? Красноярск?..

Скорость — больше ста. Из машины я не выскочу… Да я и не собираюсь выскакивать, не бросать же Элеонору. Черт ее знает, что с ней творится, но так это оставлять нельзя.

По башке долбануть эту тварь — и то нечем. Из рычагов воздействия — одна поддельная Барби…

«Угадай, как ее зовут!»

«Не буду, не смешно уже».

«Ну, те-еть Жанн! Ну, угадай!»

«Даша?»

«Нет!»

«Элеонора?»

«Нет!»

«Зинаида Яковлевна из второго подъезда?»

Дашка хохочет. Зинаиду Яковлевну из второго подъезда все дети обожают. Она их ласково зовет «поганцы сопливые», они ее — «Зина Яга»…

— Эля. — Я снова потянула подругу за волосы. — А кто Дашку-то из садика забирать будет?

Элеонора дернулась. Машина вильнула, дернувшись вместе с ней, я ухватилась за ручку над дверцей.

— Сегодня вторник, у Дашки рисование! Ты забыла, что ли?

— Не… разговаривай… с ней. — Директриса будто с трудом, повернула голову ко мне.

Я увидела то, о чем Дима писал в книжке, и о чем никогда не рассказывал. Пустые, будто замазанные чем-то, глаза. Нечеловеческие. Мертвые.

Странно, но я не испугалась. Я, кажется, даже обрадовалась — все встало на места.

— Элька! — Я схватила подругу за волосы, заколотила о подголовник. — Жми на тормоз! Ты сейчас — не ты! Выбирайся, срочно! Думай о Дашке! О муже! О ком хочешь думай, только приди в себя! Тормози!

Машина подпрыгнула, резко остановившись, снова тронулась — Эля давила то газ, то тормоз. Директрису и меня подкидывало, будто картофелины в пустом ведре. Слава богу, машин на трассе не было.

— Тормози!!!

Еще дважды судорожно дернувшись, мы остановились. Эля потянула ручник, включила «аварийку» и взялась за ручку двери.

— Стой, — проскрипело то, что минуту назад было Инной Валерьевной.

— И обоссаться прямо тут? — Уфф, очухалась! Вот это точно — Элеонора.

Элька вышла, я выскочила следом.

— Как ты?!

— Нормально. — Элеонора тяжело дышала. Обошла машину, взялась за крышку багажника. Подергала. — Слышь, ты! — прокричала вылезающей из машины директрисе. — Помоги багажник открыть.

— Зачем?

Это существо, чем бы оно ни было, притворяться человеком уже не пыталось. Изображать на лице эмоции не пробовало и за походкой не следило. Топало, тяжело поднимая ноги — будто робот-трансформер из кино.

— У меня там унитаз, — объяснила Элеонора. — В туалет мне надо, ферштейен? А багажник заклинило — как два года назад урод какой-то в задницу приехал, с тех пор и маюсь. — Она выразительно посмотрела на меня: не приближайся. Я замерла на месте.

Директриса сообщение об унитазе в багажнике восприняла как должное. Молча подошла и взялась вместе с Элей за крышку.

— Дергай, — приказала Эля.

Директриса дернула. Багажник открылся. Я успела подумать, что не удивлюсь, если там действительно, в числе прочего, унитаз валяется — бардак в машине феерический.

— Ай, спасибо! — Эля нырнула в багажник.

Вынырнула и широко размахнулась.

Директриса, качнувшись, повалилась вперед, а Элеонора опустила руку с баллонным ключом.

— Ты с ума сошла?! — Я подбежала к ней.

Мимо проехала машина.

— Хорошо, что эта тварь в багажник упала, — задумчиво проговорила Элеонора. — Если б на асфальте валялась, сто пудов кто-нибудь остановился бы. Это их, когда надо — не дозовешься, а когда на фиг не нужны, так и липнут… Куда ее, в канаву? Как думаешь?

— Думаю, что голову твою не до конца отпустило. — Тело директрисы в багажнике завалилось на бок. Лицо с закрытыми глазами зловещим не выглядело — обыкновенная тетка. Только помятая малость. — Полицию вызвать надо! И «скорую».

— Чтобы нас с тобой в обезьянник законопатили? Как-то я не стремлюсь с бомжами ночевать.

— Мы объясним, что случилось.

— Да? — Элька прищурилась. — Ну давай, объясни. Представь, что я полицейский.

— Мы остановились, потому что эта женщина… ммм… лежала на дороге.

— А к тебе домой «эта женщина» не приходила случайно? За полчаса до того, как на дорогу легла? У тебя там целый подъезд свидетелей, если что.

Я замолчала.

— Дурака не валяй, — жестко проговорила Элеонора. — Бери ее за ноги, пока никого нет.

Глава 38 Жанна

Тащить оглушенное тело в канаву я отказалась. Элеонора обозвала меня безголовой кретинкой, но спорить не стала. Мы бросили директрису прямо на трассе — кто-нибудь увидит, остановится и вызовет «скорую». Торопливо уселись в машину. Эля стартовала так, что шины взвизгнули.

— Что она с тобой сделала?

Эля задумалась.

— Рот заткнула, связала и в гробу заколотила — примерно так. Я пыталась рыпаться, но не получалось. А потом ты меня затрясла и про Дашку сказала. И такое вдруг зло разобрало, что откуда силы взялись… А что это за тварь, вообще? Ты знаешь?

Я покачала головой.

— Не больше, чем ты. То, что Дима в книжке писал.

— А он так и не отвечает?

— Нет. — Диму набрала один раз. Абонент не доступен.

— Мане позвони. — Элеонора протянула мне телефон. — Она там в последних вызовах должна быть.

— Еще чего. — Я оттолкнула ее руку. — Тебе надо, ты и звони.

— Дура! Тебя ж не заставляют разговаривать. Набери хотя бы. Хоть понять, где они.

Я заставила себя взять телефон. Прочитав среди входящих имя абонента «Маня Кляча», слегка утешилась.

«Кляча» звонила Элеоноре четыре часа назад. Я водила пальцем по экрану, не решаясь набрать номер, когда Элеонора с восклицанием:

— Блин! — ударила по тормозам.

— Ты чего? — Я вцепилась в ручку, чтобы не улететь головой в стекло.

— А ты не видишь?

Я посмотрела в окно и увидела. Мы проехали мимо оставленной у обочины машины. Элеонора ее сразу узнала. А я, увлеченная мыслями о «кляче», — только сейчас. Ремни мы отстегнули синхронно и выскочили из салона. Подбежали к нашему с Димой «Форду», одиноко стоящему у обочины.

Припаркован он был аккуратно, заботливо — я подумала, что Димка наверняка сказал на прощанье что-нибудь вроде «не скучай, я скоро». И уехал. Интересно, на чем?

— Долго же она его догоняла, — обронила Элеонора. — Хотя если вспомнить, как эта курица ездит, — странно, что вообще догнала. Права ей папашка вместе с «Круизером» подарил, не иначе. А «как ездить» не подарил.

— Кто кого догнал? — рассердилась я. — Ты что несешь вообще?

— Маня догнала. Мужа твоего. На «Круизере» — что тут непонятного?

— Подожди… Ты же сказала, что она сразу с Димой поехала?

— Мало ли, что я сказала. — Элеонора прислонилась к капоту форда. — Сразу поехала или потом — какая разница? И вот тебе, кстати, доказательство, что не вру. — Похлопала по капоту.

«Доказательство» печально смотрело пыльными фарами на дорожный плакат «Красноярск — 180 км». Димин поступок оно, как и я, категорически не одобряло.

— Поехали? — Эля мотнула головой в сторону плаката. — В Красноярске к вечеру окажемся. Теперь, надеюсь, не будешь спорить, что нам туда надо? Хотя бы для того, чтобы Димочке про директрису рассказать — раз мы настолько гордые, что Маню от него отгонять наотрез отказываемся?

Я снова набрала Диму. Элеонора — Машу. Нашла телефон Бориса и позвонила ему, чувствуя нарастающую тревогу.

Ни один телефон не отвечал. И убедить себя в том, что это случайность, у меня не получалось.

— Глухо, — подвела итог Элеонора, — как в подводной лодке «Курск». Едем? — Она пошла к своей машине.

— А как мы их найдем? Если сейчас телефоны не отвечают — почему ты думаешь, что в Красноярске заработают?

— Потому что для меня лично лучше действовать, чем дома сидеть и каждые пять минут телефон проверять! И эта дрянь, когда очнется, — успокоится, думаешь? Я вот уверена, что опять вслед за Димочкой поломится, он ей для чего-то пипец как нужен. И лучше бы ее опередить. — Элеонора взялась за ручку двери.

Я вспомнила пустые глаза директрисы и вздрогнула. Быстро села в машину.

— Поехали домой!

Элеонора вздохнула.

— Здравствуй, жопа, Новый год… Домой-то на хрена?

— Там Костик. И твоя дочь, между прочим, тоже! А если эта тварь и правда скоро очнется…

— Ты совсем дура? — Элеонора постучала пальцем по лбу. — Вспомни, как она вошла в квартиру. Как тебя разглядывала. И подумай, кого логичней — для нее — было зомбировать, меня или тебя? Заставить позвонить Димке, закатить истерику, сказать, что Костика в больницу забрали или что сама помираешь?

— Я бы все равно не дозвонилась…

— А вот этого она не знала! И сразу, как вошла, попыталась воткнуться тебе в башку — но не сумела. Она ведь так и сказала: «закрыл», помнишь?

— Вроде бы…

— Вот! Недомерок — не такой дебил, каким прикидывается. Как-то он, значит, сумел оградить от этой дряни и тебя, и Костика… Ч-черт! Забыла совсем. — Элеонора схватила телефон, заелозила пальцем по экрану. — Еще же эта овца безмозглая… — Набрала номер, дождалась ответа: — Але!

Из разговора я поняла, что жена Бориса, Катя, находится почему-то в квартире у Элеоноры. А теперь ей милостиво разрешили идти домой. Беседа закончилась ласковым напутствием: «Угу, и тебе не хворать! Ты там зайди по дороге в магазин, набор для вышивания прикупи. И садись к окошку — милого высматривать».

— Тьфу, дура, — кладя трубку, заключила Элеонора. — И ты не лучше.

— Эля. — Я скрестила руки на груди. — Вот, клянусь, — никуда не поеду, пока не объяснишь, что происходит! Я себя полной идиоткой чувствую.

— От идиотизма объяснялки не помогают, — сочувственно поведала Элеонора. — От идиотизма — только лоботомия. И та не всегда. — Она положила руку на рычаг коробки передач.

Я придавила ее руку.

— Эль. Не шучу.

Элеонора выругалась.

Из рассказа следовало, что она разбирается в происходящем не намного лучше, чем я. И что во всей этой истории со спасением малолетней дуры от предполагаемого суицида замешана не только малолетняя дура…

— Насколько понимаю, недомерок Димке пообещал, что эта тварь вам с Костиком ничего не сделает. Иначе Димка хрен бы куда поехал, — закончила Элеонора. — А так — вы типа под защитой, он и рванул мир спасать. Сама же знаешь, Димочку нашего хлебом не корми — дай спасти кого-нибудь. А тут так романтично — дочь совращенной по малолетству подруги. Которая спит и видит, как бы спасителю на шею кинуться — сто лет, небось, к мужику не прижималась…

— Прекрати! И так мерзко.

— А что — прекрати? Тут, если хочешь знать, элементарная физиология. Да и чувства давнишние не увяли, поди.

— Эль, не беси. — Я откинулась в кресле и пристегнула ремень. — Поехали.

— Ну, слава те господи. — Элеонора тронулась. — А Димочке позванивай. Вдруг прорежется.

«Димочку» я набрала раз пятнадцать. Безрезультатно — как и Машу с Бриком.

Мы приближались к Красноярску. Ясность — что делать дальше — приближаться не желала. И Элеонора наверняка понимала это не хуже меня, только виду не подавала.

— Жрать охота, — бодрым голосом объявила она. — С утра не жрамши… Командуй, куда ехать.

— Я?

— А кто, я? Я вообще «сами не местные». Города не знаю.

Можно подумать, я знаю! Дорогу от общаги до института, да от съемных квартир — на работу. И то всегда на автобусах ездила, а когда машина появилась, Дима стал подвозить. Запоминанием маршрутов я в обоих случаях не заморачивалась. И вообще, у меня топографический кретинизм.

— Кретинизм у тебя не только топографический, — выслушав, решила Элеонора. — Так и что теперь, голодными ходить? Соображай, куда заехать можно. Что, во всем городе — ни одной палатки с шаурмой?

— Можно в «Торговый квартал», — вспомнила я, — там ресторанный дворик. Найдем что-нибудь за недорого… Ой. — Я обернулась, понимая, что сумку там не увижу.

— Что?

— Ни кошелька, ни карточки…

Элеонора фыркнула:

— А я все ждала — когда ж ты сообразишь? Радуйся, что хоть у меня мозги на месте. — Она кивнула на свою сумку, лежащую между креслами. Взяла телефон, включила навигатор. — Какой там «Квартал», как называется? — Разумеется, остановиться или хотя бы скорость сбросить — это не про нас.

— Дай сюда. — Я отобрала телефон. Вбила название: «Торговый квартал».

— Через триста метров поверните направо, — обрадовался проснувшийся навигатор.

— Без тебя знаю, — огрызнулась Элеонора. — Будет тут мне еще умничать.

— Эля, — не удержалась я, — а ты со стиральной машиной тоже ругаешься?

— Если ни с кем не ругаться — жить неинтересно. Там, в сумке, кошелек. Посмотри, что с наличкой?

* * *

25 мая

… Подозреваемая в убийстве мужа погибла от черепно-мозговой травмы. Тело гражданки Щ., которую разыскивали в связи со смертью ее супруга, было обнаружено в районе 112-го километра трассы М-53 проезжающим автомобилистом. Смерть предположительно наступила в результате тяжелой черепно-мозговой травмы. Возможных свидетелей ДТП просим обращаться по телефону…

Глава 39 Дима

Крышка соскользнула со шкатулки на счет «три» и глухо брякнула о бетонный пол. Взрыва не случилось. Полчища скорпионов не кинулись на нас. Мне вообще показалось, что шкатулка пуста, и я испытывал одновременно облегчение, торжество над Бриком и разочарование — след завел в тупик.

Но, подавшись вперед, рассмотрел на дне шкатулки, обитом таким же черным бархатом, листок, вырванный из блокнота. Маша схватила его первой. А прочитал первым Брик.

— «А311ВР, — задумчиво произнес он. — Крайслер». Смахивает на номер машины, да?

— С возвращением, — сказал я, поднимаясь.

Брик пропустил сарказм мимо ушей:

— Почерк Юлин?

Маша замешкалась, а я ответил:

— Да.

В памяти всплыли бесконечные стопы тетрадей, которые приходилось проверять. Юлину я всегда откладывал напоследок, потому что там меня нередко ждал какой-нибудь выводящий из равновесия сюрприз. Да, я не мог претендовать на звание Непредвзятый Учитель Года, но зато руку Юли теперь узнавал моментально. Крупные, стремительные буквы, угловатые, с сильным наклоном.

Брик достал сигарету. Маша вертела в руках записку, будто смириться не могла с тем, что это — все. Я осмотрел шкатулку. Теперь, когда напряжение схлынуло, она перестала казаться потусторонним артефактом, проступили интересные нюансы.

Во-первых, «шкатулкой» ее можно было назвать с большой натяжкой. Ящичек — да. Крышка не на петлях, да, собственно, и «крышка» — тоже одно название. Просто обитая тканью дощечка под размер. Бархат то тут, то там собирался в нелепые складки, микроскопические шляпки гвоздиков целыми гроздьями пытались удержать ткань на месте. Тот, кто делал этот ящик, явно очень старался, но руки у него росли все же не оттуда, откуда следовало.

— Итак. — Брик, дымя сигаретой, опустился на корточки. — Что у нас есть? У нас есть записка с номером машины и ящичек ручной работы. Купить такую ткань в городе сложно?

— Да вряд ли, — ответил я. — Магазинов с тканями полно. Но именно такую… Не знаю, можно поспрашивать.

— Отлично, бери ящик с собой, — кивнул Брик. — Теперь номер.

— Ты сможешь найти владельца?

— Если база данных есть в открытом доступе — да. Если нет, мне потребуется время, чтобы разобраться. Возможно, много времени. Пока что я оперировал общедоступной информацией.

— Так и знал, что толку с тебя не будет, — усмехнулся я. — Телефон верни.

Нашел в списке контактов номер Васи с автосервиса, сделал вызов, но услышал тишину.

— Ладно, — сказал я. — Поехали. Нанесем визит вежливости.

Брик вышел из бетонной будки первым и остановился так резко, что я налетел на него сзади.

— Что такое?

Он поднял палец, призывая к молчанию. Десять томительных секунд тишины. Брик повернулся ко мне:

— Здесь кто-то был. Только что.

— Где? Кто?

Брик помотал головой:

— Не могу сказать. Нет, кажется, не близко. Там, у выхода, вот у того.

Брик указал пальцем направление, и с той стороны тут же послышался стук. Я сорвался с места прежде чем успел обдумать действия. Кто бы там ни был, его нужно поймать, Брик вывернет ему мозги наизнанку и выяснит, нужен он нам или нет.

За следующей будкой обнаружилось то, чего я раньше не заметил — еще один выход с крыши, квадратный люк. Он закрывался стальной крышкой с потеками ржавчины. Похоже, она и стукнула.

Схватившись за тонкую витую ручку, я рванул что есть силы, но добился лишь беспомощного «бряка». Снизу крышку закрыли на щеколду.

— Кто это был? — Маша подбежала ко мне, сжимая в кулаке бумажку. — Харон?

— Не знаю. Эй, ты чего?!

Брик еле плелся к люку, как будто вовсе этого не хотел, но какие-то силы тащили его, заставляли двигать ногами. Поймав мой взгляд, он кисло улыбнулся и что-то сказал, но сильный порыв ветра заглушил голос. Поморщившись, Брик перешел на мысленный диалог:

«Я не смог ничего прочитать у него в голове. Не знаю, почему так…»

— Так вырви дверь! — закричала Маша. — Через другую не успеем!

Брик понемногу оживал. Кивнув, он жестом попросил нас отойти. Я за руку отвел Машу подальше, и крышка, застонав, взлетела в воздух. Квадратный кусок металла, сыпля бетонной крошкой, перевернулся и грянул об пол. Маша бросилась к показавшейся лестнице.

— Стой! — закричал я. Чего проще — затаиться там, внизу, с ножом или пистолетом.

Брик не сделал и движения, чтобы остановить Машу. Она скрылась в проеме, а он стоял и смотрел, растерянно улыбаясь. Зашевелился лишь когда в тот же проем соскочил я.

— Что там? — крикнул он.

Я спрыгнул на пол, подняв облачка бетонной пыли. Снизу слышался топот каблуков Маши по ступенькам.

— Спускайся, — отозвался я. — Бегом.

И бросился вниз, перепрыгивая через ступени. Стоило представить истекающий кровью труп Маши на этой грязной лестнице, как меня бросало в дрожь. Кем бы она ни была — другом, призраком из прошлого, воплощенным чувством вины или просто матерью ученицы, — потерять ее навсегда я не мог.

Крик боли, звук падения. У меня потемнело в глазах, и я побежал так быстро, что не успевал дышать. Пролет, еще один — вот она. Я остановился возле корчащейся на ступеньках Маши.

— Что?..

— Нога! — В глазах у Маши стояли слезы. Не столько от боли, сколько от обиды. — Не могу…

Я осторожно коснулся ее лодыжки, стараясь одновременно сквозь шум своего тяжелого дыхания расслышать звук шагов внизу. Не расслышал. Харон, или тот, кого мы за него приняли, ушел.

— Беги за ним! — простонала Маша.

— За кем? Ты его видела?

Маша мотнула головой.

— А на улице сотни людей. И он идет спокойным шагом. Или едет в «Крайслере»… Не переживай, найдем. Встать можешь?

Я помог Маше подняться, но когда она ступила на ногу, то снова чуть не упала. Простонала:

— Сломала, да?

— Не похоже. Связки, наверное, потянула, или порвала.

К нам неторопливо спустился Брик.

— Что-то не видно, чтобы ты расшибался в лепешку ради дочери, — не сдержался я.

— А тебе не кажется, что двух лепешек вполне достаточно?

Маша вскрикнула и приподнялась в воздухе. Как будто села на невидимый стул. Брик прошел мимо, увлекая ее за собой, словно воздушный шарик. «Это до первого этажа, — сказал он мне мысленно. — Там можешь нести ее сам, а то будет слишком много разинутых ртов».

Глава 40 Дима

Дойдя до парковки, я по привычке начал было искать «Форд», но на кнопку брелока сигнализации отозвался «Крузер», мигнув габаритными огнями. Я сел за руль, шкатулку бросил на пассажирское сиденье и взглянул на записку. «Крайслер»… Не самый распространенный автомобиль, в глаза бросается. Будь у меня задача пачками доводить школьниц до суицида, я бы предпочел что-нибудь попроще.

Выезжая с парковки, я пытался мысленно сопоставить «Крайслер» с тем Хароном, который отвечал на вопросы в соцсети, переписываясь с Юлей. Больно гротескный образ получался. Подросток, сын гробовщика? Бред. А впрочем, кто сказал, что «Крайслер» — это машина Харона? Может, мы найдем этот автомобиль где-нибудь за городом, а в багажнике будет записка: «Пять шагов на север от старой березы», или вроде того.

Маша и Брик стояли у самой дороги. Когда я остановился у бордюра, Маша попыталась оттолкнуть руку Брика, но при этом чуть не упала. Перехватив ее за талию, он что-то сказал, ее голова поникла.

Брик открыл заднюю дверь, помог Маше сесть. Сам забрался следом, и я поспешно стартовал, поскольку сзади начали сигналить. Поймав последние секунды мигающей «стрелочки», повернул направо.

— Как нога? — спросил я, бросив взгляд в зеркало.

— Распухает, — прошипела Маша. Сбросила туфлю.

Брик наклонился над ее лодыжкой. Маша попыталась отдернуться, но тут же застонала от боли.

— Не надо так на меня реагировать, — заявил Брик. — У меня сейчас другие приоритеты. Тебе нужно оказать помощь.

— Не хочу от тебя никакой помощи!

— Хорошо. Пусть помощь окажет Дима, а я сяду за руль. Такой вариант тебя больше привлекает?

Такой вариант Машу не привлек совершенно.

— В автомобильной аптечке есть бинт? — спросил меня Брик.

— Сейчас мы войдем в число десяти человек страны, которые знают, что лежит в автомобильной аптечке… Наверное, должен быть. При условии, что есть аптечка.

— Есть, — морщась, сказала Маша. — Сзади.

Брик через сиденья нырнул в багажник, вернулся с аптечкой. Пока он разрывал упаковочную пленку и накладывал повязку, я попытался сосредоточиться на дороге. Давно знакомой дороге, по которой много лет ездил из дома на работу. Но сосредоточиться мне мешала очень неприятная мысль: «Он прикасается к ней».

Я снова посмотрел в зеркало, на хмурого Брика. Чуть наклонившись, увидел перекошенное от боли лицо Маши.

— Это предварительные ласки, — особо скрипучим и мерзким голосом объявил Брик. — Когда начнется соитие, мы тебе сообщим.

Маша выдернула ногу у него из рук — перевязка как раз подошла к концу. Я отвел взгляд от зеркала, мысленно обложив Брика нехорошими словами. Не помогло. Судя по ощущениям, я сильно покраснел.

— Ну и что с тобой произошло там, на крыше? — спросил я.

Брик промолчал. Обернувшись, я обнаружил, что он с пристыженным видом смотрит в пол. Такие моменты на вес золота, их надо использовать. Я продолжил:

— Если бы не этот твой ступор, мы бы его поймали! А теперь придется играть в «Сокровища Ксапатана».

Брик отвлекся от самобичеваний, вскинул голову:

— Кого сокровища?

— Забудь, — поморщился я. — Тебя тогда и в проекте не было.

Еле слышный смех Маши меня приободрил. Руки на руле расслабились.

— Серьезно. Что с тобой случилось? Ты как будто перепугался до смерти.

— Все не так, — вздохнул Брик. — Все куда сложнее. Я мимолетно почувствовал присутствие на крыше человека. Попытался «рассмотреть» его внутренним зрением, но он исчез. Этого не объяснить… Ну, представь, что ты смотришь на человека, и вдруг вместо него остается черный силуэт, провал в ничто. Это ненормально, так не должно быть. Я столкнулся с чем-то, чего не понимаю. Мозг интерпретировал это по-своему, дал команду надпочечникам выбросить кортизол…

— То есть, ты перепугался до смерти? — перевел я на русский его лихорадочные оправдания.

Брик опустил голову, тут же вскинулся, ударил кулаком по подголовнику сиденья.

— Да! Доволен? Да, я испугался! Это — нормальная реакция на встречу с чем-то неведомым.

— Я не осуждаю, просто хотел разобраться в ситуации. — Я приоткрыл окно, зажег сигарету. — Значит, если это Харон, то ты перед ним будешь трястись от ужаса?

— «Если»? — переспросил Брик. — Тут что, могут быть сомнения? Полагаю, он хотел забрать ящик. В нем, видимо, было что-то для Юли, а она, взяв это, оставила нам записку. Не подумала, что Харон может вернуться. Десять минут позже — и всё.

Представить, что Юля «не подумала» о такой простой возможности, я не мог. Скорее расчетливо пошла на риск. Игра с судьбой, попытка испытать ее на благосклонность. Заданный в лоб вопрос: «На чьей ты стороне?» Судьба, шестнадцать лет отворачивавшаяся от Юли, решила показать лицо. Только Юля об этом еще не знает…

— Куда мы едем? — спросила Маша.

— К человеку, который сможет помочь с номером машины.

Маша закашлялась. Я выбросил скуренную наполовину сигарету в окно.

«Спасибо», — прозвучал ее голос. И, прежде чем до меня дошло, что голос звучит у меня в голове, я мысленно отозвался: «Да не за что».

Глава 41 Дима

Родной автосервис встретил нас печальной тишиной. Перед входом в бокс на лавочке сидел в одиночестве старый Николаич и курил папиросу. Я высунулся в окно, поздоровался и спросил:

— Вася работает?

— Он там один и есть, — махнул рукой Николаич. Узнал меня или нет — сказать невозможно.

Николаича взяли как раз в то время, когда я разыскал Жанну и стал проводить вечера и ночи с ней, а не в котельной автосервиса. Старик топил, сторожил, чинил дверь сортира и вообще без дела сидел редко — разве что когда напивался. Но и тогда он продолжал топить и сторожить, а это и был тот минимум, которого от него требовала жизнь.

— Ждите здесь. — Поставив машину у загона с бешено лающими собаками, я заглушил движок.

— Я с тобой! — тут же засуетилась Маша и, ступив на больную ногу, вскрикнула. Брик в ответ на это представление покачал головой:

— Нет. С ним пойду я. Сиди спокойно, не тревожь связки.

Выйдя из машины, мы двинулись к боксам, старательно выбирая сухие островки на раскисшей, растерзанной покрышками земле.

— Вернулся, что ль? — каркнул Николаич, когда мы к нему приблизились. — Тут почти все ушли, лучшей жизни искать.

— А что такое? — остановился я.

— Да, вниз по дороге мастерскую открыли. Вот все туды и едуть…

— Беда, — вздохнул я. — Вот действительно, где счастлив был, туда не возвращайся.

— Ась? — переспросил старик. Но я только рукой махнул. Брик толкнул дверь и исчез в полутьме автосервиса, я последовал за ним.

Автосервис начинается с запаха. Маслянисто-металлический, с примесью сигаретного дыма. Реакция на этот запах многое могла сказать о посетителе. Если человек в нем как рыба в воде — значит, свой, хороший. Если непроизвольно морщится — а то и вовсе демонстративно прикрывает нос — будут проблемы. Некоторые, впрочем, даже зайти не удосуживались — передавали ключи, стоя снаружи, и там же забирали. С этими проблем не возникало, как правило, но если возникали…

Проходя мимо застывшей на подъемнике «Мазды», лавируя среди верстаков, нагромождений покрышек, до боли знакомых компрессоров, сварочных аппаратов и прочего добра, я отчего-то взялся представлять, кто и как бы себя вел здесь. Маша, зайдя, поморщилась бы, но из вежливости ничего не сказала. Жанна точно осталась бы снаружи. Она всегда четко проводила границу между работой и личной жизнью, возможно, не без оснований считая, что смешивать эти два начала — дело последнее. А вот Элеонора пинком открыла бы дверь, ворвалась внутрь и начала бы сходу рассказывать, как правильно крутить гайку — дымя сигаретой и матерясь. Минуты бы не прошло, а никто бы не сомневался, что она тут с момента основания работает, да к тому же руководит.

— То есть, с Машей ты вечно будешь стыдиться того, кто ты есть, — задумчиво изрек Брик, — Элеонора своя в доску, но «с друзьями не спят», а для того, чтобы быть с Жанной, надо выйти из привычной среды и показать, кто ты вне этой среды. Теперь начинаю понимать, да… Сферическая любовь в вакууме.

— Не вздумай делать так с Васей, — сказал я.

— Да брось. Предостережение излишне, я понимаю, что вокруг — мир людей. Но я очень рад, что тебя перестали раздражать экскурсы в твое сознание.

— Старые привычки возвращаются. Что с тобой поделаешь.

В дальнем конце бокса, огромного и такого пустого сейчас — раньше-то здесь не меньше четырех-пяти автомобилей чинились одновременно — приоткрылась неприметная дверь, ведущая в раздевалку-кухню-столовую-курилку, которую мы всегда именовали просто «комнатой». Навстречу нам, дожевывая, судя по запаху, остатки лапши быстрого приготовления, вышел живой и здоровый Вася. Человек, по милости которого я изначально в этом сервисе прижился и стал зарабатывать какие-никакие деньги.

Он, узнав меня, тут же растянул губы в улыбке, и я на эту улыбку ответил, но в голове мелькнула мысль, что ему за сорок. И у него-то нет возможности взять и уйти, уехать в маленький городок преподавать. Он навеки привязан к этой мастерской, или к любой другой, куда забросит жизнь. Раньше я видел в нем живого и разностороннего человека, теперь же разглядел пустоту. Однажды он и сам поймет это. Быть может, когда однажды, за сигаретой, будет заливать какому-нибудь новичку, что его звали в «Тойоту-крепость», где обещали быстрый взлет до менеджера по работе с клиентами, он оборвет себя на полуслове и оглядится. И поймет, что в жизни не осталось ничего, кроме полутемной мастерской, тяжелой работы и этих вот баек, одинаковых у всех и каждого. На всю оставшуюся жизнь.

Почему я не ощущал себя таким же? Из-за призрачной возможности метаться между двумя мирами: преподавания и ремонта автомобилей? Или это ощущение проявится с годами?

— Димон! — Вася стиснул мне руку, ударил по плечу и смерил Брика настороженным взглядом. — Ну чего? Как там оно, детишек-то учить?

— А, — махнул я рукой, выражая должную степень презрения к любой работе, кроме той, что истинно достойна настоящего мужчины.

— Старшеклассницы-то глазки строят? — подмигнул Вася.

— Угу. Так строят, что не устоять… Сами-то как тут? Николаич говорит, задница совсем?

Брик, поняв, что нескольких минут светской беседы не избежать, отошел в сторону, пока Вася, плюясь и матерясь, рассказывал про новый сервис, отработавший всех клиентов. Эти негодяи вложили в раскрутку бешеные деньги, всю дорогу уставили рекламными щитами, ввели какую-то неправедную систему бонусов и карточек со скидками. В общем, вели дела не так, как полагается, и явно напрашивались на то, чтобы сжечь им ночью бокс.

Когда Вася вполголоса высказал последнее предположение, у меня за спиной что-то оглушительно грохнуло. Я обернулся. Заложив руки за спину, Брик с непередаваемой скорбью смотрел на лежащий на полу разводной ключ.

— Ой. Простите, пожалуйста, мою неловкость.

— Да лан, — растерялся Вася и спросил полушепотом, кивнув на Брика: — А это кто?

— Отец одной моей ученицы. Борис Вадимович. Девочка пропала, ищем. Вот потому мы и здесь. — Я достал из кармана листок бумаги, показал Васе. — Номер машины человека, который ее похитил. У тебя же вроде были знакомые люди, которые…

— Димон, — перебил Вася, с сомнением глядя на листок, — ты лучше в ментовку иди, серьезно. Те люди, конечно, вопрос решат, но это тебе в такие деньги встанет… Это тебе не дон Корлеоне. Хотя, если гражданин башляет… — Тут он опять посмотрел на Брика.

— Ты не так понял. — Я настойчиво протягивал ему бумажку. — Мне просто узнать имя владельца и адрес. Дальше сами. К ментам — не вариант. Там сложно все…

Вася не двинулся с места, но как будто бы стал дальше. Руку за бумажкой он так и не протянул.

— И че оно тебе даст? Ну вылезет там — какой-нибудь Иван Петров, из Абакана, с улицы Задрючинской. Кто тут по прописке-то живет? Сам знаешь, треть Красноярска понаехавших, сегодня здесь, а завтра там. Говорю, лучше к ментам…

— Вася, — перебил я. — Ты в глаза мне посмотри. Что не так? Ты не можешь помочь, или не хочешь помочь?

— Просто они мне скажут то же самое, — ответил Вася, мельком взглянув мне в глаза. — Это ж не в «Гугле» спросить, блин. Там тоже люди. И…

— И когда мы найдем этого человека, разрежем на части, и неумело закопаем, нас арестуют и начнут пытать, — продолжил Брик. — Мы расскажем, откуда узнали адрес, они выйдут на тебя. С тебя — на твоих «людей». Те как-нибудь отвертятся, а тебя, когда все мало-мальски уляжется, просто убьют. Вот о чем ты хочешь сказать, но почему-то стесняешься.

— Вась, ты охренел? — возмутился я. — По-твоему, я что, полный дебил? Буду тебя вот так подставлять?

— А что ты с ним сделаешь, а? — с вызовом спросил Вася.

Я молчал. Что я сделаю с Хароном? Понятия не имею. Он ведь не тот человек, которому достаточно врезать под дых, чтобы он заскулил и выполнил три желания. Что если Юля не с ним? Что если он просто завел механизм и теперь спокойно наслаждается, наблюдая, как вертятся шестеренки?

— Да это просто гребаный мажор, — сказал Брик и демонстративно сплюнул в бочку с мусором. — Мальчишка на папиной тачке. Запудрил девчонке мозги, она к нему и сбежала, романтики искать. Потом всю романтику домой в подоле принесет.

На слове «мажор» что-то в лице Васи изменилось в лучшую сторону. Он посмотрел на бумажку задумчиво.

— Мне б с папкой его с глазу на глаз побеседовать, — продолжал сочинять Брик, для пущей выразительности прижав ладонь к сердцу. — Тот, вроде, мужик нормальный должен быть. Пусть сам с сыном разбирается. Либо чтоб ремнем по жопе и в угол, либо пускай женится. А вся эта беготня из дома с отключением телефонов — не дело. А ну как я правда бы ментам сообщил?

Я никогда не подозревал в Брике актерских способностей, но сейчас он убедил даже меня. Ярко представилось, что где-то есть дом, приютивший самую обычную семью из глуповатой влюбчивой девчонки, ее строгого, но справедливого отца. Наверное, мать тоже есть. Сидит дома, вся в истерике, звонит подругам и рыдает.

— Малолетки, — сказал Вася, взяв, наконец, бумажку. — Вот, слава богу, что у меня детей нет. Такая головная боль.

— И не говори, — вздохнул Брик. — Жду не дождусь, когда дочери восемнадцать стукнет. Тогда пусть хоть чего делает, я замки поменяю и дуре своей накажу, чтоб открывать не вздумала. То одно, то другое, то теперь вот так… А я тут с работы отпрашиваюсь, ношусь, как идиот. Это спасибо еще Дмитрий Владимирович помогает, я-то сам безлошадный.

Брик расчетливо бросал семена в плодородные участки почвы. Вася не любил мажоров, которым все досталось без труда. Презирал глупых девчонок, убегающих из дома в поисках романтики (хотя сам, помнится, неоднократно им эту романтику обеспечивал, в рамках закона). Знал, что отпроситься с работы — значит потерять деньги, что смертный грех.

— Подождите, сейчас звякну Морозу. — С этими словами Вася скрылся в «комнате».

Брик взглядом поднял разводной ключ, и тот, описав в воздухе дугу, вернулся на верстак. Посмотрев на меня, Брик пожал плечами:

— Ну извини. Если бы я «не вздумал делать так с Васей», он бы тебя отшил. Заметь, я не менял его сознание, но действовал так, чтобы он изменил отношение к вопросу самостоятельно. Все как ты любишь. Ну скажи, разве я не молодец?

— Молодец, — невесело усмехнулся я.

— Разве я не заслужил сигарету?

Я протянул ему пачку. Прикурив, Брик деликатно отвернулся, оставив меня наедине с тяжелыми мыслями. Да, мы сейчас, наверное, получим результат. Но Вася, тот самый Вася, который год назад был готов ради меня броситься на амбразуру вражеского дзота, исчез. До этого мига он продолжал жить у меня в голове, и жил бы долгие годы, может, всю мою жизнь. А теперь на его месте черный силуэт, провал в ничто.

Я посмотрел на экран телефона. Шестой час. Какой длинный день… И ни одного пропущенного вызова, ни одного сообщения. В воображении возник бесконечно длинный и печальный поезд, уносящий от меня в туманное прошлое и Васю, и Жанну, и вообще всех, кроме Брика и Маши, которые, стечением обстоятельств, оказались рядом.

— Сосредоточься на деле, — посоветовал Брик, стоя ко мне спиной. — Ты пытаешься усидеть на трех стульях одновременно. Но в конкретный момент ты можешь быть только одним человеком. И сейчас ты — не друг и не муж. Ты — отец Юли и ее учитель. Сосредоточься на этом и сделай все возможное, раз таков твой выбор. А потом купишь букет роз, бутылку дорогого вина, наденешь лучший костюм и приедешь к Васе налаживать отношения.

Врезать ему по затылку разводным ключом я не успел — открылась дверь, и в бокс вернулся Вася.

— Ну как? — Мы с Бриком подошли к нему, пытливо уставившись на бумажку, на которой не появилось ни одной новой строчки.

— Все нормуль, — заверил Вася. — Завтра с утра отзвонятся.

У меня разжались пальцы, и разводной ключ вновь с грохотом брякнулся на бетонный пол.

— Как — «завтра»?

— Ну, я так понял, у них мент прикормленный, но сегодня не его смена. Завтра придет, глянет и отчитается.

— А нельзя ли, — заговорил Брик, — позвонить этому менту и сказать, чтобы срочно бежал на работу, глянул и отчитался?

— Ну щас, я буду Морозу указывать, как дела делать! — всплеснул руками Вася. — Сказал, что дело спешное, он меня услышал, обещал завтра результат. Че ты паришься, Димон? Отдохните, поспите, а утром я тебя наберу. Вы, вон, оба — будто сутки вагоны разгружали.

«Это ты еще Машу не видел», — подумал я, но не сказал. Добавлять в уравнение Машу, которую Вася, к тому же, немного знал, было верхом неблагоразумия.

— Ну ладно, давайте, мне работать надо. — Вася поднял разводной ключ и, не глядя на нас, пошел к подъемнику. Я шагнул следом:

— Нам остановиться негде.

— Ну, в гостиницу какую-нибудь заедьте, дешевые есть, — проворчал Вася, не оборачиваясь. Он стоял под «Маздой» и зачем-то щупал карданный вал.

— Денег нет, — не сдавался я.

Вася молчал, поглощенный карданом.

— Открой ворота, — попросил я. — Загоню машину, тут поспим ночь.

Злополучный ключ упал в третий раз. Вася посмотрел на меня, как на изнывшегося ребенка. Коротко вздохнул и потянул из кармана телефон.

Глава 42 Жанна

Из торгового центра мы позвонили Диме раз десять. Все с тем же результатом — абонент недоступен. Элеонора покосилась на часы:

— Слушай, ну надо что-то с ночлегом придумывать.

У меня эта мысль давно в голове крутилась. Я успела перебрать всех знакомых, к кому могла бы в гости напроситься, и всех по очереди отмела. Внятное объяснение, почему я без Димы и Костика, не придумывалось. Я вообще врать не люблю: либо молчу, либо правду говорю. А в нынешней ситуации не отмолчишься — просто так от меня не отстанут. Да, честно говоря, и не общалась я ни с кем сто лет. С тех пор, как в Назарово переехали, почти никому не звонила. Не хотелось на расспросы «Как вы там?» врать бодрым голосом, что все в порядке, и что историческая родина нас с распростертыми объятьями встретила.

В последнее время, правда, Петя Антонов активизировался. Будто чувствовал, что в семье у меня не все гладко. Пока ехали сейчас, очередное сообщение пришло: «Как дела? Чем занимаешься?»

Чем-чем — мужа беглого ищу! Понятия не имея, где и как его искать. И борясь с диким желанием послать это все подальше. Вернуться за Костиком и свалить — еще дальше, чем все послать.

В Абакан. В Москву. Блин, да хоть в Нью-Йорк — лишь бы не трогали! Образование у меня есть — зря, что ли, пять лет на универ убила? Специальность, конечно, по нынешним временам не самая востребованная, но корочки-то «высшее образование» имеются. И бухгалтерские курсы закончила, даже поработать бухгалтером успела — за полгода до переезда. Так и что я, опять работу не найду? Найду. Мне всего тридцать два, в конце-то концов! Зачеркнуть все и с чистого листа жизнь начать. А Димка со своей пусть сам разбирается. Хоть с Машей, хоть с Мишей, хоть с чертом лысым! Если бы не эта тварь — хрен бы я за ним потащилась…

Где ж ты лазишь, Димка, зараза? Почему телефон отключил? Всякое у нас бывало, но чтобы он телефон вырубил — никогда. По телеку вот детективный сериал идет, я иногда смотрю, когда ужин готовлю. Так у них там человека найти — раз плюнуть. На каждом шагу камеры висят, по телефонному номеру вычислить, где находится абонент, — вообще как не фиг делать. Вот бы нам сейчас такое приспособление…

Я машинально листала телефонные контакты — хотя уже решила, что никому из знакомых звонить не буду.

«Алина Сергеевна» — это бывшая Костикова воспитательница. Приятная женщина, не то что Ирина Владиславовна. Никогда не ворчала, если я задерживалась.

«Аверина Оля» — институтская подруга.

«Антонов Петя» — блин, опять этот Петя под руку лезет!

«Антонов Петя Мегафон» — второй номер. «Служебный», — как было небрежно замечено, когда Петя мне с него первое сообщение прислал. Дальше, кстати, с него и писал — экономный парень. Ну или от жены прячется. А может, и то, и то…

— Так что? — Элеонора выжидающе смотрела на меня. — Придумала, где ночуем?

Я тряхнула головой:

— Давай искать почасовую гостиницу. В нормальных — дорого, да и не селят там на одну ночь. Сразу за сутки заплатить придется.

Элеонора приподняла бровь:

— А почасовую — это для потрахаться, что ли?

— Блин, ну почему сразу «потрахаться»? Бывает же, что людям ненадолго остановиться надо. Вот, как нам сейчас.

— Угу. Бывает. — Элеонора хмыкнула. — Представляю, как в этой «гостинице» на нас с тобой вылупятся… Опа! — Она приподняла бровь, глядя на экран моего телефона. — А что это у нас за «Петя Антонов — Петя Антонов Мегафон»?

— Просто старый знакомый. — Я выключила экран. Добавила зачем-то: — Женатый! С ребенком.

— Да и по хер, пусть хоть на всем Красноярске переженится. — Элеонора ухватилась за мою руку с телефоном. — «Мегафон» почему?

Любой нормальный человек решил бы, что просто сотовый оператор у Пети такой. Но бытовое чутье Эли выходило за рамки нормального.

— Он там работает, — пояснила я. — В Мегафоне.

— В офисе?!

— Ну да. А что?

Элеонора грустно покачала головой.

Примерно два часа ушло на следующее:

Выяснения, кто такой Петя Антонов и почему он — последний человек в Красноярске, которому я готова позвонить;

Поиски ближайшей «мини-гостиницы» — кокетливое интернетовское название «хаты на час»;

Заселение в мини-гостиницу;

Звонок Пете.

Последнее — по моим внутренним часам — растянулось на долгие годы.

— Заигрываешь ты еще бездарнее, чем врешь, — безапелляционно объявила Элеонора, когда я нажала отбой. — Вот, реально — надо было очень сильно на тебя запасть, чтобы согласиться приехать. — Она откинулась назад и растянулась на кровати.

Не двуспальной кровати, полуторной.

Дама на ресепшене — хорошо-за-сорок-но-выглядит-моложе, модная укладка, стильные очки, французский маникюр — профессионально-предупредительно осведомилась:

— Кровати нужны раздельные? Или двуспальная?

— Раздельные, — бормотнула я. Ужасно неловко себя чувствуя.

— Вы же понимаете, — наклонившись к даме, проникновенно объяснила Элеонора, — если раздельные кровати сдвинуть — это ж сколько места для фантазии!

Дама деловито пошелестела мышью.

— У нас есть свободные номера с кроватью кинг сайз, — поправив очки, сообщила она. Подняла безмятежный взгляд на Элеонору: — Желаете?

Глаза Элеоноры загорелись:

— Ух, чего мы только не желаем! Вы знаете, с возрастом осознание себя и своих желаний…

— Раздельные кровати. — Я отпихнула Элеонору от стойки. — Спасибо.

А в номере оказалось уютно. Светлые стены, темный ламинат, голубые шторы на окнах. На кроватях — пухлые одеяла, поверх покрывал аккуратно сложены полотенца. В ванной комнате — гель для душа и кусочек мыла в упаковке.

Больше всего мне сейчас хотелось растянуться на кровати, как Элеонора. Я вдруг поняла, что ужасно устала.

— Ты марафет наведи хотя бы, — сладко потягиваясь, посоветовала Элеонора. — Через сколько, он сказал, приедет?

— Через сорок минут.

— Пф! За сорок минут я бы сорок раз замуж вышла. — Элеонора перевернулась на бок. Приподнявшись на локте, критически оглядела меня. — Н-да… И переодеть-то тебя не во что.

Я выскочила из дома в том же наряде, в котором собиралась к Диминым родителям — джинсы, водолазка и кроссовки. Хорошо, хоть куртку схватить сообразила — к вечеру похолодало.

Я зачем-то оглядела себя. Элеонора — себя. Подумала. Решила:

— Переодеваемся! Я всяк поинтереснее выгляжу.

Нет, ну то, что драные джинсы, майка с вырезом «сиськи вываливаются» и надписью «Птицы летят на ЙУХ!» интереснее бежевой водолазки — это бесспорно.

— Еще чего не хватало.

— Ну и дура. — Элеонора снова откинулась на кровать. — Учишь вас, учишь — а толку?.. Ты хотя бы в душ сходи. И на голове наведи порядок. Этими их гелями один раз башку помыть — нормально. Не облысеешь… Давай-давай, шевелись! — подбодрила она. — О Димочке вспомни. Скажи в сотый раз сама себе, что пусть он хоть прямо сейчас на кроватке кинг сайз, — она похлопала по одеялу, — Маню жарит — тебе по фигу!

— Самой не противно? — Я встала. Взяла с кровати полотенце. — Это ведь ты меня сюда потащила — не помнишь?

— Помню. И бешусь! Потому что ты за свою семью бороться не хочешь!

— А за семью не надо бороться. Ее надо любить и уважать. И если ты думаешь, что я сюда поехала для того, чтобы Диму вернуть, — ошибаешься. Пусть делает, что хочет — только сначала расскажет, что это была за тварь. И куда мне свалить, чтобы больше никогда ни о ней, ни о нем не слышать.

Я развернулась и ушла в ванную.

Пока стояла под душем, думала о Пете…

Блин! Я не в том смысле думала. Я думала, что ему скажу — для того, чтобы убедить помогать. Элеонора настояла на том, что просить о помощи напрямую, да еще по телефону — «детский сад. А то твоему Пете делать больше нечего — Димочку искать! Включай дуру, проси приехать. А там разберемся».

«… Вот, вырвались с подругой в Красноярск. Собирались в гости к знакомым, а у них внезапно обломалось все. Теперь сидим, не знаем, куда себя деть…» — тарахтела я в телефон словами великой сценаристки Элеоноры.

Со звонком повезло — Петя то ли с работы ехал, то ли черт знает, где находился, но разговаривать мог свободно. Поверил мне или нет — непонятно, но обрадовался. Пообещал, что скоро приедет и «постарается скрасить вечер скучающим дамам».

Как именно Петя собрался скрашивать вечер, думать не хотелось. А о том, как его уговорить поискать Диму по номеру телефона, — не думалось. Ничего, кроме детсадовского «мне нужна твоя помощь», в голову не приходило.

Ох. Ну, почему я — не Элеонора? С этой мыслью я вышла из ванной. Элеонора поднялась навстречу и показала мне фен:

— Иди сюда. Причешу.

Я обалдела:

— Откуда?..

— У коридорной попросила. Ты думаешь, мы с тобой первые тут, такие нарядные — у которых даже запасных трусов нету? — Элеонора порылась в сумке, вынула расческу.

— Может, ты и что говорить придумала? — Я постаралась добавить в голос ехидства.

Элеонора невозмутимо кивнула:

— А то. Не на твою же убогую фантазию надеяться. Скажешь, что Дима — козел. Что развестись с ним хочешь, а он грозится, что ребенка себе оставит. Ты-то — безработная, а он весь из себя учитель и вообще человек уважаемый. А сам в Красноярск свалил с любовницей. Если получится его найти и скандал устроить — на развод согласится, никуда не денется.

— Бред, — решила я.

Что бы у нас там ни было, но так позориться не стану.

— А что не бред? — Элеонора прищурилась, сложила руки на груди. — Валяй, я послушаю.

— Я скажу… ну, что мы поссорились, например. Я была неправа, а теперь помириться хочу.

— Угу. И мужик, который на тебя губу раскатал, сразу прям рванет Димочку искать! Ты сама-то в это веришь?

— В то, что люди иногда бескорыстно друг другу помогают? Верю.

— Ну и дура! По себе людей не судят. Был бы твой Петя такой же, как ты, — сейчас дома с женой сидел бы, а не сюда мчался, прихватив цветочки и шампанское… О-ох, детский сад! Как же я с вами мучаюсь. — Элеонора качнула феном: — Башку подставляй. Буду из тебя роковую соблазнительницу делать.

— Спасибо. Я сама как-нибудь. — Я забрала у нее фен и расческу.

Прошла в ванную, худо-бедно уложила волосы. Подвела глаза карандашом из Элеонориной косметички. Долго вертела в руках помаду морковного цвета, накрасила губы и стерла — жуть смотреть, что получилось. А Элеоноре идет. И пошлостью не выглядит… До чего же мы с ней разные, все-таки.

Я вышла из ванной. Элеонора стояла у окна.

— Прискакал, красавчик, — доложила она, — ща звонить будет.

Телефон действительно загудел. Я подошла к окну.

Белый новенький «Солярис» на гостиничной парковке, рядом — мужчина в светлом плаще, с тремя темно-красными розами и пакетом из супермаркета в одной руке. Другой рукой прижимает к уху телефон.

— Ну? Что я говорила? — Элеонора кивнула на Петю — лица отсюда не разглядеть, но вряд ли это кто-то еще. — Думаешь, у него собрание сочинений Пушкина в пакете? Отвечай. — Телефон у меня в руках продолжал надрываться. — Чего ждешь-то?

Я вдохнула и выдохнула:

— Але.

Глава 43 Дима

— Вот чего я не пойму, — сказал Брик, когда мы ехали по знакомому до боли адресу. — Почему ты так тяжело переживаешь личностную деформацию человека, который, по сути, вычеркнут из твоей жизни? Сам же мне сказал при встрече: «Времена изменились. Теперь перед тем как нагрянуть в гости, принято созваниваться, договариваться, уточнять время». Увы, наш Вудсток остался в далеком прошлом. Смирись и иди дальше.

— Один, — подхватил я.

— Один, — подтвердил Брик. — А как иначе? Впрочем, пока тебе везет: я с тобой.

— Ты — дьявол, который пытается заставить меня жрать камни в пустыне, представляя, что это хлеб.

— А ты — идиот, который лег на крест и орет: «Распните меня!» — а вокруг стоят римские солдаты, пучат на тебя глаза и спрашивают: «А ты кто такой вообще?»

Маша пошевелилась на заднем сиденье, привлекая к себе внимание.

— Я… — начала она.

— А ты — Мария, — перебил ее Брик. — Какая из двух — сама решишь, или попробуй обе роли по очереди. Лучше начни со второй, а то до завтрашнего утра проявлять материнские чувства без толку. Хотя… — Он с сомнением посмотрел на меня и махнул рукой: — Хотя, можешь проявлять. Я ничему не удивлюсь. Мы купим еды? Вон супермаркет.

— Я узнаю это место! — высказалась, наконец, Маша, крутя головой. — Мы куда едем?

* * *

Сказать, что порог мне было переступить трудно, — ничего не сказать. Маша тоже застыла, глядя через раскрытую дверь в полутемное помещение. Пришлось, будто кошку, запускать первым Брика — на счастье. Он вошел в крохотную гостинку, сбросил туфли, попинал старенький ортопедический матрас, поставил пакет с продуктами на стол возле кухонной ниши и заметил, что находится в комнате один.

— Вы чего? — удивился он, повернувшись к нам. Посмотрел в глаза мне, Маше, снова мне.

— О, — сказал он. — Я не знал. Примите мои соболезнования. Или поздравления. Смотрите сами, по настроению.

Брик скрылся в туалете. Я вошел первым, так же, как и тогда, пытаясь выглядеть хоть немного уверенным. Комната почти не изменилась. Матрас, конечно, другой, обои переклеили, линолеум перестелили. Но два скрипучих стула советского производства остались, стол — тоже.

Я услышал сзади движение и запоздало повернулся. Забыв о больной ноге, Маша попыталась войти. Вскрикнула, пошатнулась, взмахнула руками. Я не позволил ей упасть. Придержал, помог сделать шаг и, мысленно плюнув на все, поднял на руки, поражаясь, какая она легкая. Не слушая протестов, донес до матраса и осторожно опустил. Присел рядом.

Оглядевшись, увидел холодильник — старый знакомый, облупленная «Бирюса», в которой за неделю намерзает около тонны снега и льда. Тихо сказал:

— Вот мы и дома.

Маша в ответ промолчала, а я долго сидел на матрасе рядом с ней и вспоминал первые дни в армии. Как часто, засыпая, я видел один и тот же сон: поздний вечер, я подхожу к дому, в нашем окне — свет. Поднимаюсь на седьмой этаж, стучу в дверь, и Маша в футболке до колен открывает мне дверь, улыбается, позволяет войти туда, где светло и тепло, где вечно живет что-то, подозрительно напоминающее любовь и счастье. Я делал шаг через порог, и четкость образов исчезала. Просыпался с улыбкой и в слезах. Но быстро избавлялся от того и другого, возвращал на лицо бесстрастную маску и засыпал опять. Без сновидений.

Я не сразу почувствовал прикосновение. Как только облако воспоминаний немного рассеялось, обнаружил, что Маша держит меня за руку. В ответ на мой взгляд она еле-еле улыбнулась, будто спрашивая: «Помнишь?» Я кивнул и так же осторожно улыбнулся в ответ, перехватил ее ладонь, сжал пальцы.

Нас привел в чувства звук спускаемой воды из туалета. Дверь распахнулась, выпустив посвистывающего Брика. Увидев нас, он ткнул в сторону туалета большим пальцем:

— Там освежитель с ароматом лайма.

— И что? — удивился я.

— Просто чтобы вы не удивлялись, почему пахнет лаймом.

Маша фыркнула, я пожал плечами, а Брик, не обращая на нас внимания, принялся вытаскивать из пакета пельмени, сыр, сметану, овощи, пачку чая и прочее. До меня далеко не сразу дошло, что он, своим «освежителем», постарался снять с нас чувство смущения и перевести все происходящее в банально-бытовую плоскость.

— Можешь не лезть? — тихо спросил я, встав рядом с ним.

«Говори мысленно, если не хочешь, чтобы она слышала, — ответил Брик. — Ты в трудной ситуации, я пытаюсь помочь, насколько могу».

«Нечему помогать. Прошлое осталось в прошлом, я не собираюсь…»

«Ты можешь врать мне, но себя не обманешь. И не обманешь ее. До утра мы не заняты ничем важным, и случиться может всякое. Поэтому позволь мне делать свое дело».

«А ты позволь мне самому разбираться со своей жизнью! — Мысленно я повысил голос, с удивлением отметив, что и такое, оказывается, возможно. — Я себя прекрасно контролирую, знаю, чего хочу. От того, что мы, все трое, здесь переночуем, не изменится ничего. И от тебя здесь тоже ничего не зависит, ровным счетом, коли менять наши сознания ты не можешь».

«Хочешь поспорить? — повернулся ко мне Брик. — Я могу резко изменить ситуацию. Если смогу — с тебя блок сигарет и крутая зажигалка, крышечкой которой можно щелкать. Если нет — выполню любое твое желание, в рамках моих способностей».

Из дурацкого чувства противоречия я пожал ему руку.

Брик вел себя спокойно, даже образцово. Мы сварили пельмени, сделали салат. Я помог Маше пересесть за стол. Брик включил на ноутбуке дурацкий комедийный фильм про ожившего плюшевого медведя. После ужина я снял повязку с Машиной ноги, набрал в ванной таз холодной воды по ее просьбе. А когда вернулся в комнату с этим тазом, Брик обувался у дверей.

— Серебристая зажигалка, — сказал он, прежде чем закрыть за собой дверь. — Под цвет спиннера.

Глава 44 Маленький Принц

Кажется, я начал понимать, что за умение развила Юля. Двигаюсь в верном направлении. Например, узнать, кто звонит, могу не глядя. Это не телепатия, а прямое взаимодействие с электроникой. Я захлопнул дверь и сбежал по лестнице, минуя лифт. На первом этаже выдернул из кармана телефон, работавший в беззвучном режиме:

— Ну что там такого срочного?

Две с половиной секунды тишины. На том конце как будто собирались тучи. Элеонора готовилась к атаке.

— Прежде чем начнешь орать, — спокойно сказал я, раскручивая спиннер, средство от вездесущего Бориса, — хочу, чтоб ты знала. Я тебя люблю.

— Ты, недомерок, су… Чего ты там пропищал?!

— Про любовь? — Я поднял спиннер мысленным усилием на уровень глаз и сконцентрировался, заставляя часть сознания считать обороты. — Признался в чувствах. И, кстати, если ты не заметила, со школы я сильно подрос.

Человеческая психика напоминает сложную, но увлекательную игрушку. Каждый экземпляр считает себя уникумом, но обладает огромным количеством общих черт. Таких, например, как, эта. Признание в любви запускает в подсознании механизм «примерки», попытку представить развитие событий. Рулетка крутится, шарик катится, и нельзя угадать, в какую ячейку он упадет. Но пока он катится, время работает на того, кто знает, что делать.

— Димка где? — Элеонора попыталась переключиться на спокойный тон, весь гнев из нее улетучился. — Вы там вообще соображаете, что происходит?

Полегчало. Борис никогда не был близок с Элеонорой, она его даже пугала. Поэтому он, получив те крохи информации, что я ему скормил, успокоился. Спиннер я поймал и бросил в карман куртки.

— Мы разыскиваем мою дочь, мои бывшие друзья — тоже. Но они новички на Земле, и у них нет лучшего варианта, кроме как идти по моему следу. Я постарался максимально отрезать им эту возможность, но ты приехала к Жанне, и все пошло кувырком. В ее голову Исследователь не смог бы пролезть, я поставил надежную защиту. А вот тебя в расчет не взял, не знал, что ты вмешаешься.

Глядя на некогда белую, а ныне зашорканную, исписанную похабщиной стену подъезда, я поймал себя на том, что представляю Элеонору. Как она стоит во дворе гостиницы, прижав к уху телефон, а на лице у нее, быть может, впервые в жизни, полная растерянность.

— Меня он в расчет не взял, — проворчала Элеонора. — Да я в любых расчетах на первом месте должна быть!

— Верно, — кивнул я стене. — Так теперь и будет. Прошу прощения за неудобства.

Теперь — молчать. Я создаю потребность. Сегодня Элеонора столкнулась с самым страшным кошмаром в жизни — что-то поработило ее сознание. Ее личность, такая яркая и уникальная, такая сильная и сверкающая, оказалась смята в мгновение ока. Ей страшно, она хочет защиты. И элементы уравнения у нее в голове становятся на правильные места.

— Так, ладно. — Она старалась держать себя в руках. — Где Димка? Почему у тебя его телефон?

— У меня его сим-карта и сим-карта Маши. Я их подменил, взамен поставил две нерабочих, которые взял из дома. Катя никогда ничего не выбрасывает.

— Где он?! — снова повысила голос.

— Эля. — Я выдержал паузу, чтобы удостовериться — она не против такого обращения от меня. — Ты же умная девушка. Хочешь, чтобы я привел тебя к нему? И позволил Исследователю вновь занять твое тело? Нет, я так не поступлю.

— Так «закрой» мне голову, как Жанне, и успокойся!

Прелесть. Теперь она пытается представить все так, будто это надо мне, а не ей. Сама себе слабо верит, но старается.

— Могу, если хочешь. Но для этого нужно встретиться на нейтральной территории. Есть предложения? — Я мысленно просканировал окрестности и остановил выбор на совершенно нейтральном объекте. — Подъезжай к часовне. Через полчаса.

— К чему?

— Часовня. Та самая, которую изображают на десятирублевых купюрах. Караульная гора.

У меня не было с ней телепатического контакта, но я, глядя в стену, видел, как Элеонора с сомнением поворачивается и смотрит на окна оставленной комнаты.

— Не беспокойся о ней, — сказал я прежде, чем понял, что адресую фразу воображению.

— Если я не вернусь туда вовремя… Эта дурища там такого начудит, что вся королевская конница не расхлебает.

Надо же. Я и вправду угадал. Даже не знаю, как на это реагировать.

— Расслабься, у Жанны мой телепатический модуль, благодаря которому я знаю обо всех ваших приключениях. И сейчас он тоже работает, получше любого телефона. И потом, она взрослая женщина.

Прикрыв глаза, я вызвал короткую вспышку, в которой появилось лицо Пети Антонова. Сочувствия в нем столько, что даже мне, здесь, сделалось жалко себя, захотелось забраться к нему на колени и плакать. Однако Жанна больше хотела разбить ему об голову вазу и бежать сдаваться в полицию. Сложная женщина. И простая одновременно.

— Ладно, еду. Но имей в виду, я тебе врежу, как только увижу.

— Жду с нетерпением, — улыбнулся я в трубку.

Стоило убрать телефон в карман, со мной заговорил он:

«Хочешь разрушить и ее жизнь?»

— Перестань молоть чушь, — произнес я вслух. — Она-то точно не станет всю жизнь переживать из-за такой ерунды.

«Зачем она тебе, Принц?»

— Чтобы делала то, что я говорю, не задавая вопросов и не отвлекаясь на ерунду.

«Это даже близко не все. Почему она?»

Открылась подъездная дверь, и вошедший мужчина в грязной спецодежде получил в лицо мой ответ:

— Потому что она мне нравится, вот почему! Потому что она — полная противоположность тебе. Ты — тряпка и размазня, а она — хищница. Дикая кошка, которая может иногда запрыгнуть на руки и помурлыкать, а потом расцарапать до крови и убежать.

Лицо мужчины, тупое и спокойное, исказилось.

— Ах ты, сука! — Он с ревом кинулся на меня, а я от растерянности не успел защититься.

Удар пришелся в глаз. На мгновение все померкло. В себя я пришел, валяясь на заплеванном полу у стены. И тут же получил удар тяжелым ботинком по ребрам.

— Козлина, тварь, я так и знал! — орал мужчина, продолжая меня избивать.

С трудом фокусируя взгляд, я нашел мужчину и толкнул мыслью. Он врезался в стену спиной, из легких с криком вышел воздух.

— Уходи! — попросил я. — Или я убью тебя.

— Сморчок, недомерок! Убьешь? Да это я тебя сейчас…

Он снова собрался кинуться, но я мысленно сделал подсечку. Сработало. Мужчина упал неподалеку от меня. Я зафиксировал его, пристегнув к полу мысленными кандалами.

— Ты че сделал? Ты че, сука, сделал? — Он орал все громче, в голосе слышалась нарастающая паника.

— Тс-с-с! — Я подполз к нему, заглянул в глаза. — У тебя поврежден позвоночник, и ты никогда больше не будешь двигаться.

Ого, как сильно напугался. Близок к потере сознания. В голове забилась одна отчаянная мысль: «Но я же чувствую ноги и руки!» Уцепившись за эту мысль, я нырнул глубже. Прости, Дима, но иногда это просто необходимо.

Я нашел его память и, будто полотно, распустил последний ее клочок. Ничего не было, ни к чему орать на жену. «Ты просто упал».

— Я просто упал, — прошептал мужчина.

Вот и славненько. Я поднялся на ноги и бегом выскочил из подъезда. В голове засмеялся Борис.

— Что смешного?

«Просто приятно, что тебе наподдали».

— Ха-ха. Это твое тело, дебил.

«Нет, Принц. Оно — наше. И кто из нас дорожит им больше?»

Вместо ответа я вновь достал спиннер. Серебристое вращение унесло отвратительный голос прочь. Сигареты… Мне позарез нужно купить сигарет.

Глава 45 Дима

Я закатал Маше брючину и помог поставить ногу в таз с холодной водой. Маша с облегчением выдохнула:

— Спасибо. Пока не подвернешь ногу, не узнаешь, что такое счастье.

— Тебе бы в травмпункт, — сказал я.

— Пройдет. Все не так страшно, даже немного наступать получается. Утром сможешь сделать повязку?

Я кивнул. Так и сидел на корточках у ее ног. Сидел и вспоминал, как мы тут жили в далеком прошлом.

— Куда он ушел? — кивнула Маша в сторону двери.

— Понятия не имею. Не «куда», а «откуда».

Я сместился чуть назад и прилег на матрас.

— М-м-м, ясно. Отдает старый долг? — Она усмехнулась. А мне сделалось не по себе от этого разговора. Я промолчал, сделал вид, будто не расслышал или не понял последней фразы.

А чего я жду от этой ночи?

Ничего, сказал я себе и понял, что вру. «Ничего» можно было ждать от ночи с Элеонорой. С ней бы мы могли и трепаться до утра, и просто лечь спать, если бы слишком устали. Но Маша никогда не была другом. И сейчас у меня нет повода на нее злиться. Конечно, я могу вновь поставить между нами стену, но во имя чего? Собственной безукоризненной порядочности?

— Скажи, а в ту ночь, с Бриком, он не менял твоего сознания? — спросил я.

Раньше мы никогда этого не обсуждали. Брик оставался запретной темой.

— Не знаю, — после недолгой паузы ответила Маша. — А что будет, если я скажу, что менял? Перестану быть шлюхой?

— Не надо так говорить. — Я отвернулся, посмотрел в стену.

— Да ладно. Я ведь не устраиваю истерику, не обвиняю. Тебе тогда было тяжело. И когда я вышла замуж, тоже. Иногда задумываюсь и сама себя не понимаю. Почему я так поступила? Зачем два раза свернула не туда? Вроде бы все просто, все понятно, но стоит вдуматься — и я не узнаю себя. Проще признаться, что мне изменили сознание. Принц — подонок, мы — жертвы. Давай представим, что все так и есть. А может, все так и есть! Я ведь не знаю. И зачем это нам, Дима? Что мы с этим сделаем?

Я встал. Не спрашивая разрешения, открыл окно, впустив в комнату прохладный ветерок, забрался на подоконник и закурил. Маша молча ждала ответа.

— Я просто спросил. Не для того чтобы что-то с этим делать.

— Дим. — Она, чтобы посмотреть на меня, запрокинула голову и улыбнулась. — Не надо врать, хотя бы себе. Ты ведь из-за меня вернулся. Искал повода меня простить. Ну представь, что у тебя появился этот повод. Не пожалеть меня, а простить.

— Я вернулся в Назарово не из-за тебя. Из-за себя.

Пепел летит, подхваченный ветром, с седьмого этажа. Крохотные искорки, гаснущие в темноте.

— Из-за меня, — повторила Маша. — Из-за Брика. Из-за Юли. Ты хотел, чтобы у всех все было хорошо. Так ведь? Только мы этого не хотели, вредные.

Хочется возразить, но слов не найти. Так бывает, когда нет и мыслей, чтобы облечь их в слова. Как я могу спорить, если знаю, что она права. Да, я создал у себя в голове идеальные модели людей и хотел заставить их быть счастливыми. А когда настоящие люди выбивались из выдуманного графика, я страдал. Ради кого все это? Ради меня или ради них?

— Сейчас тебе кажется, что все просто, — продолжала Маша. — Юля в беде, ее нужно спасти. Но когда Брик заберет ее, что будет дальше? Я останусь одна. А ты? Ты уедешь, как и собирался?

Я представил, как мы с Жанной и Костиком переезжаем в Красноярск. Как я лежу ночью без сна и думаю о Маше. Каждую ночь. Она останется одна…

— Не знаю.

Послышался тихий вздох.

— Знаешь, чего тебе хочется на самом деле? Чтобы я тебя отпустила. Чтобы посмотрела в глаза, улыбнулась и сказала: «Все хорошо. Ты можешь идти один». И чтобы это было правдой.

Стул заскрипел. Я выбросил окурок, соскочил с подоконника.

— Не надо! — Маша отмахнулась, но от этого движения чуть не упала. Я придержал ее за руку.

— Не надо, отпусти, — попросила она.

— Но…

— Все нормально. Я хочу дойти сама. Если что — буду жалобно кричать. Договорились?

Я кивнул, улыбнувшись в ответ на ее улыбку, и отпустил. Маша захромала к ванной.

— У тебя есть какая-нибудь одежда? — спросила она, добравшись до стены и опершись о нее.

Я достал из сумки длинную белую футболку и бросил Маше. Она приложила ее к себе и, видимо, осталась довольна. Но не спешила в ванную.

— Дай сумку, пожалуйста.

Ее сумочка стояла на маленьком табурете у входа. Я подал ее Маше.

— Хочу тебе кое-что вернуть, — сказала она. — Может, конечно, лучше потом… Но вдруг потом у меня не хватит духу.

Я не поверил глазам. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы убедиться — это не иллюзия, не причудливый выверт памяти.

— Когда тебя забрали, отец приехал сюда, — говорила Маша, но ее голос доносился до меня будто из другого мира. — Сказал взять самое важное. Можешь представить, в каком состоянии я собиралась? Хотела забрать твои вещи, он сказал — не надо. Я все равно потянула с полки какую-то, кажется, куртку. Тогда он разозлился, подошел, схватил меня за руку. И тут, знаешь, как в кино бывает. Цепочка просто выскользнула откуда-то с полки, и упала мне в руку. Я сказала: «Это мое!» — и утащила с собой.

Передо мной покачивался на цепочке серебряный кулон, изображавший вальсирующую пару. Награда, которую дали нам с Жанной за лучший танец на Осеннем балу. Тем вечером, когда все наши судьбы переломились.

— Я забыл о нем…

Я действительно забыл, как ни странно. Кулон имел отношение к той, загадочной и неприкосновенной Жанне, в которую я был без памяти влюблен в школе. А женился я — на другой, настоящей. И прошлого у нас не оставалось, только будущее. Мы создали себе новые воспоминания. А этот кулон — теперь он будто из параллельной вселенной.

— Ну вот, я тебе зачем-то напомнила, — сказала Маша, разбив в осколки мою задумчивость. Взяла меня за руку и сунула цепочку в ладонь. — Хотела вернуть на встрече выпускников, но как-то не до того было. Спасибо за футболку!

Она закрылась в ванной, а я остался один, глядя на серебряную парочку. Женщина в серебряном платье, мужчина в серебряном фраке. Серебряное кольцо окружает их.

Я спрятал украшение в карман. Достал телефон. Ни звонков, ни сообщений. Хотел позвонить сам, но… Что я скажу? «Здравствуй, Жанна, я тут с Машей, она вернула мне кулон, который нам подарили за танец. А ты свой сохранила, кстати?»

Бред. Вся эта ситуация — бред, и мне больше всего хочется просто лечь и уснуть. Я застелил матрас обнаруженным в шкафчике постельным бельем. Бросил две подушки и то остановился. Мы что, будем спать в одной постели?

Глава 46 Жанна

— А ты совсем не изменилась! Все такая же красавица. — Петя, передавая цветы, коснулся моих рук. — Поверить не могу, что Семенов тебя так спокойно в Красноярск отпустил. Я бы охрану приставил, честное слово.

От Пети резко пахло туалетной водой. Волосы на темени начали редеть, то, что осталось, старательно зачесано назад. Терпеть не могу, когда мужики так делают. Ну, начал ты лысеть — так чего тут скрывать-то?

Фигура у Пети тоже изменилась — заматерела, плечи раздались. Под рубашкой угадывались бицепсы — в спортзал, наверное, ходит, сейчас модно здоровый образ жизни вести. Не пьет — не курит наверняка. А взгляд остался тем же приторным, что и был — чем-то похожим на туалетную воду. И как я раньше этого не замечала?

— С хорошими охранниками нынче напряженка, — подмигивая Пете, сообщила Элеонора. — Так и бегаем безохранные, никому-то мы не нужны.

— Ужасно. — Петя взялся за сердце. — Страшно думать, какие мужчины вас окружают.

У меня появилось ощущение, что он читал Элеонорин сценарий. Реплики подавал именно те, что от него ждали.

— Это моя подруга Элеонора, — вклинилась я, — а это Петя.

— Очень приятно. — Петя улыбнулся. За белоснежностью улыбки он тоже явно следил.

Я старательно завертела головой:

— Куда бы цветы поставить?

— Попрошу у коридорной вазу. — Элеонора с готовностью поднялась и вышла.

— Ты — чудо, — с удовольствием разглядывая меня, сообщил Петя. — Знаешь об этом?

— Перестань. — Я не знала, смущаться мне или злиться.

— Не перестану. — Он улыбался. — Я безумно рад тебя видеть!

— Я тоже. — Получилось почти искренне. На меня давно не смотрели с таким восхищением.

— Симпатично тут. — Петя огляделся. — Никогда в подобных гостиницах не бывал, честно говоря. В командировки часто езжу, но мне номер всегда заранее бронируют. В… скажем так, в других отелях.

— Да мы здесь сами случайно оказались, — пожаловалась вернувшаяся Элеонора. В руках она держала стеклянную вазу с тяжелым дном, квадратную в сечении. — Должны были с друзьями в клуб идти, а у них ребенок ветрянку подцепил. Я-то болела, а Жаннка нет. — Она кивнула на меня. — Не дай бог, заразится. Пришлось гостиницу искать.

— Надо было сразу мне позвонить, — попенял Петя.

— Вот, — подхватила Элеонора, — я ей говорила, между прочим! Куда там — уперлась, и ни в какую. У Пети ответственная работа, он наверняка очень занят…

— Жанн. Ну что ты, в самом деле? — Петя покачал головой. — Для тебя я всегда найду время, не сомневайся!

Элеонора наполнила вазу водой, поставила на столик — под телевизором на стене. Расправила розы и «спохватилась»:

— Ох, мне ведь бежать надо! С двоюродной теткой договорилась встретиться. Не заскучаете тут?

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещал Петя, снова прикладывая руку к груди.

— Верю, — ухмыльнулась Элеонора. — Силушки-то вам не занимать, похоже.

Петя по-идиотски залыбился. Кажется, правда решил, что его похвалили — нормальная реакция для того, кто не знает Элеонору.

— Чао, крошки! — Элеонора подхватила сумку. Сделала мне страшные глаза и удалилась.

— Деликатная у тебя подруга, — с улыбкой глядя на закрывшуюся дверь, заметил Петя.

— Гхх…гммм. — Я аж закашлялась. — Ну да. Деликатная — не то слово. А еще добрая и отзывчивая.

— Я заметил. — Петя улыбнулся. — Сюрприз! — Нырнул рукой в пакет и жестом заправского фокусника извлек бутылку шампанского.

Я почему-то подумала, что вряд ли он впервые так вот «в гости» приходит. Следом появилась коробка конфет — воздушная шняга в кокосовой обсыпке, терпеть их не могу.

— Сюрприз был бы, если б ты собрание сочинений Пушкина принес, — вырвалось у меня.

Петя приподнял бровь:

— Что, прости?

— Ничего. Волнуюсь, вот и болтаю чепуху.

— Я тоже страшно волнуюсь. — Петя тронул меня за плечо, улыбнулся. — Ничего, сейчас пройдет. — Умело, с негромким хлопком открыл шампанское.

Стаканы в номере нашлись — судя по виду, из того же набора, что и ваза. Налитое вино вспенилось и заиграло.

На меня алкоголь действует странно — засыпать начинаю. Дима всегда смеялся, что меня поить — только продукт переводить. Ну и ладно. Вот как возьму, как засну тут прямо в кресле…

— За неожиданную встречу. Побольше бы таких. — Петя поднял стакан.

— За встречу… Ой. Ты же за рулем? — сообразила я, когда края стаканов соприкоснулись.

— А? Да… Да, ерунда, проветрится.

«До утра проветрится», — это он хотел сказать. Я отпила из стакана. Глядишь, и правда вырублюсь.

— Ну, рассказывай, — потребовал Петя. — Как дела? Как тебе с Семеновым живется? По переписке-то фиг чего поймешь — все в порядке, да все нормально.

— Так рассказывать особо нечего. — Я пожала плечами. — Лучше ты расскажи. У тебя-то жизнь поинтереснее, наверное? — Я постаралась «включить Элеонору» — в момент, когда она к мужу подлизывается. Перед тем, как об очередном штрафе за превышение скорости сообщить. — Работа сложная, ответственная?

Мы с Элеонорой раскопали в сообщениях, что работает Петя начальником ИТ-безопасности. Оберегает великие секреты Мегафона от постороннего вмешательства.

— Да ну, перестань. — Мужики, оказывается, тоже умеют кокетничать. Ну, по крайней мере, Петя умеет. — Что там интересного? Работа как работа… Хотя ответственность, конечно, большая, тут ты права. Пять человек в подчинении.

— Ничего себе! — Я округлила глаза. С шампанским в пустом желудке Элеонора у меня получалась лучше, чем насухую. — Как же ты справляешься?

— Ну, всяко бывает. Устаю иногда ужасно. Иной раз такие ситуации случаются… — Петя говорил дальше, а меня осенило.

Я сделала пару глотков. Может, зря все это время алкоголем пренебрегала?

— Слу-ушай! — Я дождалась паузы в Петиной речи. — А можно будет тебя об одном одолжении попросить?

— Любой каприз, — пообещал Петя. Снова наполнил стаканы, наклонился ко мне. Положил руку на столик — явно рассчитывая, что я сделаю то же самое. — Для тебя — все, что пожелаешь.

— Понимаешь, у мамы тут, в Красноярске, родственница есть. Она пожилая, недавно квартиру разменяла. Новый адрес маме давала, а та потеряла где-то — у них ремонт сейчас, бардак дома ужасный. Два дня тете Вере дозвониться не может, волнуется… Можно как-то по номеру телефона адрес узнать?

Петя деловито подобрался.

— А на кого оформлен номер?

— На тетю Веру… Кажется.

— Реальный адрес — не обещаю, — покачал головой Петя. — Разве что адрес регистрации можно узнать, если телефон оформлен на паспорт твоей родственницы. Но вот узнать по номеру, где она находится — можно.

— Ура! — Я подняла стакан. — Спасибо! Не сомневалась, что ты что-нибудь придумаешь.

— Но это не так просто, — предостерег Петя. — Считай, должностное преступление.

— Ой…

— Но ради тебя я и не такие горы сверну. — Наши стаканы снова звякнули. — Страшно рад тебя видеть.

— Взаимно. — Я отпила шампанского, чувствуя, как потихоньку накрывает Элеонориной бесшабашностью.

А в следующий момент мою руку поймала Петина ладонь. Петя перегнулся через столик, взял меня за руку, коснулся ее губами.

— Сколько же я об этом мечтал, боже мой… — И, видимо для наглядной демонстрации того, как долго мечтал, в руку вцепился намертво. Поцелуи становились все настойчивее.

«Скажи в сотый раз сама себе, что пусть он хоть прямо сейчас Маню жарит…»

Я себе, оказывается, говорила об этом с того момента как Элеонора доложила, что в Красноярск Дима с Машей поехали вместе. А может, даже раньше говорила. С той первой встречи в супермаркете.

Петя целовал руку, увлекаясь все больше. А я вроде и готова была к такому, но все равно растерялась как-то. Выдернуть ладонь с восклицанием в духе оскорбленной невинности: «За кого вы меня принимаете?!» Глупо. Нам давно не по шестнадцать лет.

Зазвать на ночь глядя в гостиницу мужика, который к тебе неровно дышит, и ждать, что будешь с ним до утра детские годы вспоминать — по меньшей мере наивно, тут Элеонора права. Как и в том, что если я сейчас Петю прогоню — фигу получу, а не отслеживание блудного мужа. Это в школе Пете моих прекрасных глаз хватало, а сейчас-то он явно на другие части тела рассчитывает. И надо быть такой дурой, как я, чтобы за веру в людской альтруизм цепляться. Петя — не Димка, бескорыстно помогать не станет. Десяти минут не прошло, а он уже — быка за рога. Точнее, меня за руку…

Блин, да чего я терзаюсь, в конце-то концов? Не я ли три часа назад думала о том, как заберу Костика, уеду и новую жизнь начну? Если Диму старая так не устраивает? Да он со мной, может, мысленно развелся и на Машу поменял! А может, и физически успел поменять — черт его знает. И никакая это даже не измена получится… Из-за кого вся фигня закрутилась, вообще? Кого эта жуткая тварь преследует — меня, что ли? Я Димку сейчас, можно сказать, спасаю, — так о чем тут думать?

Пока я себя уговаривала, Петя встал с кресла. Сел на корточки передо мной, схватил обе руки. Расцеловал. Потянулся за стаканом, передал.

— Нервничаешь, да?

— Немножко. — Я вцепилась в стакан, как в спасательный круг. Отхлебнула. — Я… впервые в такой ситуации.

— Понимаю, как никто. — Петя приложил руку к сердцу. — Веришь — я тоже никогда жене не изменял. Но ты позвонила, и во мне будто перевернулось что-то. Как на крыльях сюда летел, мечтал тебя увидеть. А увидел — напрочь крышу снесло. — Он снова потянул мою руку к губам. — Прости.

Врет, конечно, что жене не изменял… Ну, да какая мне разница? Он ведь мне даже не сказать, чтобы противен. Просто… странно как-то, что ли. Сколько лет ко мне никто, кроме Димы, не прикасался. Я подумала и залпом допила то, что было в стакане. Петя сноровисто налил еще.

— За любовь, не знающую времени и расстояний! — Он взял стакан, поднял меня с кресла. — Ну, на брудершафт?

— Мы с тобой вроде и так на «ты».

— Ну, настолько на «ты» мы еще не были. — Петя уверенно обвил мою руку своей. — Давай, до дна!

Я выпила. Когда к губам прильнули его жадные губы, в голове по-дурацки прокрутилось: куда же стакан-то девать?

А целоваться Петя умел — должно быть, за столько лет было время напрактиковаться. То ли его умение подействовало, то ли мне шампанское в голову ударило, но я поняла, что отвечаю. И что зажатый в руке стакан обниматься не мешает. Ну, почти.

— Пообещай…

— Что? — Рука, скользнувшая мне под водолазку, замерла.

— Что завтра позвонишь и поможешь мою родственницу найти.

— Ох, да не вопрос. — Петя с облегчением выдохнул. Решил, кажется, что я жениться попрошу. — И почему — «позвонишь»? Я планировал до утра остаться. Не такой дурак, чтобы счастье упускать. — Он снова впился в мои губы.

Блин, да гори оно все… Я ухитрилась извернуться, чтобы поставить стакан на столик. Сопротивляться не хотелось. Голова кружилась, показалось, что мне опять шестнадцать лет. Я свободна. Я — кошка, которая гуляет сама по себе. С кем хочу, с тем и целуюсь. Если глаза закрыть, так вообще…

Меня раздевали. Стянули водолазку, теребили застежку джинсов. А потом почему-то перестали раздевать.

Я открыла глаза.

Петя застыл в странной позе — голова запрокинута, руки повисли вдоль тела.

— Все нормально? — вырвалось у меня. Ширинка у Пети бугрилась. Вопроса глупее в такой ситуации не придумать, честное слово.

Петя странно дернулся. Поднял голову — медленно, как будто вместе с ней мешок цемента поднимал. Покачал головой в разные стороны. И уставился на меня. Слишком знакомыми пустыми глазами уставился.

Я завизжала.

Отпрянула, вскочила с ногами на кровать. Схватила водолазку, прикрылась.

— Не надо кричать, — со знакомым, будто душат, сипом проговорил Петя.

Я снова завизжала. Он двинулся ко мне. Я рванула к двери. Он, с неожиданной прытью, наперерез. Дернул за руку, повалил на кровать. Придавил телом — тяжелый, зараза. И не вывернуться никак. Равнодушным, без интонаций, голосом повторил:

— Не надо кричать.

В дверь постучали:

— У вас все в порядке?

Надо же. А я-то думала, они тут и не такие вопли слышали.

— Скажи, что все в порядке, — прохрипел «Петя». — Или Костика убьют.

— Врешь! Ничего ты Костику не сделаешь!

— Ты не можешь этого знать наверняка.

А ведь и верно, не могу. Одно дело — обсуждать с Элеонорой, что ничего эта тварь нашим детям не сделает, а «ты не можешь знать наверняка» — совсем другое…

Я молчала. Тварь сдавила мне руку:

— Ну?

— Все в порядке, — как могла беспечно, откликнулась я, — мы… увлеклись. Простите.

— Вы тоже извините за беспокойство, — пробубнили из-за двери. Мужской голос, не тетки с ресепшена. Охранник, наверное. — Но имейте в виду — в гостинице есть другие постояльцы. Давайте уважать друг друга. — С этими словами мужик удалился.

— Золотые слова, — просипел «Петя». — Давай уважать друг друга. — Хватка ослабла. — Ты хотела найти Диму — ты его найдешь. Наверняка он будет счастлив узнать, чем ты занималась с другим мужчиной.

— Ничем я с тобой не занималась!

— Ты просто не успела. Но была готова — а это равнозначно «занималась».

— Ради него же… — Я замолчала, спохватившись — перед кем оправдываюсь?

— Ты можешь объяснять себе это как хочешь. Суть не изменится. — «Петя» поднялся.

— Не мешает? — не удержалась я. Бугор у него в штанах опадать не спешил.

«Петя» проследил за моим взглядом. Потрогал ширинку. Если бы в кино такое показали, я бы до слез ржала. А сейчас даже нервный смешок не получился.

— Неудобно, — просипел «Петя». — Но проходит. Кажется. — И прежним равнодушным тоном предупредил: — Если попытаешься убежать, я сломаю тебе ноги.

Я вздрогнула. Цепляясь за остатки бравады, пообещала:

— Вот тогда сюда точно полгостиницы примчится.

— Не примчится. Я тебя сначала оглушу. — «Петя» выдернул из вазы цветы, вылил воду прямо на пол. Взвесил вазу в руке. Решил: — Подойдет.

Я молча смотрела, как по полу растекается лужа. Потом натянула водолазку.

Глава 47 Маленький Принц

Я подошел к оградке, окружающей часовню, и посмотрел вниз, на раскинувшийся в низине город. Красноярск с наступлением темноты осветился тысячью огней. Должно быть, это красиво. Скорее всего, здесь вечерами проходят любовные свидания. Молодой человек приводит сюда девушку, показывает ей город и будто говорит: «Смотри, как красиво!» Как будто он дарит ей город. Или хотя бы эту гору, с часовней. Бред.

Сегодня тут пусто. Ветер сильный и пронизывающий, у меня начали болеть лимфоузлы под челюстью. Слабое здоровье, беда. В ожидании Элеоноры я пытался экспериментировать, и с третьей попытки удалось приложить верное усилие: потоки ветра начали меня обтекать. Я оказался словно в кабине лифта с прозрачными стенами. Отлично. Правда, если хоть на миг утратить концентрацию, стены рухнут. Но я умею концентрироваться, особенно если меня не отвлекают.

«Зачем мы здесь?»

Ну вот, легок на помине. Я достал сигарету, посмотрел на нее, рассчитывая последствия. Процесс курения его успокоит, и, может, полчаса он помолчит. А может, и нет. Постепенно он учится. Что дальше? Героин?..

Я поджег сигарету. Будь тут кто-то кроме меня — удивился бы, что на таком ветру можно прикурить. С каждой затяжкой становилось немного легче.

«Чего ты ищешь, Принц?» — Голос Бориса зазвучал спокойнее, но не исчез.

Чего я ищу… Где-то там, внизу, среди этих огней, бредет Юля. Покинутая, одинокая, готовящаяся к смерти. При виде этой мысленной картины мне стало нехорошо — желудок сжался, в сердце закололо. Но ему нельзя знать.

«Почему с вами Маша? — Вновь истерика в голосе. — Что ее связывает с тобой? С Димой?»

— Они с Димой, встретившись, почувствовали возвращение прежних чувств, — объяснил я. — Вот и вся связь. Исключительно половая, как видишь.

Он не в восторге, но немного успокоился. Чувствовал подвох, но конкретно возразить не смог. А потому ушел.

— Чего ты там про половые связи бормочешь?

Я вздрогнул. Разговор с Борисом, поддержка убежища от ветра — и все, перестал контролировать окружающее. А за это время Элеонора умудрилась подобраться близко. Я повернулся и увидел ее, в облаке разметанных ветром огненно-рыжих волос. В одной майке, она обхватила себя за плечи, морщится.

— Тороплю события, извини. Заходи.

— Куда заходить?

— Сюда, ко мне.

Смотрит, как на психопата, который убил собственную мать и теперь ведет себя неадекватно. Однако, оглянувшись, подчиняется. Делает шаг и оказывается в убежище.

— Ни хрена себе! Это ты сделал?

Чувствую себя скульптором, демонстрирующим шедевр. Приятное чувство.

— Одно из двух: либо я, либо бог, что таится в часовне за нашими спинами. На кого ставишь?

— Я в игры не играю. — Элеонора покосилась на меня. — Ты обещал…

— Да-да, помню, конечно. Как ты хочешь, чтобы я это обставил? Взял твою голову двумя руками и что-то прошептал? Или разжечь костер, нарисовать пентаграмму…

— А просто сделать нельзя?

— Можно. Важно чтобы ты поверила мне, потому что процесс этот абсолютно не зрелищен. Жанна вот даже не знала, что я ее защитил.

— «Защитил»? — Копна рыжих волос взметнулась. — Ты вообще — как? С головой дружишь, умник? Да Жаннку убить могли! Я ее убить могла из-за твоих косяков!

— Это погрешность, — настаивал я. — И никто бы не убил, ни ее, ни тебя. Это Исследователи, они так не работают.

— А муж директрисы — что? Не в счет?

Надеюсь, Элеонора не заметила, как дрогнули мои пальцы, сжимающие сигарету. Да что со мной? Она ведь права. Я допустил серьезный просчет и продолжаю допускать. Почему-то представил реакцию Димы, когда он узнает. Почему-то мне так важна его реакция…

— Прости. Ты этого хотела? Чтобы я извинился? Я искренне прошу прощения. Мне жаль, что вы с Жанной подверглись опасности.

Возмущения меньше не становится. Рыжее божество пылает яростью. Потому что извиняются не так. Когда извиняются, стыдливо смотрят под ноги, бормочут оправдания. А не глядят прямо в глаза, говоря ровным голосом.

— Давай, заканчивай, и поехали к Димке. Он тебя убьет на фиг, как узнает. Ну-ка погоди, это что? — Элеонора подошла волнующе близко и, щурясь, присмотрелась к правому глазу. Должно быть, там расцвел синяк. — Это он тебя, что ли? Правильно! Молодец мальчишка, авансом работает!

Мне по-детски захотелось зареветь и убежать. Почему их радуют мои невзгоды?! Борис, Элеонора, Дима… В прошлый раз я был эгоистом, и ко мне относились лучше. Сейчас я изо всех сил стараюсь всем помочь, и надо мной хохочут, стоит оступиться.

В прошлый раз я почти не испытывал чувств, только наиболее сильные гормональные всплески. В этот я слишком сросся с телом носителя. И мне тяжело, очень тяжело, и никто не хочет облегчить эту ношу.

Мое желание вырвалось наружу прежде чем я успел сообразить, что творится. Элеонора прильнула ко мне и поцеловала. А секунду спустя отпрянула, толкнув в грудь. На мгновение я оказался за гранью «убежища», ветер, ставший ледяным, пронизал насквозь. Я поспешил обратно.

— Это что такое было?! — Она попыталась изобразить злость, но такую бездну страха не спрятать.

— Непосредственно в тот момент тебе это нравилось. Не отрицай. Поэтому ты сейчас так краснеешь.

Она размахнулась, чтобы ударить меня по лицу. На середине амплитуды движение замедлилось, превратилось в объятие. Мы вновь поцеловались, а через пару секунд я «отпустил» ее сознание. И опять Элеонора отпрыгнула от меня, тяжело дыша.

— Ты совсем поехавший, да?!

— Близок к тому. Твое присутствие сводит меня с ума. Почему-то от одного твоего вида и запаха у меня все гормоны приходят в бешенство.

Я говорил правду, что не мешало мне забавляться игрой. Но часть меня все же обеспокоилась. Неужели я действительно теряю контроль над собой? Сверхчеловеческие силы подчиняются буйству гормонов… Но почему это проявляется сейчас?

Меня прошиб пот от осознания. Нейролептик окончательно покинул тело, и угнетенный организм пробудился. Теперь это — естественное состояние. Борис от испуга может подпрыгнуть, а я от испуга могу разорвать человека пополам силой мысли. И где найти границу между моим чувством и чувством другого человека? Так много власти, что мне страшно. Так страшно, что никакая логика не успокоит этот страх.

— Прости, пожалуйста. — Я смотрел под ноги, бормоча оправдания. — Сейчас тебе лучше уйти. Мне очень нужно, чтобы ты была рядом. Кто-то вроде тебя. Нет. Ты.

Бог из часовни, если бы ты знал, как она нужна мне в этот миг. Я хотел, чтобы она обняла меня, погладила по голове, прошептала что-нибудь утешительное, пусть и слегка грубоватое, в своей манере. Вопреки всякой логике мне стало бы легче…

Я почувствовал ее руки, почувствовал, как она коснулась губами моих волос, услышал шепот:

— Ну чего ты распсиховался, недомерок? Тетя Эля с тобой, отставить панику!

В воображении я провел пылающую черту между ней и собой. Нет, это все ненастоящее! Если я начну обманывать себя, дальше пойдет хуже. Надо бороться, надо…

Толчок в грудь и, будто от сотрясения, из глаз Элеоноры выплеснулись слезы.

— Отстань от меня, больной ублюдок! Иди шлюху сними, если так приспичило!

Хорошая, кстати, идея. Но все мое существо взбунтовалось. Подняв взгляд, я увидел Элеонору — злую, испуганную, раскрасневшуюся — и понял, что кроме нее нет никого. А ее напугал мой взгляд. Развернувшись, она побежала. Я шел следом, прокладывая перед ней коридор, свободный от ветра. Она и так замерзла. У нее очень холодная кожа.

На ступеньках Элеонора чуть не упала, но я придержал ее мысленным касанием. Почувствовала или нет — не обернулась. Побежала дальше, по аллее, освещенной фонариками, к машине. Перепрыгнула через цепь, ограничивающую въезд. Я ускорил шаги.

Дом, машина, — любое замкнутое помещение ассоциируется у человека с безопасностью. Поэтому самое страшное, что может показать кинематограф, — это монстр, пробравшийся в дом. Что-то, притаившееся на заднем сиденье автомобиля. Это нарушение правил, это иррационально и потому вызывает бесконечный ужас. Даже вампира требуется пригласить, иначе он не войдет. Вампиры, которых придумали люди, играют по правилам, которые придумали для них люди. Но я — не выдумка.

Пискнула сигнализация. Элеонора рывком открыла дверь, прыгнула на сиденье. «В безопасности».

Мне в лицо ударил свет фар, и я изменил траекторию. Перешагнул цепь, слыша звук пробуждающего мотора. Взвизгнули шины, «Peugeot» сорвался с места, заломив крутой вираж и… остановился.

Я открыл дверь, сел рядом с Элеонорой. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Часто, глубоко дышала. От бега, от страха… и от страсти, которой я от нее ждал.

— Отпусти меня!

Я покачал головой:

— Не могу. Сейчас не могу. Прости.

Она заглушила двигатель, шепотом выругалась и с треском подняла ручник.

— Ублюдок. — Невесомой тенью скользнула ко мне на колени. — Ты — гнилой выродок!

Я получал от этого странное удовольствие — позволять ей критически осмысливать свои действия.

— Поверь, ничего нового ты обо мне рассказать не сумеешь. Такая я скотина — беру все, что мне необходимо. Ты мне необходима. Но я надеюсь, что это пройдет.

Сильные пальцы стиснули мне горло — Элеонора пыталась бороться. Но и эта боль — скорее неудобство — возбуждала. Волна желания вырывалась наружу, и Элеонора со стоном приникла к моим губам.

— Скотина, — шептала она в перерывах между поцелуями. — Я убью тебя. Ты понимаешь, что я тебя потом прикончу?

— Конечно. Подними руки.

Я снял с нее майку и с трудом заставил себя дышать. Безумие… Надо поскорее покончить с этим и, когда успокоятся гормоны, все тщательно обдумать. Принять меры, сделать выводы.

Элеонора замерла. Всех сил не хватило, чтобы остановить ее прозрение:

— С Машей было так же?

Я с легкостью выдернул у нее из головы все то презрение, которое она испытывала к Маше:

— Именно так. И, боюсь, я был не слишком аккуратен. Что-то повредил в ее психике, ей с тех пор очень трудно сказать «нет».

Узор ненависти начал распускаться. Что ж, можно себя поздравить. В который раз я добился позитивного результата грязным способом. И собственная ложь окончательно меня покорила.

— Ты за все ответишь, — прорычала Элеонора, нащупывая рычажок, опускающий спинку кресла.

Я улыбнулся ее лицу, почти невидимому в тусклом свете часовни:

— Я готов. Начинай.

Глава 48 Дима

Я лег, Маша все сидела на стуле, что-то набирая в телефоне.

— С кем ты так многословно переписываешься? — спросил я.

Маша бросила на меня быстрый взгляд:

— С самым близким человеком. Мы немного поссорились, но теперь я настроена восстановить отношения.

В груди у меня что-то болезненно заныло от этих слов:

— С Элеонорой?

Представил себе, как рассвирепеет Элеонора, получив сообщение от Маши в такую поздноту.

— Нет. Дневник я пишу, Дима.

С ответом я не сразу нашелся. Всегда неосознанно думал, что дневники на бумаге ведут лишь всякие выдающиеся личности, а мобильными забавляются глупые подростки. Все же остальные люди, если есть у них такая потребность, ограничиваются блогами.

Легко можно было представить Юлю, ведущую дневник в телефоне. Но Маша…

Она положила телефон на стол, запустила пальцы в волосы, поморщилась, вздохнула:

— Спать хочется… Ладно.

Маша легла на один край кажущегося теперь гигантским матраса, я лежал на другом. Лежал, смотрел на нее, а она смотрела на меня. В темноте это можно было лишь угадать. Вполне возможно, она закрыла глаза, но я чувствовал взгляд сквозь тьму.

— А вы с Элеонорой общаетесь? — спросила Маша.

— Конечно. С ней трудно не общаться.

— Мне, кажется, удалось. Никак не пойму, что с ней такого произошло? Правда, как будто бес вселился.

Я молчал, но Маша насторожилась.

— Ты ведь сейчас что-то хочешь сказать, да? — прошептала она.

— Не хочу.

— Но скажешь?

В конце концов, она же вернула мне этот кулон, зная, что он лишь разбудит у меня в душе бурю. Предпочла раскрыть карты. Почему я должен поступать иначе? По крайней мере, я могу быть с ней честным, хотя бы теперь.

— Элеонора тебя не любит, — сказал я. — С тех самых пор, ну ты понимаешь… Но я попросил, чтобы она общалась с тобой, и она общалась.

Почти перестав дышать, я прислушивался к Машиному дыханию, старался угадать, какая будет реакция. А какая она может быть? Либо слезы, либо просто тишина.

— За деньги?

— Что?

— Юля как-то обмолвилась. Мы ссорились, как обычно, и она кричала, что «даже эта рыжая сука сюда только ради денег ездит». А когда я спросила, о ком это, она замолчала и закрылась в комнате. Так что, ты Элеоноре платил за это?

В моем молчании она расслышала ответ.

— Господи… Вокруг меня, оказывается, целый заговор.

— Ты не расстроилась? — спросил я, ощущая теперь себя прежним, подростком, рассказавшим Маше, что на Осенний бал я иду с Жанной.

— Не удивилась.

Разговор продолжал висеть между нами, ожидая каких-то слов, которых мы не знали. Я несколько раз хотел что-то добавить, оправдать себя, Элеонору, но каждый раз в последний миг останавливался, понимая, что скажу глупость. А потом оказалось, что времени прошло слишком много, и говорить «вдогонку» будет нелепо.

Я почувствовал прикосновение — ладонь Маши оказалась рядом с моей. Случайно? Во сне? Дыхание ровное, спокойное. Да, наверное, спит. Я осторожно погладил ее пальцы, и они откликнулись на движение, переплелись с моими.

Время, прежде разбитое на несколько крупных осколков, сделалось цельным. Мы возвращались в прошлое, чтобы сказать, что ни о чем не жалеем. Мы были в настоящем, прощая друг друга за то, что мы такие, какие есть. И пытались разглядеть туманное будущее.

Я придвинулся к ней и поцеловал. Маша в ответ накинула на меня свое одеяло. Мне казалось, что у нее жар, что сам я сейчас сгорю.

Хотел спросить что-то, и вопрос, не сумев облечься в слова, так и остался мыслью. Но ответ пришел, все так же мысленно, громко и отчетливо, произнесенный голосом Маши: «Мы эту ночь не переживем иначе».

Я помог ей избавиться от футболки, провел рукой по дрожащему, будто от холода, но горячему телу, услышал, как в ответ сбивается дыхание. Наверное, мы могли остановиться, оправдаться моралью или еще какой-нибудь ерундой. И не пережили бы этой ночи. Утром это были бы уже не мы, другие. Какие-то непонятные взрослые люди, сделавшие правильный выбор и заставляющие себя этим гордиться.

«Потом начнется ад», — успел подумать я, прежде чем мысли исчезли.

«Ад никогда не кончается, — отозвалась Маша. — Но рай мы создаем сами».

Потом, лежа в тишине, где-то за гранью времени и пространства, в странной точке под названием «здесь и сейчас», зависшей посреди великого Ничто, мы обменялись парой фраз.

— Я тебя отпускаю, — прошептала Маша. — Все хорошо. Ты можешь идти один.

Вот и произнесено заклинание. Мне дали свободу, которой я ждал год или гораздо дольше. Свободу, похожую на серебряный кулон на цепочке.

— Не хочу, — ответил я.

Глава 49 Маленький Принц

Во сне я летел сквозь бесконечное пространство Вселенной с такой скоростью, что звезды из точек превращались в светящиеся полосы. Летел и задыхался от желания все это постичь, познать в совершенстве целый мир и научиться им управлять. Но что-то позвало меня на Землю.

В первый миг я разозлился. Да что может быть важного на этом крохотном шарике? Сгори он весь целиком, что мне за дело? Но память вернулась, заставила меня остановиться и искать дорогу домой. По остывающему следу, по тонкой, едва светящейся нити — туда, где я чувствовал себя собой.

Я открыл глаза, а правая рука доставала телефон из кармана. Надпись на мерцающем экране гласила: «Вася. Работа».

— Слушаю, — ответил я, одновременно оценивая обстановку.

Я полулежал в машине Элеоноры на разложенном пассажирском сиденье. Прохладно. За слегка запотевшими окнами — раннее утро. Какие-то люди начинают бродить. Сейчас, когда кавардак в голове успокоился, я осознал, что часовня стоит не посреди пустынной горы. Кругом людское жилье. Деревенька, должно быть. А если бы вчера, сквозь порывы ветра, кто-то услышал крик Элеоноры?

Я торопливо просмотрел обрывки воспоминаний. Нет, никого.

— Ого, ты че там, с телефоном в обнимку сидишь? — удивился Вася. — Двух гудков не прошло…

— В «Тетрис» играл. Не спится. Есть новости?

Элеонора, видно, давно проснулась — если вообще спала. Она курила, выпуская дым в приоткрытую форточку. Заслышав мой голос, повернулась:

— Мне в туалет нужно.

Я кивнул. Элеонора выбросила окурок, завела мотор, посмотрела в зеркало заднего вида, и машина понеслась задом наперед.

— Димон? — озадачился Вася.

— Нет, это я, отец ученицы. Борис…

— А, Борис Владимирыч…

— Вадимович. Дмитрий спит, я записываю.

Машина остановилась резко, меня швырнуло спиной на откинутое кресло. Элеонора выскочила наружу, впустила в салон порцию холодного воздуха. Дверь оглушительно хлопнула.

Я смотрел за Элеонорой до тех пор, пока она не скрылась в темно-синей пластиковой кабинке. Там я отступился, позволив ей быть полностью собой.

— Ну, в общем, — принялся тянуть слова Вася. — Это, короче, мужик…

— Адрес, — перебил я. — Больше ничего не нужно.

— Адрес — Лазо, двадцать. Мужика зовут Павел Аркадьич, фамилия Харитонов. Только он…

— Лазо, двадцать. Это частный дом?

— Да нет, обычный жилой.

— Квартира?

Вася назвал номер квартиры. Я, разумеется, ничего не записывал. Тому, кто умеет работать с памятью, записи ни к чему.

— Спасибо, выручил. Буду должен.

— Погоди, а…

Я сбросил вызов и убрал телефон. В салоне становилось теплее — Элеонора оставила двигатель включенным. Затекшее, окоченевшее тело начало оживать. Отключив временно инстинкты самосохранения, я вылез наружу. Мимо меня шла, переваливаясь, как утка, с боку на бок, пожилая женщина в болоньевой серой куртке. На каждом втором шаге о ее ногу колотилась пустая пятилитровая бутыль. Когда я начал выполнять приседания, женщина плюнула и подумала, что я наркоман.

— Ты чего, скотина, в спортсмены подался? — услышал я голос Элеоноры, когда счет перевалил за тридцать.

Я остановился. Дыхание стало сиплым и тяжелым. Физическая форма Бориса — хуже не придумаешь. И сигареты, да. Надо от них избавиться, все равно уже так не работают.

— Упражнение прекрасно согревает, бодрит и активизирует организм, — сказал я. — Попробуй. Неужели приятно дрожать от холода?

— Пошел в задницу. — Элеонора взялась за ручку двери, но я остановил ее. — Что, опять?

— Я могу тебя заставить, знаешь.

— Ну так заставь.

Подумав, я отпустил ее. Эля тут же села в машину. Зеленый «Peugeot» сорвался с места, пролетел десяток метров, напугав женщину, идущую назад с полной бутылью, и остановился. Эля вылезла из машины, подошла к колонке.

— Совсем поодурели! — принялась гавкать женщина. — Наркоманы чертовы!

— Вы, дамочка, поширяйтесь с мое — по-другому запоете, — осадила ее Элеонора. — Ступайте себе с богом.

Мысленно я перерезал ниточку, протянувшуюся от женщины к Элеоноре. Женщина пошла дальше, ворча под нос что-то неразличимое. Я же услужливо опустил силой мысли рычаг на колонке. Мощная струя ударила в асфальтовую колею. Элеонора одарила меня мрачным взглядом.

Пока она умывалась, я шел к ней, дыхание успокаивалось, в голове становилось яснее. А что самое главное, Борис молчал.

— Что теперь? — спросила Элеонора, окончив водные процедуры.

— Лазо, двадцать. Адрес человека, который скажет нам, где Юля.

— Я спрашиваю, что со мной теперь будет? — Она смотрела мне прямо в глаза. С такой ненавистью, что стало неуютно.

Отвернувшись, я прислонился к багажнику автомобиля, задумался. А ведь действительно, что с ней-то теперь будет? Я выделил из десятка возможных единственно правильный вариант:

— Какое-то время тебе придется быть со мной. Даже после того как все закончится. Ты мне нужна, иначе я стану неадекватным.

— Чем ты станешь? — Элеонора задохнулась от возмущения. — Неадекватным? А сейчас — это что, это ты…

— Эля, не пытайся казаться глупее, чем ты есть. Неадекватным я был вчера вечером. Услышал твой голос в телефоне, и процесс запустился. Я в тебя влюблен. Мне нужна от тебя полная взаимность и периодическая половая связь. Все это ты мне дашь. Со временем приступы прекратятся, и я тебя отпущу.

Пощечина оказалась неожиданностью, я едва не упал, но тут же спохватился и заставил Элеонору вытянуться по стойке смирно.

— Ты понимаешь, что изнасиловал меня, ублюдок? — прорычала она.

— В твоих мыслях этой ночью я не заметил ни малейшего следа симуляции.

Теперь она покраснела, и я, почувствовав нарастающее возбуждение, достал из кармана спиннер. Не сейчас, не время.

— Ты заставил меня…

— Хватит! Ты пришла ко мне, попросила защиты. Я тебе ее дал. За это нужно платить. Цена — вот такая. Не нравится — катись на все четыре стороны. Защиту я снимаю.

С большим удовольствием, будто увлеченный интересной книгой, я следил за лихорадочными мыслями Элеоноры. Она представила, как возвращается домой, к мужу и дочери, и больше не связывается ни со мной, ни с Димой, ни… Жанна. А вот бросить Жанну она не может, оказывается. В ее мыслях — что-то такое хрупкое, маленькое, беззащитное, сжавшееся в углу гостиничного номера, а над этим трогательным существом возвышается мерзкий донельзя Петя.

Я попытался подключиться к мыслям Жанны, но увидел лишь тьму. Должно быть, спит. Немудрено. Сегодняшняя ночь для всех нас оказалась непростой.

— Мне нужно вернуться в гостиницу, — объявила Элеонора.

— Это значит, что ты отказываешься от защиты?

Я подходил к двери машины, уверенный в ответе, когда тихий голос поразил меня:

— Да.

— Прости, что? — Я внимательно смотрел на нее, поникшую, мокрую и непривычно спокойную.

— Простить? — Элеонора усмехнулась. — Да щас, разбежалась. Отказываюсь, ага. Сдалась мне такая защита. Та тварь, что села в мою машину, по крайней мере использовала меня строго по делу, а не как биомастурбатор уникальной модели.

Такого ощущения пустоты в грудной клетке я не ожидал. Дышать сделалось трудно, каждый вдох походил на подвиг. И, прежде чем разум успел вмешаться, сработал инстинкт: «удержать то, что необходимо!»

— Шучу! — Улыбка Элеоноры согрела меня самым искренним теплом. — Что ты такой серьезный-то? Падай в «Пежню», поехали, куда там тебе надо.

Когда мы уселись и пристегнули ремни, она произнесла другим тоном:

— То есть, никакого выбора у меня нет, так? Ты меня изнасиловал, похитил и называешь все это любовью.

— Влюбленностью, — поправил я. — Люди в таком состоянии совершают глупости, знаешь. Улица Сергея Лазо, двадцать, пожалуйста.

Элеонора достала телефон, включила навигатор и закрепила его в держателе на панели. Машина тронулась. Я постарался отключить все мысли, кроме грядущей встречи с дочерью. Она — самое важное, что есть не только в моей жизни, но и во всем мире.

Глава 50 Жанна

Я не собиралась засыпать, хотела дождаться Элеонору. Мы договорились, что встречаться с «двоюродной тетей» она будет максимум два часа, потом вернется. «Слезки тебе вытереть, — уточнила Элеонора. — И послушать, какая Петя похотливая сволочь. Подумаешь, до тела не допустили! Мог бы и просто так помочь, по старой дружбе».

Вот удивится-то, когда меня с Петей в постели застанет… Ну, то есть как — в постели. Эта тварь просто вытянулась рядом — руки по швам. Несмотря на протесты, лечь отдельно он отказался — стерег. Не доверял своему телу, которое может и уснуть невзначай. Глаза «Петя» не закрывал, таращился в потолок.

Для одного на гостиничной кровати места — в самый раз, а двоим узковато. Хотя с Димкой мы и тут нормально уместились бы… Так, всё. Не сметь думать о Димке. Вдруг эта тварь исхитрится мне в мозги залезть.

Я ворочалась у «Пети» под боком, пытаясь устроиться поудобнее, когда голова с пустым взглядом повернулась в мою сторону. Ко мне потянулась «Петина» рука и стиснула грудь.

— Ты охерел?! — Руку я отбросила легче, чем ожидала.

— Мне показалось это естественным жестом, — просипел «Петя». — Мое тело странно реагирует, когда ты шевелишься.

Я невольно покосилась на ту часть его тела, которая на мои шевеления должна была реагировать естественнее всего. Не врет, сволочь. Правда реагирует.

— Больше не буду, — пообещала я.

Замерла, лежа на боку. И сама не заметила, как заснула — алкоголь подействовал, наверное. Ну и усталость тоже.

Проснулась от стандартно-телефонной мелодии, набирающей громкость. Открыла глаза. Шарахнулась.

Я хорошо помнила, что засыпала лежа поверх одеяла, отвернувшись от «Пети» и максимально отодвинувшись. Сейчас меня заботливо укрыли. Да еще и обнимали — то-то так уютно спалось.

— Ты чего в меня вцепился?!

— Ты замерзла, — невозмутимо отозвался «Петя».

— Выключи будильник!

— Я его не включал.

— Гос-споди, дебил… — Я выбралась из-под одеяла и обнимающей руки.

Источник звука определила быстро — Петин плащ на вешалке у двери. Выловила из кармана телефон. Попутно нащупала ключи от машины. Замерла. Может, зашвырнуть куда-нибудь незаметно? Ну, хоть под кровать? И пусть «Петя» ищет — время потяну, а там, глядишь, Эля вернется…

Блин! Эля. Я посмотрела на будильник — 7.40 утра. А ушла она около девяти вечера.

— Где Элеонора?! — Я проорала это с такой злостью, что на столике зазвенели стаканы. — Куда ты ее дел, тварь?!

— Не кричи.

— Ах, «не кричи»? Да я сейчас такой крик подниму, что сюда полгорода сбежится! Где Элеонора, отвечай?!

— Вы — очень странный вид, — задумчиво сообщил «Петя». — Почему вы думаете, что путем повторения одних и тех же слов на повышенных тонах можно достичь понимания?

— Где Элеонора, тварь?! — Я едва не шипела от злости.

— Понятия не имею. Твоя подруга не приходила сюда. С учетом ее темперамента и склонности к авантюрам, допускаю, что может вообще не прийти.

Больше всего мне хотелось броситься на него и вцепиться ногтями в мерзкую физиономию. Вместо этого пришлось неловко подпрыгнуть — я ухитрилась наступить в лужу на полу, так и не высохшую за ночь.

Выглянула в окно — зеленого «Пежо» на парковке не увидела. Сходила в ванную, притащила коврик для ног. Кое-как вытерла лужу.

«Петя» следил за моими мельтешениями безучастно. Дождавшись, пока закончу, поднялся.

— Поехали.

Он чем-то напоминал директрису. Волосы взлохмачены, рубашка над ремнем сбита в сторону, один ее край торчит наружу. Брюки помяты, носок под правой брючиной сполз.

— Никуда я не поеду. Надо Элеонору дождаться.

— Ты не хочешь отыскать Диму?

— Нет.

— Ты говоришь неправду. — «Петя» ухватил меня за плечо. — Идем.

— Куда «идем»? — Я дернула его за торчащую полу рубашки. — До первого санитара? Мне нужно привести себя в порядок. И тебе тоже не помешало бы.

«Петя» повертел головой. Поднял и опустил руки. Потом, по одной, ноги.

— Мне нравится это тело, — сообщил он. — Оно лучше предыдущего. Хотя и странно реагирует на тебя, с прежним носителем такого не было.

— Угу. Не хватало, чтобы меня «прежний носитель» лапал.

— Ты ведешь отвлеченную беседу, — изучив взглядом мое лицо, сообщил «Петя». — Не относящуюся к делу. Поехали. — И снова поволок меня к выходу.

— Стой, блин! — Я уперлась обеими ногами, ухватилась рукой за дверной косяк. — Мне в туалет надо! И умыться! Слышишь, пень тупой?!

— В туалет, — остановившись, произнес «Петя». — Отходы жизнедеятельности. Да. Это неудобство.

— Еще какое. Особенно для окружающих. — Тут до меня дошло: — Ты что… Не знаешь, как в туалет ходить?

Гм. Хорошо, что у меня есть ребенок. И что этот ребенок — мальчик. Я пыталась командовать из-за двери, но поняла, что без вмешательства не обойдется. Если не хочу вдыхать «директрисин» запах, конечно.

Эх, жаль нет такой строки в резюме, в графе «дополнительные навыки»: «Имею навык обучения тридцатилетних мужиков функции „поссать“. Функцию „посрать“ давала в теории. Надеюсь, сам справился. Я не присутствовала, слава те господи…» Бли-ин.

— Всего доброго, — безмятежно пожелала девушка на ресепшене. Локоны по пояс, модные очки, французский маникюр. Просто вчерашняя дама в молодости. — Будем рады видеть вас снова.

И никаких вопросов по поводу «заплатить».

— Твоя работа? — прошипела я, когда мы вышли.

«Петю» намеренно не стала приводить в порядок — волосы у него по-прежнему лохматились, рубашка торчала, а правый носок он за собой чуть ли не волочил. Я втайне надеялась, что гостиничный персонал если не вызовет полицию, то по крайней мере заинтересуется.

— Милейшее создание, — сообщил «Петя». — Все мысли сосредоточены в паблике «Парень мечты — кто он?» С тобой сложнее. Ты отлично понимаешь, что единственная твоя нынешняя дорога к парню мечты — это я, но все равно почему-то сопротивляешься. — Он остановился. — Я не причиню ему вреда. Мне нужен не Дима, а его попутчик. Дима — всего лишь путеводная нить.

— Ты… Тебе нужен Брик?

— Да.

— И когда ты его найдешь… оставишь нас в покое?

— Да.

— Диму не тронешь? Ничего ему не сделаешь? Поклянись!

— Я могу произнести это дурацкое слово. — Мне показалось, или в голосе твари прорезался сарказм? — Но оно ничего не значит. Ты мне поверила.

— Какая же ты сволочь. Сразу не мог сказать? — Я, оказывается, все это время шла к парковке. К белому «Солярису». — Открывай. Поехали.

— Как?

— Быстро! — Я ощупала карманы его плаща, вытащила ключи. Пискнула сигнализацией, распахнула водительскую дверь. — Садись.

Глава 51 Дима

Я долго лежал, глядя на лицо Маши, пока ее глаза не открылись. Удивление, легкий испуг и, наконец, улыбка. Стыдливая улыбка, которую она тут же постаралась спрятать, уткнувшись носом мне в грудь.

— Сколько времени?

Я подтянул к себе мобильник, оставленный на полу:

— Восемь доходит. Надо вставать, скоро Вася отзвонится.

Как и вечером, мы по очереди сходили в душ. Позавтракали. О минувшей ночи оба старательно молчали. О грядущем дне — и подавно. Будто в старые добрые времена, мы время от времени ловили взгляды друг друга и что-то в них понимали.

После завтрака я набрал Брика. Вернее, попытался набрать. Затем — Васю, Машу, Жанну, Софью Николаевну.

— Попробуй кому-нибудь позвонить, — сказал я Маше.

— Кому? Зачем?

Я не ответил. Взял у нее телефон и ткнул в списке вызовов на Элеонору. То же самое — тишина и сброс.

— Выродок! — Я скрипнул зубами, предвкушая, как врежу Принцу, когда найду. — Поехали.

— Что случилось? Эй, погоди! Я за тобой не угонюсь!

У самой двери я обернулся. Маша сидела на стуле, приподняв левую ногу и опять улыбаясь смущенной улыбкой. Я выдохнул клокотавшую внутри ярость и улыбнулся в ответ. Пришлось задержаться и перевязать ногу.

По дороге я дважды поборол искушение остановиться у павильона и купить сим-карту. Успеется. Сервис открывается в девять, сейчас без пяти… Правда, ничего это не значит, ведь Вася мог позвонить из дома.

— Подменил симки… — Маша забарабанила ногтями по двери. — И что он задумал?

— Что бы ни задумал, мы в этом уравнении лишние. — Приоткрыв окно, я закурил. — А значит, должны его перехватить во что бы то ни стало.

«Нас», «мы»… В который раз я, не веря ни глазам, ни памяти, покосился на девушку, сидящую рядом. Два дня назад я на нее смотрел со смесью жалости и презрения. Вчера готов был убить за ту выходку на дороге. Сегодня она стала моей жизнью.

— Ладно, допустим, твою симку логично было выкрасть. А мою?

Я заставил себя подумать об этом.

— Ну… Может, не хотел, чтобы я позвонил Васе с твоего номера?

Маша поморщилась. Да, что-то тут неладно. И началось это задолго до Васи. Потому что я помнил лишь один момент, когда Брик мог совершить подмену. Когда мы на крыше открывали шкатулку.

— Знаешь, сколько человек может позвонить мне? — Маша подняла один палец. — Элеонора. Почему он этого не хотел?

Я вдавил педаль газа.

Глава 52 Дима

— О, Димыч! — Саня, стоя под «Маздой», махнул мне ключом. — Как оно в целом?

— Твоими молитвами, — махнул я рукой в ответ. — Вася где?

— В комнате, заводится.

Я прошел в комнату. Вася «заводился» с помощью огромной кружки кофе, в которую высыпал не меньше пяти пакетиков растворимой бурды. Сколько помню, даже начальство не пыталось ничего требовать от Васи, пока он не допьет «энергетик». Мне посчастливилось — в кружке было на донышке.

— О, Димон, — вяло удивился Вася. — Чего, ключи привез?

— Ты адрес узнал? — спросил я, пожав ему руку.

— Так я же отзвонился, этот мужик трубку взял, который с тобой был. Чего он, не передал, что ли?

От души выругавшись, я бухнулся за стол. Вася тем временем опрокинул внутрь остатки кофе и посмотрел на меня уже не так флегматично.

— Знаешь, Димон, у мужика этого детей-то нет.

— Чего? — повернулся я к Васе. Тот достал из нагрудного кармана робы сложенный тетрадный листок и протянул мне.

— Бездетный он, говорю. И вообще неженатый. Жена лет пять назад «роскомнадзорнулась».

Я развернул бумагу, пробежал глазами по строчкам.

— Харитонов Павел Аркадьевич. Харитонов! Вот он ник откуда выкроил.

— Димон, але! — Вася помахал кружкой у меня перед носом. — Я говорю, мужик бездетный, и самому тридцать пять лет. Он, что ли, вашей малолетке голову вскружил?

— Не поверишь, — сказал я, пряча лист в карман. — Он. А ты этому… Борису Вадимовичу — адрес назвал?

— Ну конечно, а че бы я звонил-то?

— Когда?

— С полчаса назад. — Вася грустно посмотрел на меня. — Ну что, все как я и думал, ага? Этот накосячит, а стрелы — на меня?

— Васек, не паникуй, все нормально, я ведь обещал. А ты на слух не понял, где он находится?

Вася пожал плечами:

— Ну, он сказал, что ты, мол, спишь еще. Рядом. А так… Ну, баба там у него какая-то.

— Баба? — насторожился я. — Что за баба?

— Вот без понятия, мы видеосвязь не включали. Просто слышал женский голос. А, да! Она что-то сказала, а потом, кажется, мотор завелся. В тачке, видать, сидели. Че, мож, нашел уже, а? — с надеждой спросил Вася.

— Кого нашел?

— Ну, дочь, кого еще.

— А… — Я потер лоб ладонью, соображая, что лучше сказать Васе, чтобы он не паниковал. — Ну да, кстати, наверное. Она ему вечером позвонила. Ладно, Вась, спасибо тебе. Поеду, перехвачу этого злодея, пока он Харитонова не прибил.

Прощаясь, Вася даже улыбнулся. А вот я, напротив, чувствовал себя хуже некуда. Потому что, в лучших традициях Брика, сыграл на простенькой психологии Васи. Даже мог бы угадать его мысли: «Ну, если Димон сказал, значит, никто никого не убьет».

Саня пытался заговорить, но я даже не замедлил шаг, объяснил, что очень тороплюсь. Так оно и было, с одной стороны, а с другой, не хотелось и в этом человеке увидеть нечто такое, что неизбежно разочарует, напугает, обескуражит. Пусть прошлое остается в памяти безупречным. В настоящем ему делать нечего.

— Адрес есть, — сказал я, сев за руль «Крузера». — Брик, судя по всему, уже едет. У него есть машина, плюс — женский голос в этой машине. Загадка на загадке.

— Ты оттуда не позвонил? — спросила Маша.

В ответ я, не сдержавшись, выругался. Ведь действительно, мог набрать Брика с телефона Васи, или с рабочего.

— Я про Жанну, — выслушав мою тираду, сказала Маша.

В этот момент я выезжал с территории автосервиса через узкие светло-зеленые ворота. Руки дернулись, и «Крузер» едва не царапнул бортом по столбу. Я промолчал, и Маша, угадав в молчании ответ, тихо сказала:

— Ты вчера каждые пять минут телефон проверял. Может, она звонила на самом деле.

Я молчал, пока мы ехали по грунтовке, молчал, когда выбрались на асфальт. Лишь когда свернули на проспект Металлургов, я ответил:

— Позвоню со своего, когда заберу.

«Когда найдем Юлю», — хотел я сказать. Жанна превратилась в боль, тупым сверлом терзающую сердце. Если бы можно было просто забыть о ней на час или два… Что я ей скажу? Я попытался представить звонок. Она изначально была против поездки. Теперь я позвоню и, будто издеваясь, скажу, что наша афера входит в завершающую стадию? Да она меня и слушать-то не станет. Если звонить, — так с известием, что еду домой.

— И что она ответила? — поинтересовалась Маша, когда я чуть-чуть расслабился.

— Чего?

— Ну, ты ведь ей только что «позвонил». Что она сказала?

Боль вернулась. Я, гипнотизируя взглядом бампер впередиидущего автомобиля, достал из пачки очередную сигарету.

— Трубку бросила.

Маша вздохнула. В этом ее вздохе я различил усталость матери, сын которой опять сотворил какую-то глупость. Если ребенок при этом получает бесценный жизненный опыт, то матери остаются седые волосы и сердечные капли.

Глава 53 Маленький Принц

Пока мы ехали, проснулся Борис и заполонил сознание мерзким голосом: «Это и есть предел твоих мечтаний? Управлять выдуманным миром, где все тебя как будто бы любят».

— А каков твой предел? — огрызнулся я. — Сдохнуть, пуская слюни, на руках безутешной супруги?

Элеонора покосилась на меня.

— Не обращай внимания, — сказал я. — Беседую с Борисом. Он немного мешает мне правильно пользоваться мозгом, приходится говорить вслух.

— То, что ты гребаный психопат, я и так знаю, — отозвалась Элеонора. Она повернула направо, мы поехали через жилую зону, углубляясь во дворы. Судя по навигатору, ехали верно. Скорость пришлось сбросить, пешеходы перебегали дорогу то тут, то там.

«Для этого тебе и нужна власть над Вселенной, да? — не унимался Борис. — Хочешь стать для всех Богом. Повелителем, которого убьют при первой возможности».

— Не убьют. Меня будут любить все. Совершенно искренне.

«Да что ты говоришь? Ведь даже ей ты не меняешь сознание, только поведение. Потому что боишься увидеть рядом еще одного себя вместо настоящего человека. Поэтому ты и меня не уничтожаешь окончательно, Принц. Оправдывай чем угодно, но я знаю: абсолютная власть пугает тебя. Ты знаешь, что это — путь к безумию».

— Это как накрутка лайков, — ни с того ни с сего влезла Элеонора. — Я раз наняла одного умника — страницу магазина в сети продвинуть. Ну, он и «продвинул», даже с Украины люди подписывались. На рекламе зарабатывать пытался. Придурок.

— Заткнитесь оба! — крикнул я.

— Да мы вообще молчим. Да, Бориска? Мы люди подневольные, куда поставили — там и стоим.

Борис в голове рассмеялся — ощущение, будто наждачной бумагой шоркают по мозгам. Я застонал, схватился за голову. Элеонора подлила масла в огонь, завопив:

— Бориску на царство!

Я вытащил из кармана спиннер, уставился на него, заставил крутиться. Мельтешение серебристых бликов зачаровало. Утих в голове невыносимый смех. Я перевел дыхание. Работает… Но с каждым разом тяжелее.

Машина проехала мимо гаражей, повернула.

— Вот она, твоя двадцатка, — буркнула Элеонора, показав на длинный дом, изломанный, будто детская головоломка «Змейка». У меня была такая, зеленая с оранжевым. Нет, не у меня… У него. Почувствовав, как на воспоминание, будто муха на лужу сиропа, вновь выбирается Брик, я перечеркнул прошлое и уставился в будущее.

Черный «Крайслер» стоял у среднего подъезда.

— Встань здесь. — Я показал на пустырь за павильоном рядом с домом.

— Я на бордюр не полезу. Не в «Жигулях» сидите, барин, у меня автомобиль деликатный.

Движение мысли, и машина легко влезла на бордюр, остановилась.

— Скотина, — прошипела Элеонора. — Ну, однажды я из этого дерьма выберусь.

Что ж, надежда — это прекрасно, она помогает людям выжить в худших условиях. А я хочу, чтобы Эля выжила. Но не хочу отпускать. Я приручу ее однажды.

«Ты делаешь именно то, за что осуждал Диму, — прорезался Борис. — Мечтаешь, чтобы мир изменился сам, вместо того чтобы изменить его».

Я добавил оборотов спиннеру, и голос замолчал. Теперь можно сосредоточиться. Закрыв глаза, я пытался прочувствовать дом. Будто слепой, ощупывающий лица людей, перебирал их все поочередно, выхватывая то обрывок внутреннего монолога, то сон, то воспоминание. Крохотного касания хватало, чтобы понять: не то, не то, не то. Все эти люди жили здесь не первый день, никто не собирался умирать, и тем более — убивать.

— Говорят, — тихо сказала Элеонора, — что если вовремя открыть глаза, то можно увидеть, как драгоценные возможности уплывают за горизонт…

Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть едущий мимо «Крайслер». Внутри него сгустилась тьма. Зрением я успел заметить профиль мужчины моего возраста или чуть постарше, в очках. Но я-то привык видеть людей во всей перспективе! Здесь в перспективе была тьма.

Задрожал, выпал из пальцев спиннер. Вспотели ладони. Что же это за существо? Почему я не могу даже на пушечный выстрел подобраться к осознанию его?

— Я пойду, бутерброд куплю. — Элеонора отстегнула ремень. — Ты, если сраться надумаешь от ужаса, наружу выйди, сделай одолжение.

Дверь открыть я ей не дал. Ремень застегнулся обратно. «Пежо» рванул с места, выскочил на асфальт, шкрябнув брюхом по бордюру.

— Сука, — прошипела Элеонора, крутя рулем. Мы пристроились за «Крайслером», сохраняя приемлемую дистанцию. Кажется, приемлемую. В том участке памяти Элеоноры, что отвечал за правила дорожного движения, я противоречий не нашел. Правда, там в принципе было не так много: «Встречка и двойная сплошная — нельзя, но если никто не видит, то чуть-чуть можно». Остальное тонуло в тумане.

Я подобрал спиннер и, продолжая его крутить, сосредоточился на черной монолитной субстанции. Чем-то Харон напомнил Разрушителей, вселявшихся в тела милиционеров. Они тоже были исключительно черными и непроглядными, но обращались к памяти носителей, за счет чего могли функционировать как люди. За счет чего же функционировал этот человек?

Я нашел одно объяснение. Чернота не сплошная, это оболочка, маска, защита. Значит, ее можно пробить, скользнуть внутрь, выхватить нужную информацию… Но внутренний взор беспомощно скользил по черным стенам — холодным и гладким. Ни трещинки.

Вернулось ощущение всемогущества, но если вчера оно меня напугало, то сегодня наполнило уверенностью. От меня распространялось поле, в котором, словно в паутине, увязали водители и прохожие. Первые жались по сторонам, пропуская два автомобиля. Вторые замирали, не решаясь перебежать дорогу, провожая нас пустыми глазами. И только одна черная точка двигалась спокойно, будто в другом измерении.

Ничего, думал я. Когда придет нужда, вся эта сила обрушится на него, и он не устоит. Никто не сможет устоять перед таким напором.

Узкая улочка завершилась. Харон повернул налево, когда светофор мигал зеленым. Элеонора рванула следом, ей засигналили. Я направил силу на возмущенных водителей и преобразовал их беспорядочные «пиликания» в девятую симфонию Бетховена. Я просто наслаждался властью. Я управлял городом, по моей воле тысячи людей вдыхали и выдыхали, ели, пили, спали, шли и ехали.

— И что дальше? — уныло спросила Элеонора. Тут же добавила тоном, исполненным обожания: — Любимый! — Тон снова изменился: — Можно я открою дверь и блевану?

— Просто езжай за ним, — сказал я. — Полагаю, рано или поздно он выведет нас к Юле.

— Ты дебил? Или считаешь его дебилом? Думаешь, он ничего не заметил?

Я посмотрел на дорогу и с трудом унял дрожь. Такого я не хотел… Нет, конечно, хотел, но желание вырвалось из подсознания само по себе. Плохо, очень плохо!

«Крайслер» напоминал черный ледокол, прокладывающий путь через море автомобилей. Перед ним расступались, будто пропуская автомобиль «Скорой помощи». Светофор, только что мигавший зеленым, перестал мигать — зеленый оставался гореть, пока мы не проехали пешеходный переход.

Чтобы отвлечься, я закрыл глаза и попытался нащупать сознание Димы. Не сразу, но удалось вычленить его из многоголосой толпы. Дима злился на меня — естественно. Он с Машей, и между ними я чувствую нечто новое, чего ранее не замечал.

— Превосходно, — сказал я. — Совет да любовь. Не благодарите.

— Ты это про что? — поинтересовалась Элеонора.

— Занимаюсь селекцией. Подбираю подходящих друг другу самцов и самок. И даже добился кое-каких успехов. Когда эти двое дадут потомство, они поймут, что я был прав. А ведь эта манипуляция далась мне так легко! Не пришлось даже лезть к ним в головы. Достаточно было посеять сомнение и уйти.

Говоря, я следил, как мои слова отзываются в голове Элеоноры. Сперва они пролетели, не всколыхнув и крохотной волны. Потом вернулись, закружились, поднимая вихрь. Воронка разрослась до размеров планеты, и я сказал: «Стоп».

Открыл глаза. Увидел подрагивающий кулак Элеоноры перед носом. Заставил его опуститься.

— Так. Будет. Лучше, — проговорил я. — Жанна не подходила ему изначально. Ее не нужно спасать, она самодостаточна, и, в попытках удержатся рядом, он растрачивал себя.

— Что бы ты понимал! — прорычала Эля, сверля взглядом багажник «Крайслера». — Селекционер хренов. Не всегда судьба — там, где постель мягче.

— Проиллюстрируй мысль, пожалуйста.

— Александр Матросов и пулемет. Будь там ты — Саня бы фашистам сдался, да?

— Будь там я — пулеметчик бы сдался, — усмехнулся я. — Понял твою мысль. Хочешь сказать, что выбор разума, подкрепленный сердечным влечением, сильнее психологической предрасположенности?

Эти слова Элеонора тоже обдумала небыстро. Кивнула.

— Хочешь пари? — предложил я.

Ни секунды раздумий:

— Хочу! Если Димка с Машей сойдутся, я пойду с тобой. Но Дашка остается с отцом и никогда не услышит о тебе, больной ублюдок.

— И не попытаешься вонзить мне нож в спину?

— Нет. Буду как жена людоеда из «Мальчика с пальчик». Нарожаю уродливых дочерей и буду надеяться, что какой-нибудь расторопный пацан тебя прирежет.

— Приемлемо. А что хочешь с моей стороны?

— Ты отстанешь от меня навсегда. Плюс, покинешь к хренам собачьим эту планету.

Я покачал головой:

— Нет. Я не поставлю под угрозу свою миссию ради спора с тобой. Выбери другой «плюс».

— Хорошо. — Элеонора закурила одну из своих тонких сигарет. Рука ее подрагивала от растущего волнения. Птичка предвкушала открытие клетки. — Ты расскажешь Диме все. И никогда ничего от него не скроешь.

Пробка рассеялась сама по себе. «Крайслер», наращивая скорость, несся по средней полосе, Элеонора не отставала. Напряженная, будто застывшая.

— Хочешь, чтобы он узнал о том, что ты была жертвой? — уточнил я. — Подумай. Для него ты — образец сильной натуры, которой никогда не нужна помощь, которая, наоборот, сама всегда готова помочь. Если он почувствует твою слабость…

— Захлопни пасть. Я Димку не первый день знаю. И жалеть он меня не станет, знает, что я и не из такого дерьма чистенькой выйду. А вот тебя, сучонок, он уроет. И ты этого боишься.

Тысячи человеческих сознаний исчезли. Я оказался простым слабым человеком в машине, на пассажирском сиденье, ничего не контролирующим.

— Вот еще! — сказал я, но даже не сумел убрать из голоса дрожь.

Элеонора засмеялась:

— Да он же тебе как старший брат! Отец и мать в одном флаконе. Единственный чертов психопат, готовый вошкаться с тобой по доброй воле. Ты, конечно, можешь разбить вазу, убежать из дома, проколоть соски́, надеть короткую юбочку со стрингами в знак протеста. Но рано или поздно приползешь на коленях, размазывая сопли, и попросишь прощения.

«Крайслер» свернул на светофоре, Элеонора поспешила за ним. Наконец, мы покинули дорогу, запетляли среди домов. Похоже, близок финал.

— Ну так что? — Элеонора протянула руку. — Спорим?

Я сжал ее ладонь, походя отметив, какая мягкая, гладкая на ней кожа. Ладонь вырвалась.

— Вот и хана тебе, крысенок, — прошептала Элеонора.

Харон свернул на парковку перед заведением с вывеской «Tartar». Вывеска вспыхивала неоном над деревянными дверьми, стилизованными под старину.

— Наконец-то, жратва и остановка совпали! — Элеонора, развернув автомобиль, задним ходом припарковалась между двумя белыми линиями.

Парковка почти пуста. Видимо, наплыв посетителей будет к вечеру. Слева припарковано что-то, напомнившее мне самый уродливый в мире «УАЗ», но в мыслях Элеоноры я прочел уважительное: «Гелендваген». Харон выбрал местечко напротив, наискосок от нас. Я, затаив дыхание, смотрел на застывший «Крайслер».

— Ну чего? — Элеонора приободрилась и даже почти перестала на меня сердиться. — Может, я пока хоть на вынос чего-нибудь возьму? Если задумал меня пригласить, то я не против, но столики пусть будут в разных концах зала.

Открылась дверь «Крайслера». Харон ступил на асфальт. Вышел, забрав с собой всю тьму, до сих пор заполнявшую автомобиль. Захлопнулась дверь, и Харон повернулся ко мне. Взгляд вперился в меня сквозь лобовое стекло, от которого должно было отражаться солнце.

Среднего роста, темно-коричневый костюм, верхняя пуговка на рубашке расстегнута. Очки в роговой оправе, кажутся тяжелыми. Короткая стрижка, черные волосы, черная же щетина, которая почему-то отнюдь не кажется неопрятной. Харон стоял и смотрел на меня. Ждал.

Элеонора усмехнулась:

— Главное повалить, а там ногами запинаешь. Че застыл-то? Вперед! Или заставишь меня его переехать?

— Хорошая мысль, — пробормотал я. — Но мне нужна информация.

Словно услышав меня, Харон опустил руку в карман пиджака, достал телефон и что-то понажимал. Закончив, убрал обратно и улыбнулся.

Выдохнув, я отстегнул ремень. Страхи и сомнения, порожденные неизвестностью, исчезли. Харон — всего лишь человек, что он вообще может?

Я поставил ногу на растрескавшийся асфальт. Жалкая планета, убогая страна, позорный городишко и ничтожный район. Чего здесь могу бояться я? Существо, способное, при желании и необходимости, уничтожить Солнечную Систему!

С каждым шагом я поднимал голову выше. Единственное, за что самую каплю себя ненавидел, — это за мелкую мыслишку, пульсирующую далеко и глубоко: «Дима бы мною гордился!»

«Он бы тебя убил», — фыркнул Борис.

— Закрой рот, — прошипел я.

«Это пожелание сейчас уместнее адресовать тебе. О! Ты заметил? У меня получается разговаривать так же, как ты. Кажется, я начинаю проникать в твое сознание. Может, сумею и к памяти доступ получить».

Что ж, получи. По крайней мере, так у меня будет совесть чиста. Все равно ведь когда-нибудь узнаешь, что у тебя есть дочь. И рехнешься окончательно, слабак.

Я остановился напротив Харона. Он смотрел мне в глаза, приветливо улыбаясь. Такой же доверчивый и дружелюбный слабак, как Боря. Они бы нашли, о чем поговорить. Но говорить буду я.

— Перейдем сразу к делу. Не возражаешь?

Молчание. Улыбка. Взгляд. Я мысленно пожал плечами и продолжил:

— Девочка, с которой ты спутался на этот раз, не должна умереть. Сейчас ты сядешь в мою машину и покажешь, куда ехать, чтобы ее забрать.

Возможно, он попросту глухой. Не изменилось ничего. Он все так же стоял и смотрел, улыбаясь, будто подбадривал: «Ну же, ну!» Я попытался коснуться его мыслей. Жест вышел чисто машинальным и не принес ничего. Я вновь натолкнулся на тьму и, прервав попытку, непроизвольно дернул головой. Плохо…

— Это все? — Голос прозвучал тихо, но веско. Сильный голос, который приходится сдерживать.

Не дожидаясь ответа, Харон развернулся и пошел к дверям ресторана. Я, не веря глазам, шагнул следом:

— Эй! Куда ты пошел? Стой!

Последнее слово я прокричал. Мерзким, визгливым голосом Бориса Брика, который в спокойном-то состоянии штопором вгрызался в уши.

Харон остановился. Плечи задрожали. Смеется, что ли? И тут я услышал самый настоящий смешок, но не от Харона. Звук шел сзади. Обернувшись, я увидел Элеонору, сидящую на капоте «Пежо». Она показала мне большой палец и тут же ударила кулаком в ладонь, скорчив серьезную мину.

Харон повернулся ко мне. Он справился со смехом, взгляд сделался спокойным, доброжелательным. Как у хорошего школьного учителя, наверное. У Димы нет такого взгляда, он не признает самоценности человека, будет хвалить только за усилия. Поэтому его никто не любит. А этого — этого бы любили.

— Перейдем сразу к делу, — заговорил Харон. — Не возражаете? Я иду завтракать. Если у вас в планах есть меня арестовать или убить — вы можете начинать в любое время, когда вам будет удобно. Чем еще могу быть полезен?

Он терпеливо ждал, пока я собирался с мыслями. А мне было с чем собраться. Впервые в жизни я встретил человека, который меня игнорировал. Это хуже беседы с психиатром, хуже родителей Кати. Перед Хароном я ощущал себя капризничающим ребенком. И, не в силах сдержаться, по-детски «затопал ногами»:

— Мне нужна Юля. Ты понял? Если она погибнет, последствий ты вообразить не сумеешь, жалкий червяк. Думаешь, я из полиции? Думаешь, буду тебя арестовывать? Нет, не буду. Я буду тебя пытать до тех пор, пока ты не скажешь, где…

Он расстегнул пуговицы пиджака. Я осекся. Взгляд Харона оставался прямым и доброжелательным, но руки двигались нервными рывками. Он сорвал пиджак, бросил на крышу «Крайслера», и сзади послышался сдавленный возглас Элеоноры. «Псих гребаный!» — долетела до меня ее мысль.

— Пожалуйста, начинайте, — сказал Харон. — Я жду пыток.

Рубашка с коротким рукавом открывала руки. Изрезанные вдоль и поперек, со следами ожогов, с гноящимися старыми ранами и кровоточащими — новыми. Взгляд Харона изменился, стал жестким, тяжелым. И он повысил голос, загрохотал им, заставляя оборачиваться редких прохожих:

— Что? Вы, кажется, хотели меня напугать? Простите, я нарушил ваши планы. Не стесняйтесь, приступайте к пыткам! Расскажите мне что-нибудь новое о боли и смерти, пока ваша драгоценная девочка летит навстречу асфальту.

Сила выплеснулась наружу. Я подхватил «Крайслер» и занес его над головой Харона. Что-то заскрипело в конструкции автомобиля, посыпалась засохшая грязь, соскользнул и спланировал на асфальт пиджак. Краем уха я услышал возгласы прохожих, на которых давно перестал обращать внимание. «Здесь ничего нет», — внушил я им, и мы с Хароном сделались невидимками.

Харон поднял голову, улыбнулся:

— Решили управиться по-быстрому? Это ваш выбор.

Когда «Крайслер» рухнул на четыре колеса, чуть не задев Харона, он даже не вздрогнул. Он поднимал пиджак.

— Ублюдок, — сказал я, воспринимая собственный голос, как писк придушенной крысы. — Неужели тебе непонятно, что ты вмешался в сферы, о которых не дано знать простым смертным?

Я заставил глаза вспыхнуть синим — это, помнится, впечатлило психиатра Тихонова. Но Харон едва ли вообще обратил на меня внимание. Он отряхнул и надел пиджак, застегнул пуговицы. И сделал шаг мне навстречу.

— Вам в жизни все очень легко дается. Вы не привыкли получать отказы и не привыкли к лишениям.

Поскольку я не видел его мыслей, удар оказался полнейшей неожиданностью. Кулак врезался в скулу, и я, взмахнув руками, упал. В голове сверкнуло что-то наподобие бенгальского огня. А когда я вернул способность адекватно оценивать реальность, передо мной оказался асфальт, а правую руку, заломленную за спину, терзала боль, заставлявшая скулить и выгибаться.

— Мне кажется, в школе вас нередко били, — прожурчал над ухом голос Харона. — И вы подумали, что это вовсе нестрашно, позволили страху умереть. Однако иногда сама жизнь бьет лицом об асфальт. И к этому вы не готовы.

Он сгреб мои волосы на затылке рукой и толкнул вперед. Я успел повернуть голову, чтобы спасти от перелома нос. Еще одна вспышка в голове, кожа на щеке содралась. Мысленно я потянулся к усевшемуся у меня на спине человеку. Это ведь просто — отшвырнуть, приподнять, отодвинуть — хоть что-то! Но я будто ловил угря мыльными руками в темноте.

Борис смеялся надо мной, чувствуя то же самое. Но он выдержал пятнадцать лет в психиатрической клинике, где каждый миг жизни был пропитан безысходностью, где в каждом звуке, скрипе койки, дуновении ветра за окном слышалась фраза: «Твоя жизнь закончилась». Этот слабак сейчас был сильнее меня.

— Представьте, что все свершилось, — сказал Харон. — Что девочка мертва. Знаете, как мне говорили в ритуальном агентстве? Все ритуалы предназначены для того, чтобы справиться с болью, создать новые воспоминания, принять факты. Я дам адрес — они действительно профессиональные ребята. У них вы можете купить гроб по размеру, или заказать изготовление, договориться о панихиде, осмотреть зал для прощаний. Постепенно у вас сложится впечатление, будто все, что происходит, — правильно, раз здесь оно поставлено на конвейер. Смиритесь. Вы вторглись во владения бога смерти, и попытались смертью ему угрожать. Простите, что вы сказали?

— Харон, — просипел я, — не бог смерти.

Он вздохнул:

— Беда с этим образованием. Все запоминают ярлыки, а не знания. Ищут абсолютных истин, ответов «да» или «нет» на вопрос «В чем смысл жизни?» Вы утомили меня. Я больше не хочу вас видеть. Если вы меня поняли — лизните, пожалуйста, асфальт, чтобы я увидел на нем след от слюны.

— Да пошел ты! — крикнул я, но Харон надавил на руку. Казалось, в суставе сейчас что-то необратимо порвется. Боль застила глаза, и я сам не заметил, как коснулся языком асфальта. Возможно, это сделал, сжалившись надо мной, Борис.

Потом пришло облегчение. Удалялись шаги Харона, хлопнула тяжелая дверь.

Стараясь не тревожить онемевшую, будто чужую руку, я сел, прислонился спиной к бамперу «Крайслера». И только тут обратил внимание на этот звук, боль от которого перевесила все пережитые страдания и унижения. Элеонора смеялась. Смотрела на меня, избитого и уничтоженного, и хохотала, как ребенок.

— Ты что? — Смех прервался, в глазах сверкнуло любопытство. — Ты что, плачешь?!

«Уйди!» — мысленно я толкнул ее. Хотел заставить сесть в машину или хотя бы отвернуться, но не сумел. Силы окончательно мне изменили, и я отвернулся сам, уставился на черное колесо «Крайслера».

Элеонора спрыгнула с капота, сделала несколько шагов в мою сторону. Будет утешать? Я содрогнулся от этой мысли, наполнившей отвращением к самому себе. Содрогнулся и замер в постыдной надежде, что так и будет.

Она остановилась и, судя по шуршанию, сложила руки на груди.

— Всему вас, гребаных инопланетян, учить надо! Запомни: когда назаровский пацан наполучал звездюлей, он не плачет. Назаровский пацан отбегает на безопасное расстояние, поворачивается и орет: «Слышь, ты, сука, я тебя найду с пацанами — мы тебя похороним!» Теперь, когда ты знаешь первое правило кодекса назаровского пацана, садись в машину. Поехали.

Я рукавом осушил глаза. Искоса посмотрел на Элеонору:

— Куда?

Единственный человек, знающий, как найти Юлю, — здесь. И все, что я мог, — не терять его из виду.

— Что значит, «куда»? — удивилась Эля. — К «пацанам». Точнее, к пацану. Единственному, который за тебя впишется, если сразу не убьет.

— Да что он-то может? — Я не сдержал презрительной гримасы.

— «Идти один», блин. В отличие от некоторых. Лезь в болид, короче, я ждать не буду.

Элеонора развернулась и пошла к машине. Я, поднявшись, заковылял следом.

Глава 54 Дима

Светофор мигал зеленым, нетерпеливые пешеходы выползли на «зебру», и я остановился. Потянулся за очередной сигаретой, но Маша шлепнула меня по руке:

— Слушай, ну хватит! Тошнит от твоего дыма.

— Извини. — Я нехотя опустил руку на рычаг.

Справа, через настежь открытое окно Маши, донесся голос:

— Прекрасный сегодня день, не так ли?

Мы одновременно повернули головы. Рядом с «Крузером» остановился «Солярис». Чтобы увидеть говорившего, мне пришлось привстать, перенеся вес на педаль тормоза.

Голос показался смутно знакомым, как и улыбающееся лицо лохматого типа в плаще и мятой рубашке, сидящего за рулем «Соляриса». Он посмотрел на Машу, на меня и улыбнулся шире:

— И какая прекрасная пара! Скажите, вы, наверное, очень друг друга любите?

Несмотря на уличный шум, каждое слово слышалось отчетливо, будто голос звучал не только снаружи, но и внутри головы.

— Юродивый какой-то, — тихо сказала Маша. Отвернулась, придвинулась ко мне.

Я пожал плечами. За годы жизни в Красноярске много психов перевидал. Однажды дедушка на «Жигулях» подъехал впритирку и, выпучив глаза, спросил, не помню ли я третий закон термодинамики.

— Наверняка любите, — продолжал водитель «Соляриса». — Совет вам да любовь. Я ничего не перепутал? Так говорится?

Маша начала поднимать стекло, когда я услышал отзвук женского голоса. Видимо, пассажирки этого загадочного типа. Я не разобрал ни единого слова, понял общий смысл: «К кому ты там прицепился?» Но вот голос — голос показался не просто знакомым.

— Стой! — Я дернул ручник, метнулся к окну (Маша тут же опустила стекло).

Парень, уловив движение, повернулся, загораживая обзор. Я успел заметить лишь рукав бежевой водолазки, но мне хватило.

— Жанна?!

Маша вздрогнула, ее дыхание сбилось. Парня в «Солярисе» толкнули. Он откинулся на спинку сиденья, продолжая расплываться в дурацкой улыбке. А в окне показалась Жанна.

Два этих лица рядом! Жанна и Петя. Слова застыли, я не мог даже губами шевельнуть. А Жанна посмотрела на меня с непонятным выражением. Бросила взгляд на Машу и пропала. Вернулась на пассажирское сиденье.

«Если я сумею найти в себе хоть немного гордости — ты меня не найдешь», — вспомнились слова, которые Жанна произнесла на прощание. В глазах потемнело, и прежде, чем тьма рассеялась, я открыл дверь.

Маша молчала и не шевелилась. Слава всем богам, она в этот момент постаралась буквально раствориться в воздухе. Я видел ее краем глаза, обходя «Крузер» спереди. Она сидела, закрыв лицо руками — не то от стыда, не то от отчаяния.

Подойти к пассажирской двери «Соляриса» я не отважился, рванул на себя водительскую.

— Ну-ка вышел!

Петя заулыбался еще глупее:

— Ты хочешь нанести мне побои из-за того, что я еду в одной машине с твоей женой?

Светофор переключился на зеленый, сзади заголосили сразу несколько клаксонов. Ни я, ни Петя даже не посмотрели в ту сторону. Меня трясло. Я дрожал, как алкоголик поутру. Мир исчезал, как много лет назад. Но теперь я не мог проваляться без памяти неделю.

— Вышел, сученок!

Я сгреб в охапку Петину рубашку, плащ и дернул на себя, вытащил его из-за руля и, не останавливая движения, бросил на борт «Крузера». Петя напоминал куклу — так же безвольно мотался, а на лице оставалась нелепая гримаса, все меньше похожая на улыбку.

Взяв за воротник, я швырнул Петю на «Солярис». Сжал кулак, предвкушая, что сейчас превращу это дурацкое лицо в кусок сырого мяса…

Не знаю, что все это время творилось с Жанной. Тогда я думал, ей все равно. Думал, что остался один, и в качестве утешительного приза мне дарована возможность изувечить этого скота, которого надо было изувечить еще тогда, в школе.

Только позже, много позже, я понял, что все это время Жанна пыталась прийти в себя. Пыталась смириться с тем, что увидела, выглянув в окно «Соляриса». Пыталась сказать себе: «Все кончено, ты же знала!» — но не могла произнести фразу до конца даже в мыслях.

Она сидела и бездумно дергала ручку двери, не открывающуюся, несмотря на поднятый «язычок». Эти звуки я почему-то слышал, они казались мне громом небесным, и я молил бога, чтобы Жанна оставалась внутри. Потому что если она выйдет и начнет защищать его, я просто умру.

Первый удар Петю, кажется, удивил. Второй — заставил рассердиться. А когда я занес кулак в третий раз, его глаза сверкнули ярко-синим светом.

— Мужики! — рявкнул чей-то голос. — Ну вы, блин, нашли место, да?

— Убирайся, — не своим, сдавленным, но вместе с тем громким голосом сказал Петя.

Я краем глаза заметил, как здоровяк в майке, обтягивающей внушительные бицепсы, вздрогнул и пошел дальше по переходу. Рядом с ним тянулись другие люди. Никто не смотрел на нас, а глаза Пети разгорались ярче.

И тут пассажирская дверь «Соляриса» открылась. Жанна бросилась бежать. Как раз когда загорелся зеленый, и автомобили тронулись.

Ей засигналили, она упала на капот «Тойоты», тут же вскочила.

— Ой-ой, — воскликнул Петя. — Я отвлекся.

Еще одна вспышка синих глаз. Автомобили — все, как один, — замерли, будто наткнувшись на стену. Ни звука, ни крика. Но вот закричала Жанна. Я увидел того самого здоровяка, который пытался призвать нас к порядку. Одной рукой схватив Жанну, он тащил ее обратно, улыбаясь от уха до уха.

— Вот, еле поймал! — сообщил, подойдя к открытой двери «Соляриса». — Следить надо за детьми. Мало ли что…

Лицо его исказилось, речь оборвалась одновременно с хлопком двери. Покачиваясь, мужчина вернулся на тротуар. Глаза Пети сделались обычными, улыбка исчезла.

— Так, — сказал он. — Теперь с тобой.

Мое тело начало двигаться само по себе. Я отступил, расставил руки в стороны, врезался спиной в «Крузер» — меня будто распяли на нем. Маша почувствовала, что идиотская драка на проезжей части превратилась в нечто иное. Высунув голову в окно, она посмотрела на меня, на Петю, который вытянул перед собой руку. Я при этом почувствовал, как невидимые пальцы тронули ключицу, слегка сжали горло и, наконец, добрались до головы, скользнули внутрь, коснулись мозга.

— Я не могу проникнуть в твои мысли, — заговорил Петя. — Но я могу повредить твой мозг. Превратишься в то, что у вас называют «овощем». Это гораздо хуже, чем смерть. Я могу при этом нанести заранее рассчитанные повреждения, чтобы воссоздать синдром запертого человека.

— Делай, что хочешь, — сказал я. — Только не бросай меня вон в тот терновый куст.

Если бы подообная сцена встретилась мне в фильме, я бы тут же его выключил, потому что большего бреда в такой ситуации вообразить нельзя. В поисках «тернового куста» Петя оглянулся, и я получил возможность двигаться.

Если бы такая сцена была в фильме, я бы что-нибудь успел сделать. Но мой кулак будто в тесте увяз, не долетев до Пети десяти сантиметров.

— Бесполезно сопротивляться, — сообщил Петя, вновь толкнув меня на «Крузер». — Мне от тебя нужно не так много. Сообщи, где находится Юля — да, я знаю, что именно Юля — дочь Бориса Брика.

— Откуда? — вырвалось у меня.

— От тебя.

— Я тебе ничего не говорил!

— Нет. Ты написал.

В этот миг я действительно почувствовал себя «запертым человеком». Каждый так себя чувствует, когда речь заходит о прошлом. Перед отъездом мы с Бриком заехали в его с Катей квартиру и, пока он переодевался, я стоял в комнате и смотрел на стопку листов на столе. Мой злополучный роман.

— В тексте описан один настоящий половой партнер Бориса Брика и один предполагаемый, — пояснял Петя, глядя на меня пустыми, ничего не выражающими глазами. — У Екатерины детей нет, я проверил. У Марии — дочь. Стой!

Он заорал так, что я бы вздрогнул, если бы не сковывающие тело невидимые путы. Дверь «Крузера» сама по себе распахнулась, Маша вылетела наружу, упала коленями на асфальт, застонала.

Петя вытянул руку к ней. Неестественным движением Маша вскинула голову, широко раскрыла рот.

— Ты плохая! — выкрикнул Петя, подходя к ней. — Ведешь себя плохо всегда.

С этими словами он выхватил что-то изо рта Маши.

— Отдай! — Она бросилась на Петю, попыталась отобрать изжеванную бумагу. Петя сопротивлялся от силы секунду, потом отдал.

— Сергея Лазо, двадцать, — задумчиво произнес он. — Спасибо. Можешь продолжать есть. Сигнал фиксировался примерно из этого района. Вы не нужны более.

Петя шагнул к «Солярису», открыл дверь и «хозяйским» жестом на нее оперся. Посмотрел на меня. На Машу, которая беззвучно плакала, сидя на асфальте, сжимая в руке мокрую бумагу.

Мы стояли перед пешеходным переходом, занимая две из четырех полос, но никто не обращал на нас внимания. Водители, упершись в «Крузер» или «Солярис», с пустыми лицами включали поворотники, перестраивались и летели дальше. Безучастно скользили по нам взгляды пассажиров автобусов. Пешеходы, проходя в полушаге от сидящей на асфальте Маши, думали о чем угодно, только не о ней. Одна девушка в светло-зеленом сарафане посмотрела на меня и улыбнулась.

— Я не хочу беспокоиться насчет вас, — сказал Петя. Под его взглядом с колеса «Крузера» отлетел колпак, одна за другой отвинтились гайки. — Жанна остается со мной в качестве гарантии, что вы… — Он посмотрел на меня и исправился: — Ты. Ты не вмешаешься. Если я увижу, что ты вмешиваешься, Жанна умрет.

Он стоял и думал о чем-то. А я смотрел на него и думал, что наконец-то Исследователь выбрал идеальное воплощение. Мне теперь нет нужды разделять чувства пополам, ненавидеть Исследователя и сочувствовать «носителю». Мне одинаково хотелось бросить в домну обоих. Но я по-прежнему не мог пошевелиться.

— Впрочем, — продолжил Петя, — есть и другой вариант. Идеальный, да. Я предлагаю тебе обмен. Забираешь Жанну, а я забираю Марию. Вы с Жанной будете слишком поглощены ссорами и разбирательствами, и точно не вмешаетесь. А Мария найдет дочь, как и хотела.

Маша подняла голову и посмотрела на меня. Сперва — со страхом, но страх улетучился, вместо него осталась тупая надежда.

— Ты ведь убить ее дочь собираешься, дебил, — сказал я.

— Это необходимость, — кивнул Петя.

— И что, Мария будет тебе патроны подавать, ты на это надеешься?

Петя вздохнул, покачал головой. Он устал убеждать глупых детей, что папе действительно пора на работу.

— Я надеюсь, Дима, что мне не придется убивать никого лишнего. Деструктивная деятельность мне нравится.

Я непроизвольно моргнул.

— Прости, что?

— Тебе не за что просить прощения. Я ведь ни в чем тебя не обвиняю. Ты поступаешь в соответствии со своей природой, как это можно ставить в вину? Когда ты поступаешь против природы, то можешь получать от этого удовольствие, но в долгосрочной перспективе не остается ничего, кроме страданий. Скажем, твоя природа подразумевает верность единственной женщине. Но, встретив старую любовь, ты поддался искушению, и тебе было приятно, но в результате ты страдаешь. Твоя природа на изломе. Ты умираешь. Поэтому я и предлагаю обмен, который в равной степени удовлетворит всех.

Он кивнул, будто ставя штамп «Одобрено» где-то в голове.

— То же касается и меня. Мне пришлось убивать, да. И я испытывал невероятный восторг, подъем от этого. Убийство тоже может быть объектом исследования, причем, каждое. Но это — путь, который ведет меня к изменению природы. Поскольку я не смогу стать полноценным Разрушителем, как ты назвал их в своем тексте, я просто в итоге сделаюсь изгоем вроде Маленького Принца, как ты назвал его в своем тексте. Пожалей меня, Дима. Мне нужно убить одну Юлю. Я не хочу убивать Жанну. Но если я просто оставлю ее, то, с высокой долей вероятности, она уйдет, а вы вдвоем продолжите вмешиваться. Поэтому подумай и сделай выбор.

Жанну я не видел. Смотрел на Машу, а она — на меня. Смотрела, не сомневаясь в моем выборе.

— А ее ты убьешь? — спросил я.

Петя замотал головой, и даже сквозь шум моторов я услышал хруст шейных позвонков.

— Нет! — воскликнул он. — Не думаю, что будет необходимо. В решающий момент я ее просто оттолкну, а потом оставлю.

«Оставлю»… Я представил себе Машу, точно так же стоящую на коленях над бездыханным телом Юли. И Маша, как я почувствовал, представляла то же самое. Видимо, это почувствовал и Петя, потому как счел необходимым пояснить:

— Речь не о том, чтобы девочка выжила, не о том даже, чтобы уменьшить число убийств. Речь просто о том, чтобы мне меньше мешали. О том, чтобы ты, Дима, вышел из игры. Я не хочу, чтобы ты нашел Юлю раньше меня, ведь она считает тебя отцом. Ты очень легко сможешь ей манипулировать в невыгодном для меня ключе. Поэтому выбирай, что тебя остановит: потеря Жанны или ее любовь. Я уверен, что если сейчас отпущу ее, то она тебя простит. Но если ты выберешь иной вариант, она не вернется.

Я опустил голову.

— Дима? — сказала Маша. — О чем ты вообще думаешь?

Надо же, она правда не понимала…

— Ничего не получится, — сказал я. — Ты тут красиво про природу разливался. Да только и я, и Жанна прекрасно знаем одно: если ты с Машей уедешь отсюда убивать ее дочь, я поеду следом и не остановлюсь до тех пор, пока не пойму, что опоздал. Такова моя природа. Я — твой враг, навсегда.

— Так какой выбор? — повысил голос Петя.

Я смотрел в салон «Соляриса» и не видел бежевого рукава водолазки. Жанна скрылась от меня. Держит ли ее сейчас эта нечеловеческая сила? Или она сама не хочет ни видеть меня, ни показываться мне? А может, замерла, обратившись в слух, и ждет решения?

Представил себе исход: мы с ней остаемся посреди оживленной дороги. «Солярис» уносит Машу, скорее всего — навсегда. Какая-то крохотная частичка сознания пыталась пискнуть, что это — верный выбор, что миллионы людей рассудили бы именно так. Какой смысл встревать в противостояние сил, которым ничего не можешь противопоставить?

Но эта частичка оказалась крохотной.

— В эту игру я играть отказываюсь.

Петя нахмурился:

— Мне нужен выбор. Оставить тебе Машу или Жанну?

— Ты права не имеешь ставить меня перед таким выбором.

Что-то зазвенело. Я скосил взгляд и увидел, что гайки открутились со второго колеса.

— Ты не можешь отказаться выбирать! — воскликнул Петя.

Я снова взглянул в салон его машины. И заговорил громко, надеясь, что меня там услышат:

— Когда Жанна выбрала меня, она знала, кто я такой. Знала, что я не предаю никого и никогда, не предам даже мечту, под которой нет никаких оснований. Если я сейчас сделаю выбор, это в любом случае будет предательство. Поэтому я выбираю как обычно.

Я оттолкнулся от борта «Крузера» и опустил руки. Петя сверкнул на меня синими глазами, но я ничего не почувствовал. Как будто его сила на меня больше не действовала.

— Хочешь, чтобы я не мешал — убей меня, щенок трусливый. Каким был в школе, таким и остался. Все чужими руками и со всей возможной подлостью.

Маша подскочила, чуть не упала, опершись на больную ногу, но выстояла, взмахнув руками.

— Забери меня! — крикнула она Пете, сделала шаг навстречу. — Я поеду с тобой, оставь ее здесь.

Петя грустно покачал головой:

— Нет, Мария. Твой выбор здесь не имеет никакого значения. — И добавил, глядя на меня: — Отсутствие выбора в текущей ситуации можно приравнять к выбору текущей ситуации. Прощайте.

Он отвернулся, подводя черту. «Крузер» со стоном и скрипом накренился, два колеса, соскочив с мест, покатились, подпрыгивая, в разные стороны.

Дверь «Соляриса» захлопнулась. Он рванул с места и пролетел на красный свет, аккуратно внедрившись между женщиной с коляской и двумя весело болтающими студентками.

Маша смотрела на меня. Смотрела молча, пока я открывал багажник, доставал домкрат. Лишь когда я подошел к пассажирской двери и, наклонившись, нажал кнопку аварийной сигнализации, заговорила:

— И что теперь?

Я молчал, глядя на накренившийся внедорожник. Задумчиво постучал домкратом о ладонь. Интересно, сколько весит «Крузер»? Ну ладно, половина «Крузера». Может, даже четверть, учитывая то, что мне придется не столько поднимать, сколько толкать. Черт, надо было в школе больше внимания уделять физике.

— Дима! — Маша вцепилась мне в руку. — Чего ты хочешь добиться? Я не понимаю тебя.

— Хочу подсунуть домкрат и для начала поставить одно колесо. Дальше проще пойдет. Сможешь подсунуть? Я попробую приподнять…

Она вырвала домкрат у меня из рук с такой силой, что я испугался, как бы не получить им по голове.

— Юля тебе вообще никто! — прокричала Маша. — Как так получилось, что из-за нее ты оставил жену с… С этим!

«Магия» Пети закончилась, и прохожие теперь, раскрыв рты, таращились на нас, пытаясь понять, что случилось. Ссорящаяся пара возле автомобиля без двух колес.

— Как-то жена оказалась «с этим», — сказал я. — Вероятно, до того, как «этот» превратился в «это».

Только теперь, когда они уехали, я понял, что сказал не всю правду. Больше всего я боялся посмотреть Жанне в глаза, оставшись наедине, и задать вопрос. И получить ответ. Хотя, нет, это еще не так страшно. Куда страшнее — не решиться задать вопрос, оставить его висеть между нами невысказанным навсегда.

— И что?

Я с удивлением посмотрел на Машу. Она дернула плечами, сказала, повернувшись ко мне боком:

— Ты, можно подумать, хотя бы сутки верность ей хранил. Оба хороши. И я тоже.

— А зачем ты защищаешь ее? — Теперь я начал злиться. — Если она поступила так, значит…

Маша ударила меня по лицу. Вернула старый долг, заставила замолчать, отступить. Посмотрела мне в глаза, собранная и решительная:

— Когда ты, наконец, поймешь, что люди принимают глупые решения? Решения, в которых могут раскаяться через секунду. А такие как ты заставляют их вечно терпеть последствия этих решений, не позволяют ни исправить, ни забыть.

Злость изменила ей, она заплакала. Секунды две пыталась сдержать слезы, но вот по телу прошла настоящая судорога, и Маша одной рукой закрыла глаза.

— Юля тоже «поступила так», — дрожащим голосом продолжала она. — Приняла решение покончить… И я. Когда она родилась, я приняла решение поставить стену между нами. Но теперь я не хочу эту стену, понимаешь? Я просто хочу увидеть свою дочь и сказать, что люблю ее, и молиться, чтобы она мне поверила! После всех этих лет я хочу, чтобы она поверила, что я — не такая.

Маша кричала. Я схватил ее за руки, шагнул навстречу. Она пыталась оттолкнуть, но я прижал ее к себе.

— Мы найдем Юлю, — пообещал я.

Сквозь рубашку просочились ее слезы. Она прерывисто вздохнула:

— Ты так ничего и не понял.

Может быть. Я никогда не считал себя особо умным или, хотя бы, безоговорочно нормальным. Всю жизнь знал, что не заслуживаю счастья, что мечты мои исполнились по ошибке. Поэтому, когда нужно действовать, мне проще всего вычеркнуть из уравнения себя.

Я не понимал одной простой вещи: Жанна — это тоже я. Она сто раз переломила себя и срастила заново, чтобы остаться рядом. Сколько же раз переломил себя ради нее я?

Похоже, один.

* * *

26 мая

Время аварий в Красноярске. Сегодня между 14-ю и 15-ю часами в Советском районе города было зафиксировано аномально высокое количество ДТП. Водители жаловались на резкое ухудшение самочувствия: тошноту, головокружение и даже частичную потерю памяти…

Глава 55 Жанна

Дима когда-то пытался научить меня водить машину. Получилось так себе — я то и дело глохла, путала педали, а он ржал и рассказывал автобайки про блондинок. Закончилось обучение тем, что мы перебрались на заднее сиденье — в те счастливые времена большинство шутливых перепалок этим заканчивалось. Особой необходимости в моем вождении не было, и больше мы к урокам не возвращались.

«Петя» то ли оказался более способным учеником, чем я, то ли водительские навыки настоящего Пети дали о себе знать, но за рулем он освоился быстро. И адрес Петиного офиса в Петином же навигаторе отыскал безошибочно.

Перед тем, как выпустить из машины, я расчесала ему волосы Элеонориной расческой, заставила заправить рубашку и подтянуть носки. Шнурки сама завязала. В портфеле на заднем сиденье обнаружила свернутый галстук. Невольно представила вчерашний Петин разговор с женой: милая, мне придется уехать. Срочная командировка, ничего не поделаешь. Люблю-целую, позвоню… Не изменял он ей ни разу, как же.

В о