КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412158 томов
Объем библиотеки - 550 Гб.
Всего авторов - 150934
Пользователей - 93931

Впечатления

кирилл789 про Богатикова: Ведьмина деревня (Любовная фантастика)

идеализированная деревенская жизнь, которая никогда такой не бывает. осилил половину. скучно.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Богатикова: На Калиновом мосту над рекой Смородинкой (СИ) (Любовная фантастика)

очень душе-слёзо-выжимательно. девушки рыдают и сморкаются в платочки: "вот она какая, настоящая любофф". в общем, читать и плакать для женского сословия.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Шегало: Меньше, чем смерть (Боевая фантастика)

Вторая часть (как ни странно) оказалось гораздо лучше части первой, толи в силу «наличия знакомства» с героиней, то ли от того, что все события первой книги (большей частью) происходили «на заштатной планетке», а тут «всякие новые миры и многочисленные интриги»...

Конечно и тут я «нашел ложку с дегтем», однако (справедливости ради) я сначала попытался сформировать у себя причину... этой некой неприязни к героине. Итак смотрите что у меня собственно получилось:

- да в условиях когда «все хотят кусочка от твоего тела» (в буквальном смысле) ты стремишься к тому, чтобы обеспечить как минимум то — чтобы твои новые друзья обошлись «искомым кусочком», а не захотели бы (к примеру) в добавок произвести и вскрытие... И да — тут все правильно! Таких друзей, собственно и друзьями назвать трудно и не грех «кинуть» их при первом удобном случае... но...

- бог с ним с мужем (который вроде и был «нелюбимым», несмотря на все искренние попытки защитить жизнь героини... Хотя я лично ему при жизни поставил бы памятник за его бесконечное терпение — доведись мне испытывать подобные муки, я бы давно или пристрелил героиню или усыпил как-то... что бы ее «очередная хотелка» не стоила кому-нибудь жизни). Ну бог с ним! Умер и ладно... Но героиня идет тут же фактически спасать его убийцу (который-то собственно и сказал только пару слов в оправданье... мол... ну да! Было... типа автоматика сработала а мы не хотели...)... Но сам злодей так чертовски обаятелен... что...

- в общем, тема «суперзлодеев» и их «офигенной привлекательности» эксплуатируется уже давно, но вот не совсем понятно что (как, и для чего) делает героиня в ходе всего (этого) второго тома... Сначала она пытается что-то доказать главе Ордена, потом игнорирует его прямые приказы, потом «тупо кладет на них», и в конце... вообще перебегает на другую сторону!)) Блин! Большое спасибо за то что автор показал яркий образец женской логики, который... впрочем не понятен от слова совсем))

- И да! Я понимаю «что тонкости игры» заставляют нас порой объединяться с теми..., для того что бы решать тактические задачи и одержать победу в схватке стратегической... Все это понятно! И все эти союзы, симпатии напоказ, дружба навеки и прочее — призваны лищь создать иллюзию... для того бы в один прекрасный момент всадить (кинжал, пулю... и тп) туда, куда изначально и планировалась. Все так — но вся проблема в том что я просто не увидел здесь такую «цельную личность» (навроде уже упоминавшейся мной героини Антона Орлова «Тина Хэдис» и «Лиргисо»). И как мне показалось (возможно субъективно) здесь идет лишь о вполне заурядном человеке (пусть и обладающем некими сверхспособностями), который всем и всякому (а в первую очередь наверное самому себе), что он способен на Это и То... Допустим способен... Ну и что? Куда ты это все направишь? На очередное (извиняюсь) сиюминутное женское желание? На спасение диктатора который заслужил смерть (хотя бы тем что он косвенно виноват в смерти мужа героини). Но нет — диктатор вдруг оказывается «белым и пушистым»! Ему-то свой народ спасать надо! И свои активы тоже... «а так-то он человек хороший... и добрый местами»... Не хочу проводить никаких параллелей — но дядя Адя «с такого боку», тоже вроде бы как «был бы не совсем плохим парнем»: и немцев спасал «от жестоких коммуняк», и раритеты всякие вывозил с оккупированных территорий... (на ответственное хранение никак иначе). А то что это там в крематориях сожгли толпу народа — так это не со зла... Так что ли? Или здесь сокрыт более глубокий (и не доступный) мне смысл?

В общем я лично увидел здесь очередного героя, который считает что вокруг него «должен вертеться мир», иначе (по мнению самого героя) это «не совсем справедливо и так быть не должно».

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Тур: Она написала любовь (Фэнтези)

душевно написано

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Шагурова: Меж двух огней (Любовная фантастика)

зачем она на позднем сроке беременности двойней ездила к мамаше на другую планету для пятиминутного "пособачится", так и не понял. а так - всё прекрасно. коротенько, информативненько, хэппиэндненько. и всё ясно и время не занимает много.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Веселова: Самая лучшая жена (Любовная фантастика)

всё, ровно всё тоже самое: приключения, волшебство, чёткий неподгибаемый ни под кого характер, но - умирающий муж? может следовало бы его вылечить сначала? а потом описывать и приключения и поведение, и вправление мозгов.
потому, что читая, всё равно не можешь отделаться: а парень-то умирает.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
кирилл789 про Старр: Игрушка для волка, или Оборотни всегда в цене (Любовная фантастика)

что в этом такого, если у человека два паспорта? один американский, второй – российский. что в этом такого, чтобы вызывать полицию? двойное гражданство? и что? в какой статье какого закона это запрещено? а, в американском документе имя-фамилия сокращены? и чё? я вот, не журналист, знаю, что это нормально, они всегда так делают. а журналистка нет?? глубоко в недрах россии находится этот зажопинск, в котором на съёмной квартире проживает ггня, и родилась, выросла и воспитывалась афтар. последнее – сомнительно.
а потом у ггни низко завибрировал телефон. и, сидя на кухне и разговаривая, она услышала КАК в прихожей вибрирует ГЛУБОКОЗАКОПАННЫЙ в СУМОЧКЕ телефон.
я бросил читать, потому что я не идиот.
а ещё по улицам ходят медведи, играя на балалайках. а от мысленных излучений соседей надо носить шапочки из фольги, подойдёт продуктовая.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Цикл романов "Сага о Скарлетт (fb2)

- Цикл романов "Сага о Скарлетт (а.с. Унесенные ветром) 20.46 Мб (скачать fb2) - Маргарет Митчелл - Александра Риплей - Джулия Хилпатрик - Дональд Маккейг - Мюриэл Митчелл

Настройки текста:



Дональд Маккейг Путешествие Руфи. Предыстория «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл

© Д. Макух, Л. Михайлова, 2015

© ООО «Издательство «Э», издание на русском языке, оформление, 2015

* * *

Посвящается Хэтти Макдэниел.

«Я не перестаю удивляться собственной жизни».

«Крупная пожилая женщина с маленькими, умными глазами, как у слона. Чистокровная африканка с чёрной, блестящей кожей, до последней капли крови преданная семье О’Хара, главная поддержка и опора Эллен, источник вечного огорчения для трех ее дочерей и гроза всех остальных домашних слуг».

Маргарет Митчелл. «Унесённые ветром»

Куда направишь ты свои стопы, туда пойду и я; и где остановишься ты, там же поселюсь и я: твой народ станет моим народом, и твой Бог – моим; и где окончишь ты свои дни, там же умру и я и там же буду погребена.

Книга Руфи

Эта книга – плод вымысла. Любые ссылки на исторические события, реальных людей или места являются вымышленными. Все имена, герои, места и события созданы воображением автора, и любые совпадения с событиями, местами или людьми, живыми или умершими, случайны.


Часть первая. Сан-Доминго

История её жизни началась с чуда. Не какого-то выдающегося чуда; Красное море не расступилось, и Лазарь не воскрес. Одного из тех повседневных чудес, что отделяют живых от мёртвых.

Чудо это произошло на острове, который, несмотря на скромные размеры, отличался изобилием. Плантаторы называли его Жемчужиной Антильских островов. Спустя три недели после премьеры «Свадьбы Фигаро» в Париже, оперу уже показывали в Кап-Франсе, здешней столице. Плантаторы, надсмотрщики и младшие сыновья управляли плантациями кофе и сахарного тростника, что умножало состояние богатых французов, а простых торговцев выводило в буржуа. Ежегодно остров давал больше дохода, чем все североамериканские колонии Британии вместе взятые.

Но то было в прежние времена. А сегодня плодородные поля сахарного тростника лежали под толстым слоем чёрного пепла, и разбитые плиты фундаментов некогда внушительных особняков проглядывали сквозь жёсткий, колючий кустарник.

Если не отдаляться от дорог, наполеоновским солдатам удавалось контролировать Плэн-дю-Нор вплоть до Вильнёва. И их фортам почти ничто не угрожало.

Но, когда спускалась ночь, солдаты устраивались на бивак внутри ограды или возвращались в Кап-Франсе. Горы же и днём, и ночью всецело принадлежали кабанам, козам, бунтовщикам и беглым рабам-маронам.


В тот день, когда случилось чудо, женщина, которая должна была стать владелицей ребенка, почти что матерью, сидела у окна и смотрела на восток поверх обвалившихся крыш и верхушек мачт запертого в гавани французского флота, на нежную лазурь бухты, поскольку прочие виды не сулили никакой надежды. А Соланж Эскарлетт Форнье, подобно лилии, что неизменно поворачивается к солнцу, всегда стремилась уловить хоть искорку.

Соланж, хоть и была молода, красотой не отличалась. Даже на своей свадьбе пару лет назад, в бабушкином платье с фламандскими кружевами и фамильных драгоценностях, она выглядела невзрачно. Но тот, кто рискнул взглянуть на нее второй раз, находил возможность и для третьего, задерживаясь на её высоких скулах, холодных серо-зелёных глазах, надменном галльском носе и сомкнутых губах, таящих обещание.

Постепенно становилось ясно, что одиночество сделало эту молодую женщину неуязвимой.

Соланж Эскарлетт Форнье выросла в Сен-Мало, процветающем порте на Бретонском побережье. Она хорошо знала свою родину и при разговоре едва заметно жестикулировала, как коренные жители этих мест. И ей отлично было известно, чьими руками и из какой шерсти изготавливается знаменитая пряжа Сен-Мало.

Здесь, на небольшом острове, Соланж Эскарлетт Форнье была загадкой для окружающих – провинциальной невестой без влиятельной парижской родни, замужем за непримечательным капитаном разгромленной армии. У самой Соланж никак не укладывалось в голове, как столь ужасная вещь могла произойти, и хоть она и осуждала своего мужа, Огюстена, но больше корила себя: как можно было допустить такую глупость?

В среде буржуазии Сен-Мало Форнье считались «важными», а Эскарлетты – «грозными». Анри-Поль Форнье и отец Соланж, Шарль, надеялись объединить свои дома с помощью брачного союза детей. Шхуны Анри-Поля перевозили товары Эскарлеттов, а авторитет Эскарлеттов усмирял алчность портовых чиновников. Каждому судну нужно два якоря.

Прямыми и обходными путями отцы подсчитывали выгоды будущего союза, ибо, как гласит бретонская пословица, на любви и бедности крепкого хозяйства не выстроишь.

Любовь? В присутствии старшей дочери Шарля Эскарлетта молодой Огюстен Форнье заливался краской и не мог вымолвить ни слова, и не имело значения, насколько Соланж равнодушна к своему поклоннику. Вне всякого сомнения, стерпится-слюбится.

Бедность? Отцы приложили немало усилий в предсвадебных переговорах, чтобы уравнять состояние жениха и солидное приданое невесты.

Ко дню свадьбы Огюстен владел девяноста процентами (Анри-Поль приберёг остаток в своих интересах) дальней плантации – Сюкари-дю-Жардан в 150 гектаров, с большим домом («настоящий Версаль!»), оснащённым по последнему слову сахарным заводом («чем белее сахар, тем выше цена, не так ли?») и сорока тремя («послушными и верными») работниками от пятнадцати до тридцати лет, не говоря уж о двенадцати рабынях детородного возраста и многочисленных детях, которые – если на то будет воля Господня – пополнят запасы рабочей силы.

Анри-Поль вел учёт доходов, которые ежеквартально поступали на его счёт в Банке Франции.

– Сто двадцать экю, – произнес Шарль. – Похвально.

Мурлыкая что-то про себя, он пошуршал бумагами и сделал пометку в блокноте.

– Очень недурно. У вас есть более свежие отчёты? За последние три года, к примеру?

Анри-Поль достал из кармана трубку, но, подумав, отложил её в сторону.

– События.

– Ах, значит, события…

Шарль Эскарлетт отлично знал, что никаких более свежих счетов нет и не могло поступить, но позволил себе развлечься, совсем чуть-чуть.

Двадцать лет назад, когда Анри-Поль взял ссуду под залог двух небольших шхун, чтобы купить сахарную плантацию на одном из Карибских островов, о котором в Сен-Мало почти никто и не слыхал, Шарль Эскарлетт не присоединился к рядам зубоскалов, а всего лишь приподнял бровь.

«Недальновидность» Анри-Поля превратилась в «прозорливость», когда в Европе спрос на сахар возрос в два, три, а потом и в четыре раза. Даже в беднейших домах теперь обязательно варили варенье и пекли торты. Сахарный тростник лучше всего рос на почве именно того острова, и ни одна плантация не производила сахар белее, чем Сюкари-дю-Жардан. За первый же год владения плантацией прибыль покрыла все расходы. Впоследствии Анри-Поль вложил доходы в увеличение флота до восьми судов (который перешёл по наследству старшему сыну, Лео), и Форнье пригласили присоединиться к французскому Обществу перевозчиков и купцов, где на ежегодном балу Анри-Поль (который принял чуть больше, чем следовало), хлопнув Шарля Эскарлетта по плечу, фамильярно обратился к нему на «ты».

Вот из-за этого несчастного «ты» Шарль и спросил об отчётах, которых не стоило и ожидать.

Неблагодарные рабы на плодородном островке подняли мятеж против своих законных хозяев. Пока бунтарские настроения среди рабов нарастали, французы в метрополии начали свою революцию и казнили короля. Революционное правительство, состоящее из непрактичных якобинцев (которые жили в Париже и, верно, не имели ни локтя собственной земли под плантациями!), одурманенные собственными лозунгами: «Свобода! Равенство! Братство!», освободили всех французских рабов!

Спустя несколько лет, когда во главе правительства встал Наполеон Бонапарт, условия существования на островке по-прежнему оставались нестабильными, опасными и определённо невыгодными для торговли. Самопровозглашённый негритянский генерал-губернатор искал способы сохранить связи с Францией (раздав тем не менее лучшие плантации своим сторонникам), но другие мятежники, недовольные его правлением, захватили их себе.

Шарль Эскарлетт понимал, что Анри-Поль не отдал бы девяносто процентов плантации Сюкари-дю-Жардан сыну Огюстену, будь хоть малейшие гарантии прибыльности, но он, расплывшись в самой приятной улыбке, откупорил бутылку «Арманьяка» того же года, в котором последний несчастный Людовик взошёл на трон. Анри-Поль преисполнился признательности.

Распив второй бокал, Анри-Поль обратил внимание, что бедра и грудь Соланж способны произвести на свет и выкормить сильных внуков, но заметил:

– Не мой Огюстен станет в этой семье носить штаны.

Шарль взболтал вино в бокале, чтобы ощутить весь букет.

– Огюстена нужно будет направлять.

– Из него бы вышел отличный священник, – мрачно отозвался Анри-Поль.

– На мою дочь он смотрит вовсе не глазами священника! – хмыкнул Шарль.

– Некоторые священники так и смотрят.

Они пребывали в добродушном настроении и теперь посмеивались, будучи оба в юности противниками религии. Шарль Эскарлетт заткнул бутылку пробкой и протянул руку:

– Значит, до завтра?

– К вашим услугам.


Огюстен Форнье совершенно не подходил на роль перспективного зятя, да его бы никогда и не выбрали, если бы не эта далёкая плантация и вмешательство самого Наполеона.

Пока Шарль с Анри-Полем ломали головы, как вернуть себе Сюкари-дю-Жардан, Наполеон обдумывал, как бы направить богатства острова снова во Францию, чтобы на них перестали наживаться враждебные чернокожие, которые сами были собственностью французов, пока глупцы якобинцы не допустили своей ошибки. Более того, нахалы американцы так и вились вокруг Нового Орлеана, центра огромной территории Луизианы, и внушительный французский гарнизон на острове мог бы умерить их амбиции. Французы и британцы сейчас пребывали в мире, моря были открыты, и для замечательной наполеоновской армии дел было совсем немного. Первый консул поручил командование большим экспедиционным флотом своему зятю, генералу Шарлю Виктору Эммануэлю Леклерку.

После разговора с Форнье Шарль Эскарлетт переговорил с Рикаром д’Ажо, который потерял руку в битве при Аустерлице, тем самым завоевав в Сен-Мало авторитет военного эксперта. Рикар с благодарностью принял вторую рюмку лучшего коньяка Эскарлетта, после чего в раздумье приложил палец к носу и заявил: мол, высадившись, экспедиционный корпус Леклерка проведет не больше трёх-четырёх сражений, повесит кого-нибудь в назидание местным, и всё придёт в норму за несколько недель, и месяца не пройдёт. Перед французскими пушками наполеоновских ветеранов «чернокожие разбегутся, как стадо тулузских гусей».

– А потом?

– Ха-ха. Победитель получает всё!

Подобный прогноз до того точно соответствовал опасениям Шарля Эскарлетта, что он провёл ночь без сна, а за завтраком был мрачен. Когда Соланж спросила у «дорогого папа», что случилось, он резко оборвал дочь, отчего она засомневалась: в своём ли он уме?

Но спустя немного времени рассудок прояснился и стало ясно, как следует поступить. Осталось только расположить к себе Анри-Поля (разумеется, перейдя на «ты»), чтобы тот понял реальное положение вещей и свои возможности.

Огюстен Форнье провёл два вечера с будущей невестой под присмотром дуэньи. Несмотря на своё незнание прекрасного пола, выросший за высокими стенами особняка Форнье на Рю-де-Пешёрз, 24, Огюстен – когда его любовное исступление пошло на убыль, – даже он понял, что Соланж Эскарлетт – высокомерная провинциалка, равнодушная и погружённая в себя. Но что из того? Любовь не расчётлива.

Он страдал по ней. Родинка под левой бровью находилась именно там, где должна быть самая прекрасная родинка на свете. Господь Бог сотворил её грудь для ладоней Огюстена, а пышные ягодицы так и манили сжать их. Видения того триумфального момента, когда он овладеет Соланж, не давали Огюстену спокойно спать, а пропитанные потом простыни за ночь скручивались в жгуты. Может ли брак держаться на одном желании? Огюстен не знал этого и знать не хотел.

Соланж представляла, что свадьба гарантирует ей неделю превосходства над незамужними сёстрами и скучные супружеские обязанности с мужчиной, которого она находила, впрочем, вполне привлекательным. Долг так долг, не так ли? Отец всё устроил: крещение, домашнее обучение до двенадцати лет, а теперь вот и свадьбу. Как и повелось в Сен-Мало.

Вопрос был решён, и молодые поженились. Получив ссуду на два пункта выше базовой ставки под залог сахарного завода, Шарль Эскарлетт купил для своего зятя чин мичмана в Пятой бригаде экспедиционного корпуса.

В детстве Огюстен был спокойным мальчиком. Пока другие с упоением сражались на деревянных саблях, Огюстен опасался, как бы кто-нибудь не выбил ему глаз. Мальчишки стали мужчинами, у них появились настоящие сабли, и Огюстен вздрагивал от одного вида блестящей стали. Но теперь тесть пояснил:

– Сюкари-дю-Жардан находится полностью в твоём ведении, не так ли? После того как генерал Леклерк подавит мятеж и наши негры вернутся к работе, кто станет владельцем плантации – прежние законные хозяева или один из офицеров-любимчиков Леклерка?

Шарль похлопал Огюстена по спине:

– Не волнуйся, мой мальчик. Все закончится ещё до того, как ты это узнаешь, и… – тут он кашлянул, – как известно, чернокожие женщины весьма… примитивны.

Огюстен, которому обладание невестой доставило гораздо меньше удовольствия, чем он мечтал, счёл, что в этих делах «примитивность» – не худшее качество.

Анри-Поль винил в вынужденном согласии на «regime de in fiparatum de bient»[1] сыновнюю «неподобающую страсть». Солидное приданое Соланж Эскарлетт Форнье положили на депозит в Банке Франции – на её имя.

– Мой дорогой друг, – ободрял Шарль нового родственника, – им понадобятся эти деньги, чтобы восстановить завод. Не пройдёт и года, и твои десять процентов тоже начнут приносить прибыль.

Соланж посчитала, что быть хозяйкой большой плантации не так уж плохо, что вызвало немалую досаду сестёр. Вдобавок ко всему она мила, обходительна и если не красива (Соланж была реалисткой), то весьма, весьма недурно одета.

По воскресеньям после службы можно будет принимать жён других плантаторов, подавая чай в кобальтово-синем с золотом севрском бабушкином сервизе. Она наденет бабушкино ожерелье, а за каждым стулом будут стоять слуги, обмахивая приятельниц опахалами.

Новоиспечённая пара, погрузившись на корабль в Бресте, отправилась в долгое плавание на запад, продолжавшееся сорок два дня. В соответствии со званием Огюстену досталась кровать в крошечной каюте, которую молодожёны делили с двумя неженатыми офицерами того же ранга. Те деликатно делали вид, что не слышат и не видят того, что неминуемо должны были видеть и слышать. Поскольку места для ссор не было, Соланж оставалось делать это только глазами.

В один прекрасный момент утром 29 января то, что привело их на борт экспедиционного судна, стало реальностью. Когда показавшийся на горизонте остров стал приближаться, Соланж, стоя на палубе, заполнившейся людьми, вложила свою маленькую руку в ладонь мужа. То ли от этого рукопожатия, то ли от встречного ветра, пронизанного душистыми ароматами земли, на глаза младшему лейтенанту Форнье навернулись слёзы. Это правда! Жемчужина Антильских островов напоила воздухом надежды плантатора с женой.

Поскольку повстанцы сняли сигнальные буи в гавани Кап-Франсе, экспедиционный корпус генерала Леклерка, в который входила и Пятая бригада с нашим мичманом-новичком, двинулся вдоль берега, чтобы найти место для высадки, и Соланж осталась в каютке одна.

Пока Леклерк выбирал место нанесения первого удара, бунтовщики подожгли город, и дымный смрад поглотил благоухающий бриз. К черту буи! Адмирал отдал приказ зайти в бухту и пришвартоваться к причалу. В первой высадившейся партии французов были матросы, морские пехотинцы и штатские, среди них – и Соланж, которая размахивала совсем не дамским кинжалом. Несколько сот негритят высыпали им навстречу с криками «Papa Blan, Papa Blan» («Белый отец»). Когда сошедшие на берег занялись грабежом, Соланж привлекла детей для переноски багажа к дому, который огонь пощадил.

Соланж устроилась на каменном крыльце двухэтажного дома с кинжалом на коленях, просидев там до вечера, когда подоспели основные силы генерала Леклерка. Через два дня какой-то офицер с гордо закрученными гренадёрскими усами известил Соланж, что других уцелевших после пожара домов не осталось и она обязана уступить свой дом старшим офицерам.

– Нет.

– Мадам?

– Нет. Дом маленький и грязный, в нём всё разломано, но меня он устраивает.

– Мадам!

– Вы выселите жену французского плантатора силой?

Огюстен благоразумно не показывался им на глаза, и все попытки других офицеров выгнать из дома хозяйку оказались тщетными.


Пока что план Наполеона успешно претворялся в жизнь. Многие жители острова приветствовали помощь в подавлении мятежа, и немало чернокожих из правительственных полков перешли на сторону французов. Дома привели в порядок, настелили новые крыши, и Кап-Франсе восстал из пепла. Леклерк отправил большую часть французского флота домой. Многие мятежные командиры вновь присягнули на верность Франции и её Первому Консулу. Самопровозглашённого генерал-губернатора заманили на переговоры о мире, где и арестовали.

Форнье отправились осмотреть плантацию. Над Плэн-дю-Нор стояло холодное туманное утро, и Соланж куталась в шерстяную шаль. Равнина находилась под властью горы Морн-Жан, дающей начало множеству больших и мелких ручьёв, преграждавших путь.

В крошечных деревеньках молчаливые, истощённые дети глазели на них, а одичавшие собаки шарахались в сторону. Одни поля так заросли кустарником, что туда было не пробраться, другие были поделены на маленькие участки с хижинами новых вольноотпущенников; и лишь на нескольких зеленел неубранный тростник. Журчащие ручьи можно было перейти вброд, а через мрачную Гранд-Ривьер-дю-Нор, берега которой были усеяны сломанными ветками и поваленными стволами, оставшимися после зимних паводков, их перевезли на пароме.

Повернув на юг от Сегюрского перекрёстка, супруги наконец приблизились к источнику своего будущего счастья: Сюкари-дю-Жардан.

Прежде они были знакомы с далёкой, таинственной карибской плантацией лишь благодаря отчётам управляющего, купчим и картам; сегодня же их повозка наконец проложила колею на заросшей дорожке, затененной стенами сахарного тростника, колышущегося над их головами.

– Ваниль, – прошептала Соланж. – Пахнет ванилью.

Тростник зашуршал в ответ. В этих зарослях могло таиться всё что угодно, и супруги успокоились, только выехав на солнце, на вымощенную булыжником дорогу, ведущую к двухэтажному дому: выяснилось, что он был вовсе не таким большим, как рисовало им воображение, даже до того, как сгорел. Сквозь окна верхнего этажа виднелись почерневшие балки на фоне серо-синего неба. От парадной двери осталась лишь куча обгоревших обломков.

– О! – выдохнула Соланж.

В шелесте несрезанных стеблей тростника было слышно, как разбегаются последние негры, ещё остававшиеся на плантации.

– Мы отстроим всё заново, – сказал Огюстен.

– Думаешь, мы справимся? – спросила Соланж, кладя руку ему на колено.

Своё. Разрушенный дом. Сожжённый сахарный завод с покосившимися, сломанными балками, трубами и шестерёнками – свои. В голове роились планы. Они осмотрели нетронутую негритянскую деревню – их собственную. Жильё каждого работника защищали зелёные стены кактусов. Огюстен протянул руку и тут же отдёрнул, сунув палец в рот, а Соланж хихикнула. Все дворики были утоптаны и чисто выметены. Пригнувшись, Огюстен шагнул в сумрак хижины. Соланж закашлялась. Голова мужа почти касалась выходного отверстия для дыма, что было забавно. Обтрёпанные циновки лежали скатанными возле большой корзины для сбора маниоки. На дне чайника, висевшего над очагом, белели остатки какой-то еды. Огюстен представил, как будет учить негритят славным достижениям французской цивилизации. Он уже предвидел их благодарность и радость. Соланж подняла изящную фарфоровую миску, но край оказался оббит, и она бросила её.

Управляющий особо предупреждал по поводу огородов, один из которых, хорошо ухоженный, начинался прямо за этой хижиной. Полевые работники скорее потратят силы на свои огороды, чем на господскую работу. Огюстен по-хозяйски заявил:

– Наши негры выполнят работу на плантации, прежде чем заниматься этими… пустяками!

«Интересно, есть ли у них дом ещё и в городе», – подумала Соланж.

Солнце ласково смотрело с небес, озаряя их жизнь до скончания века. Они – вдвоём – смогут здесь что-то создать. Своё. Огюстен просто раздувался от гордости. Он поймает и вернёт заблудших работников на Сюкари-дю-Жардан. Разве это не их дом? Разве они не посвятили плантации свою жизнь, так же как и он? Ветерок пробежал по полю, и тростник зашуршал. Какой приятный звук!

– А дом… – сказал Огюстен. – Я даже рад, что он сгорел. Он был слишком маленький. Неудобный.

– Мы выстроим лучше, – добавила Соланж.

В заброшенном цветнике Огюстен расстелил плащ подле розового куста, который нашёптывал им счастливое будущее. Они разбогатеют. Будут хорошими хозяевами. Их будут любить. Они будут делать всё, чтобы понравиться. И Соланж отдалась мужу в полном исступлении любви.

К несчастью, после того как чернокожий генерал-губернатор был депортирован во Францию, волнения усилились, оставаться в деревне стало небезопасно, и Форнье больше ни разу не навестили свою плантацию, на которую возлагали столько надежд. Огюстен никогда не рассказывал жене, что творилось на армейской службе. Его повысили. Потом повысили ещё, но гордости это не прибавило. Огюстену больше не доставляли удовольствие ни балы, ни театр, а самые любезные и остроумнейшие беседы наводили на него скуку. Капитан Форнье прекратил появляться в обществе.

Вместе с летом пришла тропическая жёлтая лихорадка.

Необычные слухи распространились среди легковерных французских офицеров: будто бы их косят сверхъестественные силы. Много лет назад, ещё до того, как якобинцы освободили рабов, и задолго до того, как Наполеон отправил Леклерка вновь их поработить, на центральной площади Кап-Франсе публично сожгли жреца вуду. Суеверные чернокожие не сомневались, что он умел превращаться в зверя или насекомое, и потому его нельзя убить. Но – ха-ха, месье, – его жир так же пузырился на огне, как у всех! И хотя сгоревшие останки жреца соскребли с булыжников площади, то лето сопровождалось невероятным нашествием москитов и первой эпидемией желтой лихорадки.

Лихорадка жгла огнём. Больной задыхался, мучаясь от жажды. Его мозг сжимался, словно сочный плод в руке силача. Обречённый оставался в сознании и терял последнюю надежду.

Потом приходил черед передышки. Облегчение. Покой. Лихорадка отступала, и в висках прекращала стучать кровь. Больной выпивал прохладной воды и откидывался на спину. Какая-нибудь сердобольная душа вытирала с тела липкий пот. Многие жертвы надеялись на выздоровление.

Но и самые набожные утрачивали веру, когда лихорадка возвращалась, из носа и рта лилась тёмная кровь и зловонные потоки чёрной рвоты.

По причинам, ведомым только Ему, милосердный Господь пощадил Соланж с Огюстеном, но большая часть наполеоновского экспедиционного корпуса перемёрла, солдат не успевали хоронить. И генерал Шарль Виктор Эммануэль Леклерк, хоть и был погребён с большей пышностью и величием, чем десятки тысяч простых солдат, стал таким же покойником.

Жена генерала, сев на один из последних французских кораблей, успела покинуть остров, но через год после подписания франко-британского перемирия оно было расторгнуто, и британская эскадра устроила блокаду острова.

Когда британцы узнали, что Наполеон продал Луизиану американцам, оставшиеся в живых французы на островке поняли, что Наполеон продал и их.

После того как генерал Рошамбо принял на себя командование попавшими в окружение французскими силами, столицу охватило лихорадочное веселье. Покинутые своим народом и императором офицеры, плантаторы, их жёны и креолки резвились на ночных балах. И хотя «Свадьба Фигаро» осталась лишь воспоминанием, развлекательные представления устраивались в театре с пробитой крышей, под открытым ночным небом. Летучие мыши носились под балками, пугая женщин в зале.

Соланж не особенно любила вечеринки, но понимала, что в данных обстоятельствах разобщение подобно смерти. Хотя она предпочла бы прогулку в одиночестве по побережью, Соланж подавляла свои склонности, отправляясь на бал или в театр. Когда Огюстен прекратил сопровождать её, преданным спутником стал майор Александр Бриссо, необычайно порядочный офицер, на год или два старше Соланж. Поскольку майор был племянником генерала Рошамбо, он вызвался охранять её по долгу службы, и хотя Соланж могла позволить себе некоторые вольности, он никогда их не добивался.

Соланж была реалисткой. Кем бы ни был Бриссо, она была благодарна ему за протекцию. Дома Соланж ожидала найти то, что подобало любому из рода Эскарлеттов – достигшего пусть небольших успехов, преданного ей по большей части мужа, который бы заслужил уважаемое положение в обществе. Ничто в Сен-Мало не подготовило её к созерцанию непогребённых жертв лихорадки, разлагающихся под открытым небом, и к тошнотворному запаху. В её представления не укладывались удушающий дым, змеившийся по улицам осаждённого города, или плантация, которой они владели, но так и не осмеливались навещать. И каким странным сделался взгляд у её мужа! У человека, с которым она делила ложе!

За двадцать восемь месяцев, шесть дней и двенадцать часов ада капитан Огюстен Форнье увидел и сотворил такое, что было хуже всяких кошмаров. Он отверг несметное количество просьб, был глух к предсмертным мольбам. Своим ничем не выдающимся указательным пальцем он не раз нажимал на курок, а неловкими руками надевал петлю на шею.

– Когда мы победим мятежников, – сказала ему жена, – всё вернётся на круги своя. В точности, как раньше!

Он согласился, зная, что ничто не вернётся вспять, ничто не может стать прежним.

Как и предполагал отец, из Огюстена вышел бы неплохой священник. Но теперь он даже не знал, какой из совершенных смертных грехов обречёт его в конце концов на вечные муки.

Сегодняшний обход не имел вообще никакого смысла: сбежал некий Джоли, слуга племянника генерала Рошамбо, Александра Бриссо. К чему за ним гнаться? Рабы сбегали каждый день дюжинами, сотнями, тысячами.

Может, всё дело было в лошади, которую украл Джоли. Возможно, она была очень дорогой. Огюстен просто подчинялся приказам. Что пристало солдату, а что палачу – он давно уже не делал различий.

По какой-то причине генерал желал получить голову Джоли. Несмотря на то что шеи у людей тонки, снять голову не так уж легко. Если удар сабли не придётся точно меж позвонков, лезвие застрянет в кости, а из рассечённых артерий будет хлестать кровь, заливая белые панталоны.

Стежка следов, оставленных копытами украденной лошади, шла по заброшенным кофейным плантациям вдоль склона горы, возвышавшейся над Плэн-дю-Нор.

Огюстен со своим сержантом ехали верхом на мулах. Простые солдаты переводили дух, когда выпадала минутка. В далёком Сен-Мало сейчас начиналась осень. Прохладная, приятная осень.

Меж рядами кофейных деревьев открывались террасы, уходя далеко вверх от манящего, ласкового синего моря. Британская эскадра даже не пыталась скрываться: три фрегата (хотя хватило бы и одного) лениво курсировали туда-сюда. Детские игрушки. Что понимали эти скучающие английские офицеры, глядя в подзорную трубу на руины Кап-Франсе и вздымающуюся над городом Морн-Жан? Как же Огюстен завидовал этим офицерам.

Дальше уклон делался слишком крутым, и кофейные деревья там уже не росли, а дорога, по которой двигалась повозка, сужалась, а затем и вовсе превращалась в звериную тропу огромных островных грызунов и диких кабанов. Огюстен спешился и повёл мула в поводу. Пот заливал глаза, патрули то тянули животных, то садились верхом, карабкались, продирались сквозь колючие кусты, которые цеплялись за них, как отвергнутые любовницы. Одни ругались, другие бормотали молитвы, которые выучили в детстве. Самые большие оптимисты уже не верили, что они когда-нибудь вновь увидят Францию. Каждый из них понимал, что он – mort, decede, defunt[2]. Порой они запевали залихватскую песню о месье Смерти, славном парне.

Mort oui[3], но не прямо сейчас! Не в это утро, не в тот момент, когда роса висит на этих нефранцузских листьях, странные насекомые наслаждаются своей ничтожной жизнью, а солнце немилосердно печёт лоб. Устроим завтра рандеву, месье Смерть. Раз уж тебе угодно. Но не сегодня!


Жизнь Огюстена Форнье могла сложиться и по-другому. Если бы только Фортуна улыбнулась ему – едва заметно, робко улыбнулась, дружески подмигнула… Ah, bien[4].

А он ещё в Сен-Мало чувствовал себя несчастным! Что за ребёнок! Испорченный, глупый ребёнок! Да, отец был требователен к нему, но спрашивал ли с него больше, чем другие отцы со своих сыновей? В особенности добившиеся всего сами. На самом деле, перспективы перед Огюстеном открывались незавидные – его старшему брату, Лео, досталось в наследство Морское агентство Форнье – но, по крайней мере, у Огюстена были перспективы!

Как он тогда был счастлив!

Ветки цеплялись за куртку, перевязь и так часто срывали треуголку с головы, что Огюстен понёс её в руках.

На колючках терновника висел красный колпак, bonnet rouge, из тех, что любили носить якобинцы, а Наполеон считал отвратительными. Шёлковая саржа казалась слишком изысканной, чтобы принадлежать беглому рабу. Может, Соланж что-нибудь придумает сделать из неё.

Огюстен вскарабкался на прогалину на узкой террасе. Чёрно-бурая коза, пасшаяся там на привязи, испуганно замекала при виде солдат.

В дверном проёме маленькой хижины висел ковёр, который, вероятно, стащили из господского дома. Пальмовые листья на крыше были связаны полосками из того же ковра. Сержант взвёл мушкет, остальные последовали его примеру.

Здесь, на высоте, было прохладно. Небольшой водопад стекал по заросшей мхом скале, наполняя прудик размером с ванну.

Коза опять жалобно заблеяла, что-то залопотал зелёный попугай, будто деревянная колотушка замолотила по бревну. Ветерок щекотал волосы на затылке. Должно быть, приятно смотреть на кровавые схватки сверху. И чувствовать себя в безопасности.

У двери лежала мёртвая девушка. Смерть наступила недавно, так как кровь ещё не успела запечься. Огюстен не стал смотреть ей в лицо. Слишком много держалось в памяти лиц, которые следовало забыть.

Он вытащил пистолет. Отдёрнув полог, заглянул внутрь. Его окутал смрад смерти. Не дав себе времени отступить, капитан Форнье шагнул через порог.

Там лежала старуха с наполовину отрубленной головой и младенец с размозжённым черепом. Мозги красно-серым пятном забрызгали очаг. Крошечные ручки были сжаты в кулачки, как у маленького сумчатого зверька.

«В нас, людях, не осталось ничего человеческого», – подумал Огюстен.

Интересно, кто это сделал, мелькнуло у него в голове. Мароны? Повстанцы? Другой патруль?

Убийцы всё перевернули вверх дном, вытряхнули, рассыпали в поисках чего-то ценного в этом нищем доме.

Огюстену очень хотелось надеяться, что кровь, в луже которой он стоял, не просочилась внутрь. Если кровь пропитает швы ботинок, от неё уже не избавиться.

Перевёрнутая корзина для маниоки осталась цела. Мародеры высыпали всё, что можно, раскидав по полу, но корзину не тронули, хотя в ней как раз и могло таиться то, что они искали. Она стояла, как божок-хранитель домашнего очага.

Огюстен пнул её ногой, и та откатилась в угол.

А прямо оттуда, улыбаясь, показалась совершенно голая девочка лет четырёх-пяти с очень тёмной кожей. Ножки её были все вымазаны в крови убитых родных. Под пристальным взглядом Огюстена она спрятала испачканные кровью ручонки за спину и присела в неловком реверансе.

– Ki kote pitit-la? – спросила она на креольском.

И добавила по-французски:

– Добро пожаловать в наш дом. Наша коза Элоиза даёт хорошее молоко. Вы слышите, как она мекает? Я с радостью подою её для вас.

Капитан Огюстен Форнье стоял молча, разинув рот.

Малышка повторила:

– Вы, должно быть, проголодались. Я могу надоить вам молока.

Огюстен перекрестился.

Её улыбка светилась детской жизнерадостностью.

– Вы возьмёте меня с собой?

Капитан так и сделал.

Часть вторая. Низины

Беглецы

Когда Огюстен торжественно вручил прекрасное дитя своей жене, ангелы на небе затаили дыхание.

И что за улыбка расцвела на лице Соланж! Огюстен жизнь отдал бы за такую улыбку.

– Ты прелестна, – произнесла Соланж. – Правда?

Девочка важно кивнула.

Поразмыслив, Соланж объявила:

– Мы назовём тебя Руфь.


Соланж никогда не хотела ребёнка. Она признавала за собой долг произведения потомства (хотя с Огюстеном никак не удавалось зачать) и, несомненно, с помощью кормилиц и слуг, вполне справилась бы с задачей воспитания наследников, которых так ждали Форнье и Эскарлетты.

Но ещё в детстве, в отличие от сестёр, которые с удовольствием одевали лупоглазых фарфоровых кукол, поучали их и журили, Соланж уделяла внимание лишь своим нарядам. Она считала, что сёстры чересчур охотно принимают Евино проклятие.

Руфь идеально подходила ей: уже способная позаботиться о себе и сознавать превосходство господ, не ожидая от них взамен почти ничего. Покладистая, охотно выполняющая любые поручения, Руфь озарила жизнь Соланж. И в отличие от юного Эскарлетта она не была бесценной, но всё же – ношей. А если Руфь их разочарует, то всегда можно найти покупателей.

Соланж наряжала Руфь, как её сёстры – своих кукол. И хотя платья были довольно незатейливы, но отделаны лучшим кружевом из Антверпена. А шляпка из блестящего коричневого шелка прекрасно подходила к тёмным глазам девочки.

Поскольку Руфь знала французский, Соланж предположила, что она была из семьи прислуги в господском доме. Но никогда об этом не расспрашивала: её Руфь родилась в тот день, когда получила своё имя.

В один из тихих вечеров, пока Соланж ещё не закрыла ставни от ночной прохлады, задумчивая Руфь сидела у окна, разглядывая город. В мягком сумеречном свете она казалась загадочной африканкой, такой же дикой, как её родной континент, и столь же уверенной в себе, как королева какого-нибудь племени.

– Руфь, cherie![5]

– Oui[6], мадам!

Милее и покладистее собеседницы Соланж и придумать не могла. Руфь восхищала теми чертами характера, которые Соланж больше всего ценила в себе самой. Девочка сопровождала свою госпожу на балы и в театр, устраиваясь где-нибудь в уголке, пока не подходило время возвращаться домой.

Скрашивая печальное одиночество Соланж, Руфь тихо садилась на пол, прижавшись к ногам своей госпожи. Той казалось, что этот ребёнок, проникнув в её мысли, видит побережье Сен-Мало, которое она так любила: скалистые берега и неприступную дамбу, защищающую жителей города от зимних штормов.

С Руфью Соланж могла позволить себе быть естественной. Не скрывать страха. Плакать. Можно даже было по-женски предаться молитве, которая каким-то образом всё наладит.

Она увлеклась чтением модных романов. Подобно чувствительным романистам, Соланж понимала, что современный XIX век утратил вещи куда более дорогие, чем то, что осталось, что развитие человеческой цивилизации перевалило свой пик и сегодняшний день ничем не лучше вчерашнего. Душа её поблекла и измельчала от пошлого окружения, банальных разговоров и бесчисленных ударов судьбы. Ежедневные лишения осаждённого города перед лицом смерти стали слишком обыденными.

Капитана Форнье перевели в форт Вилье, самый крупный из фортов в окрестностях города. Бунтовщики то и дело пытались пробиться через заградительный огонь батарей, но терпели неудачу и отступали с ужасными потерями. Капитан Форнье ночевал то в форте, то дома. После его ухода оставался привкус горечи. Соланж могла бы его утешить, но чувствовала, что тогда пришлось бы безвозвратно отказаться от чего-то важного.

Ничто в Сан-Доминго не внушало ощущения надёжности. Всё держалось еле-еле или уже наполовину было оплетено тропическими лианами.

Французский флот уже не пытался пробить блокаду британской эскадры. Больше не поступило никаких подкреплений, мушкетов, продовольствия, пороха или ядер. Жемчужина Антильских островов просто превратилась в миф. Патриоты настаивали на бескомпромиссной войне, а тем временем наполеоновские солдаты перебегали к повстанцам или просто старались пережить очередной день.

Пока их доминион сжимался, французы решили устроить карнавал: разгул веселья, череда балов, театральных представлений, концертов и свиданий бросали вызов повстанцам, осаждавшим ворота города. Военные оркестры исполняли серенады креолкам – любовницам генерала Рошамбо, а популярная баллада прославляла его стойкость при распитии крепких напитков.

Американские суда, которым удавалось проскользнуть сквозь блокаду с грузом сигар и шампанского, отбывали с отчаянными депешами от военных и трофеями Рошамбо. Город целыми днями задыхался от дыма, до самых сумерек, пока морской бриз не рассеивал его и дым не сменялся тучами жужжащих москитов. Начались дожди. Шумные потоки обрушивались на землю, переполняли сточные канавы, заставляя людей и собак искать укрытия.

Соланж запретила Руфи говорить по-креольски.

– Мы должны придерживаться своей цивилизации, хорошо?

Когда их кухарка сбежала и Огюстену не удалось нанять другую, Руфь принялась готовить рыбные супы и жареные бананы, а Соланж во время готовки читала ей, усевшись на высокий табурет.

Старшие офицеры отправляли младших на безнадёжные задания, чтобы потом утешать их вдов.

Генерал Рошамбо сжёг заживо троих чернокожих на площади Сен-Луи. А на берегу Монтикристи-Бей распял ещё нескольких.

Каждое утро Соланж с Руфью прогуливались по океанскому побережью. Как-то раз они увидели, что вся пристань заполнена закованными в цепи неграми.

– Мадам, мы верные подданные французской колониальной армии, – выкрикнул один из них.

Почему он обратился именно к ней?

Руфь хотела что-то сказать, но Соланж поспешила увести её прочь.

Ясным солнечным днём два фрегата вышли в море, а на третий день, во время отлива, широкий белый пляж оказался усеян телами утопленных негров. Стойкий металлический запах смерти заставил Соланж ахнуть. Когда она пожаловалась капитану Форнье, в его усталой, терпеливой улыбке появилось какое-то незнакомое выражение.

– А что ещё вы предложили бы с ними сделать, мадам?

Впервые Соланж почувствовала страх перед мужем.


В то утро, когда всё изменилось, Соланж проснулась от тихого пения Руфи и аромата свежесваренного кофе.

Соланж распахнула ставни и увидела внизу уныло бредущих солдат. Что за день предстоит сегодня? Вернётся ли Огюстен домой? Или очередная атака повстанцев прорвёт оборону?

– Что желает мадам? – спросила Руфь.

И правда, что? Как можно быть вечно недовольной и ничего не желать?

Соланж провела пальцем по золотому ободку на кобальтово-синей чашке. Эти стены, стены её дома, были сложены из грубого, неоштукатуренного камня. Ставни из какой-то местной древесины не крашены. А глаза Руфи, как и эта изящная чашка, отличались богатством оттенков и красотой.

– Я ничего не сделала, – сказала Соланж.

«А что вам следовало сделать?» – могла бы спросить Руфь, но промолчала.

– Меня, как неумелого моряка, отнесло на слишком большую глубину.

Руфь могла бы поднять её самооценку, но не стала этого делать.

– Мы в смертельной опасности.

Руфь улыбнулась. Утреннее солнце ореолом окружало её голову.

– Мадам поедет на бал к генералу Рошамбо? – спросила Руфь.

Соланж Форнье была истинной дочерью Шарля Эскарлетта, непоколебимого и трезвомыслящего. И зачем только она читала сентиментальные романы?

– Генерал устраивает бал на корабле, – сообщила Руфь.

– Он намеревается потопить своих гостей?

Лицо Руфи застыло. Может, она знала кого-то из тех обречённых пленников. Отпив глоток кофе, Соланж нетерпеливо махнула рукой, и Руфь добавила сахара.

Синяя чашка на грубом дощатом столе. Сахар. Кофе. Сюкари-дю-Жардан. Жемчужина Антильских островов. Чистый и прохладный воздух. Интересно, мятежники уже сожгли всё, что горит? До Соланж донёсся легкий запах местных цветов. Каким красивым мог бы быть этот остров!

– Да, – сказала Соланж. – Что же надеть?

– Может, зелёное муслиновое платье?

Соланж задумчиво приложила палец к подбородку.

– Руфь, ты поедешь со мной?

Девочка присела в реверансе.

– Как вам будет угодно.

Соланж нахмурилась:

– А как тебе угодно?

– Так же, как моей госпоже.

– Тогда сегодня вечером ты будешь моей защитой.

– Мадам?

– Да, cherie. Зелёное муслиновое подойдёт лучше всего.

Когда Огюстен вернулся после обеда домой, Соланж приятно удивила его поцелуем. Он отстегнул портупею и тяжело опустился на кровать, пока Руфь стягивала с него сапоги.

– Бедный милый Огюстен…

Он в замешательстве нахмурился.

– Ты не создан быть солдатом. Мне следовало бы понимать это…

– Я солдат, офицер…

– Да, Огюстен, знаю. Твой сюртук остался в сундуке?

Он пожал плечами:

– Наверное. Он не попадался мне на глаза уже несколько месяцев.

– Приведи его в порядок.

– Мы куда-то идём? В театр? На бал? Или ещё куда-нибудь? Ты же знаешь, что я ненавижу все эти забавы.

Она дотронулась до его губ:

– Мы уедем из Сан-Доминго, дорогой.

– Я – капитан, – упрямо повторил он.

– Да, мой капитан. Твоя честь не пострадает.

Вероятно, Огюстену следовало расспросить, что, когда и почему, но он слишком устал, и всё это было чересчур сложно. Он снял мундир. Оставшись в одних носках и панталонах, откинулся назад, что-то проворчал и заснул, похрапывая.

«Он постарел», – подумала Соланж, с удивлением вглядываясь в изборождённое морщинами, утомлённое лицо. Она избегала излишне чувствительного настроения, виня себя: зачем я сняла с себя ответственность? К чему Форнье решать судьбу Эскарлеттов? «Отдыхай, мой храбрый капитан. Скоро все наши беды закончатся».

Нет, Соланж ещё не знала, что предпримет. У неё не было слов для описания того яркого тока жизни, что теперь пульсировал в её веках и всём теле, от кончиков пальцев до пят. Она была уверена только в одном: им нужно покинуть остров. Здесь у них нет ничего, ни плантации, ни положения, бесполезно даже уверять себя, что сегодняшний день будет таким же, как вчерашний. Если они останутся, то погибнут.

Соланж поймёт, что поступила верно, после того, как сделает это.


Чисто гэлльский дух преобразовал бедный старый «Эрмини», обросший ракушками за время блокады французский флагманский корабль, в арабский сказочный дворец: полотна красной, голубой, зелёной и золотистой ткани свешивались с рей и брасов, на пушечной палубе стояли пальмы в горшках, а светильники были расставлены так, чтобы не мешать любовному уединению в укромных уголках. Военный духовой оркестр негромко наигрывал, офицеры в серебристых шлемах с плюмажем провозглашали тосты в честь своих дам-креолок, пока чернокожие слуги в красных и синих тюрбанах скользили в толпе, наполняя бокалы. Генерал-майор Донатьен-Мари-Жозеф де Вимер, виконт де Рошамбо, стоя среди пальм на корме, встречал гостей. Генерал Рошамбо разъяснял суть Американской революции (где он был адъютантом своего отца) незнакомому капитану американского торгового судна.

– Капитан Колдуэлл, вы в самом деле уверены, что генерал Корнуоллис сдался генералу Вашингтону в Йорктауне, тем самым положив конец Войне за независимость? Точно? А, миссис Форнье. Вы нас совсем забыли. Когда мы имели удовольствие последний раз видеть вас?.. Кажется, в театре? На той неудачной постановке Мольера?

Под пластырем на его напудренной щеке, возможно, скрывался шанкр, и, когда генерал прижался губами к её руке, Соланж с трудом сдержалась, чтобы поскорее её не вытереть.

– Мой дорогой генерал, в вашем обществе я начинаю опасаться за своё целомудрие.

Капитан негромко рассмеялся.

– Дорогая миссис Форнье, вы меня перехваливаете. Позвольте представить вам капитана Колдуэлла. Он родом из Бостона. И, пожалуй, единственный честный человек в Кап-Франсе. Вне всякого сомнения, его судно одно тут сохраняет нейтралитет.

Улыбка у генерала была совершенно плотоядная.

– Я не спрашиваю, сколько моих лучших офицеров предлагали взятки капитану Колдуэллу. «Всего лишь маленькую каюту, месье…», «местечко в парусной кладовой…», «прямо на палубе в проходе…». Не станем называть имён, капитан. Пусть мои иллюзии останутся нетронутыми.

Американец пожал плечами:

– Что хорошего в деньгах покойнику – тратить их нужно на этом свете.

Рошамбо водил капитана Колдуэлла на Монтикристи-Бей, чьи скелеты говорили сами за себя. И теперь расплылся в улыбке.

– Как верно. Как чертовски точно.

Он погладил Руфь по голове:

– Очаровательное дитя… очаровательное…

Когда Соланж удалилась, генерал возобновил свой урок истории:

– Лорд Корнуоллис был так огорчен своим поражением, что не появился на церемонии капитуляции, поэтому адъютант Корнуоллиса, выбрав момент, вручил его шпагу моему отцу, графу Рошамбо. Британцы сдались нам, французам…

Американец расхохотался:

– Стало быть, тогда ваш отец – наш первый президент. Кто-нибудь сообщил об этом Джорджу Вашингтону?

– Иди обследуй судно. Разузнай всё, что сможешь, – шепнула Соланж девочке, и Руфь исчезла, как дым.

Страстные, примитивные островитянки вызывали у наполеоновских офицеров разочарование. Печальный опыт показывал, что у каждой соблазнительной креолки имелся брат, сидящий в тюрьме, или сестра с больным ребёнком, или престарелые родители, которые не могли платить за жильё. Эти темнокожие дьяволицы приносили сложностей не меньше, чем удовольствия в постелях.

Постоянный сопровождающий Соланж, майор Бриссо, напился и теперь лежал возле мачты, оказавшись в силах лишь слегка приподнять свой отполированный шлем. Соланж тем временем флиртовала с кавалерами, которые принимали её оживлённость за тайное желание, но на самом деле её жгло нетерпение другого рода. Соланж знала, что ей нужно, но не знала, как этого добиться.

Вымогательство? А кто остался честным в Сан-Доминго? Кого волнует, скольких негров замучил и убил полковник Х? А измена генерала Y французской армии и переход к мятежникам? Фи! Майор Z продал оружие врагу, спровоцировав новые потери, но если случай был удобным, то какой практичный человек не сделал бы то же самое?

В конце концов поклонники Соланж нашли себе более лёгкую добычу, и она с нетронутым бокалом шампанского уселась на кабестан, ожидая возвращения Руфи из разведки. Луна плыла по небу, оркестр звучал всё более нестройно, и наконец музыканты отложили инструменты. Повсюду раздавались смех, звон бокалов, брань, визг и опять смех. Капитан-американец удалился с какой-то креолкой. Генерал Рошамбо скрылся в адмиральскую каюту.

Жуя горбушку хлеба, Руфь взобралась на кабестан к своей госпоже. Она рыгнула и, прикрыв рот ладошкой, извинилась.

– Ну?

Как только поменяется ветер и отгонит британские суда с рейда, капитан Колдуэлл снимется с якоря с немалым количеством тяжёлых сундуков на борту (где, вероятно, лежат сокровища), которые передал генерал Рошамбо, и официальным пакетом с военными отчётами и просьбами привилегированных офицеров о переводе, который повезёт личный курьер генерала, майор Александр Бриссо, племянник Рошамбо.

Александра отправляли на материк за поведение, которое если и не так уж редко, но практикуется в узком – очень узком – круге равных по чину. Александр и прежде был несдержан. А здесь, на маленьком острове, где убийство, пытки и насилие стали обычным делом, он вновь проявил свою невоздержанность.

– Он любит мужчин, – сказала Руфь, доев хлеб и облизав пальцы.

– Без сомнения. Майор Бриссо единственный французский офицер, который учтиво обходится с дамами.

– Александр позорит генерала Рошамбо.

Соланж сморгнула:

– Что тут может быть позорного…

– Александр с тем парнем, Жоли. Он его любит. Дарит ему столько подарков, что другие офицеры смеются. Когда его дядя узнать об этом, он хочет убить Жоли, поэтому Жоли сбежать. Он не вернётся ни за что. Лучше всего не возвращаться.

– Жоли…

– Александр предупредить Жоли бежать. Генерал хотеть повесить Александра, но не может, ведь он сын сестры.


Многие из гостей теперь достигли той стадии, когда могли держаться на ногах, лишь прислонившись к чему-нибудь, и болтали на одни и те же темы, которые утром не стоило вспоминать. Слуги прибрали вино к рукам, и вечеринка благополучно перевалила за тот рубеж, когда благоразумным дамам пора отбывать восвояси. Трезвые солдаты охраняли каюту адмирала.

– Двое, – сообщила Руфь Соланж. – Генерал спит сегодня с двумя.

Девочка поморщилась и уточнила:

– Женщинами.


В душе Соланж всколыхнулась надежда – но ни идеи, ни плана не было…

– Руфь, беги домой. В сундуке с тканями найдёшь красный шёлковый колпак. Принеси его мне. Быстрее.

Нестройное трио младших офицеров затянуло непристойную песню:

Il eut au moins dix veroles…[7]

Взъерошенный генерал со своей девицей-креолкой, прижимаясь друг к другу, вышли из каюты, освещённой свечами. Когда один из охранников Рошамбо подмигнул, Соланж притворилась, что не заметила этого.

Надежда стала ослабевать, и Соланж уже почти отказалась от своего безумного плана, когда вернулась Руфь с шёлковым колпаком в руке.

– Мадам?

Присутствие Руфи придало Соланж решимости:

– Вон там. Офицер со шлемом на коленях. Разбуди его. Отдай колпак майору Бриссо и скажи: «Жоли».

Соланж с величайшими предосторожностями рассказала девочке всё, что требовалось сказать и сделать.

– Ах, Руфь, – произнесла она. – Я вверяю тебе нашу жизнь.

Повернув руку ладошкой вниз, девочка успокоительно сказала, усмиряя страх госпожи:

– И птичка по веточке гнездо строит.

Соланж устроила свою ловушку в каюте по левому борту, где один-единственный оловянный фонарь освещал пустые бокалы из-под шампанского и смятое покрывало на узкой кровати. Она перевернула покрывало и встряхнула его. Бокалы сунула в ящик без какого-либо определённого соображения.

Когда она погасила свечи, воздух наполнился ароматом пчелиного воска, чуть приглушив резкий запах недавнего сношения. Соланж сняла с себя всю одежду, прикрутила фитиль и стала ждать. Когда глаза привыкли к темноте, сквозь бортовой иллюминатор внутрь просочился лунный свет, осветив ее обнажённые, дрожащие руки.

За дверью послышались нетвёрдые шаги, лязг металла и прерывистый мужской шепот:

– Жоли…

Задвижка на двери повернулась, и обнажённая Соланж обняла свою жертву.


Прошло несколько секунд, а может, жизней, после чего в каюту вслед за племянником с рёвом ворвался генерал:

– Mon Dieu, Александр! Вы с Жоли теперь точно угодите в руки палачу!

Яркий свет переносных фонарей. В каюту вслед за генералом напирали другие офицеры. Соланж, ахнув, прикрыла свою наготу руками, как Ева в райском саду.

– Александр! – выдохнул генерал. – Ты? С этой женщиной?

Круглое лицо генерала, заглядывавшего через плечо племянника, исполнилось вожделения:

– Милый мальчик! Дорогой мой! Я не… буду мешать вашему тет-а-тет.

Окружавшим генерала офицерам передалась его похоть.

Соланж схватила платье, прижала к нагому телу.

– Александр – мой… мой сопровождающий. Прошу вас. Мой муж не должен узнать об этом.

Он приложил палец к ухмыляющимся губам:

– Нем, как могила. Он не услышит от нас ни слова, правда, джентльмены?

В ответ раздалось бормотание и приглушённый смех.

Генерал плотно закрыл за собой дверь.

Соланж, глубоко вздохнув, открыла фонарь. Мурлыкая, она без всякой спешки оделась.

Александр плюхнулся на кровать, обхватив голову руками. Его вырвало на пол, и он тупо уставился на вонючую лужу у себя между ног. Соланж открыла иллюминатор, пожалев, что генерал не оставил дверь приоткрытой. Она застегнула воротничок и взбила волосы.

– Простите, что делаю замечание, майор. Но вы смешны.

В его глазах было столько растерянности и грусти, что Соланж не могла в них смотреть.

– Жоли? Я думал, вы… Его колпак. Я подарил ему. Жоли…

– Я не сомневаюсь, что ваш Жоли в безопасности, вместе с повстанцами. Наверное, сражается против нас, французов. Месье, не пытайтесь понять. Утром разберётесь. Полагаю, провести ночь на этой кровати будет не хуже, чем на любой другой.

– Я люблю его, – тяжело вздохнув, всхлипнул Бриссо.

– Ах, месье. Вы всегда были ко мне так добры.

В дверях показалась Руфь, вопросительно глядя на Соланж.

– Oui, – сказала Соланж, и девочка улыбнулась.

Звезды на небе начали бледнеть, луна зависла над Морн-Жаном. Офицеры в уже не столь блистательных перепачканных мундирах валялись на палубе, словно на поле боя. Какая-то потаскуха, обчищавшая карманы толстого капитана, пристально посмотрела на появившуюся пару.

Пока Соланж с Руфью возвращались домой, над океаном занялся рассвет, у дамбы слышался плеск лёгких волн. Соланж взяла маленькую руку девочки в свою и крепко сжала её.


Позже в этот же день, пока Огюстен с Руфью укладывали вещи, Соланж отправилась в штаб генерала Рошамбо. Нет, мадам не станет излагать суть своего дела. Оно касается семейных и безотлагательных вопросов.

После того как Соланж миновала адъютанта и закрыла дверь кабинета, генерал Рошамбо приветствовал её улыбкой, которую крокодилы приберегают для полусгнивших трупов.

– А, мадам. Как приятно вас видеть. Что, наверное, не вполне взаимно… Скажите, миссис Форнье, мой племянник действительно вас сопровождает?

– Очень часто, – залилась нежным румянцем Соланж. – В театр. Он чудесно танцует.

– И только-то? Он…

Соланж усилием воли добавила краски щекам и робко произнесла:

– Именно о милом Александре я пришла просить…

– Ах да. Конечно. Мадам, вина? – Он подошёл к серванту. – Или чего-нибудь покрепче?

– О нет, мой генерал. Прошлой ночью… – Она дотронулась до виска и поморщилась. – Замужней женщине нельзя мешать любовь с вином.

– Мадам Форнье, мы не в силах ни создать, ни подавить своих желаний. До вчерашнего вечера, если позволите, я считал Алексанра… пылким юнцом… А молодым людям нужен… опыт. Чтобы найти своё истинное «я», не так ли?

Она мило улыбнулась:

– Генерал, мне следовало посоветоваться с вами. Я замужняя женщина. Но теперь другой не выходит у меня из головы… его волосы, чувственные губы, нежный взгляд…

Если бы генерал не утратил способность краснеть много лет назад, вероятно, сейчас бы его щёки запылали. Вместо этого он закашлялся.

– Как скажете, мадам. Как скажете.

– Нам суждено быть вместе.

Соланж в поисках подходящих чувств вытягивала из памяти диалоги из сентиментальных романов.

– Наша любовь предопределена свыше. Соланж и Александр. Наша судьба предначертана звёздами.

Рошамбо налил себе целый бокал чего-то покрепче.

– Без сомнения.

– Генерал, моё замужество… Форнье не ровня Эскарлеттам, они гораздо ниже, чем Рошамбо!

Его кивок подтвердил самоочевидность этого.

– Я принимаю предложение Александра. Но он такой… неискушённый.

– Александр…

– Нам нужны паспорта. После возвращения во Францию мы с Александром найдём свою судьбу!

– Мадам, я выдаю паспорта только старым и уродливым.

– Генерал, вы очень, очень любезны!

– А как же капитан Форнье?

– Мой муж принимает то, что не в силах изменить.

– Очень хорошо. Как вы, должно быть, слышали, мой племянник приставлен сопровождать депеши в Париж. Майору Бриссо нужен помощник. Вас это устроит, мадам?

Соланж захлопала в ладоши так рьяно, что генерал вздрогнул:

– Не так громко, мадам…

Он опорожнил бокал одним глотком и крякнул.

– Простите меня, генерал. Александр безмерно уважает вас, и грязная клевета причиняет ему такие муки! Если моё публичное унижение опровергло эти лживые домыслы, я удовлетворена.

Рошамбо потёр виски и посмотрел на неё воспалёнными глазами:

– Вам это удалось, мадам. Как вы отважились на такое?

– Генерал, не понимаю, о чём вы?

– Конечно же, понимаете, мадам.

Он опять потер виски.

– Я считал вас… обычной. А теперь жалею, что не успел узнать получше. И теперь остаётся лишь утешать себя, представляя, что вы с Александром «предназначены друг для друга».

– Генерал, вы смеётесь надо мной?

Он отвесил низкий поклон:

– Милая, милая миссис Форнье, на это я бы не осмелился.


Три ночи спустя поднявшийся резкий ветер заставил британскую эскадру закладывать крутые галсы, чтобы удержать свои позиции. Несмотря на заверения капитана Колдуэлла, что он предупредит Соланж о готовности к отплытию, Соланж с семьёй погрузились немедленно. Чтобы избежать «прискорбной» ошибки. Когда майор Бриссо, подправив свою репутацию, покинет Сан-Доминго, супруги Форнье отбудут вместе с ним. Все их пожитки уместились в одну-единственную дорожную сумку, синий с золотом чайный сервиз завернули в мягкую ткань. Драгоценности, несколько золотых луидоров и заряженный четырехствольный револьвер поместились в ридикюль Соланж. Наиболее же ценные, брачное соглашение и аккредитив, она подшила в юбку Руфи.

К утру британские суда отнесло в открытое море, и горизонт очистился от их парусов, но майор Бриссо прибыл на борт лишь к десяти часам. Солдаты подняли на борт тяжёлые сундуки генерала, после чего началась перекличка, в результате которой выявили двух дезертиров, прятавшихся в укрытиях, которые пытались уехать тайком. Капитан Колдуэлл был встревожен поздним отплытием; американские суда официально находились под защитой нейтралитета, но если они перевозили французские трофеи, то считались вполне законной добычей.

Было свежо и солнечно, воздух сиял бриллиантовой чистотой. Майор Бриссо, стоя рядом с капитаном Колдуэллом, вздрогнул, когда с пристани прогремело два выстрела.

– Боже милостивый, – пробормотал он.

Капитан отдал приказ старшему матросу поднять ещё паруса, после чего повернулся к ценному пассажиру:

– Отличный день, месье. Прекрасный. Если ветер не переменится, мы быстро домчимся.

Александр грустно улыбнулся:

– Прощай, Сан-Доминго, проклятый остров. Твои жрецы вуду прокляли нас. Всех нас.

Капитан хмыкнул:

– Я христианин, сэр.

– Да. Они тоже.

Когда остров нырнул за линию горизонта, ещё долго виднелась струйка дыма, подымавшаяся над плантацией или над городком, а может быть, над перекрёстком, где схлестнувшись, теперь сражались и умирали люди.

Александр пожал плечами:

– Эти чернокожие… Обожают нас и в то же время ненавидят. Никогда этого не пойму…

– Всё это осталось позади.

– Я слишком многое там оставил.

Капитан Колдуэлл улыбнулся:

– Вы оставили меньше, чем думаете. Вы проверяли свою каюту?

– Сэр?

Зайдя в каюту, Александр остановился как громом поражённый, обнаружив там маленькую девочку, которая накрывала стол к завтраку мужчине, которого он где-то когда-то встречал, и женщине, которую помнил чересчур живо.

– Мадам!

– Ах, Огюстен, взгляни! Это мой любовник, Александр. Правда красивый?

Муж опустил вилку и спокойно оглядел своего противника.

– Добрый день, майор Бриссо.

– Александр, – сказала Соланж, – у вашего дяди весьма своеобразное представление о том, кого позволено или не позволено любить. Моя выходка спасла вас и вернула вам – и вашей семье – доброе имя.

У майора от возмущения слова застряли в горле. Почему, почему мадам Форнье позволяет себе вмешиваться в его дела?

– Сэр, – победно улыбнулась Соланж, – я восстановила вашу репутацию ценой некоторой утраты своей. Разве я не заслужила вашей благодарности?

Но тот, видимо, так не считал. Несмотря на ровный ветер и отличную погоду, путешествие вышло не из приятных. Александр угрюмо молчал. Огюстен был подавлен. Соланж, которая всё детство провела на воде, но не на больших судах, жестоко страдала от морской болезни. Но Руфь стала любимицей матросов. Они немилосердно баловали её конфетами и учили «американскому» английскому. Один крепкий матрос донёс её на спине до самой верхушки грот-мачты.

– Меня качало прямо над водой, – рассказывала она потом Соланж. – Оттуда весь мир видно.

Когда Александр высадился во Фрипорте, его вместе с трофеями генерала уже ждала быстроходная шхуна.

– Мадам, – с усилием произнёс на прощание Бриссо, – вы – страшная женщина.

– Нет, сэр. Я всего лишь заслуживаю уважения. Вы потеряли своего Жоли. Но наверняка ведь будут и другие Жоли?

Александр смотрел на Соланж в упор, пока она не отвела глаза.

– Неведение всегда жестоко.


Держа курс на Бостон, капитан Колдуэлл намеревался зайти в Саванну, по его заверениям, процветающий, космополитический город штата Джорджия, где (он кивнул в сторону Руфи) в отличие от Бостона рабство узаконено. Соланж сама взвесила все «за» и «против» и приняла решение, в чём Огюстен помочь ей не мог. В Саванне нужно остановиться.

И всего за два луидора Форнье сохранили за собой каюту. Выгодная сделка, уверил их Колдуэлл. Ирландским иммигрантам, которых он взял на борт, пришлось бы платить гораздо больше.

Соланж с Руфью вышли подышать воздухом на корме, не обращая внимания на пристальные взгляды и хорошо слышимые ремарки менее удачливых пассажиров. «Интересно, – подумала Соланж, – не оставил ли Огюстен чего-то важного на острове», – но не стала спрашивать. Муж редко выходил из каюты.

На мелководье неподалёку от Флориды погода испортилась, и лоцман нараспев выкрикивал свои команды день и ночь. Сильный дождь сёк палубу и сбившихся в кучу ирландцев. Два несчастных младенца умерли и были преданы морским волнам.

По мере продвижения на северо-восток дождь поутих, но пронизывающий ветер продолжал дуть.

Когда они подошли к дельте реки Саванна, где она впадала в Атлантический океан, капитан приказал убрать паруса.

– Миссис, миссис, идите посмотрите! – Руфь потянула Соланж к поручням и вскарабкалась повыше, чтобы лучше видеть.

– Новый Свет, – произнёс плотный ирландец без всякого энтузиазма.

Соланж, взвинченная после ссоры с Огюстеном, не нуждалась в новых знакомствах.

– Oui! – ответила она.

Густые сальные волосы ирландца были зачёсаны назад, от него крепко несло ромом, который он употреблял вместо воды и мыла.

– А вы, верно, из тех французов, от которых негры сбежали?

– Мой муж был плантатором.

– Ужасно трудная работа, весь день на ногах, сгибайся в три погибели да рыхли.

– Капитан Форнье был плантатором, а не рабом.

– Все кого-то свергают. Переворот – это честная игра, вот и всё.

– А вы, месье, тоже пострадали от бунта?

– Да. Мы оба, с братом.

Он улыбнулся. Несколько зубов было сломано, остальные испорчены.

– Разве важно, чёрная или белая рука затянет петлю на шее?

– Сэр, оберегите ребёнка, – сказала Соланж. – Она не знает ничего о таких вещах.

Ирландец изучающе оглядел Руфь.

– Нет, мэм, по-моему, она и не такое видала.

Лоцманская лодка ткнулась в отмель; матрос в дождевике, взобравшись по трапу, сказал что-то капитану Колдуэллу, после чего занял место рядом с кормчим, сложив руки за спиной.

Корабль осторожно вошёл в русло. Устье реки было усыпано заросшими островками, кругом белели песчаные отмели. Ничуть не похоже на Сен-Мало. Руфь взяла холодную руку Соланж в свои тёплые ладони.

Пробиваясь против течения, они скользили в глубь материка вдоль стены серо-зелёных деревьев, с которых свисали призрачные моховые пряди, и ярких жёлто-зелёных болот с солёной водой. Впереди дебри расступались, открывая вид на порт, где стояли в доках и на приколе большие и малые суда, а дальше, поверх мачт, на обрывистом берегу виднелся город.

Огюстен вышел на палубу, мигая от солнечного света.

Весь берег был усеян пятиэтажными магазинами-складами, и зигзаги лестниц, казалось, заполняли все пространство между ними. В доках было не протолкнуться от повозок и фургонов, длинные краны переносили грузы с кораблей на берег и обратно.

Лоцман провёл их судно вдоль этой суеты и спустился к себе в лодку по верёвочной лестнице, не обращая внимания на исступлённые крики торговцев Нового Света:

– Я хочу купить ваши шелка и, клянусь Иосафатом, заплачу за них!

– Британские и французские банкноты обесценились! У меня можно купить банкноты США и Джорджии!

После того как спустили сходни, иммигранты поспешили навстречу своему будущему, прижимая к себе скудные пожитки. Какой-то коротышка в белом жилете и цилиндре преградил путь знакомому Соланж ирландцу.

– Работа по найму. Грузчики, ломовые извозчики, погонщики, лодочники, рабочие. Для ирландцев и вольных цветных условия, как для белых.

Когда Соланж подошла к крепышу-ирландцу, тот, опустив свою поклажу на землю, прислушивался к его словам. Потом он помотал головой, отказываясь, но коротышка в цилиндре схватил его за рукав, и ирландец, чтобы избавиться от него, швырнул его в реку.

– Привет тебе из Килларни, парень. Торговать работой – последнее дело.

– Шёлк, драгоценности, золото, серебро, украшения? Мадам? Во всей Джорджии вы не найдёте цен лучше.

Соланж прошла мимо, заметив:

– Сэр, те, кто проявляет столько рвения, стремясь помочь незнакомцам, всегда предлагают самую невыгодную цену.

Сгибаясь под тяжестью дорожной сумки, маленькое семейство с тремя передышками добралось до Бэй-стрит – широкого бульвара, где цветные разгружали тюки с хлопком и пилёным лесом, перенося их на склады.

Соланж, присев на деревянную скамью, вытерла лоб. Не обращая внимания на торговую суету, негров и ирландцев, словно их и вовсе не существовало, здесь прогуливались знатные господа, которые обменивались жизнерадостными приветствиями. Соланж почувствовала себя бедной.

Одни магазины, выходившие на бульвар, кишели народом, другие пустовали, словно изгои. Мимо прогромыхал запряжённый шестёркой лошадей фургон с брёвнами, одно колесо визгливо поскрипывало. Часть негров была одета прилично, на других едва держались какие-то обноски. Ветер с реки освежал воздух. Соланж ещё раз вытерла пот со лба. Огюстен притих и побледнел. Не хватало ещё, чтобы он заболел. Это было бы уж слишком! Она взяла его под руку и немного успокоилась, услышав его протестующее ворчание.

Соланж отправила Руфь разузнать насчёт ростовщика. Цветные должны знать, кто может предложить честную цену. Потом потребовала, чтобы Огюстен снял тёплое пальто. Он что, хочет свариться, как яйцо?

В улыбке мужа читалась мольба о нежности, чувстве, которого в Соланж было меньше всего. В этой суровой, грубой новой стране нежность только мешала бы прогрессу.

Дрожки затормозили, и извозчик начал перебранку с другим. Шумная стычка окончилась бодрыми похлопываниями по плечам.

Соланж стало очень одиноко.

– Огюстен?

– Да, дорогая.

Слишком знакомый, слишком ровный голос. Проклятое уныние!

– Ничего. Не важно.

Огюстен попытался продолжить разговор:

– Дорогая Соланж. Спасибо тебе за сообразительность, благодаря которой мы выбрались из ада! – Его бесцветные губы и страдальчески изогнутые брови добавляли веры его словам. – Le Bon Dieu… Он так милостив.

Что за человек достался ей в мужья? Что с ним сделал этот остров?

Руфь вернулась, ведя за руку пожилого негра.

– Мистер Миннис, самый честный еврей и джентльмен, мэм, – сообщил негр. – Будет рад купить или дать денег под залог ваших драгоценностей и золота.

– Драгоценностей и золота?

– О да, мэм. Эта малышка рассказала, как много вы привезли. Королевский выкуп. Да, да.

Прежде чем Соланж попыталась развеять недоразумение, Руфь потащила Огюстена за собой.

– Идёмте, масса Огюстен! – воскликнула она. – Скоро вы опять быть весёлым.

В доме мистера Соломона Минниса на Рейнолдс-сквер слуга попросил их подождать на веранде, заверив, что «мистер Миннис сейчас придёт, да, сэр, очень быстро».

В десять часов утра небритый мистер Миннис был ещё в ночной сорочке, тапочках и халате, но он купил у них шелка – в том числе и зелёное муслиновое платье Соланж – и дал ссуду под залог их драгоценностей и кобальтового чайного сервиза. Она может получить оплату наличными или чеками.

– С какой скидкой?

– О нет, нет. Никаких скидок, мадам. Эти чеки подлежат погашению сегодня, в этом городе, серебром. В Саванне учреждён филиал Банка Соединённых Штатов, и солидное здание банка возведут этой весной. Этого требует торговля хлопком.

Каждый чек был заверен словами, что «Президент и директора Банка Соединённых Штатов обещают выдать двадцать долларов в своих отделах кредитования и депозита в Саванне президенту оного или держателю».

– Подходит, – произнесла держатель, складывая чеки вместе с тремя серебряными испанскими реалами, которыми мистер Миннис завершил сделку и оплату.

Пока негр-слуга осторожно убирал драгоценности Соланж, мистер Миннис расспрашивал о Сан-Доминго: правда ли, что негры-повстанцы были так жестоки, как о них писали в газетах? Правда ли, что белых женщин склоняли к…

Соланж сказала, что бесчинства мятежников были слишком ужасны и многочисленны, чтобы о них рассказывать, но всё в прошлом, а сейчас её семья нуждается в пристанище на время пребывания в Саванне.

Несмотря на то что беженцы и иммигранты рвали на части и без того скромный фонд жилья в Саванне и немало семей расположилось лагерем прямо в скверах, мистер Миннис знал одну вдову, которая может сдать жильё кучера над своим каретным сараем.

В тот же день они заняли две полупустые комнаты, и Соланж наняла кухарку.

Доведённые до нищеты иммигранты хватались за любую работу наравне с цветными слугами вроде кухарки Соланж, которую её хозяин сдавал в услужение другим.

Если Огюстен Форнье не способен ничего «делать», решила Соланж, он должен «быть» кем-то. Соланж сказала мужу, чтобы тот представлялся «видным колониальным плантатором, одним из самых храбрых офицеров Наполеона».

Воодушевив его таким образом, Соланж легла с ним рядом и осыпала ласками. После соития Огюстен погрузился в глубокий, сладкий сон, а неудовлетворённая Соланж, обливаясь потом, напряжённая, лежала подле него. И хотя с соломенного тюфяка в ногах их кровати доносилось мерное дыхание Руфи, Соланж была уверена, что девочка не спит.

Если необходимо, за хорошенькую служанку можно получить неплохую цену. Да, Руфь восхищается ею, и она любит девочку, но каждый делает то, что должен. Что имел в виду Александр, когда говорил о «неведении»? Чего не знала Соланж Эскарлетт Форнье?

Огюстен, похрапывая, продолжал спать и ещё не проснулся, когда Соланж отправила Руфь с кухаркой на рынок и села писать письмо дорогому папа. Который находился так далеко! И которого так недоставало!

Она написала, что пришлось перенести его любимой дочери. Сюкари-дю-Жардан оказалась обманом со стороны Форнье! От мужа никакого толку. Если бы не острый ум Эскарлеттов, они бы так и остались в западне в Сан-Доминго, во власти дикарей-повстанцев! Спасибо Всевышнему, что они теперь в безопасности в Саванне. Если бы любимой дочери папа было известно заранее всё, что она знает теперь, она бы никогда не уехала из Сен-Мало!

Соланж не обещала дорогому папа внука. Она только намекнула, что его ожидает чудесный сюрприз! Потом посетовала на то, что пришлось заложить драгоценности и кобальтовые чайные чашки, но вычеркнула это предложение. Дорогой папа скорее стал бы жить впроголодь, чем заложил хоть одну из семейных драгоценностей Эскарлеттов!

В этом полушарии для цивилизованных французов нет ничего. Можно ли ей приехать домой?

Она вытерла перо и закрыла чернильницу. Сквозь окно просачивались лучи утреннего солнца. Раздавался неумолчный птичий гомон, камелии выставляли напоказ свои непристойно яркие цветы. Посыпав лист песком и сложив письмо, Соланж немного засомневалась. Может…

Несчастья так и сыплются на них, как из рога изобилия!

Какая-то истома охватила тело; ей полегчало, и певчие птицы Америки словно ждали её одобрения своим трелям.

Соланж растолкла кофейные зёрна в шёлковом мешочке и налила через него кипяток в чашку. Крепкий аромат защекотал ноздри.

Она по-новому взглянула на положение вещей. Они теперь в Америке – она с мужем и девочкой, которая больше, чем просто прислуга. Если они вернутся во Францию, каковы их реальные перспективы? Бедный Огюстен навсегда останется младшим сыном, но в Сен-Мало он стал бы младшим сыном, повинным в утрате Сюкари-дю-Жардан, ценность которой в представлении каждого с годами, как понимала Соланж, будет только расти.

Негры живут в Африке. Что бы случилось с Руфью в Сен-Мало? Когда помощница Соланж с эбеновой кожей вступит в пору женственности (Соланж содрогнулась от одной мысли при этом), что останется делать? Она не сможет продать её во Франции.

Старшая сестра Соланж вышла замуж за судебного чиновника и произвела на свет крепкого внука. Вторая сестра была помолвлена с кавалеристом и тоже, в свою очередь, даст здоровое потомство.

А Соланж Форнье – бездетная супруга неудачника, младшего сына, у которой есть лишь необычная служанка с очень тёмной кожей.

Допив кофе, она разбудила Огюстена, накормила его булкой и апельсином и стряхнула крошки с его пальто. Она подогревала его гордость, называя его своим героем.

– Храбрецы делают то, что должно быть сделано.

Когда вернулись Руфь с кухаркой, они болтали между собой на каком-то варварском языке, но после того как Соланж выразила своё неудовольствие, Руфь очень мило принесла извинения.

После обеда Соланж отправилась к мистеру Хавершему, гостиная которого временно (пока не построено постоянное здание банка) служила помещением Саваннского филиала Банка Соединённых Штатов. Вишнёвые панели, цветастые обои и элегантный медальон на потолке контрастировали с огромным железным сейфом, вделанным в узкий дверной проход, который некогда вёл в кладовую дворецкого Хавершема.

Мистер Хавершем внимательно изучил аккредитив с внушительной печатью и подписью.

– Очень хорошо, мадам. Пожалуйста, передайте своему мужу, чтобы он подошёл в банк и открыл счёт.

Тогда Соланж приложила к письму согласие о залоге приданого.

Мистер Хавершем, не обратив на это никакого внимания, терпеливо, как ребенку, объяснил, что по законам штата Джорджия, Соланж является Fem Covert и, будучи замужней женщиной, не может владеть собственностью, записанной на своё имя. Он мило улыбнулся:

– Некоторые либеральные мужья передают все дела в руки жён. Собственно, моя дражайшая супруга полностью ведает хозяйственными счетами…

Соланж нетерпеливо развернула и резко положила на стол договор.

– Вы читаете по-французски?

– Мадам…

– Этот договор удостоверяет моё право на владение собственностью под своим именем в соответствии с In fiparatum de bient. Посему этот договор имеет большую силу, чем моё замужнее положение, и мой муж беспрекословно принял его, а я, по французским законам или законам любой цивилизованной страны, являюсь Fem Sole – то есть обладаю такими же правами, как если бы была незамужней наследницей или вдовой.

Банкир, слегка удивлённый, приподнялся, но в его лице не читалось неодобрения.

– Мадам, не каждый американец – провинциал. Я хорошо знаком с французскими законодательными актами.

Он подвинул очки повыше на нос и через очень сильное увеличительное стекло принялся тщательно проверять документ, все печати, подписи и заверения. Потом он откинулся назад, и стул под ним скрипнул.

– Ваши документы в порядке. Естественно, я должен получить подтверждение о вашем счёте во Франции, прежде чем дать вам ссуду.

Он вытащил «Джорджия газетт» из плетёной корзины внизу и открыл её на расписании отправления судов.

– «Л’Эрмини» отправляется сегодня после обеда в Амстердам, это быстроходное судно. Мы можем получить подтверждение… скажем… через девять недель. – Он встал и поклонился. – Ваш покорный слуга, мэм. Добро пожаловать в Саванну. Уверяю, что вы здесь преуспеете.

Хотя Соланж с радостью приняла бы совет относительно того, как претворить в жизнь желаемое, она не стала давить на банкира. Выйдя на широкую, песчаную улицу, обрамлённую деревьями, она не спеша пошла домой, греясь под лучами нежаркого ноябрьского солнца, утешаясь тем, что драгоценное письмо о кредите надёжно спрятано в железном сейфе мистера Хавершема, и в то же время с тревогой думая о нём, как мать, когда её малыш, только начавший ходить, оказывается вне поля зрения.

В Саванне существовало даже не одно, а два французских сообщества. Французские «emigres», приехавшие в Джорджию после Французской революции 1789 года, были богачами, но большинство беженцев из Сан-Доминго не имели за душой почти ничего.

Декабрь принёс новости, которые доставили изгнанникам и беженцам не меньше тревог, чем их ожидание. Новости долетели из шумных доков до шалаша одинокого поселенца в глубине здешних сосновых лесов едва ли не быстрее, чем на самой резвой лошади. Сан-Доминго больше не принадлежит французам! Отныне Жемчужина Антильских островов – Чёрная Жемчужина! Несмотря на решительное сопротивление французов и крупные потери, бунтовщики прорвали кольцо фортов, защищающих Кап-Франсе, и вынудили генерала Рошамбо сдаться. Французских офицеров и солдат, которые битком набились на полусгнившие суда, ожидала единственная участь стать британскими военнопленными; больных и раненых бросили на пристани. Они страдали много дней, пока их не утопили. Ликующие мятежники переименовали остров в Гаити.

Когда второй богатейший в Саванне француз, Пьер Робийяр, нанял одного из благородных офицеров побеждённой армии, капитана Форнье, к себе на работу в качестве клерка, эта благодать, дарованная семье беженцев, раздула у французов гордость за свою нацию. И хотя жалованье было небольшим, жёсткая экономия на содержании дома и тех средствах, которые остались от ссуды мистера Минниса, помогли Форнье продержаться, пока аккредитив Соланж не обратится в наличные.

Пьер Робийяр наладил в Джорджии импорт французских вин и тех шелков, муслинов и духов, обладание которыми сильно отличали теперь жён нуворишей из Низин от их простоватых матерей с грубыми руками из первых поселенцев.

Двоюродный брат Пьера Филипп Робийяр, моложе и богаче него, владел индейскими языками эдисто и маскоджи и помогал в переговорах с индейцами о территориях в Джорджии – о чём он не забывал упомянуть в любом разговоре. Кузены Робийяры заправляли в светских кругах Саванны, и приглашение на ежегодный бал, который они устраивали, было самым желанным.

Уроженцы Джорджии преклонялись перед французской учтивостью, но считали новых горожан излишне утончёнными, чересчур французами. Фигура француженки, так ясно различимая под переливчатой тканью прозрачной накидки, безупречно смотрелась бы в Париже или в Кап-Франсе, но в Джорджии, где путешественники в отдалённых районах порой сталкивались с враждебно настроенными индейцами и Великое Пробуждение заставляло многих пересмотреть свои (и чужие) грешные натуры, такие одеяния казались безрассудными и безнравственными.

Если не считать этих мелких разногласий, жители Джорджии сочувствовали положению беженцев, а католическая церковь Иоанна Крестителя раздавала пособие, собранное из добровольных пожертвований.

У плантаторов Низин сложились определённые, несколько отличающиеся, но решительные мнения насчёт восстания в Сан-Доминго. Одни утверждали, что с рабами обращались слишком сурово, другие – что не хватало порядка и дисциплины. И хотя каждый белый житель Саванны приветствовал слова мистера Генри[8] «Дайте мне волю иль дайте мне смерть» и относительно Сан-Доминго, но были уверены, что страстное стремление якобинцев к свободе тут перехлестнуло все границы. К французским неграм саваннцы относились с подозрением. Не заразились ли те мятежными идеями? Их цветастое платье выглядело вызывающе, а кое-кто из них даже в подражание белым щеголял в жилетах с кармашками и цепочками для часов! А весной, когда из Сан-Доминго пришли новости о жестокой резне белых, оставшихся там, за упокой их душ было отслужено немало месс, и некоторое время французские негры появлялись лишь в скромной воскресной одежде.

Соланж Форнье скучала по морю, по прогулкам в Сен-Мало, где солёный морской воздух холодил щёки, а ноздри раздувались от пряного запаха водорослей. Булыжные мостовые Сен-Мало в разное время отзывались на шаги римлян, средневековых монахов и дерзких корсаров. А Саванна была молодым городом, не старше, чем революция, которой американцы так бесцеремонно гордились. Очень немногие отдавали дань уважения генералу Лафайетту, но о французском флоте, который отказался поддержать окружённых британцев в Йорктауне, и войсках, которые взяли приступом британскую цитадель, саваннцы толком ничего не знали.

– Вы были нашими союзниками, не так ли, когда мы освободили наш народ от британского ига?

Соланж отвечала: «Ессстественно», что весьма походило на шипение.

Франция сама себя скомпрометировала, поддерживая этих неблагодарных лесорубов, и из-за этого расточительный король Луи лишился головы. Но что было – то прошло. В отличие от других беженцев Соланж не тратила силы на сожаление о том, что Франция протянула руку помощи неблагодарным американцам, а не собственным мятежным колониям, в частности Сан-Доминго.

Соланж разменяла два последних луидора у мистера Хавершема. Не сомневающийся, что подтверждение из Банка Франции должно прийти со дня на день – «Мы должны иметь терпение, мадам», – он всё же не мог, учитывая его ответственное положение, выдать аванс. Очаровательная мадам непременно поймёт его позицию. Он сожалеет, что воды Атлантики столь беспокойны. Несколько судов, в том числе и британское почтовое судно, не пришли в срок, как ожидалось, и есть опасения, что они утонули. Нет, письмо с подтверждением для Соланж не должно было прибыть на британском корабле. Абсолютно исключено! Non![9]

Когда Соланж оказалась вместе с кухаркой и Руфью в здании рынка, освещённом факелами, она была поражена количеством, просто засильем чёрных, галдящих на своих варварских языках. «Говорите по-английски! – хотелось ей крикнуть. – Или, если нужно, по-французски! У слуг нет права вести разговоры, которые хозяева не могут понять».

Торговки с почтением относились к Руфи, и это раздражало Соланж. Когда белые женщины восхищались Руфью, комплименты тешили самолюбие хозяйки, как если бы нахваливали её чистокровную лошадь. Но на рынке эти странные восторги никак не касались Соланж; её попросту не замечали!

Соланж освоила английский, но Огюстену язык не давался, и американский образ жизни он принять не мог. После рабочего дня он вместе с другими безутешными беженцами задерживался в питейном заведении, где в ходу был французский, обсуждали наполеоновские кампании и без конца горевали о провале попытки Первого Консула по спасению Сан-Доминго. Соланж прозвала новых друзей мужа «Les Amis du France»[10].

Несмотря на то что Огюстен никогда не организовывал сбор сахарного тростника и даже никогда и не видел, как его выращивают, он с видом эксперта обсуждал сельское хозяйство колонии, словно Сюкари-дю-Жардан за его непродолжительное посещение дало очень высокие урожаи.

Огюстен настаивал на том, что новое гаитянское правительство должно возместить ему утрату плантации («Они же украли её у нас, не так ли? Обязаны заплатить.»), и, в конце концов, принялся писать французскому консулу в Новом Орлеане.

Руфь быстро выучилась болтать по-английски, хотя и на простонародном наречии. Пока Огюстен занимался заказчиками Пьера Робийяра и прославлял победы Наполеона, Соланж и Руфь исследовали новый мир. По утрам, как только кухарка разводила огонь в очаге и едкий дым заполнял кухню, Соланж с Руфью выходили прогуляться по прекрасным французским площадям Саванны и гадали, какой известной в городе семье принадлежит тот или иной из изысканных домов. (Руфь, которая могла ходить повсюду и расспрашивать о чём угодно, была отличным шпионом.) Француженка со своей служанкой-негритянкой посещали окрестности, где трудились ремесленники, торговали животными и находились склады леса и кирпича. Грубый ирландец с корабля обзавёлся на пару с братом повозкой, купил тощего вола с выпирающими рёбрами и стал ломовым извозчиком. Ирландец каждый раз приветствовал Соланж, приподнимая шляпу, но она неизменно подчёркнуто игнорировала его.

Такие прогулки часто заканчивались на берегу реки, ниже безлюдного бульвара, в вечно заставленных грузами, полных движения доках, где слышались гэлльский, африканский племени ибо и креольский говоры, где на большие и малые суда поднимали тюки с хлопком и бочки с индиго и сгружали с них изысканные товары и предметы домашнего обихода.

Если бы не Руфь, Соланж наверняка могли бы принять за жрицу любви, обслуживающую моряков и докеров. Кое-кто из этой братии пытался завязать знакомство, но Соланж презрительно отвергала всякие поползновения.

Позже, когда на улицах появлялось больше белых лиц, Соланж с девочкой проводили время в кафе: там, угощаясь кофе с пирожными, политыми тупеловым[11] мёдом, Руфь болтала с каждым встречным и поперечным.

Ко времени их возвращения домой о присутствии Огюстена напоминали лишь грязные тарелки, оставшиеся от завтрака, и запах табака. Соланж меняла прогулочное платье и переодевала Руфь к мессе. Однажды она посетила утреннюю службу в половине седьмого утра, на которую ходили извозчики, грузчики и прачки. Тот самый ирландец подошел к Соланж и без всяких извинений поинтересовался, как она «поживает» в «Новом Свете», и имел наглость представить ей «своего брата Эндрю О’Хара и Марту, его супругу». Несмотря на ледяное молчание Соланж, этот человек позволял себе развивать их краткое знакомство на борту. После этого миссис Форнье со своей служанкой ходили на более позднюю службу. Если в 6.30 была месса для ирландцев, то в 10.30 – для светского общества. Соланж не повторяла ошибку О’Хары, вежливо кивая только в том случае, если кто-нибудь кивал ей, а после службы, в притворе, она старалась заняться служебником или чётками, пока знакомые приветствовали друг друга, шумно щебеча, как было принято в Саванне. Когда утончённые дамы отпускали в адрес Руфи благосклонные замечания, она приседала со словами: «Спасибо, госпожа», – а Соланж с улыбкой взирала на неё, стоя поодаль.

После службы господа садились в повозки, чтобы проехать четверть мили до Бэй-стрит. Соланж и Руфь шли пешком, неспешно прогуливаясь по бульвару среди более преуспевших горожан. Если бы не расовые предрассудки, Соланж могла бы выглядеть гувернанткой для Руфи, которая по дороге указывает на тот или иной предмет, представляющий интерес в целях обучения.

Дамы, которых Соланж не замечала, в свою очередь, игнорировали её, предпочитая посудачить о скандальных слухах и алчно предвкушая новые скандалы. Они особенно интересовались такими делами, в свете которых превозносились их достоинства.

После прогулки все разъезжались по домам, где ужин и непродолжительный сон подкрепляли их перед званым вечером.

Соланж с Руфью возвращались домой и уже никуда не выходили. Соланж не переставала мучить тревога. (Что делать, если Банк Франции подведёт? А вдруг драгоценный документ утонул в бурных водах Атлантики?) И хотя она никогда не прикидывала, сколько может стоить Руфь, но понимала, что продажа девочки способна принести больше, чем заработок Огюстена за несколько месяцев. Каждый день наслаивался новым беспокойством на глухой тревожный фон. Сколько же придётся ещё ждать, прежде чем можно будет начать жить?

Сентиментальные романы, которые занимали её в Кап-Франсе, стали выводить Соланж из терпения. Чтобы лучше понимать по-английски, она стала читать вслух Вордсворта, пока не споткнулась на строке: «Излей на лист дыхание души»[12], от которой они с Руфью весело рассмеялись.

Пасмурным апрельским днём, когда не причалило ни одно судно и часы тянулись медленнее, чем могла выдержать Соланж, она решила посмотреть, где работает муж.

Большинство зданий на Бэй-стрит были из кирпича, но сохранилось и несколько дощатых одно– и двухэтажных домов, переживших все пожары и ураганы. На облупившейся веранде одного из них сидел седовласый старик в сюртуке и треуголке времён революции, кивая каждому прохожему.

Магазин месье Робийяра «Л’Ансьен режим» приткнулся между аптекой и бакалеей. Когда Соланж проходила мимо, она всегда приветливо махала рукой, на случай, если кто-то смотрел наружу, но никогда не переступала порог этого дома.

На этот раз Соланж надела неброский наряд, подходящий для жены клерка, добавив ему присущего Эскарлеттам достоинства.

Руфь осталась ждать снаружи. У Соланж не было настроения пускаться в сложные объяснения, которые она, как жена клерка, должна была дать.

Она остановилась у витрины магазина полюбоваться: жаккардовый шёлк был наброшен на стул с позолотой, золотой набалдашник трости, прислонённой к стулу, был на дюйм сдвинут, обнажив смертоносную сталь шпаги. Изящные сосуды с кремами, мазями и снадобьями стояли вокруг бутылок шампанского «Вдова Клико» на фоне гирлянды красно-бело-синих флагов.

Когда Соланж ступила в полумрак магазина, в глубине прозвенел колокольчик и чей-то голос поинтересовался: не за духами ли из новой партии, распакованной только вчера, пришла мадам? Причём, заверил тот же голос, именно этот аромат обожает императрица Жозефина, когда она с придворными дамами прогуливается по Тюильри.

У похожего на алтарь высокого столика с миниатюрными стеклянными флаконами Соланж протянула служащему руку, и он нанёс на тыльную часть запястья драгоценную каплю.

– Аромат неброский, но как у туберозы, в честь которой назван, проявляется постепенно.

Соланж, поднеся запястье к носу, почувствовала нежный аромат майского утра.

На высоком, лысеющем клерке была помятая льняная рубашка и морской шейный платок. К тому же он был чёрный; точнее, пепельно-чёрный, словно его кожа выгорела от слишком жаркого солнца. Он говорил по-французски так, что Соланж вспомнились парижские кузины, которые удостаивали её своими визитами в «восхитительный, оригинальный» Сен-Мало. Соланж представилась.

Он низко поклонился.

– Господин Огюстен скрывал вас от ваших поклонников. Я – Неемия, мадам, ваш покорный и преданнейший слуга.

Он поклонился второй раз, ещё глубже и церемоннее, чем в первый.

– Мой муж…

– Капитан Форнье занят с мистером Робийяром, мадам. Они читают газеты. Все газеты.

Он покачал головой, восхищаясь этой неправдоподобной образованностью.

Служащий повёл её по узким коридорам меж полотнами тканей, белой с золотом мебели и искусно расставленными ящиками с вином к двери, которую открыл без стука.

– В этот день, четырнадцатого апреля, мадам Форнье любезно почтила нас своим присутствием.

Соланж впустили в небольшую комнатку, где над волнами сигарного дыма где-то высоко виднелся потолок.

Как этот негр осмеливается распоряжаться ею! Соланж отпустила служащего, по-английски поблагодарив его ледяным тоном.

Неемия не спешил уходить, словно она ничего не сказала, и тем же тоном добавил:

– Миссис Форнье понравился аромат туберозы. Правда.

– Спасибо, Неемия, можешь идти, – нашёлся Огюстен.

Краснощёкий Пьер Робийяр, просияв, встал:

– Как хорошо с вашей стороны оказать нам милость лицезреть вас… как хорошо.

И по-старомодному поцеловал Соланж руку.

Весь офис состоял из двух изношенных кресел, заваленного бумагами письменного стола, нераспакованных ящиков и подставки для газет, которую скорее можно было представить в интерьере кафе или кофейни. Перехватив её взгляд, Робийяр рассмеялся:

– Одни мужчины действуют, а другие считают, что могут сделать лучше, чем те, кто действует. И хотя меня завораживают пути грешного человечества, я слишком разборчив, чтобы чинить препятствия. Но, – он театрально сделал паузу, – я совсем забыл о правилах приличия. Не желаете ли присесть? – спросил он, спохватившись. – Капитан Форнье скрывал вас от наших глаз, но я ему этого не прощу.

Его безупречный французский объяснял, почему его слуга говорил столь чётко, но не совсем восстановил чувство порядка в душе Соланж. Она опустилась в глубокое, чересчур плюшевое, слишком ветхое кресло.

Когда она отказалась от рюмочки тонизирующего напитка, месье Робийяр попросил Неемию заварить чаю, и Огюстен вышел ему помочь.

Робийяр притворно горестно всплеснул руками:

– О мадам, не станете ли вы меня ругать за это!

– За что, месье?

– Так оно и есть. Именно за это. Мадам угодно было преувеличить моё любострастие. Мадам убедила себя, что целомудрие красивой женщины рядом со мной находится под угрозой. А вы смогли бы соблазнить и святого.

Эти волнующие слова, произнесённые с таким сияющим самодовольством, вызвали у Соланж улыбку.

– Понимаю, как, должно быть, беспокоится ваша жена, сэр.

– Правда?

– Если бы я не была замужней женщиной…

Он вздохнул:

– Увы, так обстоят дела с большинством женщин. Или они слишком молоды, а их отцы посвятили себя дуэльному кодексу, или их братья без труда попадают в центр игральной карты, или у этих дам есть любовники, или они скованы обычаями и закрыты вуалью; в саваннском обществе, мадам, честолюбивый повеса связан по рукам и ногам. Вероломные британцы понимают такие вещи гораздо лучше нас, французов. Fais ce que tu voudras – Делай, что можешь – вот и всё.

– Разве мой муж не должен находиться в этой комнате? – спросила Соланж, не испытывая ни малейшего интереса к Робийяру.

Тот взял её за руку. Ладонь у него была горячей и влажной.

– О, дорогуша, я вполне безобиден. Хотя, – добавил он жалостливо, – моя Луиза так не считает.

Он хлопнул в ладоши:

– Ну ладно, хватит. Пока капитана Форнье нет – а он не приемлет никаких комплиментов, – позвольте сообщить вам, что мне очень повезло, что он поступил ко мне на службу.

Затем Робийяр принялся на все лады расхваливать Огюстена, как старалась делать и Соланж, повышая его самооценку. Робийяр называл его «бравым наполеоновским капитаном», «героем сан-доминговского восстания», «настоящим джентльменом» и – тут улыбка Соланж улетучилась – «бывалым и опытным человеком». Месье Робийяр отметил, что он сам имел великую честь служить под началом императора, когда тот был всего лишь лейтенантом Бонапартом, много-много лет назад.

– Но, увы, никаких сражений нам увидеть не довелось, – сказал он, и брови его поползли на лоб. – Нигде не было никаких боёв. Можете себе представить?

Говоря как эмигрант, которому длительное пребывание в городе помогло составить о нём определённое мнение, Робийяр утверждал, что военная репутация капитана Форнье сослужит ему хорошую службу в саваннском обществе.

– Пока я не переехал в Америку, я и подумать не мог, что здесь столько полковников и майоров, и даже генералов. А что касается меня, – лучезарно улыбнулся Робийяр, – то я служил только простым солдатом. Благодарю вас, мадам, что позволили мне взять капитана Форнье на службу.

Соланж не сомневалась, что он поцеловал бы ей руку ещё раз, если бы смог дотянуться.

В «Л’Ансьен режим» Огюстен как раз и обслуживал этих многочисленных саваннских полковников, капитанов и майоров. Кто лучше разбирается во французских винах, чем французский офицер? В представлении Соланж, многие американские дамы не вытерпели бы, чтобы их обслуживал негр. Впрочем, у Неемии были свои обязанности.

– Он проверяет наши счета, распаковывает и расставляет товар. Разве он действует неумело? Да Неемия, – добавил владелец магазина, – разбирается в наших товарах лучше меня, хотя я не посвящаю его в наши тайны! – Он прижал палец к носу и подмигнул. – Благодаря капитану Форнье и Неемии Пьер Робийяр чувствует себя лишним в своем собственном заведении!

В улыбке Соланж удивление сменялось восхищением и наоборот. Конечно, она не перебивала. И естественно, не спрашивала: если Огюстен такой ценный работник, разве он не заслуживает большего жалованья? Она лишь отвечала на комплименты Робийяра, если ей удавалось вставить словечко, и узнала гораздо больше о его жене.

– Мадам, когда Луиза уступила моим мольбам, она вышла за меня, хоть и была выше по положению!

И ещё больше о его дочери, Кларе, в которой Робийяр души не чаял.

Когда Соланж собралась уходить, хозяин магазина преподнёс ей флакон с ароматом туберозы, заявив, что он лишь старается «позолотить лилию».

Руфь, долго дожидавшаяся на улице, при её появлении шумно втянула воздух и сморщила нос.

Никто не в силах избежать прихотей изменчивой фортуны, но сгибаться перед ними нет нужды. И Соланж так не поступала. Но всё же плакала над письмом отца. Плакала так безутешно, что Огюстен сбежал из дому подальше, в компанию сочувствующих беженцев и остался с ними выпивать, то есть допустил ошибку, которую совершают все молодые мужья. Руфь никогда не оставляла госпожу плакать в одиночестве. Её тёмные глаза были полны слёз, когда она делила с ней горе, не позволяя себе при этом навязываться.

Шарль Эскарлетт писал, что дражайшая мамуля протёрла себе все колени, молясь за свою любимую доченьку, и даже заказала мессу за два экю. Когда она прочитала о победе повстанцев, то упала в обморок и слегла. Шарль Эскарлетт так благодарен судьбе за спасение дочери, что готов снизить плату за предоставленную Огюстену ссуду с пяти до четырёх процентов.

Далее в письме говорилось о том, что для Сен-Мало наступили тяжёлые времена. Британские каперы совершенно нарушили каботажные перевозки, и Анри-Поль Форнье потерял три безобидных торговых судна. «Неужели эти пираты не в состоянии отличить торговый корабль от военного?»

В результате Морское агентство Форнье обанкротилось, брата Огюстена, Лео, мобилизовали в армию, и сейчас он, вероятно, в Испании.

Несмотря на такие неприятные новости, как положение дел Форнье (известия об этом принесло отцу Соланж явное удовлетворение, которое было ощутимо, будто запах свеженадломленного листка мяты), у Эскарлеттов тоже не всё, как прежде. Их бизнес по импорту и экспорту товаров пошёл на спад, из-за пошатнувшейся экономики Сен-Мало определённые займы так и остались неоплаченными, а некоторые капиталовложения оказались неудачными.

Вне всяких сомнений, его благоразумная дочь поймёт, что деньги, предварительно отложенные для неё, сейчас нужнее дома. Несмотря на то что британцы разрушили мирную торговлю, они создали выгодные возможности для производства военной амуниции. Шарль Эскарлетт договорился об аренде здания, служившего раньше оптовым магазином, для переделки его под фабрику по пошиву униформы. Согласно этому плану он совершил визит в Банк Франции и с изумлением узнал, что в соответствии с Кодексом Наполеона аккредитив дочери может быть переассигнован только самой дочерью и в любом случае Соланж Эскарлетт Форнье уже перевела эти сбережения в Америку!

Она вместе с Огюстеном должна немедленно вернуться домой. Любое нейтральное американское судно, направляющееся в Голландию или Бельгию, сможет пройти через британцев. После высадки на берег, почтовыми дилижансами они доберутся в Сен-Мало за четыре дня. Некоторые наглецы, чьи имена не стоит упоминать, так и «рыщут, как гончие», вокруг выбранного здания, и хотя Шарль Эскарлетт мог похвалить себя за прозорливость, другие торговцы могут прийти к сходным соображениям насчёт спроса на униформу. Отец Соланж выражал искреннее сожаление, что его дорогая доченька и милейший Огюстен не смогут купить билеты в первый класс, но пассажиры второго класса прибудут не позже первого, а дома нужен каждый пенни.

Письмо от Шарля Эскарлетта заканчивалось фразами, передающими родительскую любовь и заботу. В постскриптуме выражалась уверенность, что Соланж, как примерная дочь, всё поймёт.

Соланж поняла всё слишком хорошо и немедленно отправилась к мистеру Хавершему, чтобы сделать запрос о подтверждении от Банка Франции.

Мистер Хавершем был удручён своим бессилием, но заверил, что ему ничего не известно. И он ничего не слышал. В тот же вечер за ужином он с облегчением признался миссис Хавершем, что не завидует тому, на кого обрушится гнев миссис Форнье.

Соланж писала одно письмо за другим, но так ни одно и не отправила. Что мог сделать отец! И как советовали ему поступить умнейшие юристы Сен-Мало?

Она внимательно изучала все новости о судоходстве в последнем выпуске «Джорджия газетт», в ту же минуту, когда его вывешивали возле редакции. Другие ранние пташки, которые могли занять её место, усвоили, что интерес этой симпатичной француженки к прибывающим судам во много раз превосходит их собственную заинтересованность. Соланж провела столько времени в доках, что уже знала каждого лоцмана, проводящего прибывающее судно по выбранному курсу. Задолго до начала рабочего дня она появлялась в приемной мистера Хавершема, ожидая его самого, сидя рядом с его подчинённым и мешками с почтой.

– Если бы всё зависело от меня, мадам… – говорил он, перебирая корреспонденцию. – Если бы не строгие правила, которые Филадельфия обязывает выполнять каждый филиал этого банка, уверяю вас, что первый бы отрёкся от этих утомительных формальностей.

Соланж натянула на лицо сдержанную улыбку.

Это письмо адресовано не ей. И то не для неё. И третье тоже. Банкир, слегка нахмурившись, отложил последний конверт, но улыбнулся Руфи.

– Ваша маленькая служанка такая бойкая девочка. Детишки у негров прелестные, правда?

Руфь находила на рынке самые дешёвые товары, и после того как Соланж рассчитала кухарку, Руфь стала готовить сама.

Как-то вечером, когда Огюстен напился больше обычного, он пригласил к себе домой приятеля графа Монтелона на ужин, состоящий из жареной фасоли, риса и окры. Если этот сухой старик и был обижен предложением Форнье, то у него хватило вежливости съесть свою и также вторую порцию, которую собирались оставить на завтра. Он подробно рассказал о своей выдающейся семье. Когда Соланж созналась, что, к сожалению, не слыхала об этих достопочтенных особах, он спросил:

– А, так вы из Сен-Мало, да?

Руфи он не сказал ни слова, но пожирал её глазами с такой жадностью, что девочка выбежала из комнаты.

Когда Соланж убедила мужа, что экономить нужно ещё больше, поскольку почти все деньги кончились, Огюстен сказал, что он должен угощать приятелей выпивкой, как они угощали его.

– Я солдат, – добавил он. – А не священник.

Как-то утром, когда Руфь сидела, скрестив ноги, на причальном столбике и что-то мурлыкала про себя, баркентина под голландским флагом перекинула на берег сходни. Соланж обернулась, когда девочка резко прекратила напевать. Интересно, что это миссис Робийяр делает в доках?

– А, миссис Форнье. Вот вы где обитаете. Нам вас не хватает на прогулках. А то все эти негры, ирландцы… Эти, э-э-э… моряки.

– Дорогая миссис Робийяр, я искренне надеюсь, что вы нас специально не искали.

– Нет-нет. Случайно проходила мимо…

– Вы ожидаете посылку? Или партию товара?

– Ах нет же, – рассмеялась Луиза Робийяр. – Неемия ожидает тут за нас.

Соланж вежливо улыбалась, пока женщина не перейдёт к задуманной теме разговора.

– Я часто вижу вас на службе в 10.30. Моя близкая подруга Антония Севье говорит, что нам следовало бы познакомиться давным-давно, но приходится признать, что нам, увы, так и не довелось.

Руфь помчалась по пристани к знакомому лоцману, который наверняка припас для неё конфетку.

– После столь длительного «почти» знакомства мы ведь можем не обращать внимания на формальности, как вы считаете?

Соланж предпочла бы как раз соблюсти вежливые формальности, но если эта голландская баркентина снова не привезла ей никакого подтверждения… Вчера вечером Соланж объявила мужу: денег осталось так мало, что, солдат он или не солдат, ему придётся отказаться от щедрых жестов своим приятелям.

– Ну что вы, конечно, мадам. Очень приятно познакомиться.

– Как вы добры. (Что означало: «Естественно, вам приятно. Ваш муж служит у нас».)

– Капитан Форнье, – парировала Соланж, – очень высоко отзывается о мистере Робийяре. «Джентльмен старой закалки».

Вернулась Руфь. Она была полностью поглощена большим куском чёрной патоки.

– Вы так понравились Пьеру. – Её улыбка выражала обратное. – Легко понять почему.

– Как вы знаете гораздо лучше меня, мистер Робийяр – обходительный, благородный джентльмен.

– Без сомнения.

Глядя на водянистые глаза и лошадиную челюсть этой женщины, Соланж подумала, что у неё всегда найдётся повод для ревности.

– Мой муж рассказывал, что капитан Форнье служил вместе с Наполеоном?

– Не думаю, что кто-нибудь, кроме маршалов, служит с Наполеоном. Капитан Форнье воевал под командованием императора.

– В походах по Европе?

– Огюстена Форнье отправили в Сан-Доминго из-за событий в колонии. Он заработал звание капитана за беспримерную доблесть. Его повысили бы и до майора, но, увы, французское правительство предало Сан-Доминго.

– Боже, боже. Мой дорогой Пьер очень гордился бы, если бы у него служил майор.

Соланж подсчитывала в это время в уме, сколько дней они протянут без жалованья Огюстена.

– На нашей плантации, Сюкари-дю-Жардан, была самая лучшая, плодороднейшая почва на всём острове. Капитан Форнье служил под командованием генерала Леклерка.

– Ах, этого бедняги. Погиб вдали от дома.

– Прекрасный офицер…

Миссис Робийяр решила сменить тему:

– Какой чудесный ребёнок.

Руфь присела.

– Сколько тебе лет?

Ещё один реверанс.

– Думаю, шесть, миссас. А может, семь.

– Ну что ж, хорошо, очень хорошо.

Миссис Робийяр завертела головой по сторонам, отыскивая знакомое лицо среди прогуливающихся подальше от этих грязных доков. Она помахала рукой, словно кого-то заметила, хотя не разглядела никого из друзей.

Когда Луиза повернулась опять к Соланж, её подбородок торчал вперёд, как нос корабля.

– Вы почти так же симпатичны, как о вас рассказывал мой глупый супруг.

Желая сохранить жалованье Огюстену, Соланж сдержалась:

– Вы очень добры.

– Очаровательное создание. Просто очаровательное. Ты ведь не станешь воровать у своих хозяев, правда, Руфь?

– Mais non[13], мадам.

– Говори по-английски, дитя. Это грубый язык, но он должен стать твоим.


В чудесный майский день, когда мостовые были усыпаны нежными лепестками магнолий, прибыл корабль, которого Соланж так долго ждала. Неприметный небольшой кеч[14], приняв на борт почту в Брюгге, потерял мачты неподалёку от Холэбаут-Пойнт, чуть не потонул под тяжестью груза и был на грани списания.

В горле у Соланж всё сжалось так, что стало трудно сглотнуть. А если бы судно пошло ко дну? Что бы тогда с ними стало?

Но теперь, с официальным подтверждением, которое удовлетворило даже дотошный Банк Соединённых Штатов, счёт миссис Форнье был открыт, а Шарлю Эскарлетту был направлен немногословный ответ.

Форнье переехали в скромный домик в захудалом районе, который Соланж купила прямо за наличные.

Следующее письмо от отца было более дипломатичным. Банк Франции уведомил Шарля Эскарлетта о том, что приданое его дочери теперь находится в Банке Соединённых Штатов. Какой сюрприз! Он даже не подозревал, что в Соединённых Штатах есть банк!

Дома всё по-прежнему. Фабрику он взял в аренду, но, чтобы нанять рабочих, нужны наличные. Портных и швей хватает, остаётся только дождаться большого заказа от армии. Он начнёт с панталон. Они должны принести прибыль.

До конца сезона ему нужно получить официальную бумагу о выдаче кредита из Банка Соединённых Штатов. На всякий случай он высылает документы, которые может потребовать банкир его дочери. Там есть место и для подписи Огюстена. И хотя подпись мужа, по наполеоновскому кодексу, не требуется, кто знает, каким примитивным законам подчиняются американцы?

Если Соланж пожелает, она может привезти документы сама. Сёстры и мамочка так соскучились по ней!

Когда Соланж, всхлипывая, разорвала письмо и документы, Руфь затянула странную печальную песню на высоких тонах. С этого момента супруги Форнье стали американцами.

Новости об улучшившемся положении семьи каким-то образом проникли сквозь плотно сомкнутые губы мистера Хавершема, и Форнье стали приглашать на скромные крестины, приёмы на открытом воздухе и тому подобное.

Как новоиспечённые американцы, капитан и миссис Форнье должны были посещать обязательный Grand Fete Саванны, бал по случаю дня рождения Джорджа Вашингтона. («Билеты один доллар. Посторонним вход воспрещён».)

За лёгким ужином миссис Робийяр поинтересовалась, знакома ли миссис Форнье с Антонией Севье.

– Разве она не ваша лучшая подруга? – с лёгкостью спросила Соланж у женщины, в разговоре с которой раньше нужно было взвешивать каждое слово.

Она положила себе на тарелку пирожное между сладкими пикулями и куриной ножкой.

– У вас нет практически ничего общего, – визгливый смех Луизы, к счастью, не очень резал слух. – Но Антонию знают все, и вам тоже следует познакомиться.

– Знакомство с ней составит мне честь, – ответила Соланж, выбирая в вазочке сладости.

Неровное миндальное печенье она брать не стала и, облизав палец, добавила:

– Скажите, дорогая миссис Робийяр, на всех американских балах так же чопорно, как здесь?

– Только на патриотических. Вы должны называть меня Луиза. К сожалению, у американского патриотизма постоянно охрипшее горло, и он кутается в побитые молью знамёна. – Луиза встряхнула головой. – Мне рассказывали, что на ваших балах в Сан-Доминго было… довольно… risque.

– Ближе к концу да, очень.

– А, – отозвалась Луиза, отрезая тоненький кусочек утки, так как не любила мясо дикого кабана. – Антония очень недовольна своей кухаркой. Все только и говорят о том, как она готовит креветки и кукурузную кашу. Об этом все знают. В общем, Антония отказалась платить восемьсот долларов за кухарку. Восемьсот долларов, – поморщилась Луиза. – Что за времена.

– Поскольку мне ни разу не приходилось обедать у Севье, я не могу ничего сказать о её кукурузной каше. Без сомнения, она выше всяких похвал.

– Антония в этом году собиралась пригласить вас вместе с дорогим капитаном Форнье к себе на приём в саду. Хотелось бы знать, почему вилки и ножи лежат в начале буфетного стола, а не в конце, когда тарелка полна и они так нужны.

Луиза сделала паузу, чтобы привлечь внимание.

– Но, увы, дорогая миссис Форнье, ни вы, ни я не сможем отведать знаменитого блюда в этом году, потому что Антония отменила свой приём! Кухарка не хочет ходить на рынок! Она напрочь отказывается! Антония приняла жёсткие меры, – миссис Робийяр взмахнула рукой, словно сжимала хлыст, – чтобы не остаться внакладе. Теперь все покупки на рынке делает кучер! Перезрелые фрукты, неспелые овощи и все такое. Может, сядем на диванчик вместе?

– Конечно, – подвинулась Соланж.

– Вы же знаете, как они суеверны.

– Ну-у-у…

– Кухарка вбила себе в голову безумную идею, что ваша служанка (Руфь, кажется?), не знаю, как сказать, сглазила её, что ли. Она говорит, что Руфь «видит разное» – что бы это ни значило. И утверждает, что этот ребёнок – жрица культа вуду. – Теперь смех Луизы прозвучал резко и неприятно, как надтреснутый колокол. – Все это чушь, будьте уверены. Но всё-таки…

– Конечно чушь, – отозвалась Соланж с большим жаром, чем следовало бы. Победная улыбка миссис Робийяр показала, что даже при полной невиновности Соланж, опасные бредни на этом не остановятся.

Жрица вуду.

На следующее утро, после службы в 10.30, очаровательная миссис Форнье собственноручно принесла свежие газеты с только что прибывшего испанского судна в «Л’Ансьен режим», где, в свою очередь, оставила скромное пожелание весьма почтенному джентльмену.

Не поддаваться лести гораздо легче, когда к ней привыкнешь, но Пьеру Робийяру дома не особо льстили.

– Сделаю всё, что смогу, – пообещал он, целуя руку Соланж.

Это «всё», как выяснилось, касалось дела необычного, но незапрещённого.

Несмотря на то что Пьер Робийяр не был католиком (как он позже заверял свою разъярённую жену), он был весьма терпим, да и пути к спасению неисчислимы.

И вот, в одно апрельское утро, спустя восемнадцать месяцев после прибытия в Америку, чернокожая девочка в белом платье, отделанном фламандскими кружевами, очень волнуясь, стояла перед алтарём в церкви Святого Иоанна, где совершился обряд крещения.

Сияющий Пьер Робийяр стал крёстным отцом ребёнка.

Оранжерея

Руфь негромко напевала:

Апельсиновое дерево,
Расти, расти, расти.
Апельсиновое дерево,
Апельсиновое дерево,
Расти, расти, расти,
Апельсиновое дерево.
Мачеха – не мама,
Апельсиновое дерево…

Оранжерея Робийяров благоухала так, словно под остроконечными листьями скромно прятались корица, мускат и фрукты. Девочка, рассеянно мурлыкая, погладила пальцем жёлто-зелёную корку круглого апельсина. Здесь, в оранжерее, выстроенной из стекла и кирпича на южном фасаде быстро возведенного особняка, звуков танцевальной музыки почти не было слышно. Поскольку молодой британский архитектор, которого наняла Луиза Робийяр, не понимал саваннских обычаев, это помещение, предназначенное для созерцания, выходило на хозяйственный двор, где с рассвета до наступления темноты мыли, разделывали туши и стирали. Сегодня, тихим вечером, окна оранжереи были темны, и только фонарь у домика кучера освещал лакированные коляски гостей, да вспыхивали крошечные искорки сигар, раскуриваемых кучерами.

Соланж присела на каменную скамью, обмахиваясь веером.

Хотя финансовое положение Форнье и улучшилось, позволив им купить дом и вновь нанять кухарку, Соланж понимала (и не раз напоминала мужу), что деньги не растут на деревьях, даже на американских. Держать коляску с собственным кучером было излишней тратой, и Форнье приехали на бал в кебе.

Соланж пыталась оценить: говорила ли она то, что следует, или, что важнее, не сболтнула ли лишнего? Соланж Эскарлетт Форнье ни за что не останется за бортом в этом недоброжелательном, чересчур демократичном Новом Свете.

Пока оркестр пытался играть бодрое аллегро, Соланж улыбнулась Руфи:

– Малышка, мы подступили прямо к вратам Рая.

Девочка поскребла шею и ответила:

– Да, миссис, верно, так и есть.

Она отвела глаза.

– А этот граф Монтелон, он здесь?

– Не видела.

– Они с господином Огюстеном друзья?

– Французский дух в них сильнее, чем в самом Наполеоне, – рассмеялась Соланж, чтобы отвлечь ребенка, но Руфь так внимательно рассматривала апельсин, словно видела его впервые в жизни.

– Он хочет купить меня?

– Милая девочка, с чего ты взяла?

Руфь пожала плечами.

– Нипочём не пойду в другое место, – помедлив, заявила она. – Хочется быть с вами.

– Если тебе вздумалось погрустить, лучше пойди и помоги другим слугам. Неемии, например.

– Неемии не нужна моя помощь.

– Поищи, кому нужна! – воскликнула Соланж и пошла на звуки музыки.

Поскольку Филипп Робийяр был холостяком и вёл соответствующий образ жизни, рождественский бал Робийяры устраивали у Пьера и Луизы, и, учтя возможные осложнения для хозяйки дома, Филипп не стал приглашать своих друзей-индейцев. В качестве компенсации он пристроился у чаши с пуншем, пока не накачается в лёжку для транспортировки домой. Не дойдя ещё до такого состояния, он со своим новым другом капитаном Форнье обсуждал несправедливое обращение с индейцами маскоджи и эдисто и добродетели французских плантаторов из Сан-Доминго. Несправедливости подробно разобрали, выразили сожаление и подняли тост за их забвение.

Последний из строителей нового особняка уехал четыре дня назад, их сменили слуги, пустившие в ход метлы, швабры и щётки. Пьер с Луизой и дочерью Кларой провели в новом доме всего две ночи.

Луиза истово гордилась им, Пьер же лишь задавался вопросом, так же ли смелы молодые английские архитекторы у себя на родине.

В традиционных саваннских домах-шкатулках в гостиных и смежных комнатах часто открывали двери так, чтобы создать для танцев беспрерывное пространство. А в доме Робийяра эти комнаты отделяли друг от друга центральный зал и лестница, откуда музыкантов было слышно, но не видно. В результате гости разделились на отдельные группы. Танцующие, члены Общества трезвенников и старики оккупировали гостиную, а те, что помоложе и без особых связей в обществе, плюс сильно пьющие, расположились в более уединённой задней комнате, где розовые пологи и раскрашенные купидончики должны были служить для удовольствия дам, вкушающих послеобеденный чай. Несмотря на сильные разногласия с архитектором, Луиза в честь сезона оформила арочное окно остролистом и развесила повсюду омелу. Это нарушение так оскорбило молодого англичанина, что он рассорился с заказчиком и, топнув ногой, выпалил:

– Я здесь больше не работаю. И ни за что не отвечаю!

Луиза считала, что присутствие архитектора украсит его творение, а высокий уровень его работы поднимет и престиж хозяйки. Поэтому она поспешно дала обратный ход, что было для неё нехарактерно; слуги убрали нежелательные украшения, а Неемию отправили за англичанином.

Но, увы, Неемия вернулся ни с чем.

– Он не хочет приходить, миссас. Этот человек напился и говорит чего-то.

– Что?

– Он говорит, что вы с массой Робийяром, вы «филистимляне», – озадаченно сообщил Неемия. – Филистимляне, это те, что в Библии?

В отсутствие Украшения вечера, Таланта, одарённого богатым воображением архитектора Луиза велела развесить веночки и омелу на место, а подругам сказала, что отпустила юнца погулять.

Но праздник шёл своим чередом и без него. Свечи весело горели в подсвечниках и канделябрах, отражаясь в настенных зеркалах и трюмо, и их огоньки плясали на хрустальном ободе чаши для пунша. С пуншем вечер начался вполне благопристойно, но после того, как немало весельчаков добавили в него содержимое своих фляг, праздник стал походить на еретическую вакханалию.

Бизнес братьев О’Хара по перевозке грузов пошёл в гору, и они присоединили к своему делу ещё торговлю упряжью, подержанными экипажами, прошлогодним сеном и грязным овсом по сходным ценам.

– Выгодное местечко, – говорил Джеймс О’Хара всякому, кто хотел его слушать.

До этого О’Хара напомнил капитану Форнье, что они прибыли на одном корабле, намекая, что у них равные возможности в Новом Свете, а теперь, смотрите-ка, какой прогресс. И О’Хара гордо оттянул большими пальцами свои широкие подтяжки.

Огюстен ответил ему по-французски.

О’Хара, ухмыляясь, по-гэлльски обозвал его дураком.

Когда объявили новомодный танец котильон, О’Хара вместе с другими мужчинами отошли от чаши, чтобы найти себе пару.

– Французский танец, – заметил Огюстен, вновь наполняя бокал.

– В отличие от американцев, – сказал Филипп, – мы, французы, всегда обращались с индейцами справедливо.

– А мы, плантаторы, всегда были добры к своим неграм! И вот как дорого французы расплачиваются за свой идеализм.

Что бы ни означали эти слова, Филипп с Огюстеном чокнулись бокалами в честь последней сентенции.

Музыканты надели лучшие из нарядов, отданные им хозяевами. Они изо всех сил улыбались, и шерстяная шапочка, лежавшая перед ними, готова была принять любые монетки, которые пожелали бы пожертвовать белые.

Из дальней гостиной вышел Неемия с подносом, угрожающе переполненным грязными бокалами.

– Там ещё больше, детка, – сказал он Руфи. – Захвати сколько сможешь, да смотри, ничего не разбей.

– Я тут не служанка, – возразила Руфь, сложив руки на груди.

– Деточка, ты слишком мала, чтобы знать, как мало у тебя прав.

В большей проходной комнате выстроились квадраты котильона, и самые смелые саваннцы – со смехом и извинениями – выполняли непривычные па.

Пьер Робийяр подошёл к Соланж с каким-то молодым человеком.

– А, миссис Форнье. Это мой друг Уэсли Эванс, который, как вы можете догадаться по его весьма скромному наряду, истинный янки. Он приехал к нам из Коннектикута. Уэсли – незаменимый помощник мистера Эли Уитни. Нам с Уэсли случается быть партнёрами при торговле хлопком, и он в этих делах разбирается лучше меня. Но я всё-таки тоже стараюсь понять, что к чему. Делаю всё от меня зависящее, дабы не добавлять хлопот капитану Форнье. Где этот добрый малый? Он не танцует?

– Он с вашим умным кузеном Филиппом решает Индейский Вопрос.

Пьер расплылся в улыбке:

– Этой работе, как скрипучей тележной оси, необходима смазка.

Рядом с мужем возникла Луиза:

– А, очаровательная миссис Форнье со своей чудной служанкой. Граф Монтелон вспоминал её.

Вышеупомянутый джентльмен стоял в противоположном конце комнаты, скрытый танцующими, заполнившими середину.

– Как мило с вашей стороны, что вы присоединились к нам сегодня вечером, миссис Форнье. Рождество – время совершенно особенное, не правда ли? Мой дорогой Пьер, – добавила она, крепко сжав ему руку, – боялся, что мы не успеем подготовить наш новый дом, но мы трудились день и ночь.

– Неемия… – начал Пьер.

Жена легонько шлёпнула его по губам:

– Больше ни слова о своем чернокожем, дорогой. Ты и вправду портишь его. Я попросила музыкантов следующим танцем сыграть менуэт. В отличие от некоторых архитекторов, которые останутся неизвестными, мы с Пьером ценим «надежность и верность».

Гости похлопали хозяина по плечу, когда жена потащила его прочь.

Янки улыбнулся Соланж:

– Мадам Робийяр – серьёзная дама.

– Мадам – опасная дама, – ответила Соланж, сама удивившись своим словам.

– И что же, нам затрепетать от страха? Или начать возводить укрепления?

Соланж взяла его под руку.

– На самом деле, мистер янки, я бы лучше потанцевала.

Поджарому, преждевременно облысевшему Эвансу, как вскоре узнала Соланж, было всего двадцать восемь лет. Он приехал в Низины вместе с Уитни, чья хлопкоочистительная машина делала выгодной продажу хлопка, а он сам пытался получить монопольный патент на её производство.

– К сожалению, изобретение Кира, – доверительно сообщил янки, – остроумное, но слишком простое. Не особенно порядочный механик, присматривающий за этой машиной, сразу поймёт, как её скопировать. Сборка машины не требует никаких инструментов и дорогих «специальных» механизмов. Боюсь, что эта машина скорее обогатит других, чем самого изобретателя.

– А вы бы хотели войти в их число?

– Я уже среди них. Вам знакомы эти фигуры?

– Сэр, я француженка. Или была француженкой. Не решила, кто я сейчас.

– Американкой быть легко. Нет ничего проще.

– Да, но… – поморщилась она. – Миссис Севье сегодня вечером чересчур энергична.

Названная дама в объятиях Джеймса О’Хары «танцевала» так, будто её «дергали за ниточки».

– Подозреваю, что мистер О’Хара больше привык к народным пляскам.

Соланж с Уэсли удались все фигуры танца. Когда музыка кончилась, Уэсли, поклонившись, сказал:

– Могу я принести вам пунша?

– Сэр, вы уже достаточно пьяны. Я начинаю опасаться за своё целомудрие.

Он, улыбнувшись, просиял:

– Не могу обещать, что не предприму никаких попыток.

– Сэр! Я – замужняя женщина.

Он отвёл Соланж в сторону:

– Какое горькое разочарование! А кто это прелестное дитя?

– Руфь, продемонстрируй мистеру Эвансу свои манеры.

Девочка сделала дежурный реверанс.

– Миссис, этот гадкий граф так и пялит на меня глаза.

– И что за беда?

– А то, что он перекупщик рабов!

Уэсли нахмурился:

– Вокруг графа Монтелона ходит много… неприятных… слухов, миссис Форнье. Его не привечают в чарлстонском обществе.

– Руфь, ты в полной безопасности. Сбегай за хозяином. Ему следует познакомиться с мистером Эвансом.

– И принеси нам заодно пунша. Миссис Форнье, разрешите называть вас Соланж?

Соланж привыкла к менее напористым мужчинам. Но, почувствовав, что конь закусил удила, она скорее развеселилась, чем встревожилась.

– Сколько народу… – произнесла она. – Вам не кажется, что здесь слишком жарко?

– Уверен, что нам удастся найти местечко… э-э… попрохладней.

Соланж взяла вожжи в свои руки.

– Странный дом, правда? Говорят, они обходятся без ночных горшков.

Уэсли откашлялся.

– Такой принцип устройства известен с незапамятных времён. Вода течёт с чердака через ватерклозеты, а оттуда – в подвал. Ещё римляне знали, как это делается.

– Римляне были такими… такими развитыми, вы не находите?

– Да, они…

Сосредоточенно закусив нижнюю губу, Руфь осторожно несла два наполненных до краев бокала с пуншем.

– Хозяин говорит, что не придёт, миссас. Говорит, послушает ещё об этих благородных дикарях.

– Спасибо, Руфь. Можешь идти.

Девочка нахмурилась:

– Куда я пойду, миссас?

– Куда-нибудь. Мистер Эванс, вы уже видели оранжерею?

Руфь хмуро проводила их глазами.

– И куда я должна идти? – прошептала она.

В тишину оранжереи почти не проникали звуки оркестра усердных музыкантов.

– Стыдно признаться, но я с удовольствием предвкушала этот вечер. Мистер Эванс, если в Коннектикуте общество столь же скучно, как в Саванне…

– Хуже, смею вас заверить. Гораздо хуже. Мы, янки, не вполне убеждены, что нам следует увеселяться на наших увеселениях.

Он принялся чистить апельсин – вероятно, тот самый, который недавно изучала Руфь.

– Муж утверждает, что граф Монтелон «истинный француз», но не упоминал о его занятиях. Должно быть, прибыльное дело. Верно ли, что раба, который стоит тут восемьсот долларов, в Африке можно купить всего за пятьдесят?

– Мадам занимается бизнесом? – спросил Уэсли, бросая кожуру в кадку, где росло дерево.

– Я – леди, сэр, – ответила Соланж, отказываясь от протянутой дольки. – Робийярам доставили эти деревья из Флориды.

– Я не возражаю против любой законной торговли, а по Конституции рабство будет легальным вплоть до 1808[15] года. Но на работорговле богатеют единицы, большая часть разоряется. Сначала вы покупаете судно, а потом должны нанять опытного капитана – человека с сильными связями в Новой Англии, где он может выгодно закупить товары, и с ещё более сильными связями в Западной Африке, где нужно будет обменять эти товары на грубых, диких, немытых и непокорных созданий, готовых в любой момент перерезать ему глотку, лишь бы не оказаться в Америке. Чтобы остаться в выигрыше, капитан должен разместить груз между палубами как можно плотнее, что неизбежно ведет к заболеваниям. Потери всегда составляют от двадцати до тридцати процентов. И еще нужно не попасться пиратам у берега и британским судам в открытом море. Вы же понимаете, что Атлантика – это не запруда у мельницы, и корабли, везущие рабов, при шторме имеют не больше преимуществ, чем суда с миссионерами на борту, идущие в противоположном направлении.

– Рабство необходимо для производства сахарного тростника. А также риса и хлопка.

Он пожал плечами:

– Может быть. Я бы не хотел оказаться на месте раба и, осмелюсь предположить, вы тоже.

– Руфь счастлива мне служить.

– А!

– Она очень необычная девочка и порой кажется… загадочной.

– По крайней мере, она явно не хочет приближаться к графу, – улыбнулся Уэсли.

Долька апельсина, которую согласилась принять Соланж, оказалась пряной и очень сладкой.

– Простите мне мою дерзость, – сказал он, вытирая платком сок с её подбородка.


Пьер с Луизой поссорились. Начало разладу дала невнимательность Пьера. Он сообщил жене (словно та не заметила смешков над её «нововведениями» в доме), что мистер Хавершем спрашивал, действительно ли они избавились от ночных горшков, отчего Луиза, готовая разрыдаться, припомнила мистеру Хавершему его общеизвестные недостатки, не говоря уж о его помощи миссис Форнье, супруг которой не больше плантатор, чем сама Луиза! И что за «странное» (особо подчеркнула она) у этой миссис Форнье влечение к чернокожей девчонке! А тут ещё в минуту малодушия, не подумав посоветоваться с супругой, Пьер становится её крестным перед алтарём католической церкви Святого Иоанна Крестителя, несмотря на то что он сам (вместе с Луизой) – всю жизнь был методистом, да только туда-то этот самый мистер Хавершем, который так интересуется ночными горшками Робийяров, не явился!

Пока жена переводила дыхание, Пьер Робийяр пригласил дочь на танец, что вернуло ему обычное хорошее расположение духа.

Но его сияющее лицо разъярило рассерженную жену ещё больше:

– Ночные горшки! Крестница! Да уж!


Руфь проскользнула в оранжерею.

– Мы скоро поедем домой, да?

– Всему своё время, дорогая. Принеси нам, пожалуйста, ещё пунша.

Она неохотно взяла у них бокалы.

– Иди же, деточка! Ступай!

Когда они остались одни, Уэсли Эванс продолжил разговор:

– Бизнес – это вложение капитала в такое предприятие, где можно заработать максимум при минимуме риска. Ах да, я забыл. Вам, как даме с более тонкой душевной организацией, грубая коммерция претит.

– Я дама, сэр. Но не глупышка.

– Итак, – он придвинулся ближе, – как вы знаете, нелегко найти капитал для расширения бизнеса. Пьер – славный парень, но, как партнёру, ему недостает – как бы поделикатнее выразиться – чутья. Вы, может, сочтёте, что это странный термин для делового человека.

– Мои капиталы находятся у мистера Хавершема под шесть процентов прироста.

– Похвально, – заверил Уэсли.

И, помолчав, добавил:

– Но можно было бы и выгоднее разместить.


У подруги Луизы Антонии Севье никогда не хватало сил отказать ей в чём бы то ни было, к тому же и очаровательная простушка, жена Джеймса О’Хары, весь вечер бросала в её сторону убийственные взгляды, и ведь, как знать, жена-то была ирландкой, с неё сталось бы взгляды перевести в дело! Поэтому Антония позволила подруге выставить напоказ все свои новшества. И вынуждена была признать, что ватерклозет и вправду очень интересен! Что еще принесёт новый век?

– И ты садишься прямо на него?

– Сначала, дорогая, нужно поднять крышку. – и Луиза подняла её вверх.

Антония оглядела сиденье с аккуратной круглой дыркой.

– И что, садиться прямо на это?

– Да, это сиденье для того, чтобы облегчиться. Как на горшке. Точно так же.

– А потом?..

– А потом, моя дорогая, природа делает своё дело. Как видишь, комочки чёсаной шерсти подходят для… э-э…

– А потом…

– Бросаешь использованный комок в это приспособление, а затем…

Луиза дёрнула цепочку, свисающую с лакированного деревянного бачка наверху, и вода с оглушительным шумом закрутилась внизу.

– Но куда всё это уходит?

– В резервуар в подвале.

Миссис Севье приложила руку ко рту.

– Луиза, ты так… оригинальна.

Возможно, она выбрала не лучшие слова для похвалы. Глаза у Луизы наполнились слезами:

– Этот… этот неблагодарный англичанин. У нас он получил свой первый заказ в Америке. Наш дом стал бы его образцом для демонстрации. Простая вежливость… Обычные правила приличия… Можно было бы и появиться хоть ненадолго сегодня вечером!

– По-моему, этот… э-э… предмет совершенно чудесен. Как же я тебе завидую, Луиза. Как бы мне хотелось обладать твоим мужеством!

– Да, спасибо. Ну что ж. Хочешь попробовать?

Антония захихикала, прикрывшись веером.

– Если бы я была тобой, Луиза, но я всего лишь Антония. Ты наверняка припрятала несколько горшков для своих консервативных друзей.

Луиза вздохнула:

– В комнатке за библиотекой.

Дамы вышли. В малой гостиной, мимо которой они прошли, стоял такой густой дым, что у Луизы заслезились глаза. Мужчины, развалившись в креслах, храпели, открыв рты. Кто-нибудь обязательно здесь останется до утра.

Большие напольные часы пробили час. Антония подавила зевок.

Капитан Форнье с кузеном Филиппом топтались у чаши с пуншем, словно она могла убежать. В начале вечера пунш, приготовленный по рецепту матери Луизы, имел розоватый оттенок и благоухал цитрусом. Теперь, когда чаша была почти пуста, он приобрёл тёмно-коричневый цвет и разил спиртом.

Но оркестр до сих пор сохранял бодрость! Луиза услышала, как кто-то выкрикнул. О, боже! Неужели ирландцы заказали джигу?

– Рождественский бал у Робийяров, – напомнила Луиза подруге, – устанавливает новые стандарты в Саванне – нет, во всей Джорджии!

– Ну конечно же, дорогая, – вздохнула Антония. – Мы все так признательны.

Кроша в пальцах невидимую землю, капитан Форнье объяснял разомлевшему Филиппу, какой должна быть «хорошая почва – La Bonne Terre».

Дамы уводили мужей домой и благодарили Луизу.

А эта чернокожая служанка – крестница Пьера! – сидела, скрестив ноги, на оттоманке у окна, наполовину скрытая занавесками.

На её оттоманке! Крестница Пьера!

Луиза втянула воздух, словно волчица, почуявшая жертву, как бы ни потрясло её это сравнение.

– Бедняга, – сказала она, как бы про себя. – Если бы он только знал.

Было уже поздно, у Антонии начала болеть голова.

– Кто «бедняга», дорогая? Филипп?

– Что ты! Вовсе не он.

Они вошли в зал, где уставшие музыканты выжимали из себя остатки энтузиазма.

– Ах, стать бы снова молодой, – сказала Луиза.

– Кто? Кто «бедняга»?

– Хмм.

– Служаночка миссис Форнье такая миленькая.

– Хмм.

– Нетрудно понять, почему Пьер согласился… – Она хлопнула себя по губам. – Дорогая Луиза, ты ведь не была против, правда?

Эта крестница, этот капризный архитектор, абсурдные ватерклозеты – во всём виноват Пьер.

– Бедный капитан Форнье.

– Что? Капитан Форнье?

Луиза философски печально покачала головой, выказывая сожаление о многочисленных неудачных современных браках.

– Партнёр моего мужа – янки. Как можно от него ожидать, что он поймёт наш образ жизни? Принятый в Саванне – такой надёжный и правильный.

Антония удивилась, но пришла в такой восторг, что не смогла скрыть улыбки:

– О, боже! Ты, безусловно, не хотела сказать…

– Ума не приложу, куда они могли отлучиться. Верно, в библиотеку. Скорее всего обоих не оторвать от книжек. Антония, дорогая, обещай, что не скажешь никому ни слова.

Антония гордо выпрямилась, словно сахарное изваяние.

– Луиза! Разве я не само благоразумие?

Луиза похлопала её по руке:

– Конечно, дорогая. Без сомнения. Бедный капитан Форнье. Сначала его выгнали с великолепной плантации – Форнье не жалели денег! – а теперь ещё это! И невинное дитя на скамье под окном. Возможно ли, – понизила голос Луиза, – что детские глаза видели больше, чем пристало ребёнку?

– Ребёнок – не лучшая дуэнья, – хихикнула Антония и удалилась.

Луиза почувствовала укол совести, наблюдая, как подруга беседует с другими женщинами, но не особенно ощутимый.


Огюстен почувствовал, как на него поглядывают. И услышал пересуды.

Дело не в алкоголе. Солдаты – офицеры Наполеона – привыкли к выпивке! Он окунул бокал прямо в тёмный пунш и протянул его новому закадычному другу, Филиппу. Заметил тот бокал или нет, осталось неясным. Филипп внезапно тяжело сел, откинув голову назад, и захрапел. Неемия отправился за его кучером.

А теперь эта проклятая девчонка дёргает за рукав.

– Масса, я схожу за госпожой, и мы поедем домой.

– Чёрт с ней, – услышал Огюстен свой собственный голос.

– Масса, мы едем домой сейчас.

– Кто здесь хозяин? – сказал он, обращаясь к утратившему способность реагировать Филиппу. – Кто здесь хозяин?


Клара была уже вполне взрослой девочкой, чтобы ложиться спать самостоятельно, но родители пошли вместе с ней наверх.

Взяв мужа под руку, Луиза сказала:

– Как же мы будем скучать по этим незабываемым мгновениям, когда наша девочка вырастет.

Пьер с облегчением накрыл её пальцы ладонью, радуясь, что ссора окончена. Но когда из оранжереи донёсся какой-то шум, хозяева не смогли ничего сделать, чтобы предотвратить скандал.

Станешь драться?

«Я обвиняю Уэсли Эванса в трусости и малодушии».


Вызов Огюстена Форнье появился 2-го числа в январском выпуске «Коламбиан мьюзеум энд Саванна эдвертайзер». Секундант Форнье, граф Монтелон, поместил его и на доске Дома Аукционов среди других объявлений о продаже рабов, о скачках и племенных жеребцах-производителях. Когда граф зашёл в таверну Ганна, её завсегдатаи забросали его вопросами: явились ли друзья того янки, чтобы принять вызов? На что граф с обычной жёсткостью отвечал, что вопросы чести – это не повод для развлечения.

Французы-беженцы так полюбили таверну Ганна, что саваннцы прозвали её «Брат Жак»[16], а родившийся и выросший в Джорджии Уильям Ганн переделал своё заведение на французский манер. Большинство посетителей «Брата Жака» были, как и капитан Форнье, беженцами из Сан-Доминго, а несколько эмигрантов, в том числе и граф Монтелон, прибыли к этим берегам, по неточным сведениям, вместе с генералом Лафайетом. Граф поддерживал своё благосостояние продажей лошадей неизвестного происхождения и смазливых мулаточек и мулатов. Он тщательно разработал меры предосторожности, чтобы его не отравили, и избегал появляться в некоторых местах после наступления темноты. В доки он старался не заглядывать.

Хотя граф никогда не упоминал генерала Лафайета, французские патриоты любили спрашивать его:

– Кто из генералов лучше? Наполеон или Лафайет?

– Le Bon Dieu, один Он ведает.

Сдержанность графа явно свидетельствовала о его проницательности. Хулителей, упоминавших о чарлстонских скандалах, находилось мало, да никто о них толком ничего и не знал, и в любом случае то дело было полностью замято.

В таверне Уильяма Ганна бурно отмечали каждую победу французов. В варварской, негостеприимной, нефранцузской Америке эти победы поддерживали гордость беженцев, и это был вопрос чести: ведь не будь проклятой британской блокады, каждый завсегдатай «Брата Жака» наверняка вернулся бы во Францию, чтобы поступить на военную службу.

Победы Наполеона были популярной темой для разговоров и среди коренных саваннцев, чья налаженная торговля была подорвана блокадой и повадками британцев насильно вербовать американских моряков.

За несколько дней до Рождества в Саванну стали просачиваться новости о великой битве, поначалу – в виде слухов, затем – в виде разрозненных фактов и, наконец, хлынули широким потоком. В самых первых сообщениях говорилось, что пруссы одержали победу над французами, и по этому поводу саваннцы мрачно осушили немало бокалов. Со следующим сообщением – не прошло и двадцати четырёх часов! – те же самые бокалы наполнились в честь победы Наполеона. Новости о втором сражении – и втором триумфе Наполеона – достигли Саванны уже в новом году, когда «Брат Жак» полностью увяз в собственном скандале. Капитан Форнье (bon homme[17], если он таковым когда-нибудь был) обнаружил, что его жена (французская дама с ранее безупречной репутацией) скомпрометирована неким Уэсли Эвансом, приезжим янки. Капитан спугнул эту парочку в новой оранжерее Пьера Робийяра на рождественском балу вышеупомянутого джентльмена, где само место и повод попахивали скандалом. Несмотря на то что Пьер Робийяр ни разу не появлялся в «Брате Жаке», его там уважали. Когда Робийяры обедали с губернатором Джорджии Милледжем, французское сообщество Саванны преисполнялось приятной гордостью.

Завсегдатаи «Брата Жака» единодушно одобряли Пьера, его внушительный новый дом и, впрочем, даже оранжерею, но с тем же единодушием осуждали его кузена Филиппа, защищающего грубых дикарей, – ибо его речи выставляли остальных французов бесчувственными или излишне чувствительными.

Сам Огюстен мало что помнил о том вечере – в голове остались лишь искаженные, разрозненные образы. Соланж с этим янки сидели слишком близко – вот что он запомнил. Ему показалось, что они полностью одеты. И все трое кричали друг на друга, это Форнье тоже помнил. Помнил, как Руфь спрятала лицо в ладонях. Его поразило жалящее ощущение пощёчины: удар по щеке он помнил отлично. Именно совершенное рукоприкладство и перевело обычную пьяную перебранку в дело чести.

Наутро после рождественского бала Огюстен не вставал с постели до полудня, после чего его вырвало, и, умывшись, он со всей решимостью отправился в «Брата Жака», где с порога выслушал немало кривотолков. Огюстен, который не знал, что и думать, и не мог объяснить, что именно случилось, пожал плечами.

– Эванс не причинил мне никакого вреда. Он янки и не понимает наших обычаев.

Завсегдатаи разделились на тех, кто считал невозмутимость Огюстена проявлением благородства – tres gentil[18], и тех, кто полагал, что эта пощёчина, след от которой рдел на щеке Огюстена, была нанесена всем французам.

И сочувствующие, и обиженные угощали Огюстена, потому он вернулся домой поздно и навеселе. Подойдя к серванту, он налил себе ещё бокал, не обращая внимания на грустное выражение лица Руфи.

– И ты туда же? Даже ты? – спросил он.

– Господин, – торжественно произнесла девочка, вытаскивая маленький томик из книг Соланж, – почитайте мне, пожалуйста.

Огюстен заплетающимся языком принялся декламировать:

Терзала страсть меня порой:
Лишь тот, кто сам влюблён,
Понять рассказ сумеет мой,
Причудливый, как сон.
Июньской розы юный цвет —
Вот та, что я любил;
Я ехал к ней, и лунный свет
Проводником мне был[19].

Он закрыл книгу:

– Нет никакого настроения читать стихи.

Он опрокинул бокал с виски, от которого защипало в носу и в горле.

– Госпожа тоже не читает мне больше, – печально сказала девочка.

«Ну так почитай сама», – вертелось у него на кончике языка. Почему она не в состоянии читать? Она не так глупа, как другие ниггеры.

В комнату вошла Соланж. Её глаза вспыхнули, когда она заметила бокал в руках мужа, и он быстро его допил.

– А, – сказала она. – Ты дома.

Он выпрямился:

– Как видишь.

– Хорошо провёл вечер?

Огюстен пытался понять, что именно её интересует:

– Французское правительство требует от гаитян возмещения убытков.

Соланж вздохнула:

– Мы получим компенсацию за Ле-Жардан.

– Правда?

Они не обсуждали происшествие в оранжерее. Огюстен – потому, что не помнил, а Соланж – по той причине, что была неосмотрительна и отказывалась испытывать чувство вины за это.

– Миссис, пожалуйста, почитаете мне?

– Не сейчас.

– Торговка на рынке – та, что продаёт апельсины, – вот она говорит, что граф Монтелон очень их любит. Говорит, что граф спрашивает обо мне. Обо мне, миссис.

– Иди спать, деточка.

– Я так рада, что живу здесь, с вами и капитаном. Я единственная счастливая негритянка, да, я!

– Огюстен, – мягко сказала Соланж, – ты можешь узнать, какова наша доля в этих волшебных возмещениях? Я имею в виду, официально. Без глубокомысленных обсуждений со своими собутыльниками?

– Как?

– Ах да. Вот в том-то и дело.

Огюстен, налив ещё бокал, предложил его жене и был вознаграждён холодным взглядом, исполненным презрения.

– Я стараюсь сделать вас счастливыми! Вы единственная семья, которая у меня есть! – выкрикнула Руфь.

Огюстен почувствовал, что дрожь, начавшаяся в коленях, охватила всё тело. Его так трясло, что он едва смог выдавить из себя:

– Я по… по… посмешище. Я презренный ро… ро… рогатый муж.

– Миссис! Миссис! – закричала Руфь. – Я открою окно. Здесь так жарко!

– Конечно, я не стала отвергать знаки внимания со стороны Уэсли Эванса, – холодно сказала жена Огюстена Форнье. – По крайней мере, он – мужчина.

На следующее утро, когда Уэсли Эванс сортировал хлопок на складе Робийяра и Эванса, в дверях появился его партнёр в парадном виде и с торжественным выражением. Пьер положил Эвансу на письменный стол футляр из красного дерева.

Уэсли в этот момент объяснял плантатору из глубинки, почему его хлопок неважного качества.

– Если считаете, что можете получить лучшую цену, – говорил Уэсли, – попробуйте обратиться к другим скупщикам.

– Других тоже перепробовали, – отвечал плантатор. – Да я просто надеялся, что тут не очень станут придираться. – Он снял шляпу и энергично почесал лысину. – Но совсем забыл, что вы янки.

– И? – озадаченно спросил Эванс.

– Да вы, янки, ни на минуту не отвлекаетесь, глаз с весов не сводите. Ладно, принимаю ваше предложение.

Пока Уэсли отсчитывал деньги, рабы плантатора сгружали его товар.

Когда фургон плантатора укатил прочь, Уэсли повернулся к Пьеру:

– Итак, что, чёрт возьми, происходит?

– Вот именно затем я и пришёл.

Пьер достал сложенную газету из кармана пальто.

– У меня нет времени слушать новости, – сказал Уэсли. – Сейчас везут и везут. Передерживают хлопок на поле и всё равно хотят получить за него лучшую цену.

Робийяр сунул газету Эвансу, тыча пальцем в объявление.

– Что, чёрт возьми?

– Я не могу быть твоим секундантом.

– Секундантом? Из-за чего? Из-за того, что я взял миссис Соланж за руку, а её пьяный муж осыпал меня ругательствами, пока я не привёл его в чувство пощёчиной? Ничего не было. Пустое. Иди, Пьер. Я слишком занят, чтобы заниматься всякой чепухой.

– Для почтенного капитана это явно не чепуха.

Услышал ли Уэсли в голосе своего партнёра нотку удовлетворения?

– Дуэль? Он ожидает, что я буду драться с ним на дуэли? Мы больше не устраиваем дуэлей.

– А, тогда мы, тёмные жители Джорджии, ошибаемся, думая, что не так давно, прямо на окраине Нью-Йорка Аарон Бэрр убил Александра Гамильтона именно на дуэли.

– Мы не устраиваем дуэлей. Этот обычай теперь не наш, – заявил Уэсли, кладя шляпу на заваленный бумагами стол.

– Ну что ж, мой друг. Значит, он наш. И джентльмен, который игнорирует публичный вызов… он… больше не джентльмен.

Уэсли улыбнулся:

– А я когда-нибудь выдавал себя за такового?

Пьер скорбно посмотрел на Эванса:

– Вопреки твоему пренебрежению обычаями Низин наше дело, без сомнения, пострадает. К нам будет обращаться всё меньше плантаторов. Кто же продаст свой урожай трусу, если его так же легко можно продать джентльмену?

– Господи боже мой! Гос-по-ди!

Уэсли швырнул шляпу на неметёный пол.

Довольный тем, что Эванс принял его точку зрения, Пьер Робийяр продолжал:

– Таков наш обычай, Уэсли. Вы, янки, превосходно делаете разные вещи. А мы в Джорджии и за тысячу лет не изобрели бы хлопкоочистительной машины. Мы бесшабашны, придирчивы к недостаткам, гостеприимны и по большей части спокойны. Но когда молодой кавалер моей дочери Клары явится ко мне домой, мне захочется спросить его: «Готов ли ты за неё драться?»

Уэсли положил руку на плечо Пьеру:

– Месье Робийяр, вы меня удивляете своей разносторонностью.

– Что вы, сэр. Я был простым солдатом в армии Наполеона, а теперь я простой торговец.

В футляре из красного дерева лежала пара незатейливых пистолетов. Пьер провёл пальцем по светлому блестящему стволу:

– Из них застрелили пятерых.

– О-о.

– Мастера, изготовившего их, Манона, обвиняли в том, что он сделал нарезку в стволах – не разглядишь и самым намётанным глазом, но всё-таки сделал. Эти пистолеты из лондонского оптового магазина Манона. У них очень чувствительные спусковые крючки, малейшее нажатие приводит их в действие. Я тебя умоляю, не взводи курок, пока не соберёшься стрелять. Но я не могу быть твоим секундантом, – сказал он под конец, – против капитана Форнье. За него выступает граф Монтелон.

Уэсли громко застонал.

– Твоим секундантом может стать джентльмен твоего же ранга.

– Да я же почти никого не знаю в Саванне.

– Будь спокоен. На наших секундантов можно положиться. Твой человек с графом уладят все формальности и будут наблюдать за строгим их выполнением. Если в тот день тебе будет нездоровиться, секундант может драться вместо тебя. Если ты вдруг вздумаешь праздновать труса, он имеет право сразить тебя на месте.

Пьер улыбнулся.

– Таковы правила. Уэсли, – кашлянул он, – я взял на себя вольность…

– …попросить кого-то выступить за меня?

– Да, мой дорогой мальчик. Мой кузен Филипп, возможно, эксцентричен, но он джентльмен вне всяких сомнений. Никто не будет оспаривать твой выбор. Прежде брату не приходилось выступать в таком почётном звании, но я дам ему все необходимые инструкции, поверь. Хоть я и не могу выступить за тебя против капитана Форнье, я буду руководить Филиппом.

– Филиппом, помешанным на индейцах?

Пьер вспыхнул:

– Он учится у наших краснокожих братьев.

– Господи Иисусе.

Уэсли поднял шляпу, выбил её об ногу и снова швырнул на пол.


Огюстен пребывал в состоянии спокойного счастья, как моряк, вернувшийся домой после многомесячного плавания. Он пребывал в межвременье, и впервые в жизни ему казалось, что всё идёт как следует. После публичного вызова на дуэль он погрузился в мрачное молчание, которое могли прервать лишь колкие ремарки или слова любви.

Руфь обращалась с ним так, будто он был соткан из паутинки, неотступно следуя за ним по пятам, словно он мог улетучиться, стоило выпустить его из поля зрения. Когда они с Соланж занимались любовью (что было единственно верным и правильным), он прямо чувствовал, как глаза девочки буравят закрытую дверь спальни.

Оскорблённый супруг не помнил ни самой сцены в оранжерее, ни как там оказалась скомпрометированная жена с этим янки. Теперь это было не важно – если вообще когда-нибудь имело значение.

Соланж, со своей стороны, ничего не старалась объяснить, но, как ни странно, она, казалось, впервые в жизни воспылала к мужу любовью. Огюстен не мог плюнуть в лицо своей фортуне.


В назначенное утро он, проснувшись подле жены, услышал у дома скрип колёс и позвякивание упряжи. Фыркнула лошадь. Тело Соланж согревало, как дыхание новой жизни. Рука потянулась погладить жену, но он остановил её. Вчера вечером он побрился, прежде чем лечь. Щека, печально известная своей пощёчиной, по ощущениям ничем не отличалась от другой.

Тихо поднявшись, он натянул свою лучшую рубашку, ту самую, с воланами, которую надевал на рождественский бал. Пятна от вина с неё вывели, саму рубашку накрахмалили.

Интересно, что остаётся после нашего ухода. Воображению Огюстена рисовались расходящиеся круги от брошенного в пруд камня, которые постепенно всё слабеют, смешиваются друг с другом и набегают на берег, стремясь к покою.

– Je vous salut, Marie, pleine de graces…[20] Радуйся, Мария…

Выучит ли он когда-нибудь молитву на английском? Он выжил в Сан-Доминго в отличие от многих других. Может, у Господа Бога есть определённые планы насчёт Огюстена Форнье? Он пожал плечами. Bon Dieu.

Судя по учащённому дыханию, он понял, что Соланж проснулась, но сделал вид, что не заметил, как она притворяется спящей. Он наслаждался своим одиночеством, да и что они могли друг другу сказать? Любовь Соланж согревала его. Он и не смел надеяться на столь многое… Огюстен надел сапоги, которые Руфь заботливо начистила вчера, и тот же сюртук, который носил на работу. Подойдя к трюмо, он завязал треугольный шейный платок пышным бантом.

Руфь ждала на крыльце. Под взглядом её неподвижных тёмных глаз он почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Огюстен положил ладонь ей на голову, ощущая тепло кожи под курчавыми волосами.

– Я скоро вернусь.

Она не мигая посмотрела на него:

– Я буду молиться за вас.

Шагнув в туманную дымку, поднимавшуюся с влажной песчаной дороги, Огюстен подумал – почему за меня? – но граф Монтелон поторопил его сесть в коляску.

– Смотрите, не простудитесь, – произнёс Огюстен.

Граф спрятал обе кисти в рукава.

Они поехали на запад от города к еврейскому кладбищу, которое было излюбленным местом дуэлянтов благодаря высоким тёмным стенам и отдалённому расположению. Да к тому же евреи, которые обязательно стали бы возражать, будь они живыми, здесь их попрекать не могли.

Вскоре после приезда, как только кучер слез, чтобы открыть дверь, рядом остановился второй экипаж. Его лакированные дверцы были украшены кричаще яркими сине-зелёными гербами, а по краю крыши шли извилистые линии тех же цветов. Наверху красовался белый плюмаж, который внушал не меньший ужас, чем чёрные перья похоронных дрог.

– Какие-то индейские мотивы, – предположил граф Монтелон.

У Огюстена так окоченели руки, что он пытался их согреть, зажав между ног.

Из индейской повозки вышло три человека. Вспыхнула спичка, зажжённая Филиппом, и в глазах у Огюстена заплясали слепящие пятна.

– Пардон, – сказал граф и пошёл к противнику посовещаться.

Врач выглядел так же сдержанно и неприветливо, как его чёрный чемодан. Огюстен улыбнулся Уэсли, который горестно покачал головой.

Руки совсем заледенели. Как же спускать курок?

Огюстен вошёл в ворота кладбища, где у южной стены теснились могильные холмики. Похоже, надгробные камни были евреям не по вкусу.

Эванс со своим секундантом, как ответчик, выбрал оружие и место дуэли. Граф спросил Огюстена, какое расстояние для него предпочтительнее.

– Я не продумал…

– Вы хорошо стреляете?

– Полагаю, что нет.

– Тогда пятнадцать шагов. Может, вы промахнётесь, может, он. Филипп заверил меня, что стрелок из Эванса никудышный.

– О, боже.

– Каждый сделает по одному выстрелу, после чего, если никто из вас не сможет продолжать, честь будет восстановлена. Когда прольётся кровь, можно принести извинения.

– Со стороны Эванса.

– Естественно, с его стороны. Он нанёс оскорбление своим ударом.

Пока секунданты выбирали оружие, восходящее солнце позолотило чёрный край кладбищенской стены. Как это было красиво!

– Не взводите курок, пока не будете готовы стрелять, – сказал Монтелон. – Взведёте, когда поднимете пистолет. Цельтесь в туловище, держа палец на курке.

– О, как всё просто.

Пистолет свинцовой тяжестью лежал в руке Огюстена.

Филипп надтреснутым голосом отдал последние распоряжения, и два человека встали спина к спине, почти касаясь друг друга. Огюстен прямо чувствовал тепло, исходящее от тела Эванса. Стволы их пистолетов чуть не соприкасались, что озадачило Огюстена, пока он не понял, что его соперник – левша. От этого ему почему-то захотелось плакать.

Один, два, три… каждый шаг торжественно объявлялся, как важная особа. Огюстен шёл к серо-бурому холмику свежей могилы. Сверху лежали почерневшие цветы.

– Повернитесь. Джентльмены, оборачивайтесь и стреляйте!

Огюстен с улыбкой развернулся. Какие же люди глупцы! Какие идиоты! Он поднял пистолет, заметив, что Эванс поднимает свой. Эванс показался Огюстену на удивление маленьким. Огюстен не успел ещё поднять пистолет до горизонтали, когда из пистолета Эванса вырвалось облачко белого дыма, но звука выстрела не донеслось.

Граф крикнул:

– Осечка засчитывается за выстрел. Капитан Форнье, можете стрелять!

Всё ещё улыбаясь абсурдности происходящего, Огюстен поднял дуло вверх. Курок спустился так легко, словно сам собой. Выстрел оказался громче, чем ожидал Огюстен, и пистолет дёрнулся в руке.

Пока секунданты совещались, Огюстен не сводил глаз с противника, затуманенных собственным добросердечием. Славный парень! Какой смельчак! Секунданты подошли к Огюстену.

– Эванс ударил вас, не так ли?

– Он держал за руку мою жену, – в замешательстве ответил Огюстен.

– Это не имеет значения. Он ударил вас? – Тонкие губы графа заметно посинели. – Тогда продолжим. Вам придётся сойтись снова, если только мистер Эванс не согласится на порку розгами.

– Что? – Огюстен до боли нахмурился.

Граф стал терпеливо, как ребёнку, растолковывать:

– По дуэльному кодексу, ни один джентльмен не может ударить другого безнаказанно. Эта пощёчина, капитан Форнье, физический удар – непростительное оскорбление.

Лицо у Филиппа блестело от пота.

– Мистер Эванс глубоко сожалеет о своих действиях в оранжерее, но не может согласиться на порку.

Порка? Почему Огюстен должен его сечь? Он ничего не имеет против этого молодого человека. Он отрицательно помотал головой, но граф был неумолим.

– Капитан, поскольку вы джентльмен, вы должны стреляться. – И, пожав плечами, добавил: – Не обязательно до смерти. Первая пролитая кровь восстанавливает честь.

Пока секунданты перезаряжали пистолеты, Огюстен смотрел на свежую могилу, гадая, что за цветы на неё возложили.

Филипп перезаряжал пистолет с мрачным, непроницаемым лицом подчёркнуто чёткими движениями. Больше он такой ошибки не допустит. Огюстен не мог сдержать улыбки. Все улыбались, глядя на Филиппа. Филипп ничего не замечал, а у окружающих не было никакого намерения оскорбить его.

Огюстен присел на каменный бордюр, шедший вокруг могилы, а Эванс прислонился к стене и принялся набивать трубку. Сигара! Как было бы чудесно ощутить вкус сигары, но руки у Огюстена так дрожали, что он не смог бы её зажечь.

Мысли Огюстена обратились к повседневным делам. Надо будет попросить Неемию сменить оформление витрины. И ещё новые носки нужны. Вечером он купит выпивки на всех в «Брате Жаке». Соланж не осмелится возразить. И почему бы ей на этот раз не пойти вместе с ним?

Секунданты, зарядив пистолеты, церемонно пожали друг другу руки. Эванс выбил трубку, и из неё вылетел сноп искр.

Вот и мы словно искры.

Дуэлянтам сказали встать с опущенными пистолетами там, откуда они стреляли в первый раз. По команде они должны были одновременно поднять оружие, прицелиться из длинных стволов без мушки и выстрелить.

«Эванс, может, и не станет стрелять», – подумал Огюстен, вытянув руку с пистолетом вперёд. Он чувствовал себя маленьким, уставшим, запачкавшимся мальчишкой.

Хорошие манеры

На неделе после рокового выстрела, убившего капитана Форнье, Уэсли Эванс купил хлопок «миддлинг», уплатив по девятнадцать центов за фунт. Спустя два года, в день свадьбы Уэсли и вдовы Форнье, даже «хай миддлинг» шёл лишь по десять центов. Саваннцы винили президента Джефферсона в этом обесценивании, поскольку тот запретил продажу всех американских товаров, даже хлопка, Франции и Англии. Несмотря на то что оба государства нарушали американский нейтралитет, Британию, насильно завербовавшую не одну тысячу американских моряков, ненавидели больше, к тому же её торговые суда захватили утраченную американцами торговлю. Хотя существовала контрабанда и ткацкие фабрики Новой Англии стали закупать больше хлопка, для торговцев Саванны наступали тяжёлые времена.

Соланж никогда не допускала мысли, что Огюстена могут убить: такой исход не укладывался у неё в голове. Глупые мужчины – вроде Огюстена – вечно либо сносили обиды, принося извинения, или в худшем случае, вступаясь за честь, получали лёгкое, красивое ранение. Позёры – таковы все мужчины! Хотя в сокровенных мыслях Соланж порой представляла себе смельчаков, сражающихся из-за неё, что было весьма романтично, как в тех утончённо-сентиментальных романах, которые ей теперь прискучили.

В то страшное утро Огюстена привёз домой Филипп. Руфь с пронзительным криком кинулась к экипажу. Соланж приказала ей замолчать, умоляла остановиться, прекратить кричать, но всё было напрасно.

Филипп принёс неуклюжие соболезнования. Граф Монтелон заверил вдову, что всё прошло должным образом, и честь восстановлена.

– Больше этот вопрос подниматься не будет. Будьте уверены.

Руфь сорвалась с места и умчалась прочь по улице, только пятки замелькали. Во рту у Соланж пересохло, горло саднило.

Пьер Робийяр, а может, Неемия, уладил все дела. Соланж подъехала, куда ей сказали, и села между ними на передней скамье в церкви Святого Иоанна Крестителя. Руфь домой ещё не вернулась. Луиза с Кларой, к сожалению, приболели и не смогли прийти на церемонию. Похоже, большая часть знакомых испытывала такое же недомогание. Присутствовали завсегдатаи «Брата Жака», показались и О’Хара, но на кладбище за гробом никто не последовал.

На третий или, может, четвёртый день после похорон явился граф Монтелон, выказывая преувеличенное почтение.

– Вы хорошо знали моего мужа? – спросила она.

Граф поведал, что капитан Форнье был истинным джентльменом «старой школы». Осторожно, как кот, распутывающий моток пряжи, Монтелон заявил, что он, конечно, не хотел бы навязываться, но, учитывая обстоятельства (ведь её супруг служил клерком в «L’Ancien regime», не так ли?), он может предложить реальную помощь вдове Форнье. Он немного занимается покупкой-продажей. У миссис Форнье есть служанка. Как там её зовут?

Соланж не могла сказать имени. Назвать Руфь значило открыть больше, чем хотелось бы Соланж. Она покачала головой:

– Нет, месье. Её сейчас здесь нет.

Монтелон улыбнулся, и Соланж подумала, что лучше бы ничего не говорила. Неужели она сбежала? Он мог бы навести справки. И порекомендовать надёжных охотников за рабами, которые гарантированно приведут к нему добычу. Бывает, что те продавали пойманных рабов, не ставя хозяев в известность. Дамам невдомёк, насколько изворотливы могут быть мужчины…

– Она не сбежала, – нашла в себе силы сказать Соланж. – Я не нуждаюсь в ваших услугах.

– Ну почему же, мадам. Только представьте…

Он не отступался, пока Соланж не выпроводила его, после чего сразу направилась к Неемии.

Руфь видели на рынке, но никто, казалось, не знал, где она ночевала. Ну конечно, он расспросит. И будет осмотрителен. Ох уж этот граф.

На следующее утро или, может, через день слуга Эванса принёс письмо.

Дорогая Соланж!

Примите мои искренние соболезнования. Ваш супруг был более храбрым человеком, чем я.

До этого ужасного события я не придавал значения обычаям южан. И отдал бы что угодно, чтобы оставаться в прежнем неведении!

Я знаю, что вы благоразумная и целомудренная женщина, и уверен, что вы не принимаете близко к сердцу злобные слухи, которые дискредитируют лишь самих сплетников, а не невинную даму!

Как вы понимаете, я не могу вас навещать. Но всегда готов оказать вам материальную помощь. Вы можете рассчитывать на Неемию, как на надёжного посредника.

Я, как и вы, скорблю по капитану Форнье. Он не стал стрелять, в то время как мог бы убить меня наповал.

Ваш покорный слуга, Уэсли Роберт Эванс

На Соланж обрушилось осуждение саваннского общества. Мистеру Эвансу был брошен вызов, а, как знал каждый ребёнок в Джорджии, янки не отличаются здравомыслием. Бесстыдное поведение жены покойного капитана «посеяло зёрна трагедии» (как удачно выразилась Антония Севье), и некоторые шутники (скабрезно подмигивая) прозрачно намекали, мол, неизвестно, какие ещё «семена» были «посеяны».

Лучшая часть саваннского общества была уверена, что Соланж поддержала роковой вызов своего супруга, чтобы уступить его место убийце, своему любовнику-янки.

По иронии судьбы Уэсли Эванс, напротив, вызывал одобрение, как джентльмен, который стрелялся. Уэсли не придавал этим комплиментам ни малейшего значения и порой отвечал на них в таких выражениях, которые могли привести к новому вызову на дуэль, если бы не исключительные обстоятельства и репутация помешанного янки. Непрошеные комплименты уступили место уважительным поклонам, приподниманию шляп и понимающим взглядам. Уэсли с головой погрузился в работу. Каждый судовладелец и плантатор в Низинах вскоре знали его в лицо. Фонари в офисах «Робийяр и Эванс» горели до поздней ночи.

Никто не удивился, когда гостиничный портье обнаружил графа Монтелона мёртвым в его номере. Поначалу, судя по страдальческому выражению лица покойника, заподозрили отравление, но старший по смене заверил, что граф в тот вечер ничего не ел на ужин, удовольствовавшись одним собственноручно очищенным апельсином.

Когда Руфь вернулась домой, Соланж спросила:

– Ты знала, что Огюстена убьют?

Руфь отвела глаза:

– Я вижу некоторые вещи.

– Где ты была?

– Я должна была перевести дух, – и отчаянно повторила: – Я должна была перевести дух!

Она дотронулась ледяным пальцем до щеки своей госпожи.

– Вы выйдете замуж за того человека. Да-да. Лучше пусть вас клянут за то, что вы сделаете, чем за то, чего вы не делали.

Когда Соланж вышла замуж за Уэсли, Антония Севье, в свою очередь, заявила, что та поступила так, чтобы выказать своё презрение мнению добропорядочных граждан, и впоследствии Соланж сама придерживалась такой версии, поскольку не могла понять и признать, как всякая хорошо воспитанная юная леди из Сен-Мало и тем более дочь Эскарлеттов, свою необъяснимую, доводящую до слабости в коленях поспешность, с которой они с Уэсли сбежали с официальной свадебной церемонии в свою супружескую спальню.

Второй муж Соланж оказался столь же практичным и решительным, как и она, но относился к этому с юмором.

– Когда Господь взирает вниз с небес, – говаривал он, – Он видит кишащий муравейник, где не отличить богатого муравья от его слуги.

– Пенни всегда остаётся пенни, – фыркала Соланж. – В муравейнике или на небесах.

Через два года и девять месяцев у миссис Уэсли Эванс родилась здоровая дочка, Полина. На крестины малышки и праздничный приём по этому случаю в доме у Эвансов явились молодые жители Саванны, не заинтересованные в старых скандалах, о которых помнили лишь важные особы ушедшего века со своими устаревшими манерами.

Когда Соланж предложила Руфи стать нянюшкой для Полины, Уэсли воспротивился этому:

– Неужели у каждого ребёнка, родившегося на Юге, должна быть нянька-негритянка?

– Няни дают возможность дамам больше ласкать своих спутников жизни, – ответила Соланж, игриво улыбнувшись, что не одобрил бы ни один из Эскарлеттов.

Уэсли откашлялся:

– Руфь слишком мала.

– Цветные созревают быстрее белых. Руфь уже женщина, а не ребёнок.

– Ни разу не встречал таких, как она. Хоть дождь, хоть град, хоть ветер, светлые полосы, тёмные… А у нашей очаровательной Руфи улыбка не сходит с лица.

– А ты против?

– Я бы очень хотел узнать, что творится у неё в голове.

– Никогда не узнаешь, дорогой. Уж поверь.

И Руфь была приставлена к малышке для естественного воспитания, а мать Полины дарила нежные ласки своему мужу, к взаимному удовольствию обеих сторон.


После отмены эмбарго («проклярго!») Уэсли надеялся, что продажа хлопка пойдёт в гору, но британские и американские политики препятствовали экспорту хлопка вплоть до 1812 года, когда была объявлена война с Британией, которая никак не могла поверить, что Соединённые Штаты больше не являются её колонией.

Подхватив какую-то болезнь в первых числах августа, Луиза Робийяр и её дочь Клара скоропостижно скончались и были похоронены 8 сентября 1812 года. Убитый горем, Пьер предложил свою долю компании «Р-и-Э» партнёру. Благодаря брачному договору, охотно подписанному Уэсли, Соланж осталась в статусе femme sole, но она и дня не думала, прежде чем предоставить мужу капитал для выкупа доли Пьера.

Блокированная британским флотом Саванна изнывала, пока Эндрю Джексон не перебил индейцев – союзников англичан у Хорсшу Бенд, а вскоре после этого и британские регулярные войска в Новом Орлеане. Гентский договор положил конец войне и снял блокаду. В церквях зазвонили колокола, и цена на хлопок сорта «миддлинг» выросла до тридцати центов.

В Саванне повсюду стучали молотки, визжали пилы, а Бэй-стрит была так запружена повозками с хлопком и пилёным лесом, что светские дамы прогуливались теперь по Джеймисон-сквер. Братья О’Хара расширили свою торговую точку, и теперь уже никто не смеялся, когда Джеймс О’Хара купил себе экипаж. На предложение Уэсли вернуть её вклад в «Р-и-Э» Соланж расхохоталась.

– Построй мне дом, которому позавидуют Хавершемы, – сказала она. – Розовый.

– Розовый?

Она решительно сжала губы, и на её лице появилось хорошо знакомое Уэсли выражение.

– Пусть так, – согласился он, поморщившись. – Всё-таки розовый?

Хотя прямо за еврейским кладбищем находились обширные сосновые леса и там один за другим вырастали новые дома, светское общество предпочитало строиться в городе. Уэсли купил два ветхих каркасных дома на Оглеторп-сквер и снёс их.

Когда Руфь спросила:

– Масса Уэсли, зачем вы сломали такие хорошие дома?

Он сказал:

– Чтобы обскакать Джонсов[21].

– А кто такие Джонсы?

Полина росла тихим, послушным ребёнком, которому достаточно было только сказать, что нужно сделать, и это немедленно выполнялось. Даже научившись ходить, она никуда не стремилась, хотя Руфь ни на секунду в это не верила и спала на соломенном тюфяке подле колыбели, просыпаясь каждый раз, чтобы утешить малышку, когда той снились кошмары.

Юная нянюшка носила простую голубую сорочку и скромную клетчатую шаль. Руфь была самой молодой няней на Рейнолдс-сквер, высоко задирала нос и не заговаривала ни с кем, если только к ней не обращались. Малышка Полина всегда была чистенькой и одетой по погоде, а когда она научилась ходить, то выглядела так опрятно, что казалось, её накрахмалили с головы до ног. Старшие нянюшки благосклонно относились к юной негритянке-француженке и охотно проявляли к ней участие. Няня Сериз, которая следила за детьми четы Минни, оказывала Руфи особое расположение.

«При коликах нагрей тряпочку в растопленном жиру».

«Отвар листьев с кукурузного початка снимает зуд при кори».

«Отвар коры мелии хорошо выводит глистов».

«Ребёнок плачет не от упрямства, а когда с ним что-то не так».

Отец маленькой Полины приезжал в контору, когда первые лучи солнца серебрили речную гладь, и оставался там, пока фонарщик не начинал свой обход.

Эвансы ужинали вместе с дочерью и укладывали её спать, помолившись у детской кроватки. Поскольку Уэсли принадлежал к методистской церкви, Соланж с Руфью и Полиной ходили на службу без него.

Соланж взяла на себя руководство строительством Розового дома. Если не считать выбранный романтический цвет, она хотела возвести традиционный саваннский дом-шкатулку и наняла пожилого архитектора, которого порекомендовал мистер Хавершем. Джон Джеймисон выстроил дюжину таких домов и (как заметил Хавершем) «давно заработал прочную репутацию и не собирается её портить. Он очень щепетильный человек».

Джон Джеймисон оказался угрюмым человечком, которого очень беспокоил двойной участок Эвансов, поскольку он находился ниже уровня соседних, из-за чего в подвал к Эвансам могла просочиться вода.

– Это Низины, мадам, – напоминал он Соланж. – «Вода, вода, кругом вода»[22], как любил повторять мистер Кольридж.

Джеймисон признавал распространённый новомодный английский фундамент с полуподвалом, но ведь традиционные сваи, мадам, без всякого фундамента – уже много лет служат верой и правдой! Мадам, вероятно, не в курсе, что кирпичная кладка, которую она предпочитает, дорогая. Очень дорогая. Джеймисон может показать ей множество каркасных домов, которые пережили жестокие ураганы! Чердачный резервуар? Помилуйте! И зачем мадам разбираться в механике зданий? Саваннские дамы чересчур утонченны для таких «практичных» соображений. И чем поддерживать такое сооружение, находящееся в тридцати футах от земли? Резервуар на тысячу галлонов? Мадам, пинта воды весит около фунта. Да, мистер Джеймисон знает, что в доме Робийяра установлен такой резервуар – плюс одно весьма необычное сантехническое устройство. Миссис Робийяр – да покоится она с миром, – была одержима новинками. Возможно, мадам не слышала о протечке, из-за которой обвалилась штукатурка в верхней спальне Робийяров? А комната юной нянюшки Руфи будет рядом с детской? Мистеру Джеймисону не приходилось слышать о таком расположении, и он считает – без всякой критики, – что так не подобает. Нянюшки спят на тюфяках в изножьях детских кроваток. Винтовая лестница, мадам? Не сомневайтесь, винтовые лестницы вполне традиционны, но Джейкоб Беллоуз, саваннский мастер по лестницам, увы, почил два года назад, а единственный оставшийся в Низинах мастер – в Чарлстоне. И он (Джеймисон понизил голос) – свободный цветной.

– Я найму хоть пингвина, если понадобится. И у меня будет винтовая лестница.

Мистер Джеймисон угрюмо покачал головой:

– Мадам, не знаю, согласится ли Джеху Глен…

– А вы поговорите. Употребите всё своё обаяние.

Мистер Джеймисон, который забыл, когда в последний раз упоминали об этой добродетели в его адрес, был захвачен врасплох.

Соланж сдерживала своё нетерпение:

– И всё-таки попытайтесь.

– Глен знаток своего дела, – продолжал упорствовать Джеймисон, – но, говорят, с ним… трудно ладить.

– Г-м-м.

И вот мистер Джеймисон наконец заявил, что возведение Розового дома можно начать весной.

Невзирая на беспокойство Джеймисона, был заложен сухой фундамент, а в подвале, устроенном на английский манер, проложили трубы. Для поддержки чердачного резервуара сделали двойную кладку. Строители работали без лишней суеты, поскольку заказчики были заинтересованы только в их профессиональных навыках. Вопреки прогнозам подрядчика Розовый дом вкупе с каретным сараем (пока – мастерская подрядчика) был выведен под кровлю к августу.

Если к Рождеству он будет закончен, то можно будет устроить рождественский бал.

Соланж торопила мистера Джеймисона привлечь к работе штукатуров, столяров, стекольщиков. И ещё: пригласил ли он мастера из Чарлстона и закупил ли красное дерево для перил?

Несмотря на правило мистера Джеймисона выдерживать раствор после покрытия шестьдесят дней, прежде чем приступать к отделочным работам, через три дня после того, как укрепили водосточные трубы, в каретный сарай прибыла небольшая армия рабочих, вооружённых гипсовыми формами, фуганками, рубанками, стамесками и шеллаком.

В один чудесный сентябрьский день, когда в воздухе стоял тонкий аромат роз, Руфь пришла вместе с Полиной понаблюдать, как движутся дела. Оживлённая рабочая атмосфера строительства заворожила её. Ирландцы, свободные цветные и наёмные рабы «из города» бодро трудились бок о бок.

Пройдя через зияющую раму, где должны были позже навесить двери, Руфь усадила Полину на козлы для пилки досок.

– Смотри, малышка. Люди работают. Посмотри на того человека. Бог ты мой, никогда не видела такую крошечную пилу. Как игрушечная! А видишь людей, которые распаривают планочки?

Какой-то рабочий с кожей кофейного оттенка подгонял деревянные рамы.

– Эй ты! – крикнул ему один из ирландцев. – Убери свои грязные руки от шаблона!

У большинства рабочих руки были крупными и грубыми, но у кофейного – гладкие и изящные, как у господ. Не обращая внимания на ирландца, он продолжал работать.

– Иисус, Мария и Иосиф! Что ты делаешь, а?

– Эта не входит, Маккуин, – ответил чернокожий. – А эту нужно отшлифовать. Тут угол слишком острый.

Белобрысый, с рябым лицом ирландец упёрся здоровенными руками в бока.

– Да кто ты такой, чёрт побери, чтобы исправлять мою работу?

Темнокожий выпрямился, словно этот вопрос заслуживал ответа:

– Я двенадцать лет был подмастерьем у Джейкоба Беллоуза, лестничных дел мастера, который выстроил лестницы в Малберри-Парк, Робинсон-Хаус и в бальном зале в Блейкли-Хаус. Здесь я главный по возведению лестниц. И тебе придётся делать то, что я скажу, или проваливай.

– Ну, ладно! Ладно! Мистер Джеймисон! Мистер Джеймисон, сэр, вы нам нужны!

Визг пилы стих, все отложили инструменты, пока начальник пробирался меж нагромождённых конструкций. А темнокожий мастер в это время склонился над верстаком, установил транспортир и принялся чертить дугу на доске.

Джеймисон провёл рукой по волосам.

– В чём дело? Что случилось? Неужели нельзя обойтись без споров?

– Мистер Джеймисон, сэр, вот этот ниггер указывает мне, что делать. Этот наглый ниггер.

Темнокожий человек бесстрастно, словно находился в другой комнате, продолжал чертить. Было слышно, как карандаш скребёт по дереву.

Какой-то рабочий выругался, и приятель ткнул его кулаком в плечо.

Джеймисон неуверенно улыбнулся:

– Мистер Глен?

– Да, сэр? – Он положил карандаш рядом с инструментом, прежде чем обернуться.

– Вот Маккуин…

– «Рабочий должен быть достоин своей зарплаты», мистер Джеймисон. Разве не так? Если Маккуин не будет делать то, что я ему говорю, то от него больше хлопот, чем пользы.

– Джеху…

– Мистер Джеймисон, в Саванне полно строителей, которым нужна работа. Мне нужны люди, которые будут делать то, что я сказал, без всяких оговорок.

– Этот ниггер…

Джеймисон открыл кошелёк, чтобы отсчитать монеты:

– Ваша зарплата.

– Вы увольняете белого человека…

– Мистер Маккуин, мне нужен мастер по лестницам. Джеху Глен учился у англичанина, лучшего в Низинах.

– Ну что за… выходит – я последний болван!

Чтобы Маккуин ещё больше не набедокурил, его схватили за руки, когда он проходил за спиной у Глена, склонившегося над работой, поэтому ирландец только в сердцах плюнул в опилки. Джеху даже не поднял головы.

Руфь прошептала:

– Ты видела, малышка Полина? Верить ли своим глазам?

Темнокожий лестничный мастер наклонился к Джеймисону, о чём-то тихо предостерегая, но при этом не прервал работы. Джеймисон, судя по всему, собирался сказать что-то ещё, но потом, обернувшись к остальным, произнёс:

– Сегодня ведь не суббота? Если так, беритесь за дело.

По пути домой Руфь принялась напевать мелодию, которую где-то слышала очень давно. На следующее утро в Рейнолдс-сквере няня Сериз, услышав тот же мотив от неё, нахмурилась:

– Нечего петь песню повстанцев.

– Повстанцев? – переспросила Руфь.

– Не вздумай больше её напевать!

Руфь насупилась.

– Разве не знаешь, – прошептала Сериз, – что это песня гаитянских повстанцев? Белые господа приходят в ярость, когда слышат эту песню.

После обеда Полина спала во дворе в тени зонтика от солнца.

Создания прекраснее Джеху Глена Руфи встречать не приходилось. Где родился этот человек, как природа отлила такую совершенную форму? Ни одного лишнего движения, лишь точность и стремительность, когда стружка завивалась из рубанка и солнечные лучи вспыхивали золотом на его руках. Когда он сбривал волоски с них, чтобы проверить остроту стамески, Руфь хотелось крикнуть:

– Осторожней! Не порежьтесь!

Интересно, думала она, не проверял ли он так каждое лезвие напоказ для неё?

Назавтра и на следующий день она снова пришла на стройку. Однажды, когда Джеху зачем-то зашёл в дом, она коснулась лезвия его рубанка, тут же порезалась и сунула палец в рот, ощущая вкус горячей, сладкой крови.

В другой раз она спрятала в передник завиток вишнёвой стружки, и легкий аромат вишнёвого дерева витал той ночью у её лежанки.

Остальные няни тоже стали подвозить коляски к большому строившемуся дому. Старшие дети сооружали из обрезков форты и корабли.

Няня Сериз кое-что знала о свободном чернокожем мастере:

– Отец его был белым. Как-то он купил себе хорошенькую служанку – и вскоре повелось, как обычно. Когда подрос мальчик, отец освободил его и отдал в учение одному англичанину, который построил все большие дома в Чарлстоне. Когда англичанин умер, Джеху стал делать всё сам. Он о себе высоко думает.

– Так и есть, – улыбнулась Руфь.

– Но такой скаредный. Спит на скамье в каретном сарае, чтобы только не тратиться на комнату.

– Он практичный. Копит на свадьбу.

– Девочка, лучше тебе не заходить в каретный сарай, как стемнеет.

– Да я даже ни словом с ним не обмолвилась, няня Сериз. Ни единым словечком.


Соланж полагала, что Уэсли слишком долго задерживается на работе, и в один октябрьский вечер так и сказала ему за ужином. Она также считала, что он слишком много пьёт, но не стала говорить об этом.

Уэсли потёр глаза:

– Всем этим новоявленным агентам и покупателям непременно нужно «видеть меня», или «купить мне стопочку», или «понаблюдать, как я веду дело», то есть разобраться в области, где я хорошо понимаю, а они нет. Плантаторы из Верховий уже стонут от наплыва этих новоявленных агентов, которые предлагают цены, не оставляющие надежды на прибыль.

– Может, тебе следует поменьше работать. Больше перепоручать свои обязанности другим.

– Все стоящие люди при теперешнем буме завели своё дело.

Соланж сменила тему:

– Наша маленькая нянюшка влюбилась в твоего мастера по лестницам.

Уэсли осклабился:

– Он вовсе не мой, дорогая. Я бы и не узнал его, повстречайся он мне на улице. Это человек Джеймисона или, поскольку ты распоряжаешься этими делами, может быть и твой.

– Джеху – свободный цветной, поэтому сам по себе.

Он пожал плечами:

– А сколько сейчас Руфи? Пятнадцать или около того? Вполне взрослая, чтобы перескочить через метлу[23], если ей так хочется.

– До этого ещё не дошло. Она лишь мечтает о нём, вот и всё.

– Дойдём до реки – тогда и переправимся.

Он поднял бокал:

– Еще пару безоблачных лет, и я сколочу состояние для тебя с Полиной.

– Только с Полиной?

Он нахмурился:

– А что?..

– Скоро ты снова станешь отцом, дорогой. Если прежде не уморишь себя на работе.

Он протянул руку:

– Милая Соланж, давай поднимемся наверх и отпразднуем это замечательное известие.


Руфь с Полиной стали носить ужин в каретный сарай, где штукатуры изготавливали модели лепнины, а Джеху Глен составлял секции винтовой лестницы.

Однажды после обеда, когда все были заняты делами в доме, Руфь на цыпочках подошла к нему так близко, что почуяла запах его разогретого тела.

Мастер, не поднимая головы от перил, которые шлифовал песком, сказал:

– Неумелому работнику и платить-то не за что. Тот человек ничем не лучше вора.

– Ох, – вырвалось у Руфи, отступившей назад.

В другой раз, днём, Руфь подвинула к Джеху свою корзинку с провизией.

– Ешьте, – предложила она. – У нас много всего.

Джеху без всякого выражения порылся в корзинке, в которую она всё так аккуратно уложила, достал кусок сыра с яблоком и направился к дому, ворча на штукатуров, леса которых стояли на пути.

Три дня Джеху угощался припасами Руфи, не утруждая себя словами благодарности и не прерывая работы. На четвёртый день, в субботу, когда все отдыхали, он вернул ей корзинку:

– Кто ты, девушка?

Руфь ответила.

– Ты из французских негров?

– Меня вывезли ребёнком из Сан-Доминго.

– Х-м-м.

В следующий понедельник, когда в солнечных лучах, проникавших в каретный сарай, летали пылинки, а Полина спала с открытым ртом, Джеху стянул скобами склеенную деталь и положил на верстак.

– Скажи-ка, девочка, – начал он. – Джеймисон платит мне доллар в день. А сколько я ему обхожусь?

– Джеху…

– Больше или меньше доллара?

– Думаю, ровно доллар.

Улыбка слегка осветила его лицо.

– Если рабочий получает доллар, то он должен это заслужить. К чему бы Джеймисону нанимать человека, который не делает работы больше, чем Джеймисон ему платит? Вероятно, сам он получает больше за мою работу, иначе почему бы не сделать её самому? А лишние деньги откладывает в свои Сбережения.

– Я не думаю…

– Конечно, не думаешь. Конечно, нет. Ты не беспокоишься о деньгах. Слугам нечего волноваться насчёт денег. Об этом беспокоятся свободные. Только они.

Джеху произнёс «Сбережения» с большой буквы, словно говоря о Господе Боге или Соединённых Штатах Америки. И говорил о них, как господа о красивой женщине или быстрой лошади. Его собственные Сбережения, его Капитал составлял четыреста семьдесят один доллар. У него были собственные стамески и рубанки, угольники и отвесы, и ящик с инструментами из орехового дерева, который он сделал своими руками. Он прикасался к каждому отделению с такой любовью, словно у каждого из них было своё имя. Этот ящик с инструментами занимал почётное место на его верстаке, и каждый вечер Джеху смахивал с него пыль. Дотрагиваясь до этого совершенного творения, он говорил Руфи:

– Прежде чем стать Мастером, нужно создать свой Шедевр.

Капитал Джеху хранился в сейфе мистера Хавершема, откуда никто не мог его украсть, и в один прекрасный день Джеху намеревался использовать его, чтобы самому стать главным строителем, подобно мистеру Джеймисону. Он будет нанимать цветных в городе, поскольку они работают за меньшую плату и не так нахальны, как свободные или ирландцы. С более низкими расценками его работа и стоить будет меньше, и белые просто вынуждены будут обращаться к нему.

Джеху поджал губы:

– Пастор Веси говорит, что моя идея не сработает. Веси говорит, что белый человек никогда не позволит чёрному подняться. Они боятся этого. Скажи, девочка, как ты считаешь, белые боятся нас?

– Конечно, – выпалила Руфь, удивившись собственным словам, и прикрыла рот рукой.

Он пропустил это мимо ушей:

– Да нет, чего им бояться? У негров нет ни армии, ни флота, ни больших пушек. Ни один белый не прислуживает чёрному, вот это уж точно.

После работы и в воскресенье днём свободные цветные и ирландцы ходили в прибрежные таверны в доках, но Джеху никогда не ходил с ними.

– Если не сохранять Капитал – никогда ничего не добьёшься, – говорил он Руфи.

Руфь была единственным другом для Джеху в Саванне, а из остальных он упоминал по имени только Веси из Чарлстона. Денмарк Веси[24] был «просто грубым плотником, понимаешь? В механике ничего не смыслил. Он прекрасный проповедник, так и пышет пламенем, да-да. Когда он поучает, прямо чувствуешь жар Преисподней!»

Впервые в жизни Руфь мечтала о том, чтобы жить с кем-то другим, кроме Соланж. Но это было не в её власти. Соланж ждала второго ребёнка, и Руфь должна будет нянчить двоих детей. Вот как обстояли дела.

Интересно, думала Руфь, сколько бы она заработала, если бы ей платили за услуги няни? Стала бы Соланж нанимать няню, если бы должна была ей платить, или ухаживала бы за детьми сама?

Мечты Джеху были так же прекрасны, как и он сам. Чарлстон богат, как гробница фараона, а такой человек, как Джеху… такой человек сможет открыть своё собственное дело, не хуже его друга Денмарка.

Несмотря на то что мистер Джеймисон ужасно волновался и призывал рабочих «лезть из кожи вон», ко второй неделе декабря Розовый дом всё ещё не был готов, и мебель, которую Соланж заказала из Нью-Йорка, пока не привезли. Уэсли, казалось, это вполне устраивало.

– Рождественский бал – это слишком большие траты.

– Траты? – нахмурилась Соланж. – Уэсли…

– Единственное, чему я рад, что мы не будем никого утруждать.

– В этом году.

– Конечно, дорогая, «в этом году»…


Целых два десятилетия саваннские дамы пытались выдать своих дочерей за убеждённого холостяка Филиппа Робийяра. Кое-кто из отвергнутых заявлял, что мужчина, который смог устоять против таких красивых, милых, подходящих девушек, наверняка слегка необычен, и это осторожное замечание на многое намекало.

И вот Филипп Робийяр без всякого объявления внезапно женился, к всеобщему ужасу, на девушке из племени маскоджи, о которой поговаривали, что она была принцессой этих дикарей. Дамы, чьих дочерей отвергли, единодушно решили, – пусть уж будет в таком случае не меньше чем принцессой.

На свадьбу, кроме кузена Пьера и нескольких родственников невесты, никто не пришёл. После церемонии венчания все отправились в дом к Пьеру распивать шерри, к которому маскоджи явно не привыкли. Один из них заблевал розовые кусты в саду, пока Неемия помогал остальным погрузиться в коляску, чтобы вернуться в их лагерь.

На следующий день Пьер неосторожно пошутил о том, что «боится потерять остатки волос». И эта шутка стала передаваться из уст в уста – с самой выразительной мимикой – в лучших гостиных Саванны. Антония Севье утверждала, что перед христианским обрядом венчания мистера и миссис Робийяр они в лагере маскоджи участвовали в совершенно языческом ритуале.

Интерес вокруг индейской принцессы нарастал, и, хотя поднос с визитными карточками, предназначенными для миссис Робийяр, уже ломился, её никогда «не было дома».

Пьер Робийяр утверждал, что невеста его кузена обладает немалым обаянием, но, как его ни подстрекали, он никогда не пускался в подробности.

– Филипп счастлив. Наконец-то мой кузен «в своей тарелке».

Почти десять лет минуло – и вот легендарный рождественский бал Робийяров возродился как символ «старой Саванны», где каждая дама отличалась изысканностью, а все до единого джентльмены были готовы ради них стреляться. Саваннцы не были разочарованы, когда приглашение Эвансов так и не воплотилось в действительность, а позвали к себе Робийяры. Приглашения были подписаны Филиппом и Пьером, а под их подписями красовался какой-то маскоджский завиток, похожий на птицу, но никто в точности не понимал, на какую именно.


Никто из первых лиц Саванны не бывал в особняке Филиппа со времён похорон его матери, которая умерла двадцать лет назад, и всем не терпелось узнать, во что превратила его новый дом маскоджская принцесса. Сентиментальные натуры надеялись, что он обрёл былое великолепие, которым блистал во времена борьбы за независимость – Американской Революции, – когда был штабом генерала Хоу.

Знать в радостном предвкушении обновляла свои экипажи и доставала из шкатулок сверкающие драгоценности, а саваннские белошвейки искололи себе все пальцы, создавая бальные платья по последним парижским выкройкам. Каждая гостиная полнилась вопросами и сплетнями; и хотя ответов пока не было, но это-то и воодушевляло.

Соланж вручила приглашение мужу:

– Она, может быть, и принцесса, но её почерк заслуживает сожаления. Любой ребёнок написал бы лучше.

– А что говорит доктор Майклс? Следует ли тебе ездить на бал в таком деликатном положении?

Соланж надула губы:

– Он говорит, что у меня родится здоровый, счастливый малыш. И настоятельно рекомендует больше двигаться. Сейчас же не мрачное Средневековье.

Услышал ли её Уэсли? В эти дни он так отдалился.

– У фирмы сейчас напряжённое время. Учредители…

– Милый Уэсли! – воскликнула она, беря в ладони его лицо. – Сейчас же Рождество!

– А потом Бал в честь дня рождения Джорджа Вашингтона и проклятые патриотические тосты, а затем…

– Разве мы не можем просто насладиться там компанией друг друга?

– Конечно можем… – уступил Уэсли.


Дом Филиппа Робийяра на деревянном каркасе стоял на северном углу улиц Броутон и Аберкорн. Два урагана и городской пожар уничтожили большую часть саваннских деревянных домов, но этот – посеревший и покосившийся, выстоял. Стихия опустошила окрестности, и, когда мать Филиппа отошла в мир иной, даже самые верные его друзья ожидали, что он переедет в лучший район.

Экипажи начали прибывать к восьми. При свете пылающих факелов слуги направляли повозки и помогали пожилым гостям подняться по высоким жёлтым каменным ступеням в дом. Двери стояли нараспашку, и на фоне ярко освещённого холла знакомые черты Неемии невозможно было разглядеть, когда он приветствовал новоприбывших и препровождал к угрюмому маскоджскому кучеру Филиппа, который принимал у всех накидки.

– Вечер добрый, миссис Соланж, масса Уэсли, – произнёс Неемия. – Делаем всё, что в наших силах. Будьте уверены.

Женская рука будто и не коснулась холостяцкого жилища Филиппа. Пожилые гости помнили обои в гостиной, которые двадцать лет назад были ярче. Дамы помоложе завидовали слабому зрению старших, которые не могли разглядеть, кто поселился под неприглядными тёмными карнизами.

Дамы замечали нитки от половых тряпок, зацепившиеся за мебельные ножки мебели, но старались не прерывать разговора, когда смахивали пыль со стульев, перед тем как присесть.

Ветки бальзамина, омелы и алтея оплетали спинки стульев, а с люстры свешивалась борода серебристого мха.

– Этот мох – священное растение для дикарей? – спросила Антония Севье.

Гостиная была заставлена родительской мебелью прошлого века. Напившись уже больше, чем предписывало благоразумие, Филипп встречал гостей, представляя свою принцессу:

– Это моя дорогая супруга, Осанальги. Мистер Хавершем, Осанальги. Можете звать её Оса, как я, – со смешком добавил он.

Остриженные волосы у женщины были слишком чёрными и чересчур блестящими. Вычурное бальное платье скорее подошло бы человеку, более привычному к стесняющей движения одежде. Улыбка словно приклеилась к лицу Осы, взгляд метался по комнате.

– Маскоджи – первые жители Джорджии. Существует восемь… или девять племен, в зависимости от того, как их считать.

– Ну что ж, Филипп, это очень увлекательно. Миссис Робийяр, вы должны рассказать нам об этом.

– Да, – только и ответила Оса.

Гости всё прибывали.

Филипп отменил неповоротливый, старомодный, хорошо знакомый менуэт, и когда музыканты заиграли новый (и, по некоторым отзывам, непристойный) вальс, Филипп со своей невестой закружились по полу, настолько поглощённые друг другом, что не слышали перешёптываний за веерами и не замечали насмешливых подмигиваний.

Пьер, исполняя обязанности кузена, танцевал один танец за другим с вдовами и старыми девами. Некоторые дамы, знававшие и лучшие дни, держались у буфета, которого сторонились их более разборчивые сестры, несмотря на уверения Пьера, что под тёмно-красным креветочным соусом не скрывается никаких дикарских блюд.

Крепкий пунш всё же поднял настроение, и довольно скоро, несмотря на то что па вальса приходилось осваивать прямо во время танца, невзирая на молчание хозяйки и суровость кучера, гости Филиппа начали ощущать нечто похожее на дух Рождества. Они ожидали увидеть принцессу? Ну что ж, теперь увидели. Из этого праздника вполне можно извлечь всё лучшее. Хавершемы общались с Севье, Минни с О’Хара.

Слуги праздновали в подвале. Няня Сериз приставила к детям няню Антигону, чтобы присмотреть за ними в детской, а кучер разыскал какого-то нелюдимого парня следить за лошадьми.

Кухня представляла собой кирпичное помещение со множеством закоулков и ниш, освещённых свечами, с очагом, где весело булькал чайник. Пьер Робийяр доверил Неемии разливать из бочки мадеру. Устроившись в торце длинного дощатого стола, няня Сериз зорко следила за тем, как Неемия выполняет свои обязанности, кивая, когда можно было наполнить жестяную кружку, и неодобрительно покашливая, если кружка наполнялась слишком часто.

На свой же счёт она не скупилась и донимала Руфь расспросами о Джеху и тех подробностях, о которых Руфь предпочла бы не распространяться. Няня Сериз знала, каковы молодые девушки.

– Я сама была такой.

– Да что ты, нянюшка Сериз!

– Мы одинаковые, деточка; нам, женщинам, всем нужна любовь.

Руфь умчалась в спальню, где Полина строила башню из кубиков, а другие дети усердно её разбирали. Няня Антигона только отмахнулась, когда Руфь предложила её сменить.

– Лучше уж здесь останусь, с детьми. Мне они нравятся куда больше взрослых.

Руфь надеялась, что любопытство Сериз перекинется на тайны других, но подогретая мадерой и воспоминаниями о своей юности няня Сериз принялась за расспросы:

– Этот Джеху очень практичный. Когда-нибудь он заработает много денег для жены и детей. Может, даже купит собственный дом.

– Может быть.

Няня Сериз улыбнулась, словно наконец добралась туда, куда стремилась всё это время:

– Джеху говорил о Веси? Пасторе Веси?

– Говорил, что он убеждённый христианин.

– Г-м-м, г-м-м. Веси – свободный цветной, как и Джеху. Выиграл денег в лотерею и выкупил сам себя. Он говорит, Бог подсказал ему счастливый номер. Он, – няня Сериз понизила голос, – он…

– Он что? Я хожу на мессу каждое утро. Мы с Полиной всегда приходим.

– Веси – не католик, милочка. Он проповедует для цветных!

Руфь медлила с ответом, вяло улыбаясь.

Сериз нахмурилась:

– Я не знаю, деточка. Точно ничего не могу сказать. Это-то меня и беспокоит.

Она налила Руфи полчашки мадеры.

– Я не пью…

– Тогда пришло время попробовать. В этом мире не так уж много хорошего. Дети, хороший любящий человек, – она ткнула Руфь локтём, – и вот это. Я иногда думаю, что это лучшее. И уж точно, проще достаётся.

Но Руфи не понравился вкус вина, и, пока Сериз не видела, девушка поставила чашку. Няньки смеялись и веселились, забыв обо всём. А вдруг их детям нужна помощь?

У массы Уэсли уже было красное лицо, они с массой Хавершемом и массой Пьером над чем-то смеялись. Миссис Соланж с миссис Антонией о чём-то шептались, будто всегда были лучшими подругами. Руфь подёргала Соланж за рукав.

– Мы сейчас уходим, миссас? Малышке Полине пора домой.

– Сегодня Рождество, детка. Мне, без сомнения, позволено раз в году забывать о своих обязанностях.

Руфь никак не могла придумать, о каких обязанностях следует забыть миссис Соланж.

– Я же с Полиной, – сказала она.

Она пошла в детскую, где двое сонных малышей устроились на старинном диванчике вместе с няней Антигоной, которая лишь приоткрыла один глаз.

Руфь присела в углу, прижавшись спиной к тёплым кирпичам дымохода, и заснула неспокойным сном, просыпаясь каждый раз, когда очередная нянюшка забирала своих подопечных. Проснувшись окончательно, когда Неемия разбудил её, она почувствовала, что во рту пересохло, а в глаза словно насыпали песку.

Неемия вручил сонную Полину Руфи в прихожей. Поскольку Филипп был не в состоянии прощаться с гостями, их провожал Пьер, желая всем доброй ночи.

– Миссис Эванс, как хорошо, что вы почтили нас своим присутствием. Филипп очень признателен, что вы с Уэсли украсили наш маленький праздник. Филипп говорит, – добавил он шёпотом, – что Эвансы – «сливки саваннского общества».

Услышав, что Пьер говорит тот же самый комплимент и другим, Соланж улыбнулась:

– А что же наша хозяйка?

Пьер посмотрел по сторонам.

– Возможно, она…

Соланж вернулась в гостиную и застала там двух пьяных, спавших на стульях, и какого-то бородача, который свернулся в углу и протестующе бормотал слуге:

– Не пойду. Тут посплю.

У миссис Робийяр руки до самых запястий были вымазаны в супе гамбо[25], на платье пролился соус. Она что-то бросила – креветку? сосиску? – обратно в супницу. Глаза у неё так и бегали.

– Так вы, – сказала Соланж, дотронувшись до своего живота, – вы… тоже.

Оса порывисто схватила Соланж за руку:

– Поговорим? Поговорим?

Борясь с желанием вытереть жир с руки, Соланж склонилась к хозяйке дома. Они проговорили десять минут – две будущие матери, – пока Оса не перестала дрожать и не успокоилась. Когда Соланж сказала, что ей нужно идти, гостеприимная хозяйка зачерпнула в супнице половником кушанье и предложила его гостье. Нарочито осторожно Соланж достала пальцами единственную серо-бурую креветку и повертела, с восхищением осматривая со всех сторон. Оса просияла.

– Мы обе беглянки, – поведала ей Соланж. – Саванна бывает такой жестокой. – Она вытерла руку о скатерть. – Беглецы вынуждены играть не свою роль.

Руфь понесла Полину к экипажу. Уэсли был слишком пьян, поэтому Соланж положила Полину на переднее сиденье, а Руфь взобралась наверх и устроилась рядом с извозчиком. Она не устала, ни капельки. Зимние звёзды ярко светились в небе.

На следующее утро, пока Руфь не развела огонь в гостиной, дом стоял холодным. Кухарка приготовила овсяную кашу. Соланж, зевая, спустилась по лестнице. Волосы у неё были не причёсаны, к тому же она не смыла вчерашний макияж, и теперь лицо напоминало боевую индейскую раскраску, Руфи удалось сдержать смех. Взяв порцию Руфи, она потребовала кофе с цикорием и утреннюю газету.

Когда Соланж пила вторую чашку, она вдруг фыркнула, указывая на объявление в чёрной рамке.

– Матерь Божья, – недоверчиво покачала она головой.

И вслух зачитала объявление о том, что президент Гаити бесплатно предлагает землю любому свободному цветному американцу, желающему иммигрировать.

– О боже, боже мой, Руфь. Может, предложить тебе с твоим мастером поехать на Гаити?

Руфь слегка улыбнулась:

– Спасибо, не надо, миссас. Я нянюшка Руфь Форнье, американка.

Соланж потёрла лоб:

– Да, похоже, что так. – Она сложила газету. – Знаешь, она умная женщина.

– Миссас Робийяр?

– Но врача у неё нет. У её народа вообще нет врачей, никаких. От Филиппа помощи не дождёшься. Я попрошу доктора Майклса заглянуть к ней.

Она резко обернулась к Руфи:

– Видишь, как жестоки люди? Как чудовищно жестоки? Оса – жена самого богатого француза в Саванне. И всё-таки сегодня утром все эти благородные дамы попивают чай с сухариками и посмеиваются над ней – «Бедная, бедная принцесса Оса! Неотёсанная индианка!» – Она смахнула прядь волос со лба.

– Моя милая Полина. Как она будет себя вести в возрасте Осы? Вырастет ли она эксцентричной и не превратится ли в объект для насмешек? Или станет одной из тех счастливиц, которые задают тон другим?

– Няня Сериз говорит, что нам всем нужна любовь, – сказала Руфь. – Любовь всегда и во всём.

Соланж обхватила голову руками:

– Няня Сериз! Няня Сериз! Образчик хорошего вкуса и манер! Боже, боже мой!

– Миссас, что ещё…

– Полина ведь не станет служанкой, Руфь. Она не будет присматривать за чужими детьми. Она выйдет замуж за человека с хорошим положением или с большими перспективами. Моя Полина и, – Соланж нежно погладила живот, – этот малыш будут счастливо жить среди равных себе, пользуясь благами цивилизации, оказывая милости обделенным. Полина должна стать самой собой, но не выделяться, как бедняжка Оса или я, когда только прибыла к этим берегам. Как они шептались: «Бедная женщина! Ещё одна несчастная беглянка из Сан-Доминго!» Шептались до тех пор, пока я не получила свои деньги.

– Но, миссас. Вы всегда отличались от остальных.

Соланж, махнув рукой, отвергла этот комплимент.

– Руфь, я должна сообщить тебе правила – нет, требования – культурного общества.

Она склонила голову, словно в молитве.

– Чтобы стать кем-то, – медлила Соланж, подыскивая слова, – нужно прежде всего кем-то казаться, походить своими манерами. Отец Осы – властелин. Следовательно, он действует, одевается и говорит так, как ожидают от властелина его дикие соплеменники. Понимаешь?

– Я ни разу не видела вла-а-а… Никогда, миссас.

– Ах, вот и нет. Когда Уэсли, пошатываясь, спускается по лестнице, он не похож на властителя, но он превращается в него на пороге, прежде чем выйти из дому и приступить к своим делам. Мистер Хавершем – в своём очень простом, но очень дорогом чёрном костюме – олицетворение власти. И Пьер Робийяр, несмотря на старомодность и манерность, – он тоже. Они хозяева жизни, потому что соответствуют нашему представлению о том, какими должны быть хозяева. Ты, как наставница Полины, должна бдительно следить за такими проявлениями, которые отличают юную леди от простой женщины или, – она содрогнулась, – от потаскушки. Эти отличия очень важны, поскольку они весьма тонки. Те счастливчики, которые получили хорошее воспитание и изысканные манеры, выделяются именно этим.

– Манерами, миссас?

И хотя Руфь не знала, что это такое, она обещала слушаться и быть начеку.


Соланж была слишком умна, чтобы не понимать явных знаков. Крупный агент по продаже хлопка, кузен миссис Севье по отцовской линии, был найден мёртвым в своем офисе. Он отравился, выпив стакан старинного, изысканного бурбона с мышьяком. Американский хлопок приносил всего четыре цента с каждого фунта – если находился покупатель. Раба для плантации, крепкого и послушного, можно было приобрести за четыреста долларов, вполовину дешевле, чем в прошлом году. Берег реки был завален хлопком, который громоздился, словно нетающие сугробы, брошенный плантаторами Верховий, которым не удалось его продать.

Возможно, потому, что Соланж не хотелось думать об этих снежных горах, она читала Полине (которая слушала лишь тогда, когда кукла или котёнок не отвлекали её внимание) и Руфи, которая была зачарована чёткими предписаниями маленькой книжицы по этикету.

– «Леди не говорит о себе. Она позволяет другим хвалить себя».

– А если она сделает что-то особенное?

– «Окружающие могут узнать о наших достижениях путём расспросов». Полина, ты должна избегать популярных выражений. «Можете на меня положиться» – верный признак обмана. «Буду краток…» обещает слишком длинное описание. «Не буду хвалиться» выдает хвастуна.

Начались зимние дожди, и Полина часто оставалась дома, а Руфь садилась за книгу этикета.

– «Если леди услышит непристойность, она должна немедленно прервать говорящего, пристыдить его, а если его нельзя убедить, то леди вольна уйти, чтобы не запятнать своё доброе имя. Провожатый юной леди может вступиться за неё, защищая от неделикатности».

И так далее.

Уэсли обедал дома и был нежен с Соланж и Полиной, но потом возвращался в офис спать, отшучиваясь, что его присутствие «держит судебных приставов на расстоянии».

Руфь спала неспокойно. Слишком много тумана нависло над её семьёй, слишком много духов подавали свой голос.

Будто изучение хороших манер могло поднять цены на хлопок, чтобы фабрики начали покупать его и хлопковые кучи исчезли с променада, Соланж неустанно продолжала давать наставления:

– «Леди должна так украшать своё платье, чтобы не давать повода для досужих разговоров и обсуждений её наряда. Общество одобряет ту женщину, которая не спешит следовать моде, но одевается в вышедшее из моды в подражание уважаемым гражданам».

– То есть она одевается, как другие леди.

– Вот именно. «Платье юной леди должно быть скромным по фасону и расцветке, чтобы её поклонники не подумали, что она обожает роскошь».

За ужином Уэсли сказал:

– Хавершем требует вернуть займы. Не по собственному умыслу. Этому можно поверить. Но он работает на Филадельфию. Но это совсем, совсем некстати.

– Разве Банк Соединённых Штатов не предлагал ссуду? Чтобы поддержать торговлю?

Горькая, понимающая улыбка появилась на лице Уэсли:

– Шесть месяцев назад любой человек, достаточно упитанный, чтобы отбрасывать тень, был достоин займа. «Сэр, а больше вам не требуется?» – спрашивали они. Даже не важно, какова была ваша репутация. Банк финансировал глупцов, которые сбивали цену честным людям. Теперь банк хочет, чтобы эти глупцы вернули займы. Но, поскольку они не могут платить, их крах становится нашим.

На следующее утро Соланж объясняла, почему незамужняя леди не должна много есть.

– Она не должна давать повод думать, что слишком неумеренна в своих аппетитах.

– А если она голодна?

– У девушки может быть аппетит. На самом деле она его приобретёт. Но она не должна проявлять его. Поклонники полагают, что у приличных девушек нет аппетита, и только пренебрегающие приличиями девицы будут разубеждать их.

В эти трудные времена О’Хара процветали, и Соланж восприняла это как урок себе. «Благоразумие, Руфь, – сильнейшее оружие женщины».

Полина пропускала наставления мимо ушей, но Руфь была прилежной ученицей. Она, как правило, жила своим умом, и учение для неё было редким удовольствием.


Уэсли так ещё и не побывал в Розовом доме в новом году.

Соланж сказала мистеру Джеймисону, что пора прекратить работы, но он возразил, что всё будет закончено через шестьдесят дней.

– Я могу оплатить вам последний счёт, – сказала Соланж. – Но не больше.

Джеймисон сообщил, что цистерна на чердаке уже установлена, но к ней не подсоединены трубы, в центральной зале не закреплены рейки для защиты стен от спинок стульев, к винтовой лестнице осталось прикрепить балюстраду и перила и покрыть лаком. Короче говоря, Розовый дом не закончен.

Соланж через силу улыбнулась:

– Как скажете, сэр. Но у нас больше нет средств, чтобы закончить его.

Мистер Джеймисон сердито фыркнул. Интересно, подумала ли она о рабочих, которых он нанял, у которых, как и у него, есть семьи?

– Можете обратиться к ним снова, когда жизнь наладится, – сказала она.

Вторая беременность протекала тяжелее, чем первая, а из-за весенних дождей приходилось часто оставаться дома. В один из хмурых дней Соланж отправилась к Розовому дому и застала рабочих, разбиравших леса, а Джеху в это время грузил лес в старый фургон. Соланж охватило такое глубокое уныние, что она резко опустилась на бочонок с гвоздями, едва не потеряв сознание.

Когда она открыла глаза, перед ней стоял Джеху.

– Хотите воды, миссас? Я могу чем-то помочь?

– Нет-нет.

– Мистер Джеймисон уже не вернётся. Хотите, я схожу за массой Уэсли?

– Нет, всё в порядке. Головокружение, вот и всё.

Он помог ей подняться. Как же болит спина. И какая же будет радость, когда всё закончится.

Джеху откашлялся:

– Я бы хотел поговорить с вами, миссас. О Руфи, этой молоденькой девчушке.

– Не сейчас, – ответила Соланж. – Не сейчас.


Спустя три дня, в воскресное утро, когда повсюду звонили колокола, на пороге их дома появился Неемия, сжимавший в руке шляпу, с таким лицом, какого раньше Соланж видеть не приходилось. Его мучило, что он должен стать дурным вестником. Сообщив свою весть, он помог ей войти в дом, где Соланж упала в обморок.

В сорока футах ниже Аллеи Комиссионеров лежал Уэсли, похожий на мёртвого дрозда в своём плаще с раскиданными на мокрых булыжниках фалдами, дрозда, который ударился об оконное стекло и упал замертво на пристань.

– Было страшно скользко, – рассказывал Неемия о падении Уэсли. – Никто бы не устоял. Ошмётки мокрого хлопка такие скользкие, хуже, чем колёсная смазка.

Комки грязного хлопка валялись на проходе, на лестницах, в канавах – он был повсюду. Река ревела, обдавая грязной пеной доки. При жизни Уэсли никогда не сидел на месте. Теперь люди, молча толпившиеся вокруг него, не были такими неподвижными, как Уэсли. Куда девалась его энергия? Соланж перекрестилась. Попадают ли методисты в рай? Раньше она даже не задумывалась об этом.

– Как это случилось?

– Никто не видел, миссас.

Один из зевак заметил Соланж с Неемией на аллее, и толпа расступилась, чтобы дать вдове взглянуть на погибшего. Соланж начало трясти, но, к счастью, дрожь внезапно прекратилась.

– Миссас желает…?

Все эти лестницы, доки; сколько сотен раз она ходила по ним, ни разу не замечая, как громко, как резко кричат чайки? Соланж отпустила стиснутые перила, рука отозвалась болью.

Мужчины сняли шляпы и, бормоча, расступились. Шея у бедного Уэсли была неестественно вывернута, пряди волос упали на глаза. Он лежал щекой в грязной луже.

Спустя какое-то время Неемия взял Соланж за руку. Что подумает Руфь? И бедная Полина? И кто она теперь – вдова Соланж? В отчаянии она крепко сжала дружескую руку Неемии.


Новый экипаж Пьера повёз Соланж с Полиной и Руфью в методистскую церковь. Пьер случайно или сознательно выбрал такой маршрут, чтобы проехать по Аберкорн-стрит, где на двери дома Филиппа Робийяра виднелась траурная лента по поводу смерти новорождённого ребёнка Осы. Похорон по католическому обряду не устраивали. Поговаривали, что младенца похоронили маскоджи.

Пьер нанял гробовщика и оплатил похоронные услуги до проведения службы: для дам заказали чёрные лайковые перчатки, для джентльменов – тёмные носовые платки. На похоронах присутствовали друзья Пьера и коммерсанты, которых Соланж едва знала. Филипп с Осой, одетые с головы до ног в чёрное, сидели на скамье в церкви, прижавшись друг к другу. О’Хара стояли позади всех, у дверей.

Мысли Соланж блуждали от цветов на алтаре к бархатной накидке священника, от неё – к запаху восковых свечей. Она не могла представить себе завтрашний день. Настоящее Уэсли и Соланж стало прошлым.

У могилы она дала Полине розу, чтобы положить на гроб отца, а Руфь сунула между цветов что-то, завёрнутое в синюю ткань. Соланж бросила горсть песчаной земли на крышку.

По пути домой Соланж стало нехорошо. Её тошнило от запаха свежевыдубленной кожи и воловьего жира в экипаже Пьера. Она сглотнула. Витой чёрный шнурок траурного платья натянулся, как якорный трос, на её раздувшемся животе.

У Пьера дома знакомые и незнакомые мужчины и женщины, поглаживая её безжизненную руку, выражали свои соболезнования. Почему она должна верить им? Их любимые ещё живы! По крайней мере, братья О’Хара не навязывались со своими прикосновениями.

– Нам очень жаль, мэм, но в вашем несчастье можете на нас рассчитывать.

Жаждущие выпить напились, голодные толпились у стола. Филипп выглядел оглушённым: горе по новорождённому пересиливало сочувствие. Ещё двое гостей были в полном трауре; остальные надели траурные повязки, джентльмены прикололи к лацканам пиджаков креповые ленты. Антония Севье обняла Соланж. Разве она сама недавно не потеряла сестру? Пришедшие почтить память Уэсли были словно берег, который ярд за ярдом, один любимый за другим, обваливался в море. Бренди, который принёс ей Неемия, был на вкус как вода.

Руфь кормила Полину пирогом, оберегая от несдержанных взрослых, после сожалений которых девочка принималась плакать навзрыд.

Соланж тоже не могла сдержать слёзы.

Что ей делать? Что делать? Она всегда делала. Что-нибудь. Всегда что-то делала.

Всё вокруг расплывалось. Почему сквозь эту проклятую дымку ничего не видно?

Она схватила за руку Пьера:

– Пьер, милый Пьер. Ты должен помочь мне. Мне нужно продать наш бизнес.

Он похлопал её по руке:

– Да, дорогая Соланж.

– Мне скоро понадобятся деньги. С уходом Уэсли…

– Бедный Уэсли, мой сердечный друг.

Пьер всхлипнул. Достав из рукава большой платок, он шумно высморкался. Соланж сжала и разжала свою совсем пустую ладонь.

– Пьер, ты должен помочь мне продать бизнес Уэсли.

– О, боже, боже мой…

Соланж поборола порыв утешить его. Пьер был совершенно беспомощен. Подошёл выразить свои соболезнования мистер Хавершем. Его жена стояла у дверей, ожидая его, чтобы уйти. Кажется, на миссис Хавершем была траурная брошь. Любимый кузен? Соланж что-то слышала об этом…

Лицо у мистера Хавершема посерело, а некогда пухлые щёки свисали со скул, как у охотничьей собаки. Глаза налились кровью, они были такими ярко-красными, что наверняка болели.

– Как любезно было прийти с вашей стороны, – сказала Соланж.

Когда они ушли, Соланж спросила Пьера:

– У миссис Хавершем умер кузен?

– Да, Джон Уайтмор. Был добровольцем в армии генерала Джексона. От ран…

– Все мы кого-то оплакиваем, каждый из присутствующих…

Эта мысль в очередной раз вызвала у Пьера слёзы.

– Твоя дорогая Луиза, любимая Клара. Ты, верно, очень тоскуешь по ним.

– О да! Как мне их не хватает!

– Пьер, мне надо продать наш дом. Я перееду в Розовый.

– Что? – спросил он, вытирая глаза.

– Я не могу позволить себе два дома.

– Боже мой, Соланж, но Розовый дом ещё не закончен!

– Водопровод не сделан, но я всю жизнь жила без него и могу отлично обойтись.

– А спальни?

– Не закончены. Но крыша новая, снаружи все сделано; двери и окна вставлены. И даже есть прекрасная винтовая лестница из красного дерева. По крайней мере, её часть…

После этого оба расплакались, скорбя по своим любимым и утраченным надеждам.


На следующий день рано утром прибыл Неемия с фургонами и рабочими братьев О’Хара, чтобы помочь Соланж с переездом в Розовый дом. Она с Руфью и Полиной отправилась с первым гружёным экипажем, и Полина в новом доме принялась бегать по большим пустым комнатам, забыв обо всех печалях.

Рабочие поставили кушетки в гостиной. В ней предполагалась спальня Соланж, а Руфь с Полиной поселились в меньшей комнате, где планировалось разместить кабинет Уэсли.

– Мастер Уэсли сейчас смеётся, – сказала Руфь, – когда видит меня с Полиной здесь!

– Смеётся?! – вспыхнула Соланж. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, мастер Уэсли любил всё разделять. Дело нужно делать на работе. А теперь мы будем спать в кабинете мастера Уэсли.

– Откуда ты знаешь, что Уэсли думает… думал?

Руфь подошла к стеклянному шкафчику с сервизом, который перевозили без всякой осторожности, и смущённо ответила:

– А я говорю с ним. И с мастером Огюстеном тоже. Осторожнее, это же стекло! – крикнула она рабочим.

Её глаза вспыхнули.

– Они заботятся о вас, миссас. Оба ваших мужа приглядывают за вами.

Соланж ощутила какое-то странное сверкание в глазах, на неё вдруг навалилась тишина, которая предвещала сильнейшую головную боль. Она проглотила поднявшуюся к горлу желчь.

– Мы будем счастливы здесь, – с наигранным весельем сказала она. – После того как я продам старый дом, мы вполне неплохо устроимся.

Приступ тошноты прошёл.

– Да, миссас, – оживлённо, как обычно, ответила Руфь. – Я уверена, так и будет. Вам всегда всё удавалось, и дальше будет только удача.

Она погрозила пальцем рабочим:

– Осторожнее с мебелью. Она не ваша, а у вас не хватит денег, чтобы заплатить, если сломаете.


Знакомая мебель потерялась в гораздо большей комнате, ковры казались островками в море из жёлтых сосновых досок. «Мы были бы счастливы здесь», – мелькнула в мозгу незваная мысль, и Соланж прогнала её, распоряжаясь, куда поставить кровать с пологом (ее кровать, а не их).

Руфь повела Полину спать.

Спустя какое-то время, когда Соланж сидела на кровати, пытаясь собраться с мыслями, вернулась расстроенная Руфь.

– Что с тобой?

– Миссас, вам нужно сходить в сарай. Пойдёмте, прошу вас.

– Но…

– Кое-кто хочет поговорить с вами. Он ждёт в каретном сарае.

– Потом, Руфь. Мне нужно отдохнуть. Скажи ему, кто бы он ни был, чтобы пришёл позже.

– Он не сможет! Он уезжает!

У Соланж перед глазами стояли две Руфи, мерцая, разделяясь и вновь соединяясь. Её вот-вот вырвет.

– Хорошо. Если это так чрезвычайно важно. Принеси мне стакан воды.

Пока Руфь выполняла поручение, Соланж пошла к сараю. Дверной проём будто дрожал в воздухе, немытые стёкла недобро поблёскивали.

Джеху Глен на пустом верстаке точил стамески. Вжик-шшш-вжик-шшш-вжик. Он капнул масла на точильный камень.

– Почему вы здесь? Мистер Джеймисон не заплатил вам?

Джеху резко развернулся, слишком резко, и сорвал с головы шляпу.

– Простите, миссас, я не слышал, как вы вошли. Эти стамески сделаны из шеффилдской стали, и за ними нужно ухаживать.

Он погладил деревянную рукоятку.

Соланж хотелось закричать. Она облизала сухие губы:

– Ваша работа здесь окончена.

– Да, миссас. Когда захотите закончить лестницу, я приеду. Всего двух недель не хватило.

– Не сейчас.

– Да, миссас, понятно. Закончу лестницу в любое время. Только скажите, и я приду.

– Джеху, я неважно себя чувствую. Вы должны уйти. Сейчас же.

– Миссис Эванс, я не могу уйти, пока не скажу о своём предложении. Я ждал здесь весь день.

– Ваше предложение… оно… подождёт.

– Нет, миссас, больше ждать нельзя. Я уже загрузил фургон, купил мула и готов уехать. Готов был ещё вчера.

Соланж почувствовала прохладное прикосновение к руке. Руфь принесла воды. Она поднесла стакан к губам и сделала глоток.

– Я купил лес, который мистеру Джеймисону не понадобился. Заплатил хорошие деньги за ореховое и вишнёвое дерево в Чарлстоне. – Он сокрушённо покачал головой. – Где-то здесь должна быть расписка мистера Джеймисона.

Джеху достал из кармана жилетки записку. Соланж узнала подпись мистера Джеймисона.

– Я сожалею о смерти мастера Эванса. Он был, – запнулся Джеху, подыскивая слово, – очень добр.

– Да.

Джеху надел шляпу, но тут же сорвал её, словно рука ему изменила.

– Джеху… – промолвила Руфь.

– Я хочу жениться на мисс Руфи.

Соланж крепко зажмурилась, но, покачнувшись, открыла глаза.

– Хотите перескочить через метлу? Поскольку Руфь моя служанка, а вы – свободный цветной, это создает определённые трудности, которые мы сможем решить, когда вы вернётесь в город.

– Я не вернусь, – ответил он. И с внезапным воодушевлением добавил: – Пока мистер Джеймисон не пошлёт за мной. Отличная крепкая лестница, миссас. Всего на две недели работы.

Соланж отдала Руфи пустой стакан.

– Позже, – сказала она. – Возвращайтесь позже.

– Мы не собираемся перескакивать через метлу, миссас. Мы с Руфью обвенчаемся в церкви. На глазах у всех. Пока смерть не разлучит нас.

– Это невозможно. Руфь – моя… Она принадлежит мне.

Сколько страсти и решимости было в его глазах! Но вот опять лицо его смазалось, а голос донёсся до Соланж, как из-под воды:

– Я много умею делать руками.

«Ах, ты много умеешь», – тупо подумала Соланж.

– Но говорить не мастер.

«Точно».

– Я куплю Руфь. У меня есть деньги.

– Иди, Джеху. Покажи миссас свои деньги, – сказала девушка.

Руфь – её Руфь – превратилась в чёрную расплывчатую фигуру. Нужно уйти в тёмное, прохладное место. А на окнах в Розовом доме нет занавесок. Там нет тёмных комнат, где можно прилечь и где Руфь положит прохладный компресс на лоб.

– Завтра. Я подумаю над этим завтра.

– Миссас Эванс, от дождей реки поднялись, и мне нужно уезжать. Я уеду с Руфью или без неё. Руфь сказала приготовить деньги сегодня.

Он отвязал с пояса кожаный кошелёк, положил на верстак и начал осторожно пересчитывать золотые десятидолларовые монеты с орлом, составив восемь стопок по пять монет. Потом, присев на корточки, проверил каждую стопку, не вышло ли там больше или меньше монет.

– В прошлом году я мог бы дать пятьсот, но цены упали, и четыре сотни – более чем честная цена. Только вчера вечером девушка вроде Руфи – хотя и не настолько очаровательная – принесла триста долларов на аукционе. Четыреста – более чем честно.

– Руфь? – хрипло переспросила Соланж.

Руфь крепко сжала её руку:

– Вы были добры ко мне, миссас. Я буду скучать по вам и Полине. Я хочу уехать. Хочу стать миссас Джеху Глен.

– Но кто позаботится обо мне? – простонала Соланж.

Кем притворяешься, тем и становишься

Когда восходящее солнце позолотило болотную траву, худощавый мужчина с кофейной кожей и очень темнокожая женщина покинули Саванну, уехав по старой Королевской дороге. Женщина сидела на ящике с инструментами в старом фургоне, нагруженном разномерными досками из вишнёвого, орехового и красного дерева. Мужчина вел под уздцы мула почтенного возраста, отличавшегося редким упрямством.

Руфь с восхищением смотрела на весенние цветы, слушала, как пищат лягушата и квакают большие лягушки, следила за стремительным полётом птиц, снующих над зарослями камышей и райграса и то и дело ныряющих туда. Руфь прекрасно знала, что они чувствуют, потому что она чувствовала то же самое!

Королевская дорога не предназначалась для королей; это был узкий песчаный тракт, кое-где перемежавшийся каменистыми участками, а также досками и бревнами, переброшенными через ручьи. Порой Джеху приходилось закатывать штаны и перебираться вброд, таща за собой возмущённо кричащего мула.

Они приблизились к каравану из фургонов, всадников и вереницы из двадцати двух цветных, скованных одной цепью. Перед ними ехал верхом перекупщик рабов и клевал носом в седле. Процессию замыкал крупный, сильный негр с ременным кнутом на его плече. Чернокожие не видели ничего вокруг себя: ни Руфи с Джеху, ни болотных птиц, ни камышей. Они смотрели лишь на покачивающийся зад лошади перекупщика или спину впереди идущего раба. Их ноги шаркали по песку, цепи звенели, дыхание было шумным и клокочущим, кто-то из них стонал.

Пройдя, они словно забрали с собой свет, и Руфь какое-то время не смотрела по сторонам. Слышала только глухой стук копыт мула и надоедливый скрип несмазанной оси. Небо стало серым, болота протянулись до самого горизонта, а эти снующие птицы ловили и пожирали всю живность вокруг. Руфь вздрогнула и поплотнее запахнула шаль.

Они ехали, пока не стемнело, после чего остановились перекусить, разделив батон хлеба и кусок твёрдого сыра. Джеху распряг и стреножил мула, а потом они устроились на ночлег под фургоном. Джеху слишком устал для разговоров, а Руфь была сильно напугана. Одно неверное слово может вызвать что угодно. Что угодно! Она закуталась, прижавшись к спине Джеху, уткнула колени в его согнутые ноги и заснула.

На следующее утро путники подошли к широкому проливу Порт-Ройял. Крошечная точка вдали на деле оказалась паромом с жёлтым треугольным парусом. Паромщик, сидя на носу, громко отдавал распоряжения двум обнажённым по пояс цветным. Брюки у них были так изодраны, что едва прикрывали срам. Паромщик сплюнул остаток сигары в воду, кормчий бросил руль и устремился на нос, чтобы причалить судно к плавучей пристани.

Капитан быстро сошёл на берег и потребовал документы.

– В прошлом году четырёх беглецов задержал, – сообщил он.

Он пробежался пальцем по сертификату об освобождении, который протянул Джеху.

– Награда пятьдесят долларов за работника на все руки, тридцать – за домашнюю прислугу, двадцать – за её отродье. Конечно, – мрачно признался он, – я должен был поделиться с ловцом рабов, если бы мне заплатили. Старого беглого раба никто не хотел забирать, и он умер у меня на руках. Раб должен ещё подумать, когда бежит, может, хозяин и не захочет его вернуть. Эй, девка, а ты тоже свободная?

Он изучил купчую Руфи:

– Ха. Так ты теперь хозяин? Господин Джеху Глен? – Паромщик загоготал: – Эта территория – лучшее место для поимки беглых ниггеров. Единственное на сто миль вверх и вниз, где можно перебраться через пролив Порт-Ройял, если только ты не умеешь плавать, как рыба.

Довольный удачной фразой, он повторил:

– Как рыба!

Лицо Джеху ничего не выражало, но он не сводил глаз с рук капитана, державшего ценные бумаги, которые подтверждали место Руфи и его в этом бессердечном мире. Наконец паромщик небрежно свернул их и ткнул ими в Джеху, который сложил их по привычным сгибам, сунул один поверх другого в непромокаемый бумажник и убрал всё во внутренний карман кожаного жилета, к самому сердцу.

– Мне с миссас нужно перебраться на тот берег, мастер. Сколько платить?

Паромщик потёр челюсть, соображая:

– Десять центов с каждого. И четвертак за фургон и мула.

– Господин, это половина моего дневного заработка.

– Слышал, что я сказал? До следующей переправы сто миль пути.

Пыльное облачко со стороны Саванны превратилось в стадо из двадцати чёрно-пегих и буро-пегих эрширских коров с рыжеволосым перегонщиком скота.

Капитан поприветствовал знакомого гуртовщика.

– Сегодня тихо, Том, – ответил тот. – В отличие от прошлого раза.

– Масса… – начал Джеху.

– Вернусь за тобой, как только переправлю старину Тома, – посмеиваясь, ответил паромщик. – Если у тебя есть сорок пять центов.

– О, у меня есть деньги, мастер, и места нам хватит…

Капитан фыркнул от смеха:

– Да. Но эти чёртовы эрширки разборчивы!

Он грубо захохотал, но рыжеволосый погонщик, похоже, смутился.

Коровы, склонив головы, упирались, боясь наступать на скользкий настил, но гуртовщик ловко подхлёстывал их со всех сторон, и вскоре все оказались на борту.

Парус с пронзительным скрипом развернули, и один из чернокожих, тот, что помоложе, снял чалки и пробежал к рулю, где оба стали ждать, пока судно подхватит течением. Тогда они вместе навалились на румпель, орудуя им, как веслом, пока паром не двинулся в желаемом направлении.

В ожидании парома Джеху забрался в фургон. Руфь положила руку ему на плечо, но он коротко ответил:

– Не сейчас.

Съели горбушку хлеба. Мул пасся на берегу. Они всё ждали. Солнце прошло свой путь по небу от Саванны до болот и стало погружаться в них. В воздухе закружились тучи москитов, взявшихся из ниоткуда. У крикливых болотных птиц начался пир.

Показалась коляска с извозчиком в чёрном и женщиной. Священник, догадалась Руфь. Извозчик не проронил ни слова, а женщина, склонившись к нему, что-то прошептала. Может, подумала Руфь, он не священник. Может, они сбежали! Эта догадка обрадовала её. Появился убого одетый фермер, который вёл на привязи двух животных – помесь овцы с козлом. Фермер прислонился к коляске, и мужчины разговорились.

Когда паром подошёл к берегу, Джеху бросил взгляд на ожидающих, прикидывая, кто из них может занять их место, но ничего не сказал Руфи, а та, хоть и подумала о том же, тоже промолчала. Паромщик попробовал на зуб серебряный четвертак, прежде чем пропустить их на борт после священника и фермера с его овцекозами. Ветер был слабый, и судно несло по течению, пока треугольный парус не поднялся и не наполнился ветром.

Джеху встал на корме рядом с чернокожими рабами в лохмотьях. Старший рассмеялся над какими-то словами, сказанными Джеху. Священник о чём-то беседовал с женщиной. Овцекоза шумно дышала и фыркала. Молодой чернокожий держал румпель, пока старший дремал, обхватив руками колени. Западный берег вытянулся в линию, а на восточном стали проступать детали.

От солнца осталась лишь жёлтая полоска, когда фургон со скрипом скатился на сушу.

– Теперь ты в Каролине, – сказал Джеху.

– Совсем как в Джорджии, – ответила Руфь.

Здесь были такие же карликовые пальмы, такие же дубы, та же песчаная почва и поникший мох.

Поднявшись на небольшой холм, они увидели, что в окнах гостиницы «Шеллпойнт-Инн» горят свечи. Священник поручил коляску цветному мальчишке и зашёл с женщиной внутрь. Фермер с овцекозами устало побрёл по дороге.

Джеху пошёл на задний двор, где, по словам кухарки, они с Руфью могли переночевать в сарае за десять центов и покормить мула за пять. Миска бобов с ветчиной на ужин обошлась в два цента. Поставив миску посередине, они всё съели, зачерпывая поочередно. Руфь собрала остатки со дна.

Козодой пронёсся в луче лампы, когда открылась дверь кухни. Кухарка, гремя кастрюлями, с кем-то говорила.

Джеху распряг и стреножил мула так, чтобы тот смог поесть сена и напиться. Сквозь щели меж брёвен сочился тусклый свет. Мул с фырканьем пил воду, опустив морду в бадью.

Непохоже было, что здесь раньше ночевали цветные, но это ничего не означало. У чернокожих нет ничего, что можно оставить после себя. Джеху перенёс свои инструменты и ящик в стойло. Он постелил одеяло поверх высыпавшегося из кормушки сена. Снял рубашку. При бледном свете его кожа мерцала, как мокрая сталь.

Он посмотрел на Руфь:

– Теперь ты моя. И я могу делать с тобой всё, что захочу.

Она шагнула навстречу его широкой улыбке:

– О господин, не делайте этого со мной! Я ещё не знала ни одного мужчину.

– Нет, господин, – продолжала отнекиваться Руфь, когда он своими изящными руками расстегнул на ней блузку, освобождая грудь.

– Да, господин, – промолвила она, почувствовав, как он вошёл в неё.


Чарлстон оказался похож на Саванну, но выглядел богаче, оживлённее и чернее. Город растянулся поперёк узкого полуострова, в месте слияния рек Эшли и Купер. Здесь причаливали и отчаливали большие и малые суда, поднимая паруса и рассекая носом волны. Дома в Чарлстоне были больше, чем в Саванне, но, если не считать Уайт-Пойнта, здесь больше не было ни парков, ни площадей для целительных прогулок. Главные проспекты шли с севера на юг, а Уайт-Пойнт, находившийся на самом мысу, был, можно сказать, единственным местом в Чарлстоне, где было больше белых, чем цветных, поскольку чернокожим вход туда был воспрещён. Белые в Чарлстоне выглядели более высокомерно, чем в Саванне, и быстрее пускали в ход трость или кнут.

Чувствительные господа могли отправить непослушных слуг в работный дом, чтобы их там высекли. Раньше там располагался сахарный склад, поэтому было принято говорить, что цветных отправляют «отведать сахарку».

Джеху продал доски, фургон и мула и снял вагончик, разделённый надвое перегородкой, позади рисовой мануфактуры неподалёку от Энсон-стрит. В каждой из комнатушек имелось окно без стекла и ставен, чтобы проветривать помещение, а крыша в самые жаркие полуденные часы находилась в тени. Руфь приучила Джеху снимать ботинки за порогом жилища, в котором она так скребла и натирала деревянный пол, что он, вытертый добела, стал гладким, как стекло. Она покрасила дверную раму и подоконники в синий цвет, чтобы в дом не проникли духи, и ещё повесила дубовый мох, жёлтый щавель и подофил – американскую мандрагору ради приятного запаха (и привлечения Джеху). На закате, когда с реки поднимался ветер, они ели рис с бобами или тушёной зеленью, порой с ломтиком солонины. Джеху иногда после ужина выпивал виски, но Руфь неизменно отказывалась. После ужина было время поговорить, но они говорили мало.

Джеху работал, выбиваясь из сил. Прекрасные лестницы и сработанная его руками мебель составили ему репутацию мастера, но заказчики тем не менее отпускали в его адрес небрежные похвалы, называя Джеху «учеником англичанина».

Джеху потратил большую часть своего Капитала на покупку Руфи. Порой он задавал себе вопрос, а не следовало ли предложить меньшую цену тогда.

– А сколько я для тебя стою? – спрашивала она.

– Я ничего не хотел этим сказать. Деньги делают деньги, если ими правильно пользоваться.

– Никогда не видела, чтобы деньги что-то делали. Вот эта монетка, она просто лежит, и всё. Эй, монетка, а ну-ка поднимись и вымети пол. Не можешь? Никак? Похоже, придётся подмести самой.

– Капитал, – поучал Джеху, – делает человека свободным. У меня был такой Капитал, что мы могли есть мясо каждый день. Но он был потрачен на то, чтобы ты оказалась здесь.

– И вот я здесь, – со смехом ответила Руфь, взбираясь к нему на колени.

Руфь нашла работу торговкой на рынке. Она забыла языки, на которых говорила в детстве, но торговаться не разучилась.

Когда она отдала свой скромный заработок Джеху, он сказал:

– Будем притворяться, что ты моя служанка, но мы же оба знаем, кто кому подчиняется, правда?

Свободные светлокожие мулаты предпочитали ходить на службу вместе с белыми в епископальную церковь Святого Филиппа. Вступление в их сообщество, называвшееся Братством Коричневых[26], стоило пятьдесят долларов, и они, как и белые, платили налоги. Некоторые держали прислугу; самые богатые из них владели дюжиной рабов.

Джеху и Руфь, подобно большинству цветных, посещали Африканскую методистскую епископальную церковь на Кау-элли, расположенную на северном краю города. Это было большое новое здание, побеленное изнутри и снаружи; и лучше было не прислоняться к стенам, поскольку сквозь побелку проступала смола – сосновые доски были свежими. Внутри стояли скамейки без спинок и простая, ничем не украшенная кафедра, но парадная дверь из лучшего вишнёвого дерева, сработанная Джеху Гленом, была очень хороша, и священник, преподобный Моррис Браун, собственноручно открывал и закрывал её большим железным ключом.

Отец Браун был свободным цветным и раньше служил сапожником, пока не услышал призыв Господа, в связи с чем отправился на север в Филадельфию, чтобы вразумиться и принять сан. Его дела пошли в гору. В процветающей церкви Брауна женили, отпевали, отпускали грехи, а также предлагали занятия по изучению Библии слугам, которые не умели читать, и уроки в воскресной школе их детям.

Основанная свободными цветными, хорошо известными в городе ремесленниками, Африканская церковь явственно держалась такой позиции, что негры могут преуспеть в этом мире и стать равными белым в ином.

Африканская церковь была единственным местом в Низинах, где цветные могли собираться без белых, с единственной дверью, которую они могли закрыть за собой. Братство Коричневых и церковь на Кау-элли представляли собой два полюса в преуспевающем портовом городе с населением в двадцать три тысячи человек.

Подруга Руфи из прихода, Перл, шутила:

– У тебя есть всё, что пожелаешь, и большая часть того, чего я хотела бы тоже.

В этих словах была доля истины. Личико у Перл было таким маленьким, что умещалось за носовым платком, а фигура плоская, как у мальчишки. Она родилась на плантации Раванелей, «когда там выращивали индиго, пока его не сменил рис», и дочь домашней прислуги сама стала служанкой.

– Миссас Раванель не любит город, – рассказывала Перл Руфи. – А полковник Раванель – да. Поэтому мы в основном в городе. Полковник Раванель знаменит своими лошадьми!

Миссас Раванель нужна была няня для маленькой Пенни, но она не хотела покупать прислугу.

– А вдруг она окажется нехороша? – рассказывала Перл. – Не такой хорошей нянюшкой, как будут расхваливать на невольничьем рынке? Вдруг миссас купит няню, которая будет говорить, что всё умеет, а на самом деле ничего, что тогда делать? Придётся её продать, а с кем в это время будет мисс Пенни?

– А почему ты не нянчишь?

– Потому что детей не люблю. С ними столько хлопот!

– А мне зачем рассказываешь?

– Потому что миссас Раванель ищет, где бы нанять няню. Она готова нанять любую, даже без опыта, главное, не связываться с покупкой. Ты раньше не работала няней?

Руфь рассмеялась:

– Я была нянюшкой Руфью, прежде чем стать миссас Глен.

– Ты ещё не миссас Глен, – захихикала Перл. – Ты живёшь во грехе.

– Пока что, – поправила Руфь.

Фрэнсис Раванель наняла Руфь по рекомендации Перл. Пенелопа – Пенни – Раванель была сущей егозой двух лет от роду, но Руфь привязалась к ребёнку.

– Мы с тобой похожи, милая. Не слушаем никого, кроме себя, – говорила ей Руфь.

Сказанное не вполне соответствовало действительности в отношении Руфи, но насчёт мисс Пенни это было абсолютной правдой.

Джеху был не совсем доволен новой должностью Руфи.

– Ты опять прислуживаешь!

– Когда есть заказы, день приносит тебе два доллара. Миссас Раванель платит мне пятьдесят центов. Если есть, как и раньше, и платить за жилье, не покупать ни виски, ни табака… – Она умолкла.

– Продолжай.

– Мы можем жить на моё жалованье, а твой заработок будет Капиталом.

– А пожертвования на церковь?

– Пять центов каждое воскресенье.

– Я подумаю над этим.

Но Руфь поняла, что он уже решил согласиться.

Полковник Раванель под командованием Эндрю Джексона участвовал в битве при Хорсшу-Бенд[27] и хотя и не скрывал своих наград, но никогда ими не кичился. Большая часть плантаторов Низин избежали призыва, а Джеку, как одному из немногих героев, предлагали стать законодателем.

Он со смехом отверг это предложение:

– Вы же не хотите иметь сенатора, который прекрасно разбирается только в лошадях. Его может занести.

Когда губернатор Беннет лично обратился к нему, полковник Джек ответил прямо:

– Мы резали индейцев, как каких-нибудь свиней на бойне. Не думаю, что резня дарует умение составлять законы.

Жене Раванеля, Фрэнсис, часто приходилось сдерживать острого на язык, вспыльчивого полковника, и Джеймс Петигрю заметил по этому поводу:

– Как жаль, что Фрэнсис не может баллотироваться в сенат вместо Джека.

Его фраза стала популярна в светских кругах.

Отказ Джека и презрительное отношение к «резне» испортили репутацию, которую он приобрёл благодаря своему героизму, и больше ему не предлагали баллотироваться.

Джека это не волновало. Он чувствовал себя счастливее всех, когда скакал верхом, тренировал лошадей, делал на них ставки, покупал или участвовал в бегах, и некоторые говорили:

– Единственный человек, который когда-нибудь нравился Джеку Раванелю, – это его жена.

И добавляли:

– Как ему повезло с Фрэнсис.

Фрэнсис была одной из тех счастливиц, которые умеют принимать достойный вид и сбрасывать его так же легко, как меняют шляпки. Её безупречное умение держать себя на службе в церкви Святого Филиппа или на прогулке по Бэй-стрит улетучивалось, как дым, когда она разражалась ребяческим смехом над грубоватыми шуточками своего мужа или отдавалась его ласкам в те моменты, когда полагала, что слуги не наблюдают за ними.

Накормив Джеху завтраком – два яйца, овсяная каша да горбушка вчерашнего хлеба, – Руфь отправлялась к Раванелям, чтобы переодеть и накормить мисс Пенни. Днём, пока малышка спала, Руфь относила Джеху корзинку с обедом. Джеху съедал сыр и яблоко, а Руфь, сидя с ним среди ароматных стружек, вдыхала резкий запах столярного клея и размышляла, за что Господь Бог так осчастливил её.

Однажды после обеда, когда Джеху встал, отёр рот и взялся было снова за инструменты, Руфь объявила, что хотела бы стать замужней женщиной до того, как родится ребёнок.

– Что?.. – спросил Джеху. – Я… Ребёнок?

Он помог ей подняться на ноги и обнял, стараясь не прижать живот.

Джеху попросил Денмарка Веси быть свидетелем на их свадьбе. Когда-то Денмарк служил юнгой у капитана Веси (поговаривали, что миловидный мальчик был больше чем просто юнгой), но тот продал его плантатору из Сан-Доминго. Прибыв на плантацию, мальчишка разыграл приступ падучей болезни: лягался, бесновался и плевался так, что изо рта шла пена, а кусался так яростно, что плантатор с отвращением отправил его обратно на корабль, потребовав полного возмещения расходов.

Несмотря на этот неприятный инцидент, мальчик смог восстановить доверие капитана, выучился читать и постепенно стал его писарем. Когда капитан вышел на пенсию и основал торговлю предметами судового обихода складом на Ист-Бэй, Денмарк Веси прекрасно управлялся с работой, которой не погнушался бы и белокожий управляющий.

– 1884, – с восторгом вспоминал Джеху. – Это был номер в лотерее, в которой Бог подсказал Денмарку попытать счастья. Знаешь, сколько он выиграл?

Руфь, уже слышавшая эту историю, послушно спросила:

– И сколько же он выиграл?

– Тысячу пятьсот долларов.

– Так много?

– Денмарк купил себе свободу. Никто теперь не может сделать Денмарка Веси своим рабом. Он сам сделал себя свободным.

– А его жена, Сьюзан, свободна? А его дети?

– Денмарк может жить где угодно, – продолжал Джеху. – В любом месте на земле. Поехать в Либерию, на Гаити или в Канаду… Может уехать из Низин в Филадельфию. Там нет рабов.

– А жена и дети тоже?

– Нет. Денмарк не уезжает, потому что не хочет, а они – потому что не могут!

Крупный плотник шестидесяти лет с очень тёмной кожей устраивал занятия по чтению Библии у себя дома по вечерам каждый вторник и пятницу.

Преподобный Моррис Браун, пастор церкви на Кау-элли, имел кожу кофейного цвета, как у Джеху. Его лысину обрамляли остатки всклокоченных волос, которые он собирал в пучок, чтобы они не растрепались от ветра, даже когда его не было. Браун был туговат на ухо и порой не понимал, что ему говорят, и в ответ только вежливо кивал. Он склонял свой кроткий взгляд к Новому Писанию, в то время как Веси, неофициальный помощник Брауна, редко отклонялся от более сурового Ветхого Завета.

Господа, даже самые консервативные, которые с подозрением относились к любым сборищам негров, считали, что Браун не приносит никакого вреда и, как христиане, надеялись встретиться с ним и другими слугами в раю, где они могут понадобиться.

Преподобный отец Браун с лучезарной улыбкой обвенчал мистера и миссис Джеху Глен в присутствии своей паствы и попросил Господа благословить их союз. Руфь и помыслить не могла, что может быть так счастлива. Она вся светилась от счастья, лёгкая, как пёрышко.

В просторном голубом платье живот у Руфи не выпирал, а Джеху был очень хорош в старом сюртуке Раванеля и цилиндре, несколько помятом одной из лошадей полковника. На деньги, подаренные миссис Раванель на свадьбу, Руфь купила Джеху белый шейный платок.

Стоя у алтаря, Перл сжимала в руках обручальное колечко, которое Джеху выковал из испанской серебряной монеты. Денмарк возвышался над ним, подобно Голиафу. После того как Перл передала кольцо Джеху, он надел его Руфи на палец (каким тяжёлым оно оказалось!), а отец Браун объявил, что теперь они женаты и Джеху может поцеловать свою супругу, что он и сделал, а Денмарк Веси сказал:

– Этот мужчина и эта женщина теперь соединились, и Господь желает, чтобы они оставались вместе. И никто – ни чернокожий, ни свободный цветной, ни белый господин – не в силах их разлучить.

Не только отец Браун уступал место Денмарку Веси. Седые волосы Веси были коротко пострижены, но благодаря своему росту и окладистой бороде он напоминал Авраама, Савла или ещё кого-то из библейских царей. Когда он шёл по улице, некоторые белые переходили на другую сторону, чтобы не уступать ему дорогу.

Когда мистер и миссис Глен прошли в боковой придел храма, Галла Джек, жрец вуду, хлопнув в ладоши, пустился в пляс вокруг них, выкрикивая:

– Бог соединил их. Духи благословляют этот союз. Духи изливают на них любовь!

Пара остановилась, пока Галла Джек размахивал погремушкой из тыквы-горлянки. Он потряс ею перед Руфью и, вытаращив глаза, спросил:

– Кто ты, женщина? Кому ты принадлежишь?

Руфь сжала руку Джеху:

– Теперь я принадлежу ему. Разве ты не слышал?

Галла продолжал глазеть на Руфь, словно она ответила невпопад, пока народ не заволновался, а отец Браун не сказал:

– Джек! Хватит!

– Женщина, ты знаешь, о чём я говорю! – выпалил Джек. – Ты общаешься с духами! – и вихрем унёсся прочь.

Джеху, сжав ладонь Руфи в своей, собрался идти домой.

Веси успокоительно пробормотал им:

– У Галлы Джека есть сила, но не хватает соображения.

Джеху и Руфь улыбнулись друг другу. Веси похлопал Глена по плечу и заявил, теперь уже во всеуслышание:

– Ты заполучила хорошего мужа. По цвету кожи его могли бы вполне принять в Братство Коричневых, но Джеху такой же чёрный, как и я. – Его глаза скользнули по присутствующим. – Коричневым есть что терять.

– Денмарк, – сказала Руфь, – почему ты так ведёшь себя в день моей свадьбы?

Он расхохотался густым, раскатистым смехом великана, но не оставил вопрос без ответа:

– Коричневые всё надеются, что побледнеют и станут похожи на белых. Приобретут их привычки, научатся вести так же дела, будут ходить в церковь Святого Филиппа вместе с белыми. А пока толпятся там на балконе, все до единого, Боже милостивый, и – ни-ни! Зачем возмущаться, что они не могут заходить в придел и свидетельствовать перед Иисусом, что двое полюбили друг друга во имя Господа. Да и иметь других цветных в услужении. Владеть рабами только потому, что у тех чёрная кожа, а у них – посветлее. Вот так и станут бледнеть, пока на них не останется ни одного чёрного пятнышка и они не станут белыми, как снег.

Джеху, кивая, слушал его, соглашаясь со всем сказанным, но Руфь, устав от речей, ткнула его локтем в бок, напоминая, зачем они сюда пришли. Краем глаза она заметила, что отец Браун отходит в сторону, словно хочет ускользнуть.

Оставив мужа с друзьями, Руфь подошла к своей подруге Перл, которая осторожно обняла её и сказала, что Руфь самая красивая невеста, на что Руфь улыбнулась, зная, что так оно и есть.

Перл познакомила Руфь с Томасом Бонно, у которого кожа на лице и руках была выдублена солёной водой и ветром. Он широко улыбнулся.

– Я видела вас на рынке. Вы рыбак!

– Скорее сборщик устриц, но я отлично знаю, где любит прятаться камбала. Я вас тоже встречал, мисс Руфь. Трудно не заметить девушку вроде вас.

– Томас! – предостерегающе остановила его Перл и рассмеялась. – Он только притворяется диким, но на самом деле совсем ручной.

– Ты – единственная, кто сумел меня приручить, – подтвердил Томас.

– Гляди-ка, – сказала Перл Руфи. – Теперь ты миссис Глен.

– Я очень долго была Руфью. А кем я была ещё раньше, не помню.


Размытые облака украшали безучастное небо, раскинувшееся над группой чернокожих, которые вышли во двор церкви на Кау-элли освежиться. Мистер и миссис Глен присели на паперти рядом с Томасом Бонно и Перл.

– Джеху, – прошептала Руфь, – я чувствую себя такой важной. Словно я королева или кто-то вроде неё.

– Томас, а ты не познакомишь меня?

К ним подошёл красивый темнокожий парнишка на год-другой младше Руфи.

– Это Геркулес. Считает себя хорошим наездником.

– Считаю, рыбачок?

Он скептически поднял брови, на лице вспыхнула улыбка:

– Спорим, однажды я выиграю на скачках Жокейского клуба!

– Скорее один ниггер тут слишком высокого мнения о себе.

– Ну, конечно. Конечно! Эй, девушка, теперь, когда мы знакомы, предлагаю тебе бросить этого плотника и убежать со мной. Мы отправимся на север и будем искать там свою удачу.

Руфь невольно улыбнулась:

– Я только сегодня вышла замуж! Я могу немного побыть замужней, как ты считаешь?

– Даю тебе одну неделю, – изрёк Геркулес, подняв палец. – А потом я приду за тобой!

Чудесный выдался воскресный день – под чистым, без единого пятнышка небом все поздравляли молодых, образовавших новую семью, на христианский манер, желая, чтобы они были счастливы, чтобы их дети пережили болезни и чтобы их не продали в рабство и они стали опорой для родителей в старости. Так друзья, в своём знании и неведении, желали счастья Джеху и Руфи Глен и молились, чтобы Господь благословил их.


В церкви на Кау-элли в задних рядах иногда сидели несущие дозорную службу, слушая проповеди о любви Иисуса и великом терпении и блаженстве вечной жизни преподобного Брауна, но на занятия Денмарка Веси по изучению Библии белые не приходили.

Прошло три недели. Как-то, выходя вместе с подругой из дома Денмарка Веси на Булл-стрит, Руфь вздохнула, обмахиваясь веером:

– В Чарлстоне когда-нибудь бывает прохладно? Этот воздух можно резать, как пудинг.

– Да здесь нежарко, милая. Дело в тебе.

– Уф. Если бы я… Такая жара, что я даже думать не могу!

– Там было тепло, и всё.

– Он всё время твердит о Моисее. Моисей! Моисей! Моисей! Господи, как бы я хотела уметь читать! Какое этому старому Моисею дело до цветных? Католики говорят, что о нас заботятся Дева Мария и Святые, жрецы вуду – что духи, а он всё про Моисея, повсюду один Моисей!

– Денмарк хороший проповедник.

– Да-да. Но мне иногда так и хочется спросить, почему он не выкупит жену и не уедет с семьёй куда-нибудь на север. Почему он больше не думает о них. Мне кажется, что его не заботит ничто, кроме Моисея!

Перл решила сменить тему:

– Когда родится малыш?

– Когда ей захочется! А ты когда выйдешь замуж?

– Ей?

– Ей. А вы с Томасом когда поженитесь?

– Когда он накопит столько, чтобы выкупить меня. Миссас Раванель готова отпустить меня за двести.

– Двести долларов?

– Она говорит, что могла бы отпустить меня и даром, но у полковника Джека плохо просеяли рис, и он продал его по низкой цене, а потом ещё купил лошадь, которая стоила немалых денег.

– Миссас Раванель очень добродушная женщина.

– Полковник тоже неплохой человек, – заверила Перл, – только когда не пьёт. Когда миссас нет дома, а полковник Джек пьёт, я подпираю дверь стулом. Я прям не могу удержаться от улыбки, когда миссас Фрэнсис ведёт его спать. Большой герой, военный полковник, а эта женщина крутит им как хочет. А он только виновато опускает голову. Давай зайдём обратно. Старый Моисей больше никому не причинит вреда. Он давно уже мёртв.

– Я всё думаю об этих египтянах, – сказала Руфь. – Они ведь не так уж и отличались от народа Моисея. Может, кто-то из них спал с еврейскими женщинами, а мужчины-израильтяне ложились в постель с женщинами – подданными фараона. Но Господь Бог «ожесточил сердце фараона», и потому фараон не отпускал народ Моисея. Он не мог, потому что Господь Бог не допустил бы этого! Бог ожесточил сердце фараона, наслал саранчу и болезни, а под конец умертвил всех перворожденных сынов в Египте и собственного сына фараона. И тогда фараон упал духом и отпустил Моисея. Фараон был рад избавиться от них. Но Бог ещё раз ожесточил сердце фараона, и тот отправил солдат в погоню за ними. Они долго скакали и остановились на берегу моря, которое расступилось перед Моисеем. Стена воды с одной стороны. Стена – с другой. Генерал скомандовал «Вперёд!», и солдатам пришлось послушаться, они поскакали между двух стен воды, хотя лошади пугались и фыркали от страха. Израильтяне, наверно, радовались, когда оказались на другом берегу, и я за них радуюсь, но иногда, Перл, я чувствую себя как те египтяне, когда на них обрушились стены воды.

– Ты боишься рожать.

– Точно. У меня же раньше никогда не было малыша.

– У меня тоже. Но если бы женщины не рожали детей, мы с тобой не дышали бы этим воздухом, густым, как пудинг.

Руфь рассмеялась, и они вернулись к Библии, Денмарку Веси и Моисею.


В отличие от большинства чарлстонских аристократов Раванели оставались в душном городе всё лето, принимая, впрочем, разумные меры предосторожности. Джек не навещал свою плантацию с заката до рассвета. Все знали, что гибельная жёлтая лихорадка настигает людей по ночам.

Раванели держали в городе кухарку, но ни дворецкого, ни кучера у них не было, и молодая подруга Фрэнсис Элеонора Болдуин Перье всё уговаривала её купить побольше прислуги.

– Иначе, – говорила Элеонора, – как же ты сможешь развлекаться?

Молодая миссис Перье была убеждена, что её состояние, доставшееся ей по наследству, не было знаком милости Создателя. Оно было доказательством Его понимания.

– Развлекаться? – вздыхала Фрэнсис. – Мы развлекаемся в Жокейском клубе почти каждую субботу, больше, чем мне хотелось бы. Дорогая Элеонора, быстрая скаковая лошадь стоит гораздо больше, чем наездник.

Муж Элеоноры, Кэткарт, писал стихи, и «Чарлстонский курьер» опубликовал несколько од, посвящённых жене (где она сравнивалась с античной богиней). От этих сочинений Элеонора заливалась краской и уверяла, что «лишь мельком пробегала по ним глазами», хотя могла повторить на память каждое.

Кэткарт иногда надевал ярко-багряный шейный платок и очень гордился своей сшитой на заказ военной формой простого покроя чарлстонских рейнджеров, в которой он неизменно появлялся на всех светских встречах. Миссис Перье, у которой пока не было детей, имела свои суждения о воспитании, которые она излагала Руфи, когда та приводила мисс Пенни в гостиную, чтобы потешить подруг миссас Раванель. Руфь кивала и, улыбаясь, отвечала:

– Да, миссис Перье.

После одной особенно бурной тирады, когда мисс Элеонора, наконец, удалилась, несмотря на уговоры: «Дорогая Элеонора, неужели ты покидаешь нас так быстро?», Фрэнсис, закрыв за ней дверь, со вздохом прислонилась к ней и сказала:

– Я должна напоминать себе: у Элеоноры всегда благие намерения.

Руфь, не сдержавшись, засмеялась, Пенни подхватила, а за ней и мать, и все трое не могли остановиться, пока не зажали рты руками.

В январе, когда был продан урожай риса, а неграм выдана одежда на следующий год, рабы наслаждались целым днём отдыха на Рождество, а хозяева возвращались в город, чтобы провести здесь самое весёлое время года в Америке. Балы, которые устраивались в Жокейском клубе и в Обществе Св. Сесилии для знатных особ, порой совпадали ещё с двумя-тремя чуть менее пышными за один вечер. Город бурлил сплетнями, порождёнными интригами, состязаниями, реками виски и колкостями, которые быстро становились вопросами чести. Скачки устраивались каждый день, кроме воскресенья, принимались даже самые разорительные ставки.

Джеху все это раздражало. Те, кто мог предоставить ему работу, проводили время на бесконечных вечеринках. В их домах не переводились гости, и ни одну знатную особу не волновал финансовый крах какого-то плотника. Презрев свой статус, он взялся за подённую работу, разгружая лес на пристанях Эшли-ривер за пятьдесят центов в день.

Престарелый Миддлтон Батлер, владелец плантации индиго и военный патриот, редко выезжал из своего дома на Кинг-стрит. В конце февраля, после того как плантаторы вернулись на свои поля, чтобы начать весенний посев, он нанял Джеху, чтобы заменить старые рейки для защиты стен от спинок стульев и обшить стены панелями.

Руфь так отяжелела, что носить корзину с едой для Джеху в дом Батлера ей стало трудно, и Фрэнсис Раванель предложила, чтобы он носил обед сам, пока не родится ребёнок.

– Но, миссас, – возразила Руфь, – мне нравится смотреть, как он ест.

Однажды субботним вечером, когда Джеху только пришёл домой, а Руфь раскладывала их выходную одежду, она, внезапно согнувшись, простонала:

– Малыш просится наружу.

Джеху в этот момент размышлял о священниках Филадельфии, которые читали проповедь в церкви на Кау-элли сегодня, и, моргая, уставился на жену, разинув рот. У Руфи текло по ногам, как будто она обмочилась.

– О, – только и смог вымолвить он.

Но всё же быстро побежал на улицу за кебом и немного погодя уже стучался в дверь кухни Раванелей. Над головой распахнулись ставни, и показалась голова Перл. Увидев Джеху с Руфью на руках, она всплеснула руками, и по лестнице дробно застучали шаги. Джеху отнёс Руфь наверх и уложил на кровать Перл.

– Подложите тряпки, – прошептала Руфь. – Из меня течёт.

– Не волнуйся, – успокоила её Перл. – Мы всё отстираем.

Миссис Фрэнсис отправила Джеху к Батлеру за повивальной бабкой Долли (о которой поговаривали, что она жрица вуду). В кебе Джеху хотел было её расспросить поподробнее, но Долли вела себя настолько сурово, что он так и не решился высказать свои вопросы вслух.

В маленькой комнатке Перл собралось много женщин, которые обращались с мастером-плотником, как с большим и неудобным предметом интерьера.

– Что вы тут стоите? – спросила Перл. – Будете мешать на проходе, пока ваша женщина стонет?

– Джеху, иди на службу в церковь, – выговорила Руфь. – Ты же собирался. Со мной всё в порядке. Мисс Фрэнсис, Перл и Долли позаботятся обо мне.

Джеху хотел остаться, но, выйдя из комнаты, почувствовал себя гораздо свободнее.


Щёки и лоб Руфи блестели от пота. Долли наклонилась к ней и прошептала в ухо:

– Тебе является невидимое, правда?

– Иногда, – выдохнула Руфь.

– Я тоже иногда это вижу. С ребёнком все будет хорошо.

– Я верю вам. Но боюсь.

– Конечно. Всем страшно.

Женщины все вместе помолились, хотя Фрэнсис была не вполне уверена, что цветные молились тому же самому божеству, что и она. Стали ждать. Миссис Раванель взяла корзинку с вышиванием, а Перл от нечего делать смотрела, как крошечная иголка протыкает ткань. Перл промолвила, что ей хотелось бы иметь не такие грубые пальцы – она считала, что тонкие стежки способны сделать только белые женщины с изящными руками. Миссис Раванель лишь улыбнулась в ответ.

Когда в окошко просочился серый предрассветный свет, они обмыли Руфь, натерли ей маслом живот и болезненно распухшую грудь и прикрыли залатанной, но чистой льняной простынкой. Разговоры их вращались вокруг погоды и товаров на рынке. Но порой они уходили от безопасных тем, и Перл, которая бывала несдержанной на язык, вспомнила ужасное происшествие, случившееся «прямо на Митинг-стрит так поздно ночью в субботу, что это была уже не суббота, а скорее утро воскресенья!», когда вдрызг пьяный молодой господин Уильям Би ехал домой верхом и насмерть затоптал своего слугу, Гектора.

– Ужасная трагедия, – сказала миссис Раванель, отнеся этот случай к «Божьему промыслу» быстрее, чем хотела бы Перл.

У Перл было иное мнение, хотя она и держала его при себе.

Когда Руфи надо было справить нужду, они поддерживали её над горшком, который Перл относила в уборную во дворе. Фрэнсис Раванель читала успокаивающие псалмы, а Долли повторяла те, что помнила. Когда рассвело, все услышали, как кухарка гремит кастрюлями на кухне и выметает золу из очага. Перл спустилась за горячим чаем. Носик у чайника был отколот, и с него капало, пока Перл наливала чай в чашку. Грудь у Руфи распухла, стала горячей и болела, и Долли сцедила молоко в миску. Женщины умыли Руфь и помогли ей приподняться, чтобы она могла сделать глоток воды. Когда боль стала невыносимой, ей между зубов вложили кожаный жгут и вытерли пот с лица. Вот появилась головка ребёнка, Долли осторожно потянула его, пока не смогла подсунуть палец ему под мышку, и он резко выскочил. Перл смотрела, широко раскрыв глаза. Долли очистила крошечный ротик от слизи, вытерла нос, и измазанная красным грудка раздулась, как шар. Малышка испустила сердитый крик, и все сочли этот звук бесконечно прекрасным. Долли перерезала пуповину и завернула её в обрывок голубой ткани, а миссис Раванель в это время обмыла красное личико младенца. Малышка размахивала кулачками и тёрла лицо. Долли приложила её к груди Руфи и сунула сосок в ротик, отчего ребёнок весь встрепенулся, как от первого вдоха: это было первое кормление.

Перл, Долли и миссис Раванель стояли и глупо улыбались. Руфь тоже устало, умиротворённо улыбнулась.

– Имя пришло ко мне, – произнесла Руфь. – Она будет Мартиной. Малышка Мартина.

Солнце было уже высоко, когда Перл с миссис Раванель вышли во двор, где прачка ворочала бельё в дымящемся котле, а конюх кормил лошадь, приговаривая ей что-то успокаивающее. Перл подняла над головой тонкие руки и потянулась.

– Полковник должен вернуться домой завтра. Возможно, с одной-двумя новыми лошадьми, – сообщила миссис Раванель. Она покрутила головой, с хрустом разминая шею, и пошевелила занемевшими пальцами. – Пенни, наверное, так и не поняла, куда я подевалась. Перл, разыщи, пожалуйста, мужа Руфи. Когда Долли уедет домой, вы с ним должны позаботиться о Руфи. И когда появится свободная минутка, смени мне постельное бельё.

– Да, миссас.

Фрэнсис Раванель обхватила себя руками:

– Милость Божья.

– Да, миссас.

После её ухода Перл прислушалась, не кричит ли Мартина, но наверху всё было тихо. Волнение, несмотря на усталость, ещё не улеглось. Ей не терпелось сообщить новость Джеху. В это мягкое, тихое воскресное утро на улицах было очень мало цветных, и они старались вести себя осторожно. Перл тоже насторожилась. По дороге она остановила знакомую женщину:

– Я всю ночь провела с роженицей и ничего не знаю. Что случилось?

Та тихо и быстро рассказала о том, что минувшей ночью около девяти часов, когда только началась служба, в церковь на Кау-элли ворвались стражи порядка, взломав вишнёвую дверь, сделанную Джеху, и всех арестовали.

В городе существовал закон, запрещающий цветным собираться после заката и до восхода солнца, но за его соблюдением обычно не особенно следили. Приехавших из Филадельфии священников, отца Брауна, Денмарка Веси, Джеху Глена и ещё сто сорок человек заперли в работном доме.

– О, боже, – выдохнула Перл и поспешила назад к Раванелям.

Она с трудом решилась сообщить Руфи, что её муж арестован.

Городской совет Чарлстона приговорил отца Брауна и четырёх свободных чернокожих стариков «к одному месяцу исправительных работ или выезду из штата». Браун и Веси выбрали тюрьму. Приезжих священников выслали обратно в Филадельфию.

Десять прихожан, в том числе и Джеху Глена, приговорили уплатить штраф пять долларов или получить десять ударов плетьми.

– У меня только что родилась дочь, – сказал Джеху экзекутору, – поэтому я не могу тратить деньги на штраф.

– Угу, – ответил тот, разматывая плеть.

Пока преподобного Брауна не освободили, воскресную утреннюю службу проводили дьяконы, а когда он снова приступил к своим обязанностям, Джеху починил дверь в храме.

Всё встало на свои места, и Чарлстон наслаждался спокойным летом. В воскресенье после обеда, когда погода была хорошей, Глены спасались от городского зноя, катаясь на лодке Томаса Бонно. Несмотря на то что судёнышко крепко пропахло рыбой, Руфь с Мартиной на руках чувствовала себя благородной дамой, когда лодчонка скользила меж баркентин, кечей, шхун и ботов всех мастей, которые даже ходили по океану. Течение несло их к поместью, которое белый отец Томаса отписал ему. Бонно так гордился своим каменистым участком в пол-акра, словно это были владения господина. Причалив к берегу, Томас привязывал лодку и помогал Джеху, Руфи и Перл сойти на пирс.

– Добро пожаловать в мой дом, – говорил он каждый раз.

Томас жил в рыбацкой лачуге, но строил более солидное жилище. Четверо друзей обжигали раковины устриц, а затем, раскрошив их, смешивали с песком и водой и возводили из них стены маленького квадратного домика.

– Этот дом простоит сто лет, – хвастался Томас. – Ни ветра, ни приливы, ни ураганы не опрокинут дом Бонно.

– Сто лет, – повторила Руфь. – Даже трудно представить, как долго.

– А мои лестницы… – подхватил Джеху, но вспыхнувшая на лице Руфи улыбка заставила его умолкнуть.

Пока родители весело трудились, Мартина лежала под карликовой пальмой в чудесной колыбельке, которую сделал Джеху. Мартина лежала там и весело гулила.

Белые шрамы от побоев пересекали мускулистую спину Джеху.

– Единственная белая часть Джеху Глена, – шутил он.

В обед Руфь доставала зелень, а Перл – батон хлеба к улову Томаса. После еды они разделялись на пары и отдыхали. Томас с Перл удалялись в лесок позади нового дома, а Руфь с Джеху усаживались на причале Томаса, свесив ноги в прохладную воду, наблюдая, как вдали парусные суда входят в Чарлстонскую бухту и выходят из неё.

– Ты когда-нибудь хотел побывать где-то ещё? – спросила Руфь.

– Меня больше нигде не знают. О Джеху Глене наслышаны только в Низинах.

– Не понимаю, как белые женщины могут отдавать своих детей на воспитание няни. Нет создания прекраснее, чем ребёнок.

– Оттого, что дети – ещё не господа. Они ещё не в силах хлестнуть никого кнутом.

При этих словах Джеху солнце, ярко светившее с неба, спряталось за тучу.


В будние дни Руфь приносила корзинку с обедом в дом Батлеров и приводила Мартину, чтобы порадовать папашу.

Племянник старика, Лэнгстон Батлер, должен был стать хозяином после смерти Миддлтона, взяв на себя управление плантацией и городским домом. Он полагал, что, как только это случится, он перестанет пользоваться услугами «чересчур дорогого плотника, чтобы сдирать «вполне годные» сосновые панели и заменять их «очень ценными» вишнёвыми с рейками для стульев из гондурасского красного дерева. У дяди Миддлтона полно «причуд».

Джеху и Руфь с Мартиной часто обедали с Геркулесом, усевшись на перевёрнутые корзины во дворе. Геркулес был сыном Миддлтона, но никто не знал подробностей этой истории. Его мать продали в рабство после отлучения мальчика от груди – то ли в Джорджию, то ли в Алабаму.

– Господин Лэнгстон только и ждёт, когда же умрёт старик. Каждый день, пока его дядя ещё дышит, он считает прожитым впустую. Вот так. Будь я на месте массы Миддлтона, – Геркулес понизил голос, – то опасался бы глотать кусок, который давал бы мне Лэнгстон. – Он подмигнул своим слушателям с самым невинным видом. – Если вы понимаете, что я имею в виду.

Слуги замечают всё, что от них не прячут, ведь утаивание будет означать признание слуг равными себе и не заслуживающими своего положения. Геркулес открыто описывал намерения Батлера в таких выражениях, что, будь он ровней и белым, знание таких подробностей могло бы встревожить молодого хозяина.

– Мастер Лэнгстон перевернёт весь дом вверх дном. Мастер Миддлтон любит тратить деньги. А мастер Лэнгстон готов тратить деньги только на лошадей, но он совсем не похож на полковника Джека. Полковник Джек любит лошадей. А мастер Лэнгстон покупает лошадей потому, что так делают все джентльмены в Низинах.

Лэнгстону Батлеру была ненавистна дядина расточительность и небрежное отношение к Броутону, их плантации на реке Эшли. Лэнгстон пытался расширить производство риса, но, когда предложил своим соседям, Раванелям, продать их участок, полковник Джек спросил:

– А твой дядя Миддлтон знает об этих планах?

Миддлтон ничего не знал – что было прекрасно известно Джеку. Он с удовольствием наблюдал расстройство Лэнгстона.

– Белые люди – жадные, – сказал Геркулес. – Они были чёрными, пока жадность их не выбелила.

Джеху согласился с этим:

– Господин Лэнгстон всё спрашивает, сколько стоили эти доски. И на что пойдут остатки? Ну я и свалил все обрезки в кучу. Пусть делает с ним, что хочет.

Геркулес рассмеялся:

– Кухарка бросит отличное вишнёвое дерево в печку, чтобы приготовить ужин.

– Этот человек вечно твердит, что его то один обманул, то другой, но на самом деле мошенник – он сам, – сказала Руфь. – Он похож на скорпиона, который размахивает хвостом.

– Девочка, – широко улыбнулся Геркулес, – кто вложил такие идеи в твою прелестную головку?

– А ты отчего такой нахал?

– Да уж такой, как есть. Меня за сахарком не посылают, потому что я умею разговаривать с лошадьми.

Руфь полагала, что Геркулес просто важничает, как все красавчики, но Джеху уже стал ревновать, поэтому они прекратили вместе обедать во дворе.

Мастер Лэнгстон Батлер прощал Геркулесу его нахальство, но смутно чувствовал в Джеху нечто такое, что ему решительно не нравилось. Он тщательно, придирчиво проверял его работу:

– Этой комнатой будут пользоваться дамы.

– Да, сэр. (Джеху терпеть не мог называть кого-то «господин».)

– Они не заметят плохую работу в отличие от меня.

Молодой Батлер, ползая на коленях, изучал обшивку, постукивая по пятнышкам, где лак блестел чуть менее ярко, и пытаясь поддеть ногтём рейки для стульев. Поднявшись, он с улыбкой отряхнул брюки.

Джеху так и хотелось спросить: «Чего тебе от меня надо? Зачем так придираешься?»

Но, конечно, он таких вопросов задать не смел.

– Твоя работа почти так же хороша, как у какого-нибудь ирландца.

– Цветные тоже хотят высоко держать голову, – не сдержался Джеху.

Молодой Лэнгстон надменно улыбнулся взрослому человеку одного с ним возраста, мастеру своего дела, с которым сам Батлер никогда бы не справился; женатому человеку, уже имеющему ребенка, человеку с добрым именем. В его улыбке было столько ненависти, что Джеху подумал – сейчас Лэнгстон Батлер ударит его. Допустим, кочергой – он стоял очень близко к ней, – или вытащит пистолет и убьёт на месте, и единственное, что останется после смерти Джеху – пятно крови на паркете и трудности, связанные с тем, что придётся тащить тело мёртвого негра по улице.

Но всё же, невзирая на ужасную ухмылку Батлера, Джеху, облизав губы, повторил:

– Цветной человек тоже хочет держать голову высоко.

Слова повисли в воздухе.

– По крайней мере, не ниже ирландца, – попытался он закончить шуткой.

Когда Джеху пересказал этот разговор Руфи, она содрогнулась:

– Тебе нельзя дерзить, Джеху. Ты же не сынок его дяди, и к лошадям никакого подхода не знаешь. У тебя есть только я и Мартина.

Джеху позвенел монетами в кошельке:

– Но он мне платит, не так ли? Всё по-честному, без обмана.


После того как Томас Бонно выкупил Перл у миссис Раванель, она осталась работать у прежней хозяйки за двадцать пять центов в день. Отец Браун обвенчал Перл с Томасом, и хотя Фрэнсис Раванель присутствовала на службе, на свадебный пир не осталась.

Законное освобождение было нелёгким делом, но полковник Раванель помог Томасу сделать невесту свободной. Когда Перл спросила Джеху, почему он не сделал свободной Руфь, Джеху пошутил:

– Не могу тратить свой Капитал.

Почти месяц Руфь отказывалась спать с ним, пока её собственные желания не возобладали над обидой.


«Быстрый рост числа свободных негров и мулатов в этом штате из-за миграции и освобождения целесообразно и необходимо сдержать путём введения законодательных мер, препятствующих освобождению рабов… С этой целью почтенный Сенат и Палата Представителей постановили совместно на Генеральной Ассамблее, чтобы ни один раб в дальнейшем не мог получить свободу вне судебного постановления».

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ЮЖНОЙ КАРОЛИНЫ,

20 ДЕКАБРЯ 1820 ГОДА

Геркулес сообщил Руфи плохие новости прямо на Митинг-стрит, не обращая внимания на повозки, которым он мешал проехать, и на крики разъярённых извозчиков. Сняв шляпу, он даже не мог флиртовать, как обычно.

– Мамуся, ты заболела? – спросила Мартина.

Ужин в этот вечер прошёл в молчании. По дороге на библейские чтения к Денмарку Веси Руфь также не проронила ни слова, и Джеху как ни пытался взять её за руку, так и не смог. В маленьком каркасном домике Веси было тихо. Снаружи не толпились цветные, только на крыльце сидел Галла Джек, обстругивая палку.

– Чудесный вечер, – приветствовал его Джеху.

– Вот на случай, если явятся стражники. – Джек смешно пошевелил густыми бровями. – Послушай-ка, мамаша. Духи уже спрашивали о тебе.

Руфь, поджав губы, отмахнулась. Дверь и окна были завешаны одеялами, в комнатку набилось слишком много народу. Джеху с Руфью нашли местечко в задних рядах. Было тесно, жарко и душно.

Денмарк Веси, положив Библию на табурет, читал, беззвучно шевеля губами. Интересно, подумала Руфь, почему одни, когда читают, шевелят губами, а другие – нет.

Некоторые пришли в шляпах и косынках. Другие явились с непокрытой головой. У одних блестели лысины, у других чёрные и седые волосы тускло светились. Руфь подумала: несвободные теперь никогда больше не смогут освободиться.

Она никак не могла сосредоточиться, даже когда Денмарк Веси, приложив палец к строке, где он остановился, сказал:

– Вот наступает день Господень, и разделят награбленное у тебя среди тебя[28]. – Он постучал толстым указательным пальцем рабочего человека по странице. – Вы думаете, Захария обращается к нам, неграм? Думаете, Бог смотрит вниз и видит, сколько чёрные награбили? Нет, Он не говорит с нами; Он говорит это господам. «Вот наступает день Господень». Как вы будете готовиться к этому дню? Останетесь стоять или протянете ему руку? «Вот наступает день Господень…»

Несмотря на духоту и жаркий, спёртый воздух, Руфь почувствовала, как по плечам прокатилась волна холода. День Господень.

Денмарк Веси внимательно вчитывался в текст, водя пальцем по строкам.

– Внемлите, – прошептал он.

В комнатке было так тихо, что его шёпот скользнул по рядам, как старый добрый друг.

– Скажите мне, братья… Многие ли из вас кланяются господам на улице? Многие?

Одни опустили головы. Другие отвели глаза.

– Значит, никто не кланяется?

Он облизал губы.

– Так? И вам, и мне отлично известно, что белые господа – жестокие пропойцы, прелюбодеи и неверующие. Мы знаем, кто они такие. Но всё равно вы продолжаете им кланяться, потому что они – я так понимаю – лучше вас. Х-м-м-м.

Он в задумчивости приложил палец к подбородку.

– Боже милостивый! Цветные хуже прелюбодеев, неверующих и пропойц. Я подозреваю, что вы все прокляты. И обречены на вечные муки.

Притворное изумление промелькнуло на его суровом лице.

– Иисус Христос спасает господ, но ему нет никакого дела до нас. Тот господин, которого вы встречаете на улице, вообще замечает ли, что вы раскланиваетесь и расшаркиваетесь перед ним, или проходит мимо, словно вы всего лишь торчок для коновязи или лошадиный помёт в грязи? Поднимите руки, кто из вас кланяется? На сколько шагов вы отступаете в сторону, пропуская господ?

Мартина завозилась на руках у Руфи.

– Больше всего Господь ненавидит обманщиков!

Головы опустились ещё ниже, словно им больше ничего не оставалось, когда поднялись руки.

– Почти все. Ну-ну… – опять неискренне удивился Веси и покровительственно улыбнулся, словно любящий дядюшка.

Он продолжил читать, погрузившись в себя и шевеля губами, и всё постукивал пальцем по строчке, после чего поднял глаза, будто поражённый, что в его дом набилось столько людей.

– Сколько из вас, «чернокожих джентльменов», притворяется, что он не умнее бессловесной старой коровы, которую белый господин посылает вас доить? Сколько женщин закатывают глаза и вздыхают: «Масса, я всего лишь цветная девушка, мне это слишком сложно понять»?

В комнатке поднялись гул и приглушённый говор, как в гудящем улье.

– Сколько из вас поучают своих детей: «Когда господин что-то спрашивает у тебя, опусти глаза и смотри на свои стопы. Если знаешь, то ответь. Если не знаешь, всё равно ответь! Негров высекут скорее за незнание, чем за ошибку». И вы говорите своим детям: «Не смотри на этого белого человека и, что бы он ни делал, не смей перечить». Сколько из вас?

Он снял очки и потёр переносицу.

– Матери и отцы, многие ли из вас так говорят?

– Детям придётся плохо, если они не послушаются, – сказал Томас Бонно, поднявшись.

– А, мистер Бонно. Рад слышать вашу интерпретацию Библии. Но вы правы, господин может схватить раба и под дулом пистолета отправить его в работный дом повидаться с мистером Кнутом. Но «наступает день Господень», мистер Бонно. Внемлите…

Он сжал большой кулак и пристально посмотрел на него.

– Я долгое время был плотником. Ставил ровные балки, совсем как какой-нибудь белый. Я знаю, как установить отвес или проверить уровень. А вон тот темнокожий, Джеху Глен, лучший строитель лестниц в Низинах, он делает это лучше любого белого. И вы это знаете, и он сам это знает, и белый тоже. Почему тогда Джеху должен кланяться на улице? Вы слышали о Томасе Джефферсоне, белом господине, который был президентом? Так оно и было. Президент всех Соединённых Штатов. На прошлой неделе я чинил веранду господину Би, потому что там стены сгнили изнутри! Белые плотники проложили водосточные трубы внутри стен; внутри, а не снаружи! Полагаю, что и у Томаса Джефферсона всё сделано точно так же. И держу пари на десять центов, что у него стены тоже гниют. Ни один чернокожий плотник в Низких Землях не будет настолько глуп, чтобы засовывать водосточные трубы под стены, где они могут забиться, а прочистить их не удастся. Вот как делает дело белый человек!

Он горестно покачал головой:

– Мне иногда кажется, что это господа должны кланяться нам.

В задних рядах засмеялись, но смех застрял у людей в горле прежде, чем Веси призвал к тишине.

– Я принялся выдирать из стен трубы, намереваясь установить их так, чтобы можно было до них добраться, если они засорятся, но слуга старого массы Би Архимед – ну, вы знаете его: этот темнокожий ходит в Епископальную церковь Святого Филиппа – напустился на меня. «Не стоит так делать. Белые прячут трубы в стены. Так правильней». Значит, если трубу повесил белый человек, она не протечёт? Бог мой! Архимед уставился на меня, совсем как вы сейчас. Он понял, что усвоил эти правила с молоком матери. То, что говорит господин, не подвергается сомнению. А господин говорит Архимеду: «Ты ничего не смыслишь, а тот, кто спорит с хозяином, получит пулю или отправится на порку в работный дом!»

Он сделал многозначительную паузу с видом человека, владеющего истиной, и шёпотом добавил:

– Если ты хозяин, это ещё не значит, что ты всегда прав! А если ты раб, это не умаляет в тебе человека!

Веси поднял глаза к низкому дощатому потолку и продолжил, словно ни к кому не обращаясь:

– Я не буду уступать дорогу ни одному белому. И вам это известно. Меня уже отправляли «отведать сахарку». Я уже знаком с кнутом. Но я не глуп, и не ленив, и давно уже не мальчишка. Я – мужчина в расцвете сил.

И, фыркнув, добавил:

– Ну, может быть, расцвет остался чуть позади.

Все рассмеялись от этого признания. Кто-то сменил позу, разминая затёкшие мышцы, какой-то старик закашлялся.

Веси ткнул в собравшихся пальцем, словно перед ним собрались евреи, бегущие из Египта.

– Не надо притворяться мальчишкой, если ты уже вырос. Не притворяйтесь глупее белого, если это не так. Кем притворяешься, тем и становишься. Негр, который кланяется господину на улице, который ведёт себя как дурак и забывает, кто он на самом деле, – раб.

Он захлопнул Библию.

– Он заслуживает быть рабом!

И прошептал в тишине:

– Близится День Господень.

Собравшиеся начали расходиться по двое-трое. Томас Бонно, едва завернув за угол, схватил Джеху за руку.

– Мы вынуждены притворяться, – проговорил он. – Если мы не будем этого делать, нас высекут или ещё что похуже. Мне иногда кажется, что Денмарк Веси подталкивает нас к смерти.

– Кем притворяешься, тем и становишься, – с уверенностью ответил Джеху, самодовольно, как показалось Руфи.

Томас, выпустив из пальцев рукав Джеху, изучающе посмотрел ему в лицо, а затем медленно, без всякого раздражения кивнул. Больше Бонно с женой не приходили ни на чтения Библии, ни в церковь на Кау-элли, а Гленам уже не пришлось кататься с ними на лодке или вместе обедать, и свой полосатый домик Бонно достраивали без чьей-либо помощи. По воскресеньям после службы Джеху с Руфью и Мартиной обедали на берегу реки, не приближаясь, впрочем, к Уайт-Пойнту, куда вход был разрешён только белым.


Праздничные дни этой зимой принесли одно разочарование. Деньги таяли, цены на рис падали. У Раванелей стало меньше работы для Руфи. Хотя Фрэнсис Раванель рекомендовала её миссис Перье, а та после длительной беседы принялась учить Руфь экономии.

– Не каждый вечер на столе должно быть мясо, – советовала она. – Дырявые носки можно заштопать.

Миддлтон попросил Джеху составить план восстановления Броутонского загородного дома, над чем Джеху просидел несколько недель, но Лэнгстон Батлер не принял проект и, поскольку работа не началась, не заплатил ни цента. Когда Джеху стал возражать, молодой Батлер сказал, что, если Глен прекратит канючить, возможно, он вновь обратится к услугам плотника, когда вырастут цены на рис.

Теперь никакая работа не мешала библейским чтениям, и Джеху часто являлся домой за полночь. К дому Веси приходил и дозор, чтобы знать слушателей в лицо, но не требовал разойтись.

Геркулес не посещал эти собрания.

– Этот Веси слишком много рассуждает, – говорил он Руфи. – То, что он говорит, может быть, верно и в то же время неверно. К тому же мне надо сейчас объезжать жеребца; он будет победителем.

– Геркулес… – начала Руфь.

– Я хочу сказать, что жеребёнок – особенный. Он совсем как я, мы будто близнецы с ним.

В феврале у Перл подошёл срок родов. Руфь, Долли и миссис Раванель помогли малышу явиться на свет, но через несколько часов младенец умер. Близкие отношения Руфи и Перл умерли вместе с бедняжкой. Перл ушла от Раванелей, переехав за реку в их полосатый домик. Больше Руфь не виделась с семейством Бонно.

Поздние занятия у Денмарка были слишком утомительны для Мартины, и Руфь с дочерью перестали на них ходить.

Женщин и так было немного, а Руфь бросила занятия последней. Джеху вздохнул с облегчением.

– Изучение Библии, – изрёк он, – занятие для мужчин.

Когда Джеху возвращался домой, Руфь притворялась спящей. Она делала вид, что не слышит, как муж ходит в другой комнате, бормоча что-то невнятное.

И всё же она была благодарна ему за приход, который нарушал один и тот же извечный сон о том, как она прячется под корзиной для маниоки, а сквозь лозу просачивается кровь.

Воскресные туфли

Солнце стояло высоко в небе, лучший товар был распродан, и рыночные торговцы начали собираться по домам.

Внимание Руфь привлёк крепкий ямс, который более ранние покупатели не заметили. Иногда под товаром похуже скрывался хороший; а порой какой-нибудь торговец, замешкавшись, слишком поздно убирал хороший ямс. Тот, на который Руфь положила глаз, был без единого пятнышка и пореза. Значит, его правильно выкапывали.

– Решай-ка побыстрей, – сказала торговка, укладывая пустые корзины в повозку. – А то пока я до дома доберусь, солнце уж сядет.

– Сколько хотите за этот мелкий, недозрелый ямс? – в третий раз спросила Руфь.

– Пять центов.

– За пять центов я найду и получше.

Торговка зевнула, похлопав ладонью по рту. Она поставила корзину с непроданными перцами поверх пустых.

– Сейчас, миссас, трудные времена, – сказала Руфь. – У мужа с самого Рождества работы нет. Могу заплатить за ваш ямс только два цента.

Поджав губы и стараясь не встречаться с Руфью глазами, женщина положила три кочана капусты в корзину с перцами, сунув их так, что перцы оказались сверху. Она добавила туда же два не очень хороших ямса.

– Я каждый день до свету должна возить эту тележку на рынок и обратно домой. Этот ямс до завтра не испортится. Утром за хороший можно пять центов получить. А дома у меня дети и голодный муж. Лучше я сама из него что-нибудь состряпаю.

Руфь перебирала монеты в кармане передника. Сварить бы этот ямс да накормить Джеху и Мартину, а очистки съесть самой. Этот ямс нужен как воздух.

Поэтому она не стала переходить на крик. Что толку скандалить? Но внутри у неё всё кричало от Ужаса, который давно подбирался к ней. И вот он здесь! Страх подступил так близко!

Пригнувшись, он мчался белым всадником по проходам между прилавками. Когда его конь перескочил через тележку, он задел её ногой, тележка опрокинулась, красные картофелины раскатились по мостовой. Цветные спасались бегством. Погонщик дёргал за поводья мула, рвущегося из оглоблей и лягающего фургон.

А всадник, схватившись одной рукой за гриву, а другой – сжимая саблю, скакал галопом прямо на Руфь, словно он явился сюда именно за ней. В последнюю секунду он ударил каблуками коню по бокам, натянул узду, и откормленный белый конь, едва не упав, остановился. Белый человек на белом коне. Конь был весь в мыле, глаза у всадника бессмысленно вращались.

– Хо! – выкрикнул он высоким, надтреснутым голосом. – Хо! Возвращайтесь к своим хозяевам! Хо! Приказ губернатора Беннета!

Зелёный мундир Чарлстонских рейнджеров был застёгнут на все пуговицы, кроме одной, а револьвер с птичьей головкой[29], висевший на портупее, при случае был готов выскочить из кобуры.

– Возвращайтесь к хозяевам! – выкрикнул он ещё раз. – Негр, попавшийся на улице, будет считаться честной добычей!

Он привстал в стременах, размахивая саблей над головой.

Внутри у Руфи всё сжалось, но она заставила себя улыбнуться.

– Как поживаете, господин Перье?

Кэткарт Перье ощетинился, словно она сбросила с него маску.

– Я Руфь, молодой господин, няня мисс Пенни Раванель.

Он не расслышал. Если вообще что-нибудь слышал. Его глаза блуждали повсюду, ничего не видя. Рука с побелевшими костяшками сжимала эфес блестящей сабли, которая жаждала проткнуть чью-нибудь плоть.

– Почему вы хотите убить нас? – спросил он с ужасающей бесстрастностью.

– Убить вас, господин? Да я вас почти не знаю.

– Я был хорошим хозяином, – упорно продолжал Кэткарт. – Я ни разу, ни разу не отправлял слуг «отведать сахарку». Никогда. Я не склонил ни одну служанку к близости против её воли.

Пот блестел на его щеках. Изогнутый конец сабли вспыхивал, как змеиный язык. Руфь почувствовала за спиной холодную пустоту. Торговка сбежала, бросив свою тележку.

Руфь не решалась отвести глаза от молодого военного. Его сытый конь неосторожно переступал с ноги на ногу, но Руфь, стоя в опасной близости от его копыт, не осмеливалась убежать.

– Хо! – крикнул Кэткарт Перье на весь опустевший рынок. – Возвращайтесь к своим хозяевам!

Повсюду валялись опрокинутые тележки. Какой-то мул, впряжённый в повозку без погонщика, подошёл к рассыпавшимся бобам и принялся их поедать. Листья карликовой пальмы поникли от жары.

У Руфи все подмышки промокли от пота. Струйки, стекая по бокам, холодили тело.

– У вас нонче что-то стряслось, господин Кэткарт? – участливо поинтересовалась она.

– Стряслось? Да, так и есть, черт побери! – выкрикнул он и осёкся. – Простите за грубость.

Он спрятал саблю в ножны и судорожно, глубоко вздохнул.

– «Солдат встречает смерть для славы»[30], – процитировал он.

Его пальцы бесцельно блуждали по незастёгнутому мундиру.

– Возвращайтесь к хозяевам, – повторил он уже спокойно.

– К миссис Раванель?

– К кому? К своей чёртовой госпоже, кто бы она ни была. Любой негр, оказавшийся на улице, будет приговорён к… наказан.

Он нервно расстегнул и застегнул пуговицу.

– Вы бы лучше начали заново, господин, – сказала Руфь.

Он посмотрел на неё невидящим взором.

– Застёгиваться, я имела в виду. Нужно застегнуть все пуговицы по порядку, снизу вверх.

Её рука скользнула в карман передника и сжала ямс.

– Я заплатила за него, – солгала Руфь. – Это мой ямс.

– Ямс, – задумчиво повторил Кэткарт и через секунду пробормотал: – В тот день, в былом великолепии, ямс…

– Господин?

– Стихи. Великий Байрон, подпорченный смиренным чарлстонским рифмоплётом.

– Господин, вам бояться нечего. У меня и в мыслях не было вам навредить.

Он смахнул с головы паутину.

– Ты? Навредить мне? «Когда глядим, воображаем, мечту в мечте воспринимаем»[31]. Уходи. У моего терпения есть предел.

Руфь что было сил помчалась через весь город, не обращая внимания на передник, задравшийся к бедрам. И бежала не только она одна. Чёрные и белые спасались бегством из общественных мест. Не снимая сёдел и сбруи с лошадей, их заводили в стойла, экипажи отгоняли в каретные сараи, побыстрее захлопывая двери, ставни закрывали, а дома запирали на двойные засовы.

Ямсом можно накормить семью, думала Руфь, а в кармане ещё осталось два пенни и пять центов. Ей очень хотелось выбросить ямс, ведь она украла его, но торговка не собиралась возвращаться. Она даже тележку свою бросила. Можно было бы стащить и больше, но Руфь этого не сделала. Она свернула на Энсон-стрит. Ямс преступно тяготил карман передника, словно там лежал кирпич.

Руфь никогда не поминала Ужас. Духи предупреждали о его приближении, а она не придала этому значения.

– Мы, как всегда, выкрутимся, – пробормотала она пересохшими губами.

У двери она заколебалась. У двери собственного дома! От солнца голубая краска на дверной раме облупилась и осыпалась. Почему она всё забывала подкрасить её? Подавив стон, она прислонилась лбом к тёплому, грубому дереву.

Рука отказывалась открыть задвижку. За всю жизнь она не боялась ничего больше, чем открыть дверь собственного дома. Внутри поджидал Страх.

Сквозь окно просачивались солнечные лучи, отбрасывая светло-жёлтый прямоугольник на дальнюю стену. Джеху сидел в углу, прижавшись спиной к стене и опустив голову на сложенные руки. Мартина устроилась у него на коленях.

Руфь вздрогнула, когда взглядом встретилась с мужем. Слёзы брызнули из глаз.

– Мы все цветные, – как во сне произнёс Джеху. – Мы станем свободны. Подумай, милая. У меня будет свой магазин. Может быть, у меня появится ученик. Богачам на Гаити тоже нужны лестницы, так ведь? И больше не придётся кланяться и расшаркиваться перед белыми только потому, что ты негр. Белые и цветные станут равны. Умелые поднимут головы, лодырей ждёт крах.

Джеху умолк и добавил знакомым тоном Денмарка Веси:

– Мы освободимся.

– Ах, Джеху, – сказала Руфь. – Но ты и так свободен.

– Свободные цветные несвободны. Мы поднимемся, как Моисей, сядем на корабль вроде Ноева ковчега и поплывём на Гаити. Все цветные, чернокожие и светлокожие, станут свободны. «Вот наступает День Господень…»

– Кого ты убил? – прошептала Руфь.

– Но господа совсем как фараоны: они не отпустят народ Моисея.

– Миссис Раванель? Полковника Джека?

– Я знаю, где спит Лэнгстон Батлер.

Руфь спешно уложила чайник, ложки, вилки, оловянные чашки, сменную рубашку Мартины, выходной пиджак Джеху и свои воскресные туфли на одеяло, скатала его и завязала узлом.

– Ты понесёшь Мартину. Инструменты придётся оставить.

– Нет! – выкрикнул он. – Я шесть лет их собирал! Я не могу их бросить!

– Мартину мы точно не оставим!

Мартина захныкала, и Руфь поцеловала её в макушку.

– Ты вся мокрая, доченька. Папа совсем о тебе позабыл.

Взгляд у Джеху был пустым, словно он вообще не знал, кто такая Руфь.

Она через силу улыбнулась:

– Дорогой, нам нужно идти. Надо уехать из Чарлстона! Бежим!

– Но, Руфь, – терпеливо принялся объяснять он, – мы не можем сбежать. Сейчас придёт Галла Джек. Кто-то донёс белым, вызвали милицию, которая городские ворота охраняет. Денмарк пытался сбежать, но не смог. Мы в ловушке, Руфь. Мы попались.

Ей захотелось дать мужу пощёчину.

– Ты никогда не был на Гаити. А я была!

Она нашла чистый подгузник.

– Сейчас переоденемся, милая, и покушаем вкусного ямса.

– Глиняный чайник – это тебе не железный, Джеху, – добавила она, смягчившись. – Ты уже свободен. Зачем ты так?

– Я больше не мог притворяться, – ответил человек, которого она любила.


В воскресенье они не пошли в церковь. Руфь приготовила на завтрак овёс, но Джеху есть не стал, и она отложила его порцию на потом.

Он принялся точить стамески и рубанки. Мартина, горячая, потная, напуганная, не слезала с рук Руфи. Когда она наконец заснула, Руфь отправилась в город. На улицах, кроме неё, чернокожих не было. Солдаты милиционной армии с подозрением оглядывали её, но она быстро проходила мимо, не поднимая глаз, и её не останавливали. Свернув на знакомую аллею, ведущую во двор Раванелей, Руфь вздохнула свободнее. Она постучалась в заднюю дверь.

Может, не слышат. Она постучала громче.

Прошла целая вечность, прежде чем послышались шаги, хруст гравия и щелчок курка.

– Кто там?

– Это Руфь, полковник Джек. Мне нужно поговорить с вами.

Дверь приоткрылась на узкую щёлочку, через которую полковник Джек воспалённым глазом оглядел Руфь. Убедившись, что она одна, он открыл дверь и спустил курок.

– Руфь?

– Мне нужно поговорить.

– Правда? О чём мы можем поговорить?

– Думаю, вы знаете.

– Нет, не «думаю», что так. Мне сказали, что слуги замышляют мятеж. А я уверен, что они замыслили убить нас в собственных постелях. Ты, наверно, слышала что-нибудь об этом?

Она оцепенело кивнула и опустила голову под его укоряющим взглядом. Но он лишь вздохнул и, покачав головой, повёл её в дом.

– Чёртовы идиоты. И о чём они только думают, боже праведный?

В гардеробной было полно охотничьих курток и сапог для верховой езды, пахло кожей. Полковник Джек хлебнул из фляги и обдал Руфь винными парами.

– Тайна перестаёт быть тайной, если о ней знает больше одного человека, – назидательно, как ребёнку, изрёк он.

– Что будет…

– А, их повесят. Можешь не сомневаться. Нельзя же ходить и убивать всех господ подряд. Фрэнсис с Пенни вообще не рискуют выходить, а я никуда не высовываюсь без оружия. Отец нашей кухарки, Джарод, был моим слугой во время войны, но я запер её саму в комнате, и мы обедаем всухомятку. Кому мы можем доверять, Руфь? Кому? И почему ты здесь? Цветным опасно бродить по городу…

Полковник ахнул, внезапно догадавшись:

– Боже мой. Только не Джеху…

– Полковник Джек…

Он поднял руку, останавливая её:

– Нет-нет, не говори ничего, что не хотела бы сообщить в суде.

– Но, полковник…

– Руфь, ты очень хорошая няня. Фрэнсис расхваливает тебя на все лады. Да, я знаю, знаю… Не ставь меня в такое положение… Я не могу…

– Господин Джек, что мне делать?

Полковник сделал ещё глоток и, вытерев горлышко фляги, протянул её Руфи.

– Лучшее лекарство.

Руфь сморгнула:

– Я дала зарок не пить, господин. Я трезвенница.

– Ячмень способен на большее, чем мог предположить Мильтон со своим познанием Бога… Руфь, прости, если… Нет! Не говори ничего. Я ничего не могу сделать и не хочу знать!

Он криво улыбнулся:

– Раз уж ты здесь, может?.. Пенни так напугана…

Как только Руфь вошла в душную общую комнату, маленькая Пенни подбежала к ней и прильнула к ногам. Ставни были закрыты на засов, занавески задёрнуты, из горшка, который давно пора было вынести, распространялась вонь. Одежда, грязная и чистая, ворохом свисала с каждого стула, а на столе лежали мушкет и портупея полковника Джека.

– Мой Джеху…

– Больше ни слова, – рявкнул полковник Джек.

– Я…

– Ты, Руфь? Ты, безусловно, к этому непричастна! – выдохнула Фрэнсис.

– Нет, миссас, я не… Я ничего не знаю. Он мне ничего не рассказывал! – разрыдалась она.

Её палец непроизвольно крутил прядь волос Пенни.

– Разве они не христиане? – спросила миссис Фрэнсис. – А я-то уверяла Джека, что они христиане… В эти жаркие месяцы из города столько белых уехало. Семейство Би – в Саузен-Пайнс, мои кузины – в Тейбл-Рок в Северной Каролине, друзья поразъезжались. Как считаешь, эти злоумышленники рассчитывали на их отъезд? Умно! Кто бы мог подумать, что неграмотные чернокожие составят такой заговор? Или у них возникнет такое желание? Неужели всё зародилось в христианской церкви? Я так полагаю, что они старались быть добрыми: если бы они восстали, когда большая часть белых разъехалась из Чарлстона, убивать пришлось бы меньше.

– Миссас…

– Ролла, слуга губернатора Беннета… Ты знаешь Роллу?

– Нет. То есть я видала его в церкви, но мы не говорили.

– Он служит у губернатора Беннета. Если бы всё зависело от Джека, наша жизнь состояла бы только из скачек и Жокейского клуба, но мне иногда так хочется куда-нибудь выбраться, и Джек уступает мне. Ролла прислуживал мне на обедах у губернатора. «Возьмите ещё ветчины, миссас Раванель, вы же её обожаете». Губернатор Беннет любил Роллу. Он считал его частью своей семьи! Когда Роллу арестовали, он сознался в своём участии. Должно быть… – миссис Раванель нахмурилась. – Должно быть, и Ролла любил губернатора, так как он говорил, что никогда бы не смог убить губернатора собственными руками. Он бы попросил это сделать кого-нибудь из бунтовщиков.

Все оцепенели от этой мысли. Подумать только.

– Я никогда… – прошептала Руфь.

Фрэнсис вытерла своим носовым платком щёки Руфи.

– Я жду второго ребёнка. Я не говорила тебе, потому… потому что… Ты не догадывалась?

– Нет, миссас.

– Я уже потеряла двоих. А мне бы так хотелось, чтобы у Пенни появился братик или сестричка. Вот только кому предназначено убить нас с Пенни?

Рука у Руфи бессильно упала вдоль тела, а Пенни, сунув палец в рот, заплакала.

2 июля были повешены Питер Пойас,

Нед Беннет, Ролла Беннет, Бетто Беннет, Денмарк Веси и Джесс Блэквуд.

Дни проходили за днями. Они изнурительно тянулись. Руфь продала обручальное кольцо, чтобы купить еды. Мартина не ныла и не капризничала. Из дому старались не выходить. Переговаривались шёпотом.

– Некоторые и за всю жизнь не поймут, зачем живут. А я счастливец, потому что знаю, – сказал Джеху Руфи.

Она вышла в другую комнату, чтобы он не видел её слёз.

Не заговаривая о надежде, поскольку она была слишком слаба, они всё-таки надеялись на чудо.

Отряды милиции патрулировали улицы, церковь на Кау-Элли закрыли, но на плантациях у реки возобновились работы. Шлюзы открыли, и потоки воды затопили рисовые поля. Рынок вновь открылся. За ним тщательно наблюдали Чарлстонские рейнджеры, и цветные могли покупать и продавать товар, но не бродить без дела.

За Джеху пришли во вторник. Выбив дверь, они прошли через голубой проём, словно он не имел никакой силы. Семь белых мужчин, вооружённых саблями и пистолетами, словно они боялись одного безоружного негра.

– Джеху Глен? – спросил их предводитель.

– Джеху Глен, лестничных дел мастер.

– Какого чёрта сообщать нам об этом?

Джеху гордо вскинул голову, и на какой-то момент он снова стал прежним, её Джеху.

– Потому что так и есть.

Когда его увели, Мартина так беспомощно всхлипнула, что у Руфи чуть сердце не разорвалось от жалости.

– Ты должна улыбаться, – сказала она. – Мир относится к тебе лучше, когда улыбаешься. Нужно скрывать настоящие чувства. Тебя убьют, если ты не будешь улыбаться.

Ночью, когда луна стояла высоко в небе, Руфь, оставив Мартину спать, помчалась через весь Чарлстон к дому Батлеров. Лошади в конюшне фыркали и били копытами. Руфь, скользнув по двору, открыла скрипучую дверь, за которой виднелась узкая лестница, ведущая наверх.

В комнатке, залитой лунным светом, на соломенных тюфяках спали вповалку мужчины.

– Геркулес? – шёпотом позвала Руфь.

Ближайший к ней человек сел, его обнажённая грудь поблёскивала в темноте.

– Вот чёрт, – проворчал он. – Теперь сюда и женщины ходят!

Он с кряхтеньем откинулся на спину.

Геркулес, прикрытый лишь тряпьём на бёдрах, выругался:

– Чёрт возьми, это ты, девчонка?

– Я…

– Я слышал о Джеху. Мне жаль.

– Он просто хотел…

– Мы все этого хотели! – рявкнул Геркулес.

– Прошу тебя! – шёпотом попросила она, указывая на спящих.

Он спустился с ней в освещённый луной двор.

Руфь пыталась разглядеть в лице Геркулеса прежнего дерзкого мальчишку, но он пропал безвозвратно.

– Я ничем не могу тебе помочь, Руфь. Ты должна продать инструменты Джеху…

– Они понадобятся ему, когда он вернётся домой.

Геркулес, надув щеки, с шумом выпустил воздух:

– У меня есть в запасе пара монет. Заработал.

Поднявшись наверх, он прошёл к своему тюфяку.

– Как можно спать в такой суете? – простонал кто-то.

– Да закройте же эту чёртову дверь. А то лихорадка залетит, – добавил другой.

Геркулес, надев драные штаны, спустился вниз.

– Что ты слышал? – спросила Руфь.

– Веси и Питера Пойаса повесили…

– Это я знаю. Всем известно. Что ещё слышно?

Геркулес задумался.

– Белые напуганы, – произнёс он. – Они не знают, кто был за Веси, а кто – нет. Они боятся. Господин Лэнгстон спит, положив под подушку пистолет. Он сам говорил мне о пистолетах, поэтому я могу предупредить любого негра, который захочет его убить.

Он вдруг по-мальчишески улыбнулся:

– А я говорю: «Да никто из нас не собирается убивать господина Батлера. Мы всем довольны».

– Что ещё? – спросила Руфь.

– В работном доме допрашивали, кто с Веси заодно. Почти никто не проговорился. Веси ни слова не сказал. И Питер Пойас тоже, хотя его секли до тех пор, пока он сознание не потерял. Галла Джек всё выдал.

Ночь была сырой и жаркой. Запела какая-то ночная птица. Светлячки печально мигали во тьме.

– Может, их продадут, а не повесят, – проговорил Геркулес. – Господин Лэнгстон говорит, что вешать цветных – всё равно что вешать деньги.

– О чём они только думали? Уж точно не о Мартине. О своих жёнах и детях и не вспомнили. Никто из них не подумал.

– Ну, что до меня, я люблю лошадей, – пожал плечами Геркулес.

12 июля были повешены

Джек (Галла Джек) Причард и Мандей Гелл.

Руфь никак не могла решить, стоит ли надевать воскресные туфли. Простые туфельки для службы были так же непримечательны, как это воскресное утро, но…

Маленький деревянный крестик лучше снять. В эти дни Чарлстон – опасное место для чёрных христиан.

Многих белых стесняло, что их рабы – христиане. Да, они, конечно, хотели, чтобы те отказались от варварских суеверий, и, как сознательные протестанты, были убеждены, что каждый христианин должен уметь читать Библию, но грамотные негры представляли опасность.

Некоторые набожные плантаторы преодолели свои страхи, но большинство довольствовались чтением нотаций неграмотным. Излюбленными словами были написанные Св. Павлом: «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу»[32].

Священники из Филадельфии, которые поддерживали церковь отца Брауна на Кау-элли, были (как писал «Чарлстонский курьер») «филантропами с открытым сердцем, белым духовенством, которые вселили в наших негров дух недовольства и протеста». Белые господа Низин вздохнули свободней, когда церковь на Кау-элли снесли.

В менее тревожные времена воскресные туфли и крестик Руфи говорили господам о способности к обучению. И хотя она не могла отмыть чёрную кожу, её страсть к чистоте доказывала желание это сделать. Она явилась к мистеру Батлеру в туго накрахмаленной белой блузке, на шею повязала клетчатый платок без единого пятнышка. Надела пышную юбку серо-коричневого цвета, но ноги остались босые. Привела с собой и Мартину – а вдруг это сыграет в её пользу? Господь смилостивится над ребёнком. У Руфи только и осталась надежда на милость Божью. Пусть Лэнгстона Батлера за всю жизнь не посетила ни одна милосердная мысль. Не важно, что БЫЛО! Имеет значение только то, что БУДЕТ!

Цветные не могут заступаться за своих, только свидетельствовать против. И хотя большинство заговорщиков хранили молчание, Галла Джек был не единственным, кто назвал имена, чтобы избежать виселицы.

Руфь ненавидела таких людей больше, чем судей, вот в чём она могла бы признаться! Она до блеска отмыла Мартину и заплела ей волосы в тугие косички. Белые склонны считать чернокожих в хорошей одежде дерзкими, но Мартина выглядела очаровательно. Белые могут до крови запороть чёрного мужчину, но его дитя вызывает у них восхищение.

Они ждали прямо на Митинг-стрит у парадной двери дома Батлеров. Мартина, присев на обочину, стала поучать свою тряпичную куклу, Глупышку. Ещё вчера Руфь услыхала, как Мартина предупреждала её: «Глупышка, веди себя хорошо! Плохих негров повесили!»

Утреннее солнце опаляло небо, но каменный тротуар хранил ночную прохладу. Слуги в домах переходили из комнаты в комнату на цыпочках, закрывая ставни на солнечной стороне и открывая на теневой только, чтобы впустить случайно залетевший ветерок. «Что белые будут без нас делать? – подумала Руфь. – Кто будет открывать и закрывать все эти ставни, если нас здесь не будет?»

Скоро он подойдёт. Он не опоздает. Дядя Лэнгстона, Миддлтон, всегда заставлял важных особ ждать, но его племянник должен прийти вовремя.

Руфь не знала, помнит ли он её, хотя часто бывала в их доме, принося обед Джеху. Лучше не думать о нём, а то сейчас потекут слёзы.

– Ля-ля-ля, – напевала Мартина своей кукле.

Внутри у Руфи всё высохло, превратилось в жёсткий комок.

Батлер появился так внезапно, словно он всю жизнь тут и стоял, на пороге.

В мгновение ока к Руфи вернулся страх.

– Мартина, – сказала она.

Дочка сунула палец в рот.

– Не забудь свою Глупышку.

На Батлере был старомодный сюртук и узкие серые брюки. Он посмотрел на часы.

Геркулес пообещал, что подойдёт через пять минут. Он поцеловал Руфь в лоб.

– Я натаскивал Валентина для гонок Жокейского клуба. С этой лошадью только мне под силу справиться. Господин Лэнгстон хочет выиграть у полковника Раванеля. Если не удастся, он посчитает, что я это сделал нарочно, но до гонок обещал не сечь. А если мы победим, тогда он забудет о кнуте. Разве что я для тебя что-нибудь сделаю. Тогда меня выпорют.

Он пожал плечами:

– У тебя есть пять минут, Руфь. Сделай всё, на что ты способна.

Когда Руфь подошла к Батлеру, Лэнгстон посмотрел сквозь неё, словно она была прозрачным стеклом.

– Господин Батлер! – выпалила она.

Он не ответил, и Руфь пролепетала:

– Господин Батлер, я Руфь, жена Джеху Глена. Вы, наверно, меня не помните, но я приносила Джеху обед, когда он занимался вашей чудесной гостиной. Господин Батлер, сегодня вы будете судить моего Джеху.

Его взгляд был холоден и бесстрастен, как у змеи. Он оглядел её с головы до ног. Нахмурился. Может, ему не понравились босые ноги Руфи?

– Джеху Глен – прекрасный муж, господин. Он отец малышки Мартины. Джеху старался быть хорошим, но этот Веси… этот Веси… – Руфь с отвращением помотала головой. – Он свёл Джеху с ума. Этот старик его совсем запугал.

Молодой хозяин с щелчком захлопнул часы и посмотрел за угол, откуда должен был появиться его экипаж.

– Вы же знаете моего Джеху, господин. Он делал вам рейки для стульев. Чертил план дома за городом. Мой Джеху ценный работник, господин. Если бы вы захотели его продать, то выручили бы семь, нет, восемь сотен долларов. Я знаю, что он поступил дурно. Я не прошу вас отпустить его. Нет-нет, сэр. Но он стоит восемьсот долларов, господин. Прошу только об этом, господин. Продайте его. Чтобы восемьсот долларов не пропали.

Батлер, словно тронутый этой мольбой, взял её за подбородок, и его жёсткие голубые глаза впились в тёмные, испуганные глаза напротив.

– Если я опоздаю на заседание, придётся выпороть тебя за то, что ты меня задержала.

Мягкий голос был жёстче всяких приказов. Всё похолодело у Руфи внутри от этого голоса, хотя солнце обжигало ей плечи.

За спиной раздался шум экипажа.

– Поторопитесь, бездельники! – крикнул Лэнгстон.

Он был помешан на пунктуальности, как Геркулес – на лошадях.

В отчаянии Руфь подхватила Мартину, словно ребёнок мог быть веским аргументом.

– Она любит своего папу! – умоляюще промолвила Руфь. – Отец – всё, что у неё есть!

Мартина испуганно молчала. А потом разревелась.

По бледному лицу Батлера пробежала волна отвращения.

– Если твой муж такой ценный работник, – произнёс он, – то ты, видимо, гораздо ценнее, плодовитая самка.

Руфь ахнула. Лэнгстон Батлер поставил ногу на подножку и поднял глаза, чтобы показать Геркулесу, что одурачить его не удалось.

Он захлопнул дверцу и улыбнулся Руфи на прощанье.

– Твой муж – Джеху? Кажется, он хотел высоко держать голову? Полагаю, мы это сможем устроить, – кивнул он и, посмеиваясь, укатил прочь.

Все последующие годы Руфь задавалась вопросом: можно ли было подобрать другие слова, чтобы всё обернулось иначе. Может, следовало надеть воскресные туфли?

Мартина

26 июля были повешены Минго Харт,

Лот Форрестер, Джо Джорр, Джулиус Форрест, Том Расселл, Смарт Андерсон, Джон Робертсон, Полидор Фэйбер, Бахус Хамметт, Дик Симмс, Фараон Томпсон, Джереми Клемент,

Джерри Коэн, Дин Митчелл, Джек Перселл, Белисл Йетс, Нафур Йетс, Адам Йетс,

Джеху Глен, Чарльз Биллингс, Джек МакНил, Цезарь Смит, Джейкоб Стэгг и Том Скотт.


– Нас разделили, милая. Что уж тут поделаешь, – сказала Руфь Мартине.

На дочке было лучшее платье, какое имелось из одежды, в блестящие волосы вплетены зелёные ленты, которые Руфь вчера вечером променяла на ужин в тюрьме для рабов.

– Как ты прелестна, малышка, – сказала Руфь. – Пусть видят, какая ты красавица. Моя Мартина. Тебя полюбят так же сильно, как я тебя люблю. Новая госпожа влюбится в тебя без памяти.

Руфь с дочерью стояла на деревянной платформе среди других рабов, у лестницы, ведущей в здание, где располагались Обменный дом, Чарлстонская таможня и почта. После рабов с аукциона продавали лошадей. Разнообразная утварь – недоуздки, сёдла, ручные мельницы, мелкие инструменты и два ярко-зелёных portmanteaus[33] – шла с молотка в последнюю очередь.

В день казни Джеху утром в разбитую голубую дверь домика Руфи деликатно постучали дозорные. Чарлстонские расчётливые власти вознамерились компенсировать издержки, в связи с чем конфисковали инструменты Джеху и забрали его служанку с ребёнком. Рубанки, стамески и измерительные приборы были проданы какому-то строителю, а живой Капитал отправили на аукцион в работный дом.

Руфь утаила от Мартины бесславную кончину отца, но каждый раз, когда её глаза закрывались от усталости, в голове вставала картина его казни.

Власти решили провести показательную казнь, но, поскольку деревянные подмостки не могли выдержать двадцати четырёх человек за раз, их выстроили у длинной каменной стены, которая защищала город от британцев в 1812 году. Сверху свешивались двадцать четыре пеньковые верёвки, привязанные позади стены. А впереди стояли низкие скамьи, на которые должны были взобраться осуждённые. Волнующаяся, разноцветная толпа налегала на милицейский заслон, пока палач надевал на головы петли. Он выбил из-под ног скамейки, но не настолько резко, чтобы шеи переломились, и двадцать четыре человека начали задыхаться. Они крутились, били ногами, дёргались и корчились в судорогах. Бахус Хаммет поднял ноги, чтобы ускорить агонию, и палач постарался поскорее отправить на тот свет задержавшихся. Молодой сын Джереми Клемента, Цицерон, попытался прорваться к отцу, но попал под копыта милицейской лошади и к вечеру того же дня скончался.


Аукционер, к которому попала Руфь, бородатый джентльмен в льняном пиджаке и широкополой шляпе без единого пятнышка, внимательно изучал документы о продаже, пока его товар рассматривали покупатели и праздные любопытные. Какой-то плантатор заставил одного негра бегать на месте, вращать руками и прыгать вприсядку, чтобы проверить, подходит ли он для тяжёлых полевых работ. Молодой темнокожей девушке, стоявшей рядом с Руфью, заглядывали в зубы и вертели её так и сяк. Какой-то парень попросил её поднять рубашку, но аукционер пресёк его словами:

– Так ты покупаешь, сынок? Или просто хочешь бесплатно поглазеть?

После этого он сложил бумаги стопкой и, откашлявшись, начал нараспев расхваливать товар:

– Этот паренёк принесёт вам деньжат! Это М-А-Н-И: он приманивает деньги! Он умеет сажать, полоть, жать и молотить. Парень работал на плантации Андерсона, поэтому он знает всё, что нужно знать о золотистом каролинском рисе.

Руфь не чувствовала ничего. Этот день в отличие от ада когда-нибудь закончится.

После того как полевой работник и девушка с кофейной кожей были проданы, помощник аукционера завёл на помост Руфь с Мартиной. Несмотря на то что она была собственностью Форнье, Эвансов и Джеху, она на самом деле им не принадлежала. Она была Руфью или няней Руфью, а это совсем иное, чем принадлежать. От этой мысли ей полегчало.

Всего в двадцати шагах от себя Руфь увидела плантатора, который вошёл в Обменный дом. Проверив ведомость, он вложил её в дело; может, ему надо было отправить письмо. Он не заметил Руфь с Мартиной. Если бы она окликнула его, он, наверное, удивился или разозлился, что его отрывают от дела. Руфь, Джеху, малышка Мартина: разве они вообще существовали? Если не для людей, то занимали ли они хоть какое-то крохотное местечко в душе Господа?

– Джентльмены, – продолжал аукционер, – прошу внимания. На продажу выставляется домашняя прислуга! Около двадцати лет от роду, опытная няня и служанка с отменным здоровьем, послушная и работящая. Читать не умеет, посему не прочла ни одного мятежного слова ни на одном языке, джентльмены! За всю жизнь ни дня не болела. Имеется ребёнок пяти лет, хорошо воспитан, без шрамов и болячек, что доказывает здоровую производительность матери. По одной или вдвоём: сколько за пару? Двести пятьдесят долларов? Очень хорошо, сэр, начнём с двухсот пятидесяти. Мистер Смоллс предлагает двести пятьдесят. Выгодная покупка, джентльмены. Двести пятьдесят? Посмотрите на эти глаза, на это стройное тело. Кто больше? Двести шестьдесят? Эта девица украсит вашу спальню, э-э, наводя там порядок.

Раздались понимающие смешки.

– Вы, сэр! Двести шестьдесят. Кто больше? Кто даст двести семьдесят пять? Джентльмены, да эта служанка стоит все пятьсот! Итак! Двести восемьдесят за лучшую няню в Низинах! Только представьте, как ваши жёны будут благодарны за её услуги!

Он сделал выразительный акцент на последнем слове, вызвав очередной приступ сального смеха.

– Продать их за двести восемьдесят? Триста! Благодарю вас, сэр, триста…

В этот момент вперёд выдвинулся какой-то мужлан.

– Она из банды мятежников. Её мужа во вторник повесили. Эта сучка спала с ним, обдумывая, как бы перерезать глотки белым! Они вместе с сатаной Веси только и думали об этом. Вы считаете, сэр, что моя жена скажет мне спасибо за то, что эта гадюка сомнёт белоснежные манишки наших невинных малюток?

Позади толпы показались всадники. Больше настроенные развлечься, чем торговаться, они то и дело прикладывались к фляге и на всякий случай прижимались к седлу.

– Сэр! – рявкнул аукционер на простоватого нарушителя спокойствия. – Будьте так любезны! Цена триста долларов…

– Чёрта с два! – выкрикнул высокий покупатель. – Почему вы не сообщили, что она из шайки Веси?

– Сэр, я только что продал двух послушных рабов, замешанных в том ужасном деле. Все рабы были тщательно проверены, и их непричастность к заговору Веси доказана. Не считая их собственных соображений – без всякой агитации, – наши негры всем довольны и почтительны. Эта женщина прислуживала в лучших домах Саванны и Чарлстона. Она не Иуда! Ни одна женщина не была замешана в заговоре Веси! Как бы их допустили? Разве женщины – не слабые существа?

Покупатель, предложивший триста долларов, развернулся и пошёл прочь. Один из новоприбывших всадников спешился, чтобы вытряхнуть камешки из сапога, пока его приятели наперебой давали советы.

Аукционер не первый раз сталкивался с обвинениями в причастности рабов к Веси. Он поджал губы.

– Женщина, повернись спиной и сними рубашку.

Тонкая рубашка соскользнула с тела Руфи, словно лёгкий ветерок. Рабы, стоявшие к ней лицом, потупились.

– Вы видите хоть один шрам на её спине? – выкрикнул аукционер. – Её хоть раз секли? Нет! И я скажу вам почему. Потому что мятежником был её муж, а эта женщина знает своё место! Оборотись-ка к нам лицом.

Какие-то юнцы захихикали. Кто-то грубо расхохотался.

– У этой девки, может, недостаточно светлая кожа для привередливых покупателей, но я наслышан от искушённых джентльменов, что во тьме черноты не видать. Я остановился на трёхстах. Начнём сначала. Кто даст двести пятьдесят долларов за эту молодую негритянку с ребёнком? Двести пятьдесят? Кто?

– Даю сорок за девчонку! – выкрикнул тот самый докучливый мужлан. – Моя кухарка потеряла ребёнка, а мне надоело слушать её вой по этому поводу.

– Итак, сорок, сорок. Вы, сэр, там, позади. Даёте сорок пять? Ну тогда сорок. Продано номеру шестнадцать. Сэр, мой помощник, мистер Маллен, возьмёт деньги и выпишет вам чек.

У Руфи онемела рука, и она даже не почувствовала, как ручонка Мартины выскользнула из ладони. Она не слышала плач Мартины. Не видела, как она уходит. Руфь научилась держать себя: все чувства застыли внутри настолько, что она ничего не ощущала, не слышала и не видела.

За несколько страшных мгновений сердце её навсегда покрылось рубцами.

– Уже полдень, мистер Смитерс! – выкрикнул какой-то белый господин. – Я пришёл купить себе лошадь. Когда, чёрт побери, приступим к лошадям?

– Спокойно, Джек. Продам негров, потом займёмся лошадьми.

– Что за чёрт! Проклятье! – Полковник Джек слез с седла и пробился сквозь толпу. – Смитерс, ты самый что ни на есть… Руфь! Бог мой, это ты! Что здесь творится, чёрт возьми?

– Мартина, – прошептала Руфь.

– Проклятье. Проклятье. Фрэнсис знает об этом?

Руфь помотала головой.

Джек, открыв кошелёк, сунул пальцы меж банкнот.

– Смитерс, сколько у меня там по кредиту?

– Джек…

– Сколько я тебе должен?

– Ты же так и не уладил вопрос с той гнедой кобылой. Помнишь? С белыми передними ногами. И за того чёрного жеребёнка, которого ты купил в декабре, не расплатился. И ты, и я отлично знаем, что ты украл того жеребца.

– Украл? Смитерс, ты называешь Джека Раванеля, – полковник ткнул себя в грудь, – конокрадом?

Приятели Джека рассмеялись, а тот, кто держал его лошадь, заметил:

– Да провалиться мне на месте, если это не так.

После нескольких вопросов выяснилось, что платить в кредит Джек не может, пока не будут уплачены предыдущие долги или не заложены определённые участки с рисом, которые Смитерс и сыновья, торговцы рабами, лошадьми и сопутствующим товаром, охотно, даже радостно переписали бы на себя.

– Фрэнсис убьёт меня, – пробормотал Джек.

«Как много ненужных слов, – подумала Руфь. – Зачем их столько?»

Полковник Джек с просьбами и уверениями обрабатывал своих приятелей, мысленно прося Фрэнсис о пощаде.

Собрав 217 долларов, Джек всё-таки не смог купить молодую женщину с ребёнком. Женщину забраковали, товара на рынке было полно. Аукционер решил продолжать торги, и ребёнок был продан отдельно.


Семьдесят лет назад прадед Джека Раванеля, Натаниэль, перешёл от торговли оленьими шкурами к выращиванию индиго у реки Эшли. Деду Джека, Джосии, было всего восемнадцать, когда его убили на дуэли. Его брат, Уильям, начал сажать рис на землях Раванелей, а за рекой, на противоположном высоком берегу, выстроил просторный кипарисовый дом. Каролинский золотистый рис был тонким, легко переносил перевозки по морю и мог храниться вечно. Интендантские службы Наполеона и Веллингтона вкладывали деньги в Низины, где разбогатевшие плантаторы золотили свои повозки и сносили фермерские домики своих дедов, чтобы возвести загородные дома в колониальном стиле. Раванели довольствовались своим непрестижным домиком, приткнувшимся между рекой и дорогой у склона утёса, над которым завывали ураганные ветра, не причиняя никакого вреда жилищу. Пока Джек кутил со своими дружками в городе, Фрэнсис предпочитала оставаться здесь, где, по её словам, можно было наслаждаться пением птиц и термитов. Гостиные весело пестрели безделушками, а на стене в столовой висели индейские одеяла племени криков с яркими красными, зелёными и оранжевыми узорами. На рисовых полях Джека у реки трудились восемнадцать рабов, выполнявшие работу полностью и частично, но в дом допускались только кухарка и няня Руфь. Конюхи и наездники ночевали в пристройке у конюшни с двенадцатью стойлами.

Полковник Джек как плантатор не отличался ни строгостью, ни заботливостью, но обращался с неграми, словно с белыми солдатами. В результате они хорошо работали на хозяина под его присмотром, но, когда он был в отъезде, занимались своими садиками, охотой и рыбалкой. Друзья предлагали Джеку надсмотрщиков, но один оказывался слишком ленивым, другой – излишне требовательным, и никто не задерживался больше месяца или двух.

Поскольку Джек часто уезжал покупать лошадей, Фрэнсис с Пенни составляли друг для друга лучшую компанию.

Когда Джек вернулся вместе с Руфью, сидевшей позади него на лошади, у него так болела голова, что он не мог открыть глаза, а на Руфь с посеревшим лицом и мрачной улыбкой было страшно смотреть.

– Я купил служанку, – проговорил Джек. – Знаю, знаю, не надо было, но как я мог допустить, чтобы Руфь продали?

– Продали? Куда?.. Конечно, не мог, дорогой Джек. Заходи, Руфь, ты совсем измучена.

Пенни выбежала навстречу своей нянюшке, надеясь поиграть с Мартиной, но, не увидев её, озадаченно сунула палец в рот.

– Чудесный дом, – выдавила из себя Руфь.

– Старая развалина, но всё-таки жильё, – ответила Фрэнсис и бросила вопросительный взгляд на мужа. Джек нахмурился, упреждая её расспросы о Мартине.

Руфь, совершенно разбитая, присела на диван-качалку на крыльце, а Пенни пристроилась рядом, прильнув к подолу юбки. Прошло немало времени, прежде чем Руфь, придя в себя, погладила её по волосам.

Перед сном Пенни, опустившись на колени у своей кроватки, молилась о счастье и благополучии Мартины. Руфь смотрела на неё с такой неистовой нежностью, что Фрэнсис отвела глаза.

Утром Джек уехал в Бофорт, где одна вдова продавала лошадей умершего мужа.

К концу недели Руфь понемногу начала отходить и ненадолго засыпать.

Джек, не боявшийся подставлять грудь под пули, не мог вынести такого глубокого горя. Если он не был в разъездах, то оставался в городе.

Руфь, облачившись в тусклую коричневую сорочку и поношенный зелёный платок, молча выполняла все просьбы Фрэнсис. Нередко бывало, что, подняв глаза, Фрэнсис заставала Руфь в комнате, не зная, когда она вошла и сколько уже просидела здесь.

Она не отвечала на замечания, и сколько ни пыталась Фрэнсис заговорить, её болезненная улыбка гасила любые разговоры, как одеяло, наброшенное на огонь. Только Пенни упоминала Мартину в своих молитвах у детской кроватки. Но взрослые, обходя её имя молчанием, всегда обращали внимание, если Пенни забывала вечером помолиться о ней.

Лихорадка в Низинах не щадила приезжих. Новорождённые: белые и чёрные, чьи предки знавали африканскую лихорадку, часто переносили её в лёгкой форме. Все дети заболевали ею, недомогание продолжалось два-три дня – этого и ожидала Фрэнсис, когда Пенни с пылающим лбом как-то утром не встала с постели.

Руфь давала ей чай с корой хинина и отвар из листьев редиса, и через три дня девочке стало лучше. На следующий день, когда Фрэнсис уже не сомневалась в выздоровлении, дочка пожаловалась на головную боль. Лихорадка вернулась. К ночи ребёнок так ослабел, что на горшок её пришлось высаживать.

Фрэнсис послала за Джеком и доктором.

– Для детей лихорадка особенно опасна, – сообщил доктор то, что было известно всем родителям в Низинах.

Пенни вся горела. Родители с Руфью по очереди обтирали её прохладными компрессами.

Проведя бессонную ночь с дочерью, Джек спустился на кухню и застал там Руфь, которая сидела с бесстрастным лицом.

– Цветущая молодая женщина не может просто уйти, – взорвался он. – Ты нужна Фрэнсис, Руфь.

Руфь посмотрела на него с мрачным унынием.

– Чёрт побери! – шёпотом вскрикнул Джек. – Ты нужна Пенни!

Руфь улыбнулась слишком знакомой, страшной улыбкой.

– Ох, полковник Джек, я стольким нужна.


Фрэнсис, Джек и Руфь дежурили у кроватки Пенни день и ночь, и ребёнок поправился если не благодаря молитвам, то чему-то ещё, и в декабре бледненькая мисс Пенни Раванель радовалась тихому Рождеству и новой лошадке-качалке, которую она назвала Гэбби.

Джек снова стал ездить в город на скачки, где конь Лэнгстона Батлера Валентин обогнал фаворита, и Батлер привёл наездника Валентина в клуб, где Джеймс Петигрю поднял в честь него тост:

– Цветные понимают лошадей лучше нас, потому что у чернокожих животная натура.

Геркулес не имел успеха в их обществе. В присутствии чернокожего, пусть даже тренера скаковых лошадей, белые чувствовали себя скованно, и господин Батлер отправил слугу обратно на конюшню.

Джек вернулся на плантацию, чтобы заняться полевыми работами и повседневными делами в доме. Фрэнсис он сказал, что чувствует себя «здесь лишним».

– Если бы ты бывал «здесь» почаще, может, ты был бы более необходимым дополнением.

И они с Фрэнсис весело рассмеялись.

– Таким мрачным наш дом ещё никогда не был, – сказал Джек, уткнувшись жене в шею. – Почему счастье ушло от нас? Это из-за Руфи?

– И года не прошло, как она у нас. Она делает больше, чем я прошу, и никогда не жалуется. Пенни её обожает. Наша доченька каждый вечер читает Руфи.

– Да, но…

– Наши друзья повесили её мужа и продали ребёнка.

– Веси готовился убить всех белых в Чарлстоне, – пожал плечами Джек. – Он убил бы и тебя с Пенни.

– А Мартина?

– Это всё очень прискорбно, но когда-нибудь должно было случиться.

Он предложил Фрэнсис бокал с шерри, но встретил отказ с её стороны, так же как в спальне.


Из-за проливных весенних дождей Эшли-ривер вышла из берегов. Дамбы были разбиты, плотины унесло течением. Джек работал не покладая рук, пока до него не дошли слухи, что какой-то жеребец из Вирджинии пробегает милю на шесть секунд быстрее Валентина. Он занимался починкой ещё три дня, а потом укатил, бросив всё недоделанным. С его отъездом всякие работы на плантации приостановились.

Пенни ни на минуту не оставляла Руфь в покое:

– Руфь, видишь уток? Почему они треугольником летят? Руфь, а если бы Гэбби был настоящей лошадкой, он быстро бегал бы? Я знаю, что он ненастоящий, вот глупости!

Раньше, когда она была маленькой, мать каждый вечер перед молитвой читала ей, а теперь Пенни сама читала молчаливой чернокожей женщине.

«Фермер Минуэлл, отец маленькой Марджери и её брата, Томми, многие годы считался богачом. У него была большая ферма, поля с хорошей пшеницей, отара овец и много денег. Но счастье изменило ему, и он обеднел. Пришлось ему занимать деньги по соседям, чтобы заплатить за дом и слугам, которые работали на его ферме.

Дела у бедного фермера шли всё хуже и хуже. Когда подошло время отдавать долги, он не смог ничего выплатить. Вскоре ему пришлось продать ферму; но денег всё равно не хватило, и он оказался в самой жестокой нужде.

Тогда фермер вместе с женой и двумя детьми отправился в соседнюю деревню. И хотя до Грайп-энд-Грасп-олл было ещё далеко, он не смог вынести всех бед и забот, которые обрушились на него. Разбитый несчастьями фермер заболел, и так он тревожился за свою жёнушку и деток, что ему становилось всё хуже и хуже, и через несколько дней он скончался. Жена не смогла вынести такой утраты – она очень любила своего мужа. Она захворала и через три дня умерла.

Так Марджери и Том остались одни-одинёшеньки на всем белом свете, и некому было о них позаботиться. Родители их лежали в одной могиле; и теперь, казалось, никто, кроме Отца небесного, который оберегает всех сироток, не мог пожалеть и приласкать детей, оставшихся без крова».

Пенни зарылась поглубже в постель.

– Няня, почему Бог допускает такое!

Руфь какое-то время молчала:

– Это просто книжка, милая. Люди чего только не навыдумывают.

– Но ведь такое может случиться, правда?

– Ты так прекрасна, деточка… – прошептала Руфь, словно вспоминая полузабытое стихотворение. – Они должны увидеть, как ты очаровательна… Они полюбят тебя так же сильно, как я.

Погрузившись в глубокое молчание, Пенни решительно захлопнула книгу.

– Поцелуй меня, няня. Пожелай мне хороших снов.


Фрэнсис расспрашивала всех, кого можно, но Мартину купил человек не из светского общества. Её покупателем оказался фермер с Возвышенностей, у которого не было никакой родни в Низинах.

Пытливость Фрэнсис была вознаграждена в один августовский день, когда певчие птицы примолкли от зноя и тень не спасала от жары. Капли пота падали на письмо от троюродной или ещё более дальней кузины по материнской линии, которая передавала самые горячие приветы и выражала надежду, что они когда-нибудь выберутся с визитом из своего скучного окружения на Возвышенностях и навестят большой и опасный город, о котором она столько наслышана. Чернила расплывались от каплель пота, и Фрэнсис положила письмо на ротанговый столик рядом со стаканом чая. Она не успела собраться с духом, когда на крыльце появилась Руфь.

– Пенни заснула.

Фрэнсис, коснувшись письма, твёрдо посмотрела в глаза своей служанке.

Руфь впилась взглядом в сложенный лист, словно в нём была последняя надежда.

– Мартина?..

Она прочла ответ на лице миссис Раванель.

– Я знала, что так и есть. Знала, что моей Мартины уже нет. Ни один ребёнок долго не проживёт без мамы. Дети ужасно быстро возвращаются на небеса. Только мамы могут удержать их здесь.

Фрэнсис встала, чтобы обнять её, но Руфь подняла руку.

– Нет, миссас, – сказала она. – Мне ничего не нужно. Я ничего не хочу.

– Руфь, я…

– Да, миссас. Я вам очень благодарна. Мы обе.

Конец лета на просторных гостеприимных верандах старого загородного дома прошёл в жаркой духоте и прискорбии.


Как-то рано утром, когда Фрэнсис ещё была в халате, она услышала гиканье патрульных, которые схватили сбежавшего жокея Джека, Хэма, ожидая за его поимку награды в пятьдесят долларов. Раздосадованная, она пустила их в дом. После второй рюмки коньяка солдаты с фамильярным хохотом предложили заковать беглеца в цепи. Может, они собирались предложить ему «отведать сахарку»?

– Не думаю, что это необходимо, – возразила Фрэнсис.

Патруль ускакал на восток, где поднималось палящее солнце.

– Объясни, Хэм? Разве мы несправедливо с тобой обращались?

– Нет.

– Тогда почему? Проклятье! Отвечай же!

– Господин Батлер продал мою Марту на юг. И не сказал, куда её увезли.

Двумя месяцами раньше Хэм стал жить со служанкой с плантации Броутон.

– Господин сказал, что Марта «дерзит», поэтому её увезли. Делайте со мной что хотите, миссас. Можете высечь или продать меня или ещё что-нибудь. Моё сердце разбито, я хочу умереть.

Терпение Фрэнсис лопнуло:

– Как ты смеешь считать себя единственным с разбитым сердцем!


Джек купил четырёх скакунов в Теннесси и выгодно продал их. И зачем только морочиться с рисом? Заниматься плантацией было ему не по душе. Да, он каждое утро обходил её. Да, он нанял хорошего надсмотрщика. Да, он знал, что надо починить плотину. Да, он поговорил с Лэнгстоном насчёт Марты.

– Ну поговорю я с ним. Лэнгстон от этого не изменится. Но всё-таки поговорю.

– Может, ты купишь Марту?

– Лэнгстон запросит больше, чем она стоит, – фыркнул полковник. – Больше, чем за неё запросит перекупщик. К чему нам ещё проблемы с прислугой?

– Ты прав, Джек, но когда ты найдёшь отличного скакуна, тебе понадобится наездник.

Джек купил Марту, и Хэм пообещал, что выиграет в следующих гонках, господин Раванель может держать пари.

Улыбка не сходила с лица Руфи. Она вся высохла, грудь опала. Она ходила так, словно каждый шаг причинял ей боль, но улыбка не сходила с её лица. Самые радостные вести она сообщала потухшим, безразличным тоном. Хозяйка дома и её служанка жили в одном доме, чужие друг другу. Они старались ходить так, чтобы не пересекаться. Но вот наступил момент, когда терпение Фрэнсис кончилось:

– Руфь, тебе надо есть. Ты должна набраться сил. Ты нужна Пенни.

– Или что, миссас? – ответила Руфь со страшной улыбкой. – Отправите меня отведать сахарку? Я слишком много оставила по ту сторону реки. Я так одинока.


Джек был в отъезде где-то в Северной Джорджии, когда Пенни свалил очередной приступ лихорадки.

– Редкий случай, – заметил доктор. – Но молодой организм должен справиться.

Хэм повёз Фрэнсис на плантацию Броутон, где она разыскала Долли, которая прислуживала в лечебнице.

– Няня Руфь хочет умереть, – прямо сообщила она.

– Господь хочет забрать Руфь?

– Похоже… похоже, нам придётся попросить Его подождать.

– Нет, миссас, – нетерпеливо возразила Долли. – Об этом мы просим духов, которые имеют дело с Господом. Они стоят между.

Фрэнсис решила, что Долли имеет в виду «выступают посредниками», но, видимо, ошиблась.

– Вы можете?..

– Я послушная христианка, миссас, – решительно отказалась Долли, – и колдовскими штучками не занимаюсь.

– Моя Пенни… я… – запнулась Фрэнсис и добавила не своим голосом, словно некий дух заговорил в ней: – Если Руфь умрёт, моя дочь умрёт тоже. Это я знаю точно.

Долли, вздохнув, пообещала сделать всё, что в её силах.

Хэм повёз женщину в город, чтобы занять денег и сделать необходимые покупки, и их не было до темноты. Наконец, появившись на крыльце с мешком из-под муки под мышкой, который был набит загадочными предметами и издавал резкий, неприятный запах, Долли спросила Фрэнсис:

– Вам нужна моя помощь?

Эта старуха с беззубой улыбкой остудила протестантский дух миссис Раванель.

– Без чьей-либо помощи мне не обойтись.

– А… а что же Хэм? Один из ваших… ваших.

– Хэм…

Фрэнсис совсем забыла о нём.

– У него от любви голова пошла кругом. Только о жене и думает. Ведёт себя как глупец.

Когда Марта, не обезумевшая от любви жена Хэма, закрыла дверь за Долли с Руфью, Фрэнсис, которая иногда на Рождество выпивала стаканчик шерри, налила себе полный бокал тёмного виски, привезённого Джеком из Кентукки.

После второго бокала она, будучи христианкой, уже спокойно могла не думать, что это за чрезвычайно странные звуки доносятся из-за двери, равно как не придавать значения монотонным напевам и многочисленным голосам.

Она отправилась в спальню Пенни и заснула на стуле подле кроватки дочери.

Утреннее солнце окрасило реку в дымчато-розовый цвет, а в комнату старого дома сквозь закрытые ставни пробился одинокий лучик. Фрэнсис, резко очнувшись, приложила руку ко лбу дочки. Лоб оказался холодным. Широко раскрытые голубые глаза с удивлением смотрели по сторонам.

– Мама, воды!

Фрэнсис налила воды из кувшина, стоявшего на тумбочке у кровати, и помогла Пенни напиться.

– Мне снились странные сны… – проговорила девочка. – Но я никак не могу вспомнить…

Слеза скатилась по щеке Фрэнсис.

Она переодела дочурку в свежую ночную сорочку.

– Фу, – засмеялась Пенни. – Как от меня плохо пахнет!

Фрэнсис распахнула ставни, и свежий ветер с реки ворвался в комнату.

– Я так благодарна.

Пенни скорчила рожицу:

– Чему ты так благодарна?

– Чуть позже искупаемся, милая.

Взяв чайник, Фрэнсис постучалась в дверь Руфи. Внутри раздался какой-то шум. Кто-то заворчал, ноги зашлёпали по полу.

В дверях показалась Долли в небрежно накинутой рубашке и с распущенными косами. Лицо её смягчилось, словно она провела ночь любви. В комнате было темно, шторы и ставни закрыты. С настенных подсвечников свешивались странные предметы, в воздухе стоял резкий запах мускуса. Трудно было понять, одна женщина или две лежали в постели Руфи.

– А вот, кажись, и снова утречко, – проговорила Долли. – Миссас, вы скажете Хэму отвезти меня домой? Я слишком устала, чтобы идти пешком.

– Как там Руфь?

– А, Руфи осталась с ними попрощаться. Они не уйдут, пока с ними не попрощаешься. Это мне чаёк?

И Долли, взяв чайник, закрыла дверь.

Фрэнсис помогла Пенни спуститься на веранду, где кухарка подала ей тарелку с овсяной кашей. Девочка принялась есть её с таким удовольствием, словно ничего вкуснее в жизни не пробовала.

Они целый час или даже два наслаждались этим утром, ни на минуту не прекращая радоваться ему.

Хэм пошел запрягать, чтобы отвезти Долли домой.

Наконец вышла Руфь, протирая глаза, словно после глубокого, сладостного сна.

– Смотрите-ка, мисс Пенни! Как дела?

– Такая слабость.

– У меня тоже. Но теперь я за тобой присмотрю.

– Руфь, позавтракаешь?

Руфь кивнула:

– А мисс Пенни?

– В меня больше ни кусочка не влезет! – гордо заявила Пенни.

Но осталась сидеть за столом, пока Руфь ела, а вверх по реке к мельнице шли гружённые рисом баржи. Птицы вторили торжественным напевам лодочников.

– Как это всё привычно, – заметила Фрэнсис.

– Привычно и незаметно, – ответила Руфь, беря ещё одну кукурузную лепёшку.

– Как?..

– Всю жизнь духи зовут меня, а я бегу от них. Я не дикарка, меня же крестили в католической церкви Святого Иоанна Крестителя.

– Не знала…

– Галла Джек никогда мне не нравился, но Долли вызвала его поговорить со мной. Джек хотел, чтоб духи перестали меня донимать. Я осталась здесь благодаря его заклинанию.

– Хвала Создателю и Джеку.

– Галла Джек как дух не лучше человека, – сказала Руфь и глубоко вздохнула. – Думаю, я буду жить, пока нужна детям. Няни делают то, что нужно.


Из-за повышения цен на рис кошельки плантаторов – преуспевающих и не очень – раздулись как на дрожжах. Джек купил трёх лошадей, одну лучше другой, заплатив кругленькую сумму, но, несмотря на все старания Хэма, все они приходили на гонках вторыми, когда так важно было выиграть.

Джек хотел купить Геркулеса, который объезжал скакунов-победителей, и ради этого проводил целые часы, выслушивая рассказы старика Миддлтона Батлера о поездке с делегацией из Южной Каролины для подписания конституционного соглашения.

– Мне выпала честь быть патриотом, который сохранил узаконенное рабство в Конституции Соединённых Штатов, – заявил Миддлтон. – Янкам нужны наши голоса. Том Джефферсон совсем отдалился от народа, его прямо распирает от гордости за свою эрудицию; Джон Адамс со своей старой каргой тоже не лучше; но все они считаются с мнением смиренного плантатора из Броутона, – расхохотался Миддлтон, но тут же закашлялся до красноты, залившей всё лицо.

Лэнгстон был непреклонен.

– Дядя ни за что не продаст Геркулеса, и я тоже, – заявлял он.

– Посмотрим, посмотрим, – весело отзывался Джек.

Пока Джек обрабатывал старика Миддлтона, Руфь с Пенни заходили на конюшный двор, где Геркулес любезничал с Руфью.

– Руфь, по-моему, нам будет хорошо вместе, – говорил он.

– У меня уже был мужчина. Больше не хочу, – отвечала она.

Слова тут были не важны, главное, как это было сказано. Геркулес выпрямлялся, насвистывая, и, хоть и продолжал флиртовать, ни на что не надеялся.

Фрэнсис Раванель родила сына, активного мальчика, которого часто мучили колики, и он требовал грудь, даже когда был сыт.

– Малыш Эндрю, ты вырастешь опасным человеком, – говорила Руфь. – Но женщины будут любить тебя.

Миддлтон отдал Богу душу, так и не поддавшись на уговоры Джека. И хотя его наследник продал две сотни рабов, чтобы расплатиться с кредиторами дяди, Геркулеса среди них не было. Спустя два месяца Лэнгстон женился на пятнадцатилетней Элизабет Кершо, которая, будучи единственной наследницей Уильяма Р. Кершо, была столь же богата, сколь и непривлекательна. Через десять месяцев после свадьбы Элизабет произвела на свет мальчика. Чернокожие слуги, узнав, что перворожденный появился на свет, зажав в кулачке околоплодную оболочку, расценили этот факт как мощное, если не дурное предзнаменование.

Жизнь для плантаторов потекла своим чередом с её заботами и тревогами, связанными с урожаями, бурями и неустойчивыми рыночными ценами.

Когда Пенни исполнилось семь, она перенесла очередной приступ лихорадки, но та отступила, не успев напугать родителей.

Лето выдалось настолько дождливое, что никто и не припомнил на своём веку такого. В середине августа Джека навестил Лэнгстон Батлер, и они вдвоём, устроившись на террасе, проговорили целый час.

– О чём шла речь? – поинтересовалась Фрэнсис.

– О наших полях ниже по течению – тех, где прадед выращивал индиго. «Элизабет хочет их», – заявил Лэнгстон. Похоже, Элизабет вбила себе в голову безумную мысль, что они с Лэнгстоном будут устраивать пикники на берегу реки, – фыркнул Джек. – «Приди ко мне и стань моей!/Так насладимся мы полней/Красой долин, полей, лугов,/Крутыми склонами холмов…»[34]

– Спасибо за объяснение, Джек. Но чего Лэнгстон хочет на самом деле?

– На самом деле его амбиции достаточно ограниченны. Он только жаждет захватить соседние участки. А я и так продал уже больше земель, чем следовало. Мне бы хотелось, чтобы ты занялась нашими делами. Ты благоразумнее меня.

– Джек, – ответила Фрэнсис, – как ты меня обрадовал.

– Я никогда не мог понять, что ты нашла в старом солдате, помешанном на лошадях.

– Кем бы ты ни был, Джек, я бы не стала называть тебя «старым».


В Низинах плохой наездник считался никудышным человеком. Обычных воров сажали за решётку, конокрадов вешали. Бега устраивались на пересечениях дорог, на рынках крупного рогатого скота, на политических и патриотических праздниках – везде, где могли собраться державшие пари люди со своими лошадьми. Самые крупные и великолепные забеги проходили на чарлстонском ипподроме «Вашингтон» во время Недели скачек, на которую съезжались лучшие скакуны, наездники, владельцы и зрители с юга и с запада и даже янки. Нью-йоркские газеты предлагали важным особам «экскурсии для леди и джентльменов» на быстроходном, новейшем судне, комфортабельное проживание в Чарлстоне и билеты на лучшие места на трибуне Жокейского клуба.

Здесь кипели большие страсти и звенели большие кошельки. Все ожидали, что конь Лэнгстона Батлера, Валентин, снова выиграет, как в прошлом сезоне.

У Джека этой осенью дела обстояли неважно. Он понуро сидел, опрокидывая рюмку за рюмкой, в затхлом клубе ипподрома «Ноксвилль». Несмотря на проливные дожди, скачки состоялись по расписанию, лошадь Джека упала, покалечив чернокожего наездника. Её застрелили ещё до того, как жокея (которого винили в этом происшествии) оттащили с дорожки. Джек Раванель, взобравшись на табурет, угрюмо смотрел сквозь мокрое стекло на дождь, поставив на широкий подоконник бокал и сигару. Дождь барабанил по крыше, а удушливый дым от сигары мешался с неприятным запахом мокрой шерстяной одежды.

Джек погряз в долгах, а урожай риса в этом году оказался хуже прошлого. Он взболтал тёмную жидкость в бокале, словно в винных парах могла явиться какая-то мудрая мысль. Эх, лошади, лошади.

За столиком прямо позади него двое местных о чём-то секретничали:

– Я же рассказывал тебе об Индейце.

– А, что-то припоминаю.

Шёпот стал еле слышен:

– Господи Иисусе. Четыре мили за восемь и десять.

– Джуниор говорит, что Энди хочет продать его.

– Ну да. Брось. Такую лошадь продать?

– А разве Джуниор мне не кузен, а? Разве мы не вместе выросли на Маттон-Крик? Об Индейце немногие знают. Энди скрывает свои карты.

Словно заметив, как насторожился Джек, второй сказал:

– Тише, Генри. Здесь ни место, ни время неподходящие.

Два дня спустя полковник Джек Раванель, пустив лошадь рысью по полосе меж полей цветущего хлопка, подъехал к холму, на котором стоял двухэтажный кирпичный дом, больше похожий на фермерский домик, чем на особняк гранда-южанина. Преодолев подъём, он спешился и, после того как мальчик-слуга взял под уздцы его лошадь, вошёл в прихожую по приглашению пышной негритянки.

– Я Хана, сэр. Вы по какому делу? Как вас представить?

– Полковник Джек Раванель. Служил с генералом.

– А, он будет рад вас видеть. Присядьте, сэр. У генерала Джексона всегда найдётся время поговорить со своими старыми солдатами.

Долго ждать не пришлось. Джексон был невысоким, жилистым мужчиной с крупной головой, которая была чересчур велика для его тела, словно ее «приставили по ошибке», как он любил говорить. Генерал носил в себе две пули как память о дуэльных поединках и не долее двух лет назад был избран в президенты Соединённых Штатов, но был смещён с поста обманным путем. Никто не слышал от него ни слова жалобы.

– Ба, полковник, полковник Джек Раванель. Очень приятно, очень. Что привело вас сюда из Каролины, этого логова беззакония?

– Я работал над собой, генерал.

– Вы дали «зарок»?

– Я изменился, генерал, а не умер.

– Тогда вы должны попробовать мой виски. Пойдёмте ко мне в кабинет.

В небольшой комнате Джексон представил Раванеля мистеру Хармону из Нью-Йорка и мистеру Фитцбургу из Вирджинии, своих «консультантов». Виски оказался столь же превосходным, сколь беседа – напряженной. Письменный стол украшал сувенирный золотой меч, подаренный законодательным собранием штата Теннесси своему генерал-майору милиционной армии.

Консультанты так и рвались давать советы; их лица светились участием.

– Генерал, – начал Джек, – на землях вдоль реки Камберленд много прекрасных лошадей. И, похоже, большинство из них принадлежит вам.

– Да, есть несколько кляч, – обнажил зубы в улыбке Джексон и обернулся к Хармону: – Вы разбираетесь в лошадях, мистер Хармон?

Янки нетерпеливо поджал губы:

– Какая жалость. Полковник Раванель, если вы приехали посмотреть лошадей, я бы предпочёл показать их сам, но этих джентльменов никак не отвадить. Если не возражаете…

Хана отправила мальчика за управляющим, Айрой Уолтоном, который спешно примчался в клубах пыли, весьма раздосадованный тем, что его отрывают от полевых работ.

Пока они ехали к конюшням, Уолтон расспрашивал Джека, как ему удается собирать урожай там, где цветные не испытывают никакого уважения к белому человеку.

– С чернокожими нельзя нянчиться, сэр, – сказал он. – Главное – вовремя погрузить урожай на корабль. Никаких нежностей.

Уолтон зыркал глазами по сторонам, подмечая недоделанную работу и каждое неверно выполненное задание, отчего он показался Джеку самым ответственным и трудолюбивым управляющим, которого он когда-либо встречал.

Подъехав к конюшням, Уолтон принялся кричать:

– Данвуди! Выйди-ка сюда, мерзавец!

Негр, прибивавший подковы, не поднял головы, но другой светлокожий цветной вышел на свет, прикрывая ладонью глаза от солнца.

– Чем могу служить, господин Уолтон?

Слова были почтительны, но что-то в его голосе…

– Покажи полковнику Раванелю наших лошадей, – рявкнул управляющий. – У меня дел по горло.

– Конечно-конечно. Мне ли не знать, что без вас никакого урожая не получить.

Хмурое белое лицо было ответом на улыбку чернокожего; управляющий выругался, дёрнул удила и помчался на поле.

– Со старым урожаем столько хлопот, – многозначительно заметил Данвуди.

– Разумный управляющий – что бесценная жемчужина, – отозвался Джек столь же значительно.

– Ну, господин полковник, зачем пожаловали? Кого вам показать?

– Я бы хотел посмотреть Индейца.

– Ах, этого, – негромко присвистнул Данвуди.

– Похоже, это очень быстрая лошадь.

– О да, сэр. Он быстро бегает.

– Но…

– Никаких «но». Индеец самый быстрый из чистокровных скакунов, которых я видел, да генерал и не держит медленных.

– Но… – подталкивал Джек.

– Может, сами угадаете, – неспешно улыбнулся Данвуди. – А может, нет. Он пасётся на заднем дворе с нашими меринами.

– Как им здесь хорошо, – промолвил Джек.

– Индеец каждый раз обгоняет Бертрана, Бертран бежит следом за ним, и Индеец позволяет ему почти догнать, почти. Бертран каждый раз попадается на эту удочку.

Лошади были прекрасны и сильны. Солнце блестело на спине Индейца.

Ласточки носились в воздухе, охотясь за насекомыми, потревоженными сенокосилками. Какой-то работник в поле затянул песню, другие подхватили, и печальный напев разнёсся по округе, древний, как их тяжёлый труд.

Жеребец Прут повернул голову и фыркнул, заметив людей у забора. Он с ураганной скоростью помчался прямо на них, а Джек, засмотревшись на его развевающуюся гриву и бьющие об землю копыта, не сразу сообразил, что конь не собирается останавливаться, и уже приготовился отскочить в сторону, дабы сохранить себе жизнь, когда Индеец, упав на ляжки, в последнюю секунду остановился. Комья земли, травы и навоза полетели в лицо Джеку. Раванель, чихнув, невольно уставился в ясные карие глаза животного в нескольких дюймах напротив, словно спрашивая: «Кто ты?»

Индеец был чалой масти с чёрной гривой, хвостом и щётками[35]. Стройная шея, превосходная стать, высоко посаженный хвост, благородный круп, крепкие берцовые кости, раздувающиеся ноздри и недоверчивые умные глаза.

– Он говорит «привет», – сообщил Данвуди.

– Здравствуй, – ответил Джек, почесав коричневато-рыжий нос.

Конь фыркнул, мотнул головой и, встряхнувшись, побежал к остальным, высоко вскидывая копыта.

Джек был сражён. Сердце у него забилось, как у юнца, дыхание перехватило.

– Четыре мили за восемь и десять.

– Я сам засекал.

– Быстрее Бертрана.

– Почти как Трифл.

– Почему же, ради всего святого, генерал хочет продать его?

– Скрепя сердце идёт на это, – поморщился чернокожий.

– Тогда почему?

– Генерал Джексон сейчас очень занят, он ведь в президенты метит. У него нет времени на лошадей, – улыбнулся Данвуди.

Полковник Джек сглотнул. Подмышки от волнения вспотели.

– Индеец не привык к наезднику или коляске, – фыркнул Данвуди. – Коляска! Скорее мистер Конгрив взлетит, чем Индейца запрягут.

– Он принесёт кучу денег, – прошептал полковник Раванель.

– О да, сэр, – ответил Данвуди, выдавив из себя улыбку. – Конечно.


Оставшись наедине с Джеком после того, как политики удалились, генерал Джексон налил ему ещё «чрезвычайно приятного» виски, но сам пить не стал.

– А, полковник. Значит, посмотрели его? Во всём Теннесси не найдёшь продавца хуже меня. Как же неохота его продавать. Этот жеребец может составить репутацию хозяину. Но глава правительства, по убеждению моей дорогой Рейчел, не может заниматься лошадиными бегами, особенно переехав в Вашингтон. Я ни в коей мере не принижаю этот королевский вид спорта. Напротив, я с молодых лет обожал его, когда только выучился на юриста. Но, чтобы угодить Рейчел, придётся продать Индейца. Только не кому попало. Эта лошадь должна попасть к человеку, которого я могу назвать другом.

Джек вздрогнул, когда генерал назвал цену.

– Полковник, Индеец не сможет победить, а выиграет, просто выиграет скачки. Это самое быстрое животное на всём Юге.

– Вы по достоинству оценили его. В моих краях за такую цену можно купить целую плантацию.

– Ну что ж, сэр. Если вы не заинтересованы… Надеюсь, вы окажете честь отобедать у нас. У нас превосходная кухарка, – поднялся Джексон, протягивая руку.

– Вы примете мою расписку? Я соберу сумму до конца месяца.

– Конечно приму, полковник. Мы же служили вместе.


Через девять дней Джек Раванель прибыл к себе.

– Норовистый конь, – сказал он, вылезая из фаэтона и привязывая удила к столбу. – Начинай знакомиться с ним, Хэм, чтобы притереться, прямо сейчас. И отведи в стойло, когда он привыкнет к тебе.

Джек потянулся. Какой чудесный день! Он больше не проклятый плантатор, который проводит жизнь, погоняя рабов по грязи. Как можно преуспеть в работе, которую презираешь? Лошади – в них нет ничего мелкого, ограниченного, низкого. Когда прекрасная лошадь неслась по беговой дорожке, Джек Раванель словно сам оказывался в её великолепном теле, возбуждённый и охваченный радостью!

Его возвращение откладывалось из-за переговоров с Лэнгстоном Батлером, который, по мнению полковника, был единственным человеком на памяти Джека, проклятым уже при жизни.

– Принеси бадью воды и чуточку овса. Только чуточку, понимаешь? Пусть привыкает к тебе. И никаких резких движений.

На крыльцо вышла Фрэнсис:

– Здравствуй, Джек. Я ждала тебя вчера.

– Дела были в городе.

Он взбежал по ступеням и осторожно поцеловал её.

– Я уже видела эту лошадь раньше? – помолчав, спросила она.

– Это конь генерала Джексона. Генерал не продал бы его, но…

– Понятно. Пенелопа снова приболела, но вчера лихорадка прошла, аппетит вернулся. Нянюшка отпаивает её отваром хины. Горько, но куда деваться?

– Как Эндрю?

– Не даёт покоя. Сыночек весь в тебя, Джек.

– И ни капли от твоей нежной натуры?

– Разве что чуть-чуть, – сказала она, уклоняясь от его объятий. – Но он такой милый.

– Совсем как папочка, – экстравагантно заявил Джек с самодовольным видом.

– Да, боюсь, что так, – рассмеялась Фрэнсис, заслоняя глаза от света, и вздохнула: – Твоя новая лошадь изумительна.

– В новом сезоне он отобьёт свою цену.

Фрэнсис вопросительно подняла бровь, но Джек притворился, что не заметил этого. В гостиной няня с Эндрю собирали башню из кубиков с буквами алфавита. Пенни помчалась навстречу отцу, а Эндрю, чтобы не остаться в стороне, с грохотом опрокинув башню, тоже поспешил к Джеку и обнял его за ноги.

Фрэнсис как-то странно взглянула на мужа:

– Знаешь, они тоже прелестны.

– Да, конечно. Без сомнения.

Джек стиснул Пенни в объятиях так крепко, что она засмеялась.

– Как ты, Руфь?

– Когда же вы наконец побудете дома, господин Джек, займётесь делами?

– У меня дела там, где я снимаю шляпу. Я уже их улаживаю.

– Х-м-м. Идите, дети. Пора спать.

– Ну, няня, пожалуйста! – заныла Пенни.

– Уложи Эндрю в кровать, няня, – сказала Фрэнсис. – Пенни может немного побыть здесь. Но только один раз! – погрозила она пальцем.

Девочка принялась выкладывать из кубиков слово «ЛОШАДЬ», хотя сама прекрасно понимала, что давно выросла для таких заданий.

– Яблоко от яблони недалеко падает, – посмеиваясь, заметил Джек.

– Пока ты был в отъезде, дорогой, мистер Белл, наш торговый агент, принёс счет.

– Который мы оплатим, когда продадим урожай.

– Белл сказал, что уже включил наш будущий урожай в свой счёт и что мы и так затянули с оплатой.

– Дорогая Фрэнсис, я два дня вёл переговоры с Лэнгстоном Батлером и признаюсь, больше не вынесу.

– Джек, боюсь, что пришло время продать Лэнгстону участок под пикник. Наши долги…

– Как ты догадлива! – воскликнул Раванель. – Ты опережаешь каждый мой шаг!

Она слегка улыбнулась:

– С Лэнгстоном?

– Мы подписали договор, скрепили печатью и заверили его.

– Значит, ты расплатишься с мистером Беллом?

– После сезона скачек я с удовольствием удовлетворю все просьбы мистера Белла, – небрежно отмахнулся он.

– Но, Джек, если ты уже продал… – в изумлении раскрыла рот Фрэнсис. – Нет, не надо было! Это же наш лучший участок. Где мы будем пасти лошадей?

– Предок Индейца, сэр Арчи, принёс семьдесят тысяч долларов дохода от разведения. Он вернёт нам выгон.

– Сколько… – в ужасе задохнулась она. – Сколько…

– Дорогая, у нас в распоряжении наш дом. В бизнесе руки должны быть свободны, чтобы действовать наилучшим образом.

– Джек, ты же не…

Джек Раванель удалился от растерянной супруги в библиотеку и, смахнув пачку счетов, взял графин. Виски легко полилось в рот, но обожгло горло, словно разорвавшаяся бомба.

Бумаги на столе летели из-под его дрожащих рук, как комья земли – из-под лап собаки. Индеец заработает тысячи! Джек – наездник и никогда не старался изобразить из себя плантатора. Грязь. Негры. Жара. Москиты. Невежественные, отвратительные, скучные люди.

Он осушил бокал за четыре энергичных глотка и налил второй. Со двора донеслось позвякивание удил и смятенный голос Фрэнсис:

– Держись крепче, милая.

Потом раздался её крик и стук железных подков. С замершим сердцем Джек подскочил к окну.


Некоторые утверждали, что Джек был пьян, когда оказался на месте трагедии. Конечно, он сильно напился после этого и оставался в таком состоянии во время всего похоронного обряда. Никто не мог находиться рядом с ним, и Кэткарт Перье, который выехал к Раванелям, чтобы уладить дела на месте, жестоко пострадал, когда его спустили с лестницы. Через три недели отошла в мир иной и Пенни (и смерть была для неё избавлением от мучительных ран, которые она получила). Поэтому на похоронах от семьи Раванелей присутствовали только няня с младенцем Эндрю.

– Джек, наверное, заболел, – предположила миссис Перье.

– Он так же страдает от жизни, как жизнь – от него, – заявил Кэткарт с пышно цветущими синяками. – Надо быть дураком, чтобы купить такую чёртову тварь, и ещё большим дураком, чтобы подпускать к ней жену.

– Я бы не переживала так, если бы он сам убился, – утверждала Элеонора. – Принял бы удар на себя.

– Ему следует пристрелить эту проклятую лошадь, – сказал Кэткарт.

Большая часть светского общества Чарлстона придерживалась того же мнения, и одна и та же история – с некоторыми отклонениями – передавалась из уст в уста, заставив вздрогнуть не одно плечо в дорогом платье.

Когда Джек появился в Обменном доме, чтобы обсудить дела Раванелей, в том числе и договор о залоге Лэнгстону Батлеру участка с индиго, Уильям Би был в комнате переговоров.

В ходе обсуждения Джек мимоходом поинтересовался, какие планы у мистера Би на Неделю скачек.

Со всей вежливостью, на какую был способен, Уильям Би заметил, что некоторые посчитают трёхмесячный срок на удивление кратким для траура.

Глаза у Джека налились кровью, словно раны от пуль.

– Траур? – недоумённо переспросил он. – А вы ничего не знаете?

– О чем, ради всего святого?

– Индеец не оставил и царапины.

Этот анекдот с отпирательством Джека лишь укрепил в респектабельном обществе Чарлстона мнение о нём, но позабавил собравшихся на скачках.

Кое-кто утверждал, что Джеку надо пристрелить эту лошадь. Но Руфь понимала, что он не перенесёт ещё одну утрату.


Кэткарт Перье прозвал Индейца «дьявольский конь», но прозвище не прижилось.

Теперь, по выражению Элеоноры Перье, всё семейство Раванелей состояло из Джека, младенца Эндрю и благопристойной молодой нянюшки-негритянки.

Несмотря на то что одни находили описание Элеоноры неприятным, другие строили всевозможные версии развития событий, которые вскрылись бы, «мои дорогие», в своё время. «Всему своё время!»

Заядлые игроки и сомнительные личности потянулись к городскому дому полковника Джека, где можно было без ограничений пить, сквернословить и обсуждать лошадей. Однажды, только однажды, какой-то юнец бросил Руфи:

– Эй, черномазая, принеси мне стакан!

На что она ответила:

– Я няня малыша Эндрю. Вы хотите, чтобы ваши приказы какая-нибудь потаскушка выполняла? Полагаю, лучше всего будет, если вы сами его принесёте.

Больше шлюхи не появлялись. Игроки продолжали пить, играть в карты и изрыгать страшные ругательства, но с распутницами развлекались в других местах. Кое-кто пытался подшучивать над Руфью, бросая на неё многозначительные взгляды и подмигивая, но так, чтобы Джек не заметил.

Спустя два дня после погребения Фрэнсис Раванель Лэнгстон Батлер перевёл своих работников на участок с индиго. Он выждал месяц с похорон Пенни, чтобы задать Джеку вопрос о цене на его участки, которые располагались на западном берегу реки.

– Вы не удовлетворены, Лэнгстон? – спросил Джек.

– Полковник, я не просил вас покупать это животное. И не я ссорился с миссис Раванель. Я восхищался Фрэнсис и, разумеется, не предполагал, что она с дочерью рискнёт подойти к лошади, которую не сможет удержать. Мне сказали, что ваши кредиторы нетерпеливы, и я готов купить кое-что из ваших владений. Также могу предложить цену за вашу лошадь. Индеец, может, и потягается с Валентином, но у меня за плечами нет злосчастной истории с… – Лэнгстон сделал паузу, смакуя фразу Кэткарта, – «дьявольским конём».

Джек устало прикрыл глаза. Достав фляжку, он откупорил её и хлебнул. Не предложив Лэнгстону, водворил пробку на место.

– Ипподром «Вашингтон», дистанция четыре мили. Ставлю три тысячи, что Индеец побьёт твою извозчичью клячу.

– Пять тысяч. Против твоих оставшихся рисовых полей.

– Полагаю, вашему слову можно верить?

– Если необходимо, мой секундант докажет вам, что очень даже можно.


Ни в городе, ни на ферме у Руфи не было места для скорби. Маленький Эндрю не переставая спрашивал, когда вернётся мама. Он не мог понять, куда она ушла. Начинал плакать каждый раз, когда няня оставляла его, и Долли давала ему снадобье, чтобы ребёнок заснул. Руфь спала не лучше, и боль не проходила.

Этой зимой Неделе скачек не хватало скандалов, что разочаровало знатных дам Чарлстона, завидовавших своим родственницам из Саванны, которые с упоением обсуждали безнравственное поведение одного богатого француза. В Чарлстоне, увы, хоть и молодые люди напивались до бесчувствия и провожали юных девиц прямо до спален, никто из злодеев не был настолько известен.

– К сожалению, их никто не знает, – изрекла смертный приговор скандалу Констанция Венебль Фишер.

Единственной интересной темой для разговора было состязание между Индейцем полковника Раванеля и Валентином Лэнгстона Батлера из-за огромного денежного фонда, который находился в руках уважаемого адвоката Джеймса Петигрю. Джека поддерживала молодёжь, Лэнгстона – старшее поколение. В семьях начались раздоры из-за этого поединка, то и дело заключались дорогие пари.

Оба скакуна были знамениты. Индеец – из конюшни только что избранного президента Джексона, а Валентин – от известной кобылы Лёгкая Ножка. К тому же они оказались дальними родственниками.

Только очень немногие плантаторы остались на полях, готовясь к посадке. Большая часть, да и все самые именитые люди Чарлстона находились в городе. К полудню острые на язык дамы успевали перемыть косточки всем гулякам, кутившим накануне вечером. А в среду и в пятницу ещё до обеда весь город стекался на ипподром «Вашингтон».

Руфь и подумать не могла, что успела полюбить Чарлстон. Она не спеша прогуливалась по старым улочкам, как вдруг в глаза бросилась дверь с голубой рамой. От звуков пилы навернулись слёзы. Сколько знакомых лиц из церкви на Кау-элли. Теперь от неё осталось пустое место, а знакомые спешили мимо, не здороваясь. Цветные, всё ещё ходившие на службу, сидели в храме Святого Филиппа на самом верху. Руфь туда ноги не несли. Хуже всего было на рынке. Всюду ей мерещилось: чья-то быстрая тень спряталась под прилавок… кто это…? Раздался смех… А там, за ногами торговки, кто?..

Батлеры были в городе, но дома не сидели. Геркулес на плантации Броутон готовил Валентина к большому забегу, а Долли добавляла в его рацион травы и снадобья.

В доме Раванеля до обеда было тихо. Затем Джек вставал, Хэм брил его, и они, в облаке винных паров после вчерашнего рома и виски, отправлялись на ипподром, где поверенный родственник Джека, вооружённый пистолетами, всю ночь охранял стойло Индейца.

Джек следил за тренировками, питанием и приучал лошадь не бояться публики. Хэм пробовал каждую порцию еды для Индейца, а родственник Раванеля пас её на лугу позади ипподрома.

В салуне Боннера на открытом воздухе Джек пил с дружками до раннего вечера, после чего все отправлялись в заведение к мисс Поли, где Джек свободно проводил время, но никогда не поднимался наверх.

Продержавшиеся всю ночь на ногах частенько заглядывали к Джеку, чтобы встретить рассвет на его веранде. Как-то вместе с ними появилась и парочка распутниц из заведения мисс Поли, но Джек немедленно прогнал их. Дружки недовольно заворчали, а Руфь сказала:

– Здесь ваш маленький сын, господин Джек. Эндрю не нужно всё это видеть.

Эндрю прижался к ногам нянюшки. Уложив его в кроватку, Руфь пробормотала:

– Женщины всегда будут заботиться о тебе, милый. Ни о чём не волнуйся.

Подошёл День скачек, наездники повели по Митинг-стрит украшенных лентами жеребцов, храпящих и становящихся на дыбы. Руфь, сидевшая с Эндрю на веранде, выглянула наружу. Было прохладно, и она плотнее запахнула шаль.

– Когда-нибудь ты прославишься благодаря лошадям, малыш, – сказала Руфь. – На свете столько лошадей, словно только для тебя и созданных.

– А мама?

– Мама следит за тобой. Ты её не видишь, а она всё-таки приглядывает.

Слеза скатилась по щеке нянюшки.

– Твой папа поставил всё на этого проклятого Индейца. Всё, что у него было и чего не было, наверно, тоже. Может быть, твоя мамочка и за полковником Джеком наблюдает. Я молюсь, чтоб так и было.

Ровно в полдень распорядители согнали зрителей с беговой дорожки. У линии старта поставили ограждения в три ряда, а близлежащие салуны превратились в конторы по заключению сделок. У финиша плантаторы распивали шампанское и пунш, пока осведомители выкрикивали:

– Один против двух на Орбиту!

– Четыре к одному на Причуду мистера Салли!

Шесть лошадей выстроились для первого забега в одну милю и четыре – для следующего. Из четвёрки до конца продержались только Индеец и Валентин, придя к финишу в пять часов.


После скачек Уэйд Хэмптон в клубе, выплатив свою ставку, предложил тост:

– За Индейца и Старину Пекана. Из наших рядов ушёл один из лучших коннозаводчиков, но зато у нас теперь есть замечательный президент.

– За генерала Джексона!

– И Индейца! Ура!

Кэткарт Перье, заработав на этих скачках триста долларов, простил Джека.

– Индеец, – с восторгом говорил он, – полностью окупил себя.

Лэнгстон Батлер отправил Геркулеса отведать сахарку.

Зимнее солнце село, в Жокейском клубе зажглись фонари. Полковник Джек, сидя в клубе, покупал раунд за раундом. Хотя он так никому и не сказал, сколько отдал за эту лошадь, в светских кругах широко распространилась версия, что Индеец вернул свою стоимость вдвойне.

Темнота сгущалась, наездники вытирали своих скакунов и пускали их тихим шагом вниз по Митинг-стрит, разъезжаясь по домам. Лошади со спутанными гривами, порванными лентами или вовсе без них шли, с трудом перебирая забинтованными ногами.

– Господин Джек, – потянул полковника за рукав Хэм, – я хорошо протёр Индейца. Оставить его здесь или домой отвести?

– Седлай. От поездки голова прояснится.

– Господин Джек, я отведу Индейца домой и поставлю в конюшню, а сам в соседнем стойле лягу.

– Хэм, ты говоришь мне, что делать с моей собственной лошадью? Продолжай в том же духе, и вскоре все черномазые начнут указывать белым, как поступать.

Все расхохотались над нелепым тщеславием Джека. Тогда он, постаравшись скрыть уязвлённое самолюбие, похлопал наездника по плечу и дал золотую монету в пять долларов.

– Ты отлично откатался сегодня. Всё ещё хочешь сбежать?

Хэм, который оказался лучшим в самой крупной скачке своей жизни, опустил глаза и принялся ковырять ногой землю, отчего все ещё больше развеселились.

– Иди домой. Если тебя остановит патруль, скажи, что ты тот самый парень, который привел Индейца к победе.

Джек, купив последний раунд, повёл изнурённого коня домой.

Руфь сидела в гостиной за шитьём, когда послышался скрежет ключа в замке. Джек, спотыкаясь, вошёл в дом, бросил шляпу на лавку и широко улыбнулся.

– Я слышала, что вы победили со своей лошадью, – сказала Руфь.

– Ты меня поздравляешь?

– Эндрю сказал, что молился за вас перед сном. Теперь и я, наверно, могу прилечь.

– Лэнгстон Батлер был в ярости.

– Давайте любить наших врагов. Хотя некоторых из них любить труднее, чем других.

– Я напомнил Лэнгстону, что купил Индейца на его заём.

Джек поднял фляжку к губам, но оттуда не вытекло ни капли. Прищурив один глаз, он заглянул внутрь, опрокинул её ещё раз и швырнул к шляпе. Пошатываясь, подошёл к серванту и, налив себе бокал, выпил, после чего наполнил второй для Руфи.

– Господин Джек, вы же знаете, что я не пью, – проговорила она, смешавшись.

– Только один разок. Чтобы отметить нашу победу над Батлером.

Руфь решительно отмахнулась:

– Я для этого ничего не сделала. Просто ваша лошадь обогнала его лошадь. А у меня лошадей нет. Не нужно мне никаких лошадей.

Он поставил бокалы и присел рядом с ней. Чересчур близко.

– Руфь, я чувствую себя таким одиноким после смерти Фрэнсис.

– Ещё бы.

Он обнял её за плечи.

– Ты тоже потеряла супруга.

Она сбросила его руку и вскочила:

– Господин Джек, я больше не миссис Глен. И даже не Руфь. Я просто няня! Я была нянюшкой для мисс Пенни, а теперь – для маленького господина Эндрю. Вот кто я!

Он, покачиваясь, поднялся:

– Руфь, ты… ты пристойная, скромная молодая женщина. А весь город считает тебя моей любовницей.

Она прислонилась к серванту:

– А вот и нет!

– Может, тебе следует напомнить, кто… кто твой хозяин?

Он сжал ей грудь.

– М-м-м, персик, – произнёс он. – Сочный чёрный персик. Я поимею тебя, – добавил он, срывая с неё блузку и обнажая грудь. – Ну что за прелестная девочка!

– Господин Джек… ГОСПОДИН ДЖЕК!

Он сжал руками её голову и попытался поцеловать.

– Я так одинок…

Руфь, схватив тяжёлый хрустальный графин, со всей силы ударила полковника по голове, и он, пошатнувшись, рухнул на диванчик, который перевернулся от его падения. Джек сполз на пол, диванчик придавил ему ногу. Руфь стёрла каплю крови с графина и растерянно сунула палец в рот.

Затем раздался испуганный крик. Эндрю, проснувшись, в ужасе заплакал. Плач перешёл в громкий рёв.

– Яблоко от яблони, – проговорила нянюшка, – недалеко падает.

Этой ночью ей опять приснился сон про корзину для маниоки.

В субботу утром пожаловали трое дружков Джека, но нянюшка сообщила им, не открывая парадной двери, что «господин Джек никого не хочет видеть. Он сейчас не в форме».

Они что-то заподозрили, начали шутить и хихикать, но всё-таки ушли.

Старых друзей, пришедших поздравить Джека, так же резко отшили.

Джек, ковыляя, спустился на кухню в полчетвёртого дня. Он долго пил большими глотками из кувшина, потом, вытерев рот, с отчаянием посмотрел кругом, и его вырвало в раковину.

Руфь увела Эндрю в детскую, пока кухарка наводила порядок.

– Не волнуйся, милый. С папой всё в порядке, просто он слишком много выпил.

– Я знаю, – ответил мальчик.


Спустившись, она нашла Джека в гостиной с задёрнутыми шторами. Перед ним стоял кувшин с холодной водой и бокал виски.

Он хотел было встать, но ограничился жалкой улыбкой.

– Нянюшка…

– Сделанного не воротишь. Но больше этого не повторится. Меня зовут. Не знаю, что это за зов, но я слышу его. Напишите мне бумагу, чтобы меня купил кто-нибудь, кто не поступит, как вы. А то это обязательно повторится, когда вы опять напьётесь.

Полковник Джек Раванель в ответ наговорил больше, чем собирался, но каждое слово глухо срывалось с его губ. Он не хотел терять Руфь, но это уже случилось.

Полезные связи

– Как Луизе понравился бы этот день! – пробормотала Антония Севье.

Соланж, которая редко удивлялась своеобразным суждениям Антонии, почувствовала брешь в своей броне.

– Она была бы рада, что муж женился на другой?

– Ах, посиди спокойно. Как я застегну воротничок, если ты вся извиваешься, как рыба? Конечно, Луизе было бы приятно. Ты осчастливишь Пьера.

– Разве Луиза не была ужасно ревнива?

– Ну ещё бы! Но то было при жизни, когда она могла что-то сделать!

Антония отступила на шаг, чтобы оглядеть Соланж, и приложила палец к подбородку. Потом одёрнула рукав.

– Лучше надеть голубую вуаль. Я бы предпочла голубую.

– Пусть будет как есть, дорогая Антония.

Антония высунула язык.

– Мы должны считаться с тем, что имеем: тридцать лет… плюс вдова… да ещё беременная, но мы обставим всё наилучшим образом.

Несмотря на её убеждение, что «сорок… э-э… плюс» больше соответствует истине, Антония покорно захлопала в ладоши.

– Конечно, ты и так поступаешь наилучшим образом, дорогая. А нам не пора поспешить? Все будут ждать.

– Да пусть подождут. Они и так смакуют восхитительный скандал.

Соланж театрально вздохнула:

– Если эта свадьба выявит настоящих друзей, то я не против, если среди них останутся только Пьер, я, девочки и ты, дорогая Антония.

Антония Севье, чьё привилегированное положение в этой скандальной истории открывало ей двери лучших саваннских домов, запротестовала:

– Дорогая Соланж, у тебя так много полезных знакомств.

– Sans doute[36], поэтому многие предлагают свою помощь после смерти бедного Уэсли. Если бы не несколько долларов, которые я утаила от кредиторов, я с детьми разорилась бы.

В спальню Соланж ворвалась Полина, старшая дочь:

– Маман, я не могу найти серёжки.

– Тогда, – ответила мать, – придётся тебе обойтись без них.

– Маман! Это кто-то из грязных работников Джеймсона украл у меня серёжки. В нашем доме всё вверх дном! Не пойду без серёжек!

– Как хочешь.

– Маман! Это же твоя свадьба!

Она внимательно оглядела слегка выпирающий живот Соланж.

– Или лучше сказать: наша свадьба?

Соланж шлёпнула дочь, не выходя из себя:

– Найди свои украшения.

И, немного смягчившись, добавила:

– У тебя такие прелестные ушки. Лучше их подчеркнуть.

Почёсывая щеку, Паулина вышла из комнаты, и вскоре снизу донеслось:

– Эвлалия, если ты переложила куда-то мои серёжки, я буду щипать тебя, пока ты не закричишь.

– Ах, дети, – вздохнула Антония. – Такое счастье. Моя маленькая дочурка…

Полина была права: недостроенный особняк, к которому она привыкла, изменился до неузнаваемости. Гостиная была завалена кучами хлама, а через затянутые парусиной окна проникало так мало света, что почти ничего не было видно. На первом витке винтовой лестницы перила были покрыты лаком, на следующем – нелакированные, а третий вообще ещё не сделан. Мистер Джеймсон обещал, что всё будет закончено до свадьбы. А, ладно. Строители – самые большие обманщики.

Антония, позавидовав строгому тону Соланж в обращении с дочерью, театрально вздохнула:

– Наша няня позволяет малышке Антуанетте любые прихоти! Но что делать? Моя доченька так привязана к этому созданию!

Соланж почуяла слабое место в уловках подруги:

– Няни дарят ласки, на которые у матерей нет времени или желания. Я не испытываю к дочери особой привязанности и абсолютно уверена, что не полюблю и, – она похлопала себя по животу, – и малышку Эллен. Мужчины гораздо более занятны, чем последствия их внимания.

– Т-с-с! – шлёпнула миссис Севеье подругу по руке.

– Как лицо? – спросила Соланж, повёртываясь из стороны в сторону.

– Из тебя получилась красивая невеста.

– Практика, моя дорогая, приводит к совершенству. Эвлалия, Полина, – позвала она. – Останется ли ваша мама честной женщиной без вас?


Пьер Робийяр был консервативен в своих наклонностях и привычках. По нему можно было проверять время. Каждое утро он являлся в «Л’Ансьен режим» ровно в девять часов, где за чашкой кофе внимательно просматривал газеты и выкуривал первую сигару. Если по какой-то случайности свежие газеты задерживались, он перечитывал старые. После того как поток новостей со всего мира иссякал, Пьер до полудня проверял деловую корреспонденцию и счета. Обед длился с двенадцати до двух, ужин был в семь. В отличие от многих горожан, которые до 9 вечера не садились за стол, Пьер Робийяр к этому времени был уже в постели.

Тогда почему этот образец предсказуемости стоял у входа в церковь Святого Иоанна Крестителя в окружении галдящих ирландцев, сжимая в руке огромный букет из цветов апельсина? Пьер Робийяр и сам до конца не понимал, что привело его сюда и кем он стал. Пьером-Ромео? Он служил с самым плачевным из предводителей, Наполеоном Бонапартом, в первой группе войск императора! А тут цветки апельсина?

– Всё будет в порядке, господин, – прошептал Неемия.

Как могло случиться, что зрелый вдовец, с Божьей помощью освободившись от семейных неурядиц, имеющий неплохую репутацию и столько друзей, попался в сети желания?

Пьер-Ромео? Пленник Любви? Боже, боже…

Братья О’Хара, жены О’Хара, дети О’Хара, внуки О’Хара окружали жениха, а равные Пьеру, те (или внуки тех), кто когда-то низкопоклонничали перед ним в надежде получить приглашение на бал к Робийярам, прятались в своих экипажах, выстроившихся вдоль Дрейтон-стрит. Пьеру так и хотелось наподдать ногой по каждому из этих лакированных экипажей. Каким мальчишкой он стал!

Соланж Эванс воспламенила в нём пыл, который Пьер считал давно угасшим. Луиза – которую он так любил – всегда уступала его скромным супружеским желаниям; Соланж раздула в нём решительно несупружеские желания до накала, который сжигал его изнутри, желания, о которых даже страшно было подумать, порой два раза за ночь. Даже в таком святом месте, при большом скоплении народа, Пьер Робийяр чувствовал непристойное возбуждение в срамных местах. Протестант по вероисповеданию, он даже согласился венчаться в католической церкви и вырастить своих детей католиками. Немыслимо, думал Пьер, широко улыбаясь.

– Отлично выглядите, господин, – сказал Неемия.

Пьер чувствовал себя помятым и взъерошенным в новом сюртуке, тогда как Неемия великолепно смотрелся в поношенном хозяйском, а его торжественная физиономия говорила о значительности момента.


«Научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетённого, защищайте сироту, вступайтесь за вдову»[37], – как писал пророк.

Во время проповеди Пьер успел собраться с мыслями.

Уэсли Эванс погиб слишком скоро после Луизы и Клары, когда Пьер никому ничем не мог помочь. На похоронах Уэсли, когда Соланж попросила его выкупить компанию по продаже хлопка «Робийяр и Эванс», Пьер, выразив соболезнования, заверил вдову, что он удовольствуется импортом, где всю работу выполняет Неемия. Соланж, похоже, не оценила этой маленькой шутки.

А потом, только Пьер вышел из траура, умер Филипп, перед смертью назвав брата, к ужасу Пьера, палачом.

Хоть Филипп и представил свою индейскую невесту обществу Саванны, места для неё так и не нашлось, поскольку мест для экзотических принцесс там было меньше, чем их самих. В Северной Джорджии обнаружили запасы золота, и на земли маскоджи устремились поселенцы, которые обладали выдержкой, а любопытство стало восприниматься как нечто скучное и чудное.

И всё-таки Саванна оставалась более гостеприимным городом, чем Чарлстон, и, будь невеста Филиппа более адекватна, она смогла бы найти друзей. Её новорождённый малыш вызвал бы участие, а богатство Филиппа извинило бы её необычность. К несчастью, Осанальги была весьма застенчива и, после того как её родня покинула Джорджию, она стала жить затворницей в причудливо-мрачном особняке Пьера. Редкие гости никогда не заставали её дома.

Деятельность Филиппа в защиту индейцев создавала трудности тем, кто наживался на лишении индейцев их земель, и после принятия «Договора на Индиан-Спрингс»[38] законодательная власть больше не обращалась к нему за советом. Филипп посвятил себя составлению каталога по артефактам индейцев маскоджи и переписке с Колумбийским институтом повышения квалификации в области искусств и наук в Вашингтоне с целью найти для них постоянное место жительства.

Если бы хоть кто-нибудь на самом деле заинтересовался бы Осанальги, её бы видели гораздо чаще. Каждый день кучер Филиппа отвозил её в сосновый лес, начинавшийся прямо за городом, и забирал её оттуда уже затемно. Охотники за беглыми рабами, очутившись на необитаемом острове Фиг, по ошибке приняли её за беглую служанку и были очень разочарованы, когда их пленница не принесла им никакого барыша.

В марте саваннцам посчастливилось принимать у себя в городе маркиза де Лафайетта, престарелого героя Революции. Духовой оркестр Джаспер Гринс с энтузиазмом наигрывал «Марсельезу», а Филипп презентовал маркизу военный клуб «Индеец» в качестве сувенира. Осанальги в состав подарка не входила и, как ни старалась, не смогла уберечь Филиппа от простуды, которая привела к его кончине двумя неделями позже, а себя – от внезапного вмешательства Пьера в дела брата. На погребении она предстала в такой плотной вуали, что некоторые стали шептаться, что Осанальги порезала себе щёки согласно языческому траурному ритуалу. Пьер организовал похороны и погребение. Приём (который вдова не устроила) по этому случаю был в доме у Пьера Робийяра.

Вместе с Неемией и мистером Хавершемом они несколько недель разбирались с имуществом покойного. Деловые бумаги, касающиеся усадеб в Нормандии и связей с правительством, были рассованы по самым неподходящим ящикам и папкам. В чемодане, который не открывали с самого приезда Филиппа в Саванну, оказался документ о праве собственности на плантацию на Мартинике, которая стоила пятьдесят тысяч. Секретарь Колумбийского института готов был проявить интерес к коллекции Робийяра только в том случае, если она будет соответствующим образом приведена в порядок.

– У нас и так полно – нет, слишком много – неразобранных индейских артефактов.

Пьер не знал, что Осанальги где-то пропадала до конца недели, и, когда он обнаружил её отсутствие, первой его реакцией было скорее раздражение, нежели расстройство. Кучер, похоже, что-то скрывал, но никакие угрозы или посулы не заставили его разгласить местонахождение Осы. Однажды утром, спустя шесть недель после смерти мужа, Осанальги вернулась с новорождённым младенцем в руках. Она полностью, со всей силой и решимостью, посвятила себя материнству.

Пьер не знал, что Оса ждала ребёнка, но, каковы бы ни были его соображения, он обращался с маленьким Филиппом Робийяром как с сыном двоюродного брата и наследником.

Все несчастья когда-нибудь кончаются, и как-то зимой Пьер с Неемией закончили разбор активов Филиппа, чтобы передать управление ими банку мистера Хавершема, и покинули ужасный дом Осанальги, тепло поздравляя друг друга. Пьер потёр руки. Близилось Рождество.

Побуждаемый самыми сердечными христианскими мотивами, Пьер отпустил Неемию домой и, как только он удалился, свернул к дому вдовы бывшего партнёра. Было слишком поздно для обеда и рано для ужина, но он не собирался злоупотреблять гостеприимстом миссис Эванс. Сколько хороших лет прошло, когда они вместе с Эвансом работали в «Р-и-Э». Очень хороших лет.

Хозяйка пригласила его в дом, который за десять лет так и не достроили. Семья обитала в законченной части – в гостиной и общей комнате на первом этаже, где из-под нелакированных панелей на стенах виднелась дранка, тянувшаяся до самого потолка с пожелтевшей штукатуркой. Прекрасной формы винтовая лестница без перил вела на второй этаж, о состоянии которого Пьер мог только догадываться.

В глубоком камине не горел огонь, и дочери Соланж ходили по дому в дешёвых пальтишках. (Фабрикант Пьер Робийяр опытным глазом сразу определил это по ткани.) Пьер взял шаткий стул, у которого планки были привязаны кожаными шнурками, за что вдова мило извинилась.

– Я продала хорошую мебель, – призналась она и добавила: – Мы располагаемся в незавершенном Версале. Я бы никогда не позволила Уэсли что-то здесь перестраивать.

Несмотря на скромную обстановку, беседа протекала легко, пока Пьер с самыми вежливыми банальными фразами и не менее приличными вздохами не обронил:

– Неисповедимы пути Господни, дорогая миссис Эванс. Нам приходится просто принимать то, чего мы не понимаем.

– К чему это?

– Мадам?

– Мой муж поскользнулся на клочке хлопка и сломал себе шею. Ваша Луиза и любимая Клара, пережив столько сезонов лихорадки, внезапно стали жертвами болезни. Совершенно ясно, что мы ничего не можем поделать в таких трагических случаях. И то, что мы должны принимать их как часть некого божественного замысла, отвратительно.

Пьер ахнул: эта женщина – атеистка? Смятение гостя не сдержало намерения миссис Эванс продолжать разговор на неудобную тему, поскольку она винила усопших в собственной нынешней нужде.

– То, что хлопковый бизнес чрезмерно расширился, очевидно каждому, у кого есть глаза. Правда, вы, сэр, избежали этой ловушки. Но Уэсли не признавал логики, – сказала она, представляя логику самодуром с бичом в руке, – и рвался вперёд. Сэр, упорство в скверном правосудии всегда приводит только к плачевным результатам!

– Маман, – вмешалась Полина. – Пожалуйста, не надо.

– Я доверяла Уэсли! Я ничего не знала!

– Как вы могли знать, женщина не… – попытался извинить Пьер её, самого себя и всех остальных.

– Фи! А кто сказал, что способность рожать детей не даёт развиваться интеллекту?

Собственный интеллект Пьера был полностью сражён. Он благоразумно удалился, положив монету в двадцать долларов под пыльный поднос для визитных карточек.

Он прошёл полквартала вниз по улице, когда его догнала Соланж, выбежавшая без пальто.

– Сэр, похоже, вы забыли вот это.

– Мадам?

Она резко сунула ему золотую монету. Благоразумная женщина – а он считал миссис Эванс именно такой – могла бы кормить семью этими деньгами целый месяц!

– Но…

– Дорогой Пьер, – начала остывать она. – Сэр, я понимаю, что у вас не было дурных намерений. У вас доброе сердце. Но вы должны сознавать, как ваша щедрость видится сплетникам.


Оказывается (как Пьер и подумал с горькой иронией), чтобы избежать пересудов в обществе, нужно его шокировать. Посетив вдову в следующий раз, Пьер явился вместе с Неемией, который принёс большую корзину с провизией. Это стало традицией, повторявшейся каждые две недели. Когда потеплело и можно было сидеть на открытом воздухе, Пьер стал навещать Соланж скорее ради удовольствия, чем из чувства долга, и как-то днём заглянул без Неемии (невзирая на возражения этой важной особы). Недолгое время спустя он навестил вдову позже, гораздо позже, после того как дети Соланж легли спать.

Он полагал, что больше не способен на экстаз. Считал, что больше никогда не проведёт пальцами и губами по благоухающим изгибам женского тела. О, с какой благодарной беззаботностью он погрузился в это сияние!

Соланж могла бы расплакаться или начать обвинять своего соблазнителя, но она этого не сделала. Она с удовольствием потянулась.

– Я уже и забыла, как это приятно. Спасибо, милый, дорогой Пьер.

Для Пьера Робийяра, который прожил на свете столько лет, что готов был отречься от любви, подобные признания прозвучали как гром среди ясного неба.

Он нанял рабочих, чтобы закончить Розовый дом, и заказал Томасу Салли, написавшему портрет Лафайетта, которым все так восхищались, запечатлеть красоту Соланж.

Прошло три месяца беспечного счастья, омрачённого лишь презрительным отношением Полины. (Эвлалия, второй ребёнок, была слишком мала, чтобы выносить суждения.) По воскресеньям они вчетвером отправлялись на прогулки и устраивали пикники на Фиг-айленде. Без всяких благоразумных предосторожностей Пьер и Соланж с детьми, как семья, навещали плантации друзей. Отец Джон как-то заглянул в «Л’Ансьен режим», чтобы прояснить намерения Пьера.

– Намерения? – переспросил одурманенный блаженством Пьер.

– Я не смогу даровать прощение миссис Соланж, если она будет продолжать жить во грехе.

– Грехе?

Пьеру ни разу не приходило в голову, что эта любовь была грехом.

Когда Соланж сообщила ему, что он снова станет отцом, Пьер просиял. Его жизнь расцветала как весенний цветок.

– Выходи за меня замуж, – попросил он.

– Нет, – ответила она.

Пьер от изумления потерял дар речи. У него буквально отвисла челюсть, а лицо из розового стало багровым:

– Но…

Соланж весело рассмеялась и поцеловала его в лоб.

– Конечно, я выйду за тебя, дорогой Пьер. Ты самый послушный и забавный мужчина в мире.

– Х-м-м. Я думал, что главное – моя сила, гордая выправка, служба с Наполеоном. Моя грубая сила…

Она расхохоталась, как девчонка.

В Саванне любили богатого, любезного Пьера, но, когда беременность Соланж невозможно стало скрывать, сплетники вспомнили её первое замужество и дуэль, которой оно окончилось. Миссис Хавершем окрестила Соланж чёрной вдовой и, несмотря (а может, благодаря) определённому смертоносному кровопийце, прозвище прилипло к ней. Когда одна известная, благовоспитанная и мучительно некрасивая старая дева посетовала: «Эта женщина похоронила двоих мужей, а теперь собирается заполучить третьего?» – её ремарку цитировал весь город.

Пьер, к счастью, оставался глух к этим колкостям в отличие от Соланж и, естественно, Неемии, который слышал, как повсюду шептались белые, делая вид, что не выдают секретов, но их почему-то знала каждая служанка в Саванне.

Пьер пришёл к Соланж смущённый и расстроенный.

– Дорогая, – сказал он, – про нас явно идут оскорбительные толки.

– И ты не осмеливаешься ответить на обиду? Я сыта по горло «делами чести».

– Боже мой, конечно нет. То есть я бы не стал. То есть стал бы, но…

Она остановила его, приложив палец к губам.

– Пьер, когда вдова Филиппа последний раз появлялась в обществе?

– Не могу сказать. Хоть брат и представил её, бедная женщина не… она… это было мучительно. Бедный, милый Филипп! Он верил, что индейцы могут чему-то научить цивилизованных людей!

– В некотором смысле мы с ней похожи.

– Вы? Вы с ней? Она в надёжных руках, – продолжал Пьер, словно Соланж ничего не сказала, – и ни в чём не нуждается. Боготворит своего ребёнка. По воскресеньям утром, когда все на службе, она гуляет с маленьким Филиппом по городу. Оса, малыш и этот кучер. Они ни с кем не здороваются.

Мальчик унаследовал высокие скулы и резкие черты лица народа своей матери. От отца ему достались голубые глаза, холодные, как зимнее небо.

– Филипп – красивый мальчик, – произнёс Пьер. – Мой долг… Боюсь, что не смогу сполна отдать долг ему или его матери.

– У тебя будет такая возможность. Пьер, я хочу, чтобы Оса доверилась мне.

– Оса?

Он представил, какое удовольствие получат острословы в городе. Он уже чуть не слышал комариный писк сплетен. К счастью, Пьеру шла злая усмешка:

– Как ты добра… Как добра, моя дорогая.

– А с теми ирландцами ты имеешь дело?

– О’Хара? Из Ирландии приехал их младший брат. Кажется, ещё более практичный, чем они.

– Пригласи их. Жён, братьев, детей – всю фенианскую родню и компанию.

Пьер расплылся в улыбке:

– Но, дорогая Соланж, все начнут злословить о лучших людях города.

Улыбка Соланж была столь же сдержанна и неприятна, как его – добродушна:

– Этого, мой суженый, я и добиваюсь!


Но утром бракосочетания, когда повсюду распускались весенние цветы, наполняя ароматами воздух, Пьер Робийяр, стоя в окружении галдящих фенианцев, вдали от знакомых, спрятавшихся в своих экипажах, задавался вопросом, насколько им удалось осадить людей, не привыкших к отпору. Бравая неясная улыбка приклеилась к его лицу, выражая его желание находиться где угодно, но только не здесь. Взлохмаченный, небритый ирландец протянул руку:

– Желаю счастья жениху. Пусть у вас будут дети, и у ваших детей тоже.

– Спасибо.

– Джеральд О’Хара, сэр. Прежде служил коммерсантом в фирме братьев, но не далее как сегодня ночью, в 4.37, незадолго до того, как это благословенное – самое благодатное – солнце решило взойти, я стал плантатором.

– Так рано? – не удержался растерянный Пьер.

– Нет, сэр. Так поздно! В час, когда петух прочищает горло, а алкоголь притупляет остроумие такого азартного человека.

Джеральд О’Хара, новоявленный плантатор, был ниже Пьера дюймов на шесть и походил на птицу, которую только что упомянул. Его широкое весёлое лицо было лишено всякого вероломства и так вспыхнуло от сознания собственной вины, что мир, само собой, разделил бы его радость. А Пьер, невзирая на тоскливые размышления (возможно, потому, что устал от них), спросил его:

– Так вы вообще ложились спать, мистер О’Хара?

– Нет, сэр. Во-первых, потому, что я бы и не пошёл (я же играл в карты), во-вторых, потому, что не посмел (я выигрывал), и, в-третьих, нельзя было ложиться, поскольку джентльмен, который пожертвовал содержимым своего кошелька, покрыл долг своей плантацией на Возвышенностях и понуждал меня сделать ставку против неё. У меня были девятки поверх валетов, «полный дом»[39], и я был уверен, что у него то же самое, хотя в игре, сэр, одна карта может всё испортить.

Пьер, который не играл в карты со времён службы в армии Наполеона, согласился:

– Эй, парень, сегодня у господина Робийяра свадьба. Господи! Не лезь к нему со своими делами.

Никто из гостей поважнее не вышел из экипажей. Ну что ж. Похоже, он женится без их общества.

– Мне что-то трудновато понять акцент твоего брата, Джеймс. Но я получил удовольствие от его рассказа.

– Там всего двести акров земли, – продолжал Джеральд, сверкая красными глазами, как ни в чём не бывало. – А я, как ирландец, всегда мечтал иметь «клочок собственной земли». Не что-то там особенное. Просто земля, с которой ни король, ни какая-нибудь знатная особа не выгонят ни меня, ни моих близких.

Джеральд описывал свою землю так подробно, словно топограф:

– …И пять сотен акров от белого дуба на углу до реки Флинт-ривер[40]. Величественное название, правда? Твёрдая, как кремень, и мягкая, как вода. Жду не дождусь, когда увижу её.

– Флинт…

– Это на Возвышенностях, мистер. Бывшие земли индейцев чироки. Их разыграли в лотерею. Одни достались честным поселенцам, другие – таким, как я, которые оказались здесь случайно, поскольку спекулянты стремились получить не землю, а только выгоду, сбыв её с рук. Я, мистер Робийяр, родом из таких мест, где люди грызутся за несколько ярдов дрянной земли, на которой не вырастишь ничего лучше картошки. А этих индейских земель никогда не касался плуг! На них вырастет всё что угодно! Я назову её Тара, сэр. В честь великой земли, где правили ирландские короли.

Совершенно сбитый с толку навязчивым дружелюбием этого маленького человека, Пьер пожал руку Джеральду:

– Поздравляю вас, сэр. Как здорово стать королём!

Ирландец весь преисполнился благодушием:

– Преданность и верность. За вас, ваша честь: пусть самое большее, что вы загадаете сегодня, будет самым меньшим из того, что вы получите.

Сын Филиппа, спускаясь со ступеньки отцовского непрезентабельного экипажа, кувырком полетел на землю и, разбив коленку, поднял такой рёв, который порадовал бы любого дикаря.

Мальчик был одет в неизменные короткие штанишки, рубашку и фетровую шляпу. У матери на голове была вышитая бисером красно-зелёная повязка, на шее висело ожерелье из когтей какого-то животного, а платье, похоже, было тем же самым, что она надевала на злополучный рождественский бал много лет назад.

Пьер поспешил к ней, протягивая руку:

– Оса! Оса! Как любезно с твоей стороны… Как хорошо…

Неемия поднял ревущего мальчонку, который колотил кулаками по ушам, и как раз в этот момент из-за поворота показался экипаж невесты, и остальные экипажи с неохотой извергли своих пассажиров.

Приблизившись к толпе, Антония Севье спросила Соланж:

– Ты выглядишь такой сдержанной, моя дорогая. Жалеешь?

– Каждый делает то, что нужно.

– Конечно, но…

– Пьер благородный человек. Его почитают в обществе, даже слишком. В его крови нет ни капли примеси.

– Но?

– Никаких «но», моя дорогая. Без всяких оговорок. Мы будем счастливы вместе, достроим Розовый дом, а мои любимые дочери, – младшая улыбнулась при этом, а старшая нахмурилась, испытывая явную антипатию к замечаниям такого человека, как мать, – будут наслаждаться преимуществами полной семьи. Мы будем счастливы. Ты слышишь меня, Полина? Мы будем счастливы.

Полина сердито уставилась на свои руки в перчатках.

– Миссис Хавершем и миссис Леннокс, старушка Бёрди Прентис, ну надо же, все здесь.

– Ну конечно, моя дорогая Антония, – ответила её подруга. – Вся Саванна съехалась, чтобы отмыть грязную голубку.


Сияющий отец Джон поздравил собравшихся, а Неемия в это время крепко сжал ручонку вопящего малыша. Маленький Филипп задохнулся от боли, но плакать перестал.

Вдова Филиппа одарила Пьера робкой улыбкой, но Пьер не мог отвести взгляд от своей невесты. Он наклонился поцеловать её изящную руку, и его одурманенные любовью глаза встретились с насмешливым взглядом Соланж.

– Войдём? – сказала Соланж.

В свадебной процессии участвовали молодой майор Уильям Торн Уильямс, чета Хавершемов и другие высокопоставленные лица, которые болтали без умолку, стремясь показать, что ни этот торжественный случай, ни Иоанн Креститель не обладают столь большой важностью, как они. После так называемых «вельмож» в храм вошли О’Хара, заняв три задних ряда.


Оса с честью исполняла свои скромные обязанности, пока сын молотил кулаками в дверь притвора, которую Неемия предусмотрительно закрыл.

– Этот мальчишка по сравнению с матерью – совсем дикарь, – пробормотала миссис Хавершем миссис Севье.

– Но он необычайно красив, когда спокоен, – шёпотом ответила миссис Севье.

– Когда же это бывает?

Обряд венчания подошёл к своей традиционной кульминации, и Пьер Робийяр поцеловал супругу с таким энтузиазмом, который мог бы вызвать аплодисменты в менее формальном окружении.

Он так сжимал руку Соланж, словно в невесте была сосредоточена вся жизнь, и процессия последовала за парой во двор навстречу чудесному утру и супружескому счастью.

Когда гости появились в дверях, кучера прекратили судачить и поспешили к повозкам своих хозяев.

Скромно одетая чернокожая женщина ждала у подножия лестницы, скрестив на груди руки.

– Как… – ахнула Соланж.

– Доброе утро, миссас, – промолвила Нянюшка. – Желаю вам всего самого лучшего.

– Но, Руфь… – начал Пьер.

– Няня! Няня! Няня! – с криком вырвалась Полина из-за спины матери.

Эвлалия, которая никогда не видела этой женщины, разразилась слезами.

– Вы что-то хотели, дорогая? – спросил отец Джон.

– Я хочу вернуться назад, – сказала Нянюшка. – Теперь господину Пьеру и миссас Соланж понадобится няня.

Толпившиеся позади них в проходе вытянули свои важные шеи и стали задавать нетерпеливые вопросы.

Обнимая всхлипывающую Полину, Нянюшка сказала куда-то в сторону:

– Я хочу вернуться домой.

Дар пророчества

– Бедному ребёнку никто не даёт молочка, мамочка не любит его. Только посмотри на себя, мисс Эллен Робийяр. Всё измято, головушка сплющена там, где врач сжал её щипцами. Папочка не нашёл повивальную бабку, никого не подпустил. В нынешние времена богачи сами справляются. Господин Пьер решил, что лучше этого доктора не найти. Этот человек изучал медицину, уж не знаю, сколько лет. Столько, что хоть у него и нет своих детей и он ни разу не вытаскивал малышей, он знает больше, чем любая чернокожая повитуха, у которой и свои дети есть, и помогала она рождаться другим не раз. Доктор изучил всё о детях – он даже бывал в Филадельфии! Мисс Эллен, пока ты размышляла, стоит ли тебе появляться на свет или не стоит, стараясь продлить это безоблачное время, доктор взял блестящие щипцы и выдернул тебя. Доктор нетерпелив. Может, он нужен другим детям, может, где-то его и правда ждут. Но твоя мама истекла кровью, как зарезанная свинья. Я видела слишком много крови и больше не хочу.

Розовый дом содрогнулся от дрожащего, какого-то старческого крика.

Нянюшка качала маленькую Эллен, убаюкивая её.

– Неемия нашёл кормилицу, скоро пососёшь молочка и согреешься. Мисс Соланж держала тебя до последнего, пока не отправилась к своим предкам. Мамочка улыбалась, глядя на тебя, малышка. Я сама видела! А твой папа не знает, что и делать. Он встретил свою любовь, когда и подумать не мог, что полюбит ещё раз, а теперь всё кончилось. Господин Пьер разбит и растерян. Он уже потерял жену и ребёнка до мисс Соланж. А теперь она тоже ушла, и господин Пьер считает, что жить незачем, когда жизнь так жестока. Порой, маленькая мисс, горе – единственное, что остаётся в жизни.

Доктор суетился вокруг женщины и ребёнка. Он остановился, желая, вероятно, что-то сказать или осмотреть напоследок младенца ещё раз, но, развернувшись, загремел вниз, бормоча проклятия, по прекрасной лестнице, сделанной Джеху.

Предполагалось, что Нянюшка, как и все остальные слуги, будет пользоваться чёрной лестницей, но иногда по утрам, когда хозяева ещё спали или были далеко, она подходила к этим ступеням и проводила рукой по перилам из красного дерева, в которых проявился стиль Джеху. Пальцы скользили по дереву, как по воде, которая так и манила к себе.

Малышка Эллен лежала у неё на коленях, отяжелевшая и расслабленная. Дыхание было спокойным и глубоким.

– Мне кажется, моя маленькая, мисс Соланж, – и моя мама тоже. Я всю свою жизнь знала её, и, по-моему, если бы не мисс Соланж, я бы тебя сейчас на руках не держала. Я почти ничего не помню о своей родной матери. Иногда я слышу, как она говорит: «Ki kote pitit-la?» – такая у нас была игра, – но голос доносится так слабо, словно из дальней комнаты. «Ki kote pitit-la?»… «А где наша деточка? Где наша малышка?» Мама никогда не является мне, как Мартина, Галла Джек, мисс Пенни или другие, но, бывает, говорит со мной. Наверное, родная мама любила меня, но она не приходит. И мой Джеху, он… тоже не приходит. Духи заняты своими потусторонними делами. У них свои места, где они обитают, куда приходят и уходят. Может статься, и миссас Соланж тоже придёт. А может, и нет. Может, она будет с Мартиной занята.

Она поудобнее устроила ребёнка в подоле.

– Когда твоя мама вспоминала о том, что нужно быть доброй, она была добра, и она ни разу не продала меня никому, только когда я сама этого захотела. Может, она по-своему любила меня. Ох, твоя Нянюшка болтает всякие глупости, а ты всё слушаешь, мисс Эллен…

Она прислушалась, не идёт ли Неемия с кормилицей. Новорождённая всего разок пососала грудь матери перед тем, как она остыла.

Нянюшка очень устала.

– Все, кого мы любим, умирают, деточка. Все-все. Если Господь одарит тебя улыбкой, ты полетишь на небеса раньше них. Это правда, деточка. И все это знают, но никто не хочет слышать, потому что эти слова ничего не изменят. Кое-что лучше вообще вслух не говорить, а то всё станет только хуже. Будто смерть – это какое-то новомодное словечко, которое раньше никто не слышал. А я, бывает, вижу кой-чего. То, что не хотела, и не просила, и не загадывала. И мне от этого ничуточки не лучше. До того, как ты родилась, я увидела, что миссис Соланж в какой-то дымке; она вся расплывалась, ни одной чёткой линии, как у всех остальных, не было. Мне, наверно, надо было сказать ей: «Миссис Соланж, вам, похоже, недолго осталось? Может, чем-нибудь помочь? Как сделать так, чтобы миссис Соланж хорошо провела свои последние денёчки?» Может, она знала, да не говорила. Так бывает. Возможно, она была готова уйти.

Пьер, задыхаясь от рыданий, вышел из комнаты жены. Он уставился на подол Руфи, словно младенец был непрошеным чужаком.

– Нянюшка…

– Да, господин Пьер.

– Я…

– Нам всем будет её не хватать. Миссис Соланж сегодня отправилась в Царствие небесное.

– О, господи!

Рыдания сострясли тело несчастного, и Пьер, еле переставляя ноги, вышел за дверь.

Нянюшка коснулась нежного родничка с голубыми венами на головке ребёнка.

– Чем нам поможет это знание, когда наши любимые будут умирать? Мы знаем, какие они, и знаем, что горе тяжелее, чем сама смерть. Лучше не знать когда. А после твоя душа присоединится к другим. Души не умеют страдать. Мартина не страдает. Мартина…

Нянюшка наклонилась поцеловать маленькую Эллен.

– Нам нужно жить так, словно это неправда, словно мы будем жить вечно и счастливо. А завтра обязательно будет солнце, а ураганов больше никогда не случится. Ураганы в прошлом! Ты будешь счастлива, мисс Эллен. Тебя будут приглашать на балы и пикники, на все-все праздники. Люди будут видеть тебя счастливой и думать: «Может, я ошибаюсь. Может, мисс Эллен знает что-то, чего я не знаю. Может, мои любимые не будут лежать в холодной могиле. Может, они станут первыми, которые проживут столько, сколько захотят». Тебе нужно научиться притворяться, маленькая миссас. Притворщиков везде принимают с радостью. Чтобы прожить ещё один день, нужно притворяться.

Нянюшка протёрла глаза.

– Мы зависим от притворства.

Маленькая жизнь билась под её рукой.

– Может быть, завтра я снова начну притворяться. Но не сегодня. Сегодня никак не получится.

Слёзы упали на детское одеяльце.

– Мир не начал новую жизнь, как ты, маленькая миссас. Он уже какое-то время был. Нелегко придётся мисс Эллен Робийяр. У тебя есть две старшие сестрёнки, которые будут обращаться с тобой, словно ты одна из их куколок. Так и будет, пока ты умеешь только лежать. А господин Пьер – ты заметила, как он посмотрел на тебя? Всякий раз, глядя на тебя, он не будет видеть женщину, которую любил. Он научится любить тебя, обязательно, но где-то в глубине души, в самом тёмном уголке, у него останется твоя мама, а не ты. А в Саванне запомнят, что это ты убила свою мамочку. Они, конечно, никогда не скажут это в лицо, но будут смотреть на тебя и вспоминать твою маму, такую бойкую и острую на язык, и думать, что эта малышка весом в пять фунтов – несправедливая замена миссис Соланж. Они не скажут это напрямик, но подумают. И пока те, кто знал твою маму, не отправятся на небеса, все будут считать, что это ты убила её. Нет, это нечестно. Нечестно! О справедливости толкуют только проповедники. Нечестно считать, что маленький ребёнок убил свою маму, но они будут думать именно так, не иначе, и, глядя прямо тебе в глаза, словно упрекать за что-то, и ты будешь задаваться вопросом: «Что я такого сделала?», – а их ответы будут задевать за живое. Может, ты думаешь: да ладно, не будет этого. Я ничего такого не делала. Может, возмутишься и посмеёшься над ними. Может, попытаешься отстоять себя, но в их глазах будет стоять всё тот же укор, и со временем ты начнёшь думать: ну, может, я и не хотела её убивать, но это случилось из-за меня, и примешь эту ложь. Не сможешь иначе. Никто из нас не может. Мы приходим в этот мир, где должны проявить себя с самой лучшей стороны.

Ребёнок завозился и срыгнул, но не проснулся. Входная дверь тихо отворилась, и Неемия вместе с молодой женщиной поднялись по винтовой лестнице.

– Если Господь Бог и духи пожелают, – сказала Нянюшка, – у нас будет счастье на этой земле. У тебя нет матери, но есть Мамушка. Теперь ты мой ребёночек.

Жития святых отцов, великомучеников и других святых

Страсти не унимаются при утешении: их питает соблазн двигаться всё дальше, и вскоре их тирания выходит из-под контроля.

Преподобный Албан Батлер

Эллен Робийяр росла тихим ребёнком в спокойном окружении. Её первым словом было «мам», и Мамушка рассказывала всем, что Эллен пыталась сказать «ма-ма», ведь малышка так рано потеряла свою мамочку. Её сёстры не прониклись какой-то особой привязанностью к умершей матери, чьё место незаконно захватила служанка-негритянка.

Старшая сестра Эллен, Полина, была поглощена мыслями о замужестве и смотрела на ребёнка, если вообще замечала его, как на некую забаву. Мамушке было стыдно за неумение Полины держать себя с достойными кавалерами – младшими сыновьями богатых плантаторов или со старшими сынами менее удачливых фермеров. Отсутствие дымохода в доме, потрёпанный сюртук и короткие сапоги Кэри Бенчли можно было простить за неумеренную тягу мужчин к нервной женщине. Оставаясь в «безопасности» на каком-нибудь пошлом свидании, Кэри изрекал стандартные нравоучения с таким видом, будто сам их придумал.

Полина обручилась с ним.

Её младшая сестра, Эвлалия, обладала лучшими манерами, но витала в облаках. Когда Мамушка застала её за чтением романа – та читала «Оливера Твиста» Диккенса, – она предупредила её, что ни один джентльмен в Джорджии не женится на девушке умнее его самого.

Полина не могла пожениться с Кэри, пока приёмный отец не выйдет из глубокого траура. Портной Пьера сшил для него уже третий чёрный костюм, а Эллен за это время научилась ходить и говорить. Год спустя, когда Эллен начала читать, Неемия потихоньку заменил траурное облачение хозяина на чуть более радостное фиолетовое. Пьер не высказал никаких возражений. Похоже, он даже ничего не заметил. Вскоре после этого мистер Кэри Бенчли и мисс Полина Робийяр поженились в новой баптистской церкви на Чиппева-сквер. Скамья для родственников была почти пуста, но остальные были битком набиты друзьями Пьера, радующиеся его возвращению в свет. Антония Севье, носившая траур по мужу, который почил полтора года назад, была особенно любезна. В холле отеля «Сити», где проходило торжество, подавали безалкогольный пунш, что весьма разочаровало Пьера, и он не стал там надолго задерживаться, как надеялась миссис Севье.

В следующую субботу миссис Севье вместе с дочерью Антуанеттой приняли в Розовом доме, хотя они и явились без приглашения. Миссис Севье высказала мысль, что дети одного ранга и положения должны стать друзьями. Несмотря на такой бестактный нажим, девочки и вправду понравились друг другу, хотя Антуанетта отличалась живостью и дерзостью, в то время как Эллен была тихой и послушной. Когда Севье пожаловали в третий раз, Антуанетта, поглощённая игрой с фарфоровыми куклами Эллен, приказала Мамушке принести воды. На что Мамушка ответила, что любой здоровый ребёнок в состоянии спуститься вниз, дойти до колодца и повернуть ворот. Вечером Антуанетта пожаловалась матери, что у Пьера Робийяра дерзкая служанка. Миссис Севье, уверенная, что Пьеру необходимо самое лучшее обслуживание, сказала ему, что без хозяйки слуги утрачивают дисциплину и мнят о себе больше, чем должно.

Пьер согласился с этим в отличие от Неемии с Мамушкой, но, хотя миссис Севье старалась изо всех сил, цветок, с которого она надеялась получить заветный плод, увял. Пьер часто отсутствовал, когда миссис Севье заглядывала в гости, и её визитная карточка (с загнутым уголком, говорившим о том, что она доставила её собственноручно) пропадала по дороге от подноса для карточек до Пьера. Её задушевные, многословные письма – разве она совершала нечто оскорбительное? – оставались без ответа.

В будни по утрам няни Эллен и Антуанетты водили девочек на Рейнолдс-сквер. Однажды утром миссис Севье встала раньше обычного и, отправившись на площадь, потребовала у Мамушки ответа, что именно происходит.

Увы, Мамушка была так глупа, так забывчива, что не смогла ничего сообщить о намерениях и отношении своего господина к Антонии. В следующее воскресенье находчивая миссис Севье посетила службу в Пресвитерианской церкви на Саут-брод-стрит и после мучительной протестантской службы подстерегла Пьера. Любезный, слегка сбитый с толку вдовец обнаружил ранее неведомое желание сопровождать очаровательную вдову на приём к мэру, который устраивали в честь губернатора Лампкина в следующую субботу. В начале недели, несмотря на неудовольствие по поводу определённых неоплаченных счетов, швея Антонии прислала ей новое платье с пышными рукавами. К новому платью была куплена шляпа с перьями эгретки.

В назначенное время экипаж Пьера не появился, и Антония, списав это на невинное недоразумение, отправилась на приём, где сказала мэру Гордону, что её спутника задержали дела. В результате она просидела там три часа без него.

С тех пор она всячески осаживала озадаченного Пьера, который был уверен, что это Антония отменила встречу. Разве он не слышал это из уст Неемии? Пьер так и не понял смысла гневных взглядов и многозначительного молчания, которыми Антония Севье одаривала его.

Через полгода Антония Севье вышла замуж за мистера Энгуса Уилсона, и Пьер преподнёс им весьма изящный кувшинчик для сливок в качестве подарка, с которым так и не смирились.

30 января 1835 года стал днём национального масштаба, а также важным днём в Розовом доме. В этот день в Вашингтоне безработный маляр, некий Ричард Лоренс, совершил неудачное нападение на президента Джексона, а в Саванне маленькая Эллен Робийяр стащила с полки отца Батлера «Жития святых отцов, великомучеников и других великих святых». Эта книга произвела на девочку большее впечатление, чем давшие осечку пистолеты убийцы, направленные на Джексона. «Жития святых» стала «Книгой мисс Эллен». Она носилась с ней как с любимой книгой, погружаясь в чтение историй и рассматривание мрачных картинок. Юная мисс Эллен говорила о святой Терезе, святой Агате и святой Маргарите так, будто они были реальными людьми, жившими на другом краю города.

Однажды она спросила Мамушку, причислят ли когда-нибудь её мать к рангу святых, та ответила:

– Конечно, милая. Твоя мамочка была самой святой праведницей.

Но эта книга не нравилась Мамушке, хотя она ни словом не обмолвилась против неё. Все эти рисунки со святыми, которые утыканы стрелами или которых вот-вот разрубят на куски или бросят на растерзание волкам, не могли быть выполнены теми, кто знает, сколько крови может вытечь из одного-единственного человеческого тела. Вот что думала Мамушка. Как бы там ни было, эти святые, пронзённые стрелами и склонившие головы перед казнью, вообще не были похожи на людей; они выглядели как пьяные, а может, были уже наполовину в раю. За всю свою жизнь Мамушка видела только одного человека, который напоминал святых мисс Эллен, – Денмарка Веси.

Желание умереть за веру – глупость, но это не повседневная глупость. Эта одна из тех почётных глупостей, которые няни возносят перед своими воспитанниками, молясь, чтобы они никогда не испытали ничего подобного.

– В бедности и праведности нет никакого проку. Главное – сохранять бодрое лицо, и ты получишь всё, что нужно, – говаривала Мамушка Эллен.


Эллен Робийяр стала готовиться к жизни во Христе. Она по собственной воле, не посоветовавшись с отцом, обратилась к отцу Майклу для наставлений относительно воцерковления. И хотя у доброго пастора было полно хлопот в связи с наплывом ирландских иммигрантов и строительством новенькой церкви, искреннее рвение Эллен в изучении собственной веры придало ему сил, и, если его не вызывали к больному или умирающему, отец Майкл занимался с девочкой по понедельникам и четвергам после обеда. Пьер накрывал хороший стол, и два раза в неделю пастор ужинал в Розовом доме.

Если Пьер когда-нибудь и раскаивался в данном Соланж обещании вырастить детей в католической вере, он никогда об этом не говорил, а отец Майкл был так образован и сердечен, что Пьер с удовольствием ждал его регулярных визитов.


Французов в Саванне стало меньше, «Frere Jacques» возродилось в таверне Ганна с ирландской клиентурой. Соотечественники Пьера говорили на низинном наречии с мягким «р». Поскольку французское влияние ослабло, а производство хлопка пошло в гору, аппетиты саваннцев в отношении французских шелков, вин и платьев стали расти, и под руководством способного управляющего «Л’Ансьен режим» Неемии бизнес Пьера процветал.

Когда отец Майкл сообщил Пьеру, что, похоже, у его дочери призвание к служению Господу, её отец расхохотался:

– О, Мамушке это не понравится. Она уверена, что все молодые леди несовершенны, пока не выйдут замуж за молодых джентльменов.

– Мамушке?..

– Ну, разве вы не знаете, она ведёт у нас всё хозяйство. Распоряжается, будто я её раб. А если я сопротивляюсь, Неемия проводит со мной «небольшую беседу», и я возвращаюсь в привычную колею.

– Но вы… вы же здесь хозяин.

– Именно так, – самодовольно подтвердил Пьер.


Эллен приглашала и Антуанетту посещать занятия по изучению Библии, но та лишь фыркнула в ответ, и на этом их дружба закончилась.

Антуанетта поддерживала дружеские отношения с Филиппом Робийяром, чья мать растила его, «словно дикаря-индейца». (Когда Пьер предложил свою помощь и поддержку, вдова его брата захлопнула дверь перед его носом.) Юный Филипп не ходил в церковь. «Похоже, – заметила одна гранддама, – для этого мальчишки суббота – просто очередной день недели».

Некий Франклин Уорд, отличающийся безупречными манерами, начал ухаживать за Эвлалией.

Мистер и миссис Кэри Бенчли познакомились с ним, когда приехали в город на субботнюю ярмарку и остановились в Розовом доме. Мистер Уорд был миллеритом, и супруги Бенчли, будучи баптистами, осыпали его колкими насмешками. Выходец из семьи врачей-янки, Франклин тоже намеревался получить эту профессию, но его сильно впечатлило предсказание преподобного Уильяма Миллера о том, что Христос явится во плоти в период между мартом 1843 года и октябрём 1844-го, составленное с помощью скрупулёзных вычислений на основе определённых пророчеств из Книги пророка Даниила. Кэри Бенчли не слышал ничего более смехотворного, и если в течение недели он просто размышлял над этим забавным вопросом, то в воскресенье его прорывало.

– Когда Иисус явится к нам, – говорил супруг Полины, – кто его будет возить? Кто будет ему готовить?

– И зачем тебе ухаживать за Эвлалией, – грубо насмехался он над Франклином, – если скоро конец света?

– Скоро конец, – с удовольствием повторил он.

Франклин Уорд повторял соображения отца Миллера и демонстрировал исследования выдающихся теологов, подтверждающие пророчество, но Кэри с Полиной продолжали подшучивать над поклонником Эвлалии.

Лишь Эллен внимательно прислушивалась к этим разговорам. Этот Христос, который должен был покончить с развращённым, порочным миром, определённо казался правдоподобным.

Они жили, как говорил Франклин Уорд, «в ожидании конца».


Почти за год до ближайшей даты конца света Эллен отложила свой катехизис и «Жития святых». Она скрывала причины, по которым больше не приглашала отца Майкла на занятия и ужины, которые так нравились ему и Пьеру. Священник интересовался, когда же Эллен собирается воцерковиться, но юная леди оставалась наглухо закрытой.

Мамушка и так всё поняла без разговора с прачкой.

– Деточка, – сказала она, оставшись с Эллен наедине, – ты стала не так весела, как прежде.

– А чему радоваться? Моя жизнь посредственна, незначительна и бессмысленна. У меня совсем нет подруг…

– Ни одной?

– Не считая тебя. Ты больше, чем подруга, – добавила Эллен скрепя сердце, поскольку всегда отличалась честностью.

– Ты меняешься, вот и всё. Ты становишься взрослой, дорогая.

– Я не хочу быть «взрослой женщиной».

– Ну, – улыбнулась Мамушка, – ты же не станешь мужчиной. Просто у тебя начались месячные, и они будут приходить каждую луну.

Мамушка дала Эллен мягкие хлопчатобумажные салфетки.

– Положи их себе в ящик и меняй, когда нужно. А грязные клади в ведро у задней двери. Только закрывай его крышкой. Чтобы папа не видел.

Брови Эллен страдальчески изогнулись:

– Ах, Мамушка, это обязательно?

– Да, деточка. Так нужно.

– Я такая грязная! – расплакалась она.

– Ты не грязная, – сказала Мамушка без улыбки. – Так и должно быть. Так было и с твоей мамой, и со мной. Ты привыкнешь к этому.

– Я такая грязная, – прошептала Эллен.

Через месяц-другой объявилась Антуанетта Севье. Худая и бледная, она больше не дерзила Мамушке, но осталась такой же бойкой.

Девочки опять подружились, словно и не было никакой размолвки, и друзья Антуанетты стали друзьями Эллен. Балы, пикники, скачки и катания на лодках заполонили её дни. Эллен часто оставалась ночевать дома у Антуанетты, и скоро Мамушка перестала понимать, в какие дни ставить для неё прибор, накрывая на стол. Выслушивая предостережения и выговоры Мамушки, Эллен высоко задирала голову, словно оценивая новые, сомнительные увлечения.

Как-то рано утром в субботу Мамушка возвращалась с рынка, и тут мимо пронёсся экипаж Филиппа Робийяра, да так быстро, что она едва успела отскочить на обочину. Мисс Антуанетта Севье, растянувшись на коленях у Филиппа, весело смеялась вместе с ним.

Одно слово, дети. Мамушка представила себе их чувства, мысли и заботы, и всё это показалось далёким и эфемерным, как облака над головой. Сунув корзину с провизией под мышку, Мамушка зашагала к дому, где Неемия занимался завтраком.

Он ничего и слышать не захотел:

– Цветные ничего не выгадают от развратной жизни белых.

– Эта мисс Антуанетта гуляет без дуэньи, – продолжала возмущаться Мамушка.

Неемия осторожно попробовал горячую кашу.

– Это не наше дело. Не наше, и всё тут.

– Где бы эта девчонка ни появилась, одна она не останется, – грустно заметила Мамушка.

Она винила мисс Антуанетту в неприятных переменах, коснувшихся наружности и поведения Эллен. Её осанка поникла, и аккуратная, опрятная девочка превратилась в распущенную девицу. Взвешенные ответы, к которым привыкла Мамушка, уступили место невнятному ворчанию. А от манер, над которыми Эллен дрожала, как утёнок над жучком, отказалась вовсе.

Однажды в жаркую летнюю ночь Мамушке приснился сон, от которого она проснулась напуганная. С широко открытыми глазами и бьющимся сердцем она проскользнула в спальню мисс Эллен, где царил полный беспорядок, и просидела на её пустой кровати, пока часы внизу не пробили три, а у парадного крыльца не остановился экипаж. Тишина. Кучер, хлопнув бичом, укатил прочь. В двери заскрежетал ключ, кто-то на цыпочках прошёл по винтовой лестнице. Девочка открыла дверь спальни и шмыгнула внутрь.

– Доброе утро, – промолвила Мамушка.

Луна отбрасывала бледный отсвет на дальнюю стену. Мисс Эллен, остановившись на свету, вытерла губы и сдёрнула воротничок.

– Я…

– Не лгите мне, юная миссас!

Эллен швырнула один тапок в угол, он отлетел, глухо стукнувшись об стену. Второй последовал за ним.

– Скажи-ка мне, Мамушка, как ты думаешь, мир приближается к концу? Антуанетта так не считает, а Филипп верит в это. Мы, люди, натворили столько бед, что мир, пожалуй, станет лучше без нас?

– Le Bon Dieu…

– Говори по-английски, Мамушка. Ты имеешь в виду Господа. Того, кто видит даже самого маленького воробушка.

– Бог видит, что мы делаем, а то, что не видит, замечает твоя мама.

– Прости. Давай не будем её вспоминать.

– Мисс Эллен…

– Мамушка, если ты посмеешь вмешаться, я…

– Что вы мне сделаете, мисс? Что будет хуже того, что я уже испытала?

– Ну, даже не знаю, Мамушка… Уже не знаю.

Мамушка с трудом поднялась на ноги. Колени её беспокоили.

– Осторожнее, юная миссас. Ты не так испорчена, какой хочешь казаться. Не нужно становиться такой.


Неемия не хотел ничего рассказывать Пьеру:

– А что сделает господин Пьер?

– Может поговорить с ней.

– И что изменится? – покачал головой Неемия. – Если бы она была цветной, – добавил он, откашлявшись, – можно было что-то сделать. Мы повесили бы ей на пояс колокольчики, чтобы ловить в тот момент, когда она хочет улизнуть, или заковали бы лодыжки в цепи, тогда бы она далеко не убежала.

– Или отправили бы её «отведать сахарку», – подхватила Мамушка.

– Но мы не можем. Эта девчонка прямым ходом направляется в объятия дьявола, но идёт своим путём и в своё время окажется там, и не в наших силах её удержать.

Они ничего не сказали Пьеру.

Когда к Эвлалии приходил Франклин, Пьер проводил с ними время в гостиной, где висел портрет Соланж. Затем вниз спускались Бенчли, и Пьер удалялся поспать. За ужином Пьер выпивал бутылку кларета, а Неемия помогал ему подняться в спальню. Когда заходили старые друзья, Пьер с радостью принимал их, но через полчаса приносил извинения и возвращался в свою комнату. В его рукопожатии не было прежней силы, и если этот любезный, рассеянный джентльмен и замечал какие-то перемены в своей младшей дочери, то никак их не комментировал.

Эллен не страдала от отсутствия видных кавалеров. Роберт Уилсон с мечтательными глазами был сыном капитана того самого парохода. Однажды утром, когда только начало светать, Мамушка застала его на парадном крыльце в ожидании мисс Эллен. И Джеральд О’Хара настойчиво ухаживал за ней, принося цветы, конфеты и всяческие скромные подарки. Да, он был ирландцем, но весьма уважаемым ирландцем!

В отличие от Филиппа Робийяра. Он не вписывался в рамки приличия.

Не по своей вине у Филиппа не было ни няни, ни денег, чтобы получить хорошее воспитание. Ещё до того, как он вырос из коротких штанишек, мать перестала водить его в церковь Святого Иоанна. Остальные прихожане, которые с трудом выносили его выходки с воплями и брыканиями, были рады его уходу. К пятнадцати годам Филипп сменил пять учителей, включая и какого-то янки из Бостона.

На городском рынке с радостью злословили насчёт этого юного господина. Когда не было новых возмутительных случаев для обсуждения, вспоминали старые: как юный господин Филипп до смерти загнал прекрасную лошадь, как он оскорбил монахиню и как «этот бездельник отправил Чарльза в работный дом на порку за то, что Чарльз не вынул стельки из его сапог. Стельки – это просто кусочки кожи. Чарльз даже не клал их туда, как же он мог их вытащить?»

Как главная служанка в доме, Мамушка ожидала почтения и учтивого отношения.

– Какая прелестная черепашка! Я знаю, как господин Пьер любит свою черепашку, поэтому я и держала этого парня на расстоянии, Мамушка.

Мамушка никак не ожидала распущенных выходок от своих домашних, но однажды утром няня Антигона сообщила ей:

– Няня Руфь, вы воспитываете мисс Эллен. А она увлечена этим возмутительным мальчишкой Филиппом. Это же просто оскорбительно! Мисс Эллен опозорит вас!

– Разве несчастья семьи Робийяр касаются вас? – возразила Мамушка.

Но резкий ответ не смог скрыть истинного положения вещей.

В детстве мисс Эллен избегала Филиппа. А теперь не спешила давать ему отпор.

Няня Антигона положила ладонь на руку Мамушки:

– Вы и так сделали всё, что можно. Бог да благословит вас.

Мамушка стряхнула её руку, словно это была змея. Няня Антигона жалеет Руфь! Да как она смеет!

Мисс Эвлалия была ещё в папильотках, когда Мамушка ворвалась к ней в спальню.

– Я кое-что слышала о мисс Эллен, – проговорила она. – Люди такое болтают!

Эвлалия мечтательно улыбнулась:

– Филипп с моей сестрой влюбились друг в друга по уши. Так все говорят.

– Все?

– Это так романтично.

– Да вы все хотите того, чего у вас нет. А как только получите, и желание пропадает.

Даже слепой заметил бы приближение беды: резкая перемена настроения мисс Эллен, её равнодушие к любимым занятиям, её высокомерный, лукавый вид, – словно она владела тайной, которой согласна поделиться лишь с самыми умными или надёжными. Как и многие до неё, мисс Эллен полагала, что создала любовь. На ней, будто на афише, было написано: «Я влюблена».

Молодые люди думают, что любовь ясна, как восход солнца, проста, как нос на лице. Они так и жаждут раствориться в глазах возлюбленной.

Мамушка знала, что в любви нет ни ясности, ни лёгкости, и она может причинять неимоверную боль. Мисс Эллен было пятнадцать лет. Она созрела для влюблённости. И причиняла страдания всем своим поклонникам. Всем, кроме кузена Филиппа! Как-то ночью, когда духи не давали Мамушке спать, никак не желая прекращать болтовню, Мамушка пошла в спальню к мисс Эллен и разбудила её.

– Что у тебя с этим мальчишкой? Ты позоришь семью Робийяров.

Эллен с сонными, красными глазами и всклокоченными волосами встала и, накинув халат, присела к туалетному столику, принявшись пудрить щёки.

– Придётся рассказать всё господину Пьеру, дорогая. Ты не оставляешь мне выбора.

Эллен почти незаметно пожала плечами.

Мамушка дождалась, когда господин Пьер закончит утренний туалет и бритьё, позавтракает печёным яйцом с чашечкой горького цикория, после чего поведала свою историю. Гнев, страдание и беспокойство промелькнули на лице Пьера, напомнив ей, каким был её крестный отец много лет назад. Но вспышка быстро утихла, и его лицо вновь обрело старческие мягкие черты.

– Молодые люди всегда будут такими. Что уж тут сделаешь.

– Вы ничего не предпримете?

Он пожал плечами с большей усталостью, чем дочь, и не с большим толком.

Двенадцатое марта было ближайшей датой, в которую могло осуществиться зловещее пророчество отца Миллера, и молодёжь Саванны развлекалась на полную катушку.

– Если осталось так мало времени на жизнь, почему бы не повеселиться от души? – выпалила Антуанетта Севье.

Мамушке так и захотелось вымыть с мылом рот этой девчонке.

Мамушка устроила засаду у задней двери, но Эллен выскочила через окно. Тогда Мамушка побежала к конюшне, чтобы перехватить их, но возлюбленный мисс Эллен подъехал прямо к парадной двери. Мамушка, выбежав со двора, успела увидеть, как мисс Эллен с распущенными волосами, обхватив Филиппа за талию, скачет с ним на коне, припустившем галопом вниз по улице.

Мамушка понимала, что такая девушка, как Эллен, может пожертвовать собой, своей невинностью и репутацией ради мерзавца, если он красив и настойчив. Но понимание не означало, что она допустит это.


В полночь 10 марта Мамушка что есть силы постучалась в дверь Неемии.

– Запрягай коляску, – скомандовала она. – Быстрее. Мисс Эллен с этим мальчишкой. Мисс Эвлалия знает, где они. Для мисс Эвлалии секретов нет!

– Я в этом не буду участвовать, – замотал головой Неемия. – Пусть белые сами разбираются. Нам лучше не вмешиваться.

– Тебе и не надо заходить. Я сказала духам, что ты всё испортишь.

– Не верю я в этих африканских духов, – сказал Неемия, но всё же оделся и пошел запрягать.


Двадцать лет назад таверна Фарнума была респектабельным двухэтажным фермерским домом. В окне тускло горел красный фонарь, подсвечиваемый холодным блеском луны. Под неподстриженными дубами располагалась широкая веранда с рядом побеленных бочек по переднему краю. Необычайно красивые лошади дремали у знакомого загона. В таверне Фарнума любили собираться богатые игроки.

– Объезжай кругом, – приказала Мамушка. – Нужно сзади подкатить.

– Я тебя ждать не буду! – прошептал Неемия.

– Нет, будешь. Я приведу мисс Эллен. Нам нужно домой вернуться!

– Что-то её не видно.

– Ещё бы. Она внутри!

Повозка покатилась во двор, где не было ни тени, ни укрытия, чтобы спрятаться от бледного света. Подойдя к задней двери, Мамушка подоткнула юбку и пробормотала молитву. Столько опасностей подстерегало на пути.

Отодвинув задвижку, она скользнула в грязную кухню. Уронив голову на скрещённые руки, над раковиной, полной пены, дремал мулат со шрамом на лице. На сушке рядом с мойкой грудой были навалены немытые кружки. Он резко открыл глаза.

– Кто вы?

– Мамушка Робийяр. Я пришла за мисс Эллен.

Мужчина вскинул руки, словно пытался уклониться от удара.

Из-за двери бара донёсся смех. Мамушка заправила накрахмаленную блузку и пригладила красную клетчатую косынку.

– Сохрани меня, Le Bon Dieu, – прошептала она.

Коптящие лампы освещали заляпанные оштукатуренные стены. На длинном столе неровными рядами стояли разнокалиберные длинные и короткие свечи. В комнате было не продохнуть от густого табачного дыма и расплескавшегося виски. Если таверна Фарнума и была обителью Сатаны, как утверждали некоторые баптисты, то Сатане явно не хватало новой домоправительницы.

За столом в разных позах развалилась пьяная молодёжь. Мамушка Руфь узнала их. Она знала их ещё детьми.

Ей следовало бы удивиться, когда она разглядела, кто сидел во главе стола, но ей было не до того. Она была слишком удручена.

Рядом с полковником Джеком сидел Филипп Робийяр, а мисс Эллен прижималась к нему так крепко, словно срослась с ним. Его цилиндр съехал набок, а мятая льняная рубашка была расстегнута до пупка. Филипп казался прекрасной развалиной. Над бледным лбом мисс Эллен красовалась диадема из нежно-розовых камелий – венец невесты. Её глаза бессмысленно смотрели в никуда. Молодёжь вечно веселится слишком долго и допоздна, пока с рассветом и первым бокалом не умирает что-то яркое и многообещающее.

– Эй, девка, принеси-ка нам по кружечке!

В полутьме полковник Джек не узнал Руфь.

– Ниггеры в Саванне медленнее, чем моя струя.

– Они были довольно расторопны, пока Филипп не избил нашего официанта, – возразил молодой Билли Обермейер. – У негров есть свой предел. Никто не может их далеко толкнуть.

Филипп рассеянно, но с нежностью погладил Эллен по руке.

– Ты устроишь нам свадьбу, Джек? Или нам придётся ждать, пока ты не выпьешь всё моё вино?

Полковник Джек Раванель улыбнулся:

– Устроить? Сегодня вечером?

Со скрипом отодвинув стул, он встал и лучезарно улыбнулся всей компании.

– Возлюбленные…

– Я тебе не возлюбленный, Джек, – перебил его молодой господин Флит.

– Тем печальнее, Джимми, – лукаво посмотрел на него Джек.

– Да где же проклятые кружки, служанка! – воскликнул Билли.

Мамушка вышла на свет.

– Я не служанка, а вы все перепились. А что бы подумал ваш отец, господин Флит, увидев вас сейчас?

– Руфь! – ахнул полковник Джек.

– Теперь я Мамушка Робийяр, полковник Джек. И пришла забрать мисс Эллен домой.

Филипп, шатаясь, поднялся на ноги:

– Ты забываешься, негритянка.

– Хотите побить меня, господин Филипп? Будете колотить до потери сознания? А что подумает ваша бедная мама? Мисс Оса никогда и никому не причинила вреда. Что она подумает об этих выходках?

– Руфь… – начал полковник Джек.

– Я няня юной госпожи Эллен Робийяр. Похоже, тут свадьба мисс Эллен? А где же гости? Где её родные? Где храм? И где священник? Вы, полковник Джек? Вы покаялись и признали свои грехи, и сами себя в священники определили, и теперь можете завязать узел, который никто не развяжет? Хвала Господу! Мисс Эллен, а ваши святые; что они подумают о том, что здесь творится? Что подумает Иисус Христос? Вы думаете, он был распят на кресте, чтобы молодёжь пила и прелюбодействовала?

Филипп резко вырвался из рук Джека, который пытался его удержать.

– Я сейчас разберусь, – сказал он, подходя к Мамушке.

Она ни на шаг не отступила перед этим юнцом.

– Господин Флит, – снова заговорила она. – А что вы расскажете отцу об этом вечере? Он что, гордиться вами станет? А вы, господин Обермейер? Всего три недели прошло с тех пор, как ваш отец отправился на небеса, а ваша мать проводит дни в горе и печали. Думаете, ваша мама улыбнётся, узнав, что вы делали сегодня вечером?

– Я никогда…

– Вы никогда ничего не говорили. Вы никогда не говорили: «Не смейся над Господом!» А он сегодня здесь. Что бы подумал ваш отец?

Мисс Эллен сжала руку Филиппа. Её тонкие пальчики остановили его:

– Филипп, дорогой, она же моя няня!

Пары виски окутывали молодого господина, словно утренний туман.

– Негритянка! – выпалил он, будто это слово всё объясняло.

– Господин Филипп, – тихо сказала Мамушка, – я знала вас с младенчества, вы были трудным ребёнком! Но вас любили! Вас всегда любили, и я думаю, мисс Эллен любит вас. Но теперь вы уже не в подгузниках, вы мужчина! Когда-нибудь вы займёте важный пост – губернатора или, может, сенатора. Вы хотите, чтобы это грязное дело стало всем известно?

И, подражая протяжному низинному выговору Лэнгстона Батлера, Мамушка добавила:

– «Филипп Робийяр? А, тот парень, что женился в таверне?» Хотите, чтоб это прозвище прилипло к вам? И к мисс Эллен?

Грубый хохот полковника Джека прервал её речь:

– Боже мой, обожаю пылких женщин!

– Да, сэр, – холодно ответила Нянюшка. – Похоже, так и есть. По крайней мере, вы пытались их любить. Но я должна спросить вас, Джек. Загляните себе в душу. Что бы сказала мисс Фрэнсис об этих делах?

В наступившей тишине потрескивали колышущиеся свечи. Джек нахмурился и сглотнул. Вытер рукавом глаза. Потом поднёс к губам бутылку, и его кадык задвигался.

– Похоже, на сегодня довольно, джентльмены, – объявил он, ставя бутылку. – Скоро петухи запоют. Филипп, давай-ка по последнему стаканчику.

Все сидели с каменными лицами. Эллен отстегнула цветочную диадему и положила на стол. Она рассеянно провела по ней рукой.

– Уже очень поздно, джентльмены, – проговорила она. И с улыбкой добавила, обращаясь к Филиппу: – Спокойной ночи, любимый.

Больше мисс Эллен Робийяр не проронила ни слова. Она проплакала всю дорогу до дома.

Ожесточение сердца

От праздничного торта остались бесформенные куски.

Эвлалия Робийяр мечтательно перебирала визитные карточки гостей, которые разъехались лишь после обеда. Часть из них составляли эмигранты-соотечественники господина Пьера, важные и авторитетные, другие были заказчиками «Л’Ансьен режим». Молодые энергичные холостяки, включая Джеральда О’Хара, раз в год приходили с визитом в лучшие дома Саванны, где принимали всех желающих. Франклин Уорд, жених Эвлалии, пришёл рано и остался допоздна. Находясь в приподнятом, праздничном настроении, Кэри Бенчли ни разу не подколол Франклина насчёт конца света.

Поднос для грязной посуды ломился от бокалов, недопитых чашек с чаем и переполненных пепельниц. Эвлалия водила пальцем по визитной карточке Франклина Уорда с тиснением, и Неемия притворялся, что не слышит её шёпота: «Любит, не любит, любит».

Пробило шесть часов. Было воскресенье, первый день нового года. Мимо окон гостиной, выходивших на Оглеторп-сквер, прошёл фонарщик, зажигавший лампы. Воздух в пустой гостиной был наполнен запахом духов, табака и виски, и она постепенно обретала знакомый вид. Господин Пьер ушёл спать. В эти дни Пьер старался избегать всяческого общения, кроме необходимых общественных дел.

Мисс Эллен отлично справилась с обязанностями хозяйки, пока Мамушка с Неемией разносили напитки, чай и угощения.

И тут зазвенел дверной колокольчик.

– Господи боже мой. Кто там ещё? – вздохнул Неемия, не обращаясь ни к кому в отдельности и даже не стараясь скрыть зевоту.

Эвлалия вышла с ним в холл, где положила визитные карточки на поднос. Глянув в большое высокое зеркало, она пригладила волосы и устроилась в кресле с «Книгой для дам».

Неемия, открыв дверь, поклонился не столь учтиво, как перед гостями, приходящими в надлежащие часы.

– Добрый вечер, мадам. Боже милостивый!

Черные волосы Осы Робийяр торчали во все стороны. С исполосованных щёк сочилась тёмная кровь. Глаза лихорадочно блестели.

– Что с вами, миссис Оса? Пожалуйста, входите. Принести чаю? Что-то случилось?

В дрожащей руке она держала небольшой пакет.

– Входите же, миссис. Присядьте в гостиной, а я господина Пьера позову…

Эвлалия, в ужасе открыв рот, отложила журнал.

– Вы не хотите уйти, мисс Эвлалия? – спросил Неемия.

Эвлалия незамедлительно так и сделала.

Неемия натянул на себя ободряющую улыбку, которую приберегают для непредсказуемых людей.

– Очень прошу, миссис Робийяр. Войдите в дом. Пожалуйста.

Неподвижная, как деревянные фигурки, которые торговцы табаком выставляют в лавках для привлечения покупателей, Оса Робийяр стояла между холодным зимним светом уходящего дня и тёплыми отблесками праздничных свечей в Розовом доме.

Неемия предпринял новую попытку:

– У вас какое-то дело к господину Пьеру?

Она резко мотнула головой.

– Тогда к…

– К ней.

– Мадам?

– К ней. К этой девушке. Женщине Филиппа.

– Если вы про мисс Эллен, то она не виделась с ним с тех пор, как он уехал из Саванны.

Неемия помедлил, подыскивая какую-нибудь стандартную фразу:

– Любовь у молодых редко проходит гладко.

Оса застыла, словно сама смерть, пока Неемия не взял у неё пакет.

– Вы уверены, что не хотите войти? Вы… я… господин Пьер… Спасибо, миссис Оса. Счастья и удачи в новом…

Заперев дверь за матерью Филиппа, Неемия, проведя пальцем по пакету, пробормотал:

– О боже. Боже, боже…

С прискорбием сообщаю, что ваш сын встретил свой конец. Несколько месяцев назад, когда Филипп Робийяр приехал в Новый Орлеан, он был слишком хорошо знаком с занятиями, которых благоразумные джентльмены постарше стараются избегать. Этот молодой человек, владея немалыми средствами, привлекал сообщников с похожими наклонностями.

Он выбрал меня в качестве исповедника. И хотя он совершал безнравственные поступки, в душе он не был испорчен. Теперь я уверен: если бы он знал, что приемлет Создатель, он бы обрёл эти навыки с той же лёгкостью, как известные грехи, которые заполняли его жизнь. Мне, ставшему ему другом (возможно, единственным настоящим другом), Филипп казался до странности невинным – не более ответственным за свои поступки, чем дикие животные. Душа Филиппа обращалась к свету, и его вера в благодать Божию осталась сильна. Он был застрелен в ссоре, вспыхнувшей при игре в карты, и, слава Господу нашему, прожил ещё достаточно, чтобы покаяться в грехах и принять прощение.

Филиппу не хватило времени, чтобы стать человеком, которым он мог бы быть. Я буду молиться за него и за вас в вашем горе.

Ваш во Христе,

Фр. Игнейс, Кафедральный собор
Святого Луиса, Новый Орлеан

В пакете лежали четыре письма от Эллен и её миниатюрный портрет, написанный в прошлом году.


– Я так и знала, – произнесла Мамушка. – Стоило только взглянуть на этого мальчишку, и я всё поняла. Молодой господин Филипп был слишком красив.

Она сунула всё обратно в пакет и с тяжёлым сердцем поднялась по винтовой лестнице, чтобы сообщить новости мисс Эллен.


Этой долгой-предолгой ночью Мамушка много не говорила. Она просто обнимала свою девочку. Ополаскивала ей лицо. Но Мамушка выслушала всё, что высказала Эллен, все крики и ужасные слова, которые вырвались из неё, и сохранила их в тайне, ни разу больше не повторив. Прежняя душа Эллен в агонии, гневных обвинениях и рыданиях умерла этой ночью и расцвела новая.


Когда восход обратил листья магнолий из чёрных в зелёные и первая певчая птичка отважно пустила неровную трель, Мамушка вытерла слёзы на лице Эллен и сказала:

– Милая, ты можешь впасть в оцепенение, но это всё равно что лечь и умереть. Не ожесточай своё сердце, мисс Эллен. Повсюду в мире живут люди и прямо здесь, в Саванне, которые потеряли всех, кого любили. И даже те, кто всё потерял, должны что-то делать, так же как тогда, когда их любимые были здесь. Они должны открыть своё сердце. Мы не знаем – никто из нас, – какое несчастье нас сломит. Но нас не прижмут к земле ни удары судьбы, ни насмешки. Каждому нужно нести свой крест, никому его не передавая. Хочешь ты или нет, надо встать и продолжать путь.

Спустя какое-то время мисс Эллен, высморкавшись, открыла застеклённую дверь. Мягкий южный воздух, напоённый ароматами, проник в комнату и выветрил горечь. Пение одной смелой птички было подхвачено целым хором. Мисс Эллен, присев у комода, начала причёсываться.

– Достань, пожалуйста, моё серое платье, Мамушка, – попросила она, накладывая румяна на бледные щеки. – И пусть Неемия запряжёт коляску. Я поеду к мистеру О’Хара.

– Мисс Эллен… ехать одной к джентльмену! В такой час!

Эллен, обернувшись, сжала в ладонях лицо своей служанки.

– Когда я приму предложение мистера О’Хара, он простит неподобающий час визита. И, Мамушка, ты не должна задавать мне вопросов. Больше никогда.

Часть третья. Флинт-ривер

Как мы с Порком чуть не сгорели

Неемия спрашивает меня, перепрыгну ли я с ним через метлу? Говорит, что господин Пьер в нашей заботе нуждается. Что касается мисс Эллен, то я говорю: а кто о ней позаботится? Вышла замуж за этого ирландца О’Хара, который собирается увезти её на Возвышенности, где столько змей, аллигаторов, индейцев и всяких опасностей подстерегает нежную саваннскую девочку. Неемия говорит, что мисс Эллен вполне взрослая, чтобы выходить замуж и заботиться о себе. Господин Джеральд будет заботиться о ней. Но этот господин Джеральд ловкач. В карты выигрывал, а теперь вот и мисс Эллен выиграл. А я карт никогда и в руки не брала; карты – это орудие Дьявола, которое убило юного господина Филиппа. А Неемия говорит, что господин Филипп теперь в руках Сатаны, а я говорю: кто ты, чтобы судить его? А Неемия в ответ: он чуть не обесчестил мисс Эллен, он разбил сердце своей маме, а я отвечаю ему: я думала, ты христианин.

Он говорит, так и есть, так прыгну я с ним через палку? Неемия хороший человек. Он так давно занимается бизнесом господина Пьера, что уже стал как хозяин магазина. Но я уж замужем была, и больше никакой ручки от метлы нет. Так же как нет того господина, который держал палку от старой метлы для нас, когда мы с Джеху через неё прыгали. Меня венчал настоящий священник в Африканской методистской епископальной христианской церкви в Чарлстоне, и Le Bon Dieu вместе со всеми ангелами были свидетелями. Я обещала Джеху, что мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас, и даже смерть нас не разлучила. Мы с Джеху всё ещё женаты перед лицом Господа нашего и всех ушедших. Я не говорила этого Неемии. Неемия не знает о том, что даёт мне силы возражать. Я говорю ему, что поеду вместе с господином Джеральдом, мисс Эллен и этим задирой Порком на Возвышенности, и мы начнём там новую жизнь на плантации господина О’Хара, где будем жить в счастье и довольстве. Неемия говорит, что нет никакой разницы, где жить: на Возвышенностях или прямо здесь, в Саванне, но я отвечаю, что, конечно, есть. Разве это не другое место? И разве мы не начнём всё сначала? А ты терзаешься потому, что я не прыгну с тобой через метлу.

А он говорит, что будет скучать по мне, и его жизнь уже никогда не будет так хороша, когда я уеду, а я думаю, может, если бы он сказал это сразу, когда просил прыгнуть с ним, то я, может, ответила бы по-другому, а может, и нет.

Мисс Эллен больше ни слова не сказала о господине Филиппе, ни после возвращения от мистера О’Хары, ни в тот день, когда она с господином Пьером сидела в гостиной и господин Пьер спросил её, что она собирается делать. Мисс Эллен сказала, что монашкой хочет стать. Миссис Соланж была католичкой, и мисс Эллен выросла в католичестве, а господин Пьер – нет. Он думает, что католики должны кланяться папе римскому. И он сказал мисс Эллен, что ей не следует уезжать и становиться отшельницей. Она спорить не стала. Просто сидела такая грустная-грустная, словно уже всё решила.

В этот вечер после ужина, за которым никто не съел ни кусочка, господин Джеральд пришёл в Розовый дом, и Неемия проводил его в гостиную, где он присел на высокий жёсткий стул. На нём был чёрный костюм. Чёрный цилиндр он на колени положил.

Господин Пьер вошёл в гостиную, а Неемия принёс графин и стаканы. Господин Пьер предложил господину Джеральду выпить, и господин Джеральд сказал: «Только чуть-чуть», – показав, что он настоящий ирландец. Господин Джеральд поблагодарил Неемию, намекая, чтоб тот ушёл. Он так и сделал, но мы с ним остались за дверью и подслушивали.

Они говорили о погоде и ценах на хлопок, о том, кто будет следующим президентом и вступит ли Техас в Союз Штатов. А потом господин Пьер резко распахнул дверь, но мы-то слышали, как он подкрадывался на цыпочках, и попрятались.

Госпожа Эллен сидела в своей спальне, перечитывая старую книжку «Жития святых», которую она достала со стеллажа. Я спросила её, хочет ли она чаю, но она ответила, что нет. Я хотела ещё поговорить, но она ничего не хотела слышать, поэтому я ушла на кухню и пила чай одна.

Когда на кухне зазвенел колокольчик, мы с Неемией вернулись в гостиную, где эти джентльмены стояли так, будто решали, где и когда устроить дуэль. У господина Джеральда всё лицо было красным, а господин Пьер выглядел слабым, старым и уставшим. Он попросил меня привести мисс Эллен.

Мисс Эллен спустилась по лестнице Джеху, прекрасная и гордая, словно французская королева, идущая к гильотине. Господин Пьер хотел решить всё сразу и покончить с этим. Мы с Неемией, оставшись в гостиной, слились с обоями, а господин Пьер спросил мисс Эллен, хочет ли она выйти замуж за Джеральда О’Хара. Господин Пьер так и хотел назвать господина О’Хару «этот ирландец», но у него хорошие манеры, и он сдержался. Мисс Эллен побелела как полотно, нижняя губа у неё задрожала, а глаза смотрели куда-то вдаль, может, туда, где обитают юный господин Филипп, миссис Соланж и другие духи. «Я выйду замуж за мистера Джеральда О’Хара», – сказала мисс Эллен Робийяр.

Так всё и закончилось.

А на следующий день мисс Полина, так и шипя от злости, ворвалась в Розовый дом. Она протопала наверх по лестнице в спальню мисс Эллен и заявила сестре, что та не выйдет замуж за ирландца, поскольку уронит семью Робийяров в глазах окружающих. А сама мисс Полина выскочила замуж за Кэри Бенчли и ходит в баптистскую церковь по пять раз в неделю! Мисс Полина спросила сестру, как она будет смотреть в глаза Создателю, выйдя замуж за ирландца. Мисс Эллен была младшей сестрой мисс Полины, она была не такой взрослой и едва не лишилась своего доброго имени, имея отношения с молодым господином Филиппом, но она сказала, что выйдет за Джеральда О’Хара, и поблагодарила мисс Полину, посоветовав больше следить за собой, а не совать нос в чужие дела.

Мисс Полина такая святоша, но мисс Эллен так и стреляла в неё глазами и не захотела слушать больше никаких глупостей, поэтому мисс Полина пустила слезу и сказала, что желает сестрёнке только самого лучшего и вместе с господином Кэри будет молиться за неё каждый день. А мисс Эллен сказала, что все молитвы уже прочитаны, и она делает это по собственной воле.

Мисс Эвлалия тоже была против, но она поступила хитрее. Она притворилась, что ей стыдно, что сестра выходит замуж за ирландца, но, сказать по правде, она только и ждала, когда же мисс Эллен уедет из Розового дома, и чем дальше, тем лучше! Когда в Розовый дом будут приходить джентльмены, здесь не будет никакой мисс Эллен, и все будут смотреть только на мисс Эвлалию.

Господин Пьер ходит угрюмый. Его друзья снимают шляпы, когда приходят в гости. Все ходят на цыпочках.

Заходила и мисс Антуанетта. Она нахально улыбается, но ведёт себя так, словно голодная собака, которая обнюхивает свежую косточку. Заявляет, что дружит с мисс Эллен. Говорит, что она самая давняя подруга мисс Эллен. Они знакомы друг с другом с малых лет. У мисс Антуанетты полно идей насчёт свадьбы мисс Эллен. Мисс Эллен благодарила её за визит, за предложение помощи, она говорила ей спасибо до тех пор, пока мисс Антуанетта не поняла, что мисс Эллен вовсе не испытывает к ней благодарности. Умение держать себя – это палка о двух концах.

Господин Пьер ходит мрачный, потому что вот-вот потеряет любимую дочь и меня тоже. Но когда наступил день свадьбы, он собрался. Был чудесный весенний день, светило солнце, все с радостью поздравляли молодых. В церкви Святого Иоанна со стороны мисс Эллен присутствовали французы и друзья господина Пьера, а со стороны господина Джеральда – ирландцы. Мы с Порком, кухаркой и Большим Сэмом сидели наверху. А потом все поехали в отель «Сити», где выпивали, веселились и уже забыли о том, кто здесь ирландец, а кто француз.

Если сёстры Эллен думают, что она уронила себя, выйдя замуж за этого ирландца, то они ошибаются. Господин Джеральд – не француз, и манер у него нет, но супруг из него гораздо лучше, чем из Филиппа. И в карты он лучше играет. Господин Филипп пил виски и играл потому, что так делают все джентльмены в Низинах. А господин О’Хара почти не пьёт, когда играет, и по большей части выигрывает. Карты для него – просто ещё один бизнес. Не так давно он обыграл Порка, который служит у самого лучшего джентльмена в Саванне. А через пару лет после Порка господин Джеральд выиграл в лотерею плантацию на Возвышенностях.

После того как господин Джеральд привёл её в порядок, он приехал в Саванну с Порком и Большим Сэмом, бригадиром Тары. Господин Джеральд приехал подыскать себе жену, лучшую из всех, и ею, естественно, оказалась мисс Эллен. Моя госпожа – самая завидная невеста во всех Низинах.

Господин Пьер Робийяр преподнёс в подарок миссис Эллен О’Хара французский синий сервиз для чая, принадлежавший её мамочке, и меня. Думаю, я единственная женщина во всём мире, которую подарили на свадьбу.


После свадьбы господин Джеральд с жаром принялся за дела, и мисс Эллен держалась рядом с ним. Если Порк отставал, они не ждали его. Они закупили всё, что нужно для Возвышенностей, где ещё ничего не обжито. Мисс Эллен, став замужней женщиной, оказалась практичной. Она расспросила кухарку, какие кастрюли и сковородки следует купить, а меня – о том, что нужно ребёнку. Она покраснела, когда спрашивала об этом, отчего я догадалась, что у них с господином Джеральдом всё хорошо.

Порк сказал, что в Таре есть большие чайники для ошпаривания свиней, приготовления сиропа и яблочного масла, но нет ни маленьких кастрюль и сковородок, ни жаровней. И нет ни ткацкого станка, ни веретена, ни чесалок. Трав, порошков и снадобий тоже нет. Зато полно топоров и пил, а мясо господин Джеральд режет своим походным ножом.

В Таре не хватает соли, бочек и бочонков. Там нужно постельное бельё, масло для ламп и сами лампы. В Таре нужно всё, что сделает плантацию цивилизованной!

Мисс Эллен купила хлопок, шерсть, лучшие нитки и английские иголки. Господин Джеральд закупил телячьи шкуры для шнурков и ботинок, а бычьи – для треног и упряжи. Ещё он купил большой железный винт для хлопкового пресса и трёхдетальный плуг, первый во всей Саванне. Господин Джеральд перебирал хлопковые зёрна, словно никогда раньше их не видел, он щупал, и нюхал их, и осматривал, и расспрашивал о них, а потом даже совал в рот и пробовал на вкус, прежде чем выбрал подходящие. Он купил для мисс Эллен чалую лошадь и дамское седло с выбитыми на крыльях розами и ковриком. Для дома он купил прислугу. Большой Сэм погрузил слуг и всё их добро в три фургона, и они отправились на Возвышенности.

Наутро после их отъезда мы прощались с Саванной. Прощай, Обменный дом. Прощай, церковь святого Иоанна Крестителя. Прощай, Оглеторп-сквер. Прощай, Розовый дом. Прощай, лестница Джеху.

Господин Пьер, супруги Бенчли, мисс Эвлалия и Неемия провожали нас на станции. Мисс Полина всё поучала сестру, как следует одеваться, как себя вести и как причёсываться. У мисс Полины нет хороших манер, но она считает, что есть. Мисс Полина говорила мисс Эллен, как путешествовать по железной дороге, хотя она сама никогда не бывала в поезде. А господин Джеральд вёл себя так, словно поездка на Возвышенности с этим дымящим, страшным, шипящим паровозом, – самая обычная штука в мире.

Я почуяла запах виски от господина Пьера, но ничего не сказала. Когда мы готовились сесть в поезд, господин Пьер отвёл господина Джеральда вниз по платформе, чтобы остальные ничего не услышали. Скорее всего господин Пьер говорил господину Джеральду о том, что он обязан хорошо заботиться о его дочери, а господин Джеральд наверняка пообещал так и сделать. Неемия спросил меня, буду ли я ему писать. Я никогда не говорила ему, что не умею ни писать, ни читать. Я просто поцеловала его на прощание, словно он мне муж.

И я подумала, сколько знакомых я больше никогда не увижу, и расплакалась, а господин Пьер с красным лицом махал руками, как всегда, когда не знал, что делать. Мисс Эллен сказала: «Пора садиться. Время и Центральная железная дорога Джорджии не будут ждать».

Поезд – это паровоз, деревянный вагон, пассажирский и три грузовых, пустых, правда. Мы взобрались в пассажирский вагон, и кондуктор сказал нам с Порком сесть на скамью в самом начале. Паровоз пыхал дымом и весь дрожал, будто вот-вот взорвётся, и я поняла, почему цветных посадили вперёд.

Господин Джеральд с мисс Эллен не успели попрощаться с Робийярами, когда поезд дёрнулся так, что у меня голова чуть не отвалилась, раздался оглушительный свисток, а потом он дёрнулся ещё раз, от чего я вперёд улетела, и третий, отбросив меня на скамью, и мы поехали! Неемия с мисс Полиной бежали вдоль поезда. Мисс Полина давала сестре последние наставления.

Скоро мисс Полина с Неемией отстали. Прощай, Саванна! Прощай, Бэй-стрит! Прощайте все!

Мы проехали вдоль канала, через болото, а потом набрали скорость, и я поняла, почему нас посадили вперёд: чёрный дым и горячая зола летели прямо на нас, прежде чем долететь до белых. Пепла было полно, и обжигал он, словно шершни!

Я вся закуталась в платок, чтобы не сгореть!

Когда ветер подул сбоку, дым рассеялся. Поезд трясся и лязгал, и я увидела, как у Порка шевелятся губы, но не расслышала ни словечка. Мы со свистом мчались, рассекая болотную траву. Мы ехали быстрее, чем самая быстрая лошадь! Быстрее, чем Люцифер падал из Рая, и если бы этот поезд сошёл с рельсов, мы обязательно повстречали бы Люцифера или Иисуса, того или другого. Я сидела, мёртвой хваткой вцепившись в скамейку. От этого пепла моя новая сорочка вся прожжена, и теперь на ней чёрные дырки!

Утром поезд прибыл в город и остановился. Мисс Эллен сказала, что мы проехали половину пути. Для меня и это было чересчур. А мисс Эллен и не волнуется из-за поезда. Её пыльник весь в прожжённых дырках, волосы спутались, а ей всё равно.

А господин Джеральд только смеётся и держится молодцом. «Великолепно! – говорит он. – Господи! Ну разве это не восхитительно!»

И всё говорит о том, как изменился мир, как железная дорога всё изменила. Господин Джеральд говорит, что люди перестанут воевать, потому что станут ближе и лучше узнают друг друга.

У господина Джеральда был такой гордый вид, будто он сам придумал железную дорогу, а у меня не хватило духу сказать, что порой мы воюем потому, что уже отлично знаем, кто есть кто.

У меня разболелись руки от того, что я всё время цепляюсь за скамью, колени дрожат. Как я была бы рада сбежать подальше от этого поезда!

Сейчас мы в Луисвилле, который хотел стать столицей штата Джорджия, но это не удалось. Городок почти такой же приятный, как Саванна. Широкие улицы, большие дома, модные экипажи и сотни тюков с хлопком, наваленных для погрузки в поезд. На другой стороне улицы от вокзала стоит большая гостиница с белыми колоннами и тенистыми верандами. Господин Джеральд подхватил мисс Эллен и пронёс её по ступенькам мимо всех людей, которые были на веранде. Все захлопали в ладоши. Господин Джеральд совсем не умеет себя держать. Манеры для ирландцев ничего не значат!

Порк повёл меня на задний двор гостиницы, и, пока он мылся у колонки, я прошла на кухню, где кухарка с помощницами готовили ужин для белых. Кухарка тут же вручила мне целую охапку зелени.

А потом и Порк появился, суетясь, как всегда. Порк – «джентльмен джентльмена». Я как-то спросила Порка, зачем джентльмену ещё один джентльмен, и Порк обиделся. Он сказал, что, если я об этом спрашиваю, значит, я никогда ничего не пойму. Так говорят все мужчины, когда им нечего сказать.

После того как белые поужинали, на кухне стало тихо, и мы с кухаркой вышли на улицу, где нет горячих кухонных плит. Кухарка рассказала, что она работает в гостинице с тех пор, как была ребёнком, и сейчас здесь народу много как никогда. Белые господа, разбогатевшие на хлопке, покупают дорогих лошадей и слуг.

Я сказала ей, что мы едем на Возвышенности, но не могла объяснить, насколько далеко. Она ответила, что плантаторы на Возвышенностях ругаются, пьют и бьют своих слуг без всякого повода. Я заметила, что никогда не видела господина Джеральда с кнутом в руке, а она возразила, что ещё всё впереди. И добавила, что от жизни на Возвышенностях любой хозяин загрубеет. Тут каждый забывает, кем он был, и не ведает, что творит. Господа на Возвышенностях хуже дикарей. Порк, поужинав, вышел во двор и, набив трубку, сказал, что он знает господина Джеральда много лет, и тот только один раз поднял бич на цветного, который заслуживал наказания. Порк зажёг спичку, и я поморщилась от дыма, когда он закурил трубку и стал дымить, как паровоз. Порк сказал, что господин Джеральд терпеть не может бить лошадей, а если он не ударил ни одной лошади, то как же он побьёт человека?

Кухарка ответила, что многие господа добрее к своим лошадям, чем к слугам. Она знала одного господина, который как-то давно приезжал в гостиницу, он расплакался, как ребёнок, когда его лошадь сломала ногу и ему пришлось пристрелить её. А на следующий день он до потери сознания засёк цветного мальчишку, которому ещё и шестнадцати не было.

Порк сказал, что господин Джеральд добрый. Полевые работники пользуются его добротой. А вот управляющего Уилкерсона не проведёшь, даже и пытаться не стоит. Порк говорил так уверенно, что я спросила, кто ж это нанял такого управляющего и кто приказал ему смотреть за плантацией. Порк затянулся так глубоко, что закашлялся. Он сказал кухарке, что плантация Тара станет цивилизованной, как Луисвилль. Кухарка фыркнула и даже слушать не захотела.

В ту ночь я спала на кухне, а Порк в коридоре у двери господина и госпожи. Порк привык спать в ногах кровати господина Джеральда, но эти денёчки кончились!

На следующее утро Порк вышел расстроенный, потому что господин Джеральд сам побрился, вместо того чтобы дождаться, когда Порк принесёт горячей воды, мыла, помазок, салфетку и бритву, как обычно. Миссис Эллен была молчаливее, чем обычно, но улыбалась так, словно владела какой-то тайной, которую больше никто не знает. Мы вышли из гостиницы, чтобы сесть в поезд. Это был уже другой поезд, не вчерашний, но дым у него был такой же вонючий, а зола так же горяча. Господа ничего не смыслят. Когда можно идти пешком или проехать верхом без всякой золы в волосах, зачем платить большие деньги за поездку, в которой можно сгореть?

Поезд мчался быстрее молнии, но мы только к вечеру добрались до местечка под названием Мэкон. Порк уже бывал там и знал всё о Мэконе.

На этот раз господин Джеральд не стал вносить мисс Эллен в отель. Наверно, мисс Эллен что-то сказала ему. Сегодня господин Джеральд держал себя в руках.

Порк предложил мне прогуляться к конюшне, где стояли лошади господина Джеральда. Я сказала, что за всю жизнь видела полно конюшен, а Порк ответил, что покажет кое-что, чего я ещё не видела. Пройдя мимо конюшни, мы подошли к старому каменному домику с деревянным вторым этажом. Вокруг были заросли прошлогодней травы, дверь была заколочена, некоторые доски выпали. Я спросила: что это? А Порк сказал: это форт. Я сказала: мне нет никакого дела до форта. Он ответил: этот форт на случай набега индейцев. Я посмотрела кругом и спросила: каких индейцев? А Порк объяснил, что они ушли. Ушли отсюда, но он покажет, где они были. Мы пошли к холму, похожему на большую зелёную кукурузную лепёшку, и Порк сказал, что здесь индейцы хоронили покойников.

Может быть. Холм-лепёшка гудел как пчелиный улей, когда весной начинает цвести акация. Порк не слышал гула, а я слышала. Порк никогда не видел дымки, которая окутала этот индейский холм на закате, а я видела. Я вздрогнула и сказала Порку, что насмотрелась на индейцев и мне холодно. Мы вернулись в гостиницу. В эту ночь Порк опять спал под дверью супругов О’Хара, что ему ещё больше не понравилось.

Здесь наше путешествие по железной дороге закончилось. Больше никакой вони, дыма и огня. И я крикнула: «Ура». Гип-гип-ура. Господин Джеральд хотел, чтобы мы с Порком поехали верхом, а миссис Эллен – в коляске, но я сказала, что никогда не видела, чтобы цветная женщина ездила на лошади, и не собираюсь сама. Лошади лучше всего подходят для убийства людей.

Господин Джеральд покраснел и сказал, что хватит с него дерзких слуг и где же кнут, а я ответила, что кнут там, где ему положено быть, – в кармане для кнута, у всех на виду, и тогда господин Джеральд решил ехать с Порком верхом, а я с миссис Эллен – в коляске.

Мы сидели бок о бок. Мисс Эллен правила. Я держала её крошечной на руках. Первая взяла её на руки. Мисс Эллен рассказывала о красной глине. Она изучала этот вопрос. На красной глине может вырасти хлопок, правда! Мисс Эллен говорила ещё, что Возвышенности совсем не похожи на Саванну и как она рада, что мы едем в Тару. Она сказала, что мы должны забыть наши ссоры, и я сказала, да-да, конечно, и между нами всё изменилось. Теперь она миссис, а я няня. Будто она никогда и не лежала у меня на коленях, а я никогда не меняла ей подгузник. Я постаралась улыбнуться, словно вспомнив прошлое.

Мы подъехали к Окмалги-ривер, где у господина Джеральда был знакомый паромщик, и они поговорили о том, что произошло за это время на Возвышенностях. Паромщик хотел купить лошадь для коляски, и господин Джеральд спросил, кто тогда повезёт коляску, а паромщик ответил: «Ниггеры могут пойти пешком» – и рассмеялся, стараясь подладиться к нам. Порк не засмеялся. Я тоже. Господин Джеральд тоже не засмеялся.

Всё утро мы ехали по холмам, вверх-вниз, вверх-вниз. Вокруг были сплошь сосновые леса. Сосны клонились к дороге, не пропуская лучи солнца. Я так замёрзла, что закуталась в шаль по самую шею. Я спросила мисс Эллен, есть ли в этих лесах индейцы? Она сказала мне не глупить, а я ответила, что я вовсе и не глуплю, если здесь индейцы, которые убьют нас и снимут скальпы. Через каждые несколько миль в сторону от дороги убегала тропинка куда-то в глубь леса. Кто-то там живёт, и мне от этого как-то не по себе. Порой мы проезжали по полям из красной глины, на которых ничего не росло. Господин Джеральд всё время волновался: «Удобно ли дражайшей Эллен?» – а она улыбалась ему, отвечая, что всё в полном порядке. Мы въехали в дым, такой густой, что я расчихалась. Это полевые работники сжигали лес, расчищая места для посева. Эти цветные уставились на нас, будто впервые в жизни людей увидали.

В середине дня мы поели сыру и печенья, а когда снова отправились в путь, Порк сел править в коляску, а мисс Эллен поехала верхом вместе с господином Джеральдом. Они отстали от нас, и их долго не было, а когда догнали, вся одежда у мисс Эллен была в сосновых иголках.

Мы въехали в маленький городок, о котором я никогда не слышала. Он был неустроенный, но гостиница для господ там имелась. Ею владел мистер Хитченс. Гостиница его именем и звалась. На кухне все были очень приветливы и накормили нас с Порком шпиком и зеленью. Они задали нам сотню вопросов о Саванне, потому что никогда не бывали в цивилизованном месте.

Весь следующий день мы опять тащились вверх-вниз по холмам. Сосновые леса стали редеть, и то там, то сям проглядывали дома плантаторов. Когда мы переходили вброд Флинт-ривер, солнце уже садилось, и река стала вся как золото. Дорога вышла на холм, и господин Джеральд, поднявшись в стременах, указал вперёд, а я сквозь деревья увидела крышу и поняла, что мы приближаемся к Таре.

Поля вокруг принадлежали господину Джеральду. Прошлогоднюю траву убрали, а борозды от плуга были аккуратные и ровные. Мы объехали кругом, и солнце теперь светило нам в спину, и пустили лошадей рысью меж кедров с такими большими стволами, что в обхвате они были с мой рост. Господин с миссис скакали галопом впереди. Порк сказал, что господин Джеральд всегда пускает лошадь галопом, когда подъезжает к дому, словно боится, что Тары уже нет на месте.

Перед большим белым домом на вершине холма толпились слуги, встречая господина Джеральда и его невесту. Мы с Порком завернули во двор к конюшне. Порк крикнул: «Тоби!» – и к нам подбежал худой, вертлявый парень, взял поводья и стал расспрашивать, как господин Джеральд нашёл хозяйку для Тары и кто она такая, хотя, как Тоби узнал, что в Тару приедет хозяйка, я не знаю.

Порк сказал, что дела господина касаются только порядочных людей, а невежественные конюхи пусть в них нос не суют. Похоже, Порк становится всё умнее, когда спит под дверью господина.

Тоби сказал, что он молился о благополучном возвращении Порка, отчего Порк пожалел о своих словах, но не извинился, поскольку он джентльмен дворянина. Я объяснила, что была няней мисс Эллен, что она хорошая и добрая. Тоби низко поклонился, как делают господа, и сказал: «Добро пожаловать в Тару, Мамушка».

Тоби начал рассказывать, что произошло, пока Порка не было, что делали полевые работники и домашние слуги. Но Порк ничего слышать не хотел. До поездки в Саванну господин Джеральд назначил Порка главным над домашней прислугой. Такой человек должен говорить слугам: делай то, делай это, пойди туда, пойди сюда, но Порк не хотел быть надзирателем. Ему нравилось быть джентльменом дворянина, он не хотел гонять ни конюха, ни молочницу, ни горничную, ни кухарку, ни судомойку, ни кузнеца, ни кучера. Порк рад, что господин Джеральд обзавёлся женой, которая будет следить за слугами. Теперь мисс Эллен будет управлять домашней прислугой, а Порк вернётся к своим делам, в которых он разбирается.

Порк принял скорбный вид, когда Тоби сказал ему, что, пока господин Джеральд был в Саванне, некоторых слуг высекли. Надзиратель Уилкерсон напился и высек Филиппа и Каффи без всякого повода.

Порк спросил: и что Тоби хочет от него? Битый не может стать небитым, верно?

Тоби ответил, что никаких сожалений не нужно. «Вообще никаких».

Я оставила их болтать и пошла в дом, где помещалась кухня. По мне, лучше, когда кухня отдельно, где летом не так жарко, а если случится пожар, то дом не загорится.

Кухня здесь была новее, чем в Розовом доме, но здесь не хватало кастрюль, а раковина была грязной! Черпаки, мешалки и венички были свалены в один ящик, хотя в соседних ничего не было! Здесь стояла модная плита с подножками, но непохоже было, что ею пользовались. Кастрюли стояли на ней так давно, что заржавели. А кухарка готовила еду над очагом, как в старину.

Похоже, придётся поговорить с кухаркой. И с посудомойкой тоже.

Прихожая оказалась маленькой комнаткой, где на большом старом столе были навалены газеты, как у господина Пьера, который так же сваливал на стол рулоны ткани. На полке стоял графин с виски и несколько грязных стаканов. На стене висела картина, где был нарисован луг в тумане, непохожий на краснозёмы Джорджии, поэтому я решила, что это ирландский пейзаж.

Краска на настенных рейках облупилась, на штукатурке виднелись отпечатки рук, и во всех уголках, куда свет не проникал, сидели пауки. Похоже, с горничной тоже придётся поговорить. Лестница из золотистого дуба вела на второй этаж, ни разу не изгибаясь. Прощай, Розовый дом!

Снаружи все ликовали; цветные всё никак не могли успокоиться. Господин Джеральд вернулся! Господин Джеральд дома! Гип-гип-ура! Нет ничего радостнее и глупее возгласов счастливых чернокожих!

Я вышла на переднее крыльцо, на котором стояли такие старые скамейки и кресла-качалки, что я подумала: господин Джеральд проводил большую часть жизни на крыльце.

Господин Джеральд сиял, как глупыш. Мисс Эллен расспрашивала ребятишек, кто они и сколько им лет, и даже самые робкие отвечали ей. Мисс Эллен усадила одного малыша в коляску, а за ним потянулись и все остальные, словно белые люди собрались на прогулку.

Большая женщина в грязном переднике, наверно, кухарка. Беззубая хромая старуха, которая едва держится на ногах, видимо, горничная. На Таре только две домашние прислуги, не считая Порка? Слава Тебе, Господи, что Большой Сэм привез слуг для дома!

К нам галопом, взметая пыль, подскакал какой-то белый человек. Цветные бросились врассыпную. Он бросил поводья мальчику и спрыгнул наземь. Сдёрнув шляпу, он поклонился господину Джеральду и мисс Эллен, говоря, что для него большая честь видеть её, и так далее, и всё такое. Его речь отличалась от остальных. Он говорил, как янки. Управляющий Уилкерсон был длинным и лоснился, как бобовый стручок, обжаренный на сале.

У слуг напряглись лица, малышей из коляски как ветром сдуло. Господин Джеральд, не замечая напряжения, расспрашивал управляющего о делах во время его отъезда, но мисс Эллен всё видела. Мисс Эллен почти ничего не упускает из виду.

Уилкерсон, похлопав одного парня по спине, сказал, что Каффи «немного зарвался», пока господина Джеральда не было, но теперь Каффи смирный, от чего Каффи вздрогнул, но кивнул и улыбнулся, сказав, что он понял «свою ошибку» и больше не оступится, сэр, больше нет.

В голове у меня зазвучал голос, будто из соседней комнаты: «Кем притворяешься, тем и становишься», – но я не хотела слышать этот голос, не хотела прислушиваться и заткнула уши.

Чья-то рука коснулась моей. Вы не знаете, что мисс Эллен хотела сказать этим прикосновением, а я знаю.

Управляющий вёл себя так, будто господину Джеральду надо было остаться на плантации, вместо того чтобы бежать за женой в Саванну. Он не говорил этого, но было ясно, что он так думает.

Услышав, что никаких пожаров и наводнений не случилось, ничего не снесло и никто не умер, господин Джеральд потерял интерес к управляющему. Выпятив грудь, он осмотрелся кругом, словно плантация Тара была владениями самого Господа Бога. Уилкерсон продолжал рассказывать о делах и делишках, пока господин Джеральд не прервал его. Эта женщина, сказал он, – Мамушка. Она была с мисс Эллен с рождения.

Язык управляющего перешёл с галопа на шаг, и он сказал, что чернокожие в Джорджии отличаются «верностью». Я ничего не знаю об этом. Управляющий, сказал он, следит за всеми слугами на плантации Тара. Я собиралась возразить, но мисс Эллен сжала мне руку и сказала: «Спасибо, мистер Уилкерсон. Я уверена, что вы управляли бы домашней прислугой лучше, но теперь они полностью в подчинении у хозяйки, и отныне за ними буду присматривать я. У вас наверняка хватает работы на поле».

Управляющий не смог ничего возразить. Хорошие манеры – это такой острый нож, что даже не чувствуешь, когда он входит в тело.

Как мы с мисс Эллен привезли на Возвышенности хорошие манеры

Возвышенности оказались совсем не такими, как рассказывала кухарка в Луисвилле. Ближе всего к Таре был Ликсвилль, в котором имелось два магазина, кузница, дубильная мастерская, салун и хлопкоочистительная машина, чтобы плантаторы, у которых нет такой, могли очистить свой хлопок. В Ликсвилле была Баптистская церковь с балконом для цветных, школа и ипподром, где в субботу утром была ярмарка: там продавали свиней, кур, мулов и рабов, а в воскресенье после обеда проводились скачки. Посреди Бродвей-стрит шли рельсы, но поезда по ним не ездили. Железная дорога была сломана где-то, не доходя до Ликсвилля, и между рельсов проросла трава. Не будь здесь дикарей-индейцев, господа на Возвышенностях ничем не отличались бы от саваннских господ. Некоторые лучше, некоторые хуже, большинство – что-то среднее. Плантация Тара располагалась между владениями Макинтошей, которыми господин Джеральд совершенно не интересовался, Слэттери, которые были настоящими отбросами белого общества, и Уилксов – вниз по течению Флинт-ривер. Плантация Уилксов называлась «Двенадцать дубов». Дом на этой плантации был построен словно из цельного куска. За всё время к нему не пристроили ни одной комнаты и ни одной не снесли. Он был причудливый, прям как Розовый дом. В нём даже винтовая лестница имелась, хотя и не такая прекрасная, как у Джеху.

Уилксы приехали из Вирджинии, которая находилась севернее, чем другие штаты. У них был розовый сад и своя школа. Господин Джон Уилкс был улыбчивым и приятным, как летний ветер, но в основном молчал. Он был похож на свой дом: большой и тихий, и денег у него было слишком много, чтобы о них болтать. Он никогда не жевал табак и наземь не сплёвывал. Его лошади могли перепрыгнуть через забор, если бы он попросил их, но по большей части он этого не делал. Он говорил так мягко, что другие тоже голоса понижали. А когда рассказывал какую-нибудь шутку, все весело смеялись.

Господин Джон умел себя вести лучше всех остальных, если не считать мисс Эллен. Другие плантаторы смотрели на него снизу вверх, желая знать, как он ведёт дела. Даже господин Джеральд спрашивал у него совета, хотя в большинстве случаев господин Джеральд поступал так, как задумал. Миссис Элеонора Уилкс была очаровательна, но у неё были крепкие нервы. Такие были здесь манеры. Возвышенности, как говорила мисс Элеонора мисс Эллен, «энергичны», но, мне кажется, мисс Элеоноре приходилось краснеть за Возвышенности, когда она бывала в Бостоне или Нью-Йорке.

У них в доме была комната, где больше ничего не было, кроме книг!

Юный господин Эшли Уилкс обладал почти такими же хорошими манерами, как его отец. Он ездил с господином Джоном на хлопковый рынок, ипподром, пикники и в законодательное собрание Джорджии, но не присутствовал там. Юный господин Эшли скорее дух, чем молодой человек! Когда другие мальчики охотятся, рыбачат, скачут или дерутся, Эшли Уилкс читает книжки. Он находит всё, что нужно, в своих книгах!

Как только мисс Эллен появилась в Таре, соседи стали заходить к нам в гости, чтобы познакомиться с женой господина Джеральда, которую он нашёл в Саванне. Порк подавал им виски, а я – чай, холодную воду или напиток из сассафраса, но никто не проходил внутрь, все встречи проходили на веранде. Мисс Эллен не позволяла никому заходить в дом. Господина Джеральда это раздражало. Я думаю, что первая размолвка между ними произошла потому, что мисс Эллен уже считала Тару своим домом, в который не стоит входить, пока он не готов, а господин Джеральд по привычке – своим, куда людям можно входить, когда захочется, не вытирая сапог, как в прежние времена. Естественно, мисс Эллен победила.

На плантации Тара царила благодать. Господин Джеральд возил мисс Эллен по ней и всё показывал. Он показывал красные поля, которые нужно засеять, показывал хлопковый пресс и объяснял, почему новый болт, купленный в Саванне, лучше старого, и ругал Большого Сэма за то, что он никак не приедет, хотя Большой Сэм едва ли мог успеть, ведь мы прибыли на поезде, а Большой Сэм ехал с фургонами по обычной дороге. Потом господин Джеральд извинялся за свои ругательства.

Господин Джеральд показывал мисс Эллен амбар для коров и амбар для лошадей и доильню. Он хвастался родником в Таре, в котором «самая сладкая вода на этой стороне Лимерика». Это в Ирландии. Мисс Эллен говорила: «Как чудесно!» и «Ты столько сделал за такой короткий срок». И господин Джеральд раздувался, как свиной пузырь, какие дети надувают в Рождество.

На ужин была овсянка, жареная зелень и свиной шпик. Мисс Эллен ничего не сказала, но это не прошло мимо неё.

Она оживилась, когда господин Джеральд повел её в маленький кабинет рядом с прихожей. Он указал на кипы бумаг, назвав их «летописи плантации». У мисс Эллен так и зачесались руки разобраться в них.

В прихожей послышались тяжёлые шаги сапог управляющего, который ворвался в кабинет без всяких церемоний. Он не выразил никакого почтения мисс Эллен, кроме того, что снял шляпу.

Полевые работники под его присмотром расчищали землю в лесу под поле рядом с плантацией Тарлтонов и большую часть пней уже выкорчевали и сожгли. У него есть работники, которые готовы посеять овес для лошадей, но как эти невежественные чернокожие разберутся с новым плугом, который купил господин Джеральд?

Господин Джеральд рассмеялся и сказал, что если он смог понять, как он работает, то каждый сможет разобраться. Управляющий прикусил губу и спросил, что не так со старым плугом, и мистер Джеральд немного нахмурился и сказал, что мы все должны принимать перемены, чтобы производить больше хлопка и не допускать разрастания мятлика, который зеленеет на некоторых полях. А ведь этого не было до его отъезда в Саванну. Господин Джеральд не сказал, что управляющему следовало бы заняться прополкой мятлика, но было ясно, что он имеет это в виду. Господину Джеральду нравилось смеяться, дурачиться и злиться на то, что не стоило и горстки бобов, но когда дело касалось серьёзных вопросов, у господина Джеральда в глазах появлялись ирландские искорки.

Управляющий Уилкерсон сказал, что мятлик пропалывали и прополку только что закончили. Он сказал, что один из работников, Профет, слишком слаб, поэтому он попросил прийти некую Дильси из «Двенадцати дубов». Дильси дала Профету какое-то снадобье, так что завтра он сможет работать. Управляющий поймал Филиппа на краже свиных окороков из мясной. Филипп отодвигал доску и ставил её на место после ухода, поэтому нельзя сказать, сколько раз он туда залезал, возможно, это началось ещё до отъезда господина Джеральда в Саванну. Управляющий собирался высечь Филиппа, но теперь господин Джеральд уже вернулся.

Господин Джеральд никого не хотел сечь, и мисс Эллен посмотрела на него так, словно лучше него никого нет на свете. Господин Джеральд спросил: почему Филипп крал мясо, если ему хватает еды?

Управляющий занервничал и сказал, что все чернокожие воры. Они неисправимы.

А я думаю, что управляющий урезал им паёк, чтобы продавать часть провизии, предназначенной для чернокожих. Все управляющие воры. И их не исправить.

Может быть, господин Джеральд подумал то же самое, потому что он сказал управляющему приладить доску на место и отправить Филиппа к нему. Филипп соображал довольно туго, но был хорошим пастухом. Коровы бежали к нему, как собачки, когда он их звал.

Управляющий Уилкерсон сказал, что у него есть счета, которые нужно обсудить с господином Джеральдом, намекая на то, чтобы мы с мисс Эллен вышли. Господин Джеральд хмыкнул и сказал ему, что отныне счетами Тары занимается миссис Эллен.

Мисс Эллен улыбнулась и попросила управляющего приносить счета и расписки ей. Отныне.

Управляющему это не понравилось.

Мисс Эллен сказала, что рада снять с мистера О’Хара часть забот, и управляющий увидит, что она легко справится с работой, которая совсем нелегка, как мы все знаем.

Мисс Эллен теперь хозяйка Тары, и управляющему больше нечего сказать. Отныне.

Мисс Эллен не кривила душой, когда говорила, что разделит груз забот. Три дня мы с ней ходили по всему дому, заглядывая во все уголки и щёлочки, которые были знакомы крысам куда лучше, чем горничным.

Через пятнадцать дней Большой Сэм привёз слуг в Тару. Мисс Эллен хорошенько их осмотрела: всё ли в порядке, не болят ли у кого зубы? Она объяснила, что для них приготовлены небольшие беленые домики в Посёлке и провизия, которую им будут выдавать в конце каждого дня, кроме воскресенья, поскольку в субботу вечером они будут получать двойной паёк. По воскресеньям в девять часов фургон из Тары будет отвозить их в Баптистскую церковь в Ликсвилле, а после службы они могут заниматься собственными садиками и своими делами.

– Мамушка ответит на все ваши вопросы, – сказала мисс Эллен и ретировалась.

Саваннские негры были утомлены переездом. Дороги плохие, спать под открытым небом неудобно, о еде никто не позаботился, и здесь, на Возвышенностях, где никакой цивилизации, им не нравится.

– Где рынок? – спрашивали они.

Цветным нужен рынок и церковь. И ещё они боятся индейцев, змей и медведей. Я сказала, что мне никто на глаза не попадался. А они всё твердили, что здесь не Саванна, а я отвечала – это каждый дурак видит. Двух женщин продали, разлучив с мужьями, и я сказала – ничего не поделаешь. Ищите себе другого мужа. Одна молодая девушка расплакалась, и я сказала: вы сами не понимаете своего счастья. Сделанного не изменишь. И пусть радуются, что оказались в Таре, где у господина Джеральда кнут не в почёте, а у мисс Эллен доброе сердце. Они будут получать вдоволь еды и не работать по воскресеньям, кроме посевной и жатвы. А господин Джеральд покупает негров, но никого не продаёт. И я спросила: у кого-нибудь продали детей на юг? Две женщины ответили «да». А я сказала, что здесь, в Таре, ни одного ребёнка не продадут на юг. И ещё: ни один белый мужчина не проникнет ночью в Посёлок к вам и вашим дочерям. Мисс Эллен католичка, а католики таких делишек не одобряют. Вот что я им сказала. Я сказала правду.

Сколько грязи мы отскребли – конца и краю ей не было! Вместе с мисс Эллен и горничными Тиной и Белль мы начали с чердака, где не было ничего, кроме кровельной дранки, и по стремянке спустились в хозяйскую спальню, где отчистили всю мебель, прежде чем драить стены из крашеного дерева. Здесь не было обоев, как в Розовом доме. Девушки целый час выбивали пыль из обтрёпанного ковра, а мисс Эллен мыла окна. В спальне была стеклянная дверь, которая вела на балкон, откуда можно было любоваться лужайкой, выходящей к реке.

– Ах, Мамушка! Как красиво! – воскликнула мисс Эллен.

И я была рада видеть её весёлой.

Другие спальни предназначались для господ, которые оставались на ночь по приглашению Джона Ячменное Зерно. Под шкафом мы нашли вонючие кожаные бриджи, под кроватью в хлопьях пыли лежал старый носок, а в щели между досками в полу завалялась золотая зубочистка.

– Бог ты мой, Хью Калверт обыскался, пытаясь найти её. Он напился тогда до чёртиков. Божественно напился, – сказал господин Джеральд.

Его улыбка погасла под убийственной улыбкой мисс Эллен.

Наконец вся спальня была вычищена, не считая кудрявых сосновых стружек по углам, оставшихся ещё со строительства дома.

– Из этой комнаты выйдет отличная детская, – сказала мисс Эллен.

Каффи покрасил амбар с сеном для лошадей, после чего мисс Эллен отправила его на поля, где он выкорчёвывал пни. Каффи был рад переменам, но управляющий начал донимать господина Джеральда, почему мисс Эллен вмешивается в его дела с полевыми работниками, и господин Джеральд сказал ему, что его жена имеет право на руководство. Управляющий продолжал спорить, но господин Джеральд больше не слушал его.

Мисс Эллен замесила Каффи простоквашу для приготовления белил, и он спросил, какой цвет разводить, а она ещё из Саванны привезла пигменты: синий, зелёный, серый и красный. Ей хотелось покрасить детскую в небесно-голубой цвет с серой лепниной, и если Каффи справится с работой в комнатах, куда не заходят гости, то ему доверят покрасить лестницу после того, как её отмоют. Мисс Эллен не решила, какого цвета будет каждая комната, но прихожую собиралась сделать тёмно-жёлтой.

Господин Джеральд объезжал поля, проверял работу управляющего, навещал соседей, а по вечерам заглядывал в «Двенадцать дубов», чтобы посидеть на веранде с господином Джоном, попивая виски. Господин Джеральд с господином Джоном, вытянув ноги, обсуждали, какая лошадь победит на скачках в субботу, каков будет урожай хлопка и присоединит ли федеральное правительство Техас к Джорджии, Южной Каролине и остальным Соединённым Штатам. А потом они выпивали ещё по стаканчику.

Бывало, господин Джеральд возвращался домой, горланя песни, и Тоби помогал ему слезть с лошади. Однажды он остался ночевать в конюшне, чтобы не огорчать мисс Эллен. Утром она притворилась, что не заметила, что он не спал в своей кровати.

– Дорогой мистер О’Хара, – сказала она ему, – как рано вы встали. Вам следует научиться уделять время отдыху, хоть изредка.

Господин Джеральд повесил голову.

Он не выступал против изменений, которые мы совершали в доме, а когда кто-нибудь спрашивал его о чём-то, он говорил: «Спросите у мисс Эллен…», словно был рад избавиться от этих забот.

Но он не обрадовался, когда, однажды придя домой, увидел, что его любимое старое кресло оказалось в фургоне, который ехал в Посёлок, отвозя его Большому Сэму. Они с мисс Эллен начали перебранку, кровь бросилась ему в лицо, и она говорила всё тише, когда он начал повышать голос.

– Мистер О’Хара, – сказала она, – вы незаконно присвоили себе кресло вашего бригадира. И вы сидели в нём?

Так вопрос был улажен. Мисс Эллен заказала для господина Джеральда новое кресло, которое не трещало по швам и прочно стояло на всех четырёх ножках, но господин Джеральд говорил, что оно не такое удобное, как старое.

Мисс Эллен отправила одну молодую девушку на кухню к Уилксам подучиться. Кухарка Уилксов знала, как приготовить отличные блюда, которые нравятся белым господам, а кухарка господина Джеральда годилась только для холостяка, и теперь гости почувствовали, что в Таре появилась хозяйка.

Мы принялись за кухню, вооружившись щётками, вёдрами и щелочным мылом. Новая плита так заржавела в тех местах, где стояли кастрюли, что Тине пришлось покрасить её в черный цвет. В буфете мука заплесневела, соль превратилась в камень, а чайные листья в банке пролежали так долго, что рассыпались в пальцах в труху. В буфетном шкафу многого не хватало, а большая часть того, что имелось, годилась только на корм свиньям.

Мисс Эллен лучезарно улыбнулась:

– Я проверю мясную позже.

Она обернулась к кухарке:

– Ключ?

Кухарка подала ей ключ с такой осторожностью, словно собственное дитя.

На следующее утро мисс Эллен надела шляпу, а я – платок, и Большой Сэм повёз нас в Ликсвилль. Мы остановились у магазина Кеннеди, потому что по Главной улице шли рельсы. Кто-то купил их и прокладывал железную дорогу до Атланты, где уже есть другие пути для поездов.

Мисс Эллен пошла прямиком в магазин, а я – следом за ней.

Один негр подметал пол, остальные раскладывали мешки с мукой. Господин Фрэнк Кеннеди при разговоре всё время ерошил волосы, пощипывал руку и щёку. Он так рад знакомству с миссис О’Хара и сделает всё, что в его силах…

Но когда мисс Эллен сказала, что подпишет все чеки прямо на месте, он заартачился, как каролинский мул.

– Но управляющий Уилкерсон…

– Он наш работник.

– Но он…

– Мистер Кеннеди, у вас столько товаров, которые нам необходимы, что мне бы не хотелось искать их где-то ещё.

Наконец до него дошло, и господин Фрэнк расплылся в улыбке, словно влюблённый мальчишка. Он поклонился миссис.

– Миссис О’Хара, магазин Кеннеди будет признателен, если вы станете нашим постоянным покупателем. Выписывать счёт на каждый заказ?

– Так будет лучше всего, – сказала мисс Эллен. – По-деловому, как вы считаете?

А я и не догадывалась, какая практичная кровь в ней течёт! Это ей от мисс Соланж досталось.

Ликсвилль уже не Ликсвилль. Теперь он называется Джонсборо, но сам город остался прежним.


Мисс Эллен написала господину Пьеру: вышлите саваннских обоев. Мы вчетвером чистили, шлифовали и латали стены в гостиной, но обои прибыли в Тару до того, как мы закончили. Мисс Эллен, Тина и я с Порком перетащили рулоны в гостиную и развернули посмотреть, что господин Пьер с Неемией выбрали для нас. По желтовато-коричневому фону шли мелкие красные цветочки, переплетаясь друг с другом. Они были не похожи ни на одни настоящие цветы, но мисс Эллен одобрила их.

Мы с мисс Эллен раньше никогда не клеили обои, но у Порка был опыт. Порк замесил клейстер и приклеил основу на деревянные стены, чтобы скрыть швы. У мисс Эллен была самая твёрдая рука, поэтому она отрезала куски нужной длины, а мы с Тиной клеили. Когда мы закончили всю комнату, у нас ещё осталось немного обоев, и мисс Эллен сделала потолочный фриз, как в Розовом доме. Когда господина Джеральда пустили в комнату, он очень обрадовался.

– Даже у Джона Уилкса не так красиво! – с гордостью воскликнул он.

Он повесил над камином свою картину с зелёным ирландским лугом и сказал:

– Вот теперь Тара – настоящий дом!

Сейчас, когда наступил сентябрь, мисс Эллен собирается устроить смотрины. Она хочет пригласить дам на чай. Господин Джеральд говорит, что чаепития подходят для Саванны, а на Возвышенностях обычно устраивают барбекю и танцы, но мисс Эллен сказала:

– Мистер О’Хара, мне нужно себя беречь.

Он подхватил её на руки, но быстро опустил на землю, спросив:

– Это то, что я думаю? Признайся, это то, что я думаю?

Итак, мисс Эллен разослала приглашения дамам с просьбой прийти на воскресное чаепитие, о чём здесь никто раньше не слыхивал. Плантаторы на Возвышенностях привыкли повсюду выезжать всей семьей. Когда приезжали на барбекю, собирались все: дети, малыши, старые девы, бабушки и слуги. Поэтому, когда мисс Эллен пригласила дам, чтобы познакомиться, в Тару приехала половина всей округи. Хозяйка встречала всех на крыльце и пригласила дам войти, но мужья с детьми остались снаружи, а слуги разбрелись по Посёлку.

У господина Джеральда голова пошла кругом: белые люди топтались у дома, и для них ничего не было приготовлено. Он решил отправиться с мужчинами на охоту, а мы с Дильси остались присматривать за детьми.

Джентльмены ускакали прочь, а мы с Дильси присели на крыльце. Самым старшим детям было лет по девять-десять, младшие ещё не умели ходить и ползали в грязи, пробуя её на зуб. Бойд и Том Тарлтоны затевали игры для мальчиков, а среди девочек королевой была Кэтлин Калверт. Двухгодовалые близнецы Тарлтоны догоняли маленьких негритят Джимсов, смешно ковыляя на кривых ножках, а Джо и Алекс Фонтейн играли в палочки. Собравшись вместе, дети назначили главных и смогли сами присматривать за малышами, пока не утомились и не перессорились.

В Дильси течёт индейская кровь. У неё прямые волосы, такие чёрные, что отливают фиолетовым. У неё острый нос, тонкие губы и резкие скулы. Она называет сумах «квалога», но как бы он ни назывался, чай из него лечит лихорадку. Духи католиков-вуду и индейцев-чироки разные, но чироки также становятся духами после смерти, как и вуду.

Когда дети заскучали, мы отправили их на кухню поесть сахарного печенья. Потом уложили их в детской. Дильси сказала, что присмотрит за ними, поэтому я спустилась вниз, чтобы посмотреть, как там дамы.

Дамы в гостиной пили чай с медовыми пирожными из взбитого теста. У этой кухарки пирожные вечно разваливаются! Она катает и бросает тесто, пока оно не сплющится донельзя.

Все пили чай из синих чашек мисс Соланж. Мисс Эллен взяла себе чашку с отбитой ручкой.

Тина надела чистое платье и белый передник и стояла, сжав руки за спиной в ожидании, если дамам что-то понадобится.

Миссис Элеонора Уилкс бывала в Саванне, Бостоне и Нью-Йорке. Они с мистером Уилксом покупали там картины и книги. Они образованные люди.

Мисс Эллен этого не делала и не имела ни книг, ни картин. Она была просто молодая женщина, которая вышла замуж за ирландца, а теперь носит под сердцем ребёнка ирландца. Но на Возвышенностях дамы не задирают нос.

Господин Джеральд хвастался своей женой, поэтому дамы знали, что мисс Эллен сама не ирландка, а француженка. Её отец служил под командованием Наполеона, а мать сбежала из Сан-Доминго. Они знали, что отец мисс Эллен богат. Но хотя дамам на Возвышенностях нравился господин Джеральд, ирландец есть ирландец, а француз остаётся французом, поэтому они всё же считали, что брак мисс Эллен неравный. Миссис Калверт служила гувернанткой у детей Хью Калверта, но после смерти супруги господин Хью женился на ней. Она янки. Янки глотают слова, словно боятся, что, если слишком долго держать рот открытым, кто-нибудь схватит их за язык.

Рядом с ней на софе сидела пожилая мисс Фонтейн, бабуля, и на губах у неё пузырилась слюна. Молодая мисс Фонтейн, заметив, что я смотрю, вытерла бабульке рот платком.

Мисс Эллен расспрашивала о детях, не показывая, что её это действительно интересует, нет, нет; но она не собиралась никого обманывать. Миссис Манро сказала, что чуть не умерла, когда рождался последний ребёнок, но каждая женщина способна выносить шестерых, а миссис Беатрис Тарлтон похвасталась, что дала жизнь восьмерым, как племенная кобыла. Всё бы ничего, лишь бы жеребец был не слишком крупный. Дамы улыбнулись этим словам, а старушка, проснувшись, грубо расхохоталась. Тина принесла ещё чаю и шерри для мисс Элеоноры. Поскольку никто не замечал, что она единственная пьёт шерри, мисс Элеонора завела речь о том, есть ли шанс у Генри Клэя стать президентом, а мисс Манро, которая была недовольна таким поворотом в беседе, сказала, что, если бы президенты подошли к детским кроваткам, всё бы пошло по-другому, и все с ней согласились.

Мисс Элеонора с улыбкой кивнула в мою сторону, словно спрашивая: «А вы кто?» – и мисс Эллен сказала, что я её няня и нахожусь «при ней» вечно. Мисс Эллен рассказала, как первый супруг мисс Соланж спас меня от повстанцев и маронов в Сан-Доминго, и мисс Элеонора переспросила, подняв брови:

– Первый супруг?

На что мисс Эллен прямо ответила, что её мама трижды была замужем.

Дамы переваривали эту информацию, а мисс Тарлтон, рассмеявшись, сказала:

– Обычно мужья хоронят своих жён. А ваша мать крепкий орешек, раз смогла пережить троих.

– К сожалению, я не знала своей матери, – ответила мисс Эллен. – Мой отец, Пьер Робийяр, по сей день скорбит по ней, завесив её портрет в знак траура.

Некоторые дамы пробормотали что-то одобрительное, но миссис Тарлтон сказала:

– Ненавижу траур. Зачем терять целый год жизни в трауре по кому-то, если он никогда не узнает, что ты скорбишь по нему?

Она заметила, что я не согласна, и спросила:

– А, Мамушка?

Поскольку мне не пристало разговаривать с белыми дамами, я сказала только:

– Между живыми и мёртвыми стоит крепкая толстая стена.

И умолкла.

– Спасённая от повстанцев и маронов, – промолвила мисс Элеонора. – Как вам повезло!

– Да, мэм, – ответила я, не вполне понимая, почему поддакиваю.

Белые дамы задают странные вопросы, на которые не дашь хороший ответ.

– Сан-Доминго – ужасная, страшная трагедия, – сказала миссис Калверт. – Когда-то он процветал. А теперь о нём почти ничего не слышно.

– Теперь он называется Гаити, – сказала мисс Манро.

– Для меня он навсегда останется Сан-Доминго, – фыркнула мисс Элеонора. – А как там дела в Саванне? Веселье, балы, французская кухня… Саванна такой континентальный город.

Остальные привыкли к подобным нелепым выходкам мисс Элеоноры и не останавливали её.

Миссис Эми Гамильтон приходилась невесткой господину Уилксу. Она ходила в трауре по мужу, но носила его ребёнка. Миссис Гамильтон сказала, что Атланта быстро растёт.

– Но пройдёт очень, очень много времени, прежде чем Атланта станет по-настоящему континентальной, – заметила мисс Элеонора.

Остальные сочувствовали миссис Гамильтон, что её ребёнок останется без отца, поэтому никто не говорил, континентальна Атланта или нет. Пожилая мисс сказала, что Атланту привыкли считать конечной станцией – где кончается железная дорога. И дальше никто не живёт.

– Ну, если Атланта не континентальна, то она космополитична, – сказала миссис Гамильтон.

Я подумала, что это два названия одного и того же, но что взять с меня, неграмотной.

Мисс Беатрис щёлкнула пальцами Тине, которая потянулась было за чайником, но мисс Беатрис помахала, отказываясь. Тина принесла мисс Беатрис бокал с шерри, и та подняла тост за мисс Элеонору, которая сделала вид, будто и не выпила уже четырёх бокалов, и не стала говорить ответный тост.

Все женщины, кроме мисс Беатрис, были одеты в юбки на обручах, а на ней были твидовые женские брюки для верховой езды и коротенький жакетик, в котором едва ли можно согреться, а на ногах – сапоги, высокие, до середины бедра. Порк предупреждал меня о мисс Беатрис. Она не отличалась хорошим воспитанием.

Мисс Беатрис предпочитала скакать верхом в мужской компании, перепрыгивая через ограды и сшибая верхние жерди, отчего коровы шарахались в разные стороны, а чернокожим приходилось бегать за ними, загоняя обратно и прилаживая жерди на место.

Плантация «Волшебный холм» находилась далеко в стороне от лесов Тары. Этот холм расчищали, когда рядом ещё жили индейцы-крики, и Тарлтоны, ложась спать, запирали все двери на засов и клали возле кроватей заряженные мушкеты. Тарлтоны были первыми поселенцами в этих местах, и им досталась лучшая земля. Господин Джим был богаче, чем Манро, Уилксы или Калверты, поэтому, как бы мисс Беатрис ни вырядилась, дамы неизменно говорили: «прелестно» и «ты совершенно права» в ответ на её высказывания.

Мисс Беатрис сильна в медицине. Мисс Эллен особо не заботится о себе, но я стараюсь за неё. Как и мисс Соланж, задумав что-то, она сразу же выпаливает это, не заботясь, на какую почву это упадёт и не заденет ли кого-нибудь.

Беседа начала затихать. Дамы старались придумать, о чём бы ещё поговорить. Они уже повосхищались «ren-a-sonce» в Таре (как мисс Элеонора выразилась). Поскольку у мисс Эллен не было детей, обсудить их было невозможно.

Мисс Элеонора взяла себе ещё бокал шерри и заговорила о Нью-Йорке, самом большом городе из всех, где приходилось бывать. Миссис Тарлтон, услышав шум, подскочила к окну.

– О, посмотрите, а вот и джентльмены вернулись. Джеральд совсем загнал лошадь.

Дамы обрадовались возвращению мужей, хотя и не высказали этого вслух. Теперь можно было собрать детей и слуг и вернуться домой до темноты.

Тина устала прислуживать дамам и прислонилась к стене, оклеенной новыми обоями, совершенно неприлично почёсываясь.

Как Иисус не явился, а мисс Кэти пожаловала

Двадцать второй день десятого месяца в год тысяча восемьсот сорок четвёртый от Рождества Христова должен был стать днём второго пришествия Иисуса, по предсказанию миллеритов. Когда запоют ангелы, заиграют трубы, прилетят пылающие колесницы с колёсами, сделанными из глаз, взметнутся столбы пламени, и всё такое. Миллериты не говорили, появится ли Иисус со стороны Лавджоя или Файеттвилля, поэтому никто не знал, в какую сторону смотреть, а миллериты не могли сказать, когда точно это произойдёт: где-то в промежутке между рассветом и восходом солнца. Даже неверующие и отступники в эти дни то и дело оглядывались по сторонам.

Господин Джон с господином Джеральдом насмехались над миллеритами, как и большинство янки: ведь когда бывало, чтобы янки что-нибудь знали наверняка? Но господин Хью Калверт верил, что нечто подобное может случиться. Миллериты изучали Книгу Даниила, сидели и вычисляли до посинения.

– Эти вычисления сделали очень умные люди, – говорил господин Хью.

Кое-кто из его слуг начал паниковать, и тогда господин Хью усадил их и сказал, что он просто пошутил. Солнце на следующий день взошло как обычно.

Когда осень начала клониться к середине, воздух стал прохладнее, листья по вечерам сворачивались быстрее обычного, а у косматых медведей уже не проглядывалась рыжая полоска на шее. Господин Джеральд смеялся уже не так громко. Он всё больше занимался вычислениями, потому что знал больше господина Джона, ведь он лучше играл в карты, лучше держался в седле и хлопок у него был лучше, и в эти дни он всё размышлял, сидя с книгами, которые для него отложил господин Джон. Господин Джеральд даже поскакал в «Двенадцать дубов», чтобы спросить господина Джона: правда ли, что надвигается конец света? Господин Джон рассмеялся и похлопал господина Джеральда по спине, сказав, что он с радостью даст ему взаймы тысячу долларов под пятьдесят процентов на следующий день после конца света.

Сказать вам правду? Господин Джеральд волновался скорее не за мисс Эллен и ребёнка, а из-за конца света. По крайней мере, меньше волновался за них.

Господин Пьер написал письмо мисс Эллен. Он передавал мне привет от Неемии. Франклин Уорд с Эвлалией не сомневались, что миллериты правы, и теперь супруги Бенчли уже не так насмехались над ними. Господин Пьер писал, что все уже устали от разговоров Франклина и Эвлалии об Иисусе. Они никому ни денег не одалживали, ничего, а 22 октября с заходом солнца собирались пойти в церковь и подняться на колокольню, откуда можно первее всех увидеть пылающие колесницы с глазами на колёсах.

Что до меня, я не думаю, что придёт Иисус. Если он собирается нас забрать, тогда почему мы не окутаны дымкой, как те, кто обречен уйти? Я вижу дымку только вокруг старика Эмоса, который родился в Африке и уже не встаёт со своего тюфяка. Даже у управляющего Уилкерсона нет дымки, хотя он первый на очереди к Иисусу среди грешников.

Мисс Эллен не придаёт никакого значения словам миллеритов. Явится Иисус или нет, неважно. По утрам ей особенно плохо, есть вообще не может, и всё волнуется, как будут идти дела в Таре, пока она будет с ребёнком. Бельевые шкафы в доме так набиты, что туда даже шёлковый платочек не сунешь; копчёные окорока и бекон пересчитаны, ключ у Порка; кухарка знает, что готовить на ужин господину Джеральду, на две недели вперёд. Только после всех дел мисс Эллен смогла позволить себе прилечь и позвала Дильси.

Господин Джеральд хотел пригласить на роды самого модного доктора из Атланты, но мисс Эллен наотрез отказалась. Она хотела, чтоб присутствовали только женщины: я, Дильси и мисс Беатрис, поскольку мисс Беатрис помогла появиться на свет стольким жеребятам.

Это пробудило в господине Джеральде настоящее ирландское неистовство, и он сказал, что мисс Эллен упрямее, чем ослица, но, услышав собственные слова, осёкся и воскликнул:

– Клянусь Девой Марией, я не допущу утраты ни тебя, ни ребёнка!

И он уже собирался вызвать старого доктора Фонтейна, но мисс Эллен, вскинув голову, сказала:

– Мистер О’Хара, доктор-мужчина своей высоколобой наукой и мужской нетерпеливостью убил мою мать. Хорошая жена считается с мнением мужа, как я делаю и буду делать. Но, как бы там ни было, она не может поступать ни против христианской совести, ни против ребёнка, которого носит с самого зачатия.

Господин Джеральд упирался изо всех сил; он весь покраснел. Но мисс Эллен, невзирая на это, поцеловала его в щёку и сказала:

– Я знаю, что ты желаешь лучшего – самого лучшего для меня и ребёнка. Но ты должен довериться мне в этом деле, дорогой.

Я понимала не меньше Дильси в лечении людей, но в рождении детей опыта не хватало. Дильси с мисс Беатрис участвовали в родах уже не первый раз и действовали слаженно, как один человек.

Мисс Беатрис, вымыв руки, насухо вытерла их и прикрыла ноги и живот мисс Эллен простынёй. Потом наклонилась и, приглядевшись, сказала:

– Еще не время, Эллен. Отдыхай, пока можешь.

Она вышла из комнаты, и я услышала, как она говорит господину Джеральду:

– Предоставьте вашу жену нам, сэр. Вы и так сделали всё, что можно.

Мужчинам не следует приближаться к женщинам в родах.

С восходом солнца на свет появилась мисс Кэти Скарлетт. Она, конечно, не Иисус, но все были рады ей больше, чем Ему.

Возвращаясь домой на плантацию «Волшебный холм», Беатрис на лошади перепрыгивала через каждую ограду, и единственное, что омрачало её радость, – Дильси, которая сидела позади и что есть силы цеплялась за неё. Старый доктор Фонтейн приехал осмотреть мисс Эллен уже после рождения ребёнка. Он сказал, что часто приезжает следом за мисс Беатрис и Дильси. Ещё он заявил, что они ни разу не потеряли ни роженицы, ни младенца. Его сын, молодой доктор Фонтейн, не занимается акушерством. Он учёный и всё такое в этом роде. А старый доктор доволен такой работой.

Как все отцы, господин Джеральд хотел сына, но когда он впервые взял малышку Кэти на руки и пригрел, он сразу влюбися в неё. С этого момента господин Джеральд посвятил свою жизнь мисс Кэти Скарлетт О’Хара. Так получилось, что имя дочери дал господин Джеральд, потому что Кэти было христианским именем его матери, а Скарлетт – семейным именем его бабушки.

– Марта Скарлетт за всю жизнь ни разу не отъезжала дальше пятидесяти миль от Боллихэрри. А теперь её тёзка – в Америке! – любил повторять господин Джеральд.

Старый доктор Фонтейн сказал мисс Эллен оставаться в постели две недели, но на следующий день после родов она встала и принялась за дела. Я закопала пуповину мисс Кэти у кухонной двери, чтобы Тара всегда была домом для Кэти Скарлетт.

Некоторые говорят, что малыши, приходящие в этот мир, – словно отрез полотна. И вы можете выкроить и сшить из них, что вам заблагорассудится: фартук, платок или сюртук. Но я заявляю, что это не так. Ребёнок, впервые открыв глаза, уже обладает многими качествами взрослого, который из него вырастет. Одни малыши лежат тихо. А другие, вроде мисс Кэти, ни минуты не могут полежать спокойно: ручки и ножки всё время в движении. Все малыши жадные до молока, и мисс Кэти, захватив материнский сосок, никак не хотела его отпускать! Ни в какую не принимала кормилицу. Дильси нашла чудесную молодую негритянку, у которой было больше молока, чем мог высосать ребёнок; и вы думаете, мисс Кэти это понравилось? Она раскричалась и никак не могла успокоиться, не желая принимать чужую грудь, даже если б умирала от голода!

– Получив однажды лучшее… – пробормотал господин Джеральд.

Потом он покраснел и добавил:

– Я имею в виду…

И не смог придумать, что именно, но я уверена, что господин Джеральд гордился тем, что мисс Кэти отказала той бедной девушке!

Когда она начала ползать, то пыталась ползти вперёд, но ручки и ножки толкали её назад, пока она не упиралась во что-нибудь и дальше уже не могла сдвинуться с места. От этого мисс Кэти просто выходила из себя и принималась вопить до тех пор, пока я не поднимала её и не усаживала посреди комнаты, а она смотрела на меня с новой надеждой и опять ползла назад. Маленькие губки начинали дрожать, и не было ничего хуже в целом мире, чем это движение не в ту сторону, куда она хотела. Она не сердилась за это ни на меня, ни на свою маму. Мисс Кэти сердилась только на себя. Наконец она научилась ими владеть, руки и ноги стали её слушаться, а не двигаться куда им вздумается.

Папаши забывают о малышах сразу после того, как придумают имя. Они думают, что имя – самое большее, что они могут сделать, а потом обращаются к другим важным делам.

Господин Джеральд и господин Джон Уилкс были против вступления Штатов в войну с Мексикой, но большинство населения Возвышенностей приветствовало это. Господин Джим Тарлтон служил в законодательном собрании Джорджии и говорил, что у Америки имеется манифест о неизбежном ходе событий[41], что означало: «Хватай всё, что плохо лежит».

Наступил июль. Мисс Кэти стала ползать гораздо лучше, она уже добиралась до садика позади кухни, когда я полола там сорняки, и вскоре научилась ходить. Падая, она, конечно, поднимала крик, но быстро вставала на ножки.

Когда управляющий Уилкерсон отправлялся в Джонсборо продавать хлопок с плантации, господин Джеральд ехал вместе с ним. Может, он боялся, что управляющий, получив деньги за хлопок, сбежит с ними в Техас, чтобы начать новую жизнь.

После продажи господин Джеральд клал деньги в сейф господина Кеннеди и ехал на ипподром смотреть скачки.

Все господа обожают скачки, и стар и млад. В повозках, верхом и пешком люди стекались в Джонсборо по утрам в субботу, чтобы продать хлопок, свиней, негров и купить что-нибудь необходимое, а потом проводили время на скачках, пока не становилось так темно, что уже нельзя было разглядеть, кто победил.

Бывало, мы с маленькой Кэти ехали тоже, и управляющий отвозил нас домой до начала скачек, и он был рад уехать, но не домой.

Дневные забеги устраивались между двух лошадей на двухмильную дистанцию примерно до Мэкона. Джентльмены изучали лошадей, наездников и выносили свои суждения, которые на ипподроме недёшевы. Джонсборо, может, и не такой большой, как Чарлстон, но некоторые мужчины, возвратившись домой в субботу вечером, старались не смотреть в глаза жёнам и детям. Господин Джеральд любил покричать и поболеть, но ставок никогда не делал.

– Я должен подвергать риску себя и свою веру, ставя на чужую лошадь? – говорил он, поднимая бровь.

После дневных забегов господа разъезжались по домам, и ипподром оставался во власти управляющих и небогатых белых. Некоторые нанимали цветных наездников. О, они были о себе очень высокого мнения! Но и белые тоже скакали верхом, кроме забегов на мулах.

Цветные снижали ставки на мулов, а если у них вообще не было денег, ставили свои шляпы или куртки.

Я не понимаю азартных игр. Жизнь полна опасностей, и мы даже не знаем, увидим ли завтра восход солнца. И зачем только ставить на кон свои куртки, не знаю. Посолишь соль – слаще не станет!

Первым словом мисс Кэти стало «ма…», которое она сказала однажды утром, когда я зашла в детскую, а вторым – «па…», когда папа укладывал её вечером спать. Но пусть господин Джеральд думает, что «папа» – первое слово его дочери. Он всем расхвастался!

Цены на хлопок падали, поэтому господин Джеральд подгонял управляющего Уилкерсона и рабов трудиться больше прежнего, и Бог посылал бедному чернокожему остатки, будь то рассыпанные зёрна, плохо сорванные коробочки или сломанную застёжку от упряжи. Но чем больше люди работали, тем ниже падали цены на хлопок. Бизнес на хлопке приносит деньги, но чем усерднее трудишься, тем меньше доводишь всё до конца.

Второй ребёнок семьи О’Хара, мисс Сьюлин Элинор, получила своё второе имя от мисс Элеоноры Уилкс, только слегка изменённое, поскольку господин Джеральд не хотел чувствовать себя обязанным. Само имя мисс Сьюлин отражало её характер, тихий и безоблачный, в отличие от бойкой мисс Кэти, и она не видела разницы между грудью мамы и кормилицы. Мисс Сьюлин ничем не выделялась.

У господ только и было разговоров, что о Мексиканской войне. Впервые Америка нападала на другую страну. До этого завоёвывали нас. У господ был такой самодовольный вид, будто их страна лучше, раз они завоёвывают кого-то, как это делали в своё время британцы и французы. Господин Джим Тарлтон говорил, что с началом войны цены на хлопок подскочат, что война – это благо для плантаторов.

– Но зло для наших сыновей, – возражал господин Джон Уилкс.

Поезда в Атланту отправлялись два раза в день. Игроки покупали билет на скачки в Джонсборо, который стоил целый доллар.

Мы с мисс Беатрис и мисс Эллен помогали Дильси, когда у неё родился ребёнок, Присси, а вскоре у мисс Эллен появилась третья девочка, Каролина Ирен, которую постоянно мучили колики. Она кричала почти беспрерывно, и ничто не могло её успокоить. Первые полгода я с ней глаз не сомкнула.

На Рождество господин Джеральд отправил в Посёлок бочонок виски. В результате работники напились, устроили дебош, и мисс Эллен напомнила господину Джеральду, что он женатый человек с тремя детьми, и никому не надо, чтобы негры блевали и валялись на улице. Я ничего не сказала. Да этого и не требовалось. Господин Джеральд знает, что я чувствовала!

Мисс Кэти напоминала мне миссис Соланж. Она не отличалась красотой, только глаза были удивительно зелёные, как весенние листочки. Что бы ни говорила её улыбка, глаза оставались задумчивыми. А Кэррин с самого рождения была серьёзной девочкой, как мама, и я молилась, чтобы ей не попалась в руки какая-нибудь толстая книга о святых.

Я только никак не могла понять, в кого уродилась Сьюлин. Она была трусливой и изворотливой, не похожей ни на папу, ни на маму. Она пошла в кого-то из предков, может, в бабушек Соланж или господина Джеральда. Иногда, когда она хитрила без всякого повода, у меня перед глазами так и мелькала бабуля в старинной одежде.

Порой, когда мисс Кэти занималась чем-то или по обыкновению гордо вскидывала голову, у меня в ушах так и звучал голос мисс Соланж, выговаривающей господину Огюстену что-нибудь насчёт денег или ещё чего-то. Но когда я смотрела на Сьюлин, то видела старушку в старомодном платье, и мне отчасти хотелось, чтобы старушка высказала своё мнение.

Когда война с Мексикой закончилась, все были счастливы. Белые всегда с воодушевлением идут на войну и радуются, когда она заканчивается. Племянник господина Джеральда, Питер, который жил в Саванне, сражался в милиционном отряде и должен был стать офицером. Друзья Джеральда предлагали подарить Питеру памятный меч, но до этого дело так и не дошло.

Однажды утром, когда Большой Сэм перекрыл крышу на нашем табачном сарае, господин Джеральд взобрался наверх, поскольку оттуда была видна вся Тара как на ладони. Он наслаждался видом своих полей, лесов, урожаев и амбаров, домом и другими постройками, и вообще всем, чем владел.

И тут он услышал детский голосок, который позвал его: «Папа». Он быстро оглянулся по сторонам, но ни на лужайке, ни во дворе, ни в конюшне ребёнка не было видно. И только когда он обернулся, у него чуть глаза не выскочили из орбит: мисс Кэти стояла на верхней ступеньке лестницы и тянулась ручонками вверх, чтобы перебраться на крышу, которая была ужасно высоко от земли. Позже господин Джеральд рассказывал мисс Эллен:

– Пресвятая Дева Мария! У меня чуть сердце не остановилось!

Он стал что-то мягко говорить мисс Кэти, осторожно спускаясь вниз, пока она не обвила ручками его шею. Большой Сэм первым спустился по лестнице, а господин Джеральд слез вместе с Кэти и только тогда опустил её на землю. Мисс Кэти смеялась так, будто это самая весёлая игра! А у господина Джеральда дрожали колени, так что ему пришлось сесть на землю!

Когда он рассказал об этом мисс Эллен, лицо у неё побелело. Она стала выяснять, кто в это время должен был следить за мисс Кэти. В результате Тину отправили в молочную, а Розу назначили домашней служанкой.

Спустя несколько дней, как-то вечером, когда во тьме мерцали светлячки, я услышала, как господин Джеральд мурлычет какой-то ирландский напев. Я выглянула в холл и увидела, как они с мисс Эллен, взявшись за руки, танцуют. Выглядели они при этом счастливее некуда.

Наши горести

В эти дни я, похоже, стала нянькой для всех: для господина Джеральда, мисс Эллен, мисс Кэти, мисс Сьюлин, мисс Кэррин, Порка, Розы, кухарки, Малыша Джека, который учился на домашнего слугу, и других негров, которые приходили ко мне, если кто-то из них заболевал или его с