КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415738 томов
Объем библиотеки - 558 Гб.
Всего авторов - 153959
Пользователей - 94691

Последние комментарии

Впечатления

кирилл789 про Орлова: Наука и проклятия (Детективная фантастика)

мямля.
наконец я понял, что невыносимо раздражает в писанине этой. нужно СРОЧНО решать проблемы, вопросы, трагедия какая-то случилась: "ой, какая вкусная пышечка!", "да, дорогая, а повидло в этом пирожке бесподобно!". "ой, у нас тут убили", "да, а небо сегодня замечательное! поговорим об убийстве?", "ах, милый, прекрасные перистые облака."
сходите к психиатру, афторша.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Елманов: Цикл романов "Обречённый век". Компиляция. Книги 1-8 (Альтернативная история)

Одна из лучших альтернативных историй, рассказанных авторами книг. Рекомендую для чтения.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
кирилл789 про Орлова: Запах магии (СИ) (Детективная фантастика)

какое великолепное гуано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ABell про Минин: Во все тяжкие [СИ] (Альтернативная история)

"Химический дар" и еще возможность воздействия на человека, это достаточно интересная идея. Молодость и опыт дают широкие возможности. И время перестройки...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Vladimir_Lenin_forever про Маркс: Собрание сочинений, том 26, ч.1 (Философия)

Жги, Карла-Марла!

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
кирилл789 про Орлова: Печенье с предсказаниями (Детективы)

наверное, это интересно, что-то есть детективное. но читать в миллионный раз про то, что "ей" на работе коллежка нахамила, а "она" промолчала и про себя прокомментировала "ай-яй-яй", НАДОЕЛО.
как нельзя читать всю жизнь "колобка" и вариации на его тему, авторши, так нельзя и вечно натыкаться на подобную глупость.
и писать, что кулинарка в задрипанном кафе не ответила на хамство своей же товарки по кухне??! не врезала ни разу сковородкой за перманентное чморение? да ладно! кому вы эту фигню парите?
подобная дурь выглядит откровенной дурью, когда это касается и подобных придуманных отношений между "аристократами". вот простой вопрос: если тебе нахамила какая-то баронесса, почему ты, герцогиня промолчала? а про себя прокомментировала "ай-яй-яй". потому что дура?
надоело.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Karabass про Поздеев: Операция «Артефакт» (Фэнтези)

Мне понравилось это чтиво. Интересно было прочитать про Л.П.Берию и его окружение. Работа группы генерала Томилина из ФСБ написана со знанием дела, чувствуется, что автор знает специфику работы спецслужб, а следовательно моё отношение к этой книге значительно возросло. Откровенно говоря, это именно та литература которую надо читать в условиях самоизоляции. Во-первых не обременяет, во-вторых поучительно и талантливо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Пламя над Тереком (fb2)

- Пламя над Тереком 1.83 Мб, 533с. (скачать fb2) - Тотырбек Исмаилович Джатиев

Настройки текста:



Тотырбек Джатиев Пламя над Тереком



Пламя над Тереком

Через двадцать пять лет после начала

Не пешком, не на коне — на вездеходе ездил Тахохов по памятным местам, но все же утомился. Особенно он почувствовал это, когда поздно ночью вернулся из поездки в Эльхотово. День был напряженным. У Эльхотовских ворот состоялся большой митинг. Сюда съехались люди со всего Кировского района — закладывали фундамент будущего монумента. А потом ветераны войны собрались у памятника Неизвестному солдату, что стоит в самом селении, там, где горит вечный огонь. Потом Тахохов присутствовал на торжественной пионерской линейке — отказать ребятам было невозможно. А к вечеру эльхотовцы пригласили гостей к праздничному столу.

Ведь это здесь, осенью 1942 года, у Эльхотовских ворот неприступной скалой вросли в землю наши воины. И фашистские орды не прошли к Грозному и Орджоникидзе, не смогли завладеть ключами Кавказа.

Четверть века назад из легендарного Эльхотова, как и со всей Северной Осетии, к наступлению Нового года наши войска вышибли последних оккупантов.

Габати Тахохов помнил, хорошо все это помнил.

На его глазах совершались подвиги, каких и в сказках не услышишь.

В сердце его застыло горе, какого не видели века.

И того же села Эльхотово семьсот воинов, семьсот отцов и братьев не вернулись к родным очагам. Так или почти так было всюду, по всей Осетии. Немало и таких селений, где страшное пламя войны унесло все живое.

Неделю назад, проезжая по шоссе Алагир — Орджоникидзе, Габати, как всегда, остановился на северной окраине Дзуарикау, у возвышающегося над дорогой четырехугольного серого камня, увенчанного семью красными железными флажками и обнесенного аккуратной изгородью. Это скромная память о семи братьях Газдановых. Молодые, здоровые парни, они славились в селе трудолюбием и честностью. На свадьбе старшего Габати повеселился от души и тосты за счастье каждого брата произносил. И вот ни одной свадьбы больше не сыграли в том крепком, дружном доме — в Одессе и Севастополе, под Москвой и Ленинградом, на берегах Балтики сложили семь братьев головы…

Недалеко от Дзуарикау, на окраине селения Кадгарон, у дороги на Ардон стоит другой памятник с пятью флажками с красными звездочками. Это — братьям Калаговым. Такая же судьба у них, как у братьев Газдановых. И славная и горькая…

…Утомленный Габати уткнулся в подушку — спать, спать, пока не отхлынут такие воспоминания…

Разбудил стук в дверь. Одновременно донесся глухой бас:

— Эй, Юлтузка ты старая, чего молчишь?

Габати по голосу узнал своего соседа Гамбола — сторожа сельсовета. «С ума спятил! Ни свет ни заря беспокоит людей! Может, беда какая приключилась?» Он откинул теплое одеяло и поднялся. Начал лениво натягивать брюки, а потом и сапоги.

— Открой же, говорю! Никто тебя, дряхлого, не собирается от могилы отводить! — торопил сосед.

Вместе с холодным воздухом в комнату ввалился грузный старик в овчинной шубе и папахе, гремя по полу палкой и каблуками грубых сапог. С порога начал сыпать:

— А-а-а! Ты живой еще? И здоров тоже? Черт меня побери, а я-то подумал, что отпевать пора… Чего же ты дрыхнешь? Настоящие мужчины в лес съездили и с полными возами дров домой возвращаются…

— Моего часа тебе не дождаться, — проворчал в тон ему Габати. — Говори, отчего покой потерял?

— Да вот все думал, как тебе ездилось, — сбрасывая с себя тяжелую шубу, сказал Гамбол.

— Долго рассказывать, — отмахнулся Габати. — Неужто в такую рань только затем и пришел, чтобы узнать, как мне ездилось?

— Зол я, вот и пришел, — прокряхтел Гамбол. — Веришь ли, всю ночь донимала проклятая…

— Опять желудок? — Габати скрыл улыбку. — Принял бы слезу Чермена[1]… Теплую… с перцем… Сам говорил: от ста хворей помогает…

— Не понимаешь ты, сосед, душу мою, — опустил голову Гамбол. Прижав коленями палку, он крепко ухватил ее двумя руками. — Сколько раз я говорил: село наше в большую историю попало… А нет у нас ни одного Героя со Звездой… Вот вчера вечером телебизор смотрел…

— Может, те-ле-ви-и-зор? — поправил его Габати.

— Может быть. Только я не о том говорю. Кругом, куда ни глянешь, свои Герои…

— Да есть и у нас свои Герои!.. Чего ты мелешь?

— Не мелю я, — Гамбол встал, подошел к стене напротив и протянул руку к висевшей черкеске Габати, потрогал наградные знаки, приклепленные поверх газырей. — Все вижу, не слепой, а Звезды-то Золотой тут нету? Не-ету! Не-ету ее ни у кого в нашем селе. А меня внуки и внучки теребят: «Брешут, что дед Габати Герой? Почему тогда Звезду не носит?» Вот и отвечай им! Куда ни поедешь, везде могут спросить: «А сколько, мил человек, в вашем селе Героев?» Что сказать?

— Судьба, вот и весь тут сказ, — растерянно и смущенно сказал Габати. — Всех золотым знаком не пометишь. Пускай ты и достойный… Золота не хватит, если на то пошло… Или, опять же, закрутились командиры, упустили из виду…

— Это не ответ, Габати, — не согласился Гамбол. — Вот в Христиановском, что сейчас Дигорой прозывается, шесть Героев. Шесть! Ты это знаешь. В других наших селах где четыре, где два…

— Сам знаю. Героев в нашей маленькой Осетии полно, — прервал его Габати. — А двое даже дважды Герои! А сколько у нас боевых генералов? Почитай, целых сорок! И кто с какого села, не все ли равно.

— То-то и оно, что не все равно, — вскипел Гамбол. — Был бы ты с Золотой Звездой — совсем другой разговор. А так какой ты Герой!.. Вот что обидно…

Гамбол вынул из кармана ватника голубой конверт и бросил его на стол, потом натянул шубу и, гремя палкой, бросил на ходу:

— А тут ему пишут. Куда-то приглашают… По телефону из обкома спрашивают. Где там наш Герой?.. Ха!

Габати был растерян таким исходом их, казалось бы, мирной беседы, попытался было задержать соседа, угостить его. Но поздно: Гамбол вышел и захлопнул за собой дверь.

— Постой! Куда ты? — крикнул Габати. Но Гамбол уже был на полутемной улице и злыми шагами топал в сторону сельсовета.


Празднично разукрашенный автобус не спеша катился по гладкому сухому асфальту. И ехал Габати по персональному приглашению в Орджоникидзе на большой праздник — двадцатипятилетие разгрома немцев. Вот в этих предгорьях — у северных отрогов Казбека, похожих на лапы чудовища, небрежно выкинутых к долинам Терека и обросших густым лесом, — решалась тогда судьба Кавказа. И судьбу эту вместе со всеми решал также Габати — Герой не Герой, без Звезды солдат, но солдат…

— Люди добрые, а знаете ли вы, что такое есть таран? — вдруг заговорил Габати, смотревший в окно на молодые сады предгорья, пробегавшие мимо автобуса.

— Не лесные поди, знаем: таран все равно что таранка — сухая рыба, вобла, с пивом она хороша, стерва! — неуместно загоготал элегантно одетый парень лет двадцати.

В автобусе стало тихо, совсем тихо. Так что парень даже съежился, словно ожидал удара. Габати посмотрел на него, как смотрит генерал на нерадивого солдата.

— Так вот, — Габати передохнул и поправил усы. — Таран на флотском, скажу я вам, на военно-морском языке значит, — он снова взглянул на съежившегося парня, — не сухая и не мокрая рыба. А как бы вам сказать попроще? — Он обвел взглядом пассажиров и, убедившись, что его все внимательно слушают, продолжал: — Сразились, допустим, два корабля в самой середине моря. Дерутся, дерутся, а победить никто не может. Тогда, значит, один идет прямо на другого и таранит его. Стальным носищем бьет по борту, пробивает броню, разрезает словно острым кинжалом корабль и топит… Вот что такое таран! — Габати, довольный своими знаниями «тонкостей» морского боя, костлявыми пальцами провел по щетинистым усам и посмотрел на свою старуху, будто спрашивая: «Ну как, складно я говорю?»

— К чему ты про эти свои тараны толкуешь, эка невидаль, — недовольно проворчала на мужа старая Чаба, никогда в жизни не видевшая ни моря, ни корабля.

— А вот к чему, ахсин, княжна моя, — Габати показал рукой на пробегающие мимо предгорья. — В ясный день, в тот страшный год, гремел тут гром, земля ходуном ходила. Немецкие, значит, танки протаранили наш фронт по этой долине, по этой дороге, к нашей столице помчались шакалы бесхвостые. Вон видите Гизельдон-реку? На ее левом берегу Новая Саниба стоит, на правом — село Гизель растянулось… Вот сюда и таран ихний дошел. Триста танков разом! Один скачок — и могли в столице нашей быть. Только таран этот тогда Гитлеру боком вышел. Тут, значит, и солнце его поганое начало заходить. Кровушкой нашей захлебнулся он… — Габати ладонями прикрыл лицо и замолк, словно тяжелый комок застрял в его горле…

Голубой автобус пересек трамвайную линию и завернул на площадь с молодым парком, остановившись недалеко от монумента Коста Хетагурова.

По праву старейших первыми из автобуса вышли Тахохов и его «ахсин» Чабахан. Над цепью горных вершин, с юга нависающих над городом, ярко светило солнце, щедро заливая лучами улицы и крыши домов. Пора снежная, быть бы морозу, — как-никак пятое января. Но тепло, сухо. О наступившем Новом годе напоминала только наряженная елка посреди площади. Стройная и зеленая, она, казалось, прятала под пышными ветвями от жары деда-мороза в белой шубе и папахе с красным верхом. В веселом хороводе кружилась беззаботная детвора.

— Видишь, ахсин, — возбужденно заговорил Габати, — и горы, и небо, и улицы, и люди — всем сегодня праздник.

— И то правда, — согласно кивнула Чаба, довольная и мужем и поездкой. Она все еще не верила тому, что он взял ее с собой в город. Чаба хорошо знала старинный обычай осетин — пожилому мужчине не полагается идти в гости с женой. Габати впервые отступился от такого обычая. Видно, и впрямь торжество предстояло необычное.

Проходя мимо памятника, Тахохов поклонился бронзовому Коста и что-то хотел сказать своей старухе. Но в этот момент она толкнула его в бок и удивленно сказала:

— Смотри, мужики обнимаются и целуются, слезы вытирают… Чудеса!..

— Не знаю, как с чудесами, — Габати поскреб в бороде и задумчиво продолжал, — а когда сходятся после стольких лет солдаты, бывают и слезы и целуются тоже и в обнимку ходят… Ничего в том удивительного нет.

И действительно, только и слышались возгласы: «Это ты? Живой?..» За этим следовали хлопки по плечу, хруст костей, чмоканье — казаха с татарином или балкарцем, узбека с грузином, таджика с армянином или азербайджанцем, осетина с эстонцем или латышом, русского с дагестанцем или кабардинца с украинцем… И в самом деле, разве в смертельные минуты минувшей битвы кто-либо задумывался о том, какой кто национальности? Было и есть братство, фронтовая дружба простых честных людей.

И Габати заметили. Первым к нему обернулся пожилой генерал. Перебирая осетинские слова, он пробасил:

— А-а-а, хуцауштан, Уастырджи[2], гвардии матрос Тахохов, живой! — И, обняв, начал целовать: — Здравствуй, здравствуй, хуцауштан!

От генерала Габати попал в объятия другого, еще более здорового и плотного моряка с коротко постриженными черными усами. Чаба услышала, как они обменялись восклицаниями: «Габати, это ты?» — «Я, это я, комбат! Бета, дорогой!» А потом они оба исчезли в волнующемся потоке людей. Деревенская старуха почувствовала себя одинокой среди колыхавшейся толпы и растерялась. Оставалось одно: подняться по гранитной лестнице и стоять у входных дверей.

Вскоре по этой лестнице поднялась худощавая женщина — Председатель Президиума Верховного Совета республики — в сопровождении строго одетых мужчин. Перед ними распахнулись широкие стеклянные двери нового прекрасного здания. Вход преградила красная шелковая лента. Кто-то подал худощавой женщине ножницы, и она обернулась к публике, торжественно произнесла по-русски какие-то слова, которые Чаба не поняла. Перерезанная лепта сверкнула и разлетелась в стороны. Люди хлынули в театр, на ходу показывая контролеру пригласительные билеты.

Войдя в фойе — просторное, солнечное и блестевшее, как зеркало, Чаба забыла о своих волнениях…

«И в церкви не увидишь такую красоту!» — повторяла она про себя, стесняясь ходить в запыленной обуви по зеркальному паркету. И завидовала молодым и пожилым женщинам, ступавшим по паркету в блестящих лакированных туфлях на высоких каблуках и шуршавших праздничными нарядами. Гордилась теми, на чьей груди лучились ленты орденов и медалей, сверкала эмаль депутатских значков. Чаба узнала Веру Салбиеву, которая в войну командовала пехотным батальоном. Тут же с Чабой и Габати поздоровалась боевая летчица Плита Даурова — Дика… А вот и Саламова! Осетинка-профессор, доктор медицинских наук — в погонах полковника, на груди ордена… Женщины-горянки — матери прославленных Героев и сами Герои Труда. Супруги Тахоховы поравнялись с подругами — Еленой Битиевой и Поли Болоевой, — одна из них держала под руку мать пятерых погибших в войне братьев Калаговых, другая поддерживала мать Героя Советского Союза. Сзади, сгорбившись, шла щупленькая старая женщина, родившая и воспитавшая семерых сынов, семерых воинов Газдановых, оставшихся на поле брани. Шла столетняя осетинка Аминат, мать Плиева — дважды Героя, генерала армии, чьи легендарные рейды под Сталинградом и на полях Украины, в Белоруссии, Румынии и Чехословакии во главе с бесстрашными казаками вошли в славную историю Отечественной войны…

…Взор переполненного зала, в середине которого сидели супруги Тахоховы, был устремлен на сцену. На фоне белоснежных гор меч, рассекавший фашистскую свастику, на алом кумаче гвардейская лента — знак немеркнущей доблести и славы. У кумачовых знамен застыли курсанты в парадной форме и с автоматами. Знамена трудовой и боевой славы… Одно из них венчает орден Ленина, которым отмечен подвиг Осетии.

— Звездный президиум! — прошептал Тахохов, на секунду оторвавшись от сцены и посмотрев на свою старуху.

— И ты всех знаешь, кто там сидит? — не без гордости спросила Чаба.

— Не соврать бы, ахсин. А может, и всех знал. Двадцать пять лет назад все были молодыми и живыми…

На трибуну поднялся чернявый, средних лет докладчик.

— В памяти грядущих поколений останется тревожное утро двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года, когда немецко-фашистские захватчики вероломно напали на нашу Родину, — говорил он спокойно и деловито.

— Издалека он завел, — неодобрительно заметила Чаба.

— Нет, дорогая, с самого начала, — вздохнул Габати…

Начало

Древний Моздок в эти жаркие и душные дни августа 1942 года походил на бушующий вулкан: дрожала и гудела сухая, потрескавшаяся земля, рушились и горели дома, черный дым и пыль закрыли небо над городом, от взрывов бомб и гула снарядов немело все живое.

Люди покинули свое жилье и уходили на восток, присоединившись к нескончаемому потоку беженцев. Разрозненные подразделения воинской части тоже отступали через Моздок на правый берег Терека, чтобы перегруппироваться и снова вступить в бой.

Комендант, его помощники и оставшиеся в их распоряжении бойцы старались навести порядок — «пробки» на дорогах и улицах быстро рассасывались, подбирались трупы, раненых отвозили в полевые санчасти, быстро отправляли эшелоны. Отставшие от своих подразделений солдаты и офицеры обеспечивались питанием, одеждой и обувью. И их тут же направляли на пункты сбора.

И вдруг:

— В очереди за продуктами — подозрительная личность, — доложил коменданту его помощник лейтенант Михалев.

— Не может быть! — усомнился комендант. — Сомнительные личности обычно обходят нас. Чепуха какая-то, лейтенант.

— Посудите сами, товарищ старший лейтенант, — настаивал Михалев. — Высокий такой, в плечах — во! Стоит в очереди с солдатами и прислушивается, чем они дышат… Под мышкой держит полбуханки черного хлеба, грязного-прегрязного…

— А в чем одет?

— Странно как-то… В одном белье — тоже грязном и изорванном…

— Посади его на гауптвахту, а там разберемся, — приказал комендант и занялся своими делами.

— Есть посадить! — повторил Михалев, повернулся и вышел.

После отбоя воздушной тревоги лейтенант снова зашел к своему начальнику.

— Чокнутый он какой-то! Знаете, что несет! Твердит, что он генерал… Да еще Герой Советского Союза…

Комендант молча выслушал помощника, а потом спросил:

— Документы проверил?

— Нет у него ничего… Голая болтовня, — махнул рукой лейтенант.

— А ну веди его сюда. Сейчас мы его разгенералим, — приказал он.

Вскоре Михалев привел задержанного.

— Ну, гражданин? — спросил комендант вошедшего, который по-прежнему держал под мышкой полбуханки черного хлеба.

— Не гражданин, а генерал-майор, — поправил тот.

— О-о-о! Вроде бы не видно… — старший лейтенант измерил его взглядом острых глаз.

Мужчина в белье разломал хлеб на две части. К удивлению коменданта и его помощника, он вынул из хлеба Золотую Звезду и партбилет.

Комендант просмотрел партбилет, потом сверил фотографию с личностью и встал.

— Извините, товарищ генерал-майор, — козырнул старший лейтенант. — Но почему вы сразу к нам не обратились?

— В двух словах не объяснишь всего, товарищ старший лейтенант. — Генерал присел. — Может, найдется, во что обмундировать меня?

— Попробуем, товарищ генерал, — отчеканил комендант. — Размеры только…

— До тонкостей ли сейчас? Несите что есть.

— Лейтенант, одеть товарища генерала, — приказал комендант.

— Есть одеть! — повторил Михалев и быстро вышел. После ухода Михалева наступило неловкое молчание. Коменданту хотелось узнать, что заставило генерала оказаться в исподнем. Может, струхнул и бросил свою часть, снял форму и спасает свою душу? Тысячи сомнений сверлили коменданту голову.

Генерал понял его и прервал неловкое молчание:

— Война, товарищ старший лейтенант. И моему виду не удивляйтесь. Война может поставить человека в самые нелепые ситуации.

— Согласитесь, представить генерала в такой форме… — заговорил комендант, косясь на сидевшего перед ним человека. — Мне пришлось начинать войну на границе. Потом воевал в Одессе до последнего часа. И оборонял Севастополь, пока вражеская пуля не обожгла все нутро… Из госпиталя вот сюда попал…

— Все верно, старший лейтенант, и я не первый день на фронте, — прервал его генерал и поднялся. — Наша оборона на Куме, Маныче и Малке смята фашистскими танками и эсэсовцами. С минуты на минуту могут занять и твой Моздок… На Куме я чудом спасся: реку переплыл под пулеметным и автоматным огнем. Не было времени думать о форме, в реке она осталась. Пришлось скинуть. А как случилось, что генерал без войска оказался, в другой раз объясню. На войне и такое бывает… Где же твой лейтенант запропал? — Генерал нервно шагал по цементному полу босыми ногами. — Ковер бы хоть какой постелили, а то ноги коченеют, насморк тут у тебя заработаешь…

В полуподвальном помещении под разбитым бомбой домом действительно было прохладно, зато сравнительно безопасно.

— Разрешите, товарищ генерал? — ввалился Михалев и положил на стол принесенную амуницию.

— Это хорошо! — повеселел генерал и стал быстро натягивать на себя брюки.

Теперь «гражданин» был одет по форме: брюки с лампасами, правда, оказались узковатые, китель неглаженый и тесноватый в плечах, сапоги тоже были не совсем по ноге, но все это шло ему. И старший лейтенант попросил:

— Разрешите, товарищ генерал, Звезду вам прикрепить?

— Теперь это можно, — улыбнулся генерал, опуская партбилет в карман нового кителя. — Скажите, мосты через Терек еще не взорваны? Мне в штаб армии.

— Мосты, товарищ генерал, еще целы, — доложил старший лейтенант и приказал своему помощнику — Михалев, сопровождать товарища генерала, лично доставить на моей машине в штаб армии.

— Есть сопровождать! — повторил лейтенант и обернулся к генералу: — Прошу в машину.

— Ну, до встречи, старший лейтенант! — Генерал пожал коменданту руку. — Как фамилия?

— Казаев, товарищ генерал, старший лейтенант Казаев, Александр Борисович!


Оставшись один, Казаев задумался: «Как же так? Есть приказ: «Ни шагу назад!», а мы все отступаем и отступаем. Задами в Терек уперлись. Куда же дальше? А тут еще этот генерал в исподнем…»

Бои, тяжелые, оборонительные бои, шли в районе Прохладного. Нальчик находился в полукольце. Противник нацелился на Грозный и Орджоникидзе через Моздок и Эльхотовские ворота. Подготовлены к взрыву мосты через Терек… Западный Кавказ тоже в огне. Битва развернулась у Новороссийска и на подходах к Туапсе на перевалах Клухории, Маруха… Удар наносится в спину Черноморской группе войск… Окружен Сталинград…

Взрыв потряс стены.

Казаев выскочил на улицу. Оказалось, что взорвали мост через Терек.

«Рано! Рано!» — хотелось крикнуть Казаеву.

Командир саперов явно поторопился со взрывом. Как теперь переходить буйную реку? Как перебросить на правый берег тех, кто прикрыл отход наших подразделений?

Бой идет на линии железной дороги и на станции. Первые танки и мотоциклисты противника уже ворвались на улицы города. А дивизион бронепоездов все еще сражается с танками и пехотой в самой гуще фашистов, курсируя по ветке Прохладное — Гудермес.

Ничем тут комендантский взвод Казаева помочь не мог. И он приказал отходить к Тереку, сосредоточиться напротив кирпичного завода и не подпускать немцев в этот район до тех пор, пока все паши бойцы не переправятся па тот берег.

Взвод держал оборону до следующего утра, отбивая атаки и корректируя стрельбу наших артиллеристов по скоплениям вражеской пехоты и танков.

На рассвете немецкие танки усилили наступление. Боеприпасы были на исходе, взвод редел. Казаев дал приказ отходить на правый берег. Сам он решил покинуть позицию последним и засел с пулеметом у огромной ивы над обрывом. Бойцы были изранены, выбились из сил. Свой долг они выполнили до конца. Бессмысленных жертв не нужно.

Казаев уже не помнил, сколько времени ему пришлось сдерживать фашистов. Казалось, прошла целая вечность. Оглянулся: последние солдаты выбирались на тот берег. Теперь и ему пора было уходить: патронов — последняя лента. Хорошо еще, что ячейка у обрыва удобная — можно прыгать прямо в воду — и толстая ветвистая ива прикрывала от прямого попадания. Короткими очередями Казаев выпустил последнюю ленту по автоматчикам, поднявшимся в рост, потом столкнул пулемет в воду, чтобы не достался врагу, скинул сапоги, брюки и гимнастерку и их тоже бросил вниз, затем одну за другой швырнул несколько гранат и спрыгнул с обрыва в Терек, в зубах крепко зажал партбилет, завернутый в целлофан.

Прохладная вода обожгла. И тут Казаев вспомнил генерала. Сейчас сам оказался в его положении. «Наверно, так же переплывал Куму, сбросил одежду, чтобы не утонуть. А я его на гауптвахту!.. Вот дурак!..»

По воде зацокали пули. «Ах, сволочи!» Казаев ушел под воду и поплыл чуть ли не у самого дна.

Когда он вынырнул, то заметил впереди высокий камыш. Только бы доплыть, и он спасен. И тут же увидел, как с корнем взлетает в воздух камыш. «Минометами обстреливают берег…» — дошло до сознания. И он снова нырнул, уходя дальше от места, где рвались мины.

Выбрался около кирпичного завода. Но только побежал, как снова «залаяли» минометы и зажикали пули над головой. Казаев прижался к земле и быстро пополз по-пластунски.

Вот и длинный сарай, где сушили сырец. Не успел он войти туда, как загрохотала крыша — прямое попадание обрушило край сарая. «К печам! Они надежнее!»

Мокрое белье Казаева, вымазанное в кирпичной пыли, стало бордово-красным…


К штабному блиндажу, расположенному на южном скате Терского хребта, Казаев подошел с первыми лучами солнца. Он уже готовился доложить начштаба обо всем, что пережил за последние сутки, рассказать и о смешном случае с генералом.

У входа в блиндаж стоял высокий, плечистый генерал с Золотой Звездой на груди и упрямо смотрел на шедшего на него Казаева. Казалось, он спрашивает себя: «Это еще что за оборванец?»

«Генерал! Что он тут делает? Неужели назначен на место Глонти и будет моим начальником? — ужаснулся Казаев. — Припомнит он мне гауптвахту в Моздоке… Нет, не буду ему докладывать. Спрошу только, где начштаба корпуса, и все».

Казаев поравнялся с генералом и поздоровался, как с незнакомым. Только хотел было спросить, здесь ли полковник Глонти, как забасил генерал:

— Старший лейтенант, почему не докладываете? Или устав забыли? Что за вид? Где это вас разукрасили так?

— Разрешите войти в блиндаж, товарищ генерал?

— В блиндаже никого нет, Александр Борисович, — улыбнулся генерал. — Давайте еще раз знакомиться: заместитель комкора…

— Поздравляю вас с новым назначением, товарищ генерал, — скороговоркой произнес старший лейтенант, а про себя подумал: «Изведет он теперь меня…»

Но генерал, как убедился Казаев, обладал чувством юмора и не был злопамятным. Он пригласил бывшего коменданта в блиндаж и с сочувствием выслушал его рассказ, поблагодарил за храбрость, а потом и за то, что одел и доставил на машине в штаб армии.

В конце беседы генерал, как бы между прочим, спросил:

— А правда ли, Александр Борисович, что ты, как мне говорили, от рождения разведчик?.. И вроде бы уже крещенный?

— Приходилось, — насторожился Казаев. — А так-то я строевой командир.

— Учтем, — многозначительно проговорил генерал и еще раз повторил: — Учтем! А сейчас отдыхать. Сутки в твоем распоряжении. Помыться, одеться, поспать… Черти, а все-таки молодцы: показали генералу кузькину мать. И правильно сделали. А как же иначе! Порядок есть порядок…

Казаев ушел довольным от замкомкора. Если бы только не это «учтем». Что оно означает? Возьмут в разведку? Так он же строевой офицер. Командовал взводом, ротой, потом и батальоном. Это в известной Чапаевской дивизии в Одессе и Севастополе. После госпиталя был направлен в Орджоникидзе, казавшийся Казаеву далеким тылом. Отсюда его позднее перевели на должность коменданта прифронтового Моздока. Казаев не скрывал, что профессия разведчика ему нравится. Когда надо было, он ходил в разведку. И успехи были, не с пустыми руками возвращался.

Но сделать своей военной профессией разведку — это ему не очень хотелось. Вести в бой роту или батальон — вот это да! В этом деле он за год войны кой-какой опыт накопил…

Габати надевает тельняшку

Был жаркий полдень ранней осени сорок второго. Над долиной Ачалуки солнце выжгло последние всходы зелени. Длинные волнистые паутинки, казалось, повисли в недвижном воздухе. Над дорогой, бегущей к синеватому росчерку Терского хребта, стелился шлейф пыли.

Габати натянул вожжи, спрыгнул с брички.

— Эх, Юлтузка, стара ты стала… Разве это подъем? Прежде ты галопом летела в гору, а теперь…

Пучком жухлого сена он вытирал потную спину и бока лошади, приговаривая:

— Эх, Юлтузка, Юлтузка, постарели мы с тобой…

Он снял косматую папаху, старым носовым платком просушил крупные капли пота на гладко выбритой голове, поправил ершистые усы, приговаривая:

— Уф-ф, жара!

Наконец-то он вырвался из этой сумятицы окопных работ. До сих пор ныли руки от тяжелой кирки и лопаты. «И кто только придумал окружать Дзауджикау[3] широким и глубоким рвом? — чертыхался Габати. — Да не одним, несколькими! На кой черт здесь нужны эти доты и дзоты? Для чего, спрашивается, опоясывать Эльхотово такими же рвами и превращать Арджинараг[4] в крепость? Не может быть такого, чтобы фашисты дошли до Кавказа!..»

Солдат первой мировой войны, Габати уже сколько раз просился в армию, но его и слушать не хотели, говорили: «Твое дело — хлеб…» Обидно, конечно, но что поделаешь? Утешала мысль, что и он славно потрудился на строительстве укреплений…

Нет, далеко еще немцу до Терека. Сейчас можно потихоньку съездить в Моздок. Там остались дети племянника Инала. В последнем письме с фронта он просил Габати забрать сорванцов к себе. В лесистых горах будет безопаснее, чем в городе. Да и бабка Чаба за малышами присмотрит. Опять же племяннику на фронте будет спокойнее. Попутно захватит из Моздока бричку пшеницы, и, даст бог, проживут до победы…

Так думал Габати.

Одно волновало: почему фашистские стервятники уже долетают до кавказской земли? Вот и сейчас какой-то гудит…

Габати и головы не успел поднять, как кто-то крикнул: «Воздух!» — «Воздух…» Сам знаю, что самолеты летают по воздуху, а не по земле ползают…» В этот момент кто-то схватил его за ворот, бросил на землю и потащил в придорожную канаву: «Ложись!»

Раздался оглушительный взрыв. Упруго прокатилась горячая волна воздуха… И посыпалась земля… Габати лежал с закрытыми глазами, причитая про себя:

«О, Уастырджи! Что же это такое? Живой я или мертвый?»

— Эй, усач! Вставай! — услыхал он чей-то гортанный голос и мысленно перекрестился: «О, святой святых, не погуби меня — век тебе молиться буду!»

Стряхнув с себя комья, Габати оглянулся. После страшного пронизывающего гула и воя, когда казалось, будто рушится небо, наступила тишина.

«Чертовщина какая-то», — подумал Габати.

Невдалеке за пригорком стояло несколько грузовых машин, которых он раньше не видел, возле них суетились солдаты. Двое несли к автомобилю раненого или убитого — руки у него безжизненно свисали.

Смрадный дым щекотал ноздри.

— Эй, отец, давай сюда! Скоро отбой…

Из свежей воронки поднялась голова в морской фуражке. Лицо в пыли, только глаза блестят.

Оглядываясь, Габати на четвереньках пополз к воронке.

— Испугался?.. Не серчай, отец, что я столкнул тебя в канаву, — заговорил офицер. — На войне и убить могут…

— Что ж это, сынок? Неужто немец над нами летает?.. Батюшки, Юлтузка!

— Скажи спасибо, что сам цел остался.

Не слушая офицера, Габати побежал к перевернутой повозке и, не доходя, остановился и заплакал.

— Ах вы проклятые!..

Он снял папаху, как будто перед ним лежал погибший человек, а не конь. В глазах старика были испуг и удивление. Побелевшие губы что-то неслышно шептали.

Два заплатанных мешка — все, что осталось от его имущества. Телега тоже была разбита. К нему подошел все тот же чернявый офицер. Они помолчали немного.

— Вот остался без колес, — развел руками Габати. — А ты далеко едешь, сынок?

— Туда… на север, — неопределенно махнул рукой офицер. — Гостей встречать.

— Каких еще гостей? — не понял Габати.

— А тех, кто пришел незвано и будет бит нещадно.

— Как же это так? — закачал головой Габати и недружелюбно посмотрел на своего спасителя. — Не может быть! Ты что-то путаешь, мил человек.

— Печально, отец, но факт: немцы в Моздоке. Советую вернуться назад или… — Офицер не договорил и, как будто о чем-то вспомнив, сорвал с себя фуражку и помахал ею над головой. Из балок и кустарников раздались голоса: «Отбой! Отбой!»

— Погоди, значит, Красная Армия…

— Не время для разговоров, папаша. Лучше скажи, куда ты ехал?

— В Моздок и ехал. Куда же еще! Мальцов забрать хотел. Моего племянника Инала последыши, сам-то на фронте…

— Опоздал, отец. Пристраивайся-ка ты лучше к нашему обозу… Там нужны люди…

— Строили, строили оборону… Какой позор! — сплюнул Габати. — Или мужчины у нас перевелись? Воевать некому?..

— Вот и давай к нам в обозники…

— В обозники… — опять сплюнул Габати от злости. — Из рода моего никто не воевал в обозниках. Ты говори, да не заговаривайся…

К офицеру подбежал невысокого роста матрос и доложил:

— Товарищ капитан-лейтенант, убитых нет, есть легко раненные, их отправляют в госпиталь… Докладывает связной начальника колонны, краснофлотец Бутченко!

— Продолжать движение по обочине!

— Есть продолжать!

— Передать комротам: привал и обед — на южном скате Терского хребта, в Сухой балке.

— Есть передать! — откозырнул матрос и быстро побежал вперед.

Габати только сейчас понял, что рядом с ним командир, и, наверно, большой командир. Правда, молод еще, лет двадцать пять всего, зато высокий, подтянутый. И смотрит так серьезно… Усики отрастил, чтобы взрослее казаться. «Видно, нерусский?» Габати протянул твердую мозолистую руку и на всякий случай сказал:

— Салам алейкум! Какого роду будешь?

— Алейкум салам! Цаллагов я, Пантелеем зовут, а друзья — просто Бета, родные же еще проще — Петя…

— Ирон? Осетин? — удивленно посмотрел на него Габати и назвал свое имя.

— Л1ало того, еще и племянник Адырхаевых… Может, знаете кого из моих? Сам я из-под Моздока, а мать из Ардона.

— Как не знать! У меня много знакомых в роду Цаллаговых и Адырхаевых. Рад тебя видеть!..

Они шагали рядом по пыльной дороге.

— Что теперь делать будешь, Габати? Я тороплюсь…

— Как что? Поеду дальше, гм… на чем поедешь… Пойду пешком… О, господи! — Габати в отчаянии запрокинул голову. — Моя Юлтузка!.. Три года ездил на пей. Что теперь скажу председателю?.. А крошки мои? Хорошо, если успели уехать в горы.

— Говорят: война все спишет. Я, правда, не согласен с этой глупой присказкой, но можешь быть спокоен — лошадь твою и телегу война все же спишет. Письменно подтвержу, что погибла твоя Юлтузка при бомбежке.

— О, Уастырджи! Добрая была коняга… — не унимался Габати. — Бывало, галопом — на гору… А детишки! Если б ты видел их… Как мне тебя называть… Сразу и не выговоришь… Пан… те… лей…

— Называй просто: Бета. У нас, у осетин, принято называть человека по имени. И величать на «ты». Не будем отступать от этого правила. Так, кажется, Габати? Не забыл я?

— Нет, не забыл, Бета.

Цаллагов подошел к какому-то офицеру. Габати остановился на некотором расстоянии, ждал. Бета водил пальцем по прозрачному верху планшета и тихо о чем-то говорил.

Подъехала потрепанная полуторка, шофер резко затормозил, крикнул из кабины:

— Садитесь, товарищ капитан-лейтенант! На вашей скат меняют.

Цаллагов резко обернулся.

— Подвези, Шабашов, колхозника. Я с зенитчиками догоню. — И, обратясь к Габати, добавил: — Дело для тебя найдем, отец. А потом и коней заимеешь.

Последние слова особенно обрадовали Габати. Он сел рядом с шофером — вихрастым, курносым пареньком в тельняшке. Машина рванулась вперед.

— Так, значит, на войну? — вслух сказал Габати, как бы продолжая начатый разговор. — Смешно получается… Ну да ладно. Хоть и староват я, но не беда. Злость на врага в душе имею…

— Не тужи, папаша, под Москвой и постарше тебя воевали! Махрой-то балуешься?

— И под Москвой бывал?.. Слыхал я, крепко побили там фашистов.

— Да, уж навели порядочек! Дали фрицу по зубам… Будет помнить наших!..

— Москва, сынок, это все равно что сердце. Отнять сердце — и живого человека нет… По всему выходит, что ты вроде бы как герой?

— Что я… Панфиловцы… Вот те — да! Живьем легли, но танков фашистских не пустили в Москву! А я — что… «За отвагу», правда, дали. Дело было… Комбат наш, Цаллагов, — вот это да! У него — Красного Знамени… Боевого!.. А теперь сюда на подмогу подбросили… Парку поддать, баньку устроить…

Они подъехали к месту привала. Вскоре сюда подошел и капитан-лейтенант.

— Ну вот, — сказал он, переходя на официальный тон, — идите в балку, там где-то окопался наш помпохоз. Он направит вас в обозную команду. До свиданья. — Сопровождаемый группой моряков, он пошел к пригорку.

— Лаппу, фалау ма![5] — крикнул ему вслед Габати и побежал за ним. Нагнав комбата, серьезно спросил: — Вот какое дело, лаппу. В первую германскую я у Брусилова был, в охотничьей команде, к позициям немцев не раз лазил… Зачем в обоз? Настоящие осетины в обоз не идут. Ты, верно, забыл, что я Тахохов… И не последний осетин… Нечего сказать: в обоз…

Комбат приказал проверить документы Тахохова и прислать его на сопку, чтобы он занялся там устройством наблюдательного пункта.

— Ай, молодец! — воскликнул Тахохов. — Спасибо, что не послал в обоз, нельзя меня обижать…


После длительного и тяжелого марша 62-я Краснознаменная бригада морской пехоты расположилась на склонах Терского хребта, недалеко от Малгобека. Рекогносцировочная группа офицеров с рассвета вышла на волнистый гребень хребта. Здесь еще не было никакой оборонительной линии, лишь редкие окопчики и несколько пулеметных гнезд. С вечера воины морской пехоты подводили ходы сообщения к будущей траншее полного профиля, которая пока существовала только на штабных схемах. Части резерва 11-го гвардейского стрелкового корпуса должны были здесь завтра занять оборону, создать прочный заслон на всех подступах к Алханчуртской долине, откуда открывался путь на Грозный и Орджоникидзе. Это намерение противника было вовремя разгадано командованием 9-й армии, несмотря на отводные маневры немцев, занявших ложную оборону по северному берегу Терека.

Темной ночью 1 сентября разведчики 9-й гвардейской стрелковой бригады на западной окраине станицы Луковская захватили в плен командира саперного батальона подполковника Шульца. Он был захвачен в тот момент, когда направлялся к месту переправы моточастей дивизии через Терек. Шульц раскрыл все карты фон Клейста, и теперь о намерениях противника наше командование было осведомлено.

Офицеры батальона провели рекогносцировку на местности.

Представитель оперативного отдела штаба корпуса, уже немолодой майор, давал указания:

— Здесь рыть ОП для батареи минометов. Дальше у вас что? Ах, да, элементы боевого охранения. Так… Чудесные тактические возможности… Вот тут, пожалуй, сам господь бог выбрал для вас НП. Перенесите его сюда, капитан-лейтенант, не пожалеете…

Бета Цаллагов ничего не ответил. Он поднялся на вершину холма и спросил:

— Хорошо меня видите, товарищ майор?

— Отлично.

— Противник тоже будет отлично видеть нас. Мы тут как воробьи на воротах…

— Гм… Моряки начинают учить общевойсковых офицеров. Это забавно. Извольте рыть траншею там, где указано по схеме, на гребне холмов.

Цаллагов не стал спорить, приказал командирам рыть окопы там, где было указано майором.

Когда представитель штаба корпуса уехал, Цаллагов доложил по телефону командиру бригады подполковнику Кудинову:

— Товарищ сорок первый! Линию траншей ведем чуть ниже. По горизонту нельзя: будем как на ладони… Обратный скат и кустарники позволяют работу вести сейчас. Ночью кусты срубим… Что? Слушаю… Есть.

Бета вернул трубку пожилому связисту, сидящему на корточках в ямке, и повернулся к начальнику своего штаба Михалянцу:

— Подполковник дело говорит: после готовности первой линии начать работы на гребне. Это будет глубина… Интересно, что имел в виду представитель штаба корпуса? По его схеме глубина обороны могла находиться только на восточном скате. Ничего себе «глубина».

Михалянц комично поднял вверх густые брови:

— Там, внизу, хорошая глубина — кубарем лететь до самой Вознесенской. Думаю, что вы приняли правильное решение, товарищ комбат. Моряки тоже по земле ходить умеют…

Неподалеку, за каменистой выпуклостью горы, матросы рыли большой блиндаж для наблюдательного пункта командира батальона. Людей не было видно, только комья свежей земли летели вверх. Цаллагов взглянул на хронометр, приказал ординарцу Ване Реутову поторопить с устройством НП.

Две роты матросов копошились внизу, рыли траншею, стучали кирками, лопатами о каменистый грунт. Бета поднял бинокль. Родные места! Желтоватыми пятнами проступают сквозь утреннюю дымку колхозные поля. Слева — пастбища овцефермы «Красный партизан», прямо— на северном берегу Терека — сизая, чуть дымящаяся полоска. Это Моздок. Оттуда слышны взрывы и чуть уловимая дробь пулеметов. «Значит, — думал Цаллагов, — наши части прикрытия сдерживают натиск противника, чтобы дать возможность войскам резерва создать оборону у Терского хребта. А улицы Моздока уже заполнены фашистами…» Родные края… Там, за городом, селение Ново-Осетиновка, где родился и вырос Бета. Что там сейчас?..

Ваня Реутов уже несколько минут молча стоял перед командиром.

— Ты что? — очнулся капитан-лейтенант.

— Отделенный Гарбузенко спрашивает, сколько накатов делать?

— Никаких накатов. Рыть узкую, глубокую щель на выходе.

— Слушаюсь. Еще одно дело, товарищ капитан-лейтенант. Как быть с цивильным? За троих старается, как вол работает, а с виду тощий такой, может, он есть хочет?

— Тогда накорми его!

— Вы и сами сегодня еще даже не завтракали. Я сейчас!

Реутов куда-то исчез и скоро прибежал с двумя котелками.

— Вот — жареное мясо с картошкой и свежие помидоры. Здешние… дорогой нарвал. Все равно собирать их некому, люди-то все ушли…

— Отнеси все это цивильному Тахохову. Да поскорее! Комбат взял бинокль. Виднелась горная узкоколейка. Часть пути разбита бомбами. По шоссе движутся одна за другой машины. Солдаты в касках, в пилотках и без пилоток шагают по обочине. Они, видно, только что вышли из боя. Перевалят через Терский хребет, приведут себя в порядок и станут таким же резервом, как многие части, занявшие теперь оборону на сопках. А может быть, им не придется и дня отдохнуть… Гусеничный трактор тянет тяжелую гаубицу. Крут подъем со стороны Моздока, дорога зигзагом вгрызается в узкие проходы между холмами.

— А где же наши танки? — вслух подумал комбат.

— Не знаю. А как ты думаешь, командир, дойдет или не дойдет до полундры?

Цаллагов обернулся. Возле него стоял Габати в старенькой, запятнанной мазутом матросской тельняшке, потный, уставший.

— До какой… полундры? — Бета посмотрел удивленно в лицо земляка.

— Вот и я тоже ломаю голову, что это такое «полундра». Думал, что жидкая каша из кукурузы. Потом узнал: плохое это дело, Бета, вроде «спасайся, кто может…».

Цаллагов еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Вижу, ты, Габати, совсем моряком стал. А тельняшка откуда?

— Матрос премию дал — за ударную работу. Землю копать — им-то в новизну, а мне пустяк. На линии я один вагона три земли выбросил и вывез на Юлтузке. Эх… хорошая лошадь была. Убили, шакалы бесхвостые…

— Не грусти, Габати. Вот принесут распоряжение из штаба, и ты станешь полноправным воином. Выдадим тебе новенькую морскую форму, и винтовку получишь.

Тахохов радостно, как-то по-детски засмеялся.

Связист подал комбату телефонную трубку. Не начиная разговора, Цаллагов обратился к Габати:

— Иди отдохни, солдат морской гвардии. А насчет полундры не вспоминай: будем стоять насмерть!..

Но Габати не думал об отдыхе. «Солдат морской гвардии…» Почему его так назвал комбат?

А жена Чаба? Что он ей скажет? Ехал за детишками, а попал на фронт… Ох, и завоет старая!.. Ничего, поворчит, да и перестанет. Командир, кажется, всерьез решил взять его к себе. А может, Бета хочет, чтобы Габати поскорее попал в Моздок к своим внукам?

Выбьет Красная Армия фашистов из Моздока, а Габати тут как тут. Заберет внуков — и домой…

«Я ведь уже был солдатом, — думал Габати. — Винтовку как свои пять пальцев знаю. Даже номер трехлинейки помню, что была у меня на германской… Доброе было ружьецо!.. Теперь, правда, автоматы, танки, аэропланы… Трехлинейкой их не проймешь…»

Габати стал помогать вестовому комбата выполнять его поручения. В свободное время он пропадал то у автоматчиков, то у бронебойщиков… Однажды новоявленный боец морской пехоты поднял своей стрельбой на ноги всех солдат. Вестовому Ване Реутову пришлось потом выслушать форменную нотацию за то, что дал свой ППШ колхознику Тахохову — в «учебных целях».

Наконец пришел приказ комбрига, и Габати был зачислен в батальон Цаллагова рядовым бойцом. Когда он надел форму и побрился, старческий вид словно рукой сняло: Габати стал прямее, ростом выше, мужественнее. Его внешним видом занялся Ваня Реутов, любивший во всем морской порядок. Но Тахохова по-прежнему все — и офицеры, и старшины, и краснофлотцы — звали Габати. Так ему самому нравилось, да и комбату они подражали: тот звал его по имени. Этим, так сказать, подчеркивалось особое уважение к старому солдату.

Габати радостно улыбался: он был доволен и горд собой. Увидела бы старая Чаба его в краснофлотской форме, непременно бы сказала: «Ты что, дед, жениться собрался?..»

Надо написать письмо, «объяснить обстановочку». Сфотографироваться бы еще! Письмо с фронта и с фотографией— вот это было бы здорово! Только где взять его, фотографа?

Габати с важным видом присел за столик комбата, вынул из кармана огрызок карандаша, послюнявил и начал писать. Пожалуй, легче копать траншеи, глубокие, в рост человека, окопы, чем объяснять старухе на бумаге все, что с ним произошло. И поверит ли она, как он попал под бомбы фашистов и как его спас командир?

А Юлтузка… Поймет ли старая Чаба, что Габати без Юлтузки и без внуков не мог вернуться домой?..

Непрерывно морща лоб и вытирая пот с лица, Габати с трудом выводил одно слово за другим. Свое письмо он закончил так:

«А насчет полундры, солнышко мое, не беспокойся. Мой командир Бета сказал, что будем стоять так твердо, как стоит вершина Уастырджихох…[6]»

Высота «Крейсер»

Время приближалось к полуночи. Комбат не мог заснуть, хотя день сегодня был для него нелегкий. Несколько часов назад он прочитал приказ Верховного Главнокомандующего, смысл которого заключался в трех словах: «Ни шагу назад!..» Да, отступать больше некуда.

Незаметно проникало в сердце чувство тревоги за судьбу Родины и жгучей обиды, больше того, гнева и досады, что наши части, отступая, сдают фашистам город за городом. Куда же дальше отступать?

Бета перечитал свои записи к беседе с офицерами.

Комиссар батальона все еще лежал в госпитале после тяжелого ранения под Москвой, и Цаллагову приходилось самому вести политработу. Он любил и умел это делать, да и не хотел, чтобы Дорохова заменил кто-либо другой, кроме него самого.

Да, отступление смерти подобно. За спиной — вершины Кавказского хребта. Мы опираемся на стены Грозного и Орджоникидзе. До Баку — рукой подать… А Сталинград… Волга… Кто мог подумать, что фашистские войска дойдут до берегов Волги?

«Ни шагу назад!» Отступать некуда!..

Прохладный ветер трепал сухой бурьян, выл в складках Терского хребта. Темно-синее небо над горами и степью заволокли черные тучи, стремительно несущиеся с севера на юг. «Ночь по заказу разведчиков!» — подумал Цаллагов и пошел на вершину холма.

Подъем был крут. Склоны заросли кустарником. Было трудно пробираться по узкой тропе. Чуть наклоненная вперед высокая фигура, размеренное дыхание и осторожная, как бы ощупывающая землю поступь крепких ног изобличали привыкшего к горам человека. Стараясь двигаться бесшумно, Цаллагов приподнял полы плащ-палатки, но все же по временам они касались верхушек стеблей, и в темноте слышался жестковатый шорох. В разрыве туч показалась луна. Когда Бета достиг вершины, окрестности были залиты лунным светом. Цаллагов остановился. Прямо перед ним, насколько хватало глаз, расстилалась степь. Виднелась извилистая лента Те-река.

Там, внизу, желтоватыми пятнами проступали поля. Вдали белели приземистые дома селения — без единого огонька. Словно притаились. Бета всматривался напряженно, чувствуя частое биение сердца. Все вокруг было свое, родное, близкое. Здесь прошло его детство. За этим невысоким перевалом находится его селение. Вот по этой пыльной дороге Моздок — Владикавказ он не раз ездил в Ардон к родным матери на побывку. Ему ничего не стоило «отмахать» стоверстовый путь в зной, чтобы встретиться в Орджоникидзе с любимой девушкой… Самым счастливым днем своей юности Цаллагов считал тот день, когда отправился по этой же дороге в Одессу на учебу. Он мечтал стать инженером-кораблестроителем. Но помешала война: из института ушел добровольцем на фронт. В битве за Москву молодой офицер приобрел немалый опыт, он накапливался в непрерывных тяжелых боях… Немцы — в Моздоке. Все здесь — берега Терека и вот этот хребет завтра станут полем битвы… Выстоит ли батальон? Сможет ли удержать рубеж? И сколько еще продлится война? Наступит ли день, когда он повезет свою невесту в родительский дом по знакомой дороге?..

Внезапный шорох заставил его быстро обернуться. Кто-то карабкался по склону. Бета изготовил автомат и присел.

Человек сделал несколько шагов и остановился. Цаллагов узнал своего вестового Реутова.

— Что не спишь, Ваня?

Комбат любил этого тихого матроса. Коренастый, крепкий паренек, он радовал комбата своим тактом и смекалкой, непоказной смелостью.

Ваня молча стоял перед командиром.

— Что же ты молчишь? — спросил Цаллагов.

— Вы с утра не ели, вот принес, — ответил ординарец и поставил на землю котелок. — Мясо жареное и огурцы.

— Садись, — пригласил комбат. — Возвращаться в блиндаж нет времени.

— Верно! На свежем воздухе аппетит бывает зверский. Но я уже успел там, на камбузе…

— Садись!

Ваня опустился рядом. Ели молча.

— Как там усач, новобранец наш? — спросил Цаллагов.

— Ничего! Все горевал о внуках. Старуху вспоминал… А потом наелся каши и уснул.

— Ну, торопись, Ваня. Пойдем в обход…

Они остановились на выступе горы.

— Смотри, тень какая-то мелькнула и пропала. Еще одна! Видишь?

Теперь и Ваня Реутов заметил.

— Так это ж, товарищ капитан-лейтенант, должно быть, наши разведчики, — неуверенно прошептал он.

— Нет, не наши. Бригадная разведка пошла по стыку слева. А вдруг немцы? Хотят по теневой стороне пробраться к высоте «Крейсер». «Языка» им добыть нужно. Ясно. Надо проверить.

— Товарищ капитан-лейтенант, — умоляюще проговорил Ваня. — Вы обещали…

Бета Цаллагов вспомнил разговор в пути. Реутов долго приставал с просьбой послать его в разведку, когда батальон займет оборону. Комбат пообещал, хотя про себя решил, что и это желание ординарца — чистое мальчишество. Но как ему отказать?

— Ладно, спускайся вниз к младшему лейтенанту Курковичу. Передашь мой приказ: с пятью автоматчиками сделать засаду по левому борту «Крейсера».

— Есть по левому борту! А… как же я?

— Будешь проводником Курковича. Ты видел все.

Реутов подтянул сумку с гранатами, висевшую на ремне, вскинул на плечо короткий карабин и исчез в кустарнике.

Цаллагов задумался. Сможет ли Реутов сориентироваться? По правилам Куркович должен получить задание лично от него, комбата, а не через ординарца. Но дорога каждая секунда, а сам он не смог оставить НП.

Опасения комбата были напрасны. Ваня пулей долетел до взвода младшего лейтенанта, точно передал приказ комбата, объяснил обстановку. Это была заманчивая перспектива — «повязать» ночных гостей. За пятеркой потянулись и другие. При выходе из траншеи взводный резко приказал: «Остальные— назад!»

Семь человек осторожно спускались к темнеющей полоске кустарника. Шли молча, укрываясь за бугорками и в лощинках.

— Вон там! Сейчас увидим, — прошептал Ваня.

Ветер, загнав темные мохнатые тучи в горные щели, утих. Высыпали звезды.

Бета с наблюдательного пункта видел неясные силуэты своих солдат. Лишь бы до времени не обнаружили их!.. Еще несколько минут, и фашисты, если это только они, набредут прямо на засаду. Движущиеся точки хорошо видны комбату, особенно когда взвиваются ракеты с переднего края противника. Черные точки исчезают в каменистой поляне и сворачивают влево, к скату высоты «Крейсер».

Цаллагов спустился в блиндаж, взял телефонную трубку.

— «Крейсер»! «Крейсер»! Говорит ноль пятый «Линкора». Слушай, Ибрагим: сейчас услышишь шум впереди. Там мои «лудильщики»… Понял? Не вмешивайтесь, но смотрите в оба. Понял, Ибрагим? Ясно? Салам!

Высота «Крейсер» притихла. Тяжелые орудия за Вознесенской реже стали посылать свои «гостинцы» на северный берег Терека. Значит, Ибрагим Курбатов объяснил и им: не мешать «лудильщикам» — так условно именовались разведчики 62-й морской бригады.

Цаллагов подозвал командира батареи ротных минометов, низенького пожилого старшину с темным, смуглым лицом.

— Налетов! Видишь поляну впереди? На карте — квадрат 37—9. Весь огонь — по ней. Сигнал — красная ракета.

Старшина козырнул и побежал по ходу сообщения.

«И зачем ему, минометчику, эти шпоры! — мысленно усмехнулся Бета. — Щеголь царя небесного!..»

Внезапно тишину разорвали глухие хлопки ручных гранат. В кустарнике на скате высоты трассирующие пули пронизали небо. Такое небо бывает только на юге: темно и звезды мерцают совсем низко. «Почему засада Курковича стреляет вверх? — подумал Цаллагов. — Наверно, хотят захватить немцев живьем? Молодцы!» Снова рвутся гранаты, светящиеся точки немецких пуль бьются в крутой откос горы.

Бета разбудил спящего в блиндаже Тахохова.

— Вставай, Габати, быстро. Ползи к боевому охранению. Тебе тут каждый кустик знаком: не запутаешься!

— Ой, командир… Такой сон перебил… Будто бы ехал на Юлтузке за авансом по трудодням…

Выслушав приказ, Габати пополз замаскированной тропой к боевому охранению. Он не раз уже бывал там, в этой поросшей мхом ямке, где притаился секрет — трое солдат.

Цаллагов крутнул ручку индукаторного аппарата, вызвал старшину Налетова:

— Огонь по поляне отставить!

«Ну, кажется, теперь все в порядке, — подумал он. — А то будут зря палить в белый свет, как в копеечку… Металл только переводить…»


Комбат сидел в тесном блиндаже и при тусклом свете рассматривал карту. Он знал: теперь уже не к чему наблюдать— засада Курковича сделала свое дело, хотя результаты его пока неизвестны. Молчаливая тройка секрета вышла из ямы и лежит, ожидая немцев. Как-нибудь повлиять на ход дела комбат уже не мог, теперь все зависит от смекалки и решимости бойцов. Но почему не вернулся Габати? Куда он пропал? Это больше всего тревожило комбата.

В блиндаж влетел младший лейтенант Куркович. На бледном, небритом лице — растерянность, огорчение.

— Ничего не удалось… Засада сорвалась! — доложил он.

— Потери?

— Матрос Реутов ранен в руку. Меня зацепило… так… пустяки… У противника двое раненых, а может быть, убитых: немцы унесли их с собой. Мы взяли легкий пулемет и два автомата, а «языка» добыть не удалось. У них была овчарка… Ветер с нашей стороны… Упустили момент внезапности по вине…

— По чьей вине?

— По вине овчарки…

Цаллагов видел, как переживает неудачу этот совсем еще юный офицер.

— Ладно, не переживай… Высылай сержанта с тремя бойцами в сторону охранения. Там мало их. А сам — на пункт сбора раненых. И немедленно!

Невдалеке от того места, где сидели матросы боевого охранения, началась стрельба. А еще через несколько минут внизу послышалась какая-то разноголосая тарабарщина — смех, выкрики…

В полный рост шли бойцы прямо к наблюдательному пункту.

Габати подталкивал кого-то в спину. По густой строчке оловянных пуговиц, сверкнувшей при лунном свете, комбат понял, что это пленный.

— Можешь, командир, говорить с этим сукиным сыном!.. С испугу, видать, залопотал по-русски, — сказал Габати, с трудом дыша.

Моряк с сержантскими нашивками доложил Цаллагову о захвате пленного и попросил разрешения вернуться с товарищами в секрет боевого охранения.

Габати подтолкнул немца:

— Эй, фриц, говори, все говори командиру!

Испуганно хлопая глазами и сопя носом, пленный стоял и молчал.

— Кто его так? — Цаллагов показал на разбитый нос пленного и строго посмотрел на Габати.

— Так… случайно все… Говорю ему: не вырывайся, больно могу сделать… Одно слово: фриц!.. Потом сам «капут» кричит…

…Утром капитан-лейтенант писал донесение начальнику штаба бригады о событиях этой ночи.

«…Вражеская разведка полностью уничтожена. Второго пленного, лейтенанта Вальде, захватил командир взвода Куркович и его связной матрос Иваненко, они преследовали гитлеровского офицера до окраины хутора Гвардейского ю. в. ст. Галюгаевской.

Предварительный допрос ничего не дал из-за отсутствия русско-немецкого разговорника, который нам крайне необходим…»

Перед мысленным взором Цаллагова стояли два нарушителя воинской дисциплины: не выполнивший приказания идти в санпункт младший лейтенант Олесь Куркович и застрявший в группе боевого охранения рядовой Габати Тахохов. Теперь того и другого приходилось еще благодарить.

— А знаешь, Габати, какой у нас порядок? Скажем, попадает в гвардейскую бригаду солдат из нового пополнения и думает, что он уже гвардеец. Нет, браток, шалишь. Гвардейское звание присваивается ему специальным приказом командира. Солдат может даже получить медаль и боевой орден может получить, а гвардейцем еще не быть.

— Понял, понял, командир! Только не мог я оставить одних этих молодых ребят. Тут такое дело, Бета. Ты, конечно, мой командир, и я тебя уважаю. Но знай, что я вроде бы твой родной дядя. Ведь ардонские Адырхаевы кто? Мои племянники. А ты их племянник…

— Ладно, Тахохов. Во всем этом разберемся после войны… А вот связным ты больше не будешь.

— Хочешь опять в обоз меня послать, Бета? — уныло спросил Габати.

— Нет, Габати, будешь моим ординарцем. Правда, служба эта бесперспективная…

Габати рассмеялся.

— Это мне по душе, товарищ капитан-лейтенант. За чипами я не гонюсь. Зато могу вместе с тобой войском командовать. Правду ведь говорю?

— Почти, Габати. Хотя все же «войском» будет генерал командовать, а батальоном — пока я. — И он углубился в донесение.

Габати потер руки и опустил голову, задумался. Наверное, сказал что не так. В царской армии попробовал бы кто из рядовых или унтеров обратиться к офицеру на «ты»! Слава богу, что теперь красные офицеры — свои, простые люди. И их не грех по-отцовски назвать просто по имени, как сына. Так ближе к сердцу, роднее. Но сейчас Габати признался, что «переборщил». Не надо было говорить, что «могу вместе с тобой командовать войском». Солдат есть солдат, а офицер — это офицер!..

Генерал-майор Рослый — новый командир 11-го гвардейского корпуса — был доволен: пленный дал очень ценные сведения. Молодцы гвардейцы! Ни Цаллагову, ни Курковичу в ту ночь никто не ставил задачу поймать и доставить «языка». Они это сделали по собственной инициативе. Да и не одного, а двух «языков» — офицера и рядового — доставили в штаб. Этот лейтенант, Валь-де, оказался прямо-таки неожиданной находкой.

Перед отправкой на левый берег в разведку полковник Клаус даже в мыслях не мог допустить, что такой разведчик, как Вальде, может очутиться в плену. Клаус ждал от лейтенанта совершенно точных и самых последних сведений о нашей обороне па Терском хребте и требовал непременно захватить живого сапера. Полковник знал цену саперам. Именно они укрепляют ночью оборону, и их легче схватить. Это во-первых. Во-вторых, пленный сапер хорошо знает все, что нужно Клаусу. Если бы удалось добыть необходимые сведения, то успех операции ударной группы «Блиц» в направлении Вознесенская— Чеченская балка можно считать обеспеченным.

Особенно важно было узнать полковнику Клаусу, что ждет его дивизию на высоте, господствующей на правом фланге советских войск.

Командир корпуса Рослый еще раз сверил разведывательные данные с показаниями Вальде. Все сходилось. Лейтенант даже пополнил сведения нашей разведки. В десантной группе «Блиц» — два усиленных пехотных полка. 7 сентября на рассвете десантная группа с тридцатью танками должна была переправиться на южный берег Терека. Ближайшая задача — захватить Везнесенскую, расположенную на южном склоне Терского хребта. Эта операция была продумана довольно основательно: колонна легких танков, по мысли противника, обойдет господствующую высоту «Крейсер» с востока и отрежет все коммуникации. Захват ключевого рубежа — сигнал для ввода в действие главных сил «Блица». Вслед за ними пойдет и резервная группа. С ними — до пятидесяти танков 3-й танковой дивизии и два дивизиона самоходных орудий. По расчетам Клауса, вполне солидный кулак, от удара которого оборона хребта рухнет. Бронетранспортеры 2-го мотополка с пехотой должны были ворваться в Вознесенскую, раздавить там советские батареи тяжелой артиллерии, которая беспокоит их на переправах и в степи, захватить штабы наших частей… А там уже ровная дорога через Чеченскую балку к Грозному. Все логично! Все рассчитано, все учтено…

Герой Советского Союза генерал-майор Рослый командиром корпуса был назначен недавно… Да и корпус был молод, формировался он в августе сорок второго года, правда, из частей, которые уже побывали «в делах».

Генерал еще мало кого знал в лицо из комбатов. «Неплановую» операцию Цаллагова и Курковича он назвал подвигом, и ему хотелось обнять обоих офицеров. Нужно было «достойно» встретить группу «Блиц». Генерал вызвал начальника штаба корпуса полковника Глонти и отдал приказ усилить оборону района высоты «Крейсер».

Осталось еще дождаться донесения группы разведчиков Казаева…

В тылу врага

Полночь. Высокая луна серебрила ровное, неоглядное поле шуршавшей пшеницы. Вдали бараньей шапкой чернел курган. К нему — заранее условленному для сбора месту — и шел Казаев. Тишина. Слышно, как, задевая колосья, осыпаются зерна, легкий ветерок доносил до слуха дребезжащий звук самолета, с которого спрыгнули разведчики. Летчик не совсем точно рассчитал курс, и им пришлось приземлиться на порядочном расстоянии от основного ориентира — кургана. А может, это даже безопаснее: до рассвета все успеют собраться сюда незамеченными.

Казаев медленно пробирался вперед, оглядываясь по сторонам. Шел один и думал о товарищах. Высадились вроде незаметно. Их самолет благополучно пролетел над линией фронта, проходящей сейчас по Тереку. И теперь они в степях Ставропольщины, в районе Буденновска— где-то между Кумой и Тереком. Авиаразведка донесла, что тут, у развилки трех дорог, самое большое движение вражеских войск и техники.

Перед разведчиками была поставлена дерзкая задача: по возможности захватить регулировочный пункт и выяснить силы противника, идущие на восток — к Грозному и Орджоникидзе. Считать и считать, сколько и какие части проходят, завладеть документами, подтверждающими виденное.

Неделю назад группа Казаева уже высаживалась в этом районе. Трое суток блуждали они по степи, отыскивая эту злополучную развилку. Потом в темноте случайно набрели на какую-то батарею. Наблюдая за ней, разведчики увидели человека, который направлялся к роще и насвистывал на губной гармошке какую-то забавную песню. Когда он вошел в рощу, Дроздов и Глушков набросились на него, повалили и сунули ему в рот кляп.

Оказался он итальянским офицером — командиром этой батареи. Что дальше с ним делать, разведчики не знали. Прикончить? Но на батарее поднимут тревогу, начнут искать исчезнувшего офицера, и тогда в беду могут попасть сами разведчики. Вести пленного к себе в штаб? Но как? Надо переплывать Терек, а на левом берегу — немцы, минные поля, разведчиков могут обнаружить. А тут еще итальянец слезно умолял пощадить его, клялся-божился, что не будет стрелять по русским, не выдаст немцам разведчиков. «Ну, черт с тобой, макаронник! Проведи нас к переправе и обещай, что благополучно высадишь на тот берег». И «сделка» состоялась.

Все это Казаев вспомнил теперь, сидя на заросшем бурьяном кургане и поджидая товарищей.

Первым условленный сигнал подал Дима Глушков — старшина, отличный снайпер. Командир группы относился к нему с особым уважением. Этот обаятельный молодой человек за год войны уничтожил из своей снайперской винтовки более двухсот врагов и как разведчик доставил своему командованию тринадцать «языков». Глушков поднялся на курган и присел рядом с Казаевым.

— Хорошая ночка! — сказал он. — Покурить бы по случаю удачного приземления…

— Ну что ж, только в лежку в рукав, — ответил Казаев.

По заросшему кургану осторожно поднимался еще один разведчик. Казаев негромко окликнул его.

— Я, Иван, — тихо произнес он и приблизился к товарищам. — Доброй ночи, друзья.

На этого разведчика возлагалась самая трудная обязанность: «заменить» гитлеровского солдата у шлагбаума и регулировать движение. Правда, Казаев немного сомневался в нем. Вдруг подведет, предаст в самую трудную минуту. «Иван» был по происхождению немцем. Из военнопленных или из советских немцев, этого Казаеву в штабе не разъяснили. Просто сказали: «В Иване не сомневайся: товарищ преданный. Все приказания будет выполнять беспрекословно».

— Ку-ку, — услышали вдруг разведчики.

Ясное дело, это Саша Циклаури — младший сержант, выдумщик, балагур и непоседа. К тому же еще хитрый и увертливый человек. Какой бы ни был пароль в разведке, Саша не обходился без того, чтобы сперва не прокуковать. И все уже привыкли к нему, даже прозвали «Ку-ку».

— Ай, генацвале, уже тут! А я думал: первым окажусь! Ничего, и на моей улице будет праздник!

— Ложись и не шуми, — прервал его Казаев. — Сердце стучит, как мотор у испорченного трактора. Что с тобой? Бежал?..

— От кого бежал? Ни от кого я не бежал, товарищ командир, — огрызнулся Саша. — Прикажите, до Берлина пешком дойду!

— Меня волнует сейчас Костя с Мехти. Может, заблудились? — обеспокоился Казаев.

Ваня Дроздов, Костя Никитин и Мехти Кулиев — надежда командира. Все — опытные разведчики, смелые ребята. Никитин считался мастером на все руки. Чего только он не умел делать! Танкист, артиллерист, снайпер… А Мехти Кулиев? О нем ходили легенды, когда он завел вражеские танки на наше минное поле. Хотя сам Мехти утверждал, что подвиг свой совершил «с испугу». Никто ему не поверил, да «с испугу» такое и не получится. Случилось это за Моздоком. Стоял солнечный день. Кулиев находился в дозоре — впереди своей роты за минным полем. Пять немецких танков появились неожиданно, за ними шла мотопехота. Танки неслись по степи прямо на роту Мехти. Оставаться в тылу противника и попасть в плен Мехти не собирался и поэтому кинулся бежать. Изрыгая огонь и поднимая тучи пыли, за ним мчались грозные махины. Мехти метался то в одну, то в другую сторону. Бежал он, по его словам, быстрее лани, был легче сухих листьев кукурузных стеблей, которые хлестали его по лицу. В горячке Кулиев и не заметил, как пробежал через минное поле. Немецкие танкисты, видимо, подумали, что бежавший впереди них советский солдат идет в обход. И полезли прямо на мины. Передний танк тут же вздрогнул, вздыбился и остановился. Второй и третий танки тоже подорвались. Другие два развернулись и дали деру. Мотопехота была встречена дружным огнем и тоже рассеялась. Вражеская атака была сорвана.

Добравшись до своих, Кулиев прыгнул в глубокий ров, где оборонялась рота. Его окружили солдаты, хлопали по плечу, жали руки: «Молодец, Мехти! Здорово ты перехитрил фрицев! Устроил «ягуарам» темную! Три танка подорвал! Герой ты!» А Мехти только таращил глаза и никак не мог отдышаться…

Все это Казаев вспомнил сейчас, думая о предстоящей сложной операции. Когда все были в сборе, он еще раз пояснил товарищам:

— Главное — найти развилку дорог. Незамеченными подкрасться к шлагбауму и заменить немецкого регулировщика. Одновременно завладеть автофургоном, где отдыхает смена и находится начальник контрольного пункта… А потом все пойдет как надо. Ясно, друзья?

За командиром цепью шли разведчики, вооруженные не только гранатами и пистолетами, но и ножами и автоматами, в вещмешках лежала взрывчатка, рацию нес Глушков.

Упорный ночной поиск наконец привел их к развилке дорог. Разведчики окопались в зарослях и замаскировались, стали наблюдать. Дорога из Буденновска у моста разветвлялась на три рукава: один вел к Минеральным Водам, другой — на Прохладное и третий — на Моздок. Разведчики это знали. В ночной мгле вырисовывались очертания железобетонной трубы под мостом и двух автофургонов. На крыше одного из них — антенна, к нему вел обнаруженный на пшеничном поле кабель. Было ясно, что в том автофургоне — связь: рация и телефон. В двух десятках метров от моста — шлагбаум. Около него — трое: один проверяет документы начальника колонны и записывает все в журнал, второй ему посвечивает фонариком, а третий — открывает и закрывает шлагбаум. Движение по дороге большое: танки, автоколонны, мотопехота. Все они идут в сторону Моздока и Прохладного.

Предстояло точно установить, какие части подбрасывает фон Клейст к Тереку для наступления на Грозный и Орджоникидзе, в каких количествах. Это главное.

А что, если пробраться к мосту, замаскироваться в трубе и подслушать, о чем говорят немцы, как ведется дежурство у шлагбаума, через какое время и как меняется дежурство, узнать пароль… Вызвались пойти трое — Иван, Никитин и Глушков.

На рассвете, когда движение по дороге резко уменьшилось, Никитин первым вернулся на наблюдательный пункт и доложил командиру подробности организации службы на контрольно-пропускном пункте противника. Теперь все наши разведчики знали, что гарнизон пункта состоит из семнадцати военных, начальником его — обер-лейтенант, помощником — фельдфебель. Дежурство сменяется через каждые три часа. Вокруг моста и автофургонов вырыты окопы. Смену дежурства производили обер-лейтенант и фельдфебель. Узнали также па-роль и сигналы. Немцы вели себя самоуверенно, будто под Берлином, — разговаривали шумно, громко!

Целый день разведчики наблюдали за действиями гарнизона. С рассветом движение по дорогам почти прекратилось, и охрана пункта вела себя довольно спокойно и беспечно. После завтрака солдаты, свободные от дежурства, разделись и загорали, поигрывали на губных гармошках, затевали какие-то пляски, пели. После обеда обер-лейтенант с шестью бойцами умчался на двух мотоциклах в сторону Буденновска. И больше не появился. Пунктом командовал фельдфебель. Это было на руку нашим разведчикам: с гарнизоном в десять человек справиться легче, чем с семнадцатью.

Стемнело. Детально продуманный Казаевым план уничтожения гарнизона контрольно-пропускного пункта был еще раз обговорен с разведчиками. Маскируясь в придорожных зарослях, они поползли к мосту. У автофургонов движения не было. Видно, там уже залегли спать, бодрствовали только связисты и дежурные. Казаев подал сигнал, и тут же к шлагбауму кинулись Никитин, Глушков и Иван. Нападение было внезапное, бесшумное и удачливое — дежурившие у шлагбаума немцы оказались на земле, не успев даже крикнуть и поднять тревогу.

Другая группа — Циклаури, Дроздов и Кулиев во главе с Казаевым — поползла к автофургонам. Их никто не охранял, и это облегчило продолжение операции.

У закрытого автофургона, где несли вахту связисты, Казаев поднялся, вслушался. Стрекотали аппараты, связисты что-то принимали, что-то передавали. Он посмотрел назад, в сторону шлагбаума, и заметил, как Никитин подавал ему знаки: мол, у нас все в порядке. Да, у первой группы все было в порядке: Иван, одетый в форму гитлеровского фельдфебеля, командовал контрольно-пропускным пунктом, Никитин и Глушков в форме немецких солдат находились в его подчинении — один держал сигнальный фонарь, другой — журнал регистрации.

Но вот и в автофургоне у аппаратов «на вахту» заступил Дроздов.

Командир был спокоен и за другой автофургон: Мехти закрыл снаружи дверь и подложил под машину взрывчатку — на всякий случай. Подошедшему к нему Казаеву он спокойно объяснил:

— Елдаш командир, эй, аллах, мертвецы! Никто из них даже не закашлял! Что делать будем?

— Постараться, чтобы вообще никогда не кашляли, — ответил Казаев.

После недолгой и решительной схватки враги были обезврежены. Гарнизон контрольно-пропускного пункта был полностью уничтожен без единого выстрела.

Казаев, по-хозяйски собрав найденные в автофургонах документы, пристроился на возвышенности недалеко от шлагбаума. Отсюда было удобно наблюдать за движением вражеских войск и боевой техники, а также над тем, как его разведчики несли службу у шлагбаума.

Надо отдать должное: Иван, Никитин и Глушков отлично справлялись с обязанностями немецких регулировщиков. Больше всех, конечно, доставалось главному немцу — Ивану. Зная пароль и световые сигналы противника для этого поста, разведчики без лишней суеты останавливали движение, проверяли документы у начальника проходящей части, регистрировали их и пропускали дальше.

Ночь подходила к концу. Движение на восток по дороге из Буденновска почти прекратилось: с рассветом немцы уже не продвигались здесь. Казаев поднялся, намереваясь отдать приказ уходить, как заметил мчавшуюся по дороге легковую машину. Оглядываясь, он поспешил к автофургону связистов.

Замигал фонарь, и тут же опустился шлагбаум. Казаев прислушался к разговору Ивана с вышедшим из машины подполковником. Увидел, как Иван, лихо отдав честь, показал офицеру на автофургон и громко, чтобы услышали все, произнес:

— Господин подполковник, там для вас телеграмма. Приказано вручить вам лично в руки под расписку!

Гитлеровский подполковник решительным шагом направился к автофургону, оставив машину и сопровождавших его офицеров у шлагбаума…


В следующую ночь командующий Северной группой войск Закавказского фронта, к которому были на самолете доставлены разведчики во главе с Александром Казаевым и вместе с «языком» и ценнейшими документами, обнимал разведчиков и благодарил их за исключительное мужество, умение и отвагу.

Переоценить значение этой операции было трудно. Подполковник оказался командиром части спецназначения при штабе группы фашистских войск фон Клейста. Были захвачены также оперативные карты, раскрывавшие дислокацию войск, оперативные планы наступления на Грозный и Орджоникидзе…

Николай Булычев — в пути

До Крестового перевала по Военно-Грузинской дороге он ехал с невеселыми думами и почти не замечал неповторимой прелести Арагвийской долины. Места лермонтовского «Демона», толстовского «Хаджи-Мурата»… Здесь когда-то проезжал Пушкин… И снова мысли его возвращались к вчерашней беседе с генералом Тюленевым, командующим недавно созданным Закавказским фронтом. Генерал принял его в просторном кабинете, в старом доме на площади Ленина, в шумном, несмотря на войну, и знойном Тбилиси. Тюленев встал из-за огромного стола и, чуточку прихрамывая, сделал несколько шагов ему навстречу, пожал руку как давно знакомому. А виделись-то они всего один раз. Это было под Туапсе. Немцы тогда ожесточенно бомбили предместья города, непрерывно обстреливали из тяжелых орудий горные перевалы…

И вот новая встреча.

— Садись. Значит, на Северный Кавказ? Хочешь проведать своих коллег?

— Такое дано мне предписание… Морских пехотинцев надо повидать. Позволите, товарищ командующий? — Булычев встал.

— Сиди! Ну что ж, твое желание можно только приветствовать… Хорошо, что флот не забывает своих орлов, тем более сейчас, когда все кругом горит… Судьба Кавказа… — Тяжело вздохнув, генерал продолжал —» Я думаю, ты меня понимаешь, Булычев: фронт наш — в полукольце… Воюем в тяжелейших условиях… Эх, побольше бы нам сейчас морячков!.. Как они дерутся на перевалах Туапсе и Клухории, под Новороссийском! И везде, куда их только бросает военная судьба!

Капитан-лейтенант хорошо понимал генерала. Закавказский фронт растянулся от моря до моря на тысячу километров. Один фронт — па тысячу километров! От Черного до Каспийского моря. А в каких условиях приходится воевать? Горы… Долины… Безводные, жаркие и безлюдные степи… Глухие ущелья… Леса… Бездорожье… Разрозненные участки на склонах и вершинах Кавказского хребта… Какие нужны силы, мужество и стойкость, чтобы в такой обстановке остановить наступление противника!.. А с тыла грозит Турция. В одном турецком журнале говорилось, что будущие границы «Великой Турции — Советское Закавказье, Крым и Средняя Азия…» Не больше и не меньше!

А признания немецко-фашистского командования, его фюреров?

Гитлер заявил 1 июня 1942 года на совещании генералов группы армий «Юг»:

«Моя основная цель — занять область Кавказа, возможно основательнее разбив русские силы… Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен ликвидировать войну». Войну Гитлер не собирался «ликвидировать», а нефть нужна была ему, как воздух. Кавказская нефть и хлеб Кубани, Дона, Украины, Ставрополья. Без них он, фюрер, не мог снова повернуть свои войска на Москву — осуществить свою главную цель.

Геббельс признавался: «…Если к назначенному командованием времени закончатся бои на Кавказе, мы будем иметь в своих руках богатейшие нефтяные области в Европе. А кто обладает пшеницей, нефтью, железом и углем — тот выиграет войну».

Фельдмаршал Лист вел группы армий «А» на Кавказ. Цимлянская, Константиновская, Ростов-Дон, Батайск… Дальше, дальше, к нефти, к редким, дорогим металлам Кавказа, к трамплину в Африку, на соединение с Роммелем… Несутся похвалы в адрес фельдмаршала Паулюса: Сталинград окружен, Волга — этот главный водный путь, соединяющий юг с севером, парализован…

Северо-Кавказский фронт расчленен: одна часть прижата к побережью Черного моря в районе Новороссийск — Туапсе, другая — к Главному хребту Кавказа. Немцы — на северном берегу Терека, у Моздока. Сюда их ведет Эвальд фон Клейст — генерал-полковник, прожженный пруссак, потомственный завоеватель, участник первой мировой войны, один из тех, кто кичится, что поставил на колени Францию. Клейст — страстный поклонник «теории Канн», верный ученик Мольтке и Шлиффена. Кроме всего прочего, Клейст — специалист таранных ударов. Танковый таран всегда приносил ему успех. Правда, его крепко поколотили под Ростовом-на-Дону в ноябре 1941 года. Но теперь он стремится оправдать доверие фюрера другим — захватом всего Кавказа. И Гитлер уже готовит Клейста на место Листа. Эвальд фон Клейст — будущий главный палач области Кавказа — будет управлять пока «кавказскими немцами». Это уже не тайна. Он был вызван на секретное совещание приближенных Гитлера. Там довольно подробно толковали о делах «немецкой области» Кавказ. При этом присутствовал и рейхсминистр по «немецкому» Востоку Розенберг…

«Значит, Клейст сменит Листа», — думал Булычев. Как политработник, он старался знать о противнике все. что можно было узнать. И ему, старшему инструктору Политуправления флота, было известно больше, чем другим.

Фон Клейст сумел убедить фюрера, что поход на Кавказ — танковый поход, и Гитлер решил подчинить ему самые отборные кадровые части. В составе 1-й танковой армии Клейста были: 3-я танковая дивизия генерал-майора Брайта, 13-я — генерала Герра, 23-я — генерала фон Макка. Всего более тысячи танков, они составляли ударный кулак 17-й армии Руоффа. За Клейстом следовало двенадцать прекрасно вооруженных немецких и три румынских дивизии, а также части спецназначения. Одна из них с поэтическим названием «Эдельвейс» — генерала Ланца. Ее считали гордостью немецкой армии. Этой дивизии поручалось брать самые высокие вершины Кавказа и проходить самые трудные ущелья. В ее составе, видимо, служили альпинисты, много раз бродившие по нашим горам под видом любителей кавказской экзотики. А теперь у них и спальные мешки специального назначения и пушки, специально отлитые. И особая форма одежды…

Дивизия «Эдельвейс» должна была первой войти в Тбилиси. Дивизия со знаменем, на котором изображены череп и свастика… Дивизия, которая несла смерть народам Кавказа…

Тысяча самолетов была брошена Гитлером на разрушение кавказских городов и сел. Командовать этими стервятниками фюрер поручил генералам Флюхвайлю и Фибиху. Немецкая авиация должна была господствовать в воздухе над Кавказом. Называя себя «чудовищным ураганом», немецкие летчики бомбили эшелоны с ранеными и эвакуированными. Покрывались дымом и пламенем города и села, станицы и аулы, горели поля неубранной пшеницы…

Генерал Тюленев, прощаясь, показал Булычеву отлично изданный немецкий путеводитель по Кавказу. На путеводителе стоял гриф: «Только для служебного пользования». На первой странице — карта с жирными стрелками: «Ростов — Калмыкия — 600 км… Ейск — Баку — 1100 км». В Баку «покорителю Кавказа» обещали отпуск на родину. Под первой цифрой в путеводителе значилось «Акционерное общество. «Немецкая нефть на Кавказе». Под № 2 — морские казармы… № 5 — офицерское военное училище… Дальше с немецкой аккуратностью перечислялись богатства Кавказа, которые должны стать достоянием Германии: Баку — Грозный — нефть; Грузия — марганец; Кабарда — молибден; Осетия — цинк, свинец; Армения — медь; Дагестан — рыба… И все это, конечно, немецкое… От Кавказа стрелки ведут дальше, на Ближний Восток — в Месопотамию, Аравию…

В передней машине колонны «студебеккеров», которая медленно спускалась на северный склон перевала, ехал Николай Булычев. Крутыми зигзагами уходила вдаль узкая Военно-Грузинская дорога. Развернуться уже было нельзя. Один поток шел на юг, другой — на север. Все перемешалось — раненые шли вместе с беженцами — женщины, дети, старики, повозки, нагруженные разными пожитками. Регулировщицы — загорелые смуглые девушки в красноармейской форме — старались пропустить раньше других воинские подразделения и автоколонны, пробивавшие себе дорогу на север. Но навести порядок в этом неудержимом потоке людей и машин они подчас бывали не в силах: в теснинах создавались «пробки».

Над снежными вершинами время от времени появлялись самолеты. Булычев узнавал их по звуку: «рамы» — немецкие разведчики.

Черные дыры туннелей остались позади. В низине северного склона Николай Булычев увидел первое горное селение. Приземистые, с плоскими крышами сакли. Среди них выделялось двухэтажное здание школы, крытое железом, с большими окнами. Стены сложены из андезита — бордово-красного камня, выброшенного когда-то вулканом. Селение разрезано на две части горной речкой, по самой середине села проходит Военно-Грузинская дорога.

— Село Коб или Коби, — поясняет безмолвствовавший до сих пор водитель, не оборачиваясь к Булычеву. — Отсюда, считают, начинается буян Терек. Помните у Маяковского: «От этого Терека у поэтов истерика»…

Булычев промолчал. Про себя подумал: «Говорят, здесь когда-то останавливались и Пушкин с Лермонтовым, и Горький с Маяковским…»

День выдался солнечный, в ущельях гулял легкий ветерок. Наскакивая на скалы, ревел Терек — черный, ледяной; высоко в горах продолжали таять ледники, и разбухшие ручьи и ручейки шумно стекали в буйную реку.

Показалась теснина Аланских ворот. У подножья замка царицы Тамары, того самого, где состоялось ее первое свидание с Давидом Сосланом, из скалы на дорогу смотрели амбразуры дота. У Дарьяльского моста еще один дот — серый, мощный, между двумя высоченными, тесно сомкнутыми утесами. «Интересно, — подумал Булычев, — сколько веков понадобилось буйным водам Терека, чтобы раздвоить эту гранитную гору и пробить себе дорогу на широкие равнины, к морской глади? Века, много веков пошло на это…»

За мостом дорога к северу стала шире и ровнее. Колонна двигалась быстрее. Булычеву хотелось, чтобы скорее стемнело. До Орджоникидзе осталось два-три десятка километров, и под покровом темноты безопаснее войти в город…

У дороги темнеет поросшая мхом огромная глыба серой скалы. На ее макушке — дот, в амбразурах — с какой стороны ни подступись — жерла орудий… Сколько нечеловеческого труда, сколько сил, средств, материалов и уменья надо было вложить войскам фронта и населению Кавказа, чтобы за короткое время создать сто тысяч оборонительных сооружений, и в их числе — семьдесят тысяч огневых точек, вырыть шестьсот шестьдесят километров противотанковых рвов, более тысячи шестисот траншей и ходов сообщения, соорудить свыше трехсот тысяч противопехотных препятствий…

Сколько домов, школ, заводов, фабрик можно было построить из материалов, пошедших на эти доты и дзоты! Пятьсот тысяч кубометров леса, почти двадцать тысяч тонн цемента и пятнадцать тысяч тонн железа…

Поражали выдержка, энергия и организаторский талант начальника инженерных войск фронта — генерала Бабина и члена Военного Совета фронта генерала Павла Ивановича Ефимова, непосредственно руководивших этой гигантской работой. Непременно надо будет рассказать офицерам и бойцам о беспримерном подвиге, совершенном саперами с помощью местного населения, решил Булычев. История еще не знала такого всеобщего героизма.

Думал Булычев и о том, что рассказать своим товарищам о командующем генерале Тюленеве.

У Ивана Владимировича широкое, открытое лицо, добрая улыбка. Кажется, что он даже не умеет злиться и повышать голоса. Это исключительной воли человек, эрудированный, талантливый полководец.

В кабинете у генерала большие рельефные карты, по которым можно представить весь ход событий, развернувшихся на Кавказе. Кружочки, стрелки… От двери слева — целый ряд телефонов, по которым командующий днем и ночью связывается со всеми участками гигантского фронта. Сюда, в этот кабинет, спешат с горных перевалов и морского побережья вестовые. Тут склоняется над огромной оперативной картой генерал и вычерчивает красные стрелы лобовых ударов, фланговых обходов, глубоких кавалерийских рейдов. А за плечами история, славная биография…

Первая мировая война. И. В. Тюленев — рядовой драгунского полка. Вскинув саблю, врезается он в гущи немецкой пехоты под Иван-городом, под Варшавой и на Висле. За проявленную смелость становится кавалером четырех георгиевских крестов — двух серебряных и двух золотых.

В годы гражданской войны Иван Владимирович участвует со своим конным отрядом во взятии Казани. Командует бригадой буденновцев в знаменитом Житомирском прорыве. Десятый съезд партии направляет коммуниста Тюленева на ликвидацию Кронштадтского мятежа…

Прошли годы… Иван Владимирович Тюленев — один из виднейших советских генералов. В 1939 году, в бытность уже командующим армией, он руководит частями, которые тушили пожары на дрогобычских нефтеперегонных заводах…

Началась Великая Отечественная война… Под Днепропетровском в сорок первом году в момент бешеного наступления танковой группы Клейста Тюленев лично организует отряд автоматчиков из усталых, измотанных непрерывными боями солдат и ведет их в бой. Ранение, и снова на фронт…

Кавказ…

Газават…

В вечерние сумерки загорелый молодой боец с противогазом на боку и винтовкой, перекинутой через плечо» вел Николая Булычева по пыльным улицам Орджоникидзе. На перекрестках солдаты и горожане ставили противотанковые ежи, перекапывали улицы, возводили доты и дзоты. Подвальные помещения в городе превращались в бомбоубежища.

Улицы оставались темными, не было света и в окнах, заклеенных бумажными лентами.

Солдат привел Булычева в сад, огороженный высокими каменными стенами. В середине сада, на горе, — старинное здание, рядом, через улицу, — церковь, тоже на горе и тоже огороженная каменным забором.

— Куда ты меня ведешь, дружище? — с недоумением спросил Булычев.

— Куда велено, туда и ведем, товарищ капитан-лейтенант, — весело ответил солдат. — Двери в Комитет Обороны сейчас здесь. — И он нырнул в глубокий ход сообщения в начале сада.

Часовой, проверив документы, сказал коротко:

— Пожалуйста, проходите: вас ждет дежурный по Комитету.

В освещенной катакомбе под горой Булычева приветствовал глазастый, среднего роста энергичный мужчина. Круглое лицо, слегка тронутое рябинками. Он крепко пожал вошедшему руку и предложил присесть.

— Хазби Черджиев. — Он провел пятерней по спадающей на широкий лоб густой черной шевелюре и, улыбнувшись, добавил — Непривычному трудно выговорить мою фамилию. Отчество мое Саввич. Это уже легче. — Он еще что-то хотел сказать, но его прервал звонок телефона.

Пока Хазби Саввич разговаривал по телефону, Булычев вытащил из планшета толстую тетрадь в бордовом переплете, приготовил и авторучку, чтобы записать интересовавшие его сведения о городе и его окрестностях. «Недуг» журналиста — запоминать или записывать— преследовал его всюду.

— Хазби Саввич, — поднял голову Булычев и посмотрел ему в лицо, — вы, как пропагандист, понимаете, что меня к вам привело? Поговорить об Осетии, ее столице и пароде…

— Вы не первый, капитан-лейтенант, кто интересуется этим, — мягко и одобрительно говорил Черджиев, лектор Северо-Осетинского обкома партии. — Мне часто приходится бывать и в воинских частях и беседовать на эти темы с солдатами и офицерами. Надеюсь, вы не станете обижаться, если нас будут прерывать?

И, как бы в подтверждение сказанного, зазвонил телефон. Хазби Саввич поднял трубку:

— Слушаю вас, Махачкала…

Разговор пошел о митинге, и Булычев пропустил его мимо ушей.

— Так вот. — Положив трубку, Черджиев продолжил начатую беседу. — Начнем с истории. Как и когда возник город, почему у него четыре названия — Дзауджикау, Копай-город, или — сокращенно — Копкай, Владикавказ и Орджоникидзе? История города еще не написана, к сожалению. Потому и говорить буду то, что известно из не очень достоверных источников.

Булычев с интересом слушал легенду о первопоселенце на берегу Терека, у подножия Казбека.

— Этого человека, — сказал Черджиев, — звали Дзауг, а «кау» по-осетински — селение. Вот и получилось Дзауджикау. В каком году или даже веке появилось оно, достоверно пока никто не знает. Но предание говорит, что это было очень давно. Будто убил Дзауг своего алдара — князя и, став кровником всего алдарского рода, бежал сюда с братьями и семьей. Скрываться здесь было удобно: с одной стороны прикрывал от врагов буйный Терек, с другой — высокие скалы и лес, густой, непроходимый… Живя в пещере, Дзауг и его братья стали строить себе жилье — крепость. Потом к ним начали стекаться и другие обиженные — выгнанные алдарами или тоже ставшие кровниками. Так разрасталось поселение, которое называли Дзауга-кау — Дзауджикау.

— Правдоподобно, — согласился Булычев. — А откуда Копай-город?

— Это название пришло гораздо позднее, когда тут впервые появились русские солдаты и начали возводить настоящую крепость. «Копай-город» — строй-город, а «Копкай» — это для краткости. Уже позднее, по указу Екатерины Первой, город был назван Владикавказом — от слов «владей Кавказом». Смысл такого названия, надеюсь, понятен. Понятно и то, почему сейчас город носит имя Серго Орджоникидзе — выдающегося борца, славного ленинца, чрезвычайного комиссара Юга России в годы гражданской войны…

Телефонный звонок снова прервал их разговор. Звонили из Грозного, тоже интересовались митингом. Когда Хазби Саввич положил трубку, Булычев как-то неловко спросил:

— Скажите, пожалуйста, какое отношение имеют осетины к некогда могучим аланам?

— Прямое: осетины — наследники аланов. Это научно доказано.

— Теперь мне ясно, — с удовольствием ответил Булычев, — откуда у осетин такая врожденная отвага и воинская доблесть. Осетины всегда были с русскими и всегда в ряду самых отважных: с героями Шипки, в рейдах Брусилова, в разгроме Деникина… Осетины в Отечественной войне… Те же рейды конников Плиева по тылам фашистов под Москвой… Всего не перечислишь.

— Я небольшой знаток военных историй, — скромно сказал в ответ Хазби Саввич. — Но осетины в этой войне с фашизмом не в обозе. Из каждых ста коммунистов— восемьдесят уже на фронте, иначе говоря, восемьдесят процентов осетинской партийной организации с оружием в руках воюют с фашистами, а из ста комсомольцев девяносто надели солдатские шинели и стали воинами. Ушли на фронт почти все боеспособные мужчины.

— А не страдает ли производство, если почти все мужчины на фронте? — оживленно спросил Булычев. — У вас в Осетии, как известно, довольно развитая промышленность.

— Вопрос резонный, и могу вам на него ответить. — Хазби Саввич откинул густые волосы назад, вынул из кармана солдатской гимнастерки маленькую записную книжку и положил ее на стол. — Поначалу я тоже думал, что с уходом основной части мужского населения на фронт производство застопорится. Но ошибся. И рад такой ошибке! Факты опровергли мои расчеты. А я как-никак опытный экономист. Откуда только берутся силы у парода?! Завод «Электроцинк» на днях награжден орденом Трудового Красного Знамени, ему же присуждено переходящее красное знамя Совнаркома Союза и ВЦСПС… Предприятия республики производят минометы, различные мины, автоматы, продукты питания, одежду воинам… А вот и письмо прославленного генерала Катукова, в котором он благодарит трудящихся Осетии за подарок — танковую колонну имени Коста Хетагурова.

Булычев слушал внимательно и уже забыл о своей тетради.

— Город опоясывается тремя линиями обороны, — продолжал Черджиев. — Сооружаются укрепления у Эльхотовских ворот, на Терском хребте, на берегах рек Терека и Малка. Прокладывается автомобильная дорога через непроходимые горные хребты — от ущелья к ущелью: от Дарьяльского к Даргавскому, оттуда к Куртатинскому, из Куртатинского к Алагирскому и дальше, в Дигорское ущелье. Дорога эта позволит переправиться в горах десяткам, сотням тысяч детей, женщин и престарелых, эвакуированных с Днепра и Дона, Кубани, Ставрополя, Кабарды и других мест, захваченных врагом. Она, эта дорога, нужна и воинским частям, как воздух…

Резкий звонок прервал Черджиева.

— Да, Орджоникидзе. Митинг? Непременно будет в назначенное время и там, где планируется…

Булычев прислушался и, когда Черджиев положил трубку, спросил:

— Простите, Хазби Саввич, о каком таком важном митинге спрашивают вас отовсюду?

— Митинг представителей населения Северного Кавказа. Собирается завтра. — Черджиев посмотрел на часы — было уже за полночь. — Извините — сегодня. Не успеваем за временем! Еще не пообедал, а сутки уже пролетели!..

Солнечный полдень 13 августа 1942 года. Южный пригород Орджоникидзе. Яркое сияние ледяных вершин Казбека и его снежных отрогов, подпиравших темноватую синь низкого неба над цепью причудливых гор. Ароматный запах обильных плодов в Редантских садах, протянувшихся на юг от самого города к подножиям горных склонов. О войне тут пока напоминали батареи зенитных пушек, обращенных стволами к небу, пулеметные установки в садах и на холмах, барражировавшие в воздухе легкие истребители и проезжающие на север по Военно-Грузинской дороге запыленные, уставшие солдаты на машинах и пешие роты…

Нескончаемый людской поток собирался вокруг памятника, заложенного в честь семнадцати тысяч бойцов и командиров Красной Армии, павших здесь в гражданскую войну. Сюда, к братской могиле, съезжались многочисленные представители всех народов многоязыкого Северного Кавказа, Кубани, Дона, Ставрополья — седобородые старики и женщины, воины и юноши. Осетины и казаки, ингуши и чеченцы, кабардинцы и балкарцы, дагестанцы и черкесы, карачаевцы, ногайцы… Делегаты Азербайджана и Армении, Грузии и Абхазии. В пестром море людском — шахтеры и нефтяники, металлурги и трактористы, чабаны и доярки, поэты и ученые, артисты и воины. Женщины в строгих костюмах горянок и в защитных гимнастерках солдата. Среди разноцветной одежды выделяются черные траурные одеяния женщин. Это те, кого война уже лишила мужей — вдовы и матери, чьи сыновья уже не вернутся к родным очагам. Всюду колыхались красные знамена.

На высокую трибуну, опоясанную красным кумачом и лозунгами, друг за другом поднимались ораторы. Каждый из них говорил на своем родном языке, но мысли и чувства, жгучая ненависть к захватчикам были понятны всем. Булычев впервые видел такой огромный сход. «Запомнить бы все, а потом передать эти чувства и мысли людские солдатам, матросам и офицерам в окопах!» — думал про себя Николай Булычев.

— Боевые друзья, наточите клинки! — разносят громкоговорители зычный голос кубанского казака Василия Ивановича Книги — известного героя гражданской войны, генерала. — Наточите клинки! Пусть враг почувствует всю силу шашки в руках джигита и казака! Пусть захлебывается своей кровью! Мы не отступим! Превратим предгорья Кавказа в могилу гитлеровской банды!

На трибуне другой оратор, в папахе и серой черкеске, туго затянутой поясом, с которого свисали кинжал и шашка; на широкой выпуклой груди над газырями — ордена. Легендарный герой, большевистский вожак, гроза англо-американских интервентов на севере нашей страны. Он, казалось, произнес на одном дыхании:

— Я — Дзарахохов Хаджи-Мурат, ленинский боец, непримиримый враг капитализма и фашистов, именем пашей Октябрьской революции, именем партии моей призываю вас, всех братьев горцев и казаков, всех матерей и сестер, всю нашу молодежь, объявить Гитлеру газават! Пусть сгорят его орды в нашей священной войне!

Взрыв рукоплесканий потряс воздух.

Эхо еще повторило его в ущельях, когда зазвучал голос старейшины гор:

— Поэт я, сочиняю и пою своему народу песни. Мое оружие — пятиструнный чунгур и тонкая камышовая жалейка. Пусть я стар, но пришло время газавата, и я откладываю чунгур и беру в свои руки винтовку. Партия позвала к бою! И я готов! Теперь за меня будет говорить моя винтовка… На газават, гордые кавказцы!.. — звал на священную войну Абуталиб Гафуров — мудрый лакец, народный поэт Дагестана.

Булычев старался ничего не пропустить. На трибуне— грозненский нефтяник, орденоносец, депутат Верховного Совета Союза ССР Ахъяд Цомаев. Его сменил донской казак из станицы Урюпинской — Михаил Горшков. Затем зазвучали голоса горянок — балкарки Атакуевой, осетинки Ольги Туаевой, народной артистки Дагестана Рагимат Гаджиевой. Чувства и мысли казачек на митинге выразила Лидия Любченко — колхозница из станицы Николаевской…

Молодой горец из дагестанского аула Ругужа Абдурахман Даниилов закончил свою речь словами:

— Может ли сердце льва устрашиться гиены, гордые и самоотверженные сыны Кавказа? Вы, потомки тех, кто своей неустрашимостью и стойкостью духа изумлял мир, кто честь ценил дороже жизни и бранное поле предпочитал мягкому ложу, вы не подведете Родину, партию. На нас с надеждой смотрят народы мира, на нас лежит величайшая ответственность вынести из сурового испытания незапятнанное позором знамя чести, мужества и человеческого достоинства, высоко пронесенное сквозь века нашими предками… Презрением и позором клеймит клятвопреступников общество…

Пламенные речи закончились, и взметнулся над морем голов густой лес рук — принималось Обращение ко всем народам Северного Кавказа.

— Не отдадим наш край на поругание и разграбление гитлеровским людоедам… Пусть священным огнем запылает наша ненависть к лютому врагу — проклятым немецким захватчикам. Все на борьбу против фашистских разбойников!..

«Эдельвейс» — лямки, хомуты и маленькие плуги

«Барбаросса», «Эдельвейс», «Тамара-1», «Тамара-2», «Ольденберг» и пр. и пр. На первый взгляд безобидные понятия. Булычев пытался разобраться в них поглубже и призвал на помощь всю свою память, перерыл все имевшиеся документы, вспомнил встречи с разведчиками, донесения, живое общение.

«Барбаросса» — это значит, что один удар наносится на Киев — к югу от реки Припять, другой — через Прибалтику и Белоруссию на Москву… В обхват с севера и юга, и столица Советов перестает существовать. Ее не только разрушат, ее затопят, сотрут с лица земли. А потом? Потом «частная операция» по захвату района Баку… Нефть, хлеб. Металл и уголь пойдет из Донбасса… Дальше, дальше мировое господство… Как все просто! И все это осуществится за пять месяцев одного сорок первого года — так, по крайней мере, рассчитали авторы «Барбаросса»… Вслед за этим вступает в действие план «Ольденберг» — главная цель кампании «Дранг нах Остен». В мельчайших подробностях план этот разработан экономическим штабом особого назначения во главе с самим Герингом и в его же так называемой «Зеленой папке» весь занумерован. «Согласно приказам фюрера, необходимо принять меры к полному и немедленному использованию оккупированных областей в интересах Германии. Получить для Германии как можно больше продовольствия и нефти…» И опять все до невероятия просто! «Согласно приказам… Принять меры… Получить… Как можно больше продовольствия и нефти…»

Летом и осенью 1942 года в действие вступил «Эдельвейс». Булычев помнил, что «edel» по-немецки означает «благородный», «weiß» — белый, благородно-белый. Ничего не скажешь — хорошие слова. И железные цветочки на солдатских беретах… Романтика!.. Со звериным оскалом…

«Эдельвейс» — условное название плана покорения Кавказа. Смысл и цели? Чтобы подробно ответить на этот вопрос, Булычеву требовалось бы заглянуть в «Зеленую папку» Геринга, а также иметь под руками планы «Тамара-1» и «Тамара-2», гитлеровскую директиву№ 33 от 13 июля 1941 года и в дополнение к ней «Директиву» № 45 от июля 1942 года, наконец, доклад имперского министра Востока Альфреда Розенберга «О преобразовании Кавказа». Но пока все это находилось в имперских сейфах, и пользоваться приходилось лишь имевшимися материалами.

А ведь чем бредил тот же Розенберг в своем докладе?

«Задача Кавказа, — говорил он, — прежде всего является политической задачей и означает расширение континентальной Европы, руководимой Германией, от Кавказских земель до Ближнего Востока».

Главари фашистского рейха считали свои задумки уже осуществленной мечтой и продумали во всех деталях планы управления Кавказом. Министерства Розенберга и Риббентропа даже назначили «имперского покровителя Кавказа». Таким лицом мог быть только сам Гитлер. Правда, спор еще шел по пустяку: как именовать управителя— «имперским покровителем» или «наместником Кавказа»? «Рейхскомиссар Кавказа» Шикенданц — правая рука Розенберга — составил план организации управления «немецким Кавказом». В нем он разделил его на пять частей, каждая во главе с управителем. Горный Кавказ, Кубань, Терек, Грузия, Азербайджан. Всех их объединял немецкий штаб оккупации «К» — «Кавказ». Этот штаб развил бешеную деятельность среди белоэмигрантов и военнопленных по подбору «кадров для штатных мест», для организации диверсий, саботажа и восстаний в тылу Красной Армии на Кавказе. Последние именовались планом «Тамара-1» и «Тамара-2». Диверсанты и шпионы находились под началом главного командования армии и действовали по его указаниям.

Подручным Гитлера в оперативности действий нельзя было отказать. За группой армии «Юг» под охраной следовали назначенные в Берлине «деятели» «немецкого Кавказа». Князь Багратион Мухранский — «престолонаследник» Грузии. На Кубань были доставлены небезызвестные подонки — бывшие Краснов и Шкуро — палачи кавказских народов и казачества. К тому времени Краснов прошел испытание на верность фюреру — был главой казачьего центрального управления в Берлине и усердствовал, пестуя из белоказаков предателей Родины. Царские генералы взялись убедить казаков, чтобы они признали Адольфа Гитлера верховным диктатором казачества.

Поссорить, натравить казаков и все народы Кавказа друг на друга, заставить их восстать против своей Родины и продать немцам свой край, стать рабами. Добиться этого рассчитывали с помощью обмана, распространения слухов о «лояльности» и «невраждебности» Великой Гер-мании к народам Кавказа и к казачеству.

Перед Булычевым лежала памятка, изъятая у пленного немца. Солдату-завоевателю предписывали:


«Помни и выполняй:

…У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай каждого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай. Этим самым ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишь себя навеки».


А потом? Потом пахать на людях, оставшихся в живых. Да, да, пахать! Надеть на них хомуты, запрячь в плуги и пахать, как пашут лошадьми, волами и тракторами. Чудовищно? Да, ничего другого не скажешь. И это не выдумка, не пропаганда. На Ставропольщине, где фашисты проводили практически вторую фазу программы «Эдельвейс», они уже наводили этот «новый порядок». В Апанасенском районе, например, были открыты специальные кузницы и мастерские по производству маленьких плугов и хомутов-лямок для людей. Об этом говорили партизаны, с которыми Булычев беседовал два дня назад в штабе. И было это не развлечение оккупанта, не единственный факт варварства на захваченной врагом земле Кавказа. Не самочинно изготовлялись хомуты и плуги для пахоты людьми. Все — по специальной директиве сверху. В циркуляре отдела сельского хозяйства фашистской армии на Кавказе так прямо и предписывали:

«Иметь в виду, что весной 1943 года нельзя рассчитывать на конную тягу и тракторные работы, а нужно готовить повсеместно рабочую силу. Для весенне-полевых работ сейчас же заготовить в большом количестве маленькие плуги, которые тянутся людьми».

И партизаны видели, как фашистские варвары на осенних полевых работах уже проводили эти «опыты», не дожидаясь весны следующего года.

Булычев представил себе казаков и казачек в поле запряженными в хомуты-лямки. Гордые горцы и горянки тянут плуги под свист полицейских нагаек. Пашут и боронуют, рабским трудом выращивают хлеб немецким баронам. Вот как спланировали в Берлине «новый порядок», вот как хочет «преобразовать Кавказ» имперский министр Розенберг.

На покорение и «преобразование» Кавказа Гитлер бросил до сорока дивизий Руоффа, тысячу танков фон Клейста и тысячу боевых самолетов. В резерве в Крыму стояла огромная армия Манштейна…

«Крейсер» вступает в бой

…За умелые действия и инициативу, проявленные в ночной операции, комкор вынес Цаллагову и Курковичу благодарность. Бета хотелось поехать в медсанбат и лично поблагодарить младшего лейтенанта. Он еще, наверно, не знал, каким нужным оказался его «крестник» Вальде. Сообщить бы ему сейчас об этом! Но Цаллагову нельзя было отлучаться с наблюдательного пункта, который он теперь перенес на высоту «Крейсер».

Бета видел, как переживал его ординарец из-за того, что его пленный оказался не такой важной птицей, как этот Вальде: немец был просто рядовым пехотного полка, и звали его Гансом. Фамилию так и вообще не выговоришь. Габати называл его «Шпиком». Кто-то поправил: «Шпикельготц». Разве выговоришь? А запомнить немца надо было: чуть жизнью не поплатился Тахохов из-за этого Ганса. Спасибо, матросы помогли. И какой толк от этого «Шпика»? Только и всего, что после «контузии» (рука у Габати тяжелая, горская!) Шпикельготц без конца лопотал:

— Наш будут наступать… на тара Казбек… Гитлер капут!..

На этот раз главный удар противника пришлось принять гарнизону высоты «Крейсер».

Ночь казалась относительно спокойной. Противник молчал, не отвечал нашей корпусной артиллерии, которая била по его тылам и всей глубине обороны. Когда артиллерия на время прекращала стрельбу, в небе начинали стрекотать наши ночные бомбардировщики. Это — славные летчицы из полка Бершанской. В любую погоду они летали на «кукурузниках» и бомбили передний край немцев.

И вот в пять часов утра 4 сентября началось наступление группы «Блиц». На три дня был сокращен срок подготовки к штурму Терского хребта. Возможно, командир ударной группы генерал Клепп настоял на этом по причине таинственного исчезновения лейтенанта Вальде и рядового Шпикельготца. Не говоря уже о случае на контрольно-пропускном пункте…

Гудела степь Моздокской долины в это раннее утро: снаряды десяти полков нашей артиллерии рвались и покрывали осколками землю впереди штурмующей колонны танков. Хребет стонал под ударами артиллерии врага… Фашистские танки на большой скорости приближались к подножью хребта. Наступил момент, когда и пушкам высоты «Крейсер» пора было открыть огонь. И Цаллагов отдал приказ командиру батареи Хотулеву. Высота взревела залпами орудий.

На новом НП, выдвинутом далеко вперед, комбат с группой офицеров руководил боем. Здесь же находился и командир роты Ибрагим Курбатов, названный в шутку командиром «Крейсера». Старшему лейтенанту Курбатову и в самом деле пришлось выполнять обязанности гораздо большие, чем обыкновенному командиру роты моряков: он управлял центральным опорным пунктом в системе обороны всей бригады, располагал артиллерией, минометами и, по справедливости, считал себя правой рукой комбата Цаллагова. Здесь же находились корректировщики дивизиона корпусных батарей и старшина Налетов со своими маленькими «самоварами». Налетов был уверен, что теперь-то, в ближнем бою, его крохотные ротные минометы тоже пригодятся для дела.

Первые же выстрелы пушек 47-го гвардейского истребительного дивизиона и стоящих в укрытии танков 240-й отдельной танковой бригады заставили противника рассредоточиться. Немецкие танки стали искать укрытия, расползлись и были отлично видны сверху.

— Тридцать пять… тридцать шесть… — считал Цаллагов, не отрываясь от бинокля.

Часть машин свернули в Косую балку, другие последовали за ними. Цаллагов приказал корректировщикам вызвать огонь корпусной артиллерии по балке, чтобы накрыть немецкие танки в этой узкой «мышеловке».

…Высота «Крейсер» содрогалась от залпов орудий. Порой раздавался сухой оглушительный треск снарядов, посылаемых танками и самоходками фашистов. Они с ходу вели огонь по огневым позициям гвардейских пушек, стоящих на прямой наводке, но не попадали, и снаряды рвались чуть ниже бруствера стрелковых окопов.

Несколько фашистских машин загорелось. Экипажи выпрыгивали через люки. Моряки открыли сильный пулеметный огонь по пехоте и «спешенным» экипажам. С десяток танков и бронетранспортеров двинулись в обход высоты. С каждой минутой напряжение боя нарастало.

Из-за высокого кустарника, закрывающего часть Моздокской дороги, показались белые дымки, послышался треск скорострельных пушек. И — зеленые шары полетели в направлении наблюдательного пункта «Крейсера». Кое-кто ахнул от неожиданности. «Шары» с шипением пролетали над головой. Комбат понял, что это ведут огонь вражеские зенитки, и жестом подозвал Ибрагима Курбатова.

— Звони, Ибрагим, в дивизион тяжелых. Накрыть перелесок, там командный пункт немцев.

— Слушаюсь!

Ибрагим не понял, почему именно там должно быть КП противника, что значит наземный огонь немецких зенитчиков трассирующими снарядами. А такое Цаллагов уже видел под Москвой: направлением огня зеленых трассирующих снарядов противник указывал цель для тяжелой артиллерии или авиации. Значит, «Крейсер» стал утесом на пути группы «Блиц», возможно также, что немцы обнаружили наш НП.

Габати принял из рук Цаллагова тяжелый морской бинокль. Бета присел в траншее с блокнотом на планшете, что-то строчил карандашом.

— Габати, пулей лети в землянку радистов, — приказал он, отрывая листок. — Отдашь младшему лейтенанту Корбану, лично. Бегом!

— Есть бегом!

Вызвать нашу авиацию и танковый резерв корпуса Цаллагов мог только по рации. Это самый верный путь.

Он знал, что телефонные переговоры через все инстанции могут только затянуть дело. «Блиц» атаковал всю нашу оборону на Терском хребте: кипел бой и слева и справа.

Гитлеровцы все яростней бросались в атаки, рвались к окопам моряков. Откатывались и — снова шли…

— Патроны! Мины! — требовали из рот.

Все чаще рвались снаряды у наблюдательного пункта. По узкой траншее санитары с трудом тянули носилки с убитыми и ранеными. Высоту заволокло дымом.

Теперь, когда шифровка была послана радистам, Бета считал не лишним сообщить комбригу свои соображения и по телефону. Кричал в трубку что есть мочи. Комбат плохо слышал голос комбрига Кудинова. Уловил всего несколько слов: «Переходите на запасный НП. Немедленно!..» Значит, и комбриг понял, что такое зеленые снаряды, противник обнаружил наблюдательный пункт на «Крейсере»… Цаллагов бросил трубку.

— Ибрагим, комбриг приказал перейти на «Линкор». Сейчас вызываю резерв бригады. Жди меня, держись, Ибрагим!

Вместо обычного «есть» Курбатов ответил:

— Снарядов мало, комбат. Резерв: хорошо! А где наши танки?..

Приказ есть приказ. Через несколько минут Цаллагов добрался до своего запасного наблюдательного пункта — «Линкор». Там было чуть спокойней.

Никогда офицер флота Цаллагов не ругался, но сейчас его так и подмывало сказать несколько «вразумительных» слов офицерам оперативного отдела корпуса за их нерасторопность.

Бета видел, как танки вгрызаются в подножие высоты, стреляют по пулеметным гнездам, а с северо-востока разворачивается звено легких бомбардировщиков, делает крен вправо…

Вторая рота ведет фланговый огонь по гитлеровской пехоте, которая, как саранча, лезет на высоту. В ближнем бою рвутся мины, выпущенные «самоварами» старшины Налетова. Вдали разгорается танковый бой, танки Филиппова идут в контратаку, но это уже не может решить судьбу «Крейсера»: передние вражеские машины прорвались вперед и настойчиво лезут по скатам высоты.

Через минуту после первых взрывов авиационных бомб на высоте Курбатов прохрипел в телефонной трубке:

— «Линкор»! Комбат! Орудия Хотулева разбиты… Танки идут через нас… Хотулев просит огонь на себя. Подтверди, друг, нашу просьбу: огонь тяжелых батарей — по «Крейсеру»!.. Прощай, друг!

Цаллагов связался с Михалянцем:

— Вызовите огонь «кувалды» по высоте «Крейсер»!

Еще несколько минут, и на высоте появился огненный вал взрывов. Там метались цепи вражеских солдат. Живы ли Курбатов, Хотулев, Налетов?.. Успели или нет отойти защитники «Крейсера»?

Цаллагов не видел подошедшего Габати. Ординарец присел на пустой ящик от мин и перевязывал личным пакетом пальцы левой руки. Он глубоко дышал, морщил потный лоб и вспоминал недобрым словом всех святых и их близких родственников…

Прибыли ротные командиры из резерва. Цаллагов оставил за себя на «Линкоре» старшего лейтенанта Михалянца. По пути на исходные позиции для атаки комбат подумал, куда бы отослать Габати. Доставил донесение на рацию вовремя. Советские штурмовики уже кружатся над высотой, прочищают ее огнем пулеметов и мелких бомб — донесение «сработало»… Внимание комбата отвлек воздушный бой над Малгобеком, где остроносые «яки» полковника Дзусова дрались с немецкими бомбардировщиками…

Тахохова Бета увидел рядом с собой уже в момент атаки. Контратака была стремительной и дерзкой, как водится у моряков.

Захваченный боем, Габати вначале потерял из виду своего комбата. Потом вдруг заметил его впереди, у самого гребня «Крейсера».

Моряки ворвались на высоту с криками: «Полундра!..» Бета увидел поднятые руки гитлеровцев, брошенные ими автоматы и винтовки. Бойцы преследовали недобитых фашистов.

— Смотри, комбат, смотри!.. — Габати махал здоровой рукой в ту сторону, где остановились разбитые немецкие танки. На одном из них была разворочена башня.

«Это — «огонь на себя»… — мысленно проговорил капитан-лейтенант. — И это вернуло нам «Крейсер».

Невдалеке от окопов первой линии обороны лежал старший лейтенант Ибрагим Курбатов. Санинструктор снял с него тельняшку, хотел перевязать раны. Но сделать уже ничего не мог…

Кто-то укрепил у изголовья героя винтовку и повесил на штыке обагренную кровью тельняшку Ибрагима.

Высота «Крейсер» — наша! Но ни один из батарейцев не поднялся навстречу друзьям. Они лежали вперемежку с вражескими трупами.

Дымились обуглившиеся снарядные ящики. В пяти метрах от развороченной пушки, раскинув руки, словно обнимая родную землю, лежал командир батареи Хотулев. Лицо было покрыто копотью и застывшей кровью.

Бета несколько минут молча стоял с обнаженной головой. А потом, еле сдерживая слезы, сказал:

— Похороним героев на самой высокой горе Терского хребта. За кровь их и жизнь отомстим по-матросски…

Габати, впервые увидевший разом так много убитых, был потрясен горем, словно перед ним лежали родные сыновья. Жгучие слезы текли по его морщинистым щекам и прятались в густых, серых от пыли усах…

Летят стаи огненных птиц

Капитан-лейтенант Булычев тяжело переживал гибель Ибрагима Курбатова. Все произошло так неожиданно… Кажется, только что он с блокнотом в руках покидал высоту «Крейсер», чтобы передать по телефону корреспонденцию о стойкости ее защитников. Ибрагим пошутил: «Ты, Коля, не задерживайся — ненароком убьют. Все бывает на войне. Кто тогда про нас напишет?..» С чувством тревоги простился с ним Булычев. Было время, когда вместе ходили на сторожевом катере… И командир корабля Курбатов называл своего политрука просто Колей… И вот где довелось встретиться. Вернее — проститься…

Прошел всего лишь час, как он простился с Ибрагимом Курбатовым… И вот — высота пала, Курбатов убит в рукопашной.

Почему Ибрагим вызвал огонь на себя? Значит, это был действительно последний шанс.

Теперь Булычев знал все подробности боя за высоту… В блиндаж Ибрагим спустился, когда лавина немецких автоматчиков с трех сторон поднялась на сопку. Это произошло после налета бомбардировщиков и выхода из строя последнего орудия батареи Хотулева. Курбатов приказал остаткам своей роты и минометчикам отойти по крутому скату. Сам он, соблюдая морской закон, решил покинуть «Крейсер» последним. Увидев, как через траншею проходят фашистские танки, он вызвал огонь корпусных орудий. А дальше — рукопашная…

Гитлеровцы хозяйничали на высоте недолго. Первые же взрывы наших снарядов заставили врага искать спасения — многие бросились назад, кое-кто попрятался в траншеях. Контратака резерва во главе с капитан-лейтенантом Цаллаговым вышибла остатки гитлеровцев…

Генерал Клепп не мог смириться с потерей ключевой высоты. К исходу дня был введен в бой свежий 117-й пехотный полк, усиленный танковой группой до 60 машин и дивизионных самоходных орудий. В районе поселка Предмостный сосредоточились два полка 111-й пехотной дивизии и 13-я танковая дивизия. Степь и правый берег Терека заволокла густая дымовая завеса. Таким же сплошняком она медленно ползла на юг, к складкам высоты. С северного берега Терека, восточнее Моздока (район Предмостный — Кизляр), беспрерывно вела огонь вражеская артиллерия. Она поддерживала действия наступающих частей 111-й и 370-й пехотных дивизий, громаду танков и самоходных пушек, идущих также под прикрытием дымовой завесы.

Эта вторая атака, как определили офицеры штаба корпуса, была в три раза мощнее первой. Но защитникам высот Терского хребта казалось, что именно эта атака была менее опасной, хотя она и проходила под прикрытием дымовой завесы. Оборона частей морской пехоты, 8-й и 9-й гвардейских стрелковых бригад теперь организованней, да и сил было побольше.

Моздокская равнина, примыкающая к Терскому хребту, превратилась в сплошную огненную лавину. И пусть у немцев было в десять раз больше танков, в три-четыре раза больше пехоты и пушек, одолеть подъемы на хребет с ходу им не удавалось: здесь насмерть залегли тремя эшелонами гвардейцы.

Битва неравная, жесточайшая, продолжалась до темноты.

В короткой корреспонденции об этом старший инструктор Политуправления Черноморского флота Николай Булычев писал:

«…Бешеные атаки на Терский хребет в направлении Грозного отбиты довольно успешно. Я видел, с какой яростью дрались наши гвардейцы за каждый метр кавказской земли… Фашисты не прошли к Вознесенской…

Соединение Героя Советского Союза Рослого дало хороший урок зарвавшимся воякам «блицкрига». Только в вечерней атаке 4 сентября, последней в тот день, они оставили на поле боя у подходов к Терскому хребту свыше 800 убитых, около 20 подбитых и сожженных танков, 36 орудий и минометов разных калибров… Имена героев долго перечислять: не хватит ии бумаги, ни времени. Бои этого дня можно охарактеризовать двумя словами: массовый героизм… Некоторым это может показаться неправдоподобным: ведь речь идет о войсках, отступавших от самого Ростова-на-Дону до предгорьев Кавказа. Но это факт. Надо надеяться, что этот массовый героизм наших воинов будет шириться. «Ни шагу назад! Больше отступать некуда: за спиной — Казбек…» Так клянутся воины!»

Булычев знал, что генерал-майор Рослый не одобрит корреспонденцию. Правда, можно было согласовать текст в штабе корпуса, но капитан-лейтенант слышал однажды, как Рослый возмущался по поводу одной слишком хвалебной заметки и нелестно отозвался об авторе. Все же лучше показать корреспонденцию генералу.

В комнате комкора находились командиры бригад, поэтому Булычев не решался войти туда. Терпеливо ждал своей очереди, чтобы наедине побеседовать с комкором и комиссаром.

Дверь комнаты чуть приоткрылась. Капитан-лейтенант услышал громкий голос Рослого:

— Какой же это успех, если противник до сих пор сидит па правом берегу Терека и занимает Предмостный и Кизляр? Если бы не орудия дивизиона Волчанского и артиллеристы Павленко, танки снова оказались бы на высоте, уверяю вас…

— Но этого не случилось, товарищ генерал, — возразил чей-то голос. — Мы ввели в бой вторые эшелоны, однако…

— Однако им не удалось сбросить противника в Терек, — перебил Рослый. — Дело в том, что вторые эшелоны батальонов были введены вами преждевременно и поодиночке, а не сразу. Поэтому они быстро выдохлись.

Вторые эшелоны представляли собой несколько пальцев, но не сжатый кулак…

«Опять не повезло, — подумал Булычев. — Придется переделывать корреспонденцию заново».

Дверь закрылась, и Булычев больше ничего не слышал, кроме стука машинки в соседней комнате. От комкора вышел адъютант, низенький, юркий, веселый лейтенант Грант Степанян. Внимательно посмотрел на Николая большими коричневыми глазами:

— Вы кто? Ах, да… здравствуйте! В пилотке не узнал… Входите!

Булычев заметил, что среди вызванных к Рослому не было командира 62-й бригады моряков Кудинова. Может, получил взбучку раньше?

Как только командиры (среди них был один танкист) вышли, Рослый встал из-за стола.

— Очень хорошо, что вы зашли ко мне. Сейчас подойдет Базилевский, вместе потолкуем. У вас на кораблях принято прежде накормить гостя, не так ли?..

Булычев шутя ответил, что он вчера уже попал «с корабля на бал», который состоялся у высоты «Крейсер».

— Да, — улыбнулся генерал, — такой «бал» нельзя не запомнить! Молодцы моряки, не растерялись…

— В общем-то, — вставил Булычев, довольный похвалой комкора, — добрую чарку у нас принято пить после успешного боя, а раньше — нет, чтобы злее быть в драке.

В это время вошел комиссар корпуса, полковник Базилевский. У него было много общего с генералом Рослым: энергичные движения, короткие фразы, сдержанный юмор… Оба молоды, судьба свела их совсем недавно; собственно, и 11-й гвардейский корпус еще переживал первые месяцы своей фронтовой молодости: сформирован он был в городе Орджоникидзе из авиадесантников и моряков.

— Опасный человек, — усмехнулся Базилевский, показав на Булычева. — Разузнает наши оперативные планы и побежит на узел связи вызывать редакцию. Это точно. Они все такие, корреспонденты… Нашумят раньше времени…

— Если газета на день раньше сообщит о выполнении плана операции, — шутя возразил Булычев, — а операция завалится, вам придется вновь провести ее в полном соответствии с моей корреспонденцией…

— Говорят, что все флотцы собираются стать писателями, ночами не спят, бедняги, ведут фронтовые дневники. Это что, правда? — пошутил Рослый.

— Правда, товарищ генерал. Вот в планшете мой дневник. Там вы значитесь под литером «р», то есть «Рослый». Так какие у вас планы? Если не секрет…

Генерал Рослый вынул из нагрудного кармана листок ватманской бумаги, сложенный вдвое. Это была миниатюрная схема, художественно исполненная офицером оперативного отдела Дроздовым. На схеме нарисованы щеточки, загнутые стрелы, кружки и флажки синего цвета: противник. Все это на фоне местности, входящей в полосу корпуса. Рослый не любил лишний раз трепать оперативную карту с обстановкой и имел для «высоких» гостей вот эту схему.

Генерал положил резинку на стол и начал быстро чертить простым карандашом стрелы, обращенные на север по направлению к району станицы «Чуковской у Моздока.

— Мы создали ударную группу, чтобы отбросить противника за реку и отучить его от мысли прорваться к нефтяным вышкам Грозного. Естественно, что немцы тогда вынуждены будут изменить главное операционное направление. А это связано с перегруппировкой сил и потерей времени. Мы же воспользуемся этим и подготовим заранее сильную оборону там, где немцы рассчитывают на внезапность удара. Наша оборона будет таить в себе контрудар. Таков общий замысел. Сейчас наш корпус должен навязать свою волю противнику, заставить его повернуться спиной к Алханчуртской долине. Мы выиграем время, чтобы командование фронтом смогло по-лучить резервы и развернуть их на запад от Владикавказа…

Воспользовавшись паузой, Базилевский добавил:

— Если фронт успеет это сделать, Кавказ будет спасен.

— Итак, ядром нашей ударной группы будут отряд Бушева и твоя кровная шестьдесят вторая бригада моряков. Эти части и их командиры показали на деле способность решать сложные задачи боя в самой, казалось бы, трагической обстановке. Поддерживать группу будет такая сила, которой фон Клейст ничего не сможет сделать…

— Батареи РС?! — воскликнул Булычев.

— Да, мы получили их. Увидишь своими глазами…

Прощаясь с Булычевым, Базилевский сказал:

— Говоришь, взрывная волна сшибла с тебя флотскую фуражку. Может, через денек достанем другую. Я знаю, ты будешь с Кудиновым. Далеко не зарывайся… Учти, на наших складах морских фуражек нет… Словом, береги фуражку… Если не голову, так фуражку! — усмехнулся он своей шутке.


К вечеру следующего дня Булычев в полной форме (комиссар сдержал слово) с трудом добрался до «Линкора» и, не встретив там Цаллагова, пошел по ходу сообщения в сторону Чеченской балки. Тут уж никакой компас не поможет, бреди, куда указал первый встретившийся в темноте солдат. Преимущество его должности — инструктора Политуправления флота — состояло в том, что, находясь на передовой, он мог идти куда угодно. Обязанности его, коммуниста, большие. Он должен знать, чем дышит воин, в чем ему надо помочь, чтобы мужественнее был в схватке с врагом… Хотя не так-то просто ободрить солдата, когда смерть караулила его на каждом шагу!..

Булычев не знал, что батальон Цаллагова выведен во второй эшелон бригады. Наконец он добрел до огромного блиндажа, где мог уместиться, пожалуй, целый взвод.

Такие блиндажи встречались обычно только во втором эшелоне, и то в самом безопасном месте. Здесь воины, так сказать, отдыхали после кромешного ада.

У стенки чадила огромная коптилка из орудийной гильзы. Возле нее сидел смуглый солдат. Он о чем-то рассказывал. Никто не заметил Булычева, когда он вошел в блиндаж. Присел, чтобы не мешать солдатской беседе. Ноги у него ломило от усталости, хотелось лечь, заснуть…

— Она, братцы, такая на вид вроде смирная, — говорил солдат. — Но ежели лупанет, так не возрадуешься… Надо знать ее, красавицу, какая она есть, каков нрав имеет и с какого боку к ней подойти. Если увидишь, что покрывалом накрытая, знай, что это она. И с ходу не лезь близко, а сначала осмотрись. Один раз ездовой Селезнев пошел в соседнюю-часть раздобыть немного сена. Идет и ни о чем не думает. А тут как раз она стоит, милая, готовится гостинец свой фрицу послать. Остановился Селезнев, от удивления раскрыл рот, а она, понимаешь, как лупанет, ну и полетел наш уважаемый товарищ, как архангел Гавриил, вверх тормашками. Все сено из головы вылетело… Пришел в часть без шапки, от штанов одни ленточки болтаются, чуть не плачет. Дали ему сто граммов, чтобы отдышался, в себя пришел. Вот тогда он и рассказал нам, какая она есть…

— То-то Аксенов с кашей запаздывает. Видать, шарахнула она его, своих не помнит, — вздохнул кто-то из проголодавшихся бойцов.

— Встать, смирно!..

Капитан-лейтенант понял, что эта команда имела отношение к его персоне. Рассказчик пробрался вперед.

— Товарищ гвардии капитан! Взвод ротных минометов находится на занятиях. Беседу проводит командир взвода старшина Налетов.

— Вольно, вольно, друзья. Так о чем ты рассказывал, старшина?

— Все о ней, о Катерине Ивановне. Ежели вежливо говорить, то Катерина Ивановна и выходит. Стрельнет, близко не подходи: ветром сдунет, как нашего ездового, Архипку Селезнева. Поэтому я и решил провести занятие.

— Молодец, старшина. А не скажешь, как мне связаться с комбатом Цаллаговым?

— При современной технике — запросто. У меня тут в трех шагах телефон. Что прикажете передать?

— То, что я здесь — Булычев. Он знает.

— Есть!

Булычев привык спать в солдатских землянках и чувствовал там себя гораздо спокойней, чем вблизи от высокого начальства. И сейчас он с удовольствием остался бы у минометчиков Налетова. Но желание увидеть флотского товарища, расспросить его о друзьях-товарищах было сильнее. Налетов доложил: комбат куда-то отлучился, но скоро за Булычевым придет проводник.

— Ночь темная, а ходов сообщения много, — пояснил старшина. — Отдохните пока, скоро должны горячей каши с бараниной принести, поужинаете с нами.

Булычев пробрался поближе к коптилке.

— У меня есть новости, ребята. «Комсомольскую правду» вы сегодня не получали, знаю, а у меня она в кармане. Много у вас комсомольцев?

— Много, много! Мы комсомольцы… — раздались голоса.

Булычев развернул газету, попросил чуть убавить огонь. Он чувствовал, что копоть оседает на его лице. Молоденький солдат заталкивал кончиком ножа пылавший фитиль и приговаривал:

— Она, эта копоть, микробов в носу убивает. Очень полезная штука…

Капитан-лейтенант читал открытое письмо сталинградцев— комсомольцев и молодых бойцов соединений генерала Лелюшенко к комсомольцам и всей армейской молодежи Юга…

…Минометчики ужинали, стараясь не стучать ложками, а представитель флота продолжал читать письмо. Голос молодых сынов России, обращенный к воинам армии Юга, звучал в этом блиндаже, как страстный призыв к победе.

— «Отечество в опасности. Над Югом нависла угроза. Бешеный враг, напрягая все свои силы, рвется на Юг, к грозненской нефти, Баку, к Астрахани… Враг стремится отрезать нас от Юга, разъединить нас с вами, он хочет залить кровью Кавказ, Кубань, Дон, Волгу.

Так слышишь, комсомолец, молодой боец Юга! Пора преградить путь захватчикам! Остановить врага, погнать его на запад! Верните Дон и Кубань, верните Северный Кавказ, деритесь насмерть!..»

Булычев отложил газету, закурил.

— Да вы покушайте, товарищ капитан.

— Успеется. Так вот. Был вместе с вами на «Крейсере» четвертого числа. Молодцы вы. Конечно, вашим маленьким «самоваром» далеко не достанешь. Но и это грозное оружие. Видел я, сколько пригвоздили вы к земле врагов, когда они подошли близко. Скоро вам дадут еще лучшее оружие, ротные минометы придется сдать на переплавку. Отходит их пора.

— Верно! В наступлении они не нужны!

— «Катюшу» бы нам…

— Родина предоставит все. Главное сейчас, друзья, не пропустить немцев к Грозному здесь, на вашем рубеже. Тогда немец пойдет искать другую лазейку и угодит в капкан. Возможно, что и вам придется быть частью этого стального капкана… Сегодня главная сила врага — это танки. Противостоять им может только слаженная и отлично подготовленная артиллерия. А минометчики? Их дело — истреблять пехоту, которая идет за танками… Открытое письмо молодых воинов генерала Лелюшенко подписали отличившиеся в боях герои. А разве таких нет среди нас? Есть. Да вот же командир орудия их батареи старшего лейтенанта Шульпина комсомолец Коротков. За час уничтожил прямой наводкой четыре бронетранспортера и до двадцати солдат противника. Вся батарея Шульпина в этом бою уничтожила четырнадцать вражеских танков.

Говорят, один в поле не воин? Еще какой бывает воин. Например, гвардии рядовой Назаров из батальона Цаллагова пропустил вражеский танк и бросил бутылку с горючей смесью в моторную часть. Машина загорелась. Фашисты стали выпрыгивать из танка. Назаров уничтожил вражеский экипаж из винтовки. А командира танка — фельдфебеля — взял в плен.

Другой пример: комсомолец-бронебойщик Пепелов из противотанкового ружья подбил три танка, дело довершили наши «сорокапятки» и минометчики уважаемого старшины Налетова.

Пулеметчик Коровушкин оказался один с «максимом» на высоте, остальные номера расчета были ранены…

— Знаем, товарищ капитан, это — на нашей высоте!

— Коровушкин стрелял по врагу, пока не кончились патроны, а потом взялся за гранаты. Напротив окопа Коровушкина после боя комбат Цаллагов насчитал двадцать шесть убитых солдат и офицеров.

— Знаем Коровушкина! Правильный пулеметчик!..

— Знаете ли вы, что вчера моряки шестьдесят второй бригады снова сошлись в бою с колонной немецких танков, прорвавшихся почти вплотную к Вознесенской? Две роты морской пехоты против пятидесяти фашистских танков. Это был поединок человека в тельняшке со сталью и огнем… Моряки карабкались на башни танков, стреляли в смотровые щели, бросали связки гранат под гусеницы, жгли горючей смесью… Никто не мог управлять этим боем: взрывы, лязг гусениц, рев моторов, беспорядочная стрельба и крики — все слилось в один страшный гул. Матросами руководила их мужественная воля, и сталь дрогнула перед этой силой. Когда подоспели артиллеристы, моряки залегли, чтобы уничтожить экипажи горящих машин и пехоту, прорвавшуюся с танками. Бой длился около двух часов. Гитлеровцы оставили на окраине Вознесенской тридцать четыре подбитых танка и сотни трупов.

Немало погибло ребят. Но враг не прошел!..

В конце беседы минометчики поклялись воевать так, как воюют сталинградцы, так же бить вражеские танки, как моряки у Вознесенской. Ведь это не шутка — уничтожить тридцать четыре машины из пятидесяти.

— Кто у вас комсорг? — спросил Булычев перед уходом.

— Его убило, товарищ капитан-лейтенант. Кушхабиев звали его, Алим. Кабардинец он. Наводчиком был, — ответил молодой паренек, который убавлял свет, когда начиналась беседа.

— А ты комсомолец?

— Так точно! Андрей Сепягин.

— У него именные часы от ЦК комсомола, — подтвердил Налетов. — За отличную стрельбу… Приезжал из политотдела офицер и вручил. Мы даже удивились, откуда в ЦК комсомола знают наших солдат…

— Хорошего солдата узнать не трудно! — улыбнулся Булычев. — Вот что, Сепягин. Я, как политработник флота, предлагаю тебе исполнять временно обязанности убитого Алима Кушхабиева. Справишься, комсомольцы изберут тебя своим вожаком… Ну как там, старшина? Проводник пришел?

— Нет, товарищ капитан! А Сепягин может проводить, он парень смышленый, все ходы знает. — Налетов звякнул шпорами, и Булычев, удивленно посмотрев на него, подумал: для чего минометчику шпоры?

С Сепягиным пришлось проститься сразу, потому что за дверью блиндажа Булычев столкнулся с проводником Цаллагова.

— Бета недоволен тобой, Николай. Отношением твоим недоволен, — заговорил солдат, и Булычев признал в нем ординарца комбата.

— Ах, это ты, Габати? Ну, здравствуй, даду. И скажи: к кому это я плохо отношусь?

— Во-первых, не даду, а дада. Слово это не простое, самое уважаемое: старейший означает!.. А друг твой недоволен твоим отношением к гусю. Вознесенские женщины принесли нам несколько гусей с яблоками. По случаю победы. Угощайтесь, герои, говорят. У нас, у моряков, есть такой закон: загнал врага в землю — жарь поросенка к торжественному столу…

— А если нет поросенка? — улыбнулся Булычев.

— Тогда можно заменить гусем или теленком! — нашел выход Габати. — Вот один жареный гусь и достался нам. Смотрим мы на него, а как же есть его, если друг еще не пришел? Быстрей, быстрей идем, Николай…

Габати торопил Булычева, хотя сам задыхался от быстрой ходьбы. Пройдя с полкилометра, он остановился и оперся о стену хода сообщения.

— Николай, сынок, скажи, ради бога: правду говорят, что мы города наши без боя сдавали басурману? Скажем, Моздок? — отдышавшись, вдруг спросил Тахохов.

Офицеру не очень было приятно, что рядовой называет его по имени. Не по уставу это. Но слово «сынок» старый солдат произнес с таким чувством уважения, что у Булычева потеплело на сердце.

— А кто говорит, что сдаем без боя? Разве ты сам не видишь? Мы деремся за Малгобек, за Грозный и за твой Орджоникидзе… Под Москвой фашистов бил не Христос, а советские солдаты и матросы. А в Севастополе, под Ленинградом да повсюду, куда ни кинь…

— А про Моздок почему так говорят?

— Моздок? Я, правда, не все знаю, как там было. Но такой факт мне известен: по меньшей мере два бронепоезда так дрались за этот город, что шапку хочется снять и поклониться. Одним из них, двадцатым номером, командовал капитан Бородавко, а комиссаром там капитан Абрамов, на другом командиром был капитан Кучма… И экипажи подобрались на славу… Есть под Моздоком разъезд, Ново-Осетиновкой называют…

— Бывал я в том селе, араку пил, пивом там меня угощали… Богато жили люди…

— Этот участок обороняла восьмая гвардейская бригада вашего корпуса и артиллеристы Ростовского училища. Тоже ребята как на подбор! Тут сейчас воюют, высоту держат. Но разговор о них особый… Так вот. На Моздок с Пятигорского направления прорвалось более пятидесяти танков вместе с мотопехотой… Получилось, что наши бронепоезда оказались в мешке. Если бы город сдавали без боя, Бородавко увел бы свой поезд. Вместо этого он вступил в бой с десятью танками. Это как раз было за Моздоком, на двадцать первом километре. Орудие сержанта Симоненко и наводчика Нерика Аракелова подожгло первые два танка прямой наводкой. А потом и расчеты Жиренкова и Демича расстреляли еще по одной машине. Неплохое начало, а?

— Хорошо, если бы все десять, — покачал головой Тахохов.

— Когда на помощь фашистам подоспела еще одна колонна танков, неравный бой закипел с новой силой. Машинист Усиков был убит. Ранен был и командир, но он занял место машиниста и сам повел бронепоезд, команду принял на себя комиссар. Тут разведчики доложили, что фашисты прорываются к переправе. К берегу подходили двадцать танков, стремясь с ходу проскочить Терек. «Не допустим врага на правый берег!» — крикнул капитан Бородавко. В это время и бронепоезд Кучмы обнаружил танковое скопление тридцати машин. И началась дуэль… Короче говоря, за один этот день, двадцать третьего августа, два наших бронепоезда под Моздоком уничтожили восемнадцать вражеских танков, а остальных рассеяли, не дали им переправиться через Терек… Комиссар Абрамов погиб. Многие погибли, отец, в том бою… Погибли и поезда…

Они пошли вперед спотыкаясь. Оба молчали. А потом Габати спросил прерывающимся голосом:

— А вдруг не удержим Терский хребет?

— А как ты сам думаешь, Габати?

— Я так думаю: страшнее того, что было, уже не будет, и страх, я думаю, на стороне басурманов остался. Скоро она им покажет эту, как ее, кузькину мать…

— Кто «она»?

— Известно, кто! Я их в ложбине знаешь сколько штук видел? Э-э!.. Бета говорит, что «катюша» пошлет огненных птиц на басурманов и земля загорится под их погаными ногами. Жду этого дня, не дождусь.

Контрудар

Было раннее тихое утро. Дул теплый ветерок. Над Моздокской долиной поднималось огнистое солнце. В стороне от дорог стоит степной курган, покрытый шелковой сеткой ковыля. Стоит одиноко — свидетель седой старины. Возвышаясь над долиной, курган этот видел дремучие леса на берегах полноводной реки. Леса давно исчезли в этих местах, бескрайняя степь открывалась теперь взору людей, стоящих на кургане. Впереди виднелись станицы Луковская и Терская, а между ними, чуть дальше, город Моздок. Клином выдавались селения Кизляр и Предмостный. На этот «клин» и были наведены бинокли советских офицеров.

Полковник Бушев спустился по высоким земляным ступеням с кургана, взглянул на часы, постоял с полминуты и махнул рукой:

— Давай!

Откуда-то вынырнул солдат с ракетницей и выстрелил над самой головой Габати.

— Ты чего людей пугаешь? — вскинулся было Тахохов.

И не договорил. Его качнуло в сторону и придавило к земле. Облако белого дыма поднялось над головой, и какие-то красные полосы взметнулись к небу…

Опомнился старый солдат уже метрах в тридцати от кургана. С досадой отметил про себя, что летел не по воздуху, а бежал по земле. Огляделся. «Как же так, все стоят на кургане, и вернувшийся из госпиталя Ваня Реутов там, один я дал тягу… Тьфу, срамота какая!»

Огненные птицы летят к Тереку… Тахохов увидел впереди себя, совсем близко, поднимающуюся цепь гвардейской 10-й бригады Бушева. «Ага! Значит, я бежал не назад, а вперед. Выходит, правильно бежал! Только у труса надежда на Иисуса… Ах, какие хорошие слова! Кто это сказал? Я? Нет. Жаль… Ну все равно. Я же не назад, вперед бежал. Значит, не трус. Вот так!»

Ваня Реутов махал шапкой и что-то кричал, но Габати ничего не слышал из-за сплошного гула взрывов. Он взглянул в сторону противника и присел от удивления, широко раскрыв рот: там, где несколько минут тому назад виднелась желтоватая полоска немецкой траншеи, теперь был сплошной огненный вал.

Все горело…

— Гори, басурман, гори! — кричал Тахохов.

Мимо шли наши танки БТ и стрелковые подразделения. Артиллеристы катили за ними свои пушки на резиновых шинах, снарядные ящики везли на легких тягачах. Пригнувшись, пробежал связист, за его спиной трещала, повизгивая, катушка, телефонный кабель ложился на землю.

Когда Габати вернулся к кургану, комбата Цаллагова там уже не было. Николай Булычев о чем-то разговаривал с комиссаром батальона старшим политруком Дороховым. Оба они махали руками, кричали, видимо, плохо слышали друг друга. Над головой проносились краснозвездные штурмовики.

Габати первый раз видел комиссара батальона, который только вчера вернулся из госпиталя вместе с Ваней Реутовым: Про себя Габати подумал: если комиссар упрекнет, что струсил, надо будет что-нибудь ответить. Но Дорохов только посмотрел на него, улыбнулся и ничего не сказал.

— Габати, а Габати! — крикнул Булычев. — Ты зачем бросаешься в атаку раньше времени?

— А что, мне особая команда нужна? — не моргнув глазом, ответил Тахохов и повернулся к Ване Реутову, при этом так выразительно подмигнул ему, что тот покатился со смеху. Уж Ваня-то отлично видел, в чем была причина этой одиночной «атаки»…

— Ну, бежим догонять комбата! — поторопил Ваня. — А то он нам всыплет…

Реутов побежал чуть левее общего движения к своему батальону. Габати старался не отставать от Вани. Где-то за пригорком снова дала залп батарея реактивных минометов, но Тахохов уже не боялся этого треска и белого дыма с огненными хвостами…

— Ну, теперь мы им покажем, проклятым!.. Эх, «ванюша-катюша»!

— Быстрей, быстрей, Габати!


Над разработкой операции, начавшейся ранним утром 7 сентября 1942 года, трудился ночами начальник штаба корпуса Михаил Варламович Глонти. Он не давал спать ни комбригам, ни оперативникам, ни разведчикам, ни интендантам. Все выверял, взвешивал, советовался с комкором, комиссаром, звонил беспрерывно в штаб армии. Ведь от успеха или неуспеха этой операции зависела судьба Терского хребта и всей кавказской нефти, да еще и его родины — солнечной Грузии. И он был прав.

Многое в успехе боя зависело и от действий соседей, которые, как гласит осетинская поговорка, бывают ближе брата родного. Глонти был недоволен соседями — порой плоховато взаимодействуют. «Устали от длительного отступления». Другие говорят, что у них «войска еще не обученные, успели только-только надеть армейскую форму…». Хотя, скажем, части подразделения из грузинской и армянской дивизий — тоже «новенькие» — просто молодцами себя показали. Особенно когда немцы с ходу пытались форсировать Терек и рвались к Малгобеку. Ту же роту лейтенанта Перелешина и политрука Григоряна считали «худой зеленью». А эта «зелень» так дралась на участке кирпичного завода между селениями Гнаденбург и Раздольное! Просто герои! Все дело в том, как подготовить, поднять и повести людей в бой.

Генерала Рослого и полковника Глонти действия соседей беспокоили сейчас особенно. Ударная группа корпуса по приказу командования начала довольно дерзкую и неожиданную для врага операцию. Группу возглавил полковник Бушев — комбриг 10-й гвардейской. В ней — батальон той же бригады, которым командует опытный офицер Диордица, полк 417-й стрелковой дивизии, танкисты 258-го отдельного батальона. На другом направлении действует 62-я бригада морской пехоты с танками и приданными средствами усиления. Группу поддерживают реактивные гвардейские минометы и полк штурмовой авиации. Вроде бы неплохой кулак.

При планировании этой операции главный расчет делался на внезапность и стремительность контрудара. Иными словами, только сочетание оперативного искусства военачальников с высоким моральным духом солдат делало возможным осуществление намеченного плана. Противник по-прежнему имел тройное превосходство в штыках, а в подвижных средствах борьбы — танках и самоходных орудиях — его силы почти в десять раз превышали силы Малгобекско-Вознесенской группы наших войск. Но наступательный порыв гитлеровских частей на этом направлении уже не был прежним.

Но было бы несерьезно утверждать, что враг потерял уверенность в успехе и его можно запросто бить. Полевой штаб генерала Клейста, подтягивая резервы, принимал всевозможные меры к тому, чтобы нащупать слабые места, открытые фланги и двинуть туда ударные группы танковых войск. Примерный ученик школы Шлиффена и Гудериана, фон Клейст был окружен весьма достойными мастерами военной «математики» и полагался на их точность, а любые просчеты в решении оперативных задач воспринимал как государственную измену. Но ни Клейст, ни приближенные к нему командующие армиями и командиры танковых и армейских корпусов не могли объять своими формулами то, что на нашем языке называется силой советского патриотизма. Понятие об этой несокрушимой силе было недоступно фашистским генералам.

Стремительное движение группы Бушева сопровождали залпы батарей РС и удары штурмовой авиации по переднему краю противника. Цель ударного кулака — овладеть группой курганов юго-восточнее Предмостного, выбить оттуда противника и, развивая наступление, достичь западной окраины станицы Терской, занять западные скаты высоты 154. А две роты четвертого батальона 10-й гвардейской бригады должны были оседлать шоссе Вознесенская — Моздок между Бековичами и Терской.

Внезапность удара удалась. Враг откатился назад и поспешно отступал на левый берег Терека. Это были части 370-й и 111-й пехотных дивизий немцев, изрядно потрепанные еще на подступах к хребту.

Ударная группа выполнила свою задачу. Бушеву был отдан приказ закрепиться на захваченном рубеже. Но противник быстро оправился от неожиданного удара.

Командир армейского корпуса генерал Клюгенау-младший требовал прекратить отступление, а если понадобится, то и беспощадно топить в Тереке понтонные лодки тех, кто отходил на левый берег реки. Опираясь на танковую группу, сосредоточенную в Предмостном, разрозненные подразделения двух пехотных дивизий устремились в этот населенный пункт и превратили его в сильный очаг сопротивления.

Клюгенау связался с Клейстом, прося разрешения двинуть основную массу танков (они оставались на правом берегу, в Предмостном, и частично на северо-восточной окраине Терской) в направлении Вознесенской. Генерал уверял своего командира, что русские оголили этот участок, что там образовался разрыв в обороне и представляется момент прорваться к Грозному…

Клейст одобрил инициативу энергичного генерала, и танки, обходя заслоны Бушева, двинулись прямо в полосу 62-й бригады морской пехоты. Артиллерия, приданная этой бригаде, и ее грозные «катюши» до времени молчали, готовясь встретить введенного в заблуждение противника и устроить ему побоище.

Этим и объясняется приказ Бушеву закрепиться на достигнутом рубеже. Контратакующие части противника, ничего не подозревая, попались в ловушку.

Начался методический расстрел фашистских танков с северо-восточных скатов высоты, куда выдвинулись моряки вместе с артиллерией и танковым батальоном еще на первом этапе контрудара.

В этот день офицер штаба гвардии капитан Дроздов записал в оперативной сводке: «В 11.00 на атакующего противника обрушилась штурмовая авиация и с бреющего полета расстреливала пехоту и танки немцев. Одновременно артдивизион прямой наводкой бил по танкам. Истребители танков 62-й морской стрелковой бригады бесстрашно ползли к вражеским машинам, подрывали их гранатами и зажигали бутылками. Поле боя покрылось дымом и пылью. Воля противника была сломлена, и он поспешно начал отходить на Моздок. Но в пути встретился с отрядом Бушева…»

Бой был выигран, наши потери оказались незначительными. Враг же потерпел сильный урон. Немцы отступили на исходный рубеж. В Предмостный удалось прорваться лишь жалким остаткам танковой группы врага. А в действие Клюгенау-младший ввел почти девяносто боевых машин. На поле боя остались сотни убитых фашистских солдат и офицеров.

С утра следующего дня гвардейцы и моряки перешли в решительное контрнаступление. Их поддерживала 52-я танковая бригада. После короткой, но горячей схватки они ворвались на южную окраину Предмостного и сбросили в Терек два пехотных батальона гитлеровцев.

Таким образом, опорный, пункт противника Предмостный был зажат в клещи. Теперь уже генералу Клюгенау-младшему пришлось думать о спасении, о прорыве к Грозному не было и речи.

Вскоре фамилия Клюгенау исчезла из боевых документов армейского корпуса, штаб которого находился в Моздоке. По всей вероятности, фон Клейст отстранил неудачливого генерала и, как обычно в таких случаях, отослал его «на съедение» фюреру.

За два дня сентябрьских боев гитлеровцы на этом участке недосчитали в своих рядах до ста двадцати танков и более четырех тысяч солдат и офицеров.

Абсолютную точность этих цифр подтвердили немецкие документы, захваченные в Предмостном в ночь па 9 сентября подразделением лейтенанта Курковича.

Вечером 8 сентября, когда наступили сумерки, передовые подразделения Цаллагова просочились в рощу западнее Предмостного. Несколько танков и мотострелковый батальон 52-й танковой бригады вели бой на улицах юго-западной окраины села. Еще бы один решительный натиск, и главный опорный пункт фашистских войск на южном берегу Терека мог бы пасть.

Но командиры приданных дивизионов 69-го артполка своевременно не перенесли огонь в глубину и, продолжая стрельбу по первой траншее противника, преградили путь своим же цепям. В этот момент командир танкового батальона временно потерял связь с передовыми танками, и они утратили взаимодействие со стрелковыми подразделениями. Эти досадные просчеты и нерасторопность некоторых офицеров привели к тому, что оборона фашистов вновь обрела устойчивость, сильный огонь с флангов приковал наши цепи к земле.

Сколько ни кричал Цаллагов в трубку, вызывая подвижные НП частей усиления, снаряды продолжали рваться перед самым носом наших пехотинцев. К счастью, этот огонь не причинил серьезных потерь.

Но, как говорится, нет худа без добра. Командир роты лейтенант Куркович обратился к комбату с предложением выйти опушкой рощи за северную окраину селения и устроить засаду на дороге, ведущей к переправе в Моздок.

Бета сидел за корнем вывороченного тополя у маленькой рации РБ.

— Дело говоришь, лейтенант. Но одних вас не пущу туда. Подожди здесь.

Цаллагов пополз к воронке, в которой сидели Булычев и старший политрук Дорохов — комиссар батальона. Они только что вернулись из подразделений, где разъясняли боевую задачу. Теперь оба были обескуражены, что наступление временно застопорилось из-за неувязки с артиллерией. Николай как раз рассказывал комиссару батальона про случай в море, когда сторожевой катер, шедший в фарватере флагманского корабля, выстрелил раньше времени и чуть не сбил трубу со своего лидера.

Приполз Бета — весь в пыли, фуражка помятая, вид свирепый.

— Комиссар! Курковича посылаю на стык дорог у переправы. Одного не решаюсь. Будь другом, вызови лично пулеметную роту из пятьдесят второй…

Дорохов понимал, что Бета не может покинуть командного пункта в такой момент. Заместителя по строевой части у Цаллагова не было — уже с неделю, как его отозвали в другую часть. На командный пункт 52-й танковой бригады должен пойти кто-то из ответственных офицеров. В этой бригаде есть мотострелковый батальон и пулеметная рота — о ней теперь шла речь. Капитан-лейтенант объяснил, что засада Курковича может сделать больше, чем весь батальон за день. Нужно было в этом убедить комбрига пятьдесят второй. Только полковник Бушев мог вызвать пулеметчиков танковой бригады своим приказом. Цаллагов же не мог. Бушев далеко, он дерется за каждый дом села. Цаллагов близко. Зачем терять время? Разве толковые командиры разных родов оружия не могут сами договориться о взаимодействии в решающие часы и минуты боя? Могут.

— Я понял, Бета. Бегу.

— А ты бы оставался со мной, Коля, — Цаллагов увидел, что и Булычев собирается идти.

— Я же представитель флота! Мое слово что-нибудь да значит — фигура, так сказать…

Комбриг танкистов понял замысел комбата и послал к Цаллагову пулеметную роту, хотя и не в полном составе. Бета усилил отряд Курковича взводом ротных минометов старшины Налетова. Три санинструктора — все девушки — и одна радистка вошли в состав отряда. Старший политрук Дорохов настоял на том, чтобы и он был в этой группе. Все знали, что у Дорохова после ранения еще ныло плечо. Но разве откажешь своему комиссару? И снова Бета махнул рукой:

— Все идите, черт бы вас побрал! Может быть, вам еще парочку генералов прихватить с собой?..

Цаллагова смущало и тревожило, что рядом с лейтенантом Курковичем, на котором лежит вся ответственность за операцию, будет столько начальства. Это может связать инициативу молодого офицера.

Но тревога комбата была напрасной.

…Комиссар Дорохов и лейтенант Куркович время от времени останавливали движение, выслушивали разведчиков и обменивались короткими фразами. Иногда приходилось ждать. Минуты казались бесконечными.

— Ты сам-то откуда? — в одну из таких остановок спросил старший политрук.

— Десантником раньше был.

— Родом, родом откуда?

— Из Рудни Удалевской. Белоруссия.

— А я из Минска. Значит, земляки!..

Вот и весь разговор. Но он сближал этих людей. И Булычев держался с Курковичем почти как рядовой солдат, только много задавал вопросов — привычка военного корреспондента.

Отряд развернулся. Перекресток дорог был виден как на ладони, ночная мгла и низкий кустарник скрывали солдат. В неглубокой впадине, сзади, расположились минометчики, рация, санинструкторы.

В разных направлениях одна за другой проходили тяжелые немецкие грузовики, реже — танки и самоходки. Куркович молчал, не подавал сигнала к действию.

Чувствовалась близость Терека. У понтонных лодок о чем-то переговаривались немецкие саперы, кто-то ругался и раза два стрельнул из пистолета.

— Я — к минометчикам, — тихо сказал Булычев лейтенанту.

Командир пулеметной роты — лейтенант в танкистском комбинезоне — ползал по своим точкам, инструктировал наводчиков.

Со стороны селения Кизляр приближалась колонна крытых автомобилей. Между ними — несколько легковых «мерседесов».

— Колонна штабных машин, — Куркович легко толкнул комиссара. — Начнем?

— Давай!..

Неожиданно передняя машина остановилась, из кабины выбралась темная фигура в высокой фуражке. Она направилась к кювету, должно быть по нужде.

Моряки, минометчики и стрелки танковой бригады были готовы принять бой, каждый из них знал, что ему делать. Куркович выстрелил красной ракетой в переднюю машину, и разом берег Терека вздрогнул от огня всех видов оружия, каким располагал отряд. Подорванные гранатами передние машины застопорили движение, одну из них удалось поджечь бутылкой с горючей смесью. Теперь вся колонна была освещена этим факелом, и советские воины повели прицельный огонь. В грохоте пулеметной стрельбы не были слышны глухие хлопки ротных «самоваров» Налетова, зато мины рвались на дороге с треском, и осколки их иногда долетали до цепей засады.

Среди немцев началась паника.

Крики, стоны, ругань, беготня, лезущие друг на друга автомобили, вспышки фар…

Группа немецких автоматчиков отстреливалась из-под машин. Рассвирепевший командир пулеметной роты старший лейтенант Гармаш поднялся с «Дегтяревым» в руках и дал по ним несколько очередей.

— Убьют Гармаша, — вслух подумал Куркович. — Разрешите поднять в атаку, товарищ старший политрук, — обратился он к Дорохову. И, не расслышав ответа, поднялся: — Отряд — штурмом!.. Ура-а-а!

Стремительный бросок решил исход боя. Большинство фашистов побросали оружие и подняли вверх руки.

С трудом остановил Дорохов старшего лейтенанта Гармаша, который, расстреляв диск, энергично действовал своим «Дегтяревым», как дубиной.

С двух сторон еще слышалась перестрелка. Это группы, посланные Курковичем для перекрытия дороги, преграждали противнику путь в район засады. Они простреливали дорогу из ручных пулеметов, имитируя оборону. Этой меры было достаточно, чтобы парализовать движение к перекрестку. Комиссар и лейтенант отлично знали повадки врага: в ночное время гитлеровцы никогда не ввяжутся в бой по своей инициативе. Пусть впереди горят машины, слетают стальные шлемы с голов… Раз нет приказа — лучше отсидеться или повернуть назад.

Куркович отдавал приказания:

— Ревякин, собрать трофейное оружие! Петросян и Телегин — на сбор штабных документов!..

Связные то и дело подходили к командиру отряда с вопросами:

— Что делать с железным ящиком? Тяжелый, гад, и не открывается…

— Чемоданы куда девать?

— Во второй машине одни противотанковые мины. Куда их?

— Товарищ лейтенант! Задняя машина закрыта изнутри. Она железная. Взорвать?

— У меня трое раненых… Валя Куликова — тяжело.

В этой неразберихе Дорохову и Курковичу с трудом удалось навести порядок. Облитые бензином горели машины. Отделение саперов направилось минировать дорогу— на случай появления танков. Капитан-лейтенант Булычев с полувзводом минометчиков и двумя легкими пулеметами спустился к Тереку — топить понтонные лодки. Три исправных автомобиля с документами и ценными трофеями тянулись за пленными. Всю эту колонну возглавил Гармаш, увешанный трофейными пистолетами.

Кажется, все. Можно отходить. Снять перекрытие с дорог, отозвать Булычева и — дай бог ноги.

Но комиссар батальона принимает неожиданное решение: оставить на месте группу прикрытия до приказа Цаллагова. Это рискованно. Каждую минуту из селения Кизляр или Предмостного могут появиться немецкие танки с пехотой. Там, конечно, все уже известно, кто-нибудь из блокированной колонны добрался до своих и доложил о разгроме штаба 111-й пехотной дивизии, отходившей на Моздок.

Дорохов и Куркович передали комбату радиограмму о выполнении задания, о количестве пленных, трофеях и захваченных документах пехотной дивизии. Высказали также свое мнение: если до рассвета в этот район успеют выслать стрелковый полк с противотанковой артиллерией, то фашисты вряд ли смогут вырваться из Кизляра, Отряд Курковича закрыл единственный выход из полуокруженного села. Небольшой отряд, естественно, не сможет остановить поток отступающих в Моздок частей 111-й пехотной дивизии. О намерении же противника вырваться из Кизляра свидетельствует сам факт эвакуации второго эшелона штаба дивизии.

Заработала станция «Линкор», вызывая «Торпеду».

Радистка Этери начала быстро записывать пятизначные цифры… Электрический фонарик освещал блокнот и ее милый носик клинышком.

Ну, что я вам говорила? Вот, пожалуйста… — радостно воскликнула она.

Бета Цаллагов сообщал, что надо держаться, идет Казаев.


Перед рассветом в район засады прибыл усиленный отряд офицера Казаева с двадцатью танками БТ и тремя батареями истребительного дивизиона Волчанского.

Полное окружение группировки противника в опорном пункте Кизляр было завершено.

В течение дня 9 сентября ударная группа Бушева сковывала полки противника в Предмостном, лишив их возможности прийти па помощь окруженной группировке.

С утра того же дня 9-я гвардейская стрелковая бригада с 52-й танковой бригадой при поддержке двух дивизионов 69-го тяжелого артполка начала уничтожение противника в районе Кизляра.


Это стало возможным благодаря удачной ночной операции, которую провели комиссар Дорохов и лейтенант Куркович.

Записки черноморца Булычева

«Любопытно было бы очутиться в кабинете фон Клейста и посмотреть на выражение его лица, когда он узнал об исчезновении половины штаба 111-й пехотной дивизии…

Эту озорную мысль высказал комиссар Дорохов, когда мы уже сидели в землянке комбата и ждали вестей от старшего лейтенанта Казаева.

Гармаш увел колонну пленных в Вознесенскую. Я рвался туда, чтобы присутствовать на допросе офицеров, ио уйти в полном неведении о действиях Казаева не мог. Вспоминаю перипетии ночного боя.

Когда наша засада открыла огонь, матросы Картамышев и Травников перекрыли тропу, идущую от берега. Ибрай Картамышев первым увидел немецких понтонеров. Он посоветовался с товарищем и побежал к Курковичу доложить, но случайно наткнулся на минометчиков Налетова, где находился и я.

Увидев меня, моряк гаркнул: «Товарищ капитан-лейтенант, там целая флотилия! Вот бы их…» Раздумывать было некогда. Насколько я, политработник флота, разбирался в тактике сухопутных войск, мы обязаны были прикрыть отряд от возможного удара противника со стороны реки.

По-видимому, бой на шоссе вызвал страшную панику среди понтонеров. Они метались по берегу, подтягивали лодки к воде, заводили моторы.

Старшина Налетов с ходу накрыл эту «флотилию» залпом ротных минометов. Паника усилилась. Гитлеровцы отчаянно палили из автоматов и винтовок.

Две лодки уже отошли от берега. Комсорг Андрюша Сепягин вырвался вперед и кинул несколько гранат. Его примеру последовали Картамышев и Травников. Огонь минометов был прекращен, и вся наша группа бросилась к берегу.

Одна граната Сепягина разорвалась в лодке. Андрюша, подражая морякам, закричал: «Полундра, фриц!» Этот возглас подхватили и другие…

Старшина с отделением бойцов двигался вниз по течению — вылавливать гитлеровцев.

Я разыскал Травникова. Приказал ему взять еще двух бойцов, собрать документы убитых немцев и немедленно вернуться.

Гремя запасным диском, подбежал пулеметчик из десантников, здоровый, коренастый парень. После я узнал его фамилию — Гончаров.

— Огонь по шлюпке! — Это была первая моя команда. До сих пор я не поднимался выше наблюдателя и «советника»— не было необходимости: войны хорошо справлялись и без меня.

После нескольких очередей одна из лодок, достигшая уже середины реки, накренилась, сидящие в ней солдаты плюхнулись в воду.

Схватка с лодками продолжалась. Минометчики уничтожили восемь шлюпок. Число фрицев, погрузившихся на дно, трудно было определить: возможно, некоторым и удалось выбраться на берег где-нибудь у Стодеревской или Галюгаевской. Я видел, как они барахтались в темных волнах…

Немало ушло времени на сбор людей. Долго не возвращались Налетов, Картамышев и комсорг Сепягин.

Дважды прибегал связной от Курковича: «Всех минометчиков — на исходное!»

Операция завершилась успешно. Сепягин привел промокшего до нитки унтера — пожилого, сгорбленного и жалкого. Налетов и Картамышев тоже вернулись с пленным. Это был совсем молодой солдат. Он скалил зубы в улыбке, говорил на каком-то незнакомом языке и без конца смеялся.

А старшина Налетов сокрушался, потеряв свои великолепные никелированные шпоры.

Оказывается, преследуя немцев, он попал в полосу МЗП (малозаметного препятствия), запутался и еле вырвался из него, разодрав при этом голенища и рукава гимнастерки.

После боя я попросил Андрюшу Сепягина написать небольшое донесение о том, как действовали его комсомольцы в эту ночь.

На следующий день он представил листок, озаглавленный: «Наш ответ на призыв комсомольцев-воинов генерала Лелюшенко».

Старший лейтенант Казаев уже передал по рации донесение: гвардейцы 9-й стрелковой бригады соединились с его отрядом, который отбил две контратаки гитлеровцев— одну со стороны Кизляра, вторую с южного берега реки. Было ясно, что немцы снова собрались с силами и отряд могут уничтожить.

Цаллагов вовремя доложил об этом командованию.

Начальник штаба корпуса полковник Глонти лично распорядился отозвать отряд Казаева, но без танков и орудий, которые теперь поступили под командование комбрига Власова.

За ходом операции внимательно следило корпусное начальство…

Роты моряков Цаллагова закрепились у рощи западнее Предмостного. Здесь было тихо, как будто в долговременной обороне, и мы имели возможность сделать перекур, закусить.

Меня заинтересовал старший лейтенант Александр Казаев. Бета не очень много знал о нем, хотя они и земляки. Один — моряк, другой — пехотинец. К тому же Казаев не являлся штатным подчиненным Цаллагова, он временно действовал на участке этого батальона. Казаев мог появиться со своими людьми в любом соединении корпуса.

С некоторых пор командование корпуса выделило из числа молодых офицеров тех, кто был способен выполнять сложные задачи по диверсии на флангах или в тылу противника. Это действительно беззаветно храбрые люди…

Я видел, как в день боевого крещения 11-го корпуса, на подступах к Моздоку, горсточка курсантов Ростовского артиллерийского училища под командой молодого офицера Румянцева отбивала танковую атаку — с утра до самого вечера.

Через четыре дня я узнал, что атаки фашистов продолжаются, но ни один танк противника пробиться вперед не может. Горсточка храбрецов тает, но ни метра родной земли не отдает врагу. Командир бригады сказал: «Мы спокойны — там Румянцев…»

Вернувшись в часть, Румянцев проспал в блиндаже целые сутки, а когда комбриг приказал вызвать героя, чтобы вручить награду, Румянцева не оказалось на месте: он вернулся на свой рубеж без всякого приказа, вернулся в самое пекло не ради ордена.

Таким был и мой друг Ибрагим Курбатов на высоте «Крейсер». Таким был командир батареи Хотулев. А сколько их было и есть!

Такими я вижу офицеров Олеся Курковича и Сашу Казаева. Это под их началом в районе селения Кизляр за одни сутки противнику был нанесен чувствительный удар: разгромлено два батальона пехоты, уничтожено 27 танков и 64 автомашины с боеприпасами и средствами материального обеспечения.

В ответ 10 сентября гитлеровское командование бросило в бой до 120 танков и два пехотных полка 370-й дивизии, пытаясь прорвать фронт и выйти на шоссе Кизляр— Раздольное — Сухотское. Все новые атаки были отбиты с большими потерями для противника.

Но выдохлась ли Моздокская группировка противника? На какое-то время — да. Тщательно разработанный план прорыва к грозненской нефти по «гладкому пути» долины Алханчурт развеян в прах. «Броневой каток» Клейста не получился, вместо него — танковое кладбище.

11-й гвардейский корпус, находясь в наиболее опасной полосе наступления немецко-фашистских войск, оправдал надежды Родины и не только выстоял в обороне, но и решительными контрударами принудил врага на время забыть об Алханчуртской долине.

Однако фон Клейст не собирался отказываться от своих планов. Он лишь постарался «найти убедительное» оправдание перед Гитлером: дескать, Терек широк и глубок, быстр и коварен… Да и берега заболочены. Так гитлеровская верховная ставка и сообщила, когда фашисты захлебнулись под Моздоком.

«У Терека советские войска пытаются остановить продвижение немецкой армии в направлении Грозного. Река Терек в районе боевых действий имеет 500 метров ширины и 2 метра глубины. Быстрота течения этой реки и заболоченные берега делают ее весьма серьезным препятствием, для преодоления которого требуется некоторый промежуток времени». Вот и вся причина.

Кто виноват в том, что 1-я танковая армия генерала фон Клейста и дивизий генерала Руоффа не смогли прорваться к Грозному? Коварный Терек ли унес сотни танков и тысячи убитых в этом районе гитлеровцев?

Кладбища фашистской техники и немецких солдат на берегах Терека в районах Эльхотово — Илларионовка — Кури — Малгобек — Моздок — Ищерская и далее… говорят о другом. А это другое можно объяснить одним словом: стойкость! Стойкость советских воинов, у которых приказ Родины — ни шагу назад! — стал законом жизни…


А теперь о девушках. Об их героизме и самоотверженности. Это они бороздили ночное небо над долинами Терека у самых Черных гор. О них с ненавистью и страхом говорили пленные: «Рус-фанер спайть найн…», «Ночь летай… Жу-у-у делайть… Бум-бум-бум… Акоп нету, зольдат капут…»

Кто знал силу и мощь немецкой зенитной артиллерии, кто хоть раз видел прошивающие молнии «мессершмиттов» в воздухе, поверит ли, что наши По-2, ведомые девушками, посмеют пролететь над обороной фашистов. Не увидев их своими глазами, поверить в такое было невозможно.

К храбрым летчицам меня привело письмо сестры. Ей бы в эту зиму диплом защищать на врача, а она… где-то тут поблизости. Обратный адрес — полевая почта… Связисты помогли мне открыть тайну цифр, и я узнал, что воинская часть, где служит сестра, находится совсем близко. Выгадал я денечек и на попутных быстро добрался до нужной станицы. Не станица — райский сад. Груши, яблоки, абрикосы, сливы, персики, орехи… Урожай небывалый! Деревья ломятся от плодов. Яблоки и груши гниют на земле — убирать некому. Белые, аккуратные дома утопают в садах.

— Асиновская она и есть, — сказала мне пожилая женщина, которую я встретил у арыка на окраине станицы. — Никак до соколиц наших путь держишь? Они тута. Скучают девушки мои без кавалеров.

«Соколицы». Это хорошо! Значит, уважают их казачки. А казаков в станице не видать. Да и соколиц-то нет. Где же они? Ага, вот их «рус-фанеры». Здорово маскируются под яблонями и грушами. С воздуха и не заметишь!

У одной калитки я встретил белокурую девушку лет двадцати с лейтенантскими знаками отличия. Посмотрела на меня так, будто мы давно знакомы. Вместо положенного приветствия старшего по званию улыбчиво спросила:

— Не сестру ли ищете, Николай?

«Откуда она может меня знать?»

— Не удивляйтесь, моряк, мы вас все знаем: Катюша вашу фотографию нам показывала. Все хвасталась, дразнила нас братом-моряком, пока мы у нее не выкрали эту фотокарточку…

— Во-первых, здравствуйте, лейтенант! Во-вторых, приветствовать надо… А в-третьих, где Катюша?

— Извините, товарищ капитан-лейтенант, — смутилась и даже обиделась белокурая, но все же отвела меня в какую-то хату.

Командир полка, молодая, со строгими чертами лица женщина в офицерской форме, сидела в саду у столика под увесистой яблоней и просматривала бумаги. Я представился. После чего капитан Бершанская приказала вызвать к ней лейтенанта медслужбы Булычеву.

С Евдокией Давыдовной было приятно говорить. Но я, огрубевший на войне человек, не находил нужных слов… Видимо, Бершанская потому больше спрашивала и рассказывала сама. Я думал: молодая женщина — командир авиационного полка, и не обычного, а легких ночных бомбардировщиков! Под началом — одни только женщины! Ни одного мужчины! Женщины — пилоты, штурманы, вооруженны, техники и инженеры, командиры и комиссары эскадрилий, солдаты аэродромного обслуживания. Девушки от девятнадцати до двадцати трех — двадцати четырех лет! Им бы только любить и быть любимыми, учиться на врача, педагога… Наслаждаться счастьем мирной жизни, радоваться смеху собственного ребенка, быть украшением жизни… А они… бомбят вражеские тылы и переправы, ночами висят над окопами и траншеями, не давая покоя захватчикам. И ведут себя в небе так, будто и нет поблизости фашистских «мессеров» и зенитного огня. Хотя на их По-2 нет ни пушек, ни пулеметов, ни брони… Только бомбы! По существу, девушки ничем не могут защититься. Спасает их только умение воевать, проявлять храбрость и отвагу! И воюют, воюют без передышки и хныканья.

За месяц — две тысячи боевых вылетов! Это значит, что каждый экипаж полка за ночь делает два-три вылета.

— Что вас привело в авиацию, Евдокия Давыдовна? — спрашиваю командира полка. Мне хотелось продлить беседу.

— Сама не знаю, — улыбнулась она в ответ. Но в ее глазах я улавливаю грусть и усталость. — Родителей я лишилась рано, в двадцать втором году — тиф их унес. Попала в Ставропольский детдом… Училась неплохо. Детей любила. Мне пророчили, что буду педагогом. В педтехникум «сватали»… А самолет я увидела первый раз, когда мне уже было пятнадцать… Как-то летом босиком шла в село Бурлацкое. День был ясный, солнечный, много цветов в поле. Любовалась ими, песни напевала. И вот в небе зашумело. Подняла голову. Надо мною пролетал самолет. Смотрела я сама не своя: унес он меня на своих легких крыльях. С того дня я начала летать, конечно, мысленно. А потом долго мучилась, чтобы попасть в училище. Видимо, судьба… Окончила Батайское училище гражданского воздушного флота и была счастливой: летала на У-2. Это были наши первые учебные самолеты…

— А теперь командуете полком…

— Так уж получилось, — скромно продолжала она, будто никаких заслуг еще не имеет, хотя на груди уже сверкали ордена боевого Красного Знамени и «Знак Почета». — «Виновата» Марина. Знаете ее? Герой Советского Союза, майор авиации Марина Раскова…

— Кто же ее не знает!

— Она-то и затеяла создать полк «ночных фей», — засмеялась своей шутке Бершанская. — Сосватала меня сюда… И родился первый в истории мировой авиации женский полк…

— Товарищ командир полка, обед готов… Разрешите накрывать? — Возле нас остановилась смуглая девушка в военной форме. Получив «добро», она зыркнула глазами в мою сторону, ловко козырнула и, четко шагая, удалилась.

Евдокия Давыдовна взглянула на часы, поднялась, сорвала большущее розовощекое яблоко и подала его мне:

— Берите, товарищ капитан-лейтенант… В раю мы живем, а вы говорите: воюем… — Она обеими руками чуть-чуть приподняла ветку яблони, облепленную плодами и пригнувшуюся к влажной земле. — Сталинградцы… Вот кто воюет по-настоящему! А какую блокаду выдерживают ленинградцы! А легендарные севастопольцы? Что сказать о них?

— А мы разве плохо воюем под Моздоком, у Эльхотовских ворот? На перевалах Клухории? — с обидой заметил я. — Думаю, что не хуже других!

— Но и не лучше… Нам, кавказцам, еще придется показать себя. Клейст днем и ночью подтягивает резервы. Сколько техники и мотопехоты сконцентрировано под Моздоком и особенно в районе Эльхотово — Прохладное…

— Разрешите доложить, товарищ командир полка, — прервала нашу беседу та же смуглая девушка, видимо дежурная по части.

— Докладывайте, товарищ лейтенант.

— Военфельдшер Булычева выбыла из части: эвакуирует в тыл тяжелораненых…

«И у них не легче!» — подумал я про себя.

Обидно мне было, что я не смог повидаться с сестрой. Собрался уходить. Но хозяйка полка запротестовала:

— Что вы, капитан-лейтенант, без обеда? Ни в коем случае! Вы же в гостях у женщин. Идемте. Хоть поглядите на наших «орлиц»… К морякам они неравнодушны…

Столы были накрыты в саду под ломящимися от плодов деревьями… На скамейках сидели молодые девушки в офицерской форме, которая им очень шла. Почти у каждой на груди — боевой орден или медаль. «Нелегкая вам досталась, девушки, судьба…» Тяжелые думы нахлынули на меня как-то неожиданно, и я загрустил. Чувствовал, что девушки поглядывают на меня, ждут чего-то… Думают, наверно, что я скажу им что-нибудь радостное, веселое… А я бирюк бирюком…

Как-то неловко! Надо же было мне так растеряться, чтобы в душе пожелать: «Хоть бы кто тревогу поднял… Хоть бы «рама» пролетела… Побежали бы все в убежища… Тогда бы я был спасен от этих красивых сверлящих глаз!..» Но «спастись» не удалось: девушки все же «раз-говорили» меня…

…Возвращался к себе снова на попутных и всю ночную дорогу думал о девушках. Вставали в памяти новые знакомые. Таня Макарова и Вера Белик! Отважный экипаж— сотни вылетов на бомбежку и боевую разведку. Тонны сброшенных на голову врага бомб, десятки пробоин в их По-2… Книгу бы написать! Про Танину тайную любовь. Но почему я больше думаю о Тане, а не о других? Ведь вот та девушка, что из Киева, Розанова, зовут, кажется, Ларисой, Лара. Чем она уступает Тане или Вере? Или вот Вера Тихомирова?.. А черненькая Мэри Авидзба — летчица из Абхазии? В былые времена абхазка не имела права появляться там, где собирались мужчины, а девушка и вовсе не могла сесть за один стол с парнями… А Мэри летает, громит фашистскую нечисть… Летчица Магуба Сыртланова тоже откуда-то из горных мест… Жаль, что не расспросил ее. Да разве можно было расспросить и узнать всех, запомнить, кто из какой республики, какой национальности? И нужно ли было? Все народы нашей страны воюют. И в этом наша сила, неодолимая сила, сила дружбы, братства всех национальностей Советской страны. Яркий пример тому и этот женский полк.

Таня Макарова… Сколько в ней душевной щедрости, теплоты. Она рассказала мне историю своей любви. Они росли вместе, и она полюбила его. Кто не испытал это первое, светлое, как чистый родник, чувство! Кому не знакомы трепетные движения сердца! А он, Виктор, так и не узнал об этом. Теперь вот прислал письмо из госпиталя, не любовное, нет, просто соседское, дружеское. Я посоветовал Тане открыть свое сердце Виктору. Но она наотрез отказалась.

— Что вы?! Умру — первой не напишу… Мне хочется, чтобы он сам написал о любви… А я стихи хочу писать… Для себя. И никогда никому их не показывать…

Стихи… В них она сможет передать все, что чувствует… Мне тоже иногда хочется писать стихи, но я не умею делать этого. А Таня, наверное, в душе поэт. В небе у нее чкаловский почерк! А на бумаге? Не знаю, стихов она мне не читала. Прочла только письмо Виктора, в нем не было ни слова о любви, но он любит… Таня это чувствует, знает наверняка…

Ходит Таня легко, почти всегда смеется, любит петь… Подруги удивляются: откуда опа. первой узнает новые песни?.. И как их поет!.. Она могла бы стать артисткой, поэтессой, кем угодно, если бы не война… Кто знает, в какой час, в какую минуту угаснет ее талант, ее прекрасная жизнь, ее нецелованная любовь?!

Мне рассказывали о предпоследнем боевом вылете Тани Макаровой. Наступила ночь, южная осенняя ночь. Над Моздоком в черном, беззвездном небе — эскадрилья Серафимы Амосовой. Штурман сумела разглядеть ползущий к станции состав. «Иду на цель!..» — доложила она. На вражеский поезд полетели бомбы. Оторвавшись от состава, паровоз с двумя вагонами помчался к городу. Остальные вагоны перемешались. «Еще бы несколько бомб!» — подумала Амосова и повернула самолет к аэродрому. Но тут же ее По-2 схватили в клещи прожектора, отчаянно «залаяли» зенитки. Еще минута, и комэск, сраженный врагом, грохнет на землю. Неожиданно лучи прожекторов исчезли. Амосова отвернула самолет и вышла из сплошной полосы разрывов. Кто спаситель? Кто уничтожил прожекторы? Таня и Вера? Видимо, они! Другие находились дальше. Над мчавшимся паровозом все еще висела светящаяся ракета, отраженная вначале Амосовой. Но вот и паровоз с двумя вагонами полетел под откос. «Молодцы девушки!» — почти закричала Амосова. И тут же в клещах прожекторов оказался Танин По-2. Вокруг него — лавина огненных вспышек.

Кроме Тани и Веры на аэродром вернулись все. Наползал туман — этот самый страшный враг. В этих местах он бывает часто и не одну жизнь унес. Подруги на аэродроме уже сто дум передумали, отгоняя недобрые мысли.

А в это время Таня и Вера метались в воздухе. Их изрешеченный По-2 еле дышал, но продолжал вычерчивать хитрые сплетения змеек и горок… Наконец девушкам удалось вырваться из зоны обстрела. Огонь зениток остался позади. Но тут начал греться мотор, падала высота, вся кабина забрызгалась маслом. Ясно — пробит маслобак. Хватит ли высоты, чтобы перелететь через горы Терского хребта? Садиться нельзя, внизу фашисты. Таня, стиснув зубы, молчала. Казалось, прошла целая вечность… «Чего молчишь, Таня? — толкала ее в плечо Вера. — Дотянем, нечего раскисать!» — «Да, Верок, мы обманули смерть… И мы дотянем!..»

Они «дотянули»! Сквозь туман прошли через горы до Сунженской долины и посадили свой По-2. На нем насчитали десятки пробоин.

Когда мы сидели с Таней и говорили об этом бое, опа сокрушалась, что осталась «безлошадной» — на ее машине уже нельзя было летать. А я думал о ее любви, ее мужестве и отваге. Девушка из легенды! Их много в этом полку. И о каждой из них можно было писать поэму.

Кстати, о стихах. В полку поют песни на слова своих же полковых поэтесс. Поют про свою жизнь, про подвиги боевых подруг.

Вот строки о тех осенних днях, написанные Наташей Меклин:

…Все тихо, все покрыто мглой.
Но вслушайся — жужжанье раздается.
То прежде мирные машины рвутся в бой,
И сердце в их груди стучит и бьется!
Ночь. Тьма. Лишь яркий свет ракет
Порой то вспыхнет, то погаснет…
Мы завоюем радость, солнце, свет!
Мы вырвем у врага утраченное счастье!

Наташа очень точно выразила то, о чем думали ее боевые подруги. У всех жила несгибаемая вера: наши воины вырвут у врага отнятое счастье, омраченную радость, сохранят на земле солнце и свет.

Вспомнились строки «Поэмы о войне». Ее автор штурман, курносая девушка Ира Каширина. Стихи еще далеки от совершенства, но и в них заложены пафос и страсть советского человека:

«…А сверху спокойно, и точно, и метко
Летят на них бомбы опять и опять.
А утром нам наша доносит разведка?
Фашисты устали потери считать.
И Терек седой удивлен не на шутку,
Такого он раньше в веках не видал.
Кто гадам вздохнуть не дает ни минутки?
Кто жару такого фашистам поддал?..

Да, жарко было фрицам в зимнюю стужу под Москвой… Жарко захватчикам у стен Сталинграда… Жарко гитлеровцам в эти осенние туманы на Тереке у ледяных вершин Кавказа!.. Права Бершанская: еще жарче будет им позднее, когда начнутся долгожданные дни нашего наступления. И они, должно быть, не за горами. Все ждут этих дней, к ним готовятся в тяжелейших оборонительных боях…


Меня пригласил к себе в Вознесенскую комиссар корпуса Базилевский. Встретил он меня у порога своей хаты, пробитой снарядами. Шутя спросил:

— Фуражка цела, товарищ моряк?

— Не только фуражка, но и голова вроде бы на месте, — попытался я тоже отшутиться. — А вот ваша обитель, товарищ полковник, с дырками…

— Это когда было… При царе Горохе… Танки Клейста тогда к нам в штаб пожаловали… Спасибо твоим морячкам: дали непрошеным гостям по шапке, — ответил он и повел меня в дом, посадил рядом с собой за столик, а потом вытащил из-под железной кровати начатую бутылку коньяка. — Вижу, Булычев, ты окончательно «опехотился», а?

— Выходит, так, — ответил я. — По просьбе политотдела группы войск начальство приказало мне оставаться на этом участке до особого распоряжения.

— Ты не обижайся, Булычев… Лучше давай по стопке за дружбу, а? Коньяк мне и командиру подбросили соседи из грузинской дивизии. Правда, всего по бутылке… но от души — укреплять дружбу и братство…

— По одной маловато, — улыбнулся я. — Надо выпить еще за дружбу с азербайджанцами… армянами… С сибиряками…

— Это уж как положено, — Базилевский налил мне и себе по стопке.

— За дружбу, за победу! — сказал я, выпил и с грустью посмотрел на пустую рюмку. — Коньячок что надо!

— Я не особенный знаток… Говорят, что армянский «Арарат» лучше. — И он вытащил вторую бутылку, на дне которой влаги оставалось не более одной стопки.

— Дегустация так дегустация, — пошутил я.

— Я слышал, что на мировой выставке вин армянская «трехзвездочка» получила золотую медаль, а «пятизвездочка» — серебряную, — рассказывал Базилевский. — Спросили у винодела: почему так? Должно быть наоборот. «Не знаю, дорогой, — ответил винодел, — сами удивляемся — из одной бочки наливали…»

Комиссар рассмеялся и тут же переменил тему разговора.

— Говорят, Булычев, тебе наши соседки понравились… Вот Прилипко и приглашает тебя к себе, на беседу с офицерами и красноармейцами. Очень просил…

— Какие соседки? Какой Прилипко? — не понял я.

— Ну те, что из полка Бершаиской…, Смотри, уже запамятовал. Мне сообщили, что ты о них интересно рассказывал в бригаде Кудинова. А Прилипко — комиссар первого батальона десятой гвардейской бригады, у комбата Диордицы… Не слыхал о таком? Соседи Кудинова… А сам Диордица — интереснейшая личность, донбасский шахтер, повадками своими на Чапаева смахивает… Даже подражает ему… Неплохо, конечно. Молодой, горячий, смелости на десятерых хватает. Словом, воевать умеет, но… Я чуть было его в трибунал не отправил. Накануне моздокских боев. Было за что!.. В одном селе под Грозным, где его батальон стоял на отдыхе, у бойца пропал автомат. Само собой «чепе»! Диордица собрал всех жителей села и пригрозил: «Ежели через час, такие-сякие, на этом месте не будет положен украденный автомат, по закону военного времени собственноручно перестреляю! Каждого десятого уложу!..»

— Ну и как? Нашелся автомат?..

— Конечно! И не только этот — принесли еще несколько автоматов и винтовок… Но разве так можно обращаться с людьми?

— Разные бывают люди… Кто знает, с какой целью утащили…

— Диордице мы простили. Учли, что он отлично воевал под Москвой, в тылу врага бывал».. Сейчас его батальону предстоит выполнить очень серьезное задание. — Базилевский посмотрел на меня и добавил: — Так уважим просьбу Прилипко? Люди больно хорошие. Да и лирики немного не помешает…

— С удовольствием, — ответил я комиссару, и мы распрощались.

В батальоне Диордицы и Прилипко я действительно познакомился с очень интересными людьми. Это — разведчики, минеры, истребители танков… Я увидел там необыкновенную девушку — военфельдшера Анну Лахину. Бывают же в жизни такие встречи! Кругом рвутся снаряды, визжат мины, а она — юркая, хрупкая девчушка — распекает взрослого офицера. «Почему, — спрашивает она тоном генерала, — ваши бойцы Петров, Каркмасов, Чудинов и Алиев не имеют индивидуальных пакетов? Где их медальоны? Почему без касок на передовой? Кто позволил?… У таких и «чужие телу элементы» могут загнездиться. Понимать надо! «Чепе»! А ну следуйте за мной в блиндаж, уважаемый комвзвода. Я вас лично проверю на форму двадцать!» Я невольно пошел за ними и подслушал их разговор. Она почти кричала: «Снимайте гимнастерку… Ничего не знаю, снимайте! Так… А теперь нижнюю рубаху…» Такого я еще не встречал!

Тут подошел и капитан Прилипко. Мы поздоровались, с Леонидом. Он тоже прислушался к шумному разговору в блиндаже. Потом заулыбался и сказал:

— Да, Анька у нас серьезная! Бывает, что самого комбата начинает проверять «на чистоту»… Любит она порядок! И никто не обижается на ее строгость…

— А в бою как? — зачем-то спросил я у комиссара, и самому мне неловко стало от своего же вопроса. Но тут нас прервал подбежавший вестовой.

— Товарищ капитан, разрешите. Журналист из корпуса прибыл, просит вас…

На НП к нам пришел молодой капитан с полевой сумкой на боку, худой, измазанный. Видно, что он пробирался по окопам. Поздоровался, а потом начал расспрашивать комбата о Теплове.

— Якой такой Теплов? Не мешай! — почти крикнул комбат, обеспокоенный судьбой своего минного поля, по которому немцы стреляли из минометов и пушек. А тут еще туда понеслась лошадь. За ней под обстрелом гнался круглый, невысокого роста солдат. Сколько сил вложили минеры, каким опасностям они подвергали себя, чтобы создать сеть противотанковых минных полей. А сейчас была опасность, что немецкие снаряды переворошат все, а потом фашисты пойдут в наступление и опрокинут оборону батальона.

Снаряд разорвался поблизости от лошади, и перепуганное животное ошалело закрутилось, поскакало. На НП поднялся невероятный шум. Диордица закричал на кого-то благим матом. Мы все видели, как в поле, покрытом пеленой сероватого дыма и пыли, неслась лошадь, а за пей гнался боец. Как мне потом объяснили, это и был Теплов, Иван Савельевич, прославившийся в части минер. Он со своими бойцами всю ночь готовил могилы немецким «ягуарам». И вдруг все труды пойдут насмарку из-за какой-то кобылы…

— Держи ее! Держи! — кричал Теплов во весь голос, не обращая внимания на разрывы снарядов и мин. Он звал на помощь укрывшихся в окопах и траншеях товарищей, забыв, что им нельзя сейчас и головы поднять.

— Самого Теплова ловите. Ошалел пуще коняги! — приказывает комбат.

А маленький старшина все норовил перехватить лошадь прежде, чем она ступит ногой на минное поле.

— Пропадет Теплов! Нарвется на свои же мины, погибнет! — повторял комиссар.

Но вот перед лошадью разорвался снаряд, и она резко повернула назад. Теплов успел ухватиться за гриву, и теперь уже вдвоем они понеслись в сторону НП. Все облегченно вздохнули.

В этот момент на НП ввалился среднего роста старшина— без пояса и головного убора.

— Разрешите доложить… — с трудом дыша, произносит он.

— Никитин, живой? — радостно закричал Диордица. — Докладывай! — И сжал старшину в крепких объятиях.

Никитин прерывисто продолжал:

— Живого офицера… Все живы… Гоов, Иванов, Хуштов…

Больше всех этому событию обрадовался журналист. Еще бы! На его глазах разведчики Диордицы вернулись с «языком», да еще офицером. И это накануне штурма высоты 103, к которому готовился батальон. Не просто «притащили», как говорит Никитин, а привели с «почетом».

Пока комбат докладывал комбригу о возвращении разведки и добытом пленном, журналист записывал подробности. Никитин с особенной теплотой отзывался о кумыке Хизире Хуштове и кабардинце Гоове Абубе, почему-то называя последнего Володей.

— Кто же его первым взял? — спросил я у Никитина, передав ему пачку «Беломора».

Но ответа не услышал: перед наблюдательным пунктом разорвался тяжелый снаряд, а недалеко — второй. На нас посыпалась земля. Жертв, правда, не было, но пришлось срочно покинуть НП, его обнаружил противник. Никитина срочно вызвали в штаб бригады.

Комбат и комиссар пошли в первую траншею. Я пошел вместе с ними. Что заставило их туда идти? Вероятно, предчувствие опасности — немцы в любую минуту могли нас атаковать. А меня на передний край подгоняло особое чувство: я не хотел выглядеть перед Анной каким-то трусливым гастролером. К тому же малознакомый мне журналист с такой лихостью лез вперед, порываясь обязательно побывать в окопах бронебойщиков и стрелков. «Надо поглядеть, как бронебойщики чувствуют себя перед танковой атакой… Да и ребят — братьев Остапенко — повидать надо. Рассказывают, что перед отправкой на передовую они обменяли свои простыни на араку в Беслане… Не будь Диордицы, не миновать бы им тогда военного трибунала. А сейчас воюют не за страх, а за совесть и неплохо обходятся без простыней…»

Передний край… Необычна его жизнь, его пульс… До чего все это сложно! Едкий дым и пыль задерживают дыхание, тысячи тонких сверл впиваются в уши, не говоря уж о грохоте снарядов и оглушающих взрывах бомб. И диву даешься: как выдерживают человеческие нервы весь этот кошмар! Как не сходят люди с ума!..

…«Юнкерсы» отбомбились и скрылись где-то за полосой черного тумана. Над батареями, над головами минеров, бронебойщиков и стрелков появились «мессершмитты»— десятка два. Они пролетели низко над полем и горящими струями полили окопы. Со второго захода сбросили какие-то черные предметы. Небольшие контейнеры раскрываются в вышине, и над дымным полем в лучах солнца в разные стороны разлетаются черные шарики. В воздухе трещит, словно по железной крыше забарабанило градом. «Ничего! Выдюжим!» — пробасил рядом боец.

«Мессеры» не успели еще покинуть поле боя, вокруг еще рвались сброшенные ими в контейнерах маленькие бомбы, как заухала на все лады немецкая артиллерия, «залаяли» минометы. Черный туман над головой сгустился, стало труднее дышать.

— Скоро пойдут «ягуары»… Жаль, что пообедать не успели. Силенок больше было бы! — со вздохом говорит сосед, уткнувшись в землю. Словно обед в этот час имел решающее значение.

В ответ ощетинились Малгобекские горы, хребет засверкал вспышками, покрылся дымом.

— Наши открыли огонь! — обрадовался другой солдат. — Теперь заткнут фрицам глотки!

На самом деле артогонь противника в течение десяти— пятнадцати минут был подавлен нашими артиллеристами.

Воспользовавшись минутной тишиной, многие бойцы занялись своим делом: Теплов проверил, в порядке ли минное поле; его товарищи ставили поваленные взрывами колья, ограждающие запрещенные для прохода и проезда участки; засверкали и термосы — это ребята со взвода побежали по ходам сообщения за обедом…

— Мне — к Сидоренко, командиру бронебойщиков, — проговорил Прилипко и лежа протер пыльное лицо, приподняв каску, ладонью смахнул пот с высокого лба. — Надо поглядеть, чтобы не заснули хлопцы… А ты как решаешь, Булычев?

В ответ я кивнул — рот открыть было неприятно: все лицо и губы были покрыты слоем пыли и гари…

Бронебойщики находились впереди минеров. Мы пробрались к ним довольно быстро. Сидоренко действительно спал в землянке непробудным сном. Я попросил Прилипко не будить Александра. Мы присели рядом с ним. Бронебойные расчеты были на местах и молча глядели в сторону Терека, где притаились танки противника. Один из бойцов, словно оправдывая своего командира Сидоренко, сказал:

— Когда бог войны говорит — для нас рай! И похрапеть не грех!..

Мы молча закурили. Хотелось ни о чем не думать, отдохнуть, закрыть глаза. Впереди в дымке курилась горка. Это высота 103. Там немцы. Не очень-то спокойная была обстановка для отдыха. На эту высоту скоро Диордица поведет свой батальон, если его не опередит танковая лавина врага.

Огонь нашей артиллерии переносится на высоту 103. Она закипает вулканом, ее уже не видно, она превратилась в сплошное облако, будто оказалась огромной бомбой и сейчас взорвалась на наших глазах. Еще сильнее затряслась земля.

Сидоренко вскакивает, высокий, худощавый, оглядывается, протирает сонные, ничего не видящие глаза. Наконец заметил нас. Извиняется. За трое суток первый раз прикорнул…

В небо взлетели сигнальные ракеты. Это Диордица поднимает в атаку своих гвардейцев. Прилипко спокоен: сопку возьмут! А вот удержать ее будет труднее. И он говорит Сидоренко:

— Александр Денисович, дружище! Тебе и твоим браткам придется удерживать «Ягуаров»… А это сейчас главное!..

— Бачу, Леонид!.. — Усталый взгляд, морщины прорезали загорелое лицо. — «Ягуары» — не впервой… Только с ними не так просто…

— Знай: пропустишь хоть одного к высоте, несдобровать нам всем…

Разговор обрывает радостный крик Сидоренко:

— Глядите! На высотке — флаг… Взяли!

Действительно, на отметке 103 в дымке разрывов сверкнуло алое полотнище.

— Ты, Ваня, туда смотри! «Тигра» не прогляди! — беспокойно говорит Сидоренко солдату и направляется по ходу сообщения к двум небольшим полевым пушкам, стоявшим чуть впереди.

Завизжал телефон. Трубку взял Прилипко:

— Танки, говоришь? За лощиной? Много? Ясно! — Слегка побледнев, он повернулся ко мне и сказал — Здесь достаточно одного Сидоренко… А мы пойдем с тобой, Николай, к ячейке братьев Остапенко, да и других бронебойщиков подбодрим… Сорок танков! Нелегко будет отбить…

И он зашагал влево. Я — за ним. По телу прошла дрожь: сорок танков! Пусть не сорок — двадцать машин попрут через позиции Сидоренко на эту высоту!.. Прилипко легче: он десятки раз побывал со своим командиром Диордицей в таких переплетах. И сейчас он вел себя довольно спокойно: останавливался то у одного, то у другого расчета, перебрасывался короткими фразами, пытался шутить.

Впереди на холме вздыбилась земля, грохот заглушил людские голоса. Это — заградительный огонь нашей артиллерии. Он ровно ложится по квадратам. И мы поняли, что в эти минуты «тигры» поднимаются из лощины на холм. Бронебойщики прижались к противотанковым ружьям. Теперь им не до шуток и разговоров. На брустверах — связки гранат. На головах — каски. Мы с Прилипко тоже запаслись связками гранат и, затаив дыхание, лежим в гнезде, вырытом в земле в нескольких метрах от молодых, но уже опытных бронебойщиков Дмитрия и Ивана Остапенко.

Они как две капли воды похожи друг на друга. Близнецы. Хочется порасспросить, узнать, но такие уж фронтовые встречи: не успеешь познакомиться с человеком, а уже надо расставаться…

В воздухе закружились «юнкерсы». Их около десятка. Коршунами налетают они на высоту 103 и сбрасывают бомбы, разворачиваются и снова заходят над бронебойщиками. Приходится сильнее прижиматься к земле.

— Ух, сволочи, свинцом поливают! — Иван Остапенко отскочил от ружья, перед которым крошилась пулеметная очередь «юнкерса».

— А ты что же думал, одеколоном станут брызгать? — усмехнулся Прилипко…

Шесть танков — перед пушками Сидоренко. Стреляя, они шли прямо на орудия. «Вот и конец нашему знакомству с Александром Денисовичем», — с тоской подумал я.

Пушки Сидоренко били прямой наводкой, но снаряды и впрямь отскакивали от брони башен и бортов, высекая еле заметные искры. Еще немного, и орудия с расчетами будут раздавлены…

— Ух ты, гадина, на Васю Жаворонкова лезет! — воскликнул Дмитрий и повернул ружье на приближавшийся к пушкам танк.

— Стой! Не обнаруживай пока себя! — приказал комиссар, волнуясь за жизнь Сидоренко не меньше, чем Остапенко.

Но Сидоренко успел переменить позиции своих пушек, и теперь они били по слабым местам «тигров». Один из них закружился на месте, а потом стремительно двинулся на орудийный расчет Жаворонкова… Дмитрий схватился за голову: нет больше парня! Другой танк повалился набок… Третий стал — и ни с места… Четвертый повернул назад… Пятый горит… Прилипко не выдержал и побежал к Сидоренко.

А танк, который смял орудия Жаворонкова, уже мчался прямо на братьев Остапенко.

— Давай, давай, гадина! — приговаривал Иван и начал прицеливаться.

В стороне — взрывы, это на минном поле Теплова рвались другие «тигры». Не напрасно он так за него беспокоился!

— Вот так, фрицюга! — неистово крикнул Дмитрий.

Я обернулся. Из подбитого им танка в тридцати — сорока шагах от нас удирали немцы в комбинезонах. Я бросил им вслед гранату, начал стрелять из пистолета. Выпустил обойму. «Автомат же!» — вспомнил я и дал длинную очередь. Показалось, что двое упали, а третий прыгнул в воронку.

…Вечером в просторный блиндаж собрались командиры рот, взводов, и командиры бронебойщиков. Все были в пыли, небритые, усталые и, казалось, похожие при тусклом свете коптилок друг на друга. Сюда принесли и ужин в термосах — густую гречневую кашу с мясом. Когда спало напряжение боя, все вдруг почувствовали голод.

Комбат Диордица был в отличном настроении.

— Высоту взяли и закрепились, — сказал он собравшимся. — Задачу выполнили. Честь и хвала артиллеристам, бронебойщикам, выручили! Слава всем, кто участвовал в атаках! И вечная память погибшим… Жаворонков… отличный был солдат!

Не сговариваясь, все привстали и с минуту молчали. Потом Диордица ладонью провел по лицу и сказал: — Товарищи, прошу продолжать ужин. Послушаем лектора. Капитан-лейтенант Булычев нам доложит о девушках.

Все оживились и посмотрели в мою сторону. Анна — фельдшерица — измерила меня долгим, пристальным взглядом, потом потупила усталые красивые глаза и уставилась в свой котелок, будто больше каши ее сейчас ничего не интересовало.

Беседу мне почему-то хотелось начать с рассказа о ней, но не хватило смелости. Начал все же с того, как я побывал в гостях у летчиц. Я говорил о наших отважных девушках из полка Бершанской, старался поживее и интереснее рассказать о них. Но почему-то все время думал о ней, Анне Лахиной. Почему? Вот этого я и сам не знал.

Слушали меня внимательно. Решил не утомлять долгим рассказом. Лучше ответить на вопросы подробнее. Разумеется, спрашивали не только о девушках…

— Что же получается, товарищ лектор, — начал издалека Сидоренко. — На прошлой неделе майор из корпуса говорил, что немцам сломали хребет на подступах к Малгобеку… А вы, капитан-лейтенант, сами видели, что было сегодня. Разве так яро может атаковать противник со «сломанным хребтом»?

Я, конечно, догадывался, что немецкое командование решило наступать сегодня на этом участке для того, чтобы отвлечь внимание. Прорыв явно готовился на другом участке. Но на каком? Я не знал последние разведданные, отвечал на вопрос догадками, как понимал. К счастью, у входа в блиндаж появился комбриг Бушев. Все вскочили, приветствуя своего командира. Полковник протиснулся к нашему столику, поздравил подчиненных с успехом и сказал:

— Лектор прав, товарищи: слева от нас, у Эльхотовских ворот, — тяжелые бои… Есть опасность, что противник, овладев этими воротами, займет Беслан, и по ровной местности хлынет к Грозному, к нам в тыл… Тогда мы очутимся в окружении… Есть приказ, чтобы вы завтра к рассвету заняли оборону у Эльхотовских ворот. Ясно, товарищи?

— Ясно, товарищ комбриг! — одновременно ответили командиры.

— Прошу без особого шума, организованно поднять батальон и выполнить задачу. Подробности в моем приказе, который будет вручен комбату. Вопросы есть?

— Нет, товарищ комбриг… Разрешите закончить политбеседу и приступить к выполнению приказа? — четко произнес Диордица.

— Приступайте!..


Я находился на северо-западном скате невысокой горы Зеко. Раннее утро. Взошло солнце. Осенний наряд Терской долины и лесистых хребтов ослепительно засверкал всеми цветами радуги. Сколько красок, какая палитра! Сейчас здесь самой природой положено находиться художнику, а не солдату…

Сюда, в Эльхотовские ворота, или в Арджинараг, как их называют местные жители-осетины, я прибыл с батальоном Диордицы до рассвета. Бойцы и командиры расположились на сопках северного склона Заманкульского хребта у шоссе, южнее селения Эльхотово. Батальон отдыхал после ночного перехода. Где-то по соседству с Диордицей занимала оборону и 84-я бригада морской пехоты Павлова. К ней я и держал путь. Но сперва надо было отдохнуть: переход оказался трудным, утомительным, шли по бездорожью, в грязи и по лесным дебрям.

С этой горы, куда ни глянь, как на ладони видна вся Северная Осетия, ее глубокие ущелья и высокие горы, ее долины, прорезанные множеством горных рек и речушек— притоками Терека. Вся равнина эта густо населена осетинами вперемежку с казачьими станицами. Селения— в садах и кажутся парками. Природа исключительно щедро одарила этот край своими богатствами и красотой. Под белоголовыми вершинами и черными горами, протянувшимися от Каспия до Черного моря, таятся несметные залежи редких цветных металлов, особенно в Алагирском и Куртатинском ущельях. На обширных полях колхозники выращивают обильные урожаи пшеницы и кукурузы, картофеля и прекрасных овощей, фруктов и винограда… Отсюда туристские тропы через множество живописных перевалов ведут в Закавказье и к Черному морю…

Но многочисленных захватчиков во все времена в этот край привлекали не туристские маршруты, не охота за турами или дикими кабанами, коими изобилуют здешние горы и леса…

Эльхотовские ворота, Арджинараг, — это ворота на Владикавказ, Грозный, к Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорогам. «Нараг» в переводе означает — узкое. Действительно, здесь узкое место. Сюда из высоких гор и ущелий несут свои воды быстрые реки — Дур-Дур, Таргайдон, Хаталдон, Фиагдон, Гизельдон, Урсдон, Камбилеевка… и здесь, у Дарг-Коха, вливаются в буйный Терек. Злая, шумная река разрезает на две части хребет и устремляется в степные просторы к Каспию. Через эти ворота, шириной не более трех-четырех километров, по правому берегу Терека проложена железнодорожная одноколейная линия: она ведет на узловую станцию Беслан. А дальше — на Грозный, Махачкалу, Дербент, Баку, Тбилиси, Орджоникидзе (от Беслана он находится в двадцати пяти километрах!). Здесь же начинается Военно-Грузинская дорога. Рядом с железнодорожной линией идет и шоссейная дорога через эти узкие ворота. Дороги связывают страну с ее нефтяным краем — Грозным и Баку, а также со всем Закавказьем. По этим дорогам в июле, августе и сентябре днем и ночью шли эшелоны, переполненные детьми и женщинами, стариками, домашним скарбом… Шли, ехали на подводах. Миллионы людей покинули свои очаги. В сорока километрах отсюда — в Беслане — беженцы делились на два потока: один — через Орджоникидзе, по Военно-Грузинской дороге — в Закавказье, другой — через Грозный на Махачкалу и Баку, а там еще дальше— по Каспийскому морю перебирались в Среднюю Азию. Неисчислимы мученья, горе и тяжкие испытания народа!..

Пройдут ли фашисты через эти узкие ворота к нефти и нашим горным богатствам? Сможем ли мы задержать захватчиков?

…На левом берегу Терека, недалеко от станицы Змейской, маячит круглый шпиль Татартупского минарета. Его воздвигли давным-давно. Говорят, что татаро-монгольские захватчики соорудили его в память о своих разгромленных и нашедших здесь могилу ордах. Когда-то, говорят, на шпиль минарета лазил и Пушкин. В своем «Тазите» поэт писал: «В нежданной встрече сын Гасуба рукой завистника убит вблизи развалин Татар-туба…» Тут бился Батый… Сражались Тамерлан с Тохтамышем… Дрался Шамиль… Место это для горцев стало священным. Эти ворота издавна именуются «Долиной смерти» — для пришельцев. Видимо, потому, что здесь захватчиков всегда настигала смерть.

Арджинараг — Эльхотовские ворота, станьте могилой и для гитлеровских орд!

Вот оно, Эльхотово, огромное селение между Тереком и железнодорожным полотном. В нем живут осетины. Селение славится не только своими искусными мастерами, но и героями гражданской и Отечественной войн. Парень из Эльхотова — в прошлом знатный тракторист села, ныне воин Красной Армии, Хадзымурза Мильдзихов — в одной только схватке с фашистами на земле Прибалтики истребил 108 захватчиков. За такой подвиг ему присвоили почетное звание Героя Советского Союза.

Его родное селение теперь в руинах. Оно разрушено и сожжено врагом, жители его — дети, старики и женщины— успели укрыться в горах. Недавно матросы в Эльхотове спасли девочку, ей было всего около двух лег. Фашистские изверги, расправившись с ее матерью, привязали девочку к столу и подложили мину. Спасенную девочку-осетинку, которая еще не умела произнести ни своего имени, ни фамилии, моряки назвали Эльхотой Морской. Ее удочерил комиссар бригады Данилов. Здесь, в бригаде, девочку выходили, а потом отправили в детдом за хребет, в Тбилиси. Пусть растет под солнцем Грузии…

К людям комбата Диордицы я привык. Храбрые, безудержной отваги воины… И все время думаю и об Анне Дахиной, не могу забыть ее большие голубые глаза. Как сложится судьба Анны? В пути, я узнал, что она любит Мишу Попова — начштаба. Пусть будет счастливой!.. Услышать бы напоследок ее строгий и звонкий голос. Может, не суждено будет снова увидеть ее… Пора прощаться. Но все отдыхают, кощунство сейчас будить усталых от боев и тяжелого перехода людей, а меня уже ждет вестовой от Павлова и Данилова… Надо идти. Прощайте, друзья!..


Битва за Эльхотовские ворота снова началась в туманное утро — 25 октября 1942 года. Клейст бросил в бой обновленную 13-ю дивизию генерала Траугота Герра, 370-ю дивизию пехоты генерала Клеппа и авиацию Фибиха. Расчет был прост: советские войска после тяжелых боев в районе Моздок — Малгобек не сумеют быстро сманеврировать, и сильный кулак Клейста, лобовой атакой «протаранив» Эльхотовские ворота, выйдет к Владикавказской равнине, зайдет в тыл нашим частям на Терском хребте. Таким образом, Клейсту удастся закупорить Военно-Грузинскую дорогу, овладеть Грозным, а там пойти и дальше, на Баку. Этого ждали от Клейста в Берлине и надеялись на него. Открыто говорили об этом всему миру Гитлер и его подручные. Приказ Гитлера своим дивизиям — «продвинуться к источникам нефти и взять их…» — оставался в силе. Геббельс в Мюнхене сказал офицерам: «Мы заняли страну на Востоке… для того, чтобы организовать ее прежде всего для себя. Мы ведем войну за уголь, железо, нефть, пшеницу. Если к назначенному нашим командованием времени закончатся бои на Кавказе, мы будем иметь в своих руках богатейшие нефтяные области Европы. А кто владеет пшеницей, нефтью, железом и углем, тот выиграет войну…» Риббентроп тоже считал, что «отправка нефти с Кавказа уже и теперь для Советов едва ли возможна, а без наличия нефти и бензина не может обойтись ни одна современная армия, без этого она — калека».

Отстранив фельдмаршала Листа от командования группой армий «Юг» и назначив на его место генерал-полковника фон Клейста, Гитлер в своей ставке ударил кулаком по столу и неистово закричал:

— Если я не получу русскую нефть, я должен буду покончить с этой войной!

А нефть-то, как ни мечется фон Клейст, не давалась в руки. Клейст рассчитывал, что возьмет Малгобек и этим чуть-чуть утешит Гитлера. Но вместо нефти он получил разрушенные и сожженные промыслы Малгобека. Восстановить промыслы тоже оказалось невозможным: наши войска дальше канала Алханчурт не отступили, и город находился под постоянным огнем советской артиллерии.

Около месяца бьются фашисты у стен Эльхотовских ворот; горит под ними земля, и сами горят они со своими танками и самоходками, гибнут тысячами в «Долине смерти», а ворота «открыть» не могут…


День прошел в напряженных атаках. Перед высотами «Окопная» и «Автоматная», занимаемыми моряками Павлова, десятки разбитых и сожженных танков, сотни и сотни вражеских трупов. Вся долина покрыта дымом и гарью раскаленного железа. С наступлением темноты задохнулась последняя, семнадцатая за день атака. А что будет ночью? Немцы едва ли отважатся выступить в темноте. А мы? Возможно, будет приказ улучшить свои позиции, если только хватит у нас сил. Противник, видимо, этого очень боится и не прекращает артиллерийский обстрел. Над долиной и хребтами продолжает бушевать лавина огня, ревет ночное небо, над головой висят «фонари» на парашютах, линию обороны часто прорезает яркий свет ракет. Но все это не останавливает наших соколиц из авиачасти Бершанской. Они барражируют над батареями, траншеями и окопами врага, «угощают» гитлеровцев своими бомбами. Фашистам не будет покоя и ночью.

А что ждет завтра эти ворота и их защитников? Это трудно угадать. Но бои будут еще жарче, чем за прошедший день. Это ясно.

Сейчас самое время повидать бронебойщиков и автоматчиков Павлова. Многие из них погибли за прошедшие сутки. А другие, живые, устали, обессилели. Пойду расскажу им про Моздокскую битву и о тех, кто сейчас в небе, — о девушках, отвечу на вопросы. Всех, конечно, волнует одно: почему до сих пор не открыт второй фронт на западе против Гитлера?.. Что ответить? Известно, что наши союзнички за морем-океаном хотят, чтобы мы, советские люди, истекали кровью, обессилели, а уж потом господа придут диктовать свои условия… Вот и весь секрет. А может быть, союзнички втайне сговариваются с фашистами и хотят, чтобы победил Гитлер? Ворон ворону глаз не выклюет! Консервы, ботиночки, которые они подбрасывают, конечно, нужны нам, а им это не в тягость, тем более что потом выкачают с нас за них золотом. Ну, допустим, нам и грузовые машины нужны. Но это же не дивизии и армии. Нечистая это игра!..


Ни в каких записках и дневниках не опишешь до конца этот единственный день битвы за Кавказ у Эльхотовских ворот, даже в роман его не уложишь. Если бы я мог сделать это, я озаглавил бы свое сочинение: «Один день войны в «Долине смерти».

Этот пасмурный день — 25 октября — начался с массированного налета почти двухсот самолетов — бомбардировщиков и истребителей. Станцию Дарг-Кох, где у нас в тылу стояли эшелоны с эвакуированными детьми и женщинами, немцы превратили за полчаса в груды развалин. Не знаю, сколько там погибло невинных людей. Горят пожелтевшие кукурузные поля. Пожары, кругом пожары, горят поля и люди, убиравшие свои хлеба…

Арджинараг — долина и примыкающие к ней горы и сопки — сегодня утром подверглась такой сильной бомбардировке и артиллерийско-минометному обстрелу, какого я еще не видел за всю войну. Взрывы фугасных бомб с корнем вырывали огромные приречные ивы и целые кусты ольхи; все это вместе с землей и камнями взлетало в небо. Огненная лавина лизала леса и сухие заросли.

Клейст решил, видимо, выжечь все живое на этой земле, чтобы прорвать нашу оборону, выйти к долине за Эльхотовскими воротами, занять Беслан и нанести удар городам Орджоникидзе и Грозному. И казалось, что живой души не останется на сопках горы Зеко и в долине Терека. Но счастье, что наши воины зарылись в землю. Помогают укрываться и густые леса, глубокие лощины и рвы на южных склонах горы Зеко: сюда пламя пожара не скоро дойдет, а снаряды и бомбы не всегда всесильны.

Танки, дыша огнем, группами по пять-шесть машин шли вдоль разбитого шоссе и железнодорожных рельсов между Тереком и обрывистой оконечностью горы Зеко, поднимались по склонам к невысоким сопкам, обугленным и изрытым бомбами и снарядами. Их было много, по подсчетам разведчиков — более двухсот. Между танками в дыму и пыли мелькала пехота. Все это напоминало стадо черных волов, перемешанное в горящем поле тысячеголовой отарой серых овец.

Прут и прут «ягуары», их сопровождает огневой вал немецкой артиллерии. Какие нужны силы, чтобы отбить этот свирепый натиск, особенно после того, как бомбы и снаряды, казалось, уже все перевернули вверх дном, подожгли леса и поля! Мало надежд теперь и на минные поля, на которых так часто и красиво подрывались вражеские машины; разрушены и другие виды оборонительных сооружений — противотанковые рвы, проволочные заграждения, дзоты, траншеи, окопы… Единственная радость, что каждый метр земли здесь заранее пристрелян нашими артиллеристами и гвардейскими минометчиками. Вот и железную дорогу исправляют. Значит, бронепоезда уцелели! Врагу не удалось погубить их. Это очень хорошо! В конце сентября — начале октября они в тяжелых сражениях здесь же, у Эльхотовских ворот, здорово помогли нашим полкам, и слава о них прогремела по всему фронту. Командует ими Кононенко — безудержной отваги и смелости офицер. И экипажи подобрались что надо — добровольцы-сибиряки, — воюют будь здоров. Бронепоезда, правда, не такие, как мы их себе представляем обычно. Наспех, грубовато отлитые брони вагонов и паровозов кажутся глыбами, вырванными из гранитной скалы…

Из-за южных скатов Зеко и еще откуда-то сбоку полетели огненные стрелы, сверкнули молниями. Белохвостые реактивные снаряды накрыли первую пятерку вражеских машин на шоссе. Другие залпы тоже легли в цель. Заговорила во всю мощь паша артиллерия, все се калибры вступили в общий хор. Наступающие танки, самоходки и пехота — все окуталось дымом разрывов. Из-за туч выскочили звезднокрылые штурмовики и, непонятно каким образом находя себе цель в этом адски-черном хаосе, били по танкам и батареям противника.

И откуда взялось у нас разом столько пушек, «катюш», «илов»! Радость охватывала душу!..

НП комбрига Павлова в эти часы размещался на высокой сопке. Я пришел сюда, чтобы видеть поле боя, не упустить подробности. Но это было невозможно: долины и склоны гор окутались густым дымом и пылью.

Вести счет вражеским потерям пока было тоже невозможно. Но по донесениям с передовой чувствовалось, что немцы слабеют и наступает момент, когда они повернут назад, на исходные позиции.

Вскоре разведчики доложили, что противник не выдержал рукопашной схватки с гвардейцами и отступает. Я знал — это на участке батальона Диордицы, там, где действовали бронепоезда. Вот и успех!..

Грохот утихал. Черный туман, застлавший долину, поднимался, дышать стало легче. Простым глазом можно было видеть на склонах и в долине на правом берегу вдоль Терека десятки подбитых и горевших танков, много трупов…

Я представил себе генерала Траугота Герра — командира наступавшей на нас танковой дивизии. Вероятно, сейчас со злости кусает себе пальцы…

Вижу: Павлов схватился за голову.

— Что случилось? Данилова убило? — встревожился я. Данилов был в самом пекле боя в первом батальоне.

— Тяжело ранен командир автоматной роты у моста. Не может руководить боем. Как на грех — все штабисты в ротах. Некем заменить!

Я знал, что немцам, наступавшим вдоль левого берега, удалось занять мост через Терек в нашем тылу, почти у Дарг-Коха. Командующий северной группой войск Закавказского фронта лично приказал отбросить врага за мост и восстановить порядок. У моста дралась рота автоматчиков.

— Я пойду! Разрешите? — И, не дожидаясь ответа, я покинул НП комбрига. Вестовой, посланный командиром, нагнал меня, когда я уже спускался к шоссе.

Но тут мы попали в полосу сильного огня. Залегли в воронке у дороги. Надо было переждать. Не успели отдышаться, как поднялись в воздух новые фонтаны желтой земли: снаряды рвались слева, справа, рядом с нами. Хорошо, что воронка оказалась довольно глубокой. Переждать! Сколько можно ждать, когда там мост!.. Командующий был прав: мост — это все. Если немцы про-рвутся в тыл через этот мост, это нам обойдется не в одну тысячу жизней. Мы с вестовым поползли вперед. Нас засыпало землей, над головой свистели осколки, уши глохли от близких взрывов. Но мы ползли, сплевывая забивавшуюся в рот землю. Попадаем в вилку вражеских, снарядов…

Произошло чудо: все-таки выскочили, прорвались. Набрели на НП комбата Диордицы. Запыленный, усталый, лицо худое, страшное, а еще пытается шутить: «К Аньке на блины! Добро пожаловать!» Когда узнал, куда я следую, засмеялся:

— Опоздал, Булычев… Ордена тебе все равно не дадут: мой Кондрашов помог твоим морякам отбить мост… А тебя, между прочим, вспоминала Анька…

— Она жива? — как-то невольно вырвалось у меня, так, что стало даже неловко.

— Жива! Ждет! — весело ответил комбат. — Спрашивала: не придет ли к нам еще тот моряк на беседу? На медпункте она, раненых перевязывает. Полбатальона из строя выбыло…

Я послал вестового к автоматчикам уточнить положение, сам же связал Григория Ивановича с Павловым. Пока они разговаривали, я смотрел в сторону Эльхотова. Волна за волной шли бомбардировщики… Танки… Вела огонь артиллерия… Немцы снова ринулись в наступление. «Теперь будет тяжелее», — подумал я и посмотрел на Диордицу. Он закончил разговор и что-то хотел мне сказать. Но его перебили тревожные гудки телефона, и он снова взял трубку:

— Да, я… Что? Много? Держаться? Есть держаться!.. Сколько людей осталось? Не густо, посмотрите в мое донесение… Бронебойщики? Здравствуют… Прошу, учтите: в таком разе я без Ивана Петровича и Федора Павловича не обойдусь…

И действительно, Диордицу можно было понять: потери большие, новое наступление немцев нелегко остановить без свежих подразделений. Вот он и просил помочь ему, подослать бронепоезда — «Ивана Петровича» и «Федора Павловича». Так их условно называли.

Бой разгорался с новой силой. Фашисты лезли, ни с чем не считаясь. Главный удар они наносили теперь по долине, сожженной и опустошенной. Бронебойщики Диордицы бились из последних сил. За полчаса здесь все перемешалось. Комбат кричал охрипшим голосом в трубку: «Ивана Петровича… Федора Павловича!.. Скорее!..»

НП приходилось менять несколько раз. Мы с Диордицей и его связными перебрались за сопку у дороги. Западная часть сопки круто обрывалась. Отсюда хорошо просматривалась вся местность. Но от гари и облаков пыли различить что-то путное было почти невозможно. «Знать бы, в какой роте Анна, и пойти помочь ей!» — неожиданно подумал я, вспомнив опять о девушке.

С треском и грохотом промчались по рельсам два огромных чудовища, изрыгавшие на ходу огонь и дым. А сверху, словно коршуны, набрасывались на бронепоезда вражеские пикировщики…


Стемнело. Ночь окутала изнывавшие от ран горы и долины. Кругом все утихло. Смертельная усталость после адского дня одолевала нас. В блиндаж комбата принесли ужин. Мы выпили по стопке, поблагодарили начхоза — молодого, расторопного интенданта. Но есть не хотелось… Враг отбит. Он не прошел через эти действительно чертовы ворота. Гитлер, наверное, будет сносить головы Клейсту и его генералам за поражение. А мы выстояли, ни на шаг не отступили. Вот только радость перемежается болью. Особенно остро вспоминались друзья — товарищи боевые, которых, как это ни прискорбно, приходилось вычеркивать из списков… Никто не называл погибших героев, ставших уже бессмертными.

Леонид Прилипко принимал по телефону приказ, в котором командующий объявил благодарность всем, кто сегодня устоял и не дал врагу продвинуться вперед. Всем: солдатам, сержантам, старшинам, офицерам…

И еще одна приятная новость — разведчики сообщили, что убит Траугот Герр. Наш снаряд пробил броню немецкого танка и прикончил гитлеровского генерала, командира фашистской дивизии.

Как не порадоваться такому случаю! Убит один из палачей, который лично повел свою танковую дивизию на прорыв нашей обороны. Эльхотовские ворота стоили ему жизни.

Интересно знать, как чувствовал себя Клепп, когда услышал об этом? Может, позавидовал коллеге Герру? За провал операции у Эльхотовских ворот теперь ему не отвечать ни перед Клейстом, ни перед фюрером, а с Клеппа еще спросят за разгром его «гренадерской дивизии»…

У стен Владикавказа

«…Находившиеся до последнего времени перед фронтом корпуса на западном берегу реки Терек силы противника можно считать уничтоженными… Остатки, отброшенные в горы, идут навстречу своей гибели… Преследование противника в направлении Владикавказа продолжается».

(Фон Маккензен — командир танкового корпуса)

— А скажи, Бета, могли мы освободить тогда город Моздок с ходу, ночью?

— Могли и не могли…

— Как так?.. — Габати отложил в сторону сухую хворостину и внимательно посмотрел на комбата.

В железной печурке занималось пламя, едкий дымок наполнял землянку. Цаллагов закурил папиросу.

— Отбить у врага Моздок можно было только с помощью авиации и «катюш»…

— Не надо, не надо!.. — замахал руками Тахохов. — Там ведь наши люди, там женщины и дети…

— Представь себе такую картину. В ту ночь, когда действовал отряд Казаева, когда мы с тобой держали па прицеле вражеский гарнизон Предмостного, а селение Кизляр было зажато в огненном кольце гвардейцами девятой бригады, представь себе, что в тот момент командарм Коротеев двинул бы наш корпус на Моздок…

— Ой и полундра была бы фрицам!..

— Гитлеровцы задержали бы пас на юго-восточной окраине города. Там у них заранее подготовленный рубеж, даже стены траншей заделаны плетнями, словом, сильная линия обороны… Так вот, сидим мы и постреливаем. А фон Клейст думает: «Очень хороший человек русский солдат Габати. Два раза ему спасибо: один раз — за то, что он спустился вниз с высот Терского хребта, второй раз — за непонятливость. Не догадался солдат Габати, что собираюсь я нанести удар с запада. Сиди, сиди под Моздоком. Тут я тебя и съем…»

— Не надо! — снова замахал руками Тахохов.

— То-то же. А мы вот вышли во второй эшелон. Корпус наш жив и здоров, закалился в борьбе, как меч в огне. Славная поговорка…

— Хорошая, Бета. Наша, осетинская.

— У Черного моря и на перевалах тоже наведен порядок: черноморцы загнали фашистов в норы, заставили их обороняться. А судьба Кавказа решается здесь… Враг пока через Эльхотовские ворота не прошел. Узкие они… Но враг хитер. Он будет искать другую дорогу к Грозному и Владикавказу. Фон Клейст теперь прикидывает, где бы легче прорвать танками нашу оборону. Не дай бог, нащупает слабинку где-нибудь на нашем правом или левом флангах. Нанесут, скажем, удар с запада. Дигорию ведь ты знаешь? И допустим, что их танки прорвались к селению Чикола… А оттуда Клейст их повернул на восток, к Владикавказу…

— Хуцаштан, не может быть!..

Ведь если враг прорвется с той стороны, тогда он не минует и Майрамадаг. Напрямую от Чиколы не так уж далеко до родного села Габати… А там его семья. Интересно знать, получили или нет письмо? Может быть, старая Чаба и внучка Нифа считают Габати погибшим?..

— Не исключено, — продолжал капитан-лейтенант, — что Моздок мы будем освобождать в боях на западных подступах к Владикавказу… Ты ведь о Моздоке спрашивал — вот тебе и ответ.

— Хотя ты, Бета, капитан-лейтенант, а я рядовой моряк…

— Клянусь, золотой ты человек, Габати, — усмехнулся Цаллагов. — Твой покровитель Уастырджи послал мне тебя на радость. Хоть и моря в глаза не видел, но ты — истинный моряк…

— А ты не перебивай, когда говорят старшие. А лучше растолкуй без загадок, что к чему…

На веселом лице комбата померкла улыбка. Он ответил задумчиво:

— Никакой тут загадки нет. Хотя почему бы ей и не быть? Вот, например, идешь ты, Габати, по лесу и видишь: с одной стороны на тебя нападает волк, с другой— волчонок. У тебя в руках дубинка. Кому первому ты перебьешь хребет?

— Ха! Конечно, волку. Он опаснее…

— Очень хорошо, Габати. Советский воин должен отлично знать свою задачу и происки врага.

— Это верно! Если мы, Бета, будем все знать, нам с тобой легче командовать будет. Правду говорю?

— Чистую правду!

И оба рассмеялись — комбат громко, раскатисто, а Габати — беззвучно трясясь и вытирая слезы.

Когда в землянку вошла радистка Этери, Тахохов принял серьезный вид. Он знал порядок: при посторонних нельзя вести себя вольно с офицером, тем более при женщине.

— Какие будут еще приказания? — спросил Габати, расправляя складки гимнастерки под ремнем.

— Подкинь в печку. Холодновато.

Этери положила на стол бумаги п раскрыла маленький журнал.

— Распишитесь, вот здесь, товарищ капитан-лейтенант. Шифр «А».

Девушка вышла. Бета поспешно снял с себя гимнастерку. Поняв, в чем дело, Габати извлек из маленького чемодана морскую форму капитан-лейтенанта. И сам начал приводить себя в порядок.

— Куда нас, к начальству?

— Мы едем в Дзауджикау! Принарядись, Габати.


На пути от западной ветки Алханчуртского канала до аула Средние Ачалуки открылась внушительная картина. Один за другим сменялись ярусы глубоких траншей, занятых войсками. Батареи тяжелых орудий, обращенные на север, молчали, но и в этом безмолвии чувствовалась их грозная сила. Балки словно поросли лесом — зенитные пушки, пулеметы, рельсы «катюш», стальные трубы крупных минометов… Кое-где притаились тяжелые танки КВ с иглами радиоантенн, возле них медленно расхаживали люди в комбинезонах, похожие на бурых медведей.

— А это что такое, Бета? — стараясь перекричать шум мотора, спросил Тахохов.

— Это? — Цаллагов посмотрел на большую поляну, сплошь уставленную самолетами — с крыльями и без крыльев, с хвостами и без хвостов. — Это кладбище фашистских стервятников…

Мотор зло урчал, преодолевая подъем. Габати смотрел по сторонам и диву давался. Вся земля изрыта, всюду торчат надолбы, зияют холодной глубиной противотанковые рвы, блестят на солнце гладкие, крутые откосы эскарпов. Часто приходится ехать стороной, на дороге встречаются воронки. Видно, саперы не поспевают их засыпать, наверно, есть работа поважней.

На южной окраине Средних Ачалуков машина остановилась. Габати пошел к зеленым палаткам разыскивать Ваню Реутова, которого недавно батальонный врач силой вернул в медсанбат для долечивания. Ни в одной палатке Вани не оказалось. Дежурный врач ответил, что матрос Реутов два часа назад убыл в часть.

С седловины Сунженского хребта Габати увидел всю долину Ацылык, прямую линию канала.

— Помнишь, Бета, где мы встретились?.. Эх, жалко, проехали, надо бы остановиться. Ведь там мою Юлтузку убило. Какая лошадь была! В молодости галопом вот такой подъем брала…

— Смотри вперед, Габати. Видишь— наш город!

Когда переезжали через оборонительный пояс Владикавказа, ординарец попросил остановиться.

— Вот здесь я работал. Тут теперь не то чтобы танк, и змея не переползет. День и ночь я работал на Юлтузке. Ох и лошадь была…

— А ты говорил, что зря эти рвы копали, — с улыбкой заметил Цаллагов.

— Э! Тогда я был колхозник, а теперь… Кхе-кхе. Сравнил!

Въехали в город, и Габати, как маленькое дитя, не давал покоя своему комбату. То увидит металлическую шапку артиллерийского дота, из которого зло смотрит жерло орудия, то колонну новеньких «катюш», то зеленую самоходную пушку, стоящую за углом…

Возле клуба вагоноремонтного завода Габати молча смотрел на разрушенный бомбой дом, на израненную осколками кирпичную стену средней школы. Дверь выбита и завалена каким-то мусором. Габати насупил брови, беззвучно шевелил губами. Видно, вспомнил про внучку в Майрамадаге, смуглянку Нифу…

Навстречу проехало несколько грузовых автомобилей, в кузовах — женщины и подростки с лопатами и кирками. Над капотом передней машины — плакат: «Смерть фашизму!» Габати помахал пилоткой, комбат приложил руку к козырьку.

«Виллис» остановился за Домом Красной Армии, рядом с городским драматическим театром. Между двумя этими зданиями натянута огромная маскировочная сеть, засыпанная хвойными ветками. Здесь скопилось десятка два машин. Возле одной из них наигрывал баян и кто-то выбивал на асфальте матросское «яблочко».

У подъезда стоял старший политрук Дорохов — в хромовых сапогах, в новом бостоновом кителе.

— Быстро вы, — весело сказал он Цаллагову. — Ты не удивился, что вызвали по рации?

— Слегка.

— Это начальник связи армии решил проверить работу новых раций. Их еще осваивают наши радисты. Деликатная штука, размером меньше телефона, а достает за двести километров.

— Этери освоила. Жаль, что ее не взяли.

— Я привел всех по списку, — ответил комиссар. — Да еще по дороге одного прихватил — Реутова.

— Ваня здесь? — обрадовался Габати. — А орден получил?

— Сам увидишь, Габати. Идемте занимать места.

Народу было много. Еще бы! Вечер встречи фронтовиков с героями тыла, с теми, кто без сна трудился на оборонительных работах вокруг Орджоникидзе, кто делал мины в цехах завода «Электроцинк» и сооружал из рельсов противотанковые ежи. Пришли сюда и завтрашние воины — делегаты от трехсот осетинских девушек, уходивших на фронт.

Горят огни, звучит радиола… Как будто и нет войны. После стольких дней окопной жизни в огне и дыму — такая благодать… Габати будто увидел волшебный сон из мирной жизни. Он смутно улавливал смысл речей. В президиуме увидел знакомые очки в тонкой оправе — председатель Совнаркома Кулов. Кубади Дмитриевич часто приезжал в колхозы, заходил к колхозникам домой, как близкий родственник, разговаривал о житейских и хозяйских делах… А теперь Кулов — член Военного Совета группы войск, заместитель председателя Владикавказского Комитета Обороны. Рядом с ним сидит генерал, член Военного Совета фронта. Габати объяснили, что это Ефимов Павел Иванович. На сцене уже вручают ордена и медали, время от времени в зале гремит овация.

— Гляди, старик! — Ваня Реутов показал в сторону трибуны. Там стоял по команде «смирно» капитан-лейтенант Цаллагов. Даже отсюда было видно, что Бета волнуется. Но вот подошли Куркович, Гармаш, Андрюша Сипягин. Позвякивал новыми шпорами старшина Налетов. Цаллагов улыбнулся, с лица исчезло напряжение — теперь он не один.

В амфитеатре послышался легкий шум. Габати оглянулся. Ибрай Картамышев неистово работал локтями, пробирался к ним.

— Вам что, особое приглашение? — запальчиво сказал он. — Быстро на сцену, кругом — через коридор библиотеки! Эх, дисциплина отсутствует…

— …Мы, триста девушек — комсомолок Северной Осетии, добровольно уходим на фронт — связистками, санинструкторами, разведчиками. Лично я и семь моих подруг окончили курсы снайперов. Смерть фашистским захватчикам!

Вот и вся речь Раи Хацаевой, улыбчивой, смуглой девушки в новенькой солдатской форме. Ее слова Габати и Ваня услышали, входя на сцену. Гремела овация, когда она получала из рук генерала снайперскую винтовку. Этого генерала друзья видели впервые. Плечистый, живой, в глазах озорной огонек. Брови черные, широкие.

Что происходило дальше, Габати плохо запомнил. Даже, кажется, не понял, почему очутился у трибуны и с какой стати заговорил про сына — Зелимхана, ушедшего на фронт, про внучку Нифу… Говорил он по-осетински, но аплодировал весь зал. Потом он сжимал в руке маленькую коробочку и направился не в зал, а почему-то остался сидеть на задней скамье президиума. Потом все спустились в бомбоубежище — широкое, светлое, просторное: генерал вручает награды остальным. Габати напрягает память — за что же ему дали эту медаль? О! Вспомнил: секрет боевого охранения, засада… Пленный с разбитым носом что-то бормочет по-русски… Путь к Моздоку, скрипучая телега, Юлтузка… Взрыв бомб… II Бета, который тащит его в укрытие…

Габати пришел в себя уже за столом. Предсовнаркома республики сидит напротив, смотрит через очки, говорит: «А ведь мы знакомы, Габати. Помнишь, ты вез меня в колхоз, когда река разлилась?»

Как же не помнить! Колхозный ездовой Габати всех своих пассажиров помнит.

Генерал садится рядом с Куловым, что-то спрашивает. Обращается к Габати:

— Значит, ты, служивый, из местных? А как же попал в армию в таком почтенном возрасте?

— По несчастью, — отвечает Тахохов.

Генерал переливчато смеется. Габати в нескольких словах объясняет им свою историю и заключает:

— Испугалась старость и отлипла от меня. — И тут же спрашивает: — Вот скажи, если ты генерал, а много ли у нас огненных птиц? И когда побьем Гитлера?

— Побьем, моряк. Трудно нам, но побить обязаны. А огненные птицы есть и еще будут.

— Приезжай, дорогой генерал, после победы ко мне в гости в Майрамадаг. К тому времени и Зелимхан вернется. Три дня пить будем, клянусь святым Георгием…

Кто-то толкал Тахохова в бок — нельзя же называть генерала на «ты» — не по уставу.

Габати покосил глазом в ту сторону, где сидели Травников, Картамышев и Налетов. Они наводили «морской порядок» возле батареи бутылок. От огромного окорока уже оставалась какая-то малость… Габати покачал головой. «Дисциплина отсутствует».

— Обязательно приеду, моряк! — заговорил генерал. — Три дня я, конечно, не выдержу, но за один ручаюсь… Значит, Тахохов, говоришь?

— Он самый. А ты кто будешь, чтобы знать наперед?

— Я-то? — генерал не мог сдержать улыбки. — Да так, командир вашего корпуса…

Габати невольно присмирел.

Когда перед ним поставили массивный бокал с вином, он тут же подумал: «Клянусь-святым Георгием, пока мирные очаги не задымят над моей Родиной, пока вражий дух не выветрится с нашей земли, я не подниму этот бокал».

Но Тахохов тут же отменил клятву, потому что Кубади Дмитриевич поднял тост за разгром гитлеровских полчищ. Бокалы зазвенели.

— За нашу победу!


«Свиная морда» 1-й танковой армии была, как известно, нацелена фон Клейстом па Грозный, Баку, Тбилиси, Иран, Индию. Теперь она расшиблась о стойкость и героизм воинов Советской Армии.

Глядя в цейсовский бинокль на грозный росчерк Кавказского хребта, генерал Клейст не хотел думать о закате той славы, которая была спутником военной школы Шлиффена — Людендорфа — Гудериана. На него, лучшего ученика этой классической стратегии, фюрер и Третья империя возлагали большие надежды. Теперь от надежд почти ничего не осталось. И где-то уже маячил грустный финал — «почетная» отставка.

Но пока Клейст командовал кавказской группой армий «А» и продолжал выполнять приказы ставки Гитлера, бросал в бой десятки тысяч солдат, тысячи танков и самолетов, уничтожал мирные селения, жег огнем нашу землю.

Был такой период, когда Клейст, находясь у каменных врат Центрального Кавказа, считал дни и часы своей неудачной судьбы, хотя военная армада в его руках еще действовала по всем установленным правилам — потери пополнялись, боеприпасы и продовольствие поступали. Говорят, что он спросил однажды своего адъютанта: «Куда впадает Волга?» Получив ответ, возразил: «Волга впадает в Терек, вот в чем трагедия нашей войны…»

Клейст выходил из себя, когда начальник штаба докладывал о блестящих оперативно-тактических диверсиях русских на ряде участков фронта. Командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев и подчиненные ему командиры соединений часто предпринимали такие дерзкие броски в тылы боевых порядков немецких войск, что все «графики» наступления летели к чертовой матери. Все путалось. Сводный кавалерийский корпус казаков каким-то чудом прорывался на северный берег Терека, и вместо наступления немецкие гренадеры устремлялись спасать свои тылы. Полуокруженные советские дивизии искали выхода не в отступлении, а в контрударах по флангам или с боями углублялись еще дальше, стремясь вырваться на оперативный простор. Приходилось принимать контрмеры, а тем временем усиленные отряды русских наносили удары в неожиданном направлении. Все карты путались, план методического наступления с танковыми «обходами» и «охватами» срывался, командующий танковой группой генерал Маккензен нервничал, бросал в бой одновременно по 100–150 танков. А кончилось все тем, что однажды Клейст в порыве гнева назвал генерала Маккензена «поставщиком металлолома» для русских…

Активная оборона Северной группы войск Закавказского фронта на Терском рубеже — это то же самое, с чем встретились ударные танковые группы Гудериана на подступах к Москве.

Клейст предпринял еще одну попытку прорваться к Владикавказу через Эльхотовские ворота — и снова такой же печальный результат. Оставался последний, рискованный, но заманчивый вариант обхода Эльхотовских ворот с северо-запада и решительного удара на новом направлении — Чикола — Владикавказ, с целью перерезать Военно-Грузинскую дорогу и горные коммуникации советских войск.

Операция началась. Быстрый маневр ударной танковой группировки в район Дигории ободрил Клейста. Он подписывал короткие, но патетические приказы о близком падении Владикавказа, предрешая захват Грозного.

А тогда… как только заполнится первая немецкая цистерна грозненским бензином, фон Клейст в тот же день станет фельдмаршалом. В перспективе — глубокий рейд до Тбилиси, выход к границе Турции, включение ее в войну против русских. Главное направление — Махачкала, Баку, Иран… Клейст станет национальным героем Германской империи. Бывший командующий группой «А» Лист лопнет от зависти… Пусть гниют себе около девятнадцати тысяч солдат и офицеров, сложивших головы за Гитлера на берегах Терека и Моздока и Эльхотовских ворот, пусть еще удвоится число убитых — на все наплевать!

С первыми успехами наступления гитлеровский командующий утратил трезвость мыслей, уже не вспоминал, куда втекает Волга, и неистово рвался вперед…


Всю ночь шел проливной дождь. К рассвету туман стал еще гуще, прижался к мокрой земле, придавил холмы и горы, дороги и долины. В этой непроглядной мгле исчезли ледяные вершины, Черные горы и леса, наползла она и на гордую седину Казбека. Это было и плохо и хорошо. Хорошо, что враг в тумане не заметит передислокацию. Плохо потому, что по грязи не так легко добираться до цели.

Рано утром поднятая по тревоге с Алханчуртской долины Краснознаменная 62-я бригада брела по желтой грязи проселочных дорог. Промокшие и усталые люди, согнувшиеся под тяжестью своей амуниции, тянулись на юг.

Лошади тащили перегруженные военным скарбом брички и арбы, покрытые брезентом. Впереди обоза ехал Габати. Он был проводником. Лучше его никто не знал дороги к Владикавказу.

Когда все осточертело и стало невыносимо это гробовое молчание, Габати вздохнул:

— Скажи, командир, почему мы назад идем, а не вперед?

Комбат сухо ответил:

— На войне, Габати… всякое случается, — и надел плащ-накидку.

Цаллагов был хмур, неузнаваемо злой, будто его подменили в это утро. Тахохов сам чувствовал, что случилась какая-то беда, не зря подняли бригаду по тревоге и идут они назад, а не вперед. Такое он никак не мог допустить и в мыслях. Дрались отменно, немца не пропустили к Грозному. У Эльхотова — порядок… Почему же назад? Да и не просто назад, а прямо к Орджоникидзе… Что это означает? Почему таится командир?

Габати решил было вызвать комбата на откровенность, но из этого ничего не вышло. Цаллагов едва процедил всего несколько слов:

— Плохи наши дела: немец прорвал фронт и прет к нашему Дзауджикау…

— Как прорвал? Кто допустил? — ошалело прокричал Габати и, опустив вожжи, вытаращил глаза на комбата. Лошади остановились.

— Ты не спрашивай меня, я сам пока толком ничего не знаю… Не задерживай движение. Поторапливайся!..

Габати зло сплюнул, подобрал вожжи, взмахнул кнутом и огрел лошадей…


Город в эти дни подвергался варварским бомбардировкам. Рушились и горели дома, школы… Через Орджоникидзе проходили все новые и новые войска — на фронт. Город сам стал фронтом: его улицы превратились в узлы сопротивления — всюду были расставлены противотанковые ежи, сооружены доты и дзоты… Отряды истребительных батальонов и ополченцев занимали рубежи на западных магистралях и у своих предприятий.

Враг наступал на Владикавказ с запада.

31 октября 1942 года Клейст обрушился на оборону нашей 37-й армии севернее Эльхотова, в районе селений Средний и Новый Урух. Немцы прорвали фронт, и ударная танковая группа к концу дня заняла несколько крупных населенных пунктов на западе Северной Осетии в Дигории.

Командование Северной группы войск Закавказского фронта не ожидало такого скорого маневра и мощного удара противника по обороне наших войск с запада, и 37-я армия оказалась неподготовленной к отпору. Успех врага развивался с молниеносной быстротой. В течение трех дней — 31 октября, 1 и 2 ноября — фашистским захватчикам удалось занять районные центры Чикола, Дигора, Ардон, Алагир, втиснуть в горные ущелья части 37-й армии, форсировать реку Ардон и начать сосредоточивать свои силы в Гизели — большом селении на реке Гизельдон в семи-восьми километрах западнее столицы Северной Осетии.

В этот критический момент, 2 ноября, в город прибыл из Черноморской группы войск командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев с большой оперативной группой своего штаба.

С ходу он осмотрел командный пункт Комитета Обороны города. Под горой — добротное, отвечающее всем требованиям подземное сооружение из железа и бетона. Никакими бомбами не разрушишь. Место тоже было выбрано удачно: старинное здание, расположенное на высоте, которое господствовало над местностью. Оно окружено садом-парком, стены толстые, под стать броне. Для НП лучшего места и не сыскать. Здесь когда-то жил начальник Терской области и атаман казачьих войск.

— Вам бы надо было, генерал, иметь такой КП, — неожиданно сказал Иван Владимирович командующему Северной группой войск фронта Масленникову, когда они снова спускались в подземную крепость. Тот виновато промолчал. — Где штаб группы, генерал?

— Переведен в Грозный, товарищ командующий.

— Штаб в Грозном? — переспросил Иван Владимирович, с трудом переводя дыхание. — За сто километров от передовой… Немцы — под Орджоникидзе, твой штаб— в Грозном… А потом махнет в Махачкалу… Тут и до Баку не так уж далеко… Чем руководствуешься, генерал?

— Указание представителя Ставки, — строить оборону на Сулаке у Дербентских ворот — для второго эшелона…

— Ах, вот в чем секрет! — воскликнул командующий. — Не вперед, а назад смотришь? Потому и проворонил оборону у реки Урух?! Потому и немцы у стен Владикавказа?! Иначе как могло случиться, что враг прорвал фронт тридцать седьмой?.. Разве генерал Козлов голову потерял?

— Мы, товарищ командующий, увлеклись укреплением обороны под Грозным в районе Ищерской… Не ожидали удара в спину с юго-запада… Владикавказ теперь не удержать, — виновато опустил голову генерал.

— Пойми, Иван Иванович, — смягчился Тюленев. — Владикавказ — это ключи от всех ворог Кавказа. Сдать такой город врагу — потерять ключи и вместе с ними — головы. Ясно, генерал? Забудь Махачкалу, Сулак, Дербентские ворота! Здесь, у стен Владикавказа, решится судьба Кавказа… И город мы будем оборонять до последнего вздоха. Ясно?

— Ясно, товарищ командующий, — генерал выпрямился, словно с его плеч свалилась гора.

— В городе объявить осадное положение… Трусов, провокаторов, шпионов, дезорганизаторов предавать суду военного трибунала… Немедленно созвать Военный Совет для обсуждения создавшегося положения и решения конкретных задач обороны города…

— Есть созвать, товарищ командующий… Разрешите выполнять?

— Прошу… — спокойно ответил Иван Владимирович, не показывая подчиненному свою взволнованность и охватившую его тревогу за судьбы города и гражданского населения, вовремя не успевшего эвакуироваться.

Несколько минут он сидел, погруженный в глубокие, тяжелые думы. И было о чем подумать. В армии Козлова имелись силы, чтобы не допустить такой катастрофы. Правда, техники в ней было мало, особенно танков: четырнадцать легких машин — против нескольких сотен немецких; бедна была армия и артиллерией — до ста стволов против многих сотен вражеских.

Активным боевым действиям фашистов в районе Майское — Котляревская — Пришибское и Нальчик Масленников, вопреки указаниям командующего фронтом, не придал серьезного значения, ошибочно считая, что противник после поражения на Моздокском и Эльхотовском направлениях просто «улучшает свои позиции» и не думает о прорыве к Владикавказу обходным маневром с юго-западной стороны. Да и командующий увлекся укреплением обороны на левом фланге в районе Ищерскаяи Малгобек. Тут концентрировал и резервы, и технику. А правый фланг — Алагир, Ардон, Гнзель — почти выпал из поля зрения.

Противник же против нашей 37-й имел тридцатитысячное войско, в том числе дивизию СС «Викинг», составленную из трех мотополков — «Нордланд», «Вестланд», «Германия», много танков, авиации. Утром 25 октября над тщательно разведанной обороной армии Козлова одновременно поднялось 70 вражеских бомбардировщиков, которые вели прицельную бомбежку до тех пор, пока не разбили штаб и узлы связи. У командования же не было ни запасного узла связи, ни КП. Войска потеряли управление. Немцы под прикрытием дымовой завесы обрушились на первую линию обороны. Удержать потерявшим управление частям умело подготовленное наступление танков действительно было трудно. Обойдя Чиколу с юга, основные силы 13-й и 23-й танковых дивизий вышли в тыл нашего 10-го корпуса генерала Лавлягина, разбили его штаб и 31 октября заняли Дур-Дур, Дигору, Ардон, а 1 ноября — и Алагир… Население этих районов очутилось в трагическом положении. Спасалось бегством в ближайшие леса и горы. Беженцы даже не успевали прихватить с собой еду, настолько стремительно приходилось им покидать свои очаги. Некогда было думать, как они станут существовать в горах без крова, без теплой одежды, чем будут кормить своих детей. А в захваченных селениях фашисты бросали в темницы всех, кто не успел уйти в горы, без разбора объявляли всякого коммунистом, комсомольцем и партизаном. Разведчики доносили, что в захваченных селах и городах тут же появлялись виселицы…


На Военный Совет командующий пришел с продуманным планом обороны города. По его приказанию с турецкой границы были сняты три дивизии (хотя это было очень рискованно: турки ждали сигнала для выступления). Эти дивизии уже находились в пути. Был также отдан приказ перебросить из района Ищерской к Владикавказу несколько частей и боевую технику.

Председатель Комитета Обороны, первый секретарь обкома партии Мазин доложил Совету, что все население Северной Осетии готово до последнего вздоха бороться во имя свободы и победы над врагом. Лучше умереть народом свободным, чем рабами деспоту служить… Эти слова Коста Хетагурова обрели в эти дни особенный смысл.

Председатель Совнаркома республики Кубади Кулов зачитал обращение обкома и правительства к народу, призывавшее всех тружеников сел и городов прийти на помощь Советской Армии и отбросить врага от стен Владикавказа.

Второй секретарь обкома Алексей Газзаев заявил, что партизанские отряды Осетии, ряды которых непрерывно пополняются, дали присягу Родине и партии драться с врагом не щадя жизни.

За всем этим стояли большие дела: три линии обороны на подступах к городу, ощетинившаяся стальными ежами, надолбами, дотами и дзотами столица республики; круглосуточно работающие под бомбами и снарядами врага предприятия города, поставляющие армии минометы, мины, взрывчатку, одежду, пищу; отряды самообороны, истребителей, ополченцев…

Политработники и командиры напоминали воинам: не только выстоять, но и нанести врагу смертельный удар на пороге Главного Кавказского хребта. Без этого немыслима общая победа.

«На полях сражения в районе Сталинграда, в предгорьях Кавказа идут невиданные по своим масштабам и ожесточенности бои…» — писалось в те дни в «Правде».

«…Сюда, к Сталинграду и Северному Кавказу, приковано сейчас внимание всей Советской страны, всего мира. Здесь завязался важнейший узел событий второго года Отечественной войны. От исхода боев на Юге зависит судьба Отечества, судьба и жизнь миллионов советских людей. На защитниках советского Юга лежит сейчас важнейшая ответственность за исход летней кампании 1942 года, за судьбы Советского государства. Их ответственность можно сравнить лишь с ответственностью защитников Москвы осенью 1941 года…» Это говорилось в передовой «Красной звезды»…


В ночь на 3 ноября Клейст подписал приказ: «С богом, на штурм Владикавказа!» Немцы были убеждены, что 7 ноября они устроят парад своих войск в столице Северного Кавказа. И каждый старался отослать домой бодрое письмо, что он, видите ли, стоит у подножья Казбека и скоро, очень скоро будет подниматься на его седую вершину.

У всех фашистских вояк в карманах как талисман лежала октябрьская речь Гитлера в виде «экстренного сообщения для войск». В короткой, но довольно нахрапистой программе на 1942 год, между прочим, говорилось:

«…2. Обязательно наступать там, где во что бы то ни стало требуется наступать…» В виду, конечно, имелись Сталинград и Владикавказ.

А один расхрабрившийся ефрейтор писал из Гизели своей фрау Анни в местечко Недлиц:

«…Сегодня мы отправились для занятия новой линии, теперь мы находимся перед городом Владикавказ. Наши пикирующие бомбардировщики воют беспрерывно и сбрасывают бомбы на русские позиции. Слева от меня находится длинный ряд противотанковых пушек и артиллерии. Позади расположены части, которые должны штурмовать город. Сейчас над нами светит солнце, видны огромные фабричные здания и высокие трубы. Слева расположены рабочие поселки, в которых сейчас, конечно, нет ни одной души, весь город пуст и мертв. Но это ненадолго. Скоро разразится ад и начнут бить наши тяжелые орудия…»

«Ад» действительно «разразился» и фрау Анни не суждено было получить это последнее письмо — оно попало к нам.

Не менее ободряющим был и приказ полковника Кюна — временного командира 13-й танковой дивизии, назначенного вместо убитого Герра. Он писал:

«Взята исходная позиция для наступления на Владикавказ… Атаки на Владикавказ связаны с именем 13-й танковой дивизии, и здесь гордая, прославленная… из Альтмарка, будет в первых рядах…»

Штурм намечался на 3 ноября. А пока немцы стали заботиться о флангах узкого коридора между реками Гизельдон, Фиагдон и Ардон, по которому прошел «таран» двух танковых дивизий и пехоты к Гизели. Слева — тянулись Черные горы, покрытые лесом и кустарником. В их ущельях — разрозненные части советских войск. В Майрамадаге и Фиагдоне зажаты батальоны 34-й курсантской бригады. А справа от коридора — широкая равнина, покрытая кустарником. Чем черт не шутит: вдруг уцелевшие советские части попытаются помешать прорвавшейся группе идти на штурм Владикавказа.

И немцы принялись закапывать танки вдоль дороги Гизель — Алагир, сооружать, оборону своего коридора. Это они делали искусно. Выделили спецроты из танков и самоходок, а также подвижные отряды автоматчиков, чтобы они курсировали по дороге и охраняли ее от «случайностей». Для расширения же узкого коридора мер особых противник не предпринял. Расчет фашистских генералов был прост: советские войска будут сосредоточиваться у стен города, где займут оборону или покатятся на правый берег Терека; следовательно, для немецких флангов они особой опасности не представляют.

Генерал Руофф и его подчиненные полагали, что в обстановке, когда немецкий танковый клин врезался так глубоко в тыл, советское командование не способно предпринять какие-либо смелые обходные маневры. К тому же командир 13-й танковой дивизии полковник доктор Кюн при каждом удобном случае внушал генералу Маккензену, что главные силы Северной группы Закавказского фронта до сих пор находятся на рубеже Терского хребта, Владикавказская группировка быстро выдохнется, и штурм пройдет успешно. Кюн вполне полагался на ошеломляющее воздействие стремительной атаки 200 танков и мотопехоты в сочетании с массированными ударами авиации.

На рассвете 3 ноября танковый «таран» ударной группировки гитлеровцев пошел на штурм.

Доктор Кюн сообщил своему командующему Маккензену по радио:

— Майи фатер! Иду вперед. До встречи во Владикавказе!

Эти же слова Маккензен передал командующему группы армий «А» Клейсту.

Фон Клейст считал, что теперь, когда его танки находятся в шести-семи километрах от города, назначенный им на 7 ноября парад на главной площади Владикавказа обязательно состоится. Он предусмотрительно затребовал из Берлина добрую порцию железных крестов. Следовало достойно наградить покорителей Кавказа! Фон Клейст был в полной уверенности, что еще до прибытия самолета его штаб-квартира разместится во Владикавказе. Еще один, только один рывок, и Владикавказ будет взят! Кого только назначить комендантом этого красивого города на Тереке, у подножия чарующих гор? Этот вопрос он пока оставляет открытым. Пусть посоревнуются его генералы: чья часть войдет первой на улицы города, тот и будет назначен на эту почетную должность.

…Наши части, стоявшие на юго-западе Орджоникидзе, под натиском танковой лавины отступали, а один командир противотанковой батареи даже бросил пушки, которые потом пришлось вытаскивать автоматчикам старшего лейтенанта Смирнова — из другого полка.

11-й гвардейский корпус, прибывший сюда за три дня до прихода немцев в Гизель, занял оборону на рубеже станицы Архонская, хутора Ардонский, селений Фиагдон — Дзуарикау — Майрамадаг, Корпус, особенно его 34-я курсантская бригада, не успела закрепиться, тем более остановить врага у подходов к Гизели.

По существу, первый мощный удар врага 3 ноября между Владикавказом и Гизелью приняли на себя части Орджоникидзевской дивизии генерала Киселева. Эта дивизия в составе особого офицерско-курсантского полка пограничников майора Соснова, 273-го сибирского полка подполковника Морозова, 34-го тульского и 169-го стрелкового полков была подготовлена к тому, чтобы дать отпор врагу на подступах к городу. Пограничников поддерживали артиллеристы дивизии, гвардейские батареи РС, зенитчики, артиллерийские полки майоров Павленко и Македопова. Немцы, шедшие на штурм, не ожидали такой встречи у стен Владикавказа и откатились назад.

Весть о тяжелом положении 34-й курсантской бригады, разрезанной на две части в районе Майрамадаг — Фиагдон, облетела все части корпуса.

Перед рассветом 3 ноября генерал Рослый отдавал приказ командирам соединений:

— Сегодня перед нами две задачи. Первая: остановить идущую на штурм и пытающуюся расширить свой плацдарм на нашем участке группировку фашистских войск во главе с тринадцатой и двадцать третьей танковыми дивизиями. Вторая: продвинуться на флангах этой группировки по двум сходящимся направлениям — Дзуарикау и Майрамадаг. Это значит с двух сторон подрубить основание узкого клина, вбитого в нашу оборону.

Такой замысел вполне соответствовал выработанному в корпусе стилю активной обороны, всегда таящей в себе контрудары, и командиры бригад не нуждались в дополнительных указаниях. Было понятно и то, что отныне действия 34-й бригады, занимающей «островное» положение, будут служить общему тактическому успеху.

— Итак, перед нами две задачи. Первая: остановить фашистов, идущих на штурм Владикавказа, и расширить свой плацдарм.

О второй задаче комиссар Прилипко также говорил бойцам, но главное внимание уделил первой задаче, потому что именно эту задачу шел выполнять гарнизон.

Все знали, что примерно через десять — пятнадцать минут гитлеровцы обрушат на наш передний край бомбовый удар «юнкерсов», огонь всей артиллерии и минометов, после чего начнется танковая атака, каких, может, еще не было за все время боев на Кавказе.

Стрелковая рота Кондрашова, батарейцы тяжелых минометов Налетова и бронебойщики лейтенанта Сидоренко из батальона Диордицы оборонялись на рубеже северо-восточной окраины Гизели, на левом фланге 11-го гвардейского корпуса. Они пришли на этот рубеж с вечера и заняли оборону фронтом на юго-запад.

До сих пор здесь было лишь легкое прикрытие левой стены коридора, пробитого противником накануне.

Узкий, но достаточно глубокий ход сообщения возник здесь в течение всего нескольких часов ночи. Его вырыли ополченцы из отряда, который оказывал помощь воинам непосредственно на внешнем обводе Владикавказского укрепленного района.

— Удержать-то удержим, товарищ комиссар, — говорил Кондрашов, пробираясь по траншее, — но перехватить горловину немецкого клина не сможем: нет танков и орудий.

— Перехватить… Это уже вторая задача, — ответил Прилипко. — Пока выполняйте первую. Батарея дивизиона Волчанского должна вот-вот быть здесь.

— Тогда порядок! — обрадовался ротный. — Ну, до свиданья, товарищ комиссар. Вам направо. Так вот и дойдете до НП.

Прилипко пожал руку лейтенанту и ушел в сопровождении ординарца. Шагая к передним окопам, Кондрашов наткнулся в темноте на бойца, который сидел в мокрой плащ-накидке и, казалось, спал.

— Дай-ка пройти, браток!

— А где здесь Коношов? — спросил тот, не вставая.

— Такого не знаю. Может быть, Кондрашов? Так это я.

— О! Кондрашов! Старший сержант Камбердиев! — представился воин. — Мой орудийный расчет роет позицию, а я вот пошел вас искать и вздремнул на пять минут. У меня часы с будильником.

Ротный рассматривал Камбердиева: красивое кавказское лицо с продолговатым носом, небритый, темные круги под глазами, на щеках проступает бледность.

— Ты бы погрелся. Блиндаж рядом.

— Сейчас нагреемся. Баня будет хорошая. Слышите — урчат?

— Слышу. Урчат, проклятые…

Камбердиев раскрыл маленький футляр в виде портмоне, брызнули зеленые огоньки циферблата. В этот момент послышался тихий треск будильного звонка. Значит, командир орудия не проспал и пяти минут.

— Без пяти четыре, товарищ лейтенант. Вы бы пулеметчиков поближе ко мне выдвинули — для взаимодействия.

— А где же ваше орудие? — спросил, оглядываясь, лейтенант Кондрашов.

— Оно впереди, метрах в двадцати. Вон кустики темнеют… Ну, я иду. Так не забудьте: пулемет…

— Будет пулемет!

Ровно в четыре часа Гизельская равнина наполнилась гулом моторов и скрежетом танковых гусениц. «Юнкерсы» группами по 15–20 самолетов бомбили передний край советских войск и правый берег Терека, откуда летели реактивные мины, прочерчивая небо огненными полосами. Равнина полыхала в огне взрывов, но танки продолжали двигаться вперед, стреляя на ходу из пушек и пулеметов.

Бомбы «Юнкерсов» рвались далеко от рубежа, занимаемого группой Кондрашова. Гитлеровцы наращивали фронтальный удар, а на правую и левую стороны своего клина по-прежнему не обращали должного внимания. К тому же здесь, в непосредственной близости от наступающих боевых порядков, они не могли применять артиллерию и самолеты, боясь поразить свои же войска. В этом было преимущество группы Кондрашова.

— Рота, к бою! — прозвучал его голос над окопами.

— Орудие, к бою! — как эхо, откликнулся Николай Камбердиев.

Впереди, сквозь дым и туман, виднелась лавина грохочущих танков, густая цепь автоматчиков. Но они были сравнительно далеко. Камбердиев пока выжидал, молчали и минометчики Налетова.

Но вот совсем близко появились шесть танков. Они двигались углом вперед — строго на восток. Левый борт каждой машины был открыт для наших артиллеристов.

— Бронебойным! — крикнул Камбердиев. Он отстранил рукой наводчика Витю Карнаухова и сам склонился над прицелом. — Огонь!

Передний танк после нескольких выстрелов вздрогнул, остановился и задымил. Из открывшегося люка показался шлем танкиста.

— Продолжай, Витя! — Камбердиев уступил место наводчику и теперь лишь повторял: — Огонь! Огонь!..

Со свистом и воем пролетали над головой мины Налетова. Теперь это были не те ротные хвостатые «осы», какими стрелял Налетов с высоты «Крейсер» и на берегу Терека под Луковской. Теперь это мощная батарея полковых минометов, пригодных для обеспечения любой операции; их прямое попадание выводит из строя легкий танк. Но главное в том, что осколки мин истребляют все, что находится рядом с танками.

Два «ягуара» изрыгали черный дым — горели. Возле них валялись трупы танкистов и автоматчиков. Два других танка развернулись к окопам и начали стрельбу из пушек осколочными снарядами. Немцы залегли, они стреляют трассирующими пулями в сторону орудия, указывая танкам цель.

Но орудие Николая Камбердиева продолжает вести огонь, ведет дуэль с тапками, стреляет часто, потому что танки подходят совсем близко к огневой позиции артиллеристов.

— Огонь! Огонь! — хрипло кричит Николай.

Боевой порядок немецких танков расстроен, все перемешалось. Но две крайние машины резко поворачивают на юго-восток и набирают скорость. Теперь видна их моторная часть.

Этого только и дожидался сосед Камбердиева — младший сержант Дмитрий Остапенко, сидящий в отдельном окопчике, левее орудия. Он не спеша, деловито прицеливается из противотанкового ружья в моторную часть «ягуара» и плавно нажимает на спусковой крючок. В том месте, где находится бензобак, блеснула вспышка огня, но тут же погасла.

— От бисова душа… — Дмитрий перезарядил ружье, но выстрелить не успел: огненный сноп вылетел из танка, танк застыл на месте, а через какие-то секунды забился, как в лихорадке, и, развороченный взрывами своих же снарядов, лег набок, окутавшись дымом. Второй танк повернулся правым бортом к нашей обороне и покатил назад, в сторону Гизели.

Неподалеку от бронебойщика был второй окопчик, скрытый двумя низкими кустами. Оттуда выскочил боец, взвалил на плечи противотанковое ружье и побежал вперед. Минометчики замолчали.

— Эй, Иван, куда, чертяка?! Назад!

Но этих слов Иван Остапенко не слышал. Он упал на землю, расставил сошки ружья и один за другим послал три выстрела вдогонку убегающему танку. Видно, бронебойщик торопился или цель была слишком далека, но танк не загорелся. Четвертым выстрелом смелый воин повредил гусеницу. Артиллеристы послали вслед фугасный снаряд, по он разорвался чуть ближе цели.

Бронебойщику пришлось отлеживаться в бомбовой воронке, потому что заработал немецкий пулемет и отойти с тяжелым ружьем в руках было невозможно.

Сидоренко приказал минометчикам подавить огонь пулемета. Бронебойшик наконец приполз к окопу Дмитрия Остапенко — потный, грязный, злой. Дмитрий начал отчитывать своего брата:

— Це ж не цуцик, а боевой танк! Який дурак за ним гоняется?! Дуже погана тактика. Сидишь на скрытой позиции — сиди, пока вин сам приде. Их тут цела туча, хватит нам. Понял, Иван?

— Понял, брат, понял… Як же не понять.

Иван ушел в свой окопчик, Дмитрий закурил, прикрыл затвор ружья куском зеленого брезента и направился к ячейке Кондрашова.

— Ну, молодцы! Расцеловать бы вас, да борода небритая!.. — возбужденно говорил лейтенант. — Жалко, нет у нас телефона. Немедля бы доложил начальству…

Дмитрий спокойно возразил. О каком, дескать, телефоне речь, если вся земля снарядами и бомбами исполосована. Наведут связь, а через две минуты ее как не бывало. Только зря гибнут бедняги связисты.

— У пушкарей должна быть рация. Який же вин пушкарь, колы у его нема приличной рации?

Николай Камбердиев тоже возмущался, что оставили его без связи. Но что поделаешь — радиостанция находится на батарее и у дивизионных корректировщиков, кабель дотянуть не могут — он рвется каждую минуту. Орудие было в распоряжении группы Кондрашова, действующей на отшибе от всего корпуса. Это был особый небольшой отряд, выполняющий важную задачу — не дать немцам расширить «Гизельский коридор» и отвлечь на себя часть сил, наступающих на Владикавказ.

Непродолжительным был солдатский разговор об обстановке, которая сложилась на рубеже северо-восточной окраины Новой Санибы. Вот она, обстановка: восемь танков вновь идут в атаку на горстку храбрецов, восемь подвижных крепостей изрыгают пламя смерти. Братья Остапенко бегут к своим замаскированным позициям. Дмитрий, обернувшись, кричит Камбердиеву:

— Коля! Николай! Не стреляй осколочными — нас зацепишь!

Теперь Дмитрию и Ивану куда тяжелей: танки идут не мимо, а прямо в лобовую атаку, придется пропускать их через себя, а потом стрелять. Иначе поджечь трудно.

— Бронебойным! — командует Сидоренко. — Танк ползет прямо.

— Ого-онь!..

Бой начался.

Как в страшном бреду, проходят сорок минут борьбы. Дмитрий и Иван подожгли три танка. Орудийный расчет Камбердиева уничтожил одного «ягуара» и вывел из строя две машины, повредив гусеницы. Немцам удалось вывезти их на буксире. Танковая атака отбита.

Смертельно ранен наводчик орудия Витя Карнаухов. Он лежит, с немым страданием глядя на то место, где раньше была нога. Санинструктор Лида Зосенко — из батареи Налетова — стягивает бинтом бедро, чтобы остановить кровь.

— Пить… — шепчет наводчик.

— Нельзя, Витя, потерпи. Воду нельзя… — Лида подносит к бескровным губам раненого флягу с водкой, чтобы избежать глубокого шока.

Над раненым склоняется круглая, стриженая голова Дмитрия Остапенко. В черных как уголь глазах и не’ истовый гнев, и сострадание.

— Швыдче бинтуй, дивчина! Мабуть спасем. Вин нас десять раз спас…

Дмитрий поднимает Виктора, как малого ребенка, и песет, шагая сильными ногами по скользкой, холодной земле. Длинная пулеметная очередь… Остапенко падает, уронив раненого. Иван и Лида подбегают к ним. Снова очередь… Камбердиев опускает бинокль, наводит орудия. Один выстрел, второй.

Вражеский пулемет уничтожен!

Вот уже все четверо в траншее. Не удалось вынести наводчика Карнаухова, да и поздно — он мертв. Лида перевязывает левую руку Дмитрию, чуть выше локтя. В мякоть угодило. Застенчивый Иван смотрит на рану брата теми же черными глазами, качает круглой стриженной под машинку головой…

— Чего дивишься, пацан, — усмехается Дмитрий. — Ползи зараз к соседям, попроси патронов. Для куражу подари им осьмушку махры. У них там цела гора ящиков с патронами, а курева нема. Ползи, ползи, брат… Без патронов нам крышка: гроб з музыкой.

Иван отцепил от пояса брата пустую брезентовую сумку и пополз к соседям, до которых было не меньше четырехсот метров напрямую. Расстояние это простреливалось. Но Кондрашов и Налетов службу знают, они открыли беглый огонь из полковых минометов и заставили умолкнуть огневые точки противника. Правда, это было не так-то просто: точки «кочующие», впереди подвижной отряд прикрытия, он не сидит на месте. Но крупные мины рвутся гулко, раскатисто, и немецкие автоматчики льнут к земле. Иван тем временем полз вперед…

Третью танковую атаку гвардейцы Григория Диордицы встретили на исходе дня. Лейтенант приказал открывать огонь только с ближних дистанций. У Камбердиева оставался всего один боекомплект снарядов, выдыхались и минометчики. Братьям Остапенко лейтенант Сидоренко никаких приказов не отдавал, они и не нуждались в этом. Лучших мастеров-бронебойщиков, чем эти младшие сержанты, лейтенант не встречал за всю войну.

Третья танковая атака… Перед ее началом связист Шотик Куркумия дотянул ниточку кабеля до Кондрашова. В трубке послышался резкий голос комбата Диордицы.

— «Ежик», «Ежик»! Я — «Терек». Слушай, «Ежик»! Прошу тебя — продержись полчаса. Высылаю коробки на подмогу. Продержись еще всего полчаса.

К полудню 3 ноября наступление ударной группировки фашистских войск застопорилось. И это тогда, когда танкам удалось прорваться по шоссе Гизель — Орджоникидзе и дойти почти до первых домов города. Тут-то и было направление главного удара. Здесь боевые порядки танков и бронетранспортеров врага сошлись с полками Орджоникидзевской дивизии пограничников Киселева.

Солдаты стояли насмерть. За ними находился батальон истребителей из рабочих и интеллигенции города, взявших в руки оружие. Волна фашистских войск накатывалась на эту твердь и откатывалась назад, оставляя на поле сотни трупов и горелые танки.

Мощный огневой заслон артиллерии позволил пограничникам выжить и выстоять. Орудия били со всех сторон— с Ногира, Михайловского, Архонской, с пригородов из-под горы Лысой и прямо из города. Мощная стрельба нескольких сотен стволов перемешивала вражескую технику и пехоту с землей. Это была сила, которую не учли фашистские генералы и против которой теперь уже ничего не могли поделать.

Командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев стоял с биноклем на башне бывшего атаманского дворца. Отсюда с возвышения открывалось ровное поле. Немецкие танки шли в очередную атаку, за ними — густые цепи мотопехоты.

Тюленев делает жест рукой, означавший: «Еще огонька!» И сидящий за его спиной командующий артиллерией отдает приказ. Город и окружающие его высоты вздрагивают от гула канонады. Плотность огня настолько высока, что снаряды рвутся даже на башнях танков…

Отбита и эта атака. Ударная танковая группа устремляет свою стальную клешню на Ногир — северную окраину города. Командующий фронтом подает условленный сигнал, и от самого Терека через селение летят «хвостатые» снаряды гвардейских «катюш». Это приводит к быстрой перемене оперативной обстановки. Вал огня реактивных снарядов преграждает путь фашистским танкам и подразделениям пехоты.

Вдруг находившиеся на высотах наблюдатели и корректировщики начинают докладывать о странном поведении противника: его танки прячутся в балках и кустарниках, а значительная часть их повернула к северной стороне «коридора», в то место, где засели батальоны 10-й гвардейской бригады.

Наши военачальники приходят к единому выводу: противник делает перегруппировку для неожиданного удара по шоссе Архонская — Орджоникидзе. Врагу это выгодно для развития успеха: обойти Владикавказ с северо-запада, прорваться к Тереку, с ходу форсировать реку, занять Беслан — узловую железнодорожную станцию и зайти в глубокий тыл частям наших войск, обороняющих Эльхотовские ворота. Оттуда, по Сунженской долине, ринуться в Грозный уже по гладкой и незащищенной местности. Но ведь на Архонском шоссе перед противником 62-я бригада морской пехоты Кудинова, минные поля, противотанковые рвы, в станице Архонской — артиллерийский полк майора М. А. Павленко…

Командующий фронтом был уверен, что на этот участок будут брошены все наличные резервы 1-й танковой армии противника, в частности батальоны 23-й танковой дивизии. Но «лобовой» разгром этой группировки ценой героизма советских воинов стоил бы слишком дорого. Первый этап боев Владикавказской оборонительной операции с численно превосходящим противником унес и без того не одну тысячу жизней советских солдат и офицеров.

Генерал Тюленев полагал, что наступил момент активизировать действия наших войск, которые стояли у самого основания немецкого клина, словом, перейти к активной обороне, которая явится логической подготовкой к последующему контрнаступлению. Главные силы ударной группировки гитлеровцев под Владикавказом уже получили ощутимый щелчок и теперь мечутся по трем направлениям, чтобы нащупать слабое место для прорыва.

10-я гвардейская бригада Терешкова получает приказ во взаимодействии с 57-й стрелковой бригадой 11-го корпуса, наносящей удар по Дзуарикау, плотно закрыть выход противнику из «гизельского коридора». Действующие части изолированной в Майрамадаге 34-й бригады Ворожищева также должны способствовать выполнению общей задачи.

Первые дни осуществления этой операции не принесли успеха советским войскам, имеющим в своем распоряжении всего 36 танков против 300 танков противника. Но ударная группировка врага была уже не так опасна, как 1, 2 и 3 ноября; она действовала с оглядкой, часто топталась на месте, и ее новые атаки на Архонскую и Владикавказ были встречены более организованным со-противлением наших частей.


4 ноября шел дождь со снегом. Низко плыли над землей облака. Самолеты противника, не имея возможности оказывать активную поддержку своим наземным войскам, бросали бомбы на город и соседние селения. Горела Архонская, поднимались столбы дыма над Ногиром. Часто бомбовый груз падал в русло Терека или на загородные пустыри.

На всех участках фронта наступило относительное затишье. Время от времени гитлеровцы демонстрировали наступление в прежних направлениях — по Гизельскому шоссе и в направлении Ногира, чтобы отвлечь внимание от нового главного удара на Архонскую.

Но обойти Владикавказ с северо-востока врагу не удалось.

Гвардейцы 93-го корпусного артиллерийского полка под командованием М. А. Павленко, прикрывая главные силы 11-го Краснознаменного корпуса, встретили атакующие танки дружным огнем орудий, стрелявших прямой наводкой. Вскоре на кукурузном поле южнее Архонской остались десятки подбитых танков. Командир полка находился на передовом наблюдательном пункте и умело управлял этой дуэлью с фашистскими «ягуарами».

На узком участке, вдоль ручья, к Архонской двигался танковый ромб из 50 машин. Через 25 минут боя этот ромб был ликвидирован, добрая половина танков осталась на поле с изуродованными башнями и обгорелыми бортами.

Понеся большие потери в танках и живой силе, противник снова откатился на исходные рубежи.

Оборонительные бои затянулись еще на несколько дней, хотя ряд соединений 11-го и соседнего 10-го гвардейских корпусов уже взяли в свои руки инициативу и перешли на ряде участков в контратаку.

В период с 1 по 6 ноября 1942 года в войсках 9-й армии прошли собрания коммунистов и комсомольцев. Подведены были первые итоги оборонительных боев. Сотни коммунистов и комсомольцев отдали свои жизни за Советский Кавказ, но в ряды армейских коммунистов и комсомольцев влились новые члены из числа героев минувших сражений.

…Последние два дня накануне празднования 25-летия Октября капитан-лейтенант Булычев провел в подразделениях, занимавших оборону вдоль шоссе Архонская Орджоникидзе и в отряде Курковича. Теперь этот отряд прочно стоял у селения Новая Саниба; командир корпуса И. П. Рослый повернул часть батальона 62-й бригады моряков и 10-й гвардейской бригады фронтом на юг, вдоль «коридора», по которому еще курсировали вражеские танки.

Среди частей, выполняющих задачу изоляции этого фашистского перешейка, был и испытанный в боях батальон Бета Цаллагова. На правом стыке двух батальонов соседних бригад действует подвижный отряд старшего лейтенанта Саши Казаева, левый стык обеспечивает группа Курковича.

По сравнению со всем рубежом обороны бригады, растянувшимся более чем на десять километров по Архонской дороге, здесь были сосредоточены наиболее мощные силы.

Крепость Майрамадаг

Эвальд фон Клейст потерял покой и выходил из себя: его ударной группе войск никак не удавалось расширить «коридор» Алагир — Гизель и выйти к Беслану, в тыл нашим войскам, оборонявшим Эльхотовские ворота и Терский хребет, не говоря уже о взятии Владикавказа и Военно-Грузинской дороги. Более того, русские, по его мнению, каким-то чудом успели пробить автомобильную дорогу через высокие хребты Черных гор. Правда, трасса плохонькая, узкая и опасная. Но она соединила все ущелья Северной Осетин. Теперь запертым в эти ущелья советским войскам подбрасываются боеприпасы и питание не только на вьючных ослах и лошадях, но и на автомашинах. Войска ожили и вместе с осетинскими партизанами все время беспокоят немцев, нападая на «коридор» с южной стороны. А с севера на всем протяжении «коридора» немецким захватчикам удар за ударом наносят гвардейские части, танкисты и авиация. У стен же Владикавказа гранитной скалой встали и отбивают атаку за атакой полки чекистов и части, снятые советским командованием с других участков. Клейст отдает своим войскам приказ за приказом наступать в районах Малгобека и Ищерской. Но успеха нет. Нет его у Клейста и на Черноморском побережье и на перевалах: его войска топчутся на месте. А Гитлер требует, торопит, пугает «ненавистной русской зимой». А тут еще застряли у Сталинграда. И блокированный Ленинград тоже не сдается. Фюрер оголил Запад, бросил лучшие дивизии на советский Юг, но они там тают, как весенний снег.

Однако фон Клейст надежды не терял: приказал по обоим флангам «коридора» — от Алагира до Гизели — зарыть в землю танки, группами по две-три машины, усилил эти бронированные крепости пушками, минометами, пулеметами, ротами и батальонами автоматчиков, каждый метр сорокакилометрового «коридора» был пристрелян всеми огневыми средствами и заминирован. Клейст верил, что русским не удастся прорвать такую сильную оборону прохода, в ночное же время будут подбрасываться в Гизель новые силы и все необходимое. Не позже 7 ноября Клейст доложит фюреру о взятии Владикавказа и о дальнейшем броске к Грозному. Клейст закупорит Военно-Грузинскую дорогу — главный жизненный нерв советских войск.

Утром 5 ноября батареи 11-го гвардейского перенесли огонь в тыл противника. Наша артиллерия и авиация обрушились на врага в районе предполагаемого прорыва — от Гизели до Дзуарикау.

А потом два усиленных танками батальона — Диордицы и Цаллагова — начали наступление. Их ближайшей задачей было соединиться с разрозненными батальонами 34-й курсантской бригады Ворожищева.

Эта бригада была сформирована из курсантов-добровольцев Каспийского военно-морского училища и других училищ Баку. Не имевшая еще боевого опыта бригада сразу попала в самое пекло: 1 и 2 ноября приняла удар двух танковых дивизий и нескольких отборных полков гитлеровцев, прорывавшихся в Гизель, но не отступила. Один батальон бригады дрался в Майрамадаге, другой— в селении Фиагдон, третий — южнее Дзуарикау, в районе «гизельского коридора» Клейста. Стойкость мужественного офицера — комбрига Ворожищева — не поколебали ни мощная сила врага, ни потеря связи с соседями и старшим командованием, ни отсутствие снабжения. Полковник понимал всю тяжесть ответственности за судьбу бригады; враг мог ее полностью истребить методическим огнем авиации и артиллерии. Но уйти в горы по Суаргомскому ущелью значило повести за собой горнострелковые войска противника к узкому дефиле Военно-Грузинской дороги и потерять эту «магистраль жизни» Северной группы войск: враг мог оказаться в тылу у защитников Владикавказа.

Короче говоря, отход из Майрамадага привел бы к гибели не одного, а быть может, десятка таких же соединений, как его бригада.

Ворожищев знал, что командование не допустит уничтожения своего передового бастиона — Майрамадага.

И полковник отдал приказ — превратить все каменные постройки и подвалы села в дзоты, ни шагу не отходить назад, беречь людей и боеприпасы, огонь открывать только по видимой живой цели и с ближних дистанций.

На южной окраине Майрамадага занял оборону отдельный батальон автоматчиков Леонида Березова, он прикрывал вход в Суаргомское ущелье — выход к Военно-Грузинской дороге. В ущелье укрывались тысячи беженцев из временно оккупированных и прифронтовых селений — старики, женщины, дети…

Батальон автоматчиков — не великое войско. В нем нет штаба, а есть адъютант старший и писарь, который сменил карандаш па автомат. В землянке адъютанта Валентина Емельяненко сидит радист с подвязанной правой рукой, в левой — микротелефонная трубка. О действиях противника говорит, как и положено, открытым текстом:

— Отряд полка «Бранденбург» и рота СС дивизии «Викинг» начали третью атаку. Сопровождает шестерка средних танков. Прием!..

Проходят секунды. Радист тянет на голову воротник бушлата — плохо слышно, гулко отдаются взрывы снарядов и мин, сыплется с потолка земля. И снова:

— «Тральщик»! «Тральщик»! Я — «Катер». Слушай дальше. Доложи «Святому апостолу»: «главный повар» просит выкатить «овчарку» на бугор. Понял? Куда делась «овчарка»? «Повар» недоволен поведением «Святого апостола»… Прием!..

Радист надорвал голос. Но «Святой апостол»— начальник артиллерии бригады — не может выдвинуть 76-миллиметровую «овчарку» на курган «4-12», чтобы вести огонь по танкам, атакующим роту лейтенанта Мирза-Туниева: кончились снаряды…

А бой продолжается. Мины рвутся между первой и второй линиями траншей. Эсэсовцы дивизии «Викинг» идут плотной цепью прямо на вторую роту автоматчиков. Цепь приближается к двум горелым танкам, подбитым еще утром. Отсюда достаточно сделать короткий бросок, и «морская крепость» падет. Но враги не знают, что здесь их ждет шквал огня: под танками окопались два отделения моряков.

Длинные очереди пришили атакующих к земле. Из-за подбитых танков выскочили воины в бушлатах и с якорями на шапках, метнули гранаты. Эсэсовцы отползают, сзади, за ними — дюжие бранденбуржцы. Их обгоняют тапки. Моряки прекращают огонь: пусть приблизятся, пусть обойдут свою пехоту и пройдут за линию горелых танков — бронебойщики уже нацеливают свои длинные ружья.

Бронебойщиками командует парторг роты, коренастый чернявый парень с постоянной улыбкой на смуглом лице. Моряки зовут его просто — Рафик. За ночь он выкопал па своей позиции узкий ход сообщения в виде подковы, чтобы можно было стрелять в любую сторону. А на рассвете хвалился товарищам: «Вот она, военная культура! Куда ни кинь — везде клин. Еще бы патронов побольше!»

Третью атаку отбивали почти два часа. Один тяжелый танк все же прорвался через заслоны бронебойщиков. Не причинили ему вреда и гранаты отважных моряков. Но и этот танк нашел себе могилу в замаскированной «волчьей яме», сооруженной тоже по идее парторга Рафика. Яма была оборудована на месте глубокого подвала дома, разрушенного почти прямым попаданием бомбы. Танк нырнул вниз и встал на попа, уткнувшись стволом пушки в землю. Экипаж не мог открыть люк, который плотно прижался к каменной кладке подвала.

Командир роты выставил возле танка караул и продолжал вести бой.

Вечером комбат Березов говорил ротному Мирза-Туниеву:

— Придется выпустить этих проклятых фрицев наружу.

— Мы не спасательная команда, — сострил лейтенант.

— Я проверял сейчас, — спокойно продолжал Березов. — Они там скребутся, как крысы, чего-то лопочут. Значит, живы. Освободим их, заставим вывести танк, зарыть его и превратить в артиллерийский дот.

— Пойдут ли они на это? — усомнился лейтенант.

— Ничего, убедим, — и он потрогал свой ТТ. — Зачем же добру пропадать… Иного выхода у нас нет. Пушки «Святого апостола» умолкли…

Слушая этот разговор, адъютант Емельяненко писал боевое донесение в штаб бригады… Батальон автоматчиков обескровлен. Патроны кончаются. Пулеметная рота вся погибла. Только что опустили в братскую могилу парторга второй роты Рафаэля Хуцишвили. С пятым атакующим танком парторг дрался, уже будучи смертельно раненным…

«…Все, кто останутся живыми после Суаргомской битвы, никогда не забудут тебя, Рафик! — думал Емельяненко. — Ты побеждал даже после смерти. Уже не билось твое сердце, когда последняя за этот день стальная коробка фашистов попала в сооруженную тобой западню. А ведь один этот танк мог разнести командный пункт батальона… Спасибо тебе, дорогой наш парторг! С твоим именем мы пойдем в контратаку. Простоим еще день, а завтра родная земля, может, примет и нас, как она приняла тебя, Рафик…»

Комбат и ротный Мирза-Туниев вышли.

Радист притронулся здоровой рукой к плечу Валентина.

— Товарищ старший лейтенант, в эфире все время висит какой-то «Линкор»… Спрашивает, прибыл ли «почетный гость»… Что за гость — мне неизвестно…

— «Линкор»! — Емельяненко вскочил с места. — Это, если не ошибаюсь, позывная одной радиостанции стрелковой бригады Кудинова. А может быть, провокация?.. Попытайся, Вася, установить личный контакт с радистом. Вы ведь иногда допускаете такие вольности. Теперь я официально разрешаю.

— Уже установил. Это радистка Этери, голос такой красивый… Слушаешь, и душа поет… Но про какого «гостя» она спрашивает?

Емельяненко приказал радисту, чтобы он закодировал и передал радиограмму на «Тральщик» комбригу Ворожищеву. «Линкор», вероятно, пытался связаться с командным пунктом бригады, но не мог и случайно наткнулся на маленький «Катер» автоматчиков.

«Почетный гость»… Может, это и есть долгожданная помощь защитникам Суаргомского ущелья?..


«Почетный гость» появился в Майрамадаге внезапно.

В три часа ночи моряки из боевого охранения увидели человека, шагавшего прямо на них. Шел он с востока, со стороны Новой Санибы, шел не по дороге, выбирал места пониже. Когда взвивались зеленые ракеты немцев, человек падал на землю и отлеживался. Он не видел замаскированного окопа моряков и чуть не рухнул в него.

— Хенде хох! Одер найн — капут! — это крикнул автоматчик. Это все, что знал по-немецки курсант Митя Черепанов.

— Христос с тобой!.. Клянусь святым Георгием, я местный житель… — Человек послушно поднял руки.

— А ну, ребята, вяжи его…

— Побойтесь бога!..

— ААолчи, подлюга, фрицевский лазутчик…

Лазутчику завязали глаза, закляпали рот какой-то промасленной паклей и повели в село. По дороге он что-то мычал, пытаясь, видно, выругаться…

Когда они вошли в какой-то дом, старик оступился на мокрых ступеньках крыльца, но сильная рука солдата подняла его за шиворот и снова поставила на ноги.

— Товарищ старшина первой статьи! — громко доложил Митя Черепанов. — Вот лазутчика привели. С той стороны к нам пробирался. Я, говорит, местный житель из этого аула. Ишь, гад…

— Развяжите его! — приказал старшина. — Где оружие?

— Безоружным взяли, товарищ старшина…

При тусклом свете коптилки Габати увидел перед собой мрачного, худого, обросшего черной щетиной старшину-моряка. Тот пристально смотрел крупными черными глазами, а потом с сильным кавказским акцентом начал допрос:

— Кто ты? Как попал к фашистам? Что у них делал? С каким заданием послали тебя?

Габати назвал свою фамилию и часть, откуда он прибыл.

— Я тоже моряк! — гордо сказал он.

Старшина разозлился еще больше, вскочил.

— Ты — моряк?.. Ха-ха!

— Сынок, бог не простит тебе старика обижать! Меня сам генерал послал. Веди к твоему полковнику Ворожищеву. Дело есть, серьезное… Я твой брат — моряк…

Поведение Габати немного охладило старшину, он присел.

— Так я тебе и поверил… Знаешь поговорку про волка, который летит в пропасть?

— О, клянусь святым Георгием, знаю. Это ведь паша осетинская поговорка: «Когда волк летит вниз головой в пропасть, он говорит барану: «Брат мой».

— Вот и ты такой же «брат»… — зло усмехнулся старшина. — Попал к нам в руки и сразу: «Я ваш брат моряк»… У-у, морда!..

— Учти, сынок, я твой хозяин! — повысил голос Габати. — Это дом моего сына! Эти стены я своими руками…

Курсант Черепанов перебил:

— Плетет всякую чушь, а вы и слушаете…

— Ладно, Митя. Спасибо за хорошую службу. И — отчаливай в охранение, пока темно. Разберемся.

Габати по-хозяйски осматривал сени и потолок. Вздыхал, шептал проклятия фашистам. Передний угол обвалился, окна выбиты и завешаны плащ-палатками, ветер задувает…

Сокрушенно покачав головой, он спросил упавшим голосом:

— Ты, товарищ старшина, скажи лучше, кого застал в этом доме?

— А кого, например, я должен застать? — последовал вопрос.

— Может, старуху мою, такую полную, интересную женщину. Или внучку Нифу. Сын-то мой на фронте…

Старшина еще раз взглянул в лицо Габати.

— Верно, вроде не брешешь. Была тут полная хозяйка, и девочка тоже.

— Живы?..

— Живы, старик. Все ушли в Суаргомское ущелье. Организованно ушли.

— Ай, спасибо, сынок!.. Дай я тебя поцелую!..

— Ну, ну, — отстранился старшина и повел Тахохова на командный пункт полковника Ворожищева.


— Так кто же вы?

— Гвардии рядовой Габати Тахохов.

— Это все?..

— О! Вспомнил! — Габати прошептал на ухо полковнику — Я ваш «почетный гость». Генерал Рослый сказал, чтобы вы по радио так и называли меня. Он говорил еще, чтобы вы поймали по воздуху «Линкор». Это станция полковника Кудинова и капитан-лейтенанта Бета, моего комбата. Генерал сказал, что лично ваш «Тральщик» молчит…

Ворожищев грузно поднялся. Крупные черты лица обострились. Давали себя знать бессонные ночи и предельная человеческая усталость. Колючий взгляд смягчился.

— Одна наша маленькая рация уже нащупала ваш «Линкор». Мою станцию разбило бомбой, а РБ почему-то не берет… Только со своими говорю… Ну, докладывай о главном, «почетный гость».

— Генерал просит вас никуда не уходить, держаться до полуночи. В Суаргом фашиста не пускать. Ночью Бета придет. С «катюшами» придет. И еще придут, с другого конца. Ну вот, дорогой полковник, все. Только до полуночи держись…

Ворожищев обнял старого воина. Сильные руки полковника дрожали от волнения.

— Чем же тебя угостить, отец? Садись, что-нибудь придумаем.

— Тут и думать нечего! — воскликнул Тахохов. — В Майрамадаге я не гость. Вы — гости. Отпустите меня, дорогой полковник, в тот дом, где сидит старшина. Клянусь, такое угощение будет, какого сам нарт Сослан не ел.

В пустынном огороде, за жухлыми стеблями кукурузы Тахохов показывал морякам тайник.

— Слева — картошка, справа — мука… Тут вот бочонок с салом, в углу — копченое мясо. Все цело. Хорошо, что бомба не попала. Действуй, старшина! Берите лопаты, хлопцы. Вот они, под соломой лежат….

Габати выбрался из подвала и решил вздремнуть часок.

— Пойду проштудирую морской устав: «Сон и его охранение», — пошутил он. — Как тебя зовут, старшина?

— Андроник Сафаров. Иди, отец, на мою лежанку. Мы тут справимся.

Сафаров подгонял бойцов скорей приготовить обед. Три дня курсанты жили на одних мерзлых сухарях. Для комбрига, правда, отыскали маленькую банку трофейных консервов, но он отказался: буду, говорит, есть то, что едят мои солдаты…

Батальонная кухня находилась в пустом дощатом сарае. Два котла на колесах давно уже мерзли здесь… Теперь котлы ожили, задымились.

Габати сквозь сон учуял ароматный запах кухни. Крякнул, поднялся. Сколько проспал — неизвестно.

— Андроник! Какое сегодня число?

— Шестое ноября, отец…

— А я думал, уже седьмое — праздник. Обед готов? У меня, дорогой Андроник, есть еще один тайничок — особый…

Сафаров так и не узнал о содержимом особого тайничка Габати.

Артиллерийский налет гитлеровцев заставил всех моряков укрыться в своих окопах. Убежали и те, кто трудился на кухне. Старшина Сафаров схватил легкий трофейный пулемет, на ходу бросил:

— Будь здоров, Габати!..

Тахохов выругался и прильнул к длинной смотровой щели. Он видел вдали два немецких тапка, слышал взрывы снарядов, резкие выстрелы противотанковых ружей и слабые хлопки гранат.

Оглушительный взрыв снаряда сотряс весь дом, с потолка посыпалась земля. Габати упал на пол. В двери показалась чья-то голова в пилотке.

— Андроник!.. В кухню угодило… — И солдат исчез.

Андроника здесь не было. А что мог сделать Габати? Пропал праздничный обед…

— Ах вы, проклятые!.. — С этими словами он выскочил во двор.

Сарай горел, все заволокло черным дымом.

Не прошло и десяти минут, как Тахохов появился в траншее с мешком за плечами и с канистрой в руке.

Бой внезапно стих. Младший лейтенант, махая рукой, громко говорил Сафарову:

— Слева стреляли наши танки — это факт! Но откуда взялось орудие у автоматчиков? Два танка уничтожили… Не понимаю!..

— Это трофейный танк стреляет… Может быть, пленных заставили палить по своим, а?

— Узнай, старшина, у полковника. Позвони ему.

Сафаров наткнулся на Габати, который сидел на корточках с канистрой и раскрытым мешком.

— Глотни, Андроник, из канистры. Двойная… А вот кусок вяленого мяса. Чурека нет, извини, дорогой.

Сафаров усмехнулся, хлебнул из сосуда два глотка, поперхнулся и, схватив кусок мяса, побежал выполнять приказание.

Младший лейтенант Виталий Целиков уже знал о прибытии в батальон связного из бригады черноморцев. Но был немало удивлен, увидев, что это пожилой осетин в косматой папахе и старом полушубке, да еще с угощением. Чудеса!

— Пей, командир! Тебе — три глотка. Вижу, что сутки не ел… Злая она, да еще с перцем… Мясо вот есть, а чурека нет, извини.

Целиков отведал араки. Смеясь, грыз твердое мясо.

— Спасибо, черноморец! Ползи дальше, пока тихо, угощай каспийских моряков…

Габати пробирался вперед. Временами возле него создавалась «пробка» человек по пять. Сосуд совсем полегчал, когда Тахохов приблизился к КП командира батальона Березова.

Курсанты шутили:

— Неплохо бы так пожить пару деньков на бабушкином аттестате…

— На дедушкином! При чем тут твоя бабушка?

— Кушайте, орлы! Еще принесу.

— Толковый дедок! Ем, говорит, есть буду и знаю, где достать…

— Правду говоришь. Уж я-то знаю, где достать, а ты вот не знаешь. Ха-ха… Я тоже моряк, учти. Только с другого моря…

Но «запасы» Тахохова кончились.

Из разговоров офицеров Габати узнал, что батальон автоматчиков заставил экипаж трофейного танка «работать» на нас, и теперь южный заслон Суаргомского ущелья сразу укрепился.

Во второй «рейс» с мясом и канистрой Габати побывал у комбрига, угостил его и стал задавать вопросы. И конечно, не по уставу…

Александр Васильевич Ворожищев говорил, показывая на восток:

— Слышишь, Габати, бой приближается. За Гизелью земля горит… Теперь фашистам не до ущелья. Они, пожалуй, попрут на Ардон — по чистому полю.

— Значит, боком пройдут?

— Так-то оно так, — уклончиво ответил полковник. — Но враг по-прежнему боится, чтобы мы не вышли ему в тыл, и он будет нас атаковать, прикрывая свой отход на северо-запад.

— Отход? Значит, бежать будут, подлецы?

— Будут. Но не в этом дело. Если батальоны, от которых ты пришел гонцом, прорвутся к нам, мы захлопнем крышку гизельского котла. Вот тогда и им крышка… Или плен, или капут…

— Ай, молодец, Александр, — громко говорил чуть захмелевший Габати. — Выпей еще одну — за баркад!

— А что это такое?

— Баркад — это богатство жизни, когда всего много… Самый главный тост осетинского стола — баркад. Гитлер пришел отнять у нас баркад… Если я говорю «за баркад», значит, за нашу победу!

…В ночь на 7 ноября разведчик Никитин со своими друзьями снова начудил. После неудачных атак на правый фланг «коридора» начальство дало разведчикам задание достать «языка», причем обязательно из тыла. Никитин с тремя товарищами — Ивановым, Богатенко и Абубой Гоовым — под прикрытием нашей артиллерии и минометов зашли немцам в тыл. И наткнулись на блиндаж. Он оказался пустым. Решили передохнуть. Кто-то заметил провод телефонной связи.

— Отлично! — сказал Никитин. — Когда начнется артобстрел, мы перережем его. Фрицы обязательно пойдут искать повреждение… Тут мы их и накроем.

Долго ждать не пришлось. Как только ударили наши пушки, провод был перерезан.

Но никто не шел. Разведчики уже собирались было покинуть блиндаж, как вдруг появились две тени. Они передвигались примерно на расстоянии десяти шагов друг от друга. Гоов и Иванов караулили в блиндаже, Никитин и Богатенко притаились наверху.

Первый немец, держа в руках конец перерезанного провода, видимо, обрадовался, что нашел повреждение, и сунулся в блиндаж. И был схвачен, не успел даже крикнуть. Второй получил удар по затылку такой силы, что у него отлетел в сторону пистолет. Немец грохнулся наземь, и сильные руки Никитина мгновенно зажали ему рот. Богатенко уже вязал фашисту руки…

Майор Диордица несказанно обрадовался такой удаче и тут же отправил обер-лейтенанта и рядового связиста в штаб корпуса.

Потом вызвал командира роты Берулина и предупредил:

— Лейтенант, чую: с рассветом немцы навалятся на твои боевые порядки… Во сне видел, как танки молотят твою роту… Так что готовься! Не дай бог, если отступишь! Люблю тебя, но дрогнешь — дух выпущу!

Слов, как известно, Григорий Иванович на ветер не бросал. Вытирая пот с юного округлого лица, Берулин переходил из взвода в взвод, поздравлял бойцов и офицеров с праздником Октября… В одном окопе увидел, как побледневшие бойцы в измятых расстегнутых шинелях напряженно всматривались в смутные, подернутые туманом очертания небольшой горной речки.

— Товарищ лейтенант, на вражеском берегу работают моторы…

— Добро, значит, будут наступать и надо застегнуть шинели и приготовиться к бою, — сказал Берулин.

— Есть приготовиться к бою!

— Не забудьте гранаты и зажигательные бутылки, — добавил лейтенант. — Я пойду к бронебойщикам, а вы оставайтесь тут. Из окопа не выпускать ни одного человека. Если кто-нибудь струсит, танки раздавят вас всех. Понятно?

— Понятно, товарищ лейтенант.

— Ну вот, действуйте!..

Так встретили здесь, неподалеку от Гизели, праздник Октября гвардейцы. События этого дня описал находившийся в боевых порядках роты журналист:

«Гнездо первой пары бронебойщиков было выдвинуто метров на сорок вперед. Братья Остапенко — Иван и Дмитрий — стояли спиной к ходу сообщения, прижавшись друг к другу. Длинное, неуклюжее ружье лежало между ними на бруствере. На дне окопчика зеленели ивовые прутья, в земляной нише поблескивали медные патроны.

Немцы усилили огонь. В промежутке между частыми разрывами слышался ровный и звонкий гул танковых моторов. Заслонив южный конец понтонного моста огневой завесой, немцы готовились к решающей схватке.

Вдруг немецкие пушки разом умолкли, точно их кто смахнул с берега. Наступила зловещая тишина.

— Бойцы-бронебойщики Остапенко Иван и Багдасарян, — почти спокойно сказал Берулин, — поправьте пилотки и смотрите вперед, а не назад. Сзади все в порядке…

Парни поправили пилотки и приникли к ружью. Теперь они смотрели вперед, туда, где вот-вот должны были показаться стальные чудовища. Их тяжелые гусеницы уже стучали по мосту. Дикий скрежет, лязганье, захлебывающиеся пулеметные очереди разорвали тишину. У самого берега сверкнули вспышки пламени.

— Это пушка Чабанова, — ответил Берулин. — Нервничает, дурак, и стреляет раньше времени.

Из розоватого прибрежного тумана вынырнули черные силуэты танков. Справа из кустов, где оборонялся взвод Серова, нестройно защелкали ПТР. Неподалеку разорвался снаряд. Ветер донес до окопчика запах паленого металла и селитры. Припав к ружью, Иван выстрелил один раз, потом второй, третий…

— Не торопись! — закричал Берулин. — Целиться надо!

Остапенко, выждав минуту, выстрелил еще раз. Башня переднего танка, выползая из тумана, неуклонно двигалась вперед. Берулин мучительно боролся с желанием выхватить у бронебойщика ружье и стрелять самому, но он подавил в себе это желание и закричал над самым ухом бойца:

— Спокойнее, спокойнее!

Иван отмахнулся локтем и припал к ружью. Один за другим цокнули два выстрела. Передний танк замер, из темного полукружья его приземистой башни вырвалась беловатая струйка дыма.

— Молодцы! Есть один! — восторженно крикнули Берулин и командир взвода Серов.

— Давай зажигательные! — торопил Иван Остапенко.

Второй номер выбросил на бруствер два патрона с ярко-красной полоской, щелкнул затвор. Танки слева и справа, обходя подбитый танк, быстро приближались к старым вербам. Уже со всех сторон посвистывали пули. Полыхнув клубами багрово-черного дыма, дрогнул и остановился танк, который шел справа. Но пять танков, скрежеща по камням, продолжали идти прямо на окопчик. Уже хорошо были видны острые траки их гусениц, тонкие стволы пушек, черные, обведенные белыми полосками кресты на броне. У воронки танки разделились: три, обогнув ее, устремились к селению, а два пошли на окопы Остапенко и Багдасаряна.

— Прячь ружье, бери гранаты! — закричал Берулин.

Парни вернулись в окоп. Ствол ружья больно ударил Берулина по колену. Лейтенант схватил две связки гранат и, размахнувшись, бросил под гусеницу ревущего танка. Раздался оглушительный грохот. Другой танк, огромный, пышущий жаром, пронесся над окопчиком, руша камни, рыча траками и разбрызгивая горячее масло.

— Кидай ему, гаду, в мотор, — прокричал полузасыпанный землей Берулин.

Но танк, подбитый пушкой Чабанова, уже вертелся в десяти шагах от окопчика.

Из открывшегося люка стали выпрыгивать танкисты. Иван сгоряча поднял тяжелое противотанковое ружье, выстрелил и пригвоздил к земле бегущего немца. Еще двоих, почти в упор, застрелил из пистолета Берулин. А Багдасарян лежал на дне окопчика, подогнув колени и зажимая руками шею, между скрюченными пальцами текла кровь… Он боязливо посматривал на лейтенанта черными, влажными глазами и, казалось, ожидал разноса за ранение. Но лейтенант вдруг опустился на колени, вытер, размазывая грязь, свой потный лоб, наклонился и поцеловал Багдасаряна в щеку и губы. Потом расцеловал обоих братьев Остапенко и хрипло сказал:

— Молодцы! Представляю вас всех к награде…

Так стрелковая рота лейтенанта Берулина после «крещения огнем» прошла еще более страшное «крещение железом», но рубеж удержала…»

Булычев мечтал о том, чтобы при первых же контратаках добраться к морякам 34-й бригады, но пока такой возможности не было.

Капитан-лейтенант расположился в просторной землянке, рядом с Николаем Камбердиевым. Спали по очереди. В удобную минуту Булычев возвращался к своим окопным запискам. Продолговатый эллипс американской электрической свечи падал на бумагу…

«Я — у гвардейцев Диордицы. Хотел видеть Анну. Только она была среди атакующей мотопехоты, и вообще все так перемешалось, что я ничего не мог разобрать. А тут еще какой-то шальной осколок скользнул по краю левого уха. И лицо залилось кровью. Поначалу я подумал, что ранен в голову. Впопыхах какой-то здоровенный санитар быстро забинтовал мою голову личным пакетом и тут же потащил меня на пункт сбора раненых. С трудом вырвался, смыл кровь и заставил санитара прижечь ухо йодом. Рана такая, что солдату всерьез ее принимать не положено — будто кто шершавым напильником провел…

…Неотправленные письма пленных и убитых гренадеров и егерей полка «Бранденбург» и группы «Эдельвейс» подтверждали, что генерал Клейст действительно назначил парад своим войскам на площади Свободы в городе Орджоникидзе. Этим парадом фашистский генерал хотел подчеркнуть, что он торжествует, что он смеется над святыней советских людей — их праздничным днем 7 ноября, самым светлым днем в нашей жизни.

Но сыны Великого Октября не позволили надругаться над собой. И не дадут вовеки!

…В тридцати метрах от блиндажа артиллеристов и минометчиков находится превращенный в землянку подвал — «штаб-квартира» двух фронтовых знаменитостей, бронебойщиков братьев Остапенко. В течение суток они уничтожили 21 фашистский танк! Дмитрий Яковлевич — тринадцать танков, Иван Яковлевич — восемь. Такого на фронте еще не бывало.

Братьям всего по девятнадцати лет, они родились в украинской деревне Луганской области. Первое боевое крещение приняли под Моздоком. Двадцать шесть часов длился поединок Дмитрия и Ивана со стальными чудовищами, которые стремились прорваться к Архонскому шоссе. Это была последняя попытка стремительного удара фашистов на Беслан и Грозный — в обход Вла-дикавказа.

Ни один танк 13-й немецкой танковой дивизии здесь не прошел. Двадцать одна машина уничтожена бронебойщиками братьями Остапенко, девять танков — артиллеристами Камбердиева и второго орудия, прибывшего на рассвете. Около десяти танков повернули назад. Видимо, они были отозваны по радио для ликвидации опасности окружения в районе Майрамадага.

Дмитрия Яковлевича Остапенко увезли в медсанбат. Подожженный им тринадцатый танк успел сделать два прицельных выстрела осколочными снарядами по огневой позиции бронебойщика. Брат Иван и минометчик Андрюша Сепягин вынесли раненого героя в ход сообщения. Дмитрий лежал на охапке полуистлевшей соломы— окровавленный, опаленный взрывом, без шапки. Он что-то шептал своему брату запекшимися губами….

Мы проводили Дмитрия Остапенко до пункта раненых.

Я уверен, что подвиги братьев-близнецов Остапенко Родина оценит по достоинству[7].

Прошло несколько часов в ожидании боевого приказа о наступательных действиях в направлении Майрамадага. Такой приказ должен быть вот-вот; он продиктован самой обстановкой.

Меня захватывает замысел нашего командования: нанести удар противнику с тыла и отрезать его Гизельскую группировку. Вместо фашистского парада на площадях Владикавказа соединения 9-й советской армии дадут на днях в предгорьях Кавказского хребта такой «парад», после которого начнется полная катастрофа группы армий «А».

С каждым днем для меня все ясней становится оперативная обстановка. Здесь, среди войск, обращенных фронтом на запад, в огне боев рождается слава защитников Владикавказа.

Но есть и «невидимый», так называемый малый фронт, который спутал все карты немецких генералов. Наш воин, засевший в окопе внешнего обвода Владикавказского укрепленного района, справедливо считает: «Это я заставил проклятого врага бежать с поля боя. Это мои братья по оружию, сыны Украины Митя и Ваня Остапенко «нащелкали» двадцать один фашистский танк…»


…8 ноября батальон Диордицы к исходу дня перерезал дорогу противника в «коридоре» под селением Майрамадаг и всю ночь на девятое укреплял круговую оборону у моста на обоих берегах реки. Утром следующего дня гвардейцы были окружены противником и отрезаны от своего тыла и штаба бригады.

Начались ожесточенные бои. Немцы, прорвавшиеся под Владикавказ, заметались. Клейст предпринял все меры, чтобы смять и истребить дерзких гвардейцев, освободить дорогу на Гизель: он бросал на майрамадагцев десятки танков и полки отборных эсэсовцев, целую дивизию румынских солдат, крушил их оборону авиабомбами и массированным огнем артиллерии… Но гвардейцы вросли в землю, и столкнуть их было не так-то просто. Майрамадаг оказался неприступной крепостью.

Батальону героев помогали держаться и отбивать атаку за атакой соседи.

Усиленный батальон Цаллагова с боем продвинулся к селению Фиагдон и, неожиданно повернув на юг, соединился с северной группой курсантов, которой командовал начальник штаба бригады майор Каравай.

Гизельский «коридор» был закрыт. Вся группировка из частей трех бригад— 10, 34 и 62-й — развернулась фронтом на запад и на северо-восток от Майрамадага.

Ударный «таран» гитлеровских войск, еще на днях угрожавший Владикавказу, оказался изолированным от баз снабжения и резервов группы армий «А».

Оставив сильный заслон на восточной окраине Гизели, противник стремился любой ценой вырваться из западни и закрепиться на подготовленном рубеже Алагир — Ардон — мост через Терек у Дарг-Коха.

Бои в районе Майрамадага измотали обескровленную бригаду Ворожищева, но теперь в нее влились свежие части 11-го корпуса с танками и артиллерией.

Капитан-лейтенант Булычев тоже прибыл к защитникам Суаргомского ущелья. И обнаружил, что от роты автоматчиков лейтенанта Мирза-Туниева мало что осталось. Братская могила на южной окраине села до сих пор не была засыпана землей. И вот теперь выдался свободный час, к могиле пришли друзья и товарищи погибших. Появился деревянный обелиск, сделанный руками Габати Тахохова и курсанта военно-морского училища Мити Черепанова.

Стояла «штормовая» погода. Сильный ветер гнул деревья, низко над землей проносились обрывки темных туч. Холодный дождь стегал по обнаженным головам воинов. Раздался залп — в сторону противника, на запад.

Булычев, прикрывая блокнот черной полой морского плаща, записывал имена павших героев Суаргома. Адъютант старший Валентин Емельяненко тихо диктовал:

— Георгий Фомичев, Николай Еремеев, парторг роты Рафаэль Хуцишвили, Ракап Газизов, Василий Поповкин…

Емельяненко продолжал диктовать. Неровные строки ложились на страницу блокнота, а дождь все хлестал по скромному обелиску, будто силился смыть имена, начертанные химическим карандашом на доске.

Нет, не смоют, не сотрут годы эти светлые имена! Пройдет немного времени, и на месте маленького памятника горцы Майрамадага воздвигнут гранитный обелиск. Его украсят якоря военно-морских училищ, бронза лавровых венков, а на белом мраморе заискрятся золотые буквы. И никого не забудут. Слава солдатская не умрет!

Гизельский разгром

В доме Габати был оборудован наблюдательный пункт командира батальона моряков-автоматчиков Березова. Габати сам помогал пробивать новые смотровые щели в стене, — теперь они были обращены на запад и север. Таскал мешки с землей на чердак.

За работой прошло немало времени. Близился вечер. Габати не жалел своего дома, даже гордился, что эти старые каменные стены послужат вместо дота. Время от времени Габати поглядывал через щель в крыше на юг, в сторону Суаргомского ущелья — там где-то были жена и внучка. Втайне подумал: отпроситься бы у командира на денек, чтобы проведать семью. Они числят Габати в мертвых. А он заявится в морском бушлате, с медалью на груди и с якорем на шапке. В руках — трофейный автомат… Габати закрыл глаза и от удовольствия покрутил головой.

— Ты чему улыбаешься? — спросил Митя Черепанов. — Пойдем печку топить. Андроник приказал.

Жизнь в батальоне автоматчиков обрела будничные черты. Старшина Сафаров через майора Клементьева раздобыл свежее теплое белье для курсантов, «пропустил» всех через импровизированную баню в каменном сарайчике. Кое-кто успел побриться. Пахло перловой кашей со свиной тушенкой. Не чета мерзлым сухарям!

Митя и Габати вошли в горницу. У маленького круглого столика на трех ножках, накрытого вместо скатерти топографической картой, стояли Ворожищев, Березов, Булычев и майор, которого Габати видел впервые.

— Придется тебе, капитан-лейтенант, погостить у нас… — говорил Ворожищев. — Бой у Гизели разгорается. Если к утру погода прояснится, противник обрушит всю авиацию на наш заслон, чтобы вырваться из мешка…

Наладилась прочная и устойчивая связь с командованием корпуса, и теперь Ворожищев располагал достаточными сведениями о действиях и намерениях противника. Если прежде боевые порядки гитлеровских войск представляли собой треугольник, направленный острием на город Орджоникидзе, то теперь такой же треугольник своим основанием опирается на Гизельский рубеж обороны (войска прикрытия), а вершина его обращена на запад, в узкий промежуток между Майрамадагом и Фиагдоном. Этот промежуток удерживают части 10-й гвардейской бригады, которой теперь вместо Бушева командовал Терешков, с севера подпирает батальон 62-й морской бригады. Но хватит ли этих сил, чтобы удержать с запада врага?

— Соотношение сил здесь не в нашу пользу, — продолжает Ворожищев. — Из опыта мы знаем, что для создания крепкого котла необходимо двойное кольцо окружения. Иначе противник все равно где-нибудь проскочит…

Было ясно, что при сложившейся обстановке Клейст предпримет демонстрацию «наступления» на одних участках или создаст мнимую долговременную оборону на других, чтобы сорвать план общего контрнаступления наших войск. Но командованию Закавказского фронта такие приемы были давно известны. И оно находило неплохое противодействие — из наиболее полнокровных частей создавались подвижные группы для нанесения фланговых ударов там, где враг меньше всего ожидал этого.

Ворожищев водил по карте тупым концом карандаша. Он говорил спокойно, как на офицерских занятиях.

— Войска противника в беспорядке ринутся по дорогам к рубежу Алагир-Дигора. Но дороги уже блокированы передовыми отрядами одиннадцатого и десятого корпусов. В случае прорыва танков на участке, где мы сейчас находимся, командующий фронтом введет в бой авиацию, и тогда врагу придется поневоле побросать свою боевую технику, потому что по полю не пройдешь — кругом болота, густой кустарник… Ну, а дальше паническое бегство… Но это уже не войска… Если мой прогноз не сбудется, тогда я не полковник Ворожищев, а старая ворожея на кофейной гуще…

Габати далеко не все понял из сказанного, но чувствовал, что перед ним такой командир, за которым можно идти в огонь и воду.

— А скажите, Александр Васильевич, — спросил Булычев, — что вы считаете самым главным в этой операции?

— Не дать возможности противнику зацепиться за Алагирский рубеж!

После ужина Габати осторожно обратился к Булычеву:

— Скажи, пожалуйста, Николай, почему мы не можем вернуться к Бета?

— Вернемся, Габати. Только не сейчас. Бета находится уже у самого селения. Ты слышишь, немецкие орудия беспрерывно бьют по Дзуарикау и Кодахджину? Они создали зону огня на месте бывшего прохода. Когда огонь стихнет, бросят туда танки. Пока гвардейцы Терешкова не наведут здесь морской порядок, нам возвращаться нельзя.

— А в чем же тут непорядок, Николай?

— Путь в твой батальон проходит через зону огня. Убьют ни за понюх табака. И пользы никакой…

— А если мы рванем туда ночью, пешком, без твоего «виллиса», а? Я же пробрался сюда. Видишь — живой!

Капитан-лейтенант с трудом объяснил старому солдату, что тогда была одна обстановка, а теперь все изменилось.


В полдень 7 ноября пятнадцать танков противника прорвали фронт на участке второго батальона 10-й гвардейской бригады и пошли в атаку па группу Ворожищева с целью отбить этот выступ и получить свободу для возобновления активных действий.

10-я бригада полковника Терешкова оказалась разрезанной на две части — северную и южную, южная часть действовала рядом — плечо к плечу — с курсантами морских училищ.

За каменным домиком Габати разгорелся кровопролитный бой. Он длился двое суток, чуть затихая ночью и возобновляясь на рассвете с новой силой. Габати некоторое время находился вместе с Булычевым на наблюдательном пункте комбата Березова. После каждой отбитой атаки разносил по траншеям солдатскую еду и теплый чай в термосе. Помогал таскать ящики с патронами.

Танки Терешкова стояли без горючего и снарядов. Только две батареи действовали на флангах рот Мирза-Туниева и Пятисотникова, у них также было мало снарядов. Главным средством борьбы с танками были ружья бронебойщиков, зажигательные бутылки и гранаты.

Ядром двух рот стал взвод младшего лейтенанта Виталия Целикова, черноморца, сына донбасского шахтера. Курсанты любили своего молодого улыбчивого командира за то, что он в самом кромешном аду не терял спокойствия.

Взвод Целикова стоял уступом, чуть впереди других, и пропускал через свои окопы вражеские танки, чтобы дружным огнем автоматов отсечь от них пехоту. А группа «поджигателей» бросала бутылки со смесью в моторную часть танков. Не всегда, правда, воспламенялось содержимое этих бутылок…

Когда «пантеры» и «ягуары» все же прорывались вперед, с ними вступали в единоборство бронебойщики Мирза-Туниева и Пятисотникова.

9 ноября против защитников Майрамадагского рубежа гитлеровское командование бросило в атаку два полка 2-й горнострелковой дивизии румын. Следом шли эсэсовцы из дивизии «Викинг».

Восемь раз под прикрытием танков бросались в атаку горные стрелки. Оставляя за собой горящие машины и трупы, румыны откатывались на небольшое расстояние, отлеживались и, страшась погибнуть от пуль эсэсовцев, снова поднимались в атаку.

Ни разу не дрогнули защитники майрамадагской «крепости». Лейтенант Пятисотников был ранен осколком снаряда в живот. Прикрывая смертельную рану рукой, он напряг последние силы, выскочил с тяжелой связкой противотанковых гранат, рванул зубами чеку, опустился на колени и сунул связку под гусеницу… Резкий взрыв качнул танк набок. Гусеница разлетелась. Но и лейтенант не поднял больше головы.

Грозой фашистов считался молоденький старшина первой статьи Коля Громов. Его оружие — снайперская винтовка для стрельбы по смотровым щелям и по пехоте, противотанковое ружье и целая горка гранат, аккуратно разложенных в нише глубокого окопа. 9 ноября боевой счет уничтоженных гитлеровцев перевалил у Николая Громова за сотню.

В этом бою молодой коммунист Коля Громов уничтожил свой последний немецкий танк.

В братской могиле на холме хоронили очередную партию моряков… В числе славных героев был и Николай Громов[8].

Наступил вечер 9 ноября. Снаряды рвали вспаханную бомбами и стонущую в глубоких ранах землю, ревели танки. Суаргомское ущелье гудело от канонады, кусты и целые деревья, вырванные с корнями, взлетали в воздух.

Выбившиеся из сил, обросшие щетиной, командир и комиссар прижались к влажной стене КП и смотрели на танковую лавину, катившуюся на позиции истрепанного и истекавшего кровью батальона…

— Который раз они лезут? — почти прокричал Григорий Диордица в ухо Леониду Прилипко.

— Уже чертова дюжина, — комиссар поднял перед глазами комбата пальцы — десять и три.

Разведчики докладывали о количестве наступавших танков и пехоты, о том, на каком участке круговой обороны создается наибольшая опасность.

— До шестидесяти чудовищ лезет, — словно для себя проговорил Прилипко.

Связист, принимавший радиограмму, засиял. Комиссар понял: значит, наконец-то идет помощь…

— Если чертова дюжина, тогда она последняя! — снова прокричал Диордица.

Действительно, предпринятая в сумерках атака шестидесяти танков и почти трех полков пехоты была последней, тринадцатой по счету. Немецкие генералы Маккензен и Руофф ничего не жалели для восстановления «порядка» в собственном тылу. Без этого «порядка» в гизельском мешке гибли их отборные части… На помощь гвардейцам Терешкова поспешили Ворожищев и Цаллагов. Немцы, не выдержав натиска, снова откатились назад. На поле боя под Майрамадагом в этот день противник оставил 47 танков и до тысячи трупов…

Тахохов после разговора с капитан-лейтенантом Булычевым по-своему представил себе положение фашистов в Гизели. Получалось так, как если бы проскочившему в хлев волку хозяин прищемил дверью хвост… Волк, изогнувшись кольцом, отчаянно сует свою оскаленную морду в узкую щелку…

Зажатый в огненном треугольнике, враг метался из стороны в сторону. Фашистское командование предпринимало различные маневры и отвлекающие демонстрации, чтобы ослабить фронтальные и фланговые удары советских войск по Гизельской группировке.

Бои шли несколько дней. Левофланговые части 11-го гвардейского и основное ядро 10-го гвардейского корпусов настойчиво продвигались вперед. 62-я бригада морской пехоты наносила фланговые удары с северо-востока. Гизель очутилась в огненном полукольце.

Но фон Клейст не отменял приказа о наступлении на Владикавказ. Командиры дивизий и полков в своих воззваниях успокаивали солдат, объясняли, что создалось лишь временное тяжелое положение, что скоро с запада придут крупные резервы и победа будет обеспечена. Об этом же трубила газета «Панцер форан». Хотя уцелевшие солдаты видели своими глазами совсем другое.

Фельдфебель из боевой группы «Эдельвейс» Фридрих Зольцер писал на родину: «Майн гот!.. В нашей роте осталось шестнадцать с половиной человек… Где мы будем зимовать, неизвестно. Мы стоим на восточной окраине большой деревни Гизель. Лейтенант Пильц ежедневно поднимает нас в атаку. Когда мы идем вперед, репортер из «Панцер форан» щелкает своим аппаратом, а через день появляются фотоснимки и подписи: «Рыцари лейтенанта Вольфганга Пильца атакуют русский редут».

С каждым днем мы видим все меньше своих танков. Второй день едим какую-то бурду, сваренную из сухарей и рыбных консервов. В первые дни мы находили в огородах ямы, а в них спрятанные населением продукты — муку, мясо, сало, мед и даже выпивку. Но Пильц запретил есть эти продукты, говорит, якобы они отравлены бактериями «мутанпестис». А сам, скотина, жрет за троих и ни разу еще ничем не заболел. Если через три дня мы не получим пополнение, то наша рота перестанет существовать. О майн гот, и это называется наступлением!..»

Позднее, когда в наши руки попали документы штаба, была найдена закодированная радиограмма генерала Маккензена на имя полковника доктора Кюна. Ссылаясь на секретный приказ фон Клейста, Маккензен сообщал, что отныне задача ударной группы изменилась: любой ценой следует приостановить контрнаступление русских войск и организованно отойти на левый берег реки Фиагдон. Для выполнения этой задачи необходимо удерживать Гизельский рубеж до первых чисел декабря. Экономить горючее. Танки вывести на линию обороны, зарыть в землю, превратив их в артиллерийские доты. При отходе все танки без горючего сжечь или взорвать…

Организованный отход… Удерживать рубежи до первых чисел декабря… А ведь командир 13-й танковой дивизии доктор Кюн еще неделю назад заканчивал свое донесение начальству словами: «До встречи во Владикавказе!..»

С каждым часом нарастал темп наступления советских войск. С юго-востока Гизельскую группу атаковали гвардейцы полковника Глаголева, с северо-востока — части 11-го Краснознаменного корпуса, между ними на штурм шли полки чекистов…

К исходу дня 9 ноября после обмена боевой информацией и решения вопросов взаимодействия политработники наступавших частей делились сведениями о боевых подвигах героев Гизельского сражения. Имена героев становились достоянием каждого воина и всех, кто работал для фронта на заводах и фабриках города Орджоникидзе.

Капитан-лейтенант Булычев записал кратко в своем дневнике несколько боевых эпизодов.

«…Полк Орджоникидзевской дивизии закрепился на отбитой у врага первой линии траншей под Гизелью. Гитлеровцы попытались восстановить положение и скрытно выдвигались на исходный рубеж для новой, внезапной контратаки.

По цепям бойцов-чекистов прозвучал призыв: «Ни шагу назад!» Комиссар полка Алейников направился к передовым наблюдателям и был замечен гитлеровцами. Отважный воин бросился к комиссару и загородил его своим телом в тот момент, когда раздались короткие очереди. Несколько пуль хлестнули в грудь курсанта…

Отважный воин спас комиссара. Ценой своей жизни. Боевые друзья Аркадия Климашевского забросали гранатами фашистов, поднялись в атаку и полностью уничтожили их»[9].

«…Бессмертный подвиг совершил комсорг стрелкового подразделения Петр Барбашев. Он командовал отделением, в составе танкового десанта двигавшегося на штурм Гизели. Спрыгнув с танка, Барбашев метнул две гранаты по амбразуре пулеметного дзота и с возгласом: «Комсомольцы, вперед!» бросился в атаку. Но дзот вдруг ожил, и Барбашева ранило… Отделение залегло. Барбашев с трудом поднялся, сделал несколько шагов и навалился телом на амбразуру. Он спас своих товарищей и обеспечил общий успех: отделение овладело первой траншеей вражеской обороны.

Прошло несколько часов после геройской гибели Петра Барбашева. А на месте, где угасла прекрасная жизнь молодого паренька из Сибири, намертво стали гвардейцы, поклявшиеся: «Не сдадим врагу рубеж Пети Барбашева!» И эту клятву сдержали»[10].

И еще одну запись сделал Булычев в своем дневнике о подвиге и боевой смекалке казака из станицы Архонской Якова Федоровича Шапошникова.

«…До этого дня, 9 ноября, рядового гвардейца никто и не замечал: был тихим, неразговорчивым, погруженным в свои думы.

А когда в отбитом у врага блиндаже нашли обезображенный труп нашего лейтенанта Тарубарова и Яков Федорович увидел его, бойца словно подменили. И было отчего… На теле лейтенанта насчитали 23 пулевых и ножевых ранения, череп был раздроблен, лицо обожжено, пальцы рук обрублены, а на спине Тарубарова изверги каленым железом выжгли звезду…

Пришел Яков Федорович в роту и занял место на фланге в последнем окопе. И насупился, помрачнел лицом. А тут немецкие танки пошли в контратаку на штурмовую роту Бориса Серова, теснившего врага с северной окраины Гизели.

Дожидаться приказа командира Шапошников не стал. Застегнул все пуговицы на стеганке, подтянул ремень, на котором висело несколько гранат, засунул в карманы бутылки с зажигательной смесью, на секунду выпрямился — высокий, плечистый, хотя и пожилой, но крепкий воин. Танки урчали, изрыгая огонь. Казак поплотнее надвинул шапку-ушанку и пополз навстречу танкам. За Шапошниковым молча поползли и другие бойцы. Мокрый бурьян скрывал их движения.

Шапошников залег в лощине за кустарником и стал ждать, пока не приблизятся передние машины. Потом спокойно бросил под гусеницу противотанковую гранату. И еще одну. Заскрежетал, зарычал и заметался враг. Яков вытер с лица ушанкой пот и с лютой ненавистью приготовился бить по второму танку. К тому времени подоспели еще два гвардейца. И второй танк запылал. Из подбитых и горящих машин выскакивали вражеские танкисты. Только теперь обмолвился казак словом:

— За муки Тарубарова! — и автоматными очередями скосил фашистов, выскочивших из танков.

Когда гвардейцы заставили отойти другие танки, Яков Федорович все так же спокойно вернулся в свой окопчик и с аппетитом затянулся дымом махорки.

Ночью Шапошникова вызвал к себе полковник.

— Это ты, гвардеец, осмелился без приказа?

— Терпенья не хватило, товарищ гвардии полковник.

— И подбил два танка, застрелил восьмерых фашистов?

— Так терпенья ж не хватило, товарищ гвардии полковник…

— Яков Федорович, молодец! Представляю тебя к награде. — Полковник подписал бумагу и еще раз смерил казака пристальным взглядом.

— Благодарствую, товарищ гвардии полковник. Было б за что. А то ж за подлюг, — смущенно сказал старый солдат, приложив худощавую руку к ушанке.

— Поблагодаришь, когда я тебе орден за храбрость вручу, не за подлюг, — прищурился полковник. — Хочу спросить: не приметил ли ты, Яков Федорович, перед своим батальоном невысокий курган у окраины села? У тебя же глаз наметанный, казацкий.

— Как не приметить такую заразу! — сплюнул Шапошников. — Холера на том кургане засела, головы поднять не дает…

— А не справился бы ты с этой «холерой», Яков Федорович? Прихватил бы с собой гвардейцев по собственному выбору…

— Отчего ж не справиться, раз надо?! Места эти мне с малолетства знакомые… Тут я коней выпасал, телят сюда из Архонки гонял…

— Вот и отлично: пойдешь, Яков Федорович, разведаешь и, если удастся… Сам понимаешь, как поступают с фрицевской холерой…

— Ясно, товарищ гвардии полковник, раз надо, значит, какой может быть сказ, — спокойно ответил казак. — Разрешите выполнять?

— Неотлагательно, Яков Федорович! — Командир части обнял гвардейца. — Успеха тебе, Шапошников!..

Перед рассветом в блиндаж командира вкатили два трофейных пулемета. Пригнувшись, вошел и долговязый Шапошников с тремя автоматами на плече и доложил:

— Холеры как не було, Михаил Петрович! — И, положив автоматы па стол, стерев ушанкой пот со скуластого лица, добавил: — Точно! На том кургане ни одной живой души не оставили. И самого дзота — тоже. Трофеев всех доставить не удалось. Когда вороги сыпанули минами, побросали мы те трофейки и утекли… Извиняюсь…

— Да за такую службу, Яков Федорович, я представляю тебя ко второму ордену… — И полковник подозвал к себе адъютанта.

— Так не за что, Михаил Петрович… Лучше моим хлопцам чего подбросьте!

— Все будут отмечены, Яков Федорович. — Полковник посмотрел на часы. — А теперь идите и выпейте по чарочке, отдохните малость: скоро рассвет, и нам предстоит на решительный штурм Гизели идти — твоего соседнего села…

— …Ничего себе, Яков Федорыч, — поздравляли друзья гвардейца, — за сутки — две награды хватанул!

— А я этих подлюг не за награду давил, — отвечал казак.

Рассветало. Батальоны были подняты в наступление. Густой серый туман слепил глаза, шел мелкий дождь, и ноги вязли в липкой грязи. От свиста мин и снарядов закладывало уши. Гудели танки, трещали пулеметы и автоматы. В воздухе — завеса огня. Падая и поднимаясь, и снова падая — многие навсегда, продвигались вперед гвардейцы.

…Чернеют приземистые домики у края села. Осталось всего несколько сотен шагов!.. Полукольцом окруженный противник цепляется за каждый камень, за каждый метр земли.

— Дядя Яков! — слышит Шапошников сквозь грохот чей-то знакомый голос. — Комроты убит… Командуй нами!..

— Ах же ты боже мой! — в сердцах пробурчал казак себе под нос. Но тут же подтянул ремень и приподнялся. — Слушай, рота, мою команду! — передал он по цепи, а потом рывком бросился вперед, залег за бугром и, изучая обстановку, внимательно осмотрелся вокруг. Пулеметы, стрелявшие из окон свинофермы, были главным препятствием на пути к ближайшей цели.

На помощь роте Шапошникова были посланы танки. Укрываясь за их броней, командир с четырьмя бойцами подобрался к вражеским укреплениям. А за ними поднялась и вся рота. Ферма и три дома были заняты. Минут через сорок немцы контратаковали гвардейцев, но безуспешно. Горели все строения. Однако рота держалась.

— Шапошников, как дела, как себя чувствуешь? — гудел телефон. Но комроты продолжал вести бой и отмахивался от связиста, велев самому отвечать комбату, докладывать обстановку.

До подхода подкрепления гвардейцы Шапошникова уже сошлись с немцами врукопашную…[11]»

…Все сильнее сжималось огненное кольцо вокруг ударной группировки гитлеровцев, засевших в Гизели и Новой Санибе. Толстые каменные стены более трех тысяч домов и длинные сараи двух этих больших селений враг превратил в своеобразные доты и дзоты. Огневыми точками, минными полями, рвами, колючей проволокой были опоясаны населенные пункты, являвшиеся, по мысли фашистских стратегов, трамплином для прыжка к городу Орджоникидзе. Часто с неумолимой настойчивостью повторялись контратаки противника. На узких участках немцы по приказу Клейста пытались вырваться из «мешка» и бросали в контратаки десятки танков с батальонами мотопехоты.

Но теперь было не 3 ноября, когда силы ударного кулака противника превосходили наши в пять-шесть, а в технике — даже в десять — двенадцать раз. В тот день шестьдесят танков и пехота Клейста оказались уже буквально у стен города. Правда, в этой яростной схватке на западной окраине Владикавказа тридцать два танка и сотни фашистов нашли свою могилу, а уцелевшие гитлеровцы под ураганным огнем артиллерии и бойцов Киселева отступили. Однако момент этот был самым опасным и критическим.

С того дня жестокая битва не прекращалась ни днем, ни ночью. Нашим частям в непрерывных боях удалось оттеснить противника на 5–6 километров и отбросить врага за Черную речку, подойти к восточной и северной окраинам Гизели, перерезать пути отступления. 10 ноября стало днем, решившим участь противника. Его шаг за шагом теснили гвардейцы 10-го и 11-го гвардейских корпусов, полки НКВД и Орджоникидзевской дивизии. Несмотря на плохую погоду, чувствительные удары наносили летчики 4-й воздушной армии Константина Андреевича Вершинина. Стволы пятнадцати полков разноголосой артиллерии Павленко, Македонова, Героя Советского Союза Маргулиса и других наших офицеров за эти сутки так и не остывали.

С крутых берегов Терека и вершины одинокой Лысой горы, со станицы Архонской и склонов Черных гор, нависших с юга над полем сражения, волна за волной катился огненный смерч на головы гитлеровцев. С наступлением темноты 10 ноября канонада еще больше усилилась. В эту ночь небо над Тереком осветилось ярким пламенем. Фейерверк осветительных и сигнальных ракет, яркие слепящие фонари светящихся авиабомб, повисших над вражеской обороной, огромные костры горящих домов и разноцветные всплески снарядов разнокалиберных пушек и «катюш» создавали это невиданное пламя. Пламя над Тереком.

Рушились и взлетали в воздух доты и дзоты, горели в этом сплошном пламени гитлеровцы, горели их танки, даже те, которые были зарыты в землю и действовали как бронированные крепости, горели машины, склады с боеприпасами.

Не выдержав такого шквала, гитлеровцы заметались. Наши артиллеристы, перерезая пути отступления, возвели такую стену заградительного огня, которую было почти невозможно миновать живым. Возмездие настигало врага.

Каменистое русло Гизельдона в районе Новой Санибы и Гизели, через которое противник старался вывести людей и технику из гизельского котла, фонтанировало вулканом металла и камней…

К утру главный опорный пункт Владикавказской группировки противника — Гизель — Новая Саниба — пал, превратившись в кладбище боевой техники и живой силы врага…

В полдень 11 ноября два советских воина принесли на наблюдательный пункт командующего фронтом знамя 13-й танковой дивизии противника. К часу дня 11 ноября эта дивизия перестала существовать. Все ее штабные документы, средства связи и транспорт были захвачены нашими войсками. Закончили свой бесславный путь и другие соединения и части «ударной группы», которую возглавляли 13-я и 23-я танковые дивизии.

Подразделения разгромленной горнострелковой дивизии румын, остатки 23-й танковой дивизии и штабы уничтоженных частей ринулись в сторону селения Чикола, где находился резерв Клейста, предназначенный для развития успеха в сторону Грозного после падения Владикавказа…

В сообщении Совинформбюро тогда говорилось: «Многодневные бои на подступах к Владикавказу (гор. Орджоникидзе) закончились поражением немцев.

В этих боях нашими войсками разгромлены 13-я немецкая танковая дивизия, полк «Бранденбург», 45-й велобатальон, 7-й саперный батальон, 525-й дивизион противотанковой обороны, батальон немецкой горно-стрелковой дивизии и 33-й отдельный батальон. Нанесены серьезные потери 23-й немецкой танковой дивизии, 2-й румынской горнострелковой дивизии и другим частям противника.

Наши войска захватили при этом 140 немецких танков, 6 бронемашин, 70 орудий разных калибров, в том числе 36 дальнобойных, 95 минометов, из них 4 шестиствольных, 84 пулемета, 2350 автомашин, 183 мотоцикла, свыше 1 миллиона патронов, 2 склада боеприпасов, склад продовольствия и другие трофеи.

На поле боя немцы оставили свыше 5000 трупов солдат и офицеров, количество раненых в несколько раз превышает число убитых…»

Цифры, приведенные в этом сообщении, относятся к Гизельскому сражению 10 и 11 ноября. Если же подвести итог двухмесячных напряженных боев у Терского хребта и последующего освобождения всей территории Северной Осетии, то откроется внушительная картина крушения фашистской армады группы армий «А» в предгорьях Северного Кавказа.

И конечно, главный итог первой фазы битвы за Кавказ состоял не в том, что поля и предгорья, перевалы и берега Черного моря были усеяны могилами фашистов, а в том, что Гитлеру не удалось получить грозненскую и бакинскую нефть. А потерпев поражение, немцы не смогли лишить нашу страну основного источника нефти и отрезать Юг от центра, а также пробить себе кратчайшую дорогу на Восток, чтобы соединиться с армией Роммеля. Наконец, отсюда началось наше наступление. Победа в горах Северного Кавказа возвестила миру о предстоящей победе советского оружия под Сталинградом: наступил великий перелом в войне.

19 ноября началось наступление наших войск под Сталинградом.

О тех боевых днях солдаты-кавказцы сложили песню:

…Мы шли по горам сквозь пургу и метели,
Морили нас холод и зной.
И те, кто орлятами в горы летели,
Орлами Кавказа вернулись домой.
Мы знали, что ждать нам придется недолго
И Терека вновь зацветут берега.
Гвардейцы отгонят фашистов от Волги,
А мы от Кавказа отбросим врага.

Габати идет на Запад

Фашистский ас Гейнц Клюге был сбит над Орджоникидзе и упал недалеко от западной окраины Гизели. При падении самолет взорвался, и из него вывалился сундук, наполненный орденами, которые предназначались для вручения солдатам и офицерам «за взятие Владикавказа».

Узнав о сбитом самолете и содержимом сундука, капитан-лейтенант Булычев разбудил Тахохова.

— Вставай, Габати, едем в Гизель и — дальше!

— Эх, и сон я видел, — счастливо потягивался Тахохов. — Кончилась будто война, и на площади расставили длинные столы… Съехались гости — все, как один, мои друзья. И Хотулев был, и Курбатов с «Крейсера», и Коля Громов, все живые сидят, будто их не убило… И ты там был, Бета, был, генерал Плиев Исса пожаловал… Празднуем мы победу. День пьем, два дня гуляем и пьем, три дня пируем… А жена моя, Чаба, значит, такая интересная, какой была она тридцать лет тому назад…

Капитан-лейтенант торопился, по не утерпел и все же записал в блокноте: «12 ноября. Сон Габати. «День пьем, два дня гуляем и пьем».

— Сбудется твой сон, — пообещал Булычев. — И Курбатов, и Коля Громов, и Рафик Хуцишвили придут на твой праздник. Народ вспомнит, скажет доброе слово о погибших героях, которые отдали за нашу победу самое дорогое — жизнь…

— Ты очень хорошо сказал, Николай. Как осетин, сказал… Если бы еще жена моя, Чаба, стала такой, какой она была тридцать лет тому назад…


По ухабистой дороге подпрыгивал «виллис». Из Гизели за километр несло гарью. Над селом клубилось облако черного дыма. Даже перед гибелью фашистское отродье не изменило своей привычке — поджигать дома.

Габати не узнавал Гизельскую дорогу. Была опа раньше прямая, с небольшим изгибом на север, а теперь петляет змеей, и приходится объезжать уйму всяких разбитых танков, горелых машин, бронетранспортеров, тягачей и орудий… У кювета — справа и слева — горы трофейных мотоциклов и велосипедов…

Между двумя притоками Гизельдона Габати увидел большую колонну низких танков с длинными пушками. На башнях — желтые прямоугольники с какими-то черными пятнами посередине. Тахохов присмотрелся.

— Товарищ капитан! Что за собаки там нарисованы?

— Это пантеры, — объяснил Булычев. — Появились у немцев еще «королевские тигры»… Говорят, сильные танки…

— Так не получается, начинают зверем пугать… Тьфу, проклятые!

Машина забуксовала на пригорке, Булычев и Тахохов спрыгнули в вязкую грязь.

Недалеко от черной воронки, казалось, сидел, согнувшись, молоденький немецкий солдат. Мокрые белокурые волосы слиплись на белом лбу. Солдат мертво смотрел одним глазом в небо.

— Совсем еще дитё…. — угрюмо сказал Габати и первый раз в жизни не обрадовался гибели врага. — Бросят его, как собаку, в яму, лопаты сровняют землю — ни креста, пи кола, и никто в мире не разыщет эту безвестную могилу…

Раздумья Тахохова были прерваны капитан-лейтенантом:

— Что дитё — это верно. Только и его мы не просили на нашу землю…

Дорога круто повернула на север, и «виллис» въехал в Гизель. Машину пришлось поставить в ближайшем свободном дворе — все улицы были запружены разбитыми пушками, автомобилями, двуколками, артиллерийскими фурами, имуществом связи. На разрушенных стенах многих домов и сараев предостерегающие надписи: «Мины!»

Возвращались беженцы, жившие в лесах, в низких сырых землянках и шалашах Кобанского ущелья. Лица бледные, изнуренные… Возбужденные возгласы, слезы радости и слезы печали…

У закопченной печи причитает старая женщина в черном платке:

— Горе мне! Гнездышко мое!.. Где стены? Одна печь осталась. Горе вам, детки солдатские — внуки мои. Где вы будете жить?.. О, горе нам, горе!..

Два старика в ветхих полушубках подходят к женщине, успокаивают, ведут ее с внуками в свой чудом уцелевший от разрушения сарай. Причитания постепенно затихают…

В северной части села расположилась какая-то гвардейская часть. Возле двух дымящихся котлов выстроились ребятишки с котелками и кастрюлями. Проворные повара наполняли посудину кашей, а сидящий на железном бочонке пожилой солдат выдавал каждому по увесистой селедке и краюхе хлеба.

— Налетай, не зевай! — кричал белобрысый полнолицый повар. — Эй, малыш, гукни там, нехай все, какие есть, сорванцы бегут кашу лопать, пока горячая.

Габати остановился около большой, срезанной снарядом акации, хотел что-то сказать Булычеву, но подошедший старик в рыжей допотопной бурке и в маленьких очках перебил:

— Здравствуйте, люди добрые!.. Ирон?

— О, ирон! Из Майрамадага. Здесь вот моя родственница Зарифа жила. Где она?

Старик с удивлением посмотрел на Габати: такой пожилой — и солдат.

Габати понимающе улыбнулся. Правда, вид у пего был не совсем обычный. Да что с того! Сегодня чуть свет облачился в подаренную Ворожищевым пехотинскую форму, свою крестьянскую «спецовку» разведчика запрятал в надежном месте на чердаке, оставил только теплую юрскую шапку, привинтив к ней «капусту» с золотым якорем. Орел!..

— Жива твоя Зарифа, джигит, — по-осетински ответил старик. — На площадь она пошла. Там комиссия работает…

— Какая комиссия? — поинтересовался Булычев.

— Она настоящая, товарищ командир. Там целая гора мешков и чемоданов! Фашисты награбили… Вот, — старик вытащил из кармана большую связку ножей и вилок кубачинской работы. — Дочка уезжала на фронт и подарила мне, а герман-бандит забрал. Теперь секретарь Совета, Муртуз, достает, к примеру, какую вещь и спрашивает у народа, чья она. Нашелся хозяин — и получай свое добро назад. Только разве сразу найдется хозяин. Комиссия будет потом ходить по домам. Мне-то повезло…

Возле большого каменного дома лихо наигрывал баян. Баяниста загородила большая толпа людей.

— Кажется, наши! — сказал Габати. — Клянусь святыми, это та самая гармошка, которая играла у Дома Красной Армии в Орджоникидзе. Мы ездили тогда медали получать.

При подходе к дому встретилось неожиданное препятствие. На середине улицы стоял плечистый мужчина на костылях и кричал, указывая на вынесенный стол с вином:

— Кто не выпьет стакан гизельской — на праздник ходу пет! Кто не выпьет араки…

Он без конца повторял эту фразу, подкрепляя ее широкой улыбкой.

Пришлось заручиться этим необычным пропуском.

Сельчане обнимали моряков, а тех, у кого орденов и медалей было много, качали.

Габати заметил, что некоторые девушки целуются с солдатами гораздо больше п дольше, чем положено в таких случаях.

— Эх, старость — не радость… Кхе-кхе… — прокашлялся Габати. Обидно, что ни говори, — добро бы хоть одна бабенка бросилась к нему с объятиями.

Побыв еще некоторое время на этом стихийном празднике сельчан, Булычев и Габати направились к своему «виллису» и развернулись на северо-запад к селению Нарт, где их давно ожидал Бета Цаллагов.

Выбрались на Архонскую дорогу. И тут Габати вдруг услышал гул самолетов и встревожился:

— Коршуны! — Он хлопнул водителя по плечу. — Сворачивай!

— Ты что, Габати, своих не стал узнавать? — очнулся от задумчивости Булычев.

— Своих? — недоверчиво переспросил Габати. — Узнаешь, когда их не видать!

— А ты по звуку… Вон они, «ИЛы», а за ними — Яки»… На запад идут… — успокоил Булычев, показав на красивый строй наших штурмовиков и истребителей, летевших, прижимаясь к горной цепи.

— Тогда ладно.

— Сталинград… Вот где теперь решается судьба войны!.. А стервятников немецких ты не бойся: прошло время, когда они охотились за одиночными бойцами!

— Как не бояться? — возразил Габати. — Не случись тогда рядом Бета, прах бы мой никто не нашел… Юлтузку бедняжку, на куски разнесло… И ни одного нашего самолета не было…

— Зато теперь есть. За один только день — первого ноября — над Гизелью было шестнадцать воздушных боев. Наши летчики и зенитчики тогда сбили восемнадцать и повредили двенадцать фашистских самолетов. Правда, мы тоже потеряли одиннадцать машин…

— Девушка-разведчица наша, говорят, в лесу у Майрамадага летчика спасла. Это правда?..

— Если говорят, значит, правда, — усмехнулся Булычев. — Это с Самсоном Мкртуманяном несчастье случилось. А Валя Александрова — храбрая танкистка — доставила Самсона в госпиталь. Увидела его в лесу около сгоревшего самолета, когда возвращалась из разведки, перевязала раны и увезла на своей танкетке.

— Как попал Самсон в беду, неужели немец перехитрил его?

— Мы же с тобой видели. Позавчера это было — во время штурма Гизели и Новой Санибы. Помнишь, четыре «мессера» напали на одного нашего штурмовика? Вот здесь! — Булычев показал на черные лесистые горы между Гизелью и Майрамадагом.

— Как же, помню! Два самолета он сбил, они в лес упали, а третий — с огнем на хвосте — удирать бросился… Ай, герой!

— Еще какой!.. А Кубати Карданов! Слышал про такого сокола?

— Он что, из кабардинцев будет?

— Забыл только, из какого он села. Кажется, из Ашугер.

— Знаю такое село! Бывал там… Мать, отца, сестер его разыщу, руки им пожму, скажу спасибо от осетинского народа!..

— Пока мы с тобой дойдем до Кабарды, на груди у Кубати Карданова уже будет сверкать Золотая Звезда…

— О-о, тогда это совсем хорошо! — обрадовался Габати. — Много осетин с Золотой Звездой!.. Пусть и у соседей, кабардинцев, тоже будут свои Герои! А ты самого Кубати живого видел?

— Сперва я познакомился с грузином из Тбилиси, Арчилом Годерзишвили, он техник-лейтенант, — рассказывал Булычев. — До войны работал на заводе бригадиром, сейчас — авиамеханик, он-то как раз и обслуживает самолет Кубати. За войну они сдружились, как родные братья стали…

Двести двадцать пять боевых вылетов, семь сбитых самолетов и десятки сожженных машин с пехотой противника! Таков был личный счет Кубати, когда командующий вручал ему первый орден Ленина… До войны простым учителем был. А на войне — до комэска дошел…

«Почему у твоего истребителя лоб красный?»— спросил я у Карданова. «Это мой опознавательный знак, — ответил Кубати. — Пусть знает немчура, с кем имеет дело!» К тому времени, когда я его увидел, на личном боевом счету Карданова числилось уже тринадцать сбитых «мессершмиттов», три сожженных танка, семнадцать расстрелянных зенитных батарей, и других пушек, сотни уничтоженных грузовиков с солдатами и офицерами противника. И все па одном и том же самолете. Для этого Кубати потребовалось пробыть в воздухе более пятисот часов. Посмотреть на его истребитель— весь корпус в рубцах и заплатках, как шуба у бедного горца, каких до революции на Кавказе было не так уж мало. Все — следы пулеметных очередей и разорвавшихся поблизости снарядов.

— Да, герой Кубати! Дай бог ему здоровья и удачи, чтобы еще столько же пиратов лишил жизни! — проговорил Габати.

— Кажется, подъехали, — произнес молчавший всю дорогу шофер и свернул с дороги во двор, где расположился штаб батальона Цаллагова…


Декабрьский мороз украсил берега горных рек тонким кружевом льда. На быстрине Фиагдона темнела полоска воды. Кое-где она была совсем узкая, — казалось, можно перепрыгнуть. Но каждый раз, когда подразделение батальона ведет разведку боем, цепь переходит реку по отмели.

Днем на передовой тихо.

Румынские горные стрелки и эсэсовцы дивизии «Викинг», наверное, берегут патроны и снаряды. Лишь одиночные орудийные выстрелы гулким эхом отдаются в горах. Самолетов не видно. Иногда над передним краем покружит «фокке-вульф», повернет в сторону заснеженных глыб Кавказского хребта и скроется в свинцовом мареве зимнего неба.

Настала долгожданная пора освобождения родной земли от фашистской нечисти, а тут — сиденье в окопах. Кому это нужно?

В большой землянке политотдела корпуса только что закончилось собрание партийного актива. Но многие офицеры не уходят.

— Я еще в Майрамадаге говорил, — рубит ладонью воздух полковник Ворожищев. — Если мы дадим возможность противнику закрепиться на реке Фиагдон, значит, потеряем многое из того, чего мы достигли в Гизельской операции. Вот пусть капитан-лейтенант подтвердит мои слова. Говорил я?

— Подтверждаю, — кивает Булычев, — был такой разговор.

— Но позвольте, — вмешивается Михаил Варламович Глонти. — У нас в Грузии есть очень древняя поговорка. Впрочем, вы, наверно, сами знаете, Руставели приводит ее в своей бессмертной поэме «Витязь в тигровой шкуре»: «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны…»— Он обернулся к Ворожищеву — Это я не про вас, Александр Васильевич, не вздумайте обидеться. Многие стратеги уверяют, что Гизельское сражение не получило должного развития. До недавнего времени и я, грешный, был такого мнения. Но мы с вами, к сожалению, многого не знаем. Нам неизвестно, например, что массированные удары Красной Армии Ставка приурочивает к определенному времени и в нескольких направлениях, именно там, где надо. О взаимодействии фронтов мы узнаем после совершившихся событий. Плюс к этому мы имеем весьма элементарное понятие о планах противника в масштабе всего театра военных действий.

— Я не спорю против этого, — Ворожищев раскрывает широченный морской планшет с картой и кладет его на стол. — Законом нашей обороны является контрнаступление, об этом каждый солдат знает. Для чего же оставлять противнику такие водные рубежи, как реки Ардон, Урсдон и Дур-Дур? Думаю, что за это никакая Ставка спасибо не скажет…

— А я вот что думаю, — перебивает генерал-майор Хижняк, новый командир 11-го гвардейского корпуса. — Все вы правы. Но вам, надеюсь, известно, что после разгрома в Гизели Клейст предпринял новое наступление— восточнее Моздока. Он не прорвался к Астрахани, но отвлек внимание нашего командования от Нальчикского направления. Пожалуй, в этом главная причина затянувшихся боев на реке Фиагдон.

— Иван Лукич! — поднялся Ворожищев. — Но когда же эта тянучка закончится? Больше половины моей бригады состоит из грузин, армян, азербайджанцев, из горцев Северного Кавказа. Вы знаете, что в военно-морские училища идет самый цвет молодежи. Все мои курсанты— это чистое золото… И вот этим парням я не могу смотреть в глаза…

Полковник Базилевский вставил:

— Тридцать четвертая курсантская — это фронтовое полпредство Кавказа. Михаил Варламович вчера вечером читал нам даже стихи:

Я армянин, а ты грузин,
И все же братья мы родные.
И край родной у нас один —
Кавказа выси голубые!

— Эх, диты мои, — вздохнул Иван Лукич. — С такими орлами, как вы, и впрямь в обороне сидеть совестно… Приказ о наступлении добудем… — Генерал хитро подмигнул полковнику Базилевскому и направился к выходу.

Бета Цаллагов задержал комкора у порога землянки и с ходу попросил у генерала триста пар резиновых сапог.

— Другие пойдут, когда саперы переправу наладят, — как бы оправдываясь, говорил комбат, — а нам придется по воде топать…

— Вот это деловой разговор! — рассмеялся Иван Лукич. — Возьмешь, капитан, селение Рассвет — весь корпус выручишь. Есть у нас с Базилевским одна задумка… А насчет сапог сейчас же прикажу. Солдата беречь надо.

— Это ты здорово придумал, Бета, — похвалил Булычев, когда они возвращались в батальон. — Выражаясь официальным языком, ты воспользовался демократической обстановкой партийного актива, чтобы поговорить с комкором через голову комбрига.

— Я думаю так, Коля, что когда речь идет о нуждах солдата, можно говорить через все головы!


В ночь на 22 декабря части 11-го гвардейского корпуса вели активную разведку боем в трех направлениях — на Кодахджин, Дзуарикау, Рассвет — и овладели этими населенными пунктами. Генерал Хижняк потребовал от соседей справа — частей 10-го гвардейского корпуса — продвижения вперед. Вскоре требование Хижняка было подтверждено приказом по армии.

Развивая успех, гвардейцы выбили противника из Хаталдона, Суадага, Алагира, Црау, Дигора, Кадгарона, Ардона… Вслед за этими успешными операциями двинулись вперед и войска всей 9-й армии. Время для наступления было удачным.

Очистив значительную часть территории Северной Осетии, 11-й корпус вдруг столкнулся с сильно укрепленным рубежом обороны противника по западному берегу реки Дур-Дур. Этот рубеж прикрывал селение Чикола, где сосредоточился оперативный резерв врага.

Гвардейцы генерала Хижняка — от рядового солдата до командира соединения — понимали, что взятие Сурх-Дигоры и удар по скоплению противника в Чиколе имели прямую связь с задачей освобождения всей территории Северной Осетии от фашистских захватчиков. Разгром Чиколинской группировки давал большие тактические преимущества нашим войскам — высвобождались части, стоящие в многочисленных горных ущельях, открывалась возможность соединения с 37-й армией, висевшей над вражеской группировкой в Дигорском ущелье.

На подступах к Сурх-Дигоре разгорелись ожесточенные бои. Противник использовал выгодный естественный рубеж, создав сильно укрепленную в инженерном отношении оборону по берегу реки Дур-Дур. Плотность обороны превышала всякие уставные нормы: рубеж обороняли четыре усиленных батальона дивизии СС «Викинг», полк горнострелковой дивизии румын, полк горнострелковой дивизии немцев, усиленный батальон 66-го пехотного полка, два дивизиона артиллерии, пять батарей шестиствольных минометов и до пятидесяти танков.

10-я стрелковая бригада подполковника Терешкова с ходу атаковала этот рубеж. Гитлеровцы оказали яростное сопротивление. Командир первого батальона гвардии капитан Диордица под покровом ночи скрытно вывел своих гвардейцев на исходный рубеж атаки и стал наносить противнику неожиданные удары.

Семнадцать раз селение Сурх-Дигора переходило из рук в руки! Только один батальон Григория Диордицы уничтожил двенадцать танков и сотни солдат и офицеров противника в одной из таких атак.

Но враг упорно продолжал сопротивляться. Любой пеной он стремился выиграть время для отвода главных сил Нальчикской группировки на север. Гитлеровское командование с полным основанием видело в быстром наступлении 9-й советской армии опасность полной изоляции и гибели своих войск, сосредоточенных на Центральном Кавказе. Стойкость Сурх-Дигорского рубежа во многом решала судьбу «планомерного отхода» этой группировки к намеченным пунктам. Немецкие части, стоящие на левом берегу реки Дур-Дур, чувствовали за своей спиной не только забитый боевой техникой населенный пункт Чикола, но и пулеметы заградительных отрядов — отборных головорезов из дивизии СС. Неумолимая жестокость вермахта превратила немецко-румынских солдат в смертников.

30 декабря две дивизии 37-й армии, взаимодействуя с войсками 11-го корпуса, нанесли фланговый удар противнику. 10-я гвардейская бригада пошла в решительную атаку, и Сурх-Дигора была очищена от врага. 31 декабря советские войска освободили селение Чикола и овладели Урухскими воротами.

Остатки разгромленных гитлеровских войск, бросив значительную часть боевой техники, устремились на запад по Нальчикскому шоссе. На промежуточных рубежах в междуречье Аргудана и Псыгансу, восточнее населенного пункта Урвань и других выгодных для обороны местах противник оставлял так называемые боевые группы прикрытия. Они имитировали «оборону». Но генерал Хижняк приказал не задерживать темп наступления, обходить эти группы, а для их ликвидации выделять специальные подразделения.

4 января 1943 года с боями был освобожден Нальчик.

…На стол командира корпуса офицер разведки положил блокнот из гербовой бумаги — дневник унтер-офицера из дивизии «Викинг». Рядом лежал перевод с немецкого. Генерал Хижняк прочитал следующее:

«Мы идем как бы с повязкой на глазах… Наше будущее темно и тягостно. Нас может спасти только быстрота. В 14.00 узнали, что отходим в направлении Пятигорска. Пишу на ходу. В 16.30 мы подожгли свои машины — шоссе перерезали русские. Идем проселочными дорогами. Злая зима и злые русские. Мы взяли у них всех гусей и уток.

31 декабря. Идем по 7 километров в час. Нас сопровождают снаряды. Боже, дай отдохнуть. Мы оставили много вооружения.

2 января. На нас идет весь мир. Скоро перестреляют всех. От роты ничего не осталось. Мы побросали все. Я замерзаю… Бедный отец! Не считай меня пропавшим без вести и не надейся, что увидишь когда-нибудь своего Карла…»

Иван Лукич положил этот дневник в кожаную папку и спросил офицера:

— Унтер убит?

— Сдался в плен вместе со своими солдатами.

— Значит, поумнел…

Генерал отпустил офицера, перелистал информационные документы из штаба армии, записал в свою фронтовую тетрадку:

«С 24 декабря 1942 года по 4 января 1943 года фашисты потеряли на Северном Кавказе только убитыми одиннадцать тысяч солдат и офицеров. В этих боях советскими войсками были захвачены и уничтожены 18 самолетов, 320 танков, 151 орудие, 490 пулеметов, 15 разных складов».

— Немалая доля в этом и нашего корпуса… — тихо сказал Иван Лукич и начал читать итоговое донесение политотдела.

«…Житель селения Адрон Епхиев скрывал от врагов в своем доме раненого советского разведчика Кириченко. В том же селе колхозник Леков прятал у себя тяжело раненного офицера Бельского.

Колхозница Пчелинцева из селения Кадгарон в период отступления прятала у себя раненого офицера, к которому присоединились еще два бойца. Когда они оправились от ран, житель того же села Хутинаев помог им перейти линию фронта и вернуться в свою часть…»

Неизмерим героизм советских людей…

Уже полночь. Пора бы отдохнуть. Иван Лукич поднимает телефонную трубку, вызывает начальника штаба.

— Михаил Варламович! Не спишь? Да, брат. Как бы нам не проспать все царство небесное. Нужно немедленно сформировать два отряда преследования. Дать им лучшие машины, радиостанции, средние минометы, орудия. В качестве второго эшелона этих отрядов выслать по двадцать танков Т-34. Иначе оторвемся от «завоевателей». Командирами назначить таких офицеров, которые могут самостоятельно решать задачи боя в любой обстановке. Один у меня есть — старший лейтенант Казаев. Кого бы вторым?.. Шевченко? Не возражаю. Действуй, Михаил! Чтобы к рассвету эти отряды уже наступили на хвост основным силам противника. В этом сейчас главное!..

Наступление развивалось стремительно.

Боевой порядок корпуса вытянулся в виде узкого ромба. Впереди продвигались с боями отряды преследования. От них все время поступали по радио донесения о действиях противника. Отдельные стрелковые батальоны первого эшелона превратились в передовую подвижную группу. В ее центре находилось все командование корпусом. Иван Лукич Хижняк получал информацию, как говорится, из первых рук и мог оперативно принимать решения.

На рубежах Докшукино и на берегу Баксана гвардейцы Терешкова вступили в бой с батальонами гитлеровцев, в то время как отряды преследования под командованием Казаева и Шевченко по приказу комкора обошли ночью эти пункты, двинулись по шоссе на запад и настигли колонну главных сил Нальчикской группировки противника. Неожиданный удар по колонне из минометов и пулеметов принудил гитлеровцев побросать боевую технику и пробираться мелкими группами к Пятигорску.

Казаев и Шевченко захватывали штабы, автомобили с награбленным добром, истребляли саперов-подрывников, готовившихся взрывать мосты.

Советское командование стремилось не допустить уничтожения гитлеровцами санаториев, курортных городов, принимало меры, чтобы отбить гурты скота, не позволить вывезти награбленное имущество. Достичь этого можно было только тактикой смелых прорывов, засадами передовых отрядов на шоссе и обходными маневрами в ночное время…


В то время, когда Григорий Диордица со своим батальоном форсировал водный рубеж Баксан и ворвался в одноименное селение, курсанты Ворожищева и гвардейцы морской пехоты Цаллагова вели бой за станицу Старо-Марьинскую.

Отступая, противник закладывал десятки тысяч мин, и поэтому на узлах вражеского сопротивления наши танки продвигаться не могли, они оказывали помощь пехоте только огнем своих пушек.

Капитан-лейтенант Цаллагов стоял на наблюдательном пункте — за подбитым танком — и угрюмо смотрел на взорванный мост через реку. Основания моста целые, но на середине — разрыв метра три шириной. Начальник штаба батальона майор Михалянц тоже смотрел в бинокль на эту брешь.

— Клянусь детьми, которых у меня пока нет, что-нибудь можно придумать, — произнес он.

— Можно, — подтвердил комбат. — Свяжись-ка с Леней Березовым. Там и Ворожищев близко… Передай нашу просьбу: ровно в восемнадцать ноль-ноль начать беспрерывный огонь в течение десяти минут… Следующие десять минут огонь ведут наши пушечные батареи и тяжелые минометы лейтенанта Налетова. Такое чередование должно длиться ровно полчаса. За это время саперы наводят мост.

— Чем? — развел руками Михалянц.

— Разобрать сарай, — Бета указал на большую постройку. — Передай капитану Курковичу: в восемнадцать тридцать быть готовым к форсированию реки через мост. Придать ему одну батарею Налетова. Все!

— Есть все!..

Последнее время Михалянц совмещал в одном лице должности начальника штаба, заместителя комбата по строевой части, батальонного инженера и даже выполнял функции замполита Дорохова, убывшего по ранению в медсанбат.

Габати часто видел неутомимого начштаба. Говорил Ованес Михалянц скороговоркой, передавал приказания комбата и бежал дальше, широко расставив локти и балансируя, чтобы не упасть.

Наступление не задерживалось, и связисты не всегда успевали наводить телефонную связь. Ваня Реутов и Габати сбились с ног, выполняя различные поручения командира.

Под утро 7 января батальон Цаллагова во взаимодействии с курсантами Ворожищева выбил противника из Старо-Марьинской.

Во время атаки Бета возглавил группу капитана Курковича, усиленную минометами младшего лейтенанта Андрюши Сепягина. Переправившись за ночь по отремонтированному мосту, минометчики открыли с ближней дистанции огонь по врагу.

Ованес Михалянц появлялся то у батарейцев Камбедриева, то у пулеметчиков сержанта Гончарова и отдавал приказы, не придерживаясь уставных правил: то уговаривал, то умолял, то пускался разносить…

Когда Андрюша Сепягин развернул свои мощные «самовары» на той стороне реки и обрушил на передний край гитлеровцев шквал огня, исход боя вскоре был решен. Станицу словно вымело, только впереди на шоссе надрывно урчали улепетывающие вражеские машины. Но их уже ждала засада Александра Казаева, который еще с вечера направился в глубокий обход Старо-Марь-инской.

Бои за населенные пункты Докшукино, Баксан и Старо-Марьинскую были самыми крупными между 1 и 10 января. В этот период 11-й гвардейский стрелковый корпус продвинулся более чем на двести километров, освободил 124 населенных пункта, отбил у противника около 200 исправных танков, 60 орудий, 85 минометов, 350 пулеметов, 1315 автомашин, захватил 34 склада.

В этих боях только убитыми и пленными гитлеровцы потеряли свыше пяти тысяч солдат и офицеров.

Иван Лукич Хижняк располагал разведывательными данными о том, что противник подготовил оборонительный рубеж на линии Лысогорск — Зольская — Константиновская — Горячеводская с целью вывезти из Пятигорска и других городов-курортов всевозможные ценности, свои склады, боевую технику, многочисленные штабы, войска полевой жандармерии и учреждения гестапо.

Наши разведчики и группы подпольщиков-коммунистов присылали связных с донесениями о том, что в Минеральных Водах формируются десятки эшелонов для принудительной отправки советских людей, преимущественно на сооружения новых оборонительных линий и последующего угона в Германию.

Генерал Хижняк вызвал Ворожищева, Ляскина, Терешкова, Цаллагова, Диордицу и командиров отрядов преследования Казаева и Шевченко.

— Во что бы то ни стало, — сказал комкор, — сбить противника с линии обороны Лысогорск — Горячеводская, стремительным ударом овладеть курортными городами и узловой станцией Минеральные Воды…

В основе плана наступательной операции лежал ночной маневр подвижной группы войск в северо-восточном направлении (Иноземцево — Карас) и неожиданный удар по противнику в полосе Константиновская — Горячеводская — поселок Свободы…

Ночью 11 января соединения 11-го гвардейского корпуса ворвались в Пятигорск, захватив богатые трофеи: 30 танков, 18 тяжелых орудий, более 500 автомашин с имуществом, 380 мотоциклов, 21 склад. Было захвачено в плен несколько команд поджигателей-подрывников, пытавшихся уничтожить наши прекрасные санатории, а также крупные предприятия винодельной и пищевой промышленности.

Отряды Казаева и Шевченко отбили у гитлеровцев 5 тысяч овец, 3600 голов крупного рогатого скота, несколько сот свиней. Все это фашистские «чабаны» готовили к погрузке в эшелоны и отправке на запад. Советские войска возвратили скот владельцу — совхозу имени Карла Маркса.

В Пятигорске капитан-лейтенант Булычев и Цаллагов, пользуясь короткой передышкой, подводили итоги событиям последних дней.

«Ночь 11 января 1943 года, — писал Булычев. — Пятигорск. В степях Северного Кавказа — свирепые ветры гонят тучи снега; на полях и у дорог — огромные сугробы. В них застревают повозки, автотранспорт буксует. Метели, метели, метели!.. Но кажется, что ничто не может остановить наступления частей Советской Армии. Это буря, которая сметает все на пути. За две недели под ударами Северной группы войск Закавказского фронта дивизии Клейста отлетели от ворот Владикавказа на север на сто сорок — двести километров».

Чтобы спасти свои части от полной гибели, Клейст приказал двум танковым и трем пехотным дивизиям, а также соединениям «Ф» (африканскому корпусу) остановить наше наступление на Куме — Золке. Кубанские и донские казаки Кириченко и Селиванова, танкисты и гвардейцы форсировали реки и смяли оборонительные заслоны противника.

А вчера утром танкисты ворвались в Минеральные Воды и перерезали пути отступления немцам. Бой продолжался около двадцати часов. В город хлынули гитлеровские танки и пехота из всех окрестных районов. Немцы старались спасти свои эшелоны и войска, застигнутые врасплох на этой большой узловой станции. Тысячу вагонов и пятьсот платформ, груженных танками, пушками, автомашинами, самолетами и другим вооружением, захватили наши части. Все это Гитлер послал армии Клейста, решившей зимовать па Тереке. Только специально для Баку предназначалось шестьсот вагонов авиабомб — в два человеческих роста каждая. Мой друг Габати сперва даже не поверил, а когда увидел эти длинные эшелоны и бомбы, ужаснулся:

— Скажи я своей старухе Чабе, что видел бомбу в два моих роста, со страху бы померла…

А когда я прочитал ему письмо, найденное в захваченной нами почте, у самого. Габати похолодело на сердце.

— Бета говорит: «Иди, Габати, домой, к старухе…» Как может сидеть мужчина дома, когда по земле ползет бешеный дракон и все живое пожирает?! — закричал в гневе Габати.

Вот это письмо гитлеровца Пауля Кеннинга:

«…Сегодня мы изрядно выпили. Солдатская жизнь опасна и горька. Одно утешение в вине. Выпив, развеселились— наплевать на все! Разговор зашел о наших предках, древних германцах. Роберт сказал, что они считали за честь пить кровь побежденного врага. Я ответил: «А мы разве не можем? Кровь противника сладка и горячит, как вино». — «А ты выпил бы?» — спросил Роберт. «Конечно!» — ответил я.

Ребята начали поддразнивать. Я был пьян. Побежал в сарай, вывел пленного русского солдата, самого молодого, какой там был, и приколол его, как барана. Он упал. Я подставил к груди стаканчик от фляги, наполнил его и выпил. Было тошно, ио я сдержался, уверял, что получил удовольствие. Другие солдаты тоже начали выводить пленных, прикалывали их и пили кровь. Так мы живем…»

А голос Левитана звучит, как всегда, спокойно и мощно:

«…В боях отличились войска генерал-майора Хоменко В. А., генерал-майора Коротеева К. А., генерал-майора Козлова П. М., генерал-майора Мельника К. И., гвардейские кавалерийские соединения генерал-лейтенанта Кириченко Н. Я. и генерал-майора Селиванова А. Г., а также танковые группы генерал-майора Лобанова Г. П. и подполковника Филиппова В. И.»

Салют, кавказцы!.. Вы помогли сталинградцам!..

Уже в пути мне вручили записку от Базилевского: мое начальство приказывало мне вернуться в Геленджик. Я понял: флот готовится к освобождению Новороссийка, Тамани, Крыма… Ехать через Тбилиси не хотелось. Лучше было бы встретиться с моими черноморцами в Керчи. Но приказ есть приказ. Надо прощаться с людьми, которые мне стали дорогими, близкими, родными. Путь от Моздокских степей и Владикавказа до Кубани… Сколько горя и сколько радости! Никогда тебя не забуду, сухопутная дорога фронтовая!

Рано утром на обледенелом газике я пробирался к Казачьему Ерику. Надо было повидаться с Диордицей, которого теперь все называют «Чапаем», очень хотелось повидать Анну Лахину. У нее горе. Она сама похоронила Михаила Попова — самого дорогого для нее на свете человека. Это случилось, когда гвардейцы выбивали фашистский заслон из станицы Воровсколесская. Миша тогда замещал комбата, находившегося на излечении в ближнем тылу. Старший лейтенант вел батальон на штурм станицы. К концу тяжелого боя прибыл и Диордица. Но не успел он еще принять командование, как ему сообщили, что прямым попаданием снаряда убит Попов…

«Чапай» и здесь остался верен себе. Он направил к немцам парламентеров — старших сержантов Кудрина и Влащенко — с ультиматумом. Срок — часы, минуты — он установил им точно. Безоговорочная капитуляция! Свой ультиматум Диордица предварительно подкрепил залпами «катюш» и других пушек.

Срок ультиматума истекал, а ответа не последовало. Не вернулись и наши парламентеры.

Тогда «Чапай» поднял батальон на штурм. Сам пошел впереди. Как только огонь артиллерии и «катюш» был перенесен в глубину, гвардейцы ворвались в станицу… Фашисты были смяты и разгромлены… «Полпреды», к счастью, остались живыми. Но «Чапаю» за самочинство грозил военный трибунал. Спас генерал Хижняк, выручил своего любимца.

Подъезжаю к Казачьему Ерику. Воздух наполняется гулом немецких штурмовиков. Они пикируют и сбрасывают бомбы. Шуршит мерзлая земля под колесами газика, воздушная волна подбрасывает нас вверх, и мы с водителем летим в кювет. Добро, что отделались легкими ушибами. Но газик вышел из строя. Бомбежка продолжается…

Наконец пикировщики ушли, и мы поднялись. Шофер остался возиться с газиком.

Я иду к гвардейцам с каким-то непонятным тяжелым чувством. Расположение батальона все перепахано. Зияют огромные воронки от разорвавшихся бомб. Диордицы на КП не было. На месте командирского блиндажа я увидел большую воронку, — наверно, фугаска в полтонны. Неужели?..

— У нас беда… большая, — пожимая мне руку, взволнованно сказал Михаил Буторин — один из боевых друзей Диордицы. — В штаб бригады угодила бомба… Погиб Терешков — наш батя… А «Чапай»…

— Диордица!.. — почти закричал я, не смея поверить…

— Он пока жив… Аня его спасла. Контужен он и осколком в живот ранило… А вот Аня, Анька наша… — Буторин опустил голову.

— Не может быть! — Я с трудом находил слова. Во рту пересохло.

— Да… — он смахнул рукой слезу. — Погибла…

Мне как-то было очень трудно осознавать, что Ани больше нет, что я никогда больше не услышу ее голос, не увижу ее ласковых смеющихся глаз… Конечно… на войне все может быть… Но только не она… нет! Только теперь я особенно почувствовал, как она была мне дорога… Я любил ее!.. Не хотел в этом признаться себе раньше. Наверно, потому, что я знал о ее любви к другому человеку — Мише Попову. Я видел, как они были счастливы оба… Это огромное, но слишком мимолетное счастье — любовь на войне. И я не хотел мешать им, их счастью!..

С Михаилом Буториным (он тоже был контужен при этой бомбежке) мы пошли к могиле, где была похоронена Аня. Михаил Петрович рассказал мне, как все это случилось.

…Соединение готовилось к форсированию реки. Фашистские пираты бомбили переправу, из пушек и пулеметов поливали огнем гвардейцев. Во время одного из последних заходов бомба, сброшенная «юнкерсом», попала в блиндаж командира. Волной его выбросило и тут же засыпало землей. Кто-то крикнул Анне: «Доктор, комбата убило… Скорее!..» Вместе с бойцами она откопала Григория Ивановича, перевязала рану. И тут снова появился «юнкере». На бреющем полете фашистский летчик стал поливать из пулемета бойцов, несших носилки с потерявшим сознание комбатом. Тогда Лахина закрыла раненого своим телом. Вражеские пули сразили девушку…


Холмик мерзлой кубанской земли, перемешанной со снегом, будто кто-то посыпал свежую могилу лепестками белых цветов. Вечная память тебе, героиня, дорогой мой человек, милая Аня Лахина!..

В моем сознании, словно кинокадры, промелькнули наши нечастые встречи. Я увидел Аню живую, такую отважную и такую красивую… Вот она под Моздоком в блиндаже распекает Попова: «Почему боец без каски на передовой?.. Где индивидуальные пакеты и медальоны?» В минуту отдыха, после боя, Аня поет. Гвардейцы слушают ее красивый, грудной голос… Потом наступающие цепи, гвардейцы поднялись в штыковую атаку… Свистят вражеские мины, жужжат пули… Аня взваливает па хрупкие плечи раненого и несет его под огнем… Скольким она спасла жизнь! Очень зримо увидел я ее в десанте под Гизелью. Комбат не пускал Аню… Она ухватилась за борт командирского танка и долго бежала рядом, кричала: «Возьмите! Ни за что не останусь! Остановитесь же!..» Пришлось взять. Попали в окружение. Кончились продукты. Что делать? Валяются на поляне в ничейном лесу убитые лошади. Аня посылает санитаров за кониной. И в блиндаже у голодных Диордицы и Попова неожиданно появляется дымящийся суп с красноватым мясом! «Откуда?» — «Лось мимо бежал… Санитары подстрелили…» «В окопы… бронебойщикам… всем по глотку супа и по куску мяса…» Лахина самым серьезным образом предупредила санитаров: «Кто проболтается, пристрелю!..» И до самого выхода из окружения никто так и не узнал, что она накормила весь батальон дохлой кониной.

Аня пришла в батальон Диордицы, когда они стояли в Беслане. Пришла добровольно, по велению сердца. 10 августа начались бои под Моздоком. Уже в первых боях все увидели в ней девушку необыкновенной отваги и мужества… Сейчас я подумал, что не знаю, где родилась Аня, живы ли ее родители и узнают ли когда-нибудь о том, как она воевала с фашистами, обстоятельства ее гибели… Наш святой долг, чтобы они узнали об этом… Чтобы о подвигах моих боевых товарищей узнали все люди…


Габати дошел до моря.

Здесь, на Таманском полуострове, группа гитлеровских войск «А» нашла свой бесславный конец.

8 октября 1943 года последние остатки разгромленных фашистских войск были сброшены в Керченский пролив.

Габати стоял на косе Чушка и смотрел в морскую даль. Чуть больше года прошло с тех пор, как он впервые надел матросскую тельняшку и стал гвардейцем морской пехоты. Тысячу километров прошел он по дорогам войны — от Владикавказа до Тамани.

С юга дует теплый ветер. Искупаться бы, да вода холодноватая, к тому же — ревматизм.

Тихо на море. Еще несколько дней назад части 11-го гвардейского корпуса прорывали «голубую», «берлинскую», «венскую» линии обороны. Оборона врага рухнула, и теперь Кавказ навсегда был очищен от фашистских оккупантов.

— Габати, эй, Габати!.. — звучит издали голос Вани Реутова. — Целый час тебя ищу…

Тахохов надевает бескозырку и не спеша идет навстречу своему другу. На ходу поправляет ремень с тяжелой морской пряжкой.

— Ты чего, Иван, раскричался? Должен же я попробовать на вкус морскую воду… Я зарок себе дал: Габати дойдет до Черного моря. Потому как он — черноморский моряк. А теперь можно и к старухе съездить.

— Генерал приказал срочно разыскать тебя, — умоляет Ваня. — Уже минут пятнадцать сидит. И время засек.

— Ну и как он, очень злой?

— Да нет. Улыбается…

В тот же день сержант морской пехоты Габати Тахохов выехал поездом в город Орджоникидзе с важным поручением командира корпуса Ивана Лукича Хижняка и с увольнительной из рядов армии.

Вместо эпилога

До станции Минеральные Воды Габати еще жил воспоминаниями о последних часах, проведенных на морской косе Чушка, о трогательном прощании с боевыми друзьями. Когда расставался с Бета Цаллаговым, с капитаном Булычевым и Ваней Реутовым, не удержал стариковскую слезу. Нелегкое было прощание и с боевым генералом Хижняком. Иван Лукич не забыл позаботиться о том, чтобы Габати вернулся в свой колхоз на лошади, как и уезжал оттуда к линии окопных работ под Владикавказом. Должно быть, Бета рассказал генералу о том, как Габати горевал по Юлтузке, погибшей от фашистской бомбы в долине Ацылык.

— Вот, — сказал генерал, подавая пакет. — Это письмо во Владикавказ к моему другу, военкому Северной Осетии. Получишь хорошую лошадь и бричку. А второй пакет — с поручением….

В штабе корпуса Тахохову дали еще небольшую посылку с сургучными печатями. Сдать ее надлежало тоже военкому. В маленьком ящичке был драгоценный груз — медали «За оборону Кавказа» тем, кто лежит на излечении в госпиталях города Орджоникидзе, из числа воинов 11-го гвардейского корпуса. Почетное поручение!

На всех станциях и в продпунктах Габати пропускали без всякой очереди, потому что в воинском предписании ясно было сказано, какое важное задание выполняет моряк Габати…

…Сдав все бумаги и посылку военкому и получив взамен красноармейскую книжку и военный билет, ехал Тахохов в Майрамадаг.

— Н-но-о, Юлтузка, шевелись!..

Хорошая лошадь: масть караковая, большим правым глазом косит на оглоблю, сразу видно, что прежде ходила под седлом и еще не привыкла к упряжке. Не освоилась она и с новой кличкой, данной ей в память о погибшей Юлтузке.

Едет Габати и думает: «Вот приеду, угощу внучку Нифу и жену свою Чабу солдатским подарком — всякой снедью да шоколадом, который мне выдавали вместо табаку, как некурящему воину. Угощу, а потом приглашу к себе председателя колхоза и скажу:

«Ну, председатель! Ты думал, что Габати уехал на колхозной Юлтузке землю вывозить, а вернулся пешком? Нет, дорогой друг, Габати свою службу знает. А не собрать ли нам с тобой наших сельчан и не вспомнить ли добрым словом тех, кто покоится здесь, в нашей каменистой земле, кто защищал наш Майрамадаг, наши горы, нашу власть? Вы укрывались тогда в Суаргомском ущелье. Нелегко было там с детьми в холоде и в голоде. Но посмотрели бы вы, как мои друзья — гвардейцы и моряки — бились на пороге ущелья, чтобы не пропустить к вашим беззащитным шалашам и землянкам шакалов-фашистов! И умирали моряки и гвардейцы за то, чтобы спасти вашу жизнь!..»

Габати очнулся и увидел перед собой в осеннем наряде горные леса и поля, израненные воронками от снарядов и бомб. Сожженные танки и автомобили давно уже убраны. Спит Гизельская равнина, ждет земля весенней оттепели и мирного плуга хлеборобов…

Впереди уже виднелись знакомые очертания Майрамадага. Дрогнуло сердце: «Кто сейчас дома? Пишут ли сыны с фронта? Ведь война еще не окончена… Живы ли они?..»

Габати погнал лошадь рысью. Крепкие колеса армейской брички подпрыгнули на ухабистой дороге…


Над крышей его сакли вился белый дымок.

Тайными тропами

Глава первая Поиск

К полудню в чаще белорусского бора как-то сразу густо потемнело, по лохматым верхушкам высоких сосен и могучих елей пронесся порывистый ветер. Лес тревожно зашумел. Послышался грозный раскат весеннего грома.

Десять изможденных тревожными и долгими блужданиями человек остановились у невысокой, на редкость густой, ветвистой ели. Никто не проронил ни слова — ждали, что скажет ладно сложенный, высокий кавказец, которого все называли «Дядя Ваня». Здесь его слово — закон.

Пока длилось минутное молчание, у людей появилась радостная надежда на затяжной дождь. Потому что их неумолимый вожак только тогда не будет торопить с продолжением поисков.

Когда утихло эхо второго раската и в наступившей тишине послышался мерный шум приближающегося дождя, Дядя Ваня окинул быстрым взглядом всю группу и, указывая на ель, возле которой они стояли, произнес уверенным и в то же время мягким голосом:

— Здесь переждем.

И десятеро неразлучных спутников, торопливо раздвигая густые ветви, укрылись под елью, как под огромной кавказской буркой. Прижались друг к другу и заснули так быстро, будто спешили выполнить приказ властелина сонного царства. Они не слышали грохотавшего грома, не видели вспышек молний. И хотя дождь был не таким затяжным, как думалось этим уставшим людям, все же они успели отдохнуть.

Поэтому, когда проснувшийся первым Дядя Ваня объявил подъем, все быстро вскочили. Протирая сонные глаза и смахивая с одежды иглы и мелкие веточки, выбрались из-под ели и выстроились перед своим вожаком.

— В ружье! — шутливо скомандовал тот и улыбнулся. В его усах и бороде, спадавшей черной как смоль волной на широкую грудь, скрылась горечь улыбки.

— Мы готовы, — ответил за всех бойкий на вид белокурый парень по имени Николай. — Да вот ружей-то у нас и нету.

Шутка вызвала оживление среди безоружных людей, но в то же время подчеркнула их беспомощность и слабость.

— Оружие добудем! — уверенным голосом сказал старший. И все ему поверили. Потому что хотели верить, хотели раздобыть оружие, связаться со своими и воевать, вести настоящие бои против врага. — Тем более что мне приснился сон, — продолжал вожак, — будто идем мы с винтовками и связками гранат на эсэсовцев-карателей, прорываем кольцо окружения и соединяемся со своими.

— Вот это сон, — снова отозвался Николай, — так бы наяву…

— Пора кончать, товарищи, наше бродяжничество, — с неведомо к кому относящимся упреком добавил Сергей, длинный и худой парень, отрастивший себе за время скитаний в лесу пышную каштановую бороду. — Пока были у Кузнецова, делом занимались… А теперь бродим… Ищем… А что? Иглу в стоге сена!

— Кто ищет, тот найдет! — пытался подбодрить людей Дядя Ваня. — А пока ответьте мне: все ли помнят наш условный сигнал?

— Все! Все помним! — послышались голоса.

— Ну, тогда полный порядок. Победа ждет нас, и только победа. Это я вам говорю точно.

И, напомнив известные всем правила ночного похода, пошел вперед. Сделав несколько шагов, остановился и, как бы подбадривая самого себя, сказал:

— Они не могли далеко уйти, не могли! Они тоже где-то здесь пережидали дождь. Чувствую это, ребята.

Вожак двинулся дальше. За ним цепочкой шли девять его товарищей. На лес уже опустились сумерки. Кое-где меж стволами виднелись первые дымки вечернего тумана, на попадавшихся изредка небольших полянах он стелился плотной пеленой. Сырость, прелые запахи валежника, перемешанные с острым, почти резким запахом хвои, дурманили людей. Донимали ожившие после дождя комары, нещадно хлестали жесткие ветки кустарника, обдавая идущих крупными застоявшимися на листьях дождевыми каплями.

С каждой минутой идти становилось тяжелее. Но упорство граничило с отчаянием, и трудно, сказать, что могло случиться с усталыми и голодными людьми, если бы не железная воля их вожака. Он своей собранностью и уверенностью держал всю группу в сравнительно боевом и решительном состоянии. Ни жалоб, ни упреков, ни проявлений слабости — только вперед, только к цели.

Когда идти было совсем невмоготу, вожак останавливал группу для короткой передышки и, как мог, старался отвлечь людей от невеселых дум, порожденных усталостью:

— А помните, ребята, осень сорок первого? Мы, голодные, раненые, окруженные врагом, — и то колошматили фашистов и поезда их под откос пускали. Ведь пускали, черт побери!

И люди с оживлением вспоминали боевые эпизоды из своей партизанской жизни, когда им пришлось зимовать в небольшом отряде белорусского партизана Якова Кузнецова. Там они тоже называли своего вожака, бывшего политрука саперной роты Харитона Хатагова, «Дядей Ваней». Его группа состояла из пятнадцати бойцов и особняком входила в отряд Кузнецова. Своей храбростью, неуловимостью, дерзкими налетами на вражеские склады боеприпасов, на полицейские участки группа снискала себе заслуженную славу.

В сводках и донесениях, а иногда в листовках гитлеровской разведки сообщалось, что остатки бродяг с их главарем «Черным бандитом» пойманы и казнены. Но проходило время, и новые объявления и новые листовки опять появлялись, а денежное вознаграждение за поимку «опасных бродячих преступников» увеличивалось вдвое и втрое.

Но взрывы на железных дорогах, пожары на складах и убийства захватчиков-фашистов с каждым днем учащались. И немцы принимали меры: активизировались полицаи, разного рода предатели, участились прочесывания леса солдатами, на поиски и поимку «бродяг» выделялись целые воинские батальоны. А партизаны вели борьбу, применяя свою испытанную тактику — уклонялись от прямых встреч с вооруженным противником. Когда приходилось слишком туго — они перебазировались в другие районы и там продолжали борьбу.

В одной из серьезных и жестоких стычек с карателями отряд Кузнецова попал в тяжелое положение. До позднего вечера отбивал он атаки врага. Но каратели были вооружены пулеметами, автоматами и легкими минометами. Они заставили плохо вооруженных партизан отходить с боем в глубь леса. Только густые заросли спасали народных мстителей от губительного огня.

Когда отряд был прижат к реке, у партизан кончились патроны. Гранаты были использованы. Яков Кузнецов скомандовал:

— В реку! Плыть на тот берег!

Бойцы бросились в воду и поплыли. У Кузнецова был еще запасной диск и две гранаты. Он прикрывал отступающих партизан. Когда кончились патроны, он швырнул в карателей одну за другой гранаты и вплавь пустился вслед за своими. Те уже успели укрыться в лесу.

Когда каратели вышли на берег реки, они сначала ничего не могли понять. Куда ушли партизаны?

А они, обессиленные и мокрые, радуясь не тому, что остались живы, а тому, что не попали в руки карателей, подсчитывали свои потери.

— В твоей группе, Ваня, какие потери? — спросил Кузнецов.

— Пятеро убитых, — ответил Хатагов, — раненых нет. Теперь нас десять человек, а могло не остаться и ни одного.

— Войны, дорогой мой, — сказал Кузнецов, — без потерь не бывают.

— Согласен, — вздохнул Хатагов. — Сегодня схватились с карателями, завтра с вшивыми полицаями — а что дальше?

— Чего же ты хочешь? — спросил Кузнецов.

— Чего я хочу, ты знаешь, — ответил Хатагов. — Нужна связь с Москвой.

— Я не против, — согласился Кузнецов, — но у меня в отряде радиостанции нет, прямого провода тоже не успел проложить. Воюю, чем могу…

— Но ты же знаешь, что московские десантники в нашем районе высадились и нас ищут?

— Лес большой, разминешься скорее, чем встретишься. Знаешь что, Ваня, давай так решим. Бери своих людей и иди к десантникам. Найдешь их — твое счастье, тогда и пас позовешь. Не найдешь — возвращайся, мы тебя всегда примем.

— Хорошо, Яков, — сказал Хатагов. — Убежден, что найдем десантников. Жди от меня вестового.

— Ну, тогда по рукам, — обнял его Кузнецов. — Но вот беда, оружие-то все в реке осталось.

— Это дело наживное!

И отправился Хатагов со своей группой в глубь леса.

Местный житель одной глухой деревушки рассказал под большим секретом, что видел десантников. Описал их одежду, оружие. Даже сказал, что командиром у них «лобастый стройный полковник», который якобы намекнул, что из окруженцев будут создаваться отряды и партизанские соединения. И еще говорил, что всем фашистам скоро конец.

В другой деревушке десантников видела крестьянка и тоже подтвердила, что среди них был «лобастый военный». Деревушка эта находилась на самой опушке леса, в который углубилась сейчас группа.

…Темнота сгущалась с необычайной быстротой. Люди с трудом различали стволы деревьев и друг друга. От однообразного комариного гуденья в душу вкрадывалась какая-то безысходность.

Отряд все чаще останавливался, определял направление, Хатагов высылал вперед дозорных. Разговаривали приглушенными голосами, иногда шепотом. На одной из таких остановок Николай высказал предположение:

— Лобастый полковник не тесть нам, целоваться не бросится. Скорее расстрелять прикажет.

— Ну как это у тебя просто — взять да и расстрелять, — возразил Хатагов, — мы докажем, убедим, что мы бойцы Красной Армии.

— С одной стороны посмотреть, — послышался из темноты чей-то голос, — мы ему вроде и сможем доказать свою преданность родине, а с другой — он нас может принять за предателей-лазутчиков, которые хотят получить от фашистов награду.

— Да, теперь такие тоже шляются, — поддержал Николай.

— Бросьте тень на плетень наводить, — не удержался Хатагов, — в такую погоду да в такое время предатели из лесу бегут, нас боятся. А по мне, стоит поговорить по душам с человеком, чтоб сразу определить, враг он или друг.

— Ну, это как сказать, — отозвался прежний голос, — таких артистов пришлось повидать, что самого черта обведут. Ни один командир не имеет права непроверенных людей приближать к отряду. Я так думаю.

— Да у нас все равно выхода… — начал было Николай и запнулся.

Из-под огромного ствола, перегородившего им дорогу, что-то с шумом выскочило и, урча, ломая ветви, понеслось в темноту. От неожиданности все вздрогнули.

— Что это?

— Дикий кабан, — ответил Хатагов, садясь на влажный ствол дерева.

— У меня душа в пятки ушла, — заговорил Николай. — Мимо меня проскочил, чуть не задел.

— А ты бы его ножом пырнул, шашлык бы ели, — усмехнулся Хатагов.

— Да, шашлычок сейчас в самый раз, — кто-то тихо прищелкнул языком.

— Что до меня, — сказал Николай, — согласен и на отбивную.

В этот момент послышался легкий хруст, и к группе приблизился шедший в дозоре ленинградец Юрий.

— Дядя Ваня, — сообщил он, — впереди замаскированный костер.

Настала такая тишина, что, казалось, слышалось, как стучат сердца.

— Чует мое сердце, — проговорил Хатагов, — это лобастый Батя. Вот что, Юра, идите с Николаем, разведайте. Сколько людей, чем вооружены? И ты, Иван, иди.

На Ивана Плешкова Хатагов полагался, как на самого себя. Они подружились еще в прошлом году, когда оба очутились во вражеском окружении. И за все время испытаний ни в чем не могли упрекнуть друг друга. И характером они сошлись, и смелостью, и сноровкой в деле. Правда, Иван был моложе Хатагова года на три, однако ни они, да и никто другой этой разницы не замечали. И лишь склонность Плешкова к лихачеству и какому-то неуемному желанию ходить на самые рискованные дела несколько беспокоила Хатагова.

— Есть разведать! — шепотом проговорил Иван. — Пойдем, ребята!

Когда дозорные удалились и наступило тревожное ожидание, беспокойный характер Хатагова не удержал его на месте. Приказав всем ждать сигнала, Хатагов осторожно пошел вслед за Плешковым и Николаем, забирая немного в сторонку. «Огонек в лесу, — размышлял он. — У партизан и окруженцев не принято разводить костры по ночам. Еще осторожнее ведут себя беглецы из лагерей…»

— Стой, кто идет? — донесся до Хатагова окрик. И тут же он услышал спокойный ответ Ивана Плешкова:

— Свои. Не кричите так громко, птиц переполошите!

— Бросай оружие! Руки вверх! — приказал тот же строгий голос.

— Мы к вам идем без оружия, — ответил Николай, — бросать нам нечего, видим, что вы свои, вот и идем…

— Сейчас разберемся, — снова донеслось до Хатагова, и голоса умолкли. Только слышно было, как хрустят под ногами ветки.

Хатагов, раздвигая кустарник, двинулся еще осторожнее по направлению к костру. Вот он уже и огонек увидел. Хотел выбрать место для наблюдения, но не сделал и нескольких шагов, как щелкнул затвор и почти над самым его ухом раздалось:

— Стой! Не шевелиться!

Он повиновался. Его обыскал один из дозорных и спросил:

— Где спрятал оружие?

— У меня нет оружия, — ответил Хатагов, — у вас думаю раздобыть.

— У нас не арсенал.

Ему приказали следовать за ними.

Хатагов понял, что попали они не к карателям, и приободрился.

— Мы вас давно искали… — попробовал он завязать беседу.

— Прекратить разговоры, — сказал один из конвоиров, — у костра поговоришь!

У лениво горевшего костра Хатагов увидел нескольких вооруженных мужчин, Ивана с Юрием и Николаем. Рядом с Николаем сидела девушка. В стеганке, подпоясанная широким армейским ремнем, к которому справа была прилажена кобура, слева висели две «лимонки». Косынка, едва прикрывавшая густые русые волосы, спадавшие на брови, слегка вздернутый носик и светлые живые глаза придавали ее лицу миловидность. Напротив нее сидел старик лет семидесяти с двустволкой и еще какой-то сухощавый мужчина лет пятидесяти. «Где же полковник?»— думал Хатагов. Ему было совершенно ясно, что они находятся у своих. Но как узнать, кто они?

— Добрый вечер, — сказал Хатагов, подойдя к костру.

— Добрый, — ответил как бы нехотя старик с двустволкой.

Остальные промолчали.

— Что, друзья, примолкли, — продолжал Хатагов, — или комар на язык сел? Разрешите хоть у костра погреться.

— Что ж, присаживайтесь, — медленно проговорил сухощавый мужчина, изучающе глядя на Хатагова, — прогрейте свои бесценные кости, в лесу-то небось отсырели.

«Это, наверное, старший, — подумал Хатагов, — но никак не Батя». А вслух сказал:

— Кости наши не такие бесценные, как стойкие. А ты, дед, чего хмуришься, — обратился он к старику, — нас испугался, что ли?

— Вашего брата мы не боимся, но маненько опасаемся, — ответил старик, скручивая козью ножку. Суровость старика, его пренебрежительный взгляд и воинственный вид недвусмысленно подчеркивали его полное презрение к ночным пришельцам.

— А курить-то можно? — спросил Хатагов деда.

— Кури, если есть чего, — ответил тот.

Хатагов сообразил, что дед, конечно, не десантник, а один из тех крепких, не сгибаемых никакими невзгодами людей, которые поднялись на борьбу против фашистских захватчиков по всей Белоруссии и каких он, Хатагов, уже повидал в этих краях немало. Дед, видно, тоже догадывался, что перед ними либо бывшие воины Красной Армии, либо попавшие в беду партизаны, и не спешил выказывать своего недовольства.

— Значит, табачку пожалел или боишься руку со своей пушки снять? — с иронией спросил Хатагов.

— Я-то не из пугливых! — отвечал старик. — Это вы — увидели фашистов и пулеметы покидали. А я из этой пушки еще по самому Гитлеру пальну. — Он погладил свое ружье. — Твои бы годы мне. На, закуривай. — И старик протянул Хатагову кисет с самосадом.

— Мы, дедушка, тоже партизаны, — говорил Хатагов, — да вот в беду попали. Теперь бродим по лесу, десантников ищем. От них помощи ждем.

Дед слегка оживился, но ничем не выдал своего удивления.

— Партизаны, — хмыкнул он.

Ухмылка деда показалась настолько обидной Хатагову, что его кавказский характер чуть было не показал себя. Сдерживая гнев, Хатагов не без раздражения ответил:

— Не зли меня, старик, мы не меньше вашего ненавидим Гитлера, а горя, может, и больше хлебнули.

При этом он сжал кулаки.

— Силы-то у тебя хватит, — вмешалась в разговор девушка, глядя на огромные кулаки Хатагова, — а вот хватит ли ума?

— Ты, девушка, не мешай, я горец, из Осетии, и ни от кого обиды не стерплю! — резко сказал Хатагов.

Девушка тем временем поставила на высокий пенек миску с горячим супом, достала из сумки три ложки и предложила задержанным отведать горяченького.

— Поешьте, гости, после обижаться будете, — мягко, с улыбкой проговорила она.

«Гости» ели, и каждый из них размышлял, что делать дальше.

Едва они успели опустошить миску с супом, как из-за деревьев, к костру подошел в сопровождении нескольких человек плечистый мужчина в плащ-накидке. Хатагов сразу определил, что это не иначе как сам Батя. Огромным усилием воли он подавил в себе желание вскочить и закричать от радости.

— Кого в лесу ищете? — спросил плечистый, подойдя почти вплотную к Хатагову. Тот вытянулся по-военному и, словно отдавая рапорт, ответил:

— Мы узнали, что в этом лесу высадилась группа десантников во главе с Батей. Его мы и ищем!

— В гестапо или в полиции вас проинформировали?

«Начинается», — подумал Хатагов, но решил на колкости не отвечать..

— Мы видели вас вчера утром. Вы проходили мимо деревни, лесом. Батя, дорогой, не испытывайте нас, вы же видите, что мы свои.

— Бати здесь нет. Он вчера перебазировался. А мы — местные.

— Товарищ полковник, — упрекнул его Хатагов, — зачем комедия! Вся наша надежда на вас. Нас много, а связи с Москвой нет. Вы понимаете…

— Ты не горячись, — прервал его Батя (это точно был он), — ну, предположим, я вам поверил, принял вас в отряд. Но вы ведь попросите вооружить вас. А чем? Свое отдать?

При этих словах Батя положил руку на маузер, висевший у него на правом боку под распахнутой плащ-накидкой.

— Сами добудем, — продолжал горячо Хатагов. — Приходилось.

— Почему ушли от Кузнецова?

— Приказ выполняли! Его же приказ.

Ни Хатагов, ни его друзья не могли даже предположить, что их действия, их пребывание в отряде Кузнецова были отлично известны полковнику Линькову; он вел за ними наблюдение в лесу, и двое местных жителей, с которыми беседовал Хатагов, дали знать Бате, что его отряд разыскивают попавшие в тяжелое положение партизаны. Имел он и другие данные о делах группы Хатагова. Но обстановка требовала проверки людей в личной беседе, требовала крайней осторожности и осмотрительности.

— Вас тут четверо, да шестеро ждут вашего сигнала…

— Откуда знаешь, сколько нас? — перебил его Хатагов.

Линьков улыбнулся:

— Лес шепнул на ухо. Вот ты говоришь, что горец, осетин, — спросил неожиданно он. — Напомни-ка мне имена знакомых тебе земляков-офицеров. Может, найдутся общие знакомые.

Хатагов назвал нескольких, в том числе Хаджи-Умара Мамсурова, сказав, что это его сосед по селению Ольгинское.

— Правда? — обрадовался чему-то Линьков. — Полковник Ксанти, так, кажется, называли этого осетинского «испанца»?

— Да, — ответил Хатагов, и в душе у него потеплело.

— Я знаю его.

— Он теперь дивизией командует, — дополнил свои слова Хатагов.

— Вот какие у тебя прославленные земляки.

— Мои земляки в бою не подводили и нигде себя в обиду не дадут! — сухо сказал Хатагов.

— Знаю, знаю… — поспешил Линьков сгладить неловкость. — И под Питером беляков били, и на севере англичанам и американцам от них доставалось на орехи… да и в Дунайской… Словом, многие твои земляки и теперь храбро дерутся…

— А каков же я, хотите спросить?

— Угадал, дорогой мой?

— А вы, Батя, испытайте нас в деле!

— Мы так и решили с комиссаром, — ответил Линьков и посмотрел на сухощавого мужчину, слушавшего их разговор. — Так?

Комиссар кивнул в знак согласия.

— Когда решили? — с живостью спросил Хатагов.

Комиссар улыбнулся:

— У нас с полковником такой код есть, особый. А теперь сигналь своим, пусть все к костру идут.

Хатагов кивнул Николаю, и тот трижды прокричал филином.

— Это Николай, москвич, с Красной Пресни, — обращаясь к комиссару, сказал Хатагов.

— С Красной Пресни? — воскликнул Линьков. — Не только мой земляк, но и сосед. Я тоже на Пресне живу.

Николай крепко пожал протянутую ему Линьковым руку. Батя подал знак одному из часовых, и тот, подойдя к Линькову, снял с плеча винтовку.

— Уверен, — сказал Линьков, — москвич не подведет. — И передал Николаю русскую трехлинейную винтовку.

— Благодарю за доверие, товарищ полковник, — четко проговорил Николай, сжимая трехлинейку.

— Как ты успел уже догадаться, — обратился Линьков к Хатагову, — мы пошлем вас на выполнение чрезвычайной важности задания.

— В порядке проверки, товарищ командир? — обрадованно произнес Хатагов и выпрямился по стойке «смирно». Полковник посмотрел на него снизу вверх. Хатагов был чуть ли не в полтора раза выше его.

— Считайте, что мы всю вашу группу уже проверили, товарищ Хатагов. Просто дается вам чрезвычайно важное задание.

— Когда прикажете идти выполнять?

— Немедленно!

Линьков раскрыл планшет, подошел к костру и вместе с Хатаговым склонился над картой.

— Вот участок железной дороги: Вилейка — Молодечно — Воложин, — указывая пальцем на карте, проговорил Линьков. — Эту магистраль фашисты усиленно охраняют. По ней на Восточный фронт непрерывно идут составы с танками, боеприпасами, горючим.

— Я знаю эти места, — глядя на карту, говорил Хатагов, — даже хорошо знаю.

— Значит, легче будет, — мимоходом заметил Линьков и продолжал — Пустить под откос эшелон. Вот и делу венец. Ясно?

— Ясно, Батя, — с раздумьем проговорил Хатагов. — Но здесь без взрывчатки не обойдешься.

— Дадим! Будет и взрывчатка, и все будет. Но запомните: для вас это испытание! Жизнь!

Хатагов принял слова Бати как приказ и спросил!

— Разрешите подобрать людей?

— Людей подберем, — ответил Линьков, — я вот думаю, чем бы тебя вооружить? Впрочем, минутку… — И он обратился к старику: — Пахом Митрич, выручай, дорогой, одолжи двустволку…

Дед Пахом, внимательно слушавший весь разговор, давно уже понял, что Хатагов свой. А когда услыхал, что тот идет на подрыв «железки», то и вовсе подобрел. Не раздумывая, передал ему ружье и два десятка патронов.

Хатагов пожал суховатую руку деда Пахома.

— У нас, у горцев, по обычаю ружье дарят другу. И тот дает клятву, что никогда не посрамит оружия. И я, получивший оружие из рук белоруса, клянусь честью воина Красной Армии драться до последнего вздоха с врагами нашей родины!

Хатагов поцеловал холодную сталь горячими губами.

— Вот что, — Линьков взял Хатагова под руку и отошел с ним от костра. — Вы вернетесь сюда дней через шесть-семь, не раньше. За это время нас могут перебросить в новый район. За меня тут останутся мой помощник по разведке Щербина и комиссар Кеймах. Это я говорю на тот случай, если ты задержишься. Старшего лейтенанта Василия Васильевича Щербину мы называем «Борода» — он и на самом деле бородатый, а младшего лейтенанта Давида Ильича — «Димой». Вот им и доложишь.

— Это хуже, — проговорил Хатагов, — но кали трэба, дык трэба. Я все же постараюсь доложить лично вам о выполнении задания.

— Это все равно. Ты сейчас своим хлопцам скажи, что они тоже пойдут на задание. Пусть не унывают.

— Хорошо, товарищ полковник, скажу, — ответил Хатагов. — А сейчас давайте команду, снаряжайте нас. К рассвету мы уже будем на полдороге к цели.

— Пойдете в деревушку к той крестьянке, у которой про пас выспрашивали. У нее на плетне, у калитки, будет перевернутый кувшин, черный от копоти. Если кувшина нет — в избу не входите. Придете вторично. Она познакомит вас с Орликом — нашим человеком. Он и снарядит вас. У него и отдохнете.

Они снова вернулись к костру, где Иван Плешков веселил собравшихся, говорил, что так только в сказке бывает: шли в лесу, нашли волшебную фею, и она накормила голодных, обогрела холодных, одарила всех улыбкой.

«Фея», в стеганке и сапогах, с двумя «лимонками» на поясе, смеялась, подбавляя в партизанские котелки новые порции дымящейся каши.

Глава вторая Музыка мести

В пасмурный полдень из леса на опушку вышел человек. Он был в старой заплатанной крестьянской одежде, которая почти сливалась с низко стелившимся густым весенним туманом. Человек, — это был Хатагов, — остановился в кустарнике, который густо разросся по всей опушке, и прислушался. Кругом была тишина. Лишь изредка перекликались птицы да на железнодорожном полотне раздавались мерные шаги немецкого солдата.

С некоторых пор фашистское командование ввело военные патрули на железных дорогах, которые должны были обеспечить безопасность передвижения эшелонов с военными грузами. Это осложняло боевые действия партизан, и они вынуждены были идти на самую невероятную военную хитрость.

Зеленеющее поле, тянувшееся от опушки леса к полотну железной дороги, поросло редким невысоким кустарником, который здесь подходил почти к самой насыпи. Вдоль нее, то выбегая из кустарника на открытое поле, то прячась снова в кустах, тянулась проселочная дорога, по сторонам которой виднелись две свежевспаханные черные полоски.

«Где же они? — подумал Харитон. — Не заблудились ли в лесу?» Он присел и стал ждать. Порадовался тому, что никем не замеченный подобрался к полотну железной дороги. Это цель. В сумке мина, гранаты — в карманах. Одна — энзе: для себя.

Уже пятые сутки пятерка Хатагова охотится за воинскими эшелонами в районе Вилейка — Молодечно — Воложин. И безуспешно. Вот и вчера сорвалась операция, да еще в перестрелке были убиты два товарища. Еле-еле удалось отбить у врага их тела и похоронить в лесу.

Хатагов ожидал своих товарищей и вел наблюдение за местностью. Перед ним ходил по шпалам немецкий часовой. Он был снабжен рацией и при малейшей опасности мог вызвать подмогу. «Интересно, нет ли с ним напарника?» Наблюдал он за немцем долго и пришел к убеждению, что на этом участке солдат один. Он пунктуально нес свою службу и, прохаживаясь, не спускал глаз с блестевшей колеи.

Неожиданно Хатагов увидел двух крестьян, которые вышли на вспаханные полоски земли. Казалось, они уходили на обед и теперь снова вернулись к своим полоскам, но не поладили между собой и затеяли перебранку. Явственно доносились слова.

— Ты что на моем сеешь? — кричал один.

— Это мое поле, — орал другой, размахивая граблями.

— Проваливай отсюда, пока цел, — накинулся на соперника первый и поддал кулаком под корзинку другого, да так, что у того семена высыпались на землю.

Пострадавший взревел и бросился на обидчика, повалил его, и, сплетясь в клубок, они начали кататься по пашне.

Хатагов с нетерпением наблюдал, что же будут дальше делать его товарищи.

Часовой тоже следил за ссорой и от души смеялся нежданному развлечению. Но когда драка разгорелась, он вдруг решил разнять дерущихся. Спустившись с насыпи и потрясая автоматом, он направился к ним.

«Пристрелит», — испугался Хатагов.

Когда же немец подошел к дерущимся и стукнул первого попавшегося под руку прикладом автомата, произошло то, чего ожидал Хатагов, — крестьяне навалились на солдата, свалили его с ног. Прежде чем тот успел опомниться, у него уже был кляп во рту, и Иван Плешков связывал немцу руки. Второй крестьянин был Петром Адамовичем. Они быстро потащили немца в лес, подальше от дороги.

Подавляя радостное возбуждение, Хатагов только произносил про себя: «Ай да молодцы!»

Путь к «железке» был открыт. Хатагов не раздумывал. Саперное мастерство он не только сам хорошо знал, но и обучал этому рискованному военному искусству Других.

Проворством и ловкостью он тоже мог поделиться.

«Скоро должен пройти поезд, скоро должен пройти воинский эшелон, — стучало у него в голове. — Подползти к полотну, взобраться на насыпь, разгрести под рельсом песок и щебенку, вложить в лунку мину. К капсюлю прикрепить шнур. Шнур сто метров. Хорошо, хватит вон до того куста. Там выемка — в ней и укроюсь…»

«Да… проверить подходы к полотну. Они могут быть заминированы». Хатагов полз на четвереньках, когда его прикрывали высокие кусты, и на животе там, где было открытое поле. «Только бы не нагрянул разъездной патруль. Только бы не обнаружить себя».

Хатагов, внешне казавшийся неуклюжим, сейчас полз так ловко, будто специально только и обучался этому искусству. Полз, оглядываясь, вслушиваясь в тишину. От физического и нервного напряжения пот струился по его лицу. Сумка с миной и саперная лопатка стали во много раз тяжелее.

Но вот наконец насыпь.

С наступлением сумерек туман стал лиловым, умолкли робкие голоса птиц. Вечерний ветерок был ласковым п облегчал дыхание. Хатагов привычно стал выгребать из-под рельса слежавшуюся землю. Предчувствие близкой удачи придавало сил и смелости. Вот уже и лунка готова. В нее с каким-то благоговением и чувством нежной заботы Хатагов вкладывает мину, вот уже и капсюль на месте. Он тщательно маскирует место, где зарыта мина, прикрепляет конец шнура к капсюлю и ползет обратно, разматывая шнур с матовины.

Когда он подполз к кусту, за которым укрылся, посмотрел на часы. «Так и есть, — подумал про себя. — За считанные минуты все сделал, а думал, что целый час вожусь… Что это? Поезд? — Прислушался. По большаку прогрохотал грузовик. И снова кругом воцарилась тишина. — Если, — размышлял Хатагов, — немцы пустят впереди поезда платформы с песком — это не беда. Но могут пустить бронепоезд, тогда дело осложнится».

Он сидел в яме, за кустом, на веточках которого только-только распустились маленькие листочки, и сердце его сжималось от тревожного ожидания. Он вдруг почувствовал сильную усталость, хотелось пить, есть. В сумке у него были хлеб и несколько вареных картофелин, он достал было одну картофелину, но есть не мог. Положил обратно. То ему казалось, что время слишком долго тянется, то слышался шум приближающегося поезда. Но на поверку оказалось, что все идет своим чередом.

«Черное пыхтящее чудище! — злился Хатагов. — Вот когда наползешь на мою мину, а я дерну за шнур, то и полетишь ты вверх тормашками. И покажу я тебе Восточный фронт. Не дождутся твоих грузов захватчики». Хатагову казалось, что такими словами он торопит время. «Летнее наступление, летнее наступление! Разорались фашисты на весь мир. Будет вам летнее наступление, только с другой стороны».

Как ни занимал себя Хатагов, какие случаи из своей жизни ни перебирал в памяти, а поезда все не было.

В памяти возникли первые дни войны.

Двадцать второе июня 1941 года застало молодого политрука роты отдельного батальона саперов на западной границе нашей родины. Саперный батальон стрелковой дивизии сооружал оборонительную линию. Ожидали, когда подвезут военную технику. И вдруг на рассвете послышались разрывы снарядов и авиабомб. Саперы быстро заняли оборону и приготовились к встрече с врагом. Ударили по передовым частям, но остановить танковые клинья врага они не смогли — не было противотанковых средств. А за танками немецкие войска врезались в нашу оборону, им удалось расчленить и отрезать отдельные части Красной Армии от главных сил.

В конце июня, когда развернулись тяжелые оборонительные бои на Минском направлении, Хатагова контузило разорвавшимся снарядом. Очнувшись на больничной койке, в переполненной палате, он увидел мальчика, который с удивлением глядел на него.

— Ух и спали ж вы, дяденька! — обратился к нему мальчик. — Сестра даже сказала, что вы больше никогда не проснетесь.

— А где сестра? — спросил Хатагов, пытаясь улыбнуться мальчику.

— Как это где? Дома! — с гордостью ответил мальчик. — Она у меня мировая. Учительница! Сейчас никто не учится, и она приходит ко мне. Скоро опять придет.

— А как тебя зовут?

— Миша. Немцы бомбили наш пионерлагерь за городом… Мне ногу осколком задело. Уже не болит. А вас как звать?

— Меня? — переспросил Харитон Александрович. — Зови меня просто дядя Ваня. — И он протянул мальчику руку. — Будем, Миша, с тобой дружить, ладно?

— Дружить? — весело переспросил мальчик. — А я скоро выпишусь.

— Выписывайся. Хорошо, что все обошлось. А приходить ко мне будешь?..

— Если сестра разрешит… В городе немцы нахальничают. Она говорила, что они людей прямо на улицах застреливают.

— А сюда чужие заглядывают?

Миша понял, кого Дядя Ваня считает чужими, и, хитро прищурившись, улыбнулся:

— Нет. Боятся. Доктор на дверях написал: «Тифозное».

Их разговор прервал вошедший врач. Мальчик юркнул под одеяло. Взяв руку Хатагова, прощупав пульс, доктор тихо сказал:

— Хорошо, хорошо, больной, что вы говорить начали. А было плохо… — Потом, нагнувшись над койкой, шепотом спросил — Ходить не пробовали? Вам тут долго нельзя быть…

— Попробую, — ответил Хатагов.

Доктор приложил ухо к груди и громко сказал:

— Да, перебои у вас… перебои… Но лучше чем вчера. — А потом шепнул ему — К вам подойдет свой человек… верьте ей…

— Хорошо, доктор!

Хатагов понял, что врач помогает нашим людям избежать фашистской расправы. Он стал ждать «своего человека». Конечно, если он отсюда выберется и попадет к фашистам, то гестаповцы быстро дознаются, что он коммунист, политработник Красной Армии, тогда замучают его в своих застенках.

С сестрой Миши Анной, невысокой белокурой медсестрой, стройной и смуглолицей, Хатагов быстро нашел общий язык. Анна была из тех замечательных советских девушек, которые выросли и воспитывались в комсомольской среде. Веселая и жизнерадостная, любящая все светлое и возвышенное, она готова была совершить самый отважный поступок, самый высокий подвиг во имя родины.

Когда разразилась война, ей не удалось занять то место в строю, о котором она часто думала и к которому готовилась в предвоенные годы — стать военной летчицей. Война перепутала все, а неожиданное отступление наших войск, захват немцами Минска, борьба подпольных групп против оккупантов заставили Анну подумать о борьбе в тяжелых условиях военной оккупации.

Анна, можно сказать, выходила Хатагова в больнице, спасла ему жизнь. Оставалось теперь вывести его из больницы и укрыть в надежном месте. Когда Хатагов шепнул ей, что ему нужна штатская одежда, Анна улыбнулась. Раздобыть одежду и обувь для такого великана было почти невозможно. Обувь — не меньше сорок шестого размера. Он понял ее и тоже улыбнулся:

— Ходить я уже могу, сестра, окреп благодаря вам.

Анна вздохнула, что-то соображая, а вслух проговорила:

— Кали трэба, дык трэба, друже!

Хатагову очень понравилось это выражение, и он запомнил его.

Спустя несколько дней Анна, взволнованная и раскрасневшаяся, подошла к койке своего подопечного с большим свертком.

Хатагов понял, что не легко было ей пронести сюда этот сверток — ведь немецкие патрули на каждом шагу обыскивают всех. Анна все же сумела обойти их кордоны.

— Вот ваша одежда, — громко сказала она Хатагову. — Вы уже здоровы, и мы вас сегодня выписываем из больницы.

Хатагов поблагодарил девушку.

Когда она вышла из палаты, он натянул на себя спецовку ее отца — рабочего торфоразработок, обулся. Куртка пришлась впору, а брюки были явно коротковаты. Истоптанные рабочие ботинки несносно жали, но он терпел.

При выходе из палаты Анна вручила Хатагову справку, на которой значилось: «Иван Лопатин. Выписан из инфекционного отделения гор. больницы».

С этого дня политрук Красной Армии коммунист Хатагов Харитон Александрович стал рабочим торфоразработок Иваном Лопатиным. Теперь его все звали «Дядей Ваней».

Вышли они из больницы втроем — он, Анна и Миша. Шли по улицам горевшего Минска на окраину города, к рабочему поселку. Дядя Ваня прижимал Мишу к широкой груди и шагал своими саженными шагами, а Анна, уцепившись за его пояс, семенила рядышком, тревожно поглядывая по сторонам.

Запомнился разрушенный Минск, когда пламя пожаров то утихало, то вспыхивало с новой силой в деревянных постройках. Захватчики, как очумелые крысы, рыскали по городу, саранчой набрасывались на уцелевшие магазины, грабили, вламывались в уцелевшие дома.

Миша хотя и чувствовал сильную руку и грудь Хатагова, но дрожал от страха всем телом. Он видел, как люди, лишенные крова, метались у горящих домов, не зная, что делать и куда бежать от страшного кошмара.

Хатагов видел все это, видел расправы над мирным населением, пожары и расстрелы — и великая ненависть к варварам охватывала его.

Жизнь на чердаке гостеприимной хаты, где после контузии набирался сил Хатагов, начала тяготить.

С болью в сердце слушал он сводки о том, что гитлеровские орды рвались на восток, разоряя родную землю…

Однажды, когда он уже подобрал себе надежных товарищей из окруженцев — таких же бывших воинов Красной Армии, невольно ставших рабочими торфоразработок, он сказал Анне:

— Милая, мне пора в путь. Время браться за оружие! Я уже совсем окреп. И подобрал себе надежных людей для борьбы с фашистами.

Была уже осень, и Анна настаивала на том, чтобы он перезимовал в доброй и теплой хате, а весной — к партизанам. Но Хатагов объяснил ей, что время сейчас самое ответственное, что надо действовать.

Под видом сезонных рабочих, с надежными друзьями, начал он скитаться по деревням, уходя на запад, чтобы не вызывать у врага подозрений.

Однажды с четырьмя такими же «батраками» нанялся к «доброму пану», которого с тысячами других панов привезли с собою в Белоруссию фашистские войска. Этот «добрый» помещик и решил отличиться перед своим фюрером. А надо заметить, что гитлеровцы хорошо награждали тех, кто ловил и сдавал им «бродяг» из окруженцев.

Когда Хатагов и его друзья закончили уборку и обмолот хлеба, новоиспеченный пан решил угостить батраков. Приготовил им ужин и поставил бутыль самогона.

— Хорошо поработали, не грех и выпить! — хвалил работников хозяин. — Пейте, закусывайте, на пользу пойдет: отдохнете по-человечески.

Хатагов, наблюдавший за хозяином, уловил какие-то нотки в его голосе, показавшиеся ему странными. Он слышал, что часто такие хозяева подпаивают работников и потом сдают их в гестапо, как бывших военнослужащих, связанных с партизанами. Бывали случаи, когда паны предлагали и отравленный спирт. Поэтому он еще перед ужином предупредил своих друзей. Когда же все наполнили стаканы, Хатагов подошел к хозяину и громко сказал:

— Дорогой хозяин, я кавказец, и у нас такой обычай, что хозяин пьет первым и произносит здравицу в честь работников, а также за новый урожай. Вот тебе бокал, выпей за наше здоровье.

Хозяин побелел как полотно.

— Непьющий я, — начал было он.

Но Хатагов потребовал:

— Сегодня выпьешь первым! И без разговоров!.. — Он стиснул кулак.

Потом приказал москвичу Николаю, чтобы тот запер на ключ дверь.

Хозяин наотрез отказался выпить, и все поняли, что самогон отравлен. Тогда Хатагов сжал хозяина в своих железных объятьях и приказал силой влить ему самогон в рот. Через несколько минут у всех на глазах «добрый» пан начал хрипеть, лицо его посинело, и он свалился на пол. Дежурившие полицаи не могли ему помочь. Они преждевременно начали праздник по случаю окончания работ и к началу ужина перепились, а потом крепко заснули. После ухода Хатагова они вовсе не проснулись.

Фашистские полицейские долго искали «банду абрека», устраивали облавы по деревням, но Хатагову с друзьями удалось присоединиться к отряду партизан Якова Кузнецова…

Все это пролетало в памяти Хатагова сейчас, когда он остался один на один с тревожной неизвестностью, сидя за кустом и сжимая шнур от тяжелой партизанской мины.

Послышался шум колес на железнодорожной колее. Он заставил Хатагова насторожиться и приготовиться. Спустя несколько минут показалась мотодрезина, мчавшаяся по рельсам с большой скоростью… Сердце Хатагова забилось сильнее: дрезина легко проскочила место, где покоилась мина, и понеслась дальше. «Ага, — мелькнуло в голове у Хатагова, — проверяют путь перед проходом важного поезда».

Пока Хатагов строил догадки, до него донесся отдаленный стук колес. Прислушался — сомнений нет. Поезд.

«Стой, сердце, замри! Не стучи, — прошептал Хатагов. — Так и есть! Поезд! Так гудят рельсы, когда по ним мчится груженный тяжелыми танками состав». Хатагов всматривается в сумерки — впереди паровоза платформ не было. Скорость подходящая — около сорока километров. Вот он, паровоз, ближе, еще ближе, пыхтит, урчит, сопит от тяжести и надсадно вздыхает. Колеса уже гремят и грохочут, под ними глухо стонут рельсы.

«Счастье! Военное счастье!» — шепчет Хатагов, и нервы натягиваются как струны. Он начал легко подбирать шнур.

Остались считанные секунды. Ждать было невыносимо. Хатагов бросил мгновенный взгляд на небо. Оно очистилось от туч, и над верхушками деревьев повис цыганской серьгой молодой месяц.

Когда черная туша паровоза приблизилась к мине, Хатагов резко дернул шнур и… зажмурил на секунду глаза.

Слепящей вспышки он не видел.

Оглушительной силы взрыв потряс всю окрестность. И подобно грозным раскатам грома, прокатился скрежет железа и стали. Казалось, что по всей округе какой-то великан громоздил скалы на скалы. Ночную мглу лизнули зловещие языки оранжево-красного пламени. Небо и земля наполнились грохотом летящих под откос вагонов, груженных танками и бронетранспортерами, взрывами артиллерийских снарядов, авиабомб и бензоцистерн.

Хатагов слушал этот грохот, как самую сладостную музыку — музыку мести. И считал эти мгновенья счастливейшими минутами своей жизни. Хотел подсчитать количество вагонов и объятых пламенем цистерн, но надо было бежать от рвущихся бомб, быть подальше от места диверсии, которое незамедлительно будет оцеплено фашистскими войсками. И он ринулся в лес, к условленному месту.

«Слышит ли Линьков эту симфонию рвущихся снарядов, горящих танков и машин? — спрашивал себя Хатагов. — Должен слышать!»

«Пусть и Гитлер слышит эту музыку мести, пусть она звучит похоронным маршем для разбойничьих армий, для всех его планов! Партизанские удары по тылам его войск будут нарастать. Он оглохнет, проклятый фюрер» от взрывов его собственных эшелонов, от краха его кровавых планов».

Так думал Хатагов, приближаясь к знакомому месту встречи. Он уже привык к ночному лесу и точно в нем ориентировался. Вот уже показалась огромная ель с опаленной молнией вершиной, уже видна прижавшаяся к ней, словно прося защиты, березка, сверкнула водная гладь небольшого лесного озерка, а вот и «три сестры»» три росшие из одного корня молодые березки. Здесь — «летучая база».

Но у «трех сестер» никого не было. Хатагов подошел к дуплу высокой сосны — в нем оставляли «почту», если обстановка не позволяла ждать. В дупле было пусто.

«Что все это значит? — подумал Хатагов. — Может быть, они заблудились». Нет, Плешков хорошо знал местность и никогда не сбивался с пути. Может, они… Нет, это исключено. Они не могли напороться на карателей. В этих местах карателей не видели. Да и у Адамовича достаточно большой опыт, чтобы запутать врага и ускользнуть из-под самого его носа. Перепуганный насмерть пленный солдат не мог одолеть или обмануть этих двух сильных ловких людей.

Разные мысли, одна нелепее другой, приходили в голову Хатагову, но ни одна из них не тревожила его душу. Какая-то интуитивная догадка подсказывала ему, что все прошло хорошо. Он догадывался, что обстоятельства не позволили Адамовичу и Плешкову прибыть своевременно на место встречи, но что они прибудут и доставят фашистского солдата — он почти не сомневался. Он верил, что сегодня военное счастье сопутствует им.

Хатагов прилег на кучу хвороста, устроился поудобнее и начал ждать. Даже вздремнул. В полусне ему виделись пожары, горящие здания, бородатый Батя, Плешков, сидящий верхом на Гитлере и затыкающий ему кляпом рот. Каждый раз Хатагов просыпался, встряхивал головой, чему-то улыбался, поглядывал на часы и снова погружался в легкую дремоту.

Вдруг он насторожился, встал с хвороста и взял свою двустволку наперевес. Он явственно услышал немецкую речь и шаги нескольких человек. Прислушался. Совсем близко раздалось:

— Ком шнель, шнель, чертова душа. Дорт зитцен, мучитель проклятый. — Хатагов узнал голос Плешкова, который, как мог, объяснялся с пленным. Показавшийся из-за деревьев солдат сделал несколько шагов, вышел к трем березкам, пошатнулся и повалился, как мешок, на кучу хвороста, где только что лежал Хатагов.

— Браво, хлопцы! — бросился к Плешкову и Адамовичу Хатагов. Обнимая друзей, он почувствовал, что от них, как от печки, пышет жаром. — А я думал, вы давно здесь.

— Были бы давно, — ответил Плешков, — если бы не этот кабан. Не хочет идти, хоть убей. Пришлось всю дорогу чуть ли не на себе тащить. Расстреляйте, говорит, только не ведите в партизанский штаб.

— Ну, а концерт мой слышали? — спросил Хатагов.

— До сих пор в ушах звенит. Боялись, что тебя контузило.

— Я же сапер.

— Ну и наворочал ты им, за неделю не растащат.

— Да, ребята, есть о чем рапортовать Бате. Еще «сверх плана» и «языка» доставим в штаб.

— Мы с ним больше не можем, — сказал Адамович, — хочешь, сам веди, а с нас хватит. Ляжет, как колода, и лежит. Не пойду, говорит, в штаб, повесьте на осине, говорит, не пойду.

— А немец-то знатный, — добавил Плешков. — Под Москвой побывал, шрам от казацкой шашки оттуда унес. Говорит, чуть голову не оставил в Малоярославце.

— Что же это вы кляп вынули? — спросил Хатагов.

— Просил, обещал не кричать, — виновато проговорил Плешков. — Выполнил обещание, — добавил он, как бы оправдываясь.

— Он нам рассказал, — пришел на выручку Плешкову Петр Адамович, — что фашисты сейчас минируют подходы к полотну железной дороги.

— За двадцать — тридцать метров от колеи ставят, — подтвердил Плешков.

— В штабе он нагл подробнее расскажет, — весело, но словно что-то взвешивая, проговорил Хатагов.

— Да в штаб-то он не идет.

— Как миленький пойдет, — заверил Хатагов. — Вот отдохнете немного, и пойдем.

— Если ты, Дядя Ваня, его поведешь, — развел руками Плешков, — то для нас это самый лучший отдых будет.

— Хорошо, — Хатагов решительно подошел к пленному солдату. Взял его за ворот, без усилий поставил на ноги перед собой. Немец удивленно и с испугом смотрел снизу вверх на рослого бородатого партизана. Бородатый кавказец казался ему, видимо, страшным великаном. Хатагов слегка встряхнул немца и, чуть согнувшись, приблизил к нему свое лицо.

— Иван, — попросил он Плешкова, — переведи все, что я сейчас скажу этому фашисту.

Плешков подошел к нему и встал рядом с немцем.

— Слушай, — сказал Хатагов немцу, — в штабе тебя никто не тронет. Это вас запугивает начальство. Понял? Если ты не будешь сопротивляться, тебе ничего не угрожает. Понял? Если будешь сопротивляться и откажешься следовать за нами, тогда другой разговор! — При этих словах Хатагов так сжал немцу плечо, что тот сморщился от боли.

Плешков, путаясь в немецких падежах, перевел слова Хатагова так:

— Слушай, фашистская собака. В штабе тебя мучить не будут. Но если ты будешь меня мучить так же, как моих друзей, будешь сопротивляться, не пойдешь, я велю тебя зажарить на бифштекс. И сам первый буду есть. Понял? На костре живого зажарю!

Хатагов вдруг увидел, как фашист весь задрожал.

— Нихт бифштекс, кайн бифштекс, — пробормотал немец, стуча зубами.

— Что ты ему сказал? — спросил Хатагов Плешкова. — Я же о бифштексе не говорил.

— Это я, Дядя Ваня, от себя добавил. Сказал, что в штабе его угостят бифштексом.

— Ну, это ладно. Так пойдет он по-хорошему?

Фашист закивал утвердительно головой.

— Он согласился, Дядя Ваня, — сказал Плешков, пряча в темноте улыбку.

Хатагов одобрительно посмотрел на Плешкова.

Петр Адамович, который тоже немного понимал по-немецки, похвалил Плешкова за знание немецкого языка. Так они все вместе двинулись на свою базу, в штаб.

Ориентировались теперь по компасу.

Какие удивительные силы заложены в людях, как они проявляются в самые, казалось бы, безвыходные и смертельно-тягостные времена, какой верой в победу озарены чистые сердца тех, кто борется за свой народ, за его счастье.

Прошло пять суток с тех пор, как полковник Линьков послал группу Хатагова на задание, пять суток тревог, бессонных ночей, стычек с вражескими заслонами. Но ни потери товарищей, ни невероятные усилия воли, ни постоянное, до полного предела нервное напряжение, ни физическая усталость — ничто не могло сломить в этих людях упорства, желания добиться успеха, во что бы то ни стало выполнить приказ командования, нанести удар по захватчикам.

Шли всю ночь. Когда занимался рассвет и птичьи голоса оповестили лесных жителей, что наступает новый день, Хатагов с друзьями и пленный фашист вошли в расположение партизанской базы. Усталые, измученные походом, голодные, но радостные подрывники обнимали своих друзей. Хатагову даже показалось, что он находится в раю, и, если бы его ноги были ему послушны так же, как пять дней назад, он бы наверняка пустился в пляс. А сейчас он чувствовал такую слабость, что не знал, хватит ли у него сил доложить командиру о выполнении задания.

У штабного блиндажа их встретили двое военных? один — молодой офицер с бородой, разлившейся по всей груди, другой — круглолицый чернявый молодой человек. По их выправке и по тому, как они держались, Хатагов понял, что это новое начальство.

— Поздравляем с выполнением задания, — сказал молодой офицер и протянул Хатагову руку. — Я — командир отряда Щербина Василий Васильевич, а мой коллега — комиссар Кеймах Давид Ильич. Оба мы из Москвы, десантированы к вам, в тыл врага. — Он особенно, как показалось Хатагову, сделал ударение на словах «к вам, в тыл».

— Я вас такими и представлял, — спокойно ответил Хатагов. — Мне полковник Линьков говорил, что ждет вас и что в его отсутствие надо подчиняться вам. Он сказал, что ваша партизанская кличка, — Хатагов посмотрел в глаза Щербине, — «Борода», а ваша — «Дима Корниенко».

Хатагов кратко доложил о выполнении задания, сказал о «языке» и закончил сообщением о гибели двух товарищей.

Командир и комиссар сняли шапки и полминуты стояли молча. Это все, что они смогли сделать, отдавая честь погибшим.

Потом Щербина пожал руки вернувшимся с задания партизанам и объявил им благодарность командования.

— А сейчас, товарищи, идите отдыхать, — сказал Щербина, — на подробный доклад об операции мы вас вызовем.

— Хорошенько отдохните! — добавил комиссар.


* * *

С первой же встречи комиссар Кеймах сразу пришелся по сердцу Хатагову. Может, лицо его вызывало расположение или прямой и умный взгляд, трудно сказать. Скорее всего весь облик этого человека, говоривший о мужестве и отваге и вместе с тем о доброте и внутреннем тепле, которые так и выплескивались наружу сквозь внешнюю суровость и официальность.

«Хорошенько отдохните!» — это было сказано не для красного словца. Нет. В голосе, в интонации, в лаконичности звучала подлинная забота и человечность. Выражение его лица как бы говорило: герои! Вас бы сейчас в Сандуновские бани, искупать, помыть, не жалея мыла, да в чистое белье вас, да в теплую постель. И конечно, ужин с вином… Так думал Хатагов, устраиваясь в блиндаже, на сыроватых сосновых ветках. Сейчас над ними была крыша в три наката из толстых бревен, а у входа в блиндаж — свои, падежные люди. Словом, все для сна, который незамедлительно и воцарился в блиндаже.

Кто из них спал дольше, никто не скажет, потому что, как только Хатагов открыл глаза, его тут же тихо окликнул Иван Плешков.

— Можешь даже кричать, я уже давно не сплю, — послышался сонный голос Петра Адамовича.

— Ну, давно или недавно — проверять не будем, — сказал, потягиваясь, Хатагов. — А вот начальство, видимо, совсем о нас забыло.

— Надо бы высунуться из землянки да посмотреть, что на свете делается, — с ленцой в голосе протянул Адамович.

— На свете, — передразнил его Плешков. — Бьюсь об заклад, что над нами уже звезды горят…

Не успел он «втравить» друга в спор, как у входа в блиндаж послышались шаги и чей-то голос произнес:

— Товарищ Хатагов! К командиру!

— Здесь Хатагов, но как я найду командира?

— Я покажу, следуй за мной!

Хатагов выбрался из блиндажа. В лесу было так же темно, как в землянке, и он окликнул партизана:

— Эй, не беги так, за тобой не угонишься.

Блиндаж командира был недалеко.

Когда Хатагов вошел, он увидел комиссара и командира, сидевших за сколоченным из березовых обрубков столом и просматривавших какие-то бумаги.

— Товарищ командир, по вашему приказанию…

— Присаживайтесь, — перебил его Щербина. При этом он указал на солидный комель.

Хатагов сел.

— Как отдохнули, джигит? — спросил, улыбаясь, Кеймах.

— Благодарю, товарищ комиссар, с комфортом, как в лучшей гостинице. — А про себя подумал: с чего бы это у них такое хорошее настроение?

— Харитон Александрович, вы сами-то хоть видели, что натворили вчера гитлеровцам? — затянувшись папиросой и хитро прищурившись, спросил командир.

— Видел, Василий Васильевич, но не все, — не поняв вопроса командира, ответил Хатагов.

— Вот то-то, дорогой! — серьезно сказал Щербина. — А вот нам уже донесли подробности об этой диверсии…

Хатагов весь обратился в слух.

— Вы такое натворили! — продолжал Щербина. — Я уже в Москву сообщил. Работа — высший класс, Харитон Александрович.

— Этот эшелон, — отвечал Хатагов, — не первый и не последний. Пусть у Гитлера поджилки трясутся. Правда, вчерашний очень уж долго громыхал.

— Еще бы не громыхать! Взорванный вами эшелон состоял из тридцати двух вагонов и платформ особо важного груза. Вы представляете себе? Тридцать два вагона снарядов, бомб и танков не дошли до фронта!

— Я видел, что состав был длинным. А когда загремели вагоны и полезли друг на друга, я понял, что спасут меня только собственные ноги.

— Нам сообщили, что весь район ходуном ходил от взрывов.

— И моральный эффект велик, — добавил комиссар.

— Мне остается сказать только: служу Советскому Союзу, — проговорил Хатагов.

Помолчали. Командир закурил. Снова заговорили о делах, о новых планах и боевых операциях. Расстались поздней ночью, пожелав друг другу крепкого сна.

Глава третья «Хирург»

Летом сорок второго года Красная Армия вела тяжелые оборонительные бои на гигантской линии фронта, протянувшегося от Баренцева до Черного морей. Немецко-фашистские орды, вооруженные самым современным оружием, рвались вперед. В оккупированных районах вводился свирепый режим фашистского террора.

В Налибокскую и Эвенецкую пущи, где базировалась группа Хатагова, через все заслоны гитлеровцев просачивались сводки Совинформбюро. Они были малоутешительны. С болью в сердце узнавали партизаны, что гитлеровские войска продвигаются к Волге, к Сталинграду, нависли над Севастополем, протягивают свои щупальца к Кавказу. С получением каждой сводки все яснее вырисовывались военные планы германских вооруженных сил.

Командиров партизанских отрядов утешало то, что планы эти не учитывали силы сопротивления Красной Армии и поднявшегося на борьбу советского народа. Более того, партизаны понимали сумасбродность гитлеровских планов. «Огромен фашистский корабль, но в бушующем шторме его ведет не адмирал, а ефрейтор. И ведет к неминуемой гибели», — часто повторял Хатагов. Однако факты оставались фактами: Красная Армия, ведя тяжелые оборонительные бои, вынуждена была оставить обширные районы.

На Восточный фронт гитлеровское командование лихорадочно бросало все новые и новые контингенты войск со всей Европы. Воинские эшелоны шли и шли по стальным магистралям Белоруссии и Украины, Литвы и Молдавии.

Перед советскими патриотами в оккупированных районах родина ставила трудные и высокие задачи — не пропускать на восток эшелоны врага. Всеми средствами, всеми силами уничтожать везде его живую силу, технику, организовывать диверсии, пускать под откос поезда, уничтожать автотранспортные военные колонны, истреблять вражеских лазутчиков и предателей. Неустанно, днем и ночью, вести разведку…

Призывы партии находили в сердцах людей самый широкий отклик. Белорусские города, села, поля и леса стали ареной невиданной партизанской войны. Фашистов ненавидели. Но одной только ненавистью их не уничтожить. Нужны оружие и умение вести тайную войну с врагом. Надо владеть методом конспирации, уметь вести разведку и совершать диверсии. А откуда эти знания и мастерство ведения партизанской войны могли быть у простых рабочих и хлеборобов, у юношей и девушек, тысячами приходивших в партизанские отряды? Искусством партизанской войны не владели даже солдаты и офицеры Красной Армии, попавшие в окружение и оставшиеся в тылу врага, а потом вливавшиеся в отряды народных мстителей.

Но родина звала к борьбе. И в борьбе вырабатывалось умение. Жизнь и борьба оказались лучшими учителями. Появились своеобразные «лесные курсы» со своей необычной учебной программой. По своей массовости, по энтузиазму, с которым велись занятия в этих «учебных заведениях», они напоминали курсы ликбеза, возникшие в двадцатых годах. Тогда каждый знавший буквы и умевший читать обучал элементарной грамоте других. У «лесных курсантов» не было учебников, аудиторий, программ в том понимании, к которому мы привыкли. Здесь все было грандиознее и проще: учебник — беседа товарища, аудитория — лес, место прохождения практики — участок железной дороги или шоссе. Все обучение— наглядными методами. Контрольные вопросы ограничивались лаконичностью, но были весьма емкими. Как добывать взрывчатку? Как самому сделать мину? Как ее подложить под рельс? Как раздобыть трофейный автомат? Пулемет? Как добыть «языка»? Как снять часового? Как разминировать подступы к фашистской базе?

Как распространить листовки, сводки Совинформбюро и т. п. «Зачеты» и «экзамены» сдавались обычно в бою, в деле.

Группе Хатагова, базировавшейся в пуще, повезло больше, чем другим, в смысле обучения: командир был опытным сапером, бывал в боях, добывал сведения, сам брал «языка». Поэтому занятия на его «лесных курсах» проходили всегда живо, интересно, и процент успеваемости был высок. Занятия он проводил на своем «учебном поле». Наиболее успевающих и смекалистых он сам водил па практику — к «шоссейке» или на «железку». Экзамены принимал только в боевых условиях там же — на «шоссейке» или на «железке».

А делалось это так: нескольких курсантов он посылал в разведку. Собирал их и говорил:

— Задание — рассредоточиться вдоль шоссе. При появлении вражеского транспорта — автофургона, грузовика, машины или мотоцикла — сигнализировать другой группе, которая, в зависимости от количества транспортных средств неприятеля, принимает решение о действиях. Атакуй с умом: если танкетка — бутылка с горючей смесью, грузовик — граната, мотоциклист — трос. Во всех случаях обеспечить отход людей, оставить «гостинцы» возможным преследователям.

Однажды группа экзаменующихся слишком далеко ушла от экзаменатора, потеряла с ним связь и возвращалась лесными тропами на свою базу. Настроение у всех было скверное. На таком пустяке, как связь, провалились. Они искали себе какое-либо оправдание и не находили его. Вдруг один из «провалившихся» предложил:

— Ребята, мы себя оправдаем только в одном случае— если вернемся с трофеем.

Его поддержали. И небольшая группа из четырех человек снова вернулась на шоссе. Устроив засаду по всем правилам партизанского искусства, они стали ждать. Прошло немного времени, и по шоссе пронеслись два мотоциклиста. Партизаны их пропустили. Они знали, что немцы часто таким образом проверяют дорогу. Если мотоциклистов не тронули партизаны, значит, участок дороги свободен — можно двигаться колонне. Четверка отважных уже строила планы нападения на колонну.

Но каково было удивление партизан, когда с такой же скоростью эти два мотоциклиста промчались обратно.

«Патрулируют шоссе». — мелькнула догадка.

Прошло еще несколько минут, и снова мотоциклисты пронеслись мимо.

«Забавляются, — решили партизаны. — Надо бы одного заарканить». Но когда на шоссе показалась легковая машина, партизаны поняли, что мотоциклисты «забавлялись» не зря, и приготовились. Решение было принято мгновенно: залечь вдоль шоссе. Первый крайний и второй пропускают машину. Третий бросает гранату, и, если неудачно, четвертый его подстраховывает. Если машина повернет обратно или даст задний ход — гранаты бросают первый и второй партизаны.

Хатагов, конечно, видел, что ребята оторвались от него, видел, как они вернулись обратно, но он никак не мог предположить, что ими принято такое рискованное решение. Он догадывался, что партизаны хотят вернуться с важными сведениями, но когда услышал знакомый взрыв гранаты, а потом и другой, и звук разорвавшегося бензобака, то понял, что ребята пошли на серьезную операцию. Ни автоматных очередей, ни стрельбы за взрывом не последовало. Он стал поджидать храбрецов, но, услышав треск мотоциклетных моторов на шоссе, решил отойти поглубже в лес. Там и поджидал своих подопечных. Прождав их до ночи, Хатагов с тревожными думами начал осторожно пробираться на базу. Вернулся он перед рассветом, усталый, в подавленном состоянии. Упрекал себя за то, что недостаточно четко очертил задание группе. С этими думами он и заснул.

Солнце уже давно взошло и поднялось довольно высоко над верхушками деревьев, когда Хатагов проснулся. Удрученный вчерашней неудачей, хмурый, как осенняя туча, появился он у блиндажа своих партизан.

— Здравия желаем, товарищ командир, — услышал он веселый голос вездесущего ленинградца Юрия.

Хатагов поднял голову, чтобы ответить на приветствие своего друга, но вместо ответа у него вырвался вопрос:

— А это что?!

Он смотрел прямо перед собой, и лицо его менялось у всех на виду. В голубоватых глазах заискрился всем хорошо знакомый веселый хатаговский огонек, и засветилась молодостью его обаятельная белозубая улыбка.

Перед ним, в окружении партизан, стояли четверо его «курсантов», немецкий мотоцикл с пулеметом на нем и связанный, но уже «освоившийся» с обстановкой немецкий солдат.

— Разрешите доложить, товарищ командир… — начал было один из «курсантов», вытянувшись перед Хатаговым.

Но командир обнял его и проговорил, обращаясь ко всем:

— Я всегда говорил — в нашей жизни без чудес не бывает.

В группе Хатагова теперь было около шестидесяти подрывников. Каждый из них был признанным мастером своего дела. Разбившись на пятерки и шестерки, которые возглавлялись более опытными бойцами, или, как их называли в шутку, а иногда и всерьез, «заслуженными мастерами», они действовали самостоятельно на «шоссейках» и «железках» — зажигали «фонари» на вражеских складах, «беспокоили» гарнизоны карателей, приводили «языков», вылавливали полицаев.

Словом, жизнь вошла в нормальную партизанскую колею.

Часто, возвращаясь на свою базу, они наведывались к тем, кто пошел на службу к немцам и считал себя уютно и сытно устроившимися под кровавым крылом гитлеровского командования. Партизаны убедительно «доказывали» таким, что фашистское счастье шаткое — и брали у них «взаймы» оружие, гранаты и боеприпасы. Брали необходимые документы, карты местности и всякое прочее, что годилось в их большом партизанском хозяйстве.

Группа Хатагова действовала активно и эффективно. Между основными делами командир продолжал на «лесных курсах» обучать новичков мастерству подрывника, но теперь не очень охотно шел на это, потому что новички отнимали много времени. И все же: кали трэба, дык трэба, — и Хатагов проводил занятия в боевых условиях.

Один из таких экзаменов оказался для самого Хатагова труднейшим испытанием.

Шли шестые сутки «сдачи экзаменов». У двоих, пустивших под откос два эшелона, экзамен был принят. Остальным трем не везло. И часто бывает так: не повезет сначала, не везет и потом. В районе станции Олехновичи один из этих троих — Иван Золотухин — в полночь минировал под наблюдением командира рельс. В это самое время на опушке леса появились каратели и полицаи и начали окружать пятерку Хатагова. Пришлось отдавать приказ об отходе в чащу. Хатагов знал трусливый характер карателей — в лесные дебри они заходили редко. Началась перестрелка.

Тут же, на железнодорожной насыпи, Иван Золотухин почувствовал обжигающую боль в ноге, но в горячке боя не стал задерживаться. Отстреливаясь, Золотухин не отстал от своих, углубился в чащу, и вся группа направилась в другой район, в Породовщину, подальше от неприятельского глаза.

На рассвете они оторвались от противника и решили отдохнуть, надо было выставить дневального. Вот тут-то и выяснилось ЧП.

Хатагов окинул взглядом свою пятерку и, встревоженный, подошел к Ивану Золотухину:

— Что с тобой, Ваня? На тифозного стал похож…

— Не тиф, товарищ командир, — отвечал Золотухин, — ранен я.

Хатагов приложил руку к его лбу:

— Жар, дорогой мой, и не маленький. Куда ранен?

— Кажется, ногу зацепило, товарищ командир.

— Давай-ка посмотрим.

Золотухин лег на землю, а Хатагов склонился над его ногой. Остальные стояли полукругом и ждали результатов осмотра. Когда же Хатагов вынул охотничий нож и стал разрезать штанину, все поняли, что дело не шуточное.

— Что же ты раньше не сказал?

— Раньше бежал за вами, товарищ командир, некогда было, — отвечал тот. — Да, признаться, думал, что обойдется.

— Обойдется, обойдется, — повторил Хатагов. — Вот дам тебе пять суток строгого ареста за то, что скрыл ранение, тогда узнаешь.

— Если выживу — отсижу, — пытался отшутиться Золотухин, не приняв слова командира всерьез. — Ох-ох, легче, здесь болит, даже в голову отдает.

Зоотехник с высшим образованием, Хатагов видел, что без врача-хирурга не обойтись. В мякоти правой ноги Золотухина, сантиметров пятнадцать ниже колена, виднелась продолговатая ранка. Она была не большая, но вокруг отверстия, куда вошла пуля, возникло сильное покраснение, и похоже было, что начинается загноение.

— У кого есть вода в фляге? — спросил Хатагов.

— У меня вот пузырек с самогоном, — ответил один из партизан.

— Имеется, товарищ командир, клочок парашютного шелка, — сказал другой партизан, — возьмите, здесь хватит. — И партизан протянул командиру тряпицу.

— Может, йод у кого есть?

— Чего нет, того нет…

— Хорошо, — сказал Хатагов, — сорвите несколько листков подорожника и дайте мне. А ты потерпи, — обратился он к Золотухину, — сейчас промоем ранку, приложим подорожник и, может, вылечим.

Корчась от боли, Иван Золотухин молча перенес перевязку, даже улыбнулся и сказал, что ему стало легче.

— Теперь тебе надо лежать. Твое счастье, что кость цела.

Не только Иван Золохутин, но и все партизаны, наблюдавшие за движениями Хатагова во время осмотра раны и перевязки, уверовали во врачебный талант своего командира.

Наступали сумерки. Хатагов с партизанами начал собираться на ночную диверсию. Раненого оставляли одного. Золотухин попросил разрешения встать, но Хатагов категорически запретил ему.

— Подождешь нас здесь. Если к утру боль пройдет, разрешу подняться и идти с нами. А не пройдет — подумаем, что делать. Может, и оперировать будем.

— Мне уже легче, — слабым голосом говорил Золотухин, — слово чести, легче. Вот только отдает так, будто сердце в ногу переместилось.

— Вот пока отдает, ты и полежи. Полежи! Никто тебя не гонит. Постарайся заснуть.

Хатагов говорил, а сам уже думал о том, как бы побывать на станции и раздобыть йод да хоть немного ваты. Он понимал, что если боль пульсирующая, то это означает несомненное загноение раны.

Золотухин провожал Хатагова и своих друзей, шедших на задание, тоскливым взглядом, потом еще долго прислушивался к удаляющимся их шагам, к лесным шорохам. Когда же все утихло, он, укутавшись в плащ-палатку, стал размышлять над своей судьбой.

«Если рана быстро заживет, я еще покажу себя. Один свалю несколько эшелонов, заявлюсь в местечко и привезу на базу целиком всю аптеку с аптекарем вместе. И врача захвачу. На базе должен быть свой врач. Как же так? Из-за какой-то рикошетной пули может умереть человек. А вдруг нога разболится и начнется гангрена? Ну, тогда ясно, тогда пулю в лоб — и квит. — Золотухин погладил свой трофейный автомат. — И квит, и никто меня не осудит».

Золотухин долго еще беседовал сам с собой, мысленно произносил горячие речи перед товарищами, видел себя в самых жарких стычках с врагом. Он расхрабрился и решил даже встать на ноги и немного размяться. Но, увы… его попытка встать на ноги не увенчалась успехом. Более того, привстав, он попытался опереться на раненую ногу, но, вскрикнув от острой боли, потерял сознание. Потом, придя в себя, застонал от отчаяния и так, всхлипывая, проклиная свою беспомощность, заснул.

Спал он недолго и беспокойно. В середине ночи пошел дождь, и Золотухин с радостью подставлял разгоряченное лицо прохладным каплям дождя. Его радовало и другое. Он знал, что Хатагов считал большой удачей, когда подрывникам сопутствовал дождь. В таких случаях он говорил: «И бог нам помогает!»

Два сильных взрыва, один за другим, донеслись издалека. Затем начали рваться артиллерийские снаряды. Взрывы продолжались долго, и Золотухину казалось, что он видит зарево, от пожара на железной дороге. «Уже пятый эшелон полетел под откос!» — подумал Золотухин.

Он снова закрыл глаза и вслушивался в мерный успокаивающий шум дождя. «Скоро придет Хатагов с друзьями. Какая досада, что я сейчас не с ними».

Дождь убаюкал его, и Золотухин задремал. Сквозь дрему ему слышались винтовочные и автоматные выстрелы, они, казалось, приближались.

— Что такое? — произнес он спросонок и открыл глаза. — Да это же перестрелка!

— Ваня, — прозвучал у него над самым ухом голос Хатагова, — вставай, погоня! — Затем четкие слова приказа — Возьмите его под руки!

Двое партизан подхватили Ивана, поставили на ноги и, поддерживая, начали углубляться в чащу. Золотухин крепился изо всех сил. Ни разу не вскрикнул, не застонал. Как только мог, помогал тащившим его товарищам. Но при переходе через ручей зацепился раненой ногой за кочку и потерял сознание. Дальше идти он уже не мог.

— Товарищ командир, — тихо окликнул Хатагова один из партизан, — Золотухин сознание потерял. Волокушу бы…

— Нет времени на волокушу! У карателей овчарки. Хатагов подошел к усталым бойцам, на руках которых обвис Золотухин, секунду раздумывал, а потом шепнул Золотухину на ухо:

— Ваня, вскрикнешь, застонешь — всех погубишь!

— Бросьте меня, — услышали партизаны в ответ. — Я вас прикрою, а потом пулю… Живым не сдамся… Бегите, товарищ командир…

— Ваня, дорогой, здесь командую я. К тебе одна просьба — стисни зубы. Остальное делай, что приказываю: садись мне на закорки, держись за плечи… Помогите ему…

Хатагов взвалил Золотухина себе на спину, подхватил руками повыше колен его ноги и двинулся своими мощными шагами по густому лесу.

— Догоняйте нас, хлопцы, — тихо сказал он партизанам, — не то овчарки штаны порвут…

Шутка командира словно влила новые силы. Партизаны быстро удалялись в лесные дебри, и каратели заметно отставали. Они уже перестали стрелять, а дай овчарок становился все глуше и вскоре совсем умолк.

— Наше счастье, друзья, что дождь идет, — нарушил тишину Хатагов. Он тяжело дышал. — От этих проклятых собак в сухую погоду мы так дешево не отделались бы.

— Вы же, товарищ командир, всегда любите говорить: нам дождь помогает.

Все засмеялись. Почувствовав себя в безопасности, партизаны пошли спокойнее, слышались уже смех и шутки, а через некоторое время Хатагов произнес долгожданное:

— Привал!

И он бережно опустил Золотухина на землю. Иван не только ни разу не вскрикнул, но даже старался приноровиться к шагу Хатагова, чтобы облегчить ему движение по неровной лесной местности.

После короткого отдыха снова двинулись дальше. Утром они достигли берега небольшой речушки, змеившейся в лесных зарослях. Ее зеленые берега упирались в вековые деревья. Если долго смотреть на плавное течение речки, то казалось, что деревья растут прямо из воды. Здесь было тихо и спокойно.

— Привал и отдых, — услышали партизаны голос своего командира.

Небо уже давно очистилось от туч, и солнечные лучи купались в свежеумытых зеленых верхушках вековых деревьев.

Золотухин, хотя и чувствовал себя очень плохо, улыбнулся Хатагову:

— Доброе утро, командир. Слышал ночью два взрыва. Ну, подумал, отличная работа… А я себя лучше чувствую…

— Добрым это утро будет, если мы тебя поставим на ноги. Вот отдохнем, а потом сделаем тебе перевязку. А сейчас — спать!

Раненый с чувством какой-то нежности посмотрел в голубоватые глаза командира. Его сухие и потрескавшиеся губы слегка зашевелились, на ресницы набежали прозрачные капельки.

Хатагов, прикрыв глаза, старательно вытирал рукавом выступавшие на лбу крупные капли пота.

К полудню отдохнули, освежились в речке, позавтракали. Ко всем будто вернулись прежние силы — хоть сейчас снова на задание.

Один только Золотухин отказался от еды, молчал, щеки его пылали, глаза лихорадочно блестели. По всему было видно, что у него сильный жар и необходимо было срочно что-то предпринимать.

Хатагов спустился к реке, вымыл руки и протер их оставшейся самогонкой. Потом склонился над Золотухиным. Повязка и листья подорожника были в сукровице и отдавали дурным запахом загноившейся раны. Командир внимательно осмотрел рану, промыл ее и произнес:

— Буду резать! Вскрою гнойник, вытащу пулю, продезинфицирую и забинтую рану. Только так!

Это он говорил самому себе, но Золотухин и партизаны все отлично слышали. Первым откликнулся Золотухин:

— Режьте, товарищ командир, все равно помирать!

Кругом рассмеялись, а Золотухин, ободренный их смехом, спросил Хатагова:

— Как оперировать, под наркозом или без?

— Слушай, Ваня! — серьезно сказал Хатагов. — Операция пустяковая, но будет больно. Сейчас еще тебя можно спасти, но завтра — конец.

— Я же согласен, товарищ Хатагов! Рука у вас легкая. Вот увидите — глазом не поведу.

Единственный хирургический инструмент, которым располагал Хатагов, — это охотничий нож. Его-то Хатагов и наточил так, что им можно было бриться. Он все увереннее входил в роль хирурга. Засучил рукава, оглядел своих «санитаров» и дал им нужные распоряжения. Двое должны были держать больного, третьему поручили вскипятить воду в железной кружке и сделать жгуты и «бинты» из своей нижней сорочки.

«Хирург» приметил во время купанья, что у этого партизана сорочка оказалась белее, чем у других. Когда все было готово, Хатагов, ко всеобщему изумлению, положил на «операционный стол» пакет ваты, марлю, обернутую в пергамент, и поставил пузырек с йодом. Все это он извлек из-за пазухи. Чувствуя на себе удивленные взгляды партизан, он с ходу окунул кривое лезвие ножа в кружку с кипятком и приступил к операции.

— Ну, тезка, — обратился он к Золотухину, — теперь держись. Хлопцы, накладывайте жгут! Та-ак, хорошо… Держите больного покрепче!

Он легко провел лезвием ножа по ране и вскрыл нарыв. Хлынувшую кровь убирал ватой. Потом раздвинул края раны и кончиком ножа быстро извлек из нее маленький кусочек металла.

— Ну вот, главное зло удалено, — проговорил Хатагов.

Он довольно искусно обработал рану, вложил тампон, туго забинтовал ногу.

— Теперь снимайте жгут, ребята. Кажется, операция прошла удачно, — проговорил он, вытирая крупные капли пота, густо усеявшие его лоб.

— Товарищ командир, — обратился к Хатагову один из тех, кто накладывал жгут на ногу Золотухина, — можно задать вопрос?

— Вопрос всегда можно задать, — улыбнулся Хатагов, — но не всегда можно на него ответить.

— Харитон Александрович, а вам раньше приходилось оперировать?

— Да, у животных приходилось кое-что вырезать, — лукаво ответил Хатагов, — а человека режу впервые.

— Но у вас так здорово получилось, товарищ командир, будто вы настоящий хирург.

— Если к вечеру температура спадет — значит, все обошлось и наш Иван через недельку пойдет на задание.

— Спасибо, товарищ командир, — произнес осипшим голосом Золотухин. — Спасибо, Харитон Александрович. Кровь от головы отошла. Легче мне.

Он умолк, и вскоре глубокий сон безраздельно завладел раненым партизаном.

Кто-то не удержался и спросил, откуда командир достал йод и вату с марлей. Харитон Александрович улыбнулся своей широкой доброй улыбкой и ответил:

— Не такой это секрет. Зашел на станцию и попросил у дежурного.

— И он дал? — спросили в один голос несколько человек.

— Вы же видели йод и вату — значит, дал. Там, правда, два эсэсовца протестовали…

Глава четвертая Купили себе… врача

Ранним утром все партизанские группы из отряда Хатагова благополучно вернулись на свою базу.

Командир выслушал рапорты боевых товарищей. Убедившись, что задания выполнены и потерь нет, отдал команду располагаться на отдых.

Под кронами ветвистых деревьев партизанам был подан завтрак — перловая каша с мясом. Проголодавшиеся люди ели с аппетитом. Многие из них без всякой меры нахваливали повара за отлично приготовленный завтрак. Правда, двое поругивали его за то, что пересолил кашу, продукт перевел. Однако добавки попросили, чем вызвали веселое оживление всех завтракавших.

Иван Плешков, как всегда, ел молча, считая разговоры о качестве пищи совершенно неуместными. Поев, он снова заговорил, в который уже раз, о проблеме номер один.

— В конце концов должны же мы постараться. Чем он виноват, что вымахал под самое небо, будто хотел макушку Казбека рукой достать.

— Ты, Иван, прав, — поддерживали его собеседники, — но где же нам разыскать такого немца или полицая, чтобы его амуниция пришлась впору Хатагову?

— Разве мы не стараемся? — разводил руками партизан ленинградец Юрий. — Каких здоровенных фашистов приводили, и все без толку.

— Надо бы в Минск податься, — предложил кто-то, — там, говорят, рослыми эсэсовцами хоть пруд пруди…

— В Минск не в Минск, — возражали другие, — а вот выследить эшелон с эсэсами было бы вернее.

— А по-моему, — раздался чей-то тенорок, — надо найти ателье индивидуального пошива и заказать срочно форму для командира.

Все дружно рассмеялись.

Хатагов сидел чуть поодаль и делал вид, что эти разговоры его не касаются. Правда, как это часто бывает, умея заботиться о других, он почти забывал о себе. Друзья знали об этой черте хатаговского характера и, не сговариваясь, заботились о нем. Но с одеждой для своего командира они ничего не могли придумать, а приближающаяся осень и за ней зима ставили, как говорил Плешков, вопрос ребром.

Сколько времени длилась бы еще дискуссия об одежде для Хатагова, неизвестно. Прервал ее подошедший к Хатагову комендант базы. Он представил командиру прибывшего:

— Из штаба, товарищ командир! Документы у него в порядке.

Хатагов хорошо знал посыльного Колю.

Молодой партизан козырнул и передал ему пакет. Хатагов тут же вскрыл его и прочитал послание. На минуту задумался, нахмурил брови, а потом, вскинув быстрый взгляд на прибывшего, спросил:

— А почему бумага подписана Димой Корниенко?

Коля снял с головы фуражку и тихо сказал:

— Вчера… наш командир… погиб…

— Как погиб? — еще не вникнув в смысл услышанного, переспросил Хатагов.

— Мина взорвалась, товарищ командир… Мина!

— Какая мина? Да ты сядь и расскажи толком… — встревоженно уставился на него Хатагов.

Все примолкли.

— Он… ну… Василий Васильевич… Обучал командиров, как с новыми минами обращаться… Он… Она… Эта мина и… взорвалась в руках у него… Пятерых унесла… И Якова Кузнецова тоже…

Хатагов склонил голову. Партизаны, не слышавшие разговора, поняли, что произошло непоправимое, и тоже обнажили головы.

— Друзья, — обратился к товарищам Хатагов, — случилось великое горе: наш командир Щербина погиб… и с ним замечательный человек Яков Кузнецов…

Имена этих храбрых воинов были известны и пользовались в партизанском крае большой популярностью. Весть о гибели отважных товарищей повергла всех в уныние. Партизаны молча ждали, что еще скажет Хатагов. А он достал кисет из красного бархата, оторвал кусочек пожелтевшей газеты, сыпнул щепотку самосада и начал делать самокрутку. Закурил, затянулся глубоко, потом передал кисет стоявшим рядом партизанам.

— Коля принес нам тяжелое известие, — снова проговорил, опустив глаза. — Но выше головы! — И он окинул взглядом весь отряд. — Всем погибшим друзьям-партизанам мы поставим лучший в мире памятник — и будет он называться Монументом Победы! А сейчас покурите, подумайте…

Когда вокруг Хатагова столпились все партизаны его группы, он поднял руку, собираясь говорить. Все притихли.

— Наш друг, партизан Коля, — начал он и положил свою большую ладонь на Колино плечо, — привез приказ командования: нас переводят на новое место. Куда — узнаем на новой базе. Я должен вам сказать, что путь наш будет не из легких. Нам придется идти по болотам, переходить речки, проходить села, где возможны огневые встречи с фашистами, нас будут преследовать эсэсовцы… Я говорю все это, чтобы вы знали трудности похода и хорошо подготовились к нему.

— А нам не привыкать! — раздались голоса. — Веди нас, командир, а мы все, как один, пойдем за тобой!

— Хорошо! Даже отлично, товарищи! Но знайте, — Хатагов сделал паузу, чтобы подобрать более точное слово, — что этот поход будет труднее всех прежних. Если кто чувствует себя ослабевшим или неподготовленным к такому походу, пусть скажет, мы его придадим другому отряду, который действует здесь.

— Нету таких! — раздались дружные голоса.

— И не будет! — прозвучал снова знакомый тенорок, который советовал заказать Хатагову костюм в ателье индпошива.

— Спасибо, родные мои!

Хатагов почувствовал в дружных ответах партизан доверие к себе и признание его авторитета. Он подошел к Золотухину и тихо спросил:

— А ты, Ваня, как? Может, тебе лучше остаться?

— Что вы говорите такое, товарищ командир, да я эту штуковину уже сейчас, — он потряс палкой, на которую опирался при ходьбе, — вон куда заброшу! — И показал на верхушки деревьев.

— Я понимаю, но…

— Харитон Александрович, — решительно проговорил Золотухин, — извините, что перебиваю своего командира, но увидите: коня себе раздобуду, раньше всех на место примчусь… Это у меня дело решенное!

Хатагов дружески похлопал его по плечу и снова обратился ко всем:

— Товарищи! Друзья! Всем приказываю спать. В походе будем с вечера до утра. Днем — сон. Харчи станем добывать в дороге. В этих краях, как вы знаете, Гитлер воскресил панов и помещиков. Вот к ним и пожалуем в гости.

— Ни разу в жизни не видел живого помещика, — Иван Плешков повернулся к стоявшему рядом с ним пожилому партизану.

Тот посмотрел на Плешкова и поднял кулак:

— Зато я их видел, но не за все с ними рассчитался… И за смерть отца не успел отомстить.

— Я у этих буржуев ничего не возьму, — говорил один из партизан в изодранных штанах, — разве что портки одолжу… Точно, только портки! — И он с каким-то веселым интересом стал рассматривать висевшие на себе клочья, называвшиеся когда-то брюками.

— А мне, кроме нательного белья, ничего не надо, — говорил чисто выбритый партизан, раскрывая ворот верхней сорочки и обнажая свою могучую волосатую грудь.

— Что вы, частные собственники, все о себе да о себе, — послышался голос Ивана Плешкова. — Посмотрели бы на нашего командира: его амуницию будто стая волков…

— Ребята! — раздался повелительный оклик командира. — Приказано было отдыхать! Повторяю — всем спать!

Хатагов отошел в сторону вместе с посыльным Колей, лег под березами, вынул из кармана аккуратно сложенную карту местности и развернул ее на траве.

Он начал выяснять, как добирался Коля к ним, что успел приметить по дороге, что ему показалось необычным или подозрительным. Слушая бойца, Хатагов смотрел на карту и мысленно прокладывал маршрут к повой партизанской базе, которая находилась в Руднянском лесу.

— Наш маршрут пройдет примерно по этим местам. — Он провел несколько раз пальцем по карте. — Ты этим путем добирался?

Молодой партизан долго смотрел на карту, потом сказал:

— Не совсем таким, но шел по этим местам. — Он начал показывать на карте, где видел заставы и посты карателей, где, по его мнению, следовало быть особенно осторожным.


* * *

Около недели пробирались партизаны Хатагова к новому месту базирования — в Руднянский лес Минской области.

Командир, как опытный и осторожный разведчик, допускал, что о передвижении такого сравнительно большого отряда партизан фашисты могли узнать и расставить свои ловушки. Поэтому он часто менял направление, применял отвлекающие маневры, старался спутать возможные расчеты противника.

Переход этот сопровождался смелыми налетами, эффективными действиями и рискованными предприятиями. Конечно, партизанская жизнь — вся сплошной риск. Часто воля и настойчивость командира спасали партизан от неминуемой гибели.

Первый налет группа Хатагова совершила на полицаев, перегонявших награбленный скот. Эта операция средь бела дня была такой же неожиданной для полицаев, как и для самих партизан.

На второй день похода разведчики боевого охранения примчались к Хатагову и доложили:

— Товарищ командир! Впереди на дороге коровье стадо.

— На дороге? — переспросил Хатагов.

— Да, товарищ командир, стадо сопровождают восемь полицаев. У каждого — по винтовке.

— Автоматов нет? — поинтересовался Хатагов.

— Вроде бы нет. Трое впереди, четверо по бокам и один позади стада. Все на лошадях.

Хатагов быстро расставил людей, а сам взобрался на невысокое ветвистое дерево и стал наблюдать. У него на груди был трофейный автомат, за плечом «пушка» деда Пахома.

Когда прокуковала кукушка — условный сигнал о приближении стада, — Хатагов снял с плеча ружье деда Пахома и приготовился к выстрелу. Показались первые полицаи. Впереди стада на вороном коне ехал распарившийся от самогона полицай. Он, видимо, был у них главным. Конь под ним ступал медленно, выгнув шею, словно позировал перед невидимым художником. За этим полицаем, метрах в десяти, ехали еще двое и четверо — по обочинам дороги. Все они были навеселе. Такое уж «правило»— ограбят село, выпьют для храбрости за «победу фюрера» и пускаются в путь.

Стадо растянулось по узкой лесной дороге на добрых сто метров. Коровы шли медленно, оглядывались и мычали, будто призывали своих несчастных хозяев выручить из беды. Позади стада шел пастух, подросток лет пятнадцати-шестнадцати, то и дело щелкавший длинным бичом, — подгонял стадо. За пастухом, замыкая всю эту унылую процессию, покачиваясь в седле, следовал восьмой полицай.

Подвыпившие полицаи, конечно, не солдаты регулярной армии и тем более не эсэсовцы, с которыми партизаны неоднократно встречались в бою, но они часто дрались с отчаянием обреченных и этим были очень опасны. Когда первый полицай поравнялся с местом засады Хатагова, он вдруг обернулся в седле и крикнул ехавшим позади:

— Эй, вы там! Дайте-ка подзатыльник этому вшивому ублюдку, чтобы гнал быстрей стадо. Ночевать нам тут, что ли!

Грянул выстрел. Полицай рухнул на землю, а вороной, взвившись на дыбы, рванулся вперед, но, увидев на дороге партизан, перекрывших ему путь, круто свернул в сторону и вбежал в лес…

— Хенде хох, сволочи! — огласился лес криками выбежавших на дорогу партизан.

Оторопелые полицаи застыли на лошадях с поднятыми вверх руками, забыв о своих винтовках. И лишь полицай, ехавший последним, успел вскинуть винтовку… Но выстрелить ему не удалось. Пастух-подросток в мгновение ока нагнулся, сгреб в жменьку песок с дороги и швырнул в глаза полицая. А через секунду, вышибленный из седла ударом партизанского приклада, тот уже валялся в пыли.

Стадо коров остановилось, словно пыталось осознать происшедшее. Коровы сбились в кучу еще плотнее, некоторые начали громко мычать, пытаясь повернуть обратно.

Пленные полицаи никак не могли понять, что произошло, и ошалело смотрели прямо перед собой.

Хатагов подозвал пастуха:

— Из какого села?

Пастух, перепуганный, но радостный, бойко ответил:

— Из Панюшковичей. Километров восемь отсюда.

— Немцы есть?

— Были. Вчера ушли.

— Куда?

— Не знаю. По этой дороге ушли.

— Сколько их было?

— Пятнадцать. Пятеро на мотоциклах, остальные на грузовике.

— Эсэсовцы?

— Нет, солдаты.

— Зовут тебя как?

— Аркадзь.

— Молодец, Аркадзь. Я видел — ты храбрый парень. А сейчас — погонишь стадо обратно в село.

Хатагов подозвал к себе Макара. Он подъехал к нему верхом на лошади полицая, которому парнишка сыпнул песком в глаза. Вид у Макара был молодцеватый, глаза сияли отвагой. Макар был из тех людей, которые ушли с торфоразработок, когда Дядя Ваня объяснил ему, что во время войны надо не торф для немцев и их приспешников добывать, а становиться в ряды народных мстителей. Макар тогда задал только один вопрос: «Когда пойдем?» И на протяжении многих боевых действий, отчаянных стычек с врагом он всегда вызывал восхищение товарищей. Была у него и своя «слабость». Он не мог равнодушно стоять рядом с немцем или полицаем. Обязательно стукнет его. А удар у него был такой силы, что если один раз «поднесет пилюлю», как он выражался, то можно у фашиста и пульс не прощупывать. Ему по этой причине не поручали добывать «языка» или караулить пленных. Они обязательно или «кляпом подавятся», или «от страха скончаются». Никакие беседы и разъяснения не шли впрок, и поэтому Макару подобных поручений не давали.

Когда он подъехал к Хатагову и сказал «слушаю, товарищ командир», Хатагов невольно улыбнулся.

— Вот что, — сказал он Макару, — возьми двоих людей и с пастухом заворачивайте все стадо. Гоните обратно в село.

— Да что их гнать, товарищ командир, коровы сами домой бегут, — отвечал Макар.

Стадо действительно уже успело «развернуться» и тронулось по дороге назад.

— Ладно, — улыбнулся Хатагов, глядя поверх коровьих спин, — проследи, чтобы коровы были возвращены их владельцам. Выполняй!

Проехав с полкилометра, Макар вдруг что-то сказал своим спутникам и, поворотив коня, поскакал назад. Подлетев к Хатагову, спросил:

— А скотину сдавать под расписку?

— Пригони скот в село — скотина сама свой дом найдет, а расписку, пожалуй, возьми… у старосты. Если старосты не найдешь, собери людей и скажи, что скотину им возвращают партизаны. Ну, еще разузнай кой-что и назад. Быстро!

— Есть быстро назад! — козырнул Макар, лихо повернул лошадь и поскакал к стаду.

Тем временем Плешков сумел поймать вороного коня и подвести его к Хатагову.

— Товарищ командир, это ваш трофей, берите! Настоящий, командирский.

Хатагов посмотрел на вороного и потрепал его по шее. Конь пугливо прижал уши. Хатагов, будучи отличным наездником, ловко вскочил в седло. Конь, почувствовав седока, успокоился и заметно присмирел.

— Добрый конь! — сказал Хатагов. — Мы с ним быстро поймем друг друга. — И он запустил пальцы в густую гриву вороного.

— Теперь вы похожи на заправского генерала, Харитон Александрович, — пошутил Плешков.

Хатагов распорядился, чтобы допросили предателей-полицаев, отобрали у них документы, обувь, одежду и отправили в штаб ближайшего отряда. Убитых приказал оттащить в лес и зарыть.

— А ты, Плешков, возьми людей и наблюдай за дорогой.

— Есть наблюдать за дорогой, — отчеканил Плешков. Макар и двое молодых партизан вернулись в отряд, когда заходящее солнце едва освещало верхушки высоких сосен. Макар держал в руках бутыль, обернутую рогожей.

— Я не насильно, товарищ командир, — начал он, оправдываясь, — сами дали… Вот крест истинный, сами, отблагодарили…

Все оживились. Макар пытался спешиться, но укутанная в рогожу бутыль мешала ему.

— Та-ак, — неопределенно протянул Хатагов.

— Скотину вручили под расписку, — торопился отчитаться Макар. — Наказали вернуть хозяевам. И еще взяли расписку, что староста обязуется помогать партизанам.

— Кто же он, этот староста?

— Из бывших кулаков, со страху голос потерял…

И Макар протянул Хатагову бумаги, которые тот просмотрел, улыбнулся и сказал:

— Все по форме. И печатью не забыли заверить. А чем же это вас отблагодарили?

Пришлось Макару разворачивать рогожу и подавать командиру огромную бутыль.

— Не выливайте, товарищ командир. Это нам староста подарил. Не выливайте! — умолял и причитал Макар.

— А если отравлен?

— Не отравлен, товарищ командир, мы пробовали. Первым самого старосту заставили отхлебнуть.

— Оно и видно, что пробовали! — раздались чьи-то осуждающие голоса.

Хатагов почувствовал настроение партизан и сказал;

— Ну, вот что, ребята. Сейчас в поход, а на следующем привале — ужин с вином!

Начали собираться. Надо было уходить подальше от места встречи с полицаями. Хатагов решил сам отозвать дозорных и, взяв с собою двух партизан, направился с ними в сторону дороги. Вскоре их окликнул Плешков.

— «Мерседес» только что проскочил, товарищ командир, — начал он скороговоркой.

— Какой «мерседес»?

— Немецкий, Харитон Александрович, самый настоящий. Не успели глазом повести, как за ним уже пыль столбом.

— Заснул, что ли?

— Да нет, так… глаза прикрыл, а он тут как тут. Видать, с офицерами.

— Вот черт! А твой напарник Романкевич? У него же противотанковое.

Хатагов и Плешков перешли дорогу и подошли к Романкевичу.

— Как же ты такого зверя упустил? — спросил Хатагов.

— Молнией пронесся, товарищ командир, не ждали. Но теперь не уйдет.

— Они тебе пообещали, что еще раз проедут? — пошутил Хатагов. — Дай-ка посмотрю, какую позицию ты занял.

Романкевич встал, Хатагов прилег за противотанковым ружьем, посмотрел на дорогу.

— Молодец! Правильную позицию выбрал, — похвалил он бойца. — А теперь поднимись вон на то дерево да посмотри, что кругом делается.

Романкевич влез на то самое дерево, на котором при подходе стада сидел Хатагов, и ему открылась убегающая в молодой ельник дорога.

— Вижу пыль над ельником, товарищ командир.

— Это он, Харитон Александрович, — быстро заговорил Плешков, — клянусь, «мерседес» обратно прет!

— Хвост есть? — спросил Хатагов.

— Не видно, товарищ командир.

— С какой скоростью едет? — спросил Хатагов.

— Трудно сказать, но быстро.

— Если это «мерседес», надо его взять, — сказал Хатагов Плешкову.

— Точно «мерседес», я-то знаю, — стоял на своем Плешков.

Хатагов поудобнее приладился и стал ждать. Плешков с гранатами разместился метрах в пятидесяти от Хатагова по ходу машины.

— Уже близко! — отрывисто бросил Романкевич.

— Вижу, — ответил Хатагов, целясь в радиатор.

Прогремел выстрел. Машина пронеслась мимо. «Промахнулся?»— мелькнуло, в голове у Хатагова. Через несколько секунд раздался глухой взрыв спаренных гранат. Машина качнулась, задымила и с ходу врезалась в кювет.

С двух сторон, держа автоматы наизготовку, к ней подползали Плешков и Романкевич.

Хатагов, видя, что из машины никто не выскакивает, встал и во весь рост пошел к ней…


* * *

В то утро, когда в штабе решили послать людей на поиски отряда Хатагова, в блиндаж к Кеймаху влетел часовой и радостно выкрикнул:

— Разрешите доложить: пропавшие прибыли!

Вслед за часовым, сгибаясь в три погибели, в блиндаж спустился похудевший, измученный, но веселый Хатагов. На нем были узкие и короткие брюки старшего полицая, его же китель, едва прикрывавший пояс, и какие-то поношенные ботинки.

Изумленный видом Хатагова, новый командир бригады Кеймах едва сдерживал смех и не находил никаких слов для приветствия. Молча обнял Хатагова.

— Прошу прощения, товарищ командир, за задержку. Обстоятельства вынудили, — доложил Хатагов. — Потерь нет, больных тоже… Есть прибавка в людском составе и полезные трофеи…

Кеймах улыбнулся:

— Ну, садись, садись, расскажи толком, что вас так задержало… На лешего стал похож… Кури! — И он положил перед Хатаговым пачку «Казбека».

Хатагов чувствовал себя виноватым. Он мог, конечно, и раньше прибыть на базу, но являться с пустыми руками ему не позволила гордость горца.

— Закурю с удовольствием, Давид Ильич. Родным Кавказом пахнет.

— Специально для тебя берег! — И Кеймах, довольный тем, что сделал Хатагову приятное, провел рукой по своим густым черным усам, его красивое круглое лицо просветлело. — По глазам вижу, что в походе ты показывал свой кавказский характер.

— Немножко было, — согласился Хатагов и сладко затянулся.

— А где документы, одежда и лошади полицаев? — неожиданно спросил Кеймах.

— Вам об этом известно? — не без удивления спросил в свою очередь Хатагов.

— Еще бы! Немцы пишут. Во всем крае известно.

— Документы есть, — сказал Хатагов, передавая пачку бумаг Кеймаху. — Лошади на базе, а одежду… как видите — сами носим.

— Дальше!

— А дальше вот, — Хатагов протянул Кеймаху документы офицеров из подбитого «мерседеса». — Один из них — полковник, всю Европу исколесил. Двое званием поменьше.

«Мерседес» для Кеймаха был полнейшим сюрпризом.

— Чертовски интересно, — приговаривал Давид Ильич, просматривая документы. — Чертовски… А живыми взять не удалось?

— Перестарались… Я бронебойным в мотор угодил, по машина еще шла по инерции, а Романкевич подумал, что я промахнулся, и гранатами добавил. Ну, и, конечно, гроб с музыкой…

— Жаль, чертовски жаль… — повторял с нескрываемой досадой Кеймах.

— На базу доставили отобранных у новоявленных помещиков коров, нетелей, собаку, кошку и пять мешков муки… — продолжал Хатагов.

— А кошку с собакой зачем? — искренне удивился Кеймах.

— Осетины говорят: в дом дохлую мышь и ту неси — кошка съест. Все пригодится в хозяйстве. И вот еще что: поскольку медики нам нужны, то по дороге и врача себе купили…

— Что за вздор! — еще больше изумился Кеймах. — Что значит купили и где они, врачи, продаются?

— Кроме шуток, с огромным трудом купили…

И Хатагов рассказал историю с покупкой медика. Кеймах слышал и знал, что гитлеровцы продавали наших людей, но не думал, что он сам столкнется с таким фактом.

В пути на новую базу группа Хатагова подобрала в лесу молодого изможденного человека. Звали его Гришей. Накормили, а на привале расспросили, как это ему удалось бежать из фашистского концлагеря. Многие в группе не верили таким «беглым» людям, считали их по-досланными вражескими лазутчиками и шпионами. Даже считали, что таких надо расстреливать, иначе они могут предать весь отряд.

Но Хатагов никогда не торопился осудить человека. Он сначала убеждался полностью, что представляет из себя тот или иной человек, а потом уже решал его судьбу. В честности и преданности Гриши он вскоре убедился, поверил его клятве в том, что месть фашистам стала целью его жизни. Гитлеровцы растоптали его любовь, его веселую и полную энергии Шуру — Александру Долмат, — бывшую студентку медицинского института в Минске, заточили в концлагерь. Сперва на реке Сож гитлеровцы ранили ее, фельдшерицу, в голову и в бессознательном состоянии отвезли в концлагерь.

Подпольщица Анка с помощью других подпольщиков вызволила ее из концлагеря под Минском, устроила в управу, секретаршей по паспортным делам. Шура, как могла, помогала партизанам доставать нужные справки и бланки документов, в которых так нуждались партизаны. Гестапо выследило ее, повело следствие. Ее истязали на допросах и в конце концов полуживую снова доставили в лагерь. Там Гриша, рискуя жизнью, и выходил ее.

— Гриша сказал мне, что его самого выкупили из лагеря друзья-подпольщики, — говорил Хатагов Кеймаху. — Тогда и Шура попросила найти таких партизан, которые и ее выкупили бы. Гриша ссылался на наших людей, ему нельзя было не верить. Вот тогда-то мы и решили купить себе врача.

Кеймах внимательно слушал и, когда Хатагов закончил, спросил:

— Не шпионку ли купили? Хотя все похоже на правду, проверять все же придется.

— Мы проверили. По всем данным — наш человек. Но я думаю, — заметил Хатагов, — человек проверяется в повседневных делах…


* * *

Утром Кеймах встретил Хатагова веселой улыбкой.

— Спасибо за отличные трофеи, Харитон Александрович! Душа радуется.

— Служу Советскому Союзу!

К ним подошли командиры других партизанских групп — Алексеев, Селиверстов, Агуреев, Козлов, Елистратов…

Начался своеобразный военный совет партизанской бригады. Командир Кеймах деловито рассказал об обстановке на фронтах и подчеркнул:

— Тяжелые дни… И хотя фашистская военная машина буксует, нам надо как раз теперь подумать, как удвоить, утроить свои удары по тылам.

После паузы продолжал:

— Товарищи! Нам приказано действовать в районе Минска. — Он развернул карту Минской области. — Вот смотрите, что означает для противника наш новый район действий. В самом Минске — штаб гитлеровской группировки войск под названием «Центр». Минск — это ворота в нашу страну и крепость на пути в Берлин… Гитлеровцы создают здесь наземные и подземные укрепления. Здесь их надежды, которые мы развеем в прах… Нам трудно, но Москва помнит о нас. Помощь с каждым днем становится ощутимее… Однако надо и самим добывать все, вплоть до тола и мин. Учитесь у Хатагова — он даже кошку и со «баку привез на базу… А военные трофеи? Вся бригада гордится ими.

В заключение Кеймах сообщил командирам групп, что Харитон Александрович Хатагов по указанию Центра назначается комиссаром бригады, оставаясь одновременно и командиром группы.

Глава пятая Приговор народа

На временно оккупированных землях гитлеровцы вводили режим жесточайшего террора, стремились запугиваниями, арестами и расстрелами сломить волю советских людей к сопротивлению захватчикам.

Появились разного рода комиссариаты и рейхскомиссариаты, возглавляемые рейхскомиссарами, комиссарами, гаулейтерами, появились наместники — и все они вместе, и каждый в отдельности имели специальные задания от гитлеровской верхушки по организации истребления мирного населения. Им давались неограниченные полномочия и вверялись средства массового уничтожения людей.

Гаулейтеры и прочие доверенные лица самого Адольфа Гитлера из кожи лезли вон, чтобы жестокими репрессиями и физическим уничтожением сотен тысяч людей вызвать не только новую благодарность шефа, но и положить солидные суммы на свои тайные счета в швейцарском банке.

Один из таких особо доверенных фашистов и личных друзей фюрера — Вильгельм фон Кубе — прочно, как он полагал, поселился в столице Белоруссии — городе Минске. Здесь ему отремонтировали трехэтажный особняк — один из немногих уцелевших домов, и он, рейхскомиссар Вильгельм фон Кубе, приехал сюда со всей своей семье?! на постоянное жительство. Семью его составляли жена Анита и трое детей.

Рядом с особняком разместился генеральный комиссариат. Как раз то самое главное учреждение, которое призвано было осуществлять планы гитлеровского фашизма на землях оккупированной Белоруссии.

Рейхскомиссар аккуратно каждое утро являлся на службу, и чиновники комиссариата трепетали перед ним. Они знали — Кубе сильная личность. Он без колебаний выполняет все, что предписывает ему «вершитель судеб». Фон Кубе любил наводить страх на сослуживцев. Ему нравилось, что его боятся. Он старался быть суровым и грозным. Походка, жесты, мимика, взгляд были хорошо отработаны. В разговоре он был резок, лаконичен, подозрителен, суров и непроницаем.

Пусть говорят о нем, как о звере. Ему это льстит, может быть, этот слух дойдет и до фанатиков партизан, пусть и они трепещут перед могуществом рейхскомиссара, пусть знают, что он их будет вылавливать, расстреливать и вешать.

Так думал фон Кубе, сидя дома, в своем рабочем кабинете. Он уже собирался в спальню, когда раздался телефонный звонок прямой связи с Берлином.

— Рейхскомиссар фон Кубе слушает! — произнес он, прилаживая трубку к уху и поудобнее устраиваясь в кресле.

— Господин фон Кубе? — раздалось в трубке. — Хайль! Приготовьтесь к разговору с фюрером.

— Кубе слушает… — повторил рейхскомиссар, вставая.

— Соединяю, господин Кубе, говорите, — снова проскрипела трубка.

Но фюрер не торопился с разговором, и фон Кубе ждал… Он привык к этим тревожно-радостным минутам ожидания. Вот еще секунда-две, может быть три, и он услышит такой дорогой ему голос старого друга. Ведь в прошлый раз эти секунды ожидания так вознаградили его — он был вызван в Берлин… Посетил фюрера, и вот… Это же что-то да значит: из рук фюрера получить «железный крест»! Конечно, Адольф излишне актерствует, но терпимо… Вот и сейчас… выдерживает паузу.

В трубке послышался хриплый голос фюрера;

— …и наконец надо покончить с партизанами. Я требую… Стрелять каждого русского, стрелять при малейшем неповиновении…

— Мой фюрер, мой фюрер! — пытался вклиниться в разговор фон Кубе.

Но прервать лающий фейерверк фюрерских слов не удавалось.

— …эти фанатики большевики презирают смерть… они ничего не страшатся, потому что мы не жестоки с ними… Они организуются в партизанские отряды и поджигают наши склады, взрывают эшелоны, убивают солдат, проливают немецкую кровь…

— Мой фюрер, я… — безуспешно пытался вставить свое слово Кубе. «Видимо, опять неудача на фронте», — подумал он.

— …истреблять, всех, всех истреблять!

— Но, мой фюрер, мною делается все — расстрелы, голодные блокады, концлагеря… Я уничтожу все живое здесь… все живое!

А в трубке продолжался хрипящий крик:

— Запомни, Вильгельм, на тебя смотрит Германия… Уничтожить полтора миллиона белорусов, два миллиона… Запомни, два миллиона!.. Чтобы некому было идти в партизаны… два миллиона! Два!

На этих словах разговор закончился, но фон Кубе еще долго не решался положить трубку и отойти от телефона.

Зашторенные окна особняка отгораживали гаулейтера от звездного неба теплой августовской ночи, которая, как родная мать, прикрывала славных сыновей Белоруссии, поднявшихся на защиту своей земли.

Фон Кубе подошел к висевшей на стене карте, посмотрел на очерченные красным карандашом партизанские районы, взял черный карандаш и всюду поставил кресты. «Им всем здесь конец!» — процедил он. Резким движением снял телефонную трубку:

— Коменданта города!

— Слушаю вас, господин рейхскомиссар! — послышался полусонный голос коменданта.

— Господин Айзер! Немедленно, завтра же, организуйте рытье рвов за городом. Ширина — три метра, глубина — три, длина — триста — четыреста!

— Прикажете использовать солдат гарнизона, господин рейхскомиссар?

— Нет! Население и пленных! Использовать и там же оставить!

— Но, господин рейхскомиссар, для такой операции у меня сил мало.

— Соединитесь с Эдуардом Штраухом. От моего имени скажите, чтобы он был готов выполнить приказ в любую минуту.

Фон Кубе «входил в роль». Черные замыслы, роившиеся у него в голове, обретали конкретность страшных дел. Надо было видеть, как изменилось выражение его лица, — сам демон мог бы позавидовать его надменности и злобе. Ответив на несколько вопросов коменданта города, фон Кубе продолжал:

— Сгонять и расстреливать. Сбрасывать в рвы всех!.. И живых. Именно живых! Засыпать землей и укатывать танками. Я лично прослежу за этим. Пусть у всех стынет в жилах кровь. Запомните — беспощадность!

Фон Кубе положил трубку, посмотрел на часы и вышел. По дороге он заглянул в детскую, посмотрел на мирно спавших детей и на цыпочках вошел в свою спальню.

Овчарка Люмпе прижала торчавшие по-волчьи уши, завиляла хвостом, подошла к хозяину и лизнула ему руку. Собака, приученная охранять гаулейтера, давно ждала его. Она внимательно прислушивалась к его голосу, когда он говорил по телефону, и пыталась определить настроение хозяина. Это была особенная собака. Когда он выходил из спальни в кабинет, в столовую, уходил в комиссариат, овчарка ложилась возле его кровати на ковер и никого не впускала в спальню. Она могла там броситься на любого вошедшего. Даже дежурного офицера, проводившего у дверей спальни дни и ночи, овчарка встречала грозным рычаньем, когда он приоткрывал дверь в спальную комнату фон Кубе.

Правда, Люмпе пропускала в спальню еще Жанину, девушку-прислугу, убиравшую там и жившую в особняке.

Когда фон Кубе лег в постель и укрылся одеялом, Люмпе подошла к его кровати, остановилась и ждала, пока рука хозяина скользнет по ее голове, потреплет за ухо и погладит шею. Лишь после этого Люмпе считала себя вправе умоститься возле кровати на ковре и дремать, чутко настораживая уши на малейший шорох в доме.

…Когда фон Кубе начал осуществлять свои злодейские планы — он уже подписал себе приговор.

Его радость и восхищение, его крики «браво» во время шествия танков по заживо засыпанным землей людям заставляли содрогаться даже бывалых эсэсовцев.

Белорусский народ в лице своих верных сынов и дочерей не мог простить этих злодеяний и осудил фашистского палача.

«Смерть палачу!» — грозно гремело в тысячах партизанских отрядов.

«Смерть палачу!» — отдавалось грозным эхом в сердцах миллионов.

Об этом приговоре стало известно всем. В том числе и самому Кубе. Он не на шутку перепугался. Сменил свою личную охрану, проверил прислугу, а потом учинил повальные обыски и аресты в городе. Усиленные отряды эсэсовцев рыскали по селам и городам, по лесам и пере-лескам— ловили партизан. Ставка фюрера разрешила фон Кубе снимать с эшелонов маршевые дивизии, направлявшиеся на Восточный фронт, и бросать их на поимку партизан.

Панический страх перед действиями народных мстителей охватывал всех оккупантов. Но фон Кубе старался показать, что он никого не боится. «Партизаны боятся меня», — говорил он.

А тем временем в партизанских бригадах составлялись и обсуждались самые смелые планы исполнения народного приговора. Обсуждался в бригаде Димы и план Хатагова. Он коротко изложил его Кеймаху и недавно прибывшему в бригаду отважному разведчику Федорову.

— Нам известно, — сказал Хатагов, — что Кубе каждую неделю смотрит фильмы в минском кинотеатре. Надо выследить его, все рассчитать, подложить мину и взорвать театр вместе со всей сворой Кубе.

— План заманчивый, — поддержал Хатагова Кеймах. — Кубе действительно часто бывает на просмотрах кинофильмов. Но в этом плане таятся тысячи «но»… И первое «но» — кто подложит мину? Есть ли такой человек?

— Есть. Николай Похлебаев. Он — директор кинотеатра.

— Да. Но за ним наверняка усиленно следят.

— Яс ним связан через нашу подпольщицу. Мы предварительно говорили.

— Что ответил Похлебаев? — спросил торопливо Кеймах.

— Он согласен, — спокойно ответил Хатагов. — Но надо встретиться и обговорить все до мелочей. Он ждет встречи с нами.

— Ну, если так, то принимайся за дело, Дядя Ваня, — решил Кеймах. — А что скажет Федоров?

Федоров, отличавшийся быстрым умом и поддерживавший самые рискованные планы, одобрительно кивнул, а потом заметил:

— Может быть, следует еще какие-нибудь варианты придумать? На случай провала…

Хатагов улыбнулся и не без лукавства сказал:

— Лучший вариант — украсть Кубе и повесить его па осине. А если говорить серьезно, есть еще один надежный план — взорвать гаулейтера в его рабочем кабинете. — Хатагов помолчал немного и продолжал: — Есть у Кубе прислуга Галя. Я ее лично не знаю, но Похлебаев считает девушку очень способной и обязательной.

— Давайте обсудим…

Но вскоре после обсуждения Давид Ильич Кеймах, выполняя приказ, перелетал линию фронта и трагически погиб в неожиданно загоревшемся самолете.


* * *

Елена Мазаник — Галя — послала свою сестру Валентину в бригаду Димы разузнать кой о чем. Сама же стала еще «ласковее» к детям палача, обходительнее с фрау Анитой и с охраной. Стала общительнее со всей прислугой. Она старательно убирала кабинет фон Кубе, прислуживала ему. Постаралась закрепить свою «дружбу» с овчаркой Люмпе, которая в общем-то на нее никогда не лаяла.

Но однажды утром, перед уходом в комиссариат, ставший крайне подозрительным фон Кубе вызвал Галю в свой домашний кабинет. Он сидел за рабочим столом с суровым и грозным видом.

— Слушаю вас, господин генерал, — чуть слышно произнесла Галя. Она остановилась, как всегда, в двух шагах от фон Кубе, пытаясь догадаться о причине вызова… «Что могло произойти? — задавала она себе вопрос. — Может, заметил, что я две сигары у него взяла для охраны?»

Но строгий и сдержанный голос Кубе прервал ее мысли:

— Фрау гросс Галина, как ты поступишь, если большевики— партизаны предложат тебе большую сумму денег или золото за мою голову? Убила бы меня? — Фон Кубе поднял на Галю густые нахмуренные брови, из-под которых в упор смотрели на нее холодные глаза рейхскомиссара.

Галя окаменела. Только страшная мысль кольнула сердце: «Неужели меня предали? Кто?»

— Тебя спрашиваю, — слегка повысил голос Кубе.

Не ожидая такого оборота, Галя испуганно смотрела в глаза рейхскомиссара и молчала. А мысль лихорадочно работала. «Надя? Черная? Таня? Кто из них в гестапо?»

— Почему молчишь? — начинал злиться фон Кубе. — Ты хочешь убить меня? Ты партизанка?

«Он все знает. Надя. Надя — шпионка».

— Отвечай.

Он достал пистолет и, подавая ей, истерически кричал:

— На, стреляй, убивай меня! Убивай!

«Какой момент, — мелькнула мысль, — но вдруг не заряжен? И сил нет».

Галя закрыла лицо руками и заплакала. Всхлипывая, прерывающимся голосом говорила:

— Как можно такое, господин генерал, как можно…

— Гросс Галина-а! — послышался плач ребенка.

«Это Вилли, младший сын генерала, — осенила Галю мысль. — Он меня спасет от этого ужасного взгляда».

Через секунду вбежал Вилли со слезами на глазах и бросился к Гале.

Фон Кубе быстро спрятал пистолет.

Галя собралась с силами, немного овладела собой, взяла Вилли на руки:

— Ну, что случилось? Не плачь, не плачь, мой милый!

Вилли капризничал. Он обхватил руками шею Гали:

— Котенок убежал, он сидит на дереве, достань мне котенка, гросс Галина, доста-ань!

— Не плачь, сынок. — В кабинет торопливо вошла встревоженная фрау Анита и, не понимая, что произошло, попыталась взять сына к себе на руки. Но тот еще сильнее прижался к Гале и начал кричать еще громче, Галя стояла и плакала вместе с ним.

Фрау Анита истолковала все по-своему — Галя была молода и красива, и Анита замечала иногда, что ее муж слишком пристально смотрит на Галю. Анита подошла к мужу, положила ему на плечи свои красивые руки и спросила:

— Что с тобой, ты расстроен? Извелся совсем. Отвлекись немного… Я пойму тебя, милый, пойму. Пожалей себя, мой дорогой.

Багровый Кубе посмотрел на нее и, успокаиваясь, проговорил:

— С ума сойдешь со всем этим…

Фрау посмотрела на Галю и на Вилли:

— Гросс Галина, поймай Вилли этого котенка — все равно покоя в доме не будет…

Обрадованная, прижимая к груди, как родного, капризного Вилли, Галя выскочила из кабинета и побежала ловить пушистого котенка, который, спасаясь от своего маленького мучителя, забрался на самую верхушку тополя. Она все еще дрожала от страшного кошмара, пережитого ею наяву. Галя прогуливалась с мальчиком по саду, разговаривала с ним, забавляла, а сама отдавалась своим тревожным мыслям.

Что могло произойти, если бы в кабинет не вбежал Вилли? Она могла вцепиться в отвратительную физиономию Кубе и была бы уничтожена. Она, Галя, решившая, что Кубе все знает, могла наговорить ему невесть чего, обозвать палачом и умереть. «А может быть, он испытывает меня и ему ничего не известно? — ухватилась она за мысль. — Правда, почему я так думаю? Если бы он все знал — я уже сидела бы в гестапо».

Одно предположение сменялось другим, но ни к какому выводу она прийти не могла. «Но это странное поведение Нади?» — думала Галя.

Ей вспомнился случай, когда Надя проходила по улице с букетом цветов. У окна стоял адъютант гаулейтера, и Надя помахала ему цветами. А ведь Надя говорила, что является резидентной партизанской бригады. Она однажды предлагала Гале много марок за убийство фон Кубе. Предлагала его отравить.

«Тут что-то не так, — думала Галя. — И разговор, начатый со мною гаулейтером в кабинете, может закончиться в гестапо».

Галя вспомнила, как старый портной, коммунист Михаил Карлович Кумыш, познакомил ее с Паулем Кабаном — шеф-поваром офицерского казино при генеральном комиссариате. Этот пожилой недоросток, походивший на пузатую пивную бочку, считал себя чистокровным арийцем. Он был холостяком и страшно сожалел, что фюрер запрещает жениться арийцам на представительницах низших рас. А то бы он предложил Гале руку и сердце.

Этот ариец не предложил ей сердца, но оказал огромное доверие — взял кухонной работницей в казино. Потом Галя понравилась владелице казино — Софи Эрнестовне, упитанной бюргерше, и последняя прониклась к пей симпатией и доверием. Галя тут же воспользовалась этим и, осмотревшись, начала под самым носом Пауля и Софи помогать тем военнопленным, которые были обречены гитлеровцами на голодную смерть. Молодая подпольщица прятала под кухонными отбросами куски мяса, хлеба, сала, которые попадали точно по назначению. В выметавшихся окурках партизаны находили переданные Галей необходимые разведывательные сведения, которые она добывала в казино.

Когда Галю «повысили» по службе — сделали подавальщицей в казино, — она овладела еще одной партизанской профессией: научилась «уводить» пистолеты, планшеты и плащи, которые представители «высшей расы» после рома и шнапса оставляли там. Партизаны-подпольщики выражали ей за это свою особую благодарность.

Галя постепенно воспитывала в себе хладнокровие и решительность настоящей подпольщицы-партизанки.

Когда в особняке фон Кубе провели очередную чистку и уволили девушку Татьяну Калиту за то, что, как показалось гаулейтеру, от нее «за версту несло большевизмом», возник вопрос — кем заменить Татьяну. Фон Кубе лично посоветовался с Софи и Паулем, и те единогласно порекомендовали ему Галю. Чем настойчивее Софи и Пауль уговаривали подпольщицу идти на работу к фон Кубе, тем упорнее отказывалась Галя. Она мотивировала свой отказ тем, что привыкла к Софи и Паулю, полюбила их, как порядочных людей, а идти работать к такому высокому начальству — боится. К уговорам была подключена фрау Анита, и в конце концов Галя перешла на работу в особняк. Предварительно она вынуждена была присягнуть в СД и в полиции безопасности на верность Германии. Но Галя была уже достаточно «обстреляна» в борьбе — и решительно пошла навстречу более ответственной, более тонкой и смертельно опасной партизанской работе.

Служа «верой и правдой» гаулейтеру и его семье, она не вызывала никаких подозрений. Таня познакомила ее с Надей Троян, которая предложила отравить или убить фон Кубе. Галя отвергла ее предложение. Вызывало подозрение то, что Надя за это предлагала деньги. Разве своим людям предлагают торгашеские сделки?

Вскоре после беседы с Надей и состоялся этот ужасный разговор с фон Кубе. Беседа с Надей и последовавший за ней разговор с рейхскомиссаром наводили Галю на самые невероятные предположения.

Весь день у нее не клеилась работа, тревожно-мучительные мысли и догадки терзали ее сердце. С минуты на минуту она ждала прихода гестаповцев. Но гестаповцы не приходили, и Галя решила, что арест они перенесли на ночь.

К ее гнетущим мыслям примешивалась тревога за сестру Валю, которая пошла в бригаду Димы для проверки связи и вот уже третьи сутки не появлялась домой. «Может быть, с нею что-либо случилось?» — думала Галя, идя поздно вечером к себе домой.

Нервы были взвинчены до предела. Она переменилась в лице, осунулась, каждый сигнал автомашины отзывался резким замиранием сердца, пугали и шедшие навстречу гестаповцы. Она всю дорогу держалась рукой за щеку, а дома на вопрос хозяйки ответила:

— Адская боль! Подводит меня проклятый зуб.

Но вот — радость. Дома ее ждала Валя. Она бросилась сестре на шею, прижалась к ней. Заметив бледность сестры, спросила:

— Что с тобой? Не заболела ли ты?

Галя упала на кровать и прошептала:

— Кажется, хуже… меня могут выгнать с работы. Потом, потом расскажу, Валюша. — И Галя приложила палец к губам.

Они сели за стол, поужинали, говоря о разных безделушках, о платьях, о модных туфельках и кино.

На другой день, когда в полиции безопасности прослушивали записанный разговор двух сестер — Гали и Валентины, — там не получили никаких улик против Гали. Наоборот, в ее словах о фон Кубе чувствовалась почтительность, а далее разговор шел о платьях, о немецких чулках, о кинофильмах и артистах, и в нем ничего подозрительного уловить не удалось.

К счастью, гестаповцы не могли подслушать другой разговор, за который они отдали бы не одну тысячу немецких марок.

Сидя во дворе, на небольшой скамеечке, Галя и Валентина живо обменивались впечатлениями.

— Как хорошо, Валюша, что ты здесь. Сразу легче стало на душе, лишь тебя увидела. Как ездилось? А ты до конца уверена в Наде?..

— Что ты, родная! Она наша. Ее хорошо знает командир бригады.

— Но у меня возникло подозрение.

И Галя подробно рассказала сестре о разговоре в кабинете фон Кубе.

— Видишь ли, милая, за нами установлено наблюдение. И если бы у полиции безопасности был хоть один процент, хоть сотая доля процента подозрений, нас бы взяли немедленно.

Галя недоверчиво, но с некоторой надеждой посмотрела в глаза сестре.

— Но что же это тогда? Зачем?

— Испытывал! Он, по-моему, хотел запугать, проверял твои нервы. А потом, он хоть и садист, но ты ему нравишься.

— Ой, что-то тут не так. Я боюсь попасть к гестаповцам. Ты принесла яд?

— Да… Но к нему с ядом…

— Я не для него… Для себя… на всякий случай, Валя, Сестра с удивлением посмотрела на нее…

— Не смотри так, Валюша… Я ведь на случай, если гестапо… понимаешь?

Долго еще беседовали сестры-подпольщицы о своем положении, успокаивали друг дружку, вздыхали и смеялись.

Закончилась беседа Валиным рассказом о бригаде. Она так красочно описывала молодого, красивого кавказца, что Галя даже спросила, не влюбилась ли она.

— В такого все влюбятся, понимаешь, с первого взгляда влюбятся, — отвечала сестра.

— Чем же он тебе так понравился?

— Всем своим видом, прямым характером. Так и кажется, что он, этот высокий и сильный человек, если захочет, одной рукой схватит за шиворот и положит фон Кубе к себе в карман. Вот клянусь…

— Пока что фон Кубе положил к себе в карман всю нашу Белоруссию, — возразила Галя… — Зажал всех, и этого твоего силача, в свой железный кулак… и нас с тобой в страхе держит…

— Ты его очень боишься?

— Боюсь, но больше ненавижу.

— А ты знаешь, у меня такое предчувствие, что ему скоро крышка…

— С чего это ты взяла, Валька?

— Ты только не смейся, Галя, — ответила сестра, — но я это почувствовала после встречи с Хатаговым.

— Какой же ты молодец, Валюша. Завидую тебе.

— Ну, идем спать!

Дома Валя достала и передала сестре две ампулы с ядом. Галя быстро спрятала их.

— Какой красавец, ах какой красавец, — проговорила, лежа в постели, Валя. — Мечта!

Галя слышала эти слова, но не сочла нужным продолжать дальше разговор, ответив Вале мерным дыханием засыпающего человека.

Глава шестая Тайными тропами

Ночное небо над лесом было чистым. Крупные звезды, казалось, горели на иглах высоких сосен. Легкий ветерок, пробегавший временами по верхушкам деревьев, шептался с ветвями, словно хотел поведать им что-то таинственное и сокровенное.

Всадники, ехавшие молча, часто поглядывали по сторонам, прислушивались к лесным шорохам и настороженно смотрели на тревожную дорогу. А дорога петляла по лесу, огибала озерки, заболоченные места и бежала дальше в темневший молодой лесок, рассекая его на две части, затем взбиралась на холм и, перевалив через него, уходила в небольшое поле, по другую сторону которого высилась стена могучего бора. В этом бору дорога и пропадала. Правда, потом она снова появлялась, но уже на опушке другого леса, подходившего сплошным массивом чуть ли не к самому Минску. Там она, словно устье реки, разветвлялась, вливаясь в широкую грейдерную дорогу, тянувшуюся целых двенадцать километров к своей асфальтированной сестре, входившей широкой магистралью прямо в Минск.

Магистраль усиленно охранялась военными патрулями, а лес по ее обеим сторонам постоянно прочесывался эсэсовскими войсками и полицаями, а также солдатами минского гарнизона.

Приняв все предосторожности ночного передвижения, всадники ехали шагом по проселочной дороге. Иногда они останавливались, прислушиваясь, советовались и продолжали путь. Их было пятеро — четверо мужчин и одна женщина. Когда они выехали из молодого леса и перед ними открылось поле, они задержались. Начали советоваться. Кто-то предложил объехать открытое место лесом, сделать небольшой крюк и выехать на дорогу по ту сторону поля, в бору. Но другие, ссылаясь на сигналы разведчиков, утверждали, что можно ехать дальше не сворачивая.

Поехали прямо.

При въезде в бор все услышали, как дважды прокричала сова. Остановились. Прислушались — крик не повторился, лишь отозвался в бору каким-то частым эхом. Тронулись дальше.

Им предстояло выехать с поселка на грейдер, проехать по правой стороне грейдера, охраняемого партизанами, на девятом километре свернуть в лес, выйти к небольшому озеру, обогнуть его и остановиться на северном берегу, неподалеку от места условленной встречи.

Всадники знали, что идут на большой риск. Если их обнаружат фашистские патрули, да еще если им станет известно, кто такие эти всадники, — гитлеровцы бросят все свои силы, чтобы захватить их живыми, на худой конец ранеными. Знали всадники и то, что живыми они не сдадутся.

Жизнь партизанского разведчика и диверсанта всегда висит на волоске. Где рвутся мины и свистят пули, где расставлены вражеские ловушки и эсэсовские засады, там, где судьбу человека решает только один вопрос: кто — кого? — там нет места колебаниям и трусости. Там — риск, на который надо идти, потому что без него немыслим успех.

Всадники благополучно преодолели главную часть пути, свернули, как было предписано разведчиками, на девятом километре с грейдера в лес, объехали небольшое озеро и остановились на северном берегу.

Спешившись, они сняли с себя автоматы, прислонив их к стволу старого дуба, поправили висевшие на поясах гранаты и сели на выдававшиеся из земли корни.


* * *

Когда гитлеровский офицер разведки Ганс Теслер, служивший в комиссариате у фон Кубе, позвонил директору минского кинотеатра Николаю Похлебаеву, была суббота.

Офицер был из тех «тыловых крыс» гитлеровской армии, который строил военную карьеру на крикливом афишировании своей преданности фюреру и рейхскомиссару фон Кубе. Его тайно многие ненавидели в комиссариате, но побаивались, потому что его часто вызывал гаулейтер к себе в кабинет и, заперев изнутри дверь, подолгу разговаривал с ним.

Ганс Теслер был молод, энергичен и весел. Страстное увлечение охотой сдружило его с директором кинотеатра Николаем Похлебаевым, не менее ярым охотником, чем Ганс. Кроме того, через Николая Похлебаева он собирал некоторые важные сведения о действиях партизан и подпольщиков.

Субботними вечерами или воскресными днями по утрам, опоясанные патронташами, с охотничьими сумками на поясах, с двустволками за плечами, друзья отправлялись на охоту.

Возвращались они, как правило, обвешанные зайцами, дикими, а нередко и домашними утками, словом, всякой мелкой живностью, которою богаты леса, поля и крестьянские дворы на белорусской земле.

Сослуживцам Ганс Теслер рассказывал забавные, а порой и страшные истории, случавшиеся с ними в лесу. В эти охотничьи рассказы зачастую вплетались перестрелки со страшными бородатыми русскими партизанами. Сослуживцы охали, ахали, восторгались храбростью Ганса Теслера, хотя и не верили в добрую половину его рассказов. Они верили только в то, что видели: что Ганс Теслер выезжал из города на мотоцикле, сидел всегда в коляске, а управлял мотоциклом директор кинотеатра. Что с Гансом Теслером приключалось в лесу — никто не видел.

О том же, что у лесничего была хорошенькая молодая дочь Лиля, сослуживцы не знали… Об этом знали только два человека — друг Ганса Эдуард Штраух и директор минского кинотеатра.

Когда Николай Похлебаев снял трубку и услышал хорошо знакомый голос Ганса Теслера, он ответил, что «уже готов». И вскоре мотоцикл с двумя охотниками катил по асфальтированному шоссе в сторону соснового бора. Патруль на дорогах четко отдавал честь немецкому офицеру, гордо сидевшему в коляске.

Солнечные лучи еще не потухли на вершинах высоких сосен, а мотоцикл уже подруливал к усадьбе лесничего, и «хозяин леса», высокий и крепкий человек лет шестидесяти, стоял у калитки, приветствуя прибывших дорогих гостей. Он знал — гости привезли с собой и продукты, и вино. А судя по сизому носу Тихона Федоровича, «хозяина леса», как он себя сам называл, он с давних лет находится в весьма крепкой дружбе со спиртными напитками. Дочка лесничего, выбежавшая из дома, радостно вскрикивала и подпрыгивала, выкладывая из коляски мотоцикла свертки, пакеты и бутылки. Одна только старуха — жена лесничего — молчаливо возилась в доме у плиты. Но более всего радовалась прибытию гостей овчарка Альма, звякавшая цепью возле своей огромной будки. Еще трехмесячным щенком подарили ее Похлебаеву, и он выкормил щенка. Будучи одиноким человеком, Похлебаев относился к собаке как к самому близкому своему другу, приносил ей еду и разные лакомства, обучал Альму, как он говорил, «охотничьему ремеслу». Она стала верным стражем дома и яростным телохранителем хозяина, таким яростным, что однажды бросилась на Ганса, хлопнувшего дружески по плечу Похлебаева. Ганс остался цел только потому, что Николай был рядом.

После нескольких таких «проявлений любви» к Похлебаеву он передал Альму лесничему, который и стал ее вторым хозяином.

— Знатца, с прибытием вас, — проговорил лесничий, — добро пожаловать.

— Польшая спасипа! — произнес Ганс Теслер, демонстрируя свои успехи в изучении русского языка, тряся при этом крепкую, как кирпич, ладонь лесничего.

Похлебаев тоже поздоровался с лесничим и с его дочерью. Легкий плащ повесил на торчавший в косяке гвоздь и прошел в дом. Слегка поклонился старухе.

— Ну, как, хозяин, не заглядывают к тебе больше бандиты? Помнят небось, какую мы им с Гансом взбучку дали?

— Бог милует. Теперь про энтих душегубов, бандитов всяких, и не слыхать.

Похлебаев перевел Гансу свой вопрос и ответ лесничего. Теслер выпрямился.

— Немецкая армия, — Ганс ткнул себя пальцем в грудь, — здесь. Значит — все кругом будет спокойно. Партизаны боятся одного духа немецкого солдата! Нас все боятся!

Похлебаев точно перевел слова офицера лесничему. Тот поклонился висевшим в углу иконам и перекрестился:

— Сущая правда, святая правда, господин офицер…

В доме пахло щекочущими запахами жареной и тушеной снеди, рассолом, какими-то пряностями, печеным хлебом, словом, целой гаммой запахов, предвещавших вкусный ужин.

Поговорив с лесничим, охотники сказали, что пойдут в лес поразмяться и побродить, пока еще не совсем стемнело. Похлебаев подошел к будке, отвязал Альму, и та, радуясь свободе, приезду хозяина, побежала впереди, оглашая лес лаем.

Была пора самой ранней белорусской осени, когда устоявшаяся ясная погода держится долго и прозрачносиний воздух вливается в грудь, как живительный эликсир. Наступивший сентябрь еще раздумывал, стоит ли ему холодными ветрами и свинцовыми тучами разрушать величественную красоту золотеющего леса.

В эту пору на белорусских озерах много всякой перелетной птицы, и охотники всегда возвращаются домой, победоносно неся привязанных к широким поясам неосторожных пернатых, которым никогда уже не взлететь в небесную синеву.

Ганс Теслер и Похлебаев бродили по лесу больше часа, держа наготове двустволки, заряженные мелкой дробью. Они уже подходили к камышам, где, как уверял Ганс, села целая стая диких уток, но в это самое время раздался чей-то длинный и пронзительный свист. Ганс остановился, потом подошел к Похлебаеву и сказал, что устал и хочет есть, что уже темно, и предложил вернуться в лесничество.

Когда они вошли в дом, стол уже был накрыт белой скатертью и все ждали гостей. Гости и хозяева шумно пили и много ели, веселились, захмелевший «хозяин леса» часто предлагал выпить за здоровье немецкого офицера Ганса Теслера, за счастье, за победу. Ганс провозглашал здравицы в честь дочери лесничего. Упившись окончательно, «хозяин леса» встал из-за стола, покачнулся…

— Спасибо… дор… рогие гости… — бормотал он, — спасибо. Ты, старуха, постели гостям постели… а я — спать…

— Гуте нахг, гуте нахт, — не глядя на старика, говорил Ганс Теслер, обнимая сидевшую рядом с ним дочь лесничего.

На пороге лесник споткнулся и ухватился двумя руками за дверной косяк. Дальше самостоятельно он идти не мог.

Похлебаев быстро встал из-за стола, подошел к нему, взял под руку и помог старику добраться до постели, стоявшей в другой комнате. «Хозяин леса» с кряхтеньем, скрипя кроватью, улегся спать. Похлебаев вернулся к столу и сказал Гансу:

— Ну, дружище, постель вам готова, а я пойду спать на сеновал.

— Гут, гут… — ответил немец, глядя на него посоловевшими глазами.

Похлебаев вышел из дома, посмотрел на звездное небо, прислушался.

Около будки звякнула цепью Альма. Похлебаев подошел к ней, погладил и дал жирную кость, которую Альма, обнюхав, осторожно взяла в свою клыкастую пасть. Потом легла, зажала кость передними лапами и начала грызть.

Николай постоял еще несколько минут, еще раз посмотрел на небо, прислушался к тишине леса и медленно пошел к калитке.

В лесу стояла такая тишина, что слышно было, как звенит летящий над головой комар, как где-то на верхушках деревьев переговариваются на своем языке не то ночные зверьки, не то птицы. Одинокие звезды светились над лесом, струя свой бледный свет сквозь густые ветви. В таком бору очень трудно идти бесшумно — то ветка хрустнет под ногой, то невзначай зацепишься за кочку, то приходится руками раздвигать ветки кустарника и продираться сквозь него.

Человеку, не знающему здешних мест, можно ориентироваться только по компасу, иначе зайдешь в такие дебри, что без помощи знающих людей никогда из них не выберешься.

Похлебаев медленно, но уверенно двигался вперед, думая о предстоящей встрече. Какою она будет? Он ведь не знает ни Федорова, ни Хатагова. Только слышал о них, что это люди необыкновенной силы воли, смелые, ловкие, умные и неуловимые.


* * *

А тем временем на северном берегу небольшого лесного озера расположились командир бригады Димы Федоров, комиссар той же бригады и командир группы подрывников и диверсантов Хатагов, Иван Плешков, Сергей — адъютант Федорова и Мария Борисовна Осипова. Лошадей пустили пастись на небольшую полянку, которая вплотную подходила к песчаному берегу на южной стороне озера. Иван Плешков стреножил их и, осмотрев местность, решил, что для партизанской сходки место выбрано хорошо. Слева оно защищено озером и вытекающим из него заболоченным ручьем, сзади сплошная стена старого леса, через который легко не продерешься, справа — тоже заболоченная, хотя и проходимая, кочковатая полоска земли, поросшая молодым кустарником.

Проведя такую рекогносцировку местности, Плешков подошел к Хатагову и Федорову, которые, стоя у ствола причудливо ветвистого старого дуба, беседовали с Марией Осиповой.

— Дядя Ваня, — обратился он к Хатагову, — вроде все в порядке, но надо бы принять меры предосторожности.

— А ты думаешь, что мы ушами хлопали и постов не выставили… — ответил ему Федоров.

— Виноват, товарищ командир, — ответил бойко, но несколько смущенно Плешков, — я посоветоваться хотел…

— Ладно, — сказал ему Федоров, — погуляй, мы тебя позовем.

Хатагов подождал, пока отдалился Плешков, и заметил:

— Видишь ли, если Плешков подошел, значит, он что-то важное приметил. Я его знаю — никогда попусту к командиру не подойдет.

— Я же ничего не сказал обидного, — оправдывался Федоров, — но пусть не думает, что он один умный и больше всех знает. Я же расставил посты.

— Я совсем не об этом, — ответил командиру Хатагов.

— Ну, ладно, сейчас узнаем, чего он хочет. — И Федоров окликнул Плешкова.

Федоров, возглавлявший бригаду Димы, был храбрейшим партизаном. О его смелости и дерзких налетах ходили легенды. Но решительный и смелый разведчик, он был не всегда чутким и тактичным человеком. Вежливость он считал излишней церемонией в суровых условиях борьбы с немцами и был абсолютно уверен, что такт в отношении между своими людьми мешает делу. «Какой такт в приказе? — любил говорить он. — Выполняй — и все!»

Его вспыльчивость и горячность иногда обижала людей, которые не знали, что он по сути своей был замечательным человеком и товарищем.

Хатагов хорошо знал эти свойства характера своего командира и поэтому принял твердое решение — ехать вместе с ним на ответственную встречу с Николаем Похлебаевым. Мало ли что… Федоров сначала не хотел оставлять бригаду без командира и комиссара, но потом убедился, что ехать им лучше вместе.

Иван Плешков подошел и не стал ждать вопроса, а спросил сам:

— Может быть, лошадей с полянки в лес загнать и поближе к нам? Уж больно на виду они там.

— Это все, что ты хотел сказать? — спросил Федоров.

— Не все, товарищ командир. Нам с Сергеем выдвинуться бы поближе к дороге.

— К дороге выдвигайтесь, а кони пусть пасутся, — сказал ему Федоров. — Так, что ли, комиссар?

Хатагов кивнул.

— Ночью здесь мы хозяева. Немцы сюда и носа не покажут, — сказал Федоров, обращаясь к Плешкову.

— Мы хозяева — это верно, — проговорил Хатагов. — Но у меня из ушей не выходит странный крик совы… «когда поле переезжали…

— Точно, — подхватил Плешков, — и крик-то был ненатуральный…

— Ладно, действуй, Иван, — сказал Федоров, — у нас ведь и посты есть.

Плешков взял с собою Сергея, они прошли мимо лошадей и направились к дороге.

Каждый машинально проверил, при нем ли оружие.

Федоров, Хатагов и Мария Осипова закончили беседу, и каждый ушел в свои мысли.

Партизанских руководителей в этот бор привело секретное донесение глубокой разведки о намечавшемся приезде Адольфа Гитлера в Минск. Требовалась организация определенных сил, чтобы «достойно, по-партизански», встретить фюрера немецких фашистов. А заодно— прикончить и его ставленника — фон Кубе.

Хатагов и Федоров никогда не встречались с Николаем Похлебаевым. «Каков он?» — думал Хатагов. Он знал, что Похлебаев был политработником Красной Армии, был ранен, попал в окружение, потом в фашистский лагерь, из которого его, полуживого, выкупили подпольщики. А когда он окреп, начал работать, проявил отличные технические знания, «понадобился» оккупантам, и они его взяли на работу. У них он «продвинулся», познакомился с офицерами, знание немецкого языка позволило ему подняться еще выше и запять пост директора кинотеатра. Подпольный центр Минска руководил его продвижением и корректировал всю его деятельность. Знал Хатагов и о том, что Похлебаева не выдала под пытками гестаповцев Софья Лещинская, которая снабжала партизан взрывчаткой, немецким оружием, батареями для рации, медикаментами. От нее штаб ежедневно получал секретные сведения о движении поездов на участке Орша — Гомель. «Какая славная, преданная родине девушка! — думал Хатагов. — Никого не выдала, никого не назвала. Ее стойкость не сломили гестаповцы. Они пытали ее, повредили позвоночник, перебили ребра и бросили в лагерь смерти. А Леночка Курейко, — изящная, красивая, мечтавшая быть учительницей, — вспоминал Хатагов, — какая сила воли в ней оказалась, какая гордость и мужество. Это же Лену Курейко рассвирепевший комендант Айзер приказал раздеть догола и затравить овчарками. Но она не проронила ни одного слова. Она молчала — ни крика, ни стона. Она только закрыла лицо руками, когда овчарки начали рвать ее тело. Снять бы шапки всем народом и почтить память этих героев».

«В этой диверсии, — думал Федоров, — нападении па Гитлера и Кубе, без Похлебаева не обойдешься. Кинотеатр— это как раз то место, где они планируют встречу. Там будет и фюрер, и фон Кубе, и другие высокие чины. От такого удара весь третий рейх затрясся бы».

Мария Осипова поглядывала на часы и думала о том, что всегда точный Николай Похлебаев должен быть уже на условленном месте.

Снова к ним подошел Иван Плешков.

— Товарищ командир! — обратился он к Федорову. — В стороне грейдера мы с Сергеем слышали шум мотора.

— Что решили? — спросил Федоров.

— Я решил, товарищ командир, доложить об этом, а Сергея послал разведать, не в нашу ли сторону гости.

— Правильно решил, Иван, — одобрил его действия Федоров. — Сейчас пойдешь на «почтовый ящик» с Марией Борисовной, встретитесь с Похлебаевым и вернетесь сюда. Потом станешь в дозор.

Мария Борисовна подошла к Плешкову, взяла его под руку, и они скрылись в темноте.

Минут через десять они вернулись втроем. Хатагов без труда догадался, что чернявый, крепкий человек, одетый в спортивный комбинезон, и есть Николай Похлебаев. Рослый, круглолицый, подпоясанный патронташем, с двустволкой в левой руке, Похлебаев производил очень хорошее впечатление.

— Здравия желаю! — произнес он.

Хатагов поднялся и пожал ему руку. Пожал так крепко, что у Похлебаева слегка хрустнули в суставах пальцы. В тишине это все услышали.

— Ну ты, медведь, полегче, — послышался голос Федорова, — кости ломать уговору не было.

Он, не вставая, протянул руку Похлебаеву, назвал себя и проговорил:

— Давай садись, Николай, и докладывай о делах…

Хатагов слегка толкнул локтем Федорова: «Дескать, не так резко веди разговор».

Тот понял, засмеялся и добавил:

— Извини, друг, что сразу о деле. Сам понимаешь — время.

— Тянуть не будем. Решим — и за дело, — ответил Похлебаев, давая понять, что он человек не обидчивый.

А Плешков, получив от Похлебаева заверения, что «хвостов» за ним из Минска нет, отошел от группы и занял свой пост дозорного.

Похлебаев был восхищен и потрясен масштабами партизанских планов, их детальной и точной разработкой, осведомленностью.

Обсудили план до мелочей, и Федоров в заключение сказал:

— Горячий ты, Николай, поэтому еще раз напоминаю: рубильник включает дежурный, а ты покидаешь здание.

— Да ради такого дела, — проговорил Похлебаев, — и голову сложить не жаль.

— Нет, дорогой, — отозвался Хатагов, — твоя голова теперь не тебе принадлежит.

— Так, товарищи, — сказал Федоров, — значит, первый вариант задания ясен. План утверждается. Теперь допустим, что Гитлер изменил маршрут или отказался от поездки, а с ним это часто бывает, и фон Кубе перестал ходить в кинотеатр, что тогда делать?

— Тогда действует второй вариант, — ответил Хатагов, — так сказать, план номер два.

Похлебаев в свою очередь хотел что-то сказать, но его опередила Мария Борисовна:

— Николай, помните, вы меня знакомили с девушкой Галей?

— Конечно, отлично помню… — сказал Похлебаев. — Галя тогда вам очень понравилась…

— Да, я сразу подметила в ней сметливость и смелость. Более подходящего человека, по-моему, мы и не найдем.

— Вот именно, — отозвался Хатагов, — ее-то я и имею в виду.

— Я ее хорошо знаю, но не уверен, согласится ли… — проговорил Похлебаев.

— По моим сведениям, — снова сказал Хатагов, — согласится.

— Дело в том, — возразил Похлебаев, — что ее уже пробовали уговорить разведчицы из других отрядов…

— И что же? — спросил Федоров.

— Наотрез отказалась. Никому не верит.

— Это же хорошо, — сказал Хатагов, — никому не верит, а нам поверит.

— Ты с ней говорил? — снова задал вопрос Федоров.

— Нет, к ней теперь не подступишься. За ней следят даже дома. Она чувствует это и опасается провокации. Перестала верить всем, даже подругам.

— Но тебе-то она верит? — спросил Хатагов.

— Она очень хорошо меня знает.

— Ну вот и поговори с ней, — оживился Хатагов, — может, нам она поверит.

— Теперь-то, я думаю, поверит, — ответил Похлебаев. — Я ей расскажу о нашей встрече.

Они сидели на выдававшихся из земли корнях могучего дуба, обсудили здесь до мельчайших деталей свои планы, их варианты, явки, связных — все, что требовалось для успеха. Они вели свое совещание так, как совсем еще недавно, в иных условиях проводили партийные собрания, на которых ставились конкретные вопросы, намечались сроки, утверждались исполнители. Они словно чувствовали себя здесь, в белорусском лесу, неотъемлемой частицей великой партии, которая организует и руководит небывалой в истории битвой света против тьмы.

Круглая луна давно уже выплыла на середину неба, и бледный свет, сочившийся сквозь густые ветви деревьев, рассеивался по лесу, словно легкая серебристая дымка.

Когда Федоров, подводивший итог встрече, сказал: «Ну что ж, друзья, теперь можно и по коням», — послышался какой-то шорох, будто к ним подкрадывался лесной зверь. Прислушались, но схватиться за оружие не успели. Из кустарника выскочила Альма и в мгновение ока очутилась возле Похлебаева, положив свою продолговатую морду ему на колени У всех сразу же вырвался легкий вздох изумления.

— Эта гостья лично ко мне, — сказал с тревогой в голосе Похлебаев, беря из пасти Альмы перчатку. Затем он нагнулся к собаке и вынул из ошейника свернутый в трубочку листок.

— Сидеть тихо! Тсс! — шепнул он Альме.

Три головы, прикрытые пиджаком Хатагова, склонились над листком, по которому пробежал свет карманного фонарика. Похлебаев читал:

«Два грузовика с эсэсовцами свернули с магистрали на грейдер. В кузове первого — станковый пулемет».

— Вот те клюква! — вырвалось у Федорова.

— Ловушка! — спокойно произнес Хатагов. — Пронюхали, сволочи!

— Где Сергей? — спросил Федоров. — Скорей к лошадям!..

— Там наверняка засада, — сказал Хатагов. — Сергей проверит. Вам, Мария и Николай, уходить в чащу и прямиком на Дубовляны.

— Мы вас догоним! — бросил Федоров, прислушиваясь к шорохам леса.

Раздался свист — сигнал боевой тревоги. Его подал Плешков. Подбежал Сергей и, переводя дыхание, обратился к Федорову:

— На поляне эсэсы… нас окружают.

В это время где-то у поляны раздался взрыв гранаты и застрочил автомат. Хатагов, зная натуру Ивана Плешкова, понял, что тот хотел спасти лошадей, но попал в засаду…

Резко ударила длинная пулеметная очередь и стихла. Взлетели одна за другой осветительные ракеты. К поляне протянулись нити трассирующих пуль. Лошади были скошены мгновенно. По жалобному предсмертному ржанью Хатагов узнал своего вороного.

— К бою! — не скомандовал, а как-то привычно произнес Федоров.

Они все могли броситься в чащу, ио нельзя было оставлять Плешкова, которого наверняка обнаружили и преследуют эсэсовцы.

Федоров, Сергей и Хатагов заняли огневые позиции.

Эсэсовцы расположились полукольцом, один конец которого упирался в поляну на берегу озера, а второй они начали выдвигать к заболоченной полоске справа от партизан. Если эсэсовцы преодолеют полоску, то смогут отрезать путь к чаще леса.

Федоров взял под обстрел берег озера и заболоченный ручей, Хатагов — полоску. Сергей направил дуло своего автомата на кусты, которые находились между двумя флангами эсэсовцев.

Огня не открывали.

Хатагов, стоя за стволом дерева, не увидел, а скорее почувствовал, как поодаль от него, справа, появились две фигуры. В первой он узнал Похлебаева, который готовился занимать позицию за поваленным бурей деревом, а во второй — Марию. Она взяла гранаты и притаилась там же.

— Николай и Мария! — окликнул их комиссар. И услыхал в ответ голос Похлебаева:

— Мы не можем бросить вас в беде…

— В чащу и на Дубовляны! Это приказ. Выполняйте! И не медлить!

Федоров дал две короткие очереди, два эсэсовца, первыми переходившие ручей, уткнулись носами в осоку. Над головой Федорова просвистели пули. Из редкого кустарника заболоченной полоски, которую держал на прицеле Хатагов, мелькнула одинокая фигура и скрылась за кустом. Спустя несколько секунд вслед за нею показались еще четыре человека и залегли. Хатагов направил дуло автомата на них и стал выжидать, когда они поднимутся. Но четверка эсэсовцев и не собиралась подниматься — дальше поползли. Подпускать их ближе было рискованно, и Хатагов хотел уже нажать на спусковой крючок, как вдруг увидел,