КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 424316 томов
Объем библиотеки - 578 Гб.
Всего авторов - 202100
Пользователей - 96212

Впечатления

time123 про Абрамов: Почувствуй силу, Люк (СИ) (Космическая фантастика)

Ебаное говно нестоящеее потерянного времени, от автора "РИЧИ".

Не ебу в душе что такой Абрамов, но noslnosl такого говна не писал.

Паходу "негритянская" мода дошла и дусюда.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Мушкетик: Белая тень. Жестокое милосердие (Советская классическая проза)

Сама книга не плоха, но как же можно испортить впечатление переводом. Изида Зиновьевна Новосельцева - эта не к ночи будет помянута, "переводчица", после идиша и иврита, которой с большим трудом даётся великий и могучий русский язык. Читать лучше в оригинале.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Петровичева: Дорога по облакам (Любовная фантастика)

да нет, в целом мадам петровичева и её муж (брат?) пишут нормально. то есть есть сюжет, есть интриги, нет тупых затянутостей: произошло событие, и расхлёбывание его не тянется нескончаемо до конца второй, третьей, десятой книги. что так раздражает, например, у звёздной, с её "адепткой" и её девственностью.
но уж очень надоело в пятьсот пятьдесят пятый раз читать о дыбах, на которых опять висят герои. в каждом опусе - про дыбу, щипцы, какие-то растяжки. повторяться-то всё время зачем? устаёшь.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Serg55 про Назимов: Маг-сыскарь. Призвание (Детективная фантастика)

содержание аннотации соответствует

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Савелов: Шанс (Альтернативная история)

автору респект за продолжение. но,как-то динамичность пропала изложения.ГГ больше по инерции действует

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про Терников: Приключения бриллиантового менеджера (Альтернативная история)

Спасибо автору за информацию, почти 70% текста, на мой взгляд, можно было бы и в Википедии прочитать. До конца не прочёл, но осталось впечатление, если убрать нудные описания природы, географии, и исторического развития страны, то, думаю получится брошюрка страниц на тридцать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про Михайловский: Война за проливы. Операция прикрытия (Альтернативная история)

Почитал аннотацию... Интересно, такое г... кто-то читает?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

На изнанке чудес (СИ) (fb2)

- На изнанке чудес (СИ) 2.02 Мб, 539с. (скачать fb2) - Юлия Флоренская

Настройки текста:



Юлия Флоренская На изнанке чудес

1. Вести из леса

В глазах черного кота рушились и созидались миры. Чтобы случайно не угодить в какой-нибудь из миров, Пелагея отвела взгляд и уселась за вязание. Спицы застучали в руках быстрее секундной стрелки, отмеряя собственное время. И вскоре по полу зазмеилась цепочка из одинаковых тёмных петель.

— Твоя очередь, Обормот! — Пелагея подкатила клубок к коту, и тот лениво тронул его лапой. — Так-то лучше! Свяжем с тобой нить, обнесем ею дом, и ни один враг к нам не сунется.

Зависнув в небе хмурой громадой, облака попытались придавить к горизонту красный диск солнца. В глубине непролазного леса отчаянно заверещала птаха. Ждать оставалось недолго.

Нить-оберег не пускает гостей из дебрей, хоть они так настойчиво просятся в дом. И сегодня не пустит. Пелагея вернулась, когда на Вааратон наползла глухая тень. Затворила окна, заперла засовы, поставила на огонь уютно свистящий чайник. Кот Обормот запрыгнул на печку. Там он свернулся меховой шапкой и приготовился ловить и нанизывать на усы зыбкие сны. Но только он прикрыл глаза, как входная дверь задрожала. Затряслась, зашелестела бисерная занавеска между гостиной и кухней. Закачались над окном букеты сухих трав.

— Ну и кто это в такой час? — обернулась Пелагея. — На сквозняк не похоже.

Дверь дрогнула снова. Снаружи, во враждебной тьме, голодный зверь выпустил когти. Рано или поздно древесина поддастся. Рано или поздно от когтей в двери останется дыра. И тогда зверь проникнет в человеческое жилище.

Выгнув спину, кот испуганно зашипел. Нет-нет, нельзя бояться! Они чувствуют страх. Они питаются твоим страхом, а потом берут пищу из рук. И ты меняешься навсегда.

Шурша многоцветными юбками, Пелагея решительно направилась к двери.

— Уходи! Здесь тебе не рады! И еды у нас нет!

Зверь перестал скрести, вздыбил спутанную шерсть и шумно завозился на крыльце. В непроглядном мраке ночи застонал на ветру дикий лес.

— Не бойся, Обормот! — громко сказала Пелагея. — Дом не даст нас в обиду. Мы под надежной защитой, так и знай.


Любопытство и жажда перемен слишком долго держали ее в своей власти. Влекли за подернутый дымкой горизонт, туманили разум впечатлениями и уводили всё дальше от родных краёв. Пелагея вечно куда-то бежала, и время бежало вместе с ней, странным образом отдаляя старость. Иногда чересчур быстро, а иногда — в периоды болезней и затяжных переправ — замедляясь на века. Частички своего сердца Пелагея оставляла то у подножия зеленых гор, то у берегов полноводной реки, то на самом краю кипящей бездны. И едва не растеряла себя совсем. А когда спохватилась, взяла билет на первый корабль до Вааратона и приплыла на родину. Тут-то и выяснилось, что она здорово отстала от жизни. Лес вокруг дома сделался выше, гуще и таинственней. А за пределами незыблемой лесной крепости установилась власть королей. Часть городов обросла фабриками и заводами, дымящими, как вулканы. Еще часть стала гордо именоваться центрами науки и искусства. Портовый город Заневье насквозь провонял махоркой и рыбой. А Сельпелон, вокруг которого желтыми заплатками расположились рапсовые поля, согласился на роль скромного аграрного городка. Но даже сюда добрался прогресс.

Через поля пролегли железнодорожные пути с крикливыми поездами. По дорогам теперь тарахтели безлошадные экипажи. Они сигналили, фыркали дымом и время от времени давили незадачливых пешеходов. В центре Сельпелона гремели концерты какого-то кичливого Грандиоза, а рыночную площадь заполнили торговцы с плутоватым, бегающим взглядом. У них в сундучках хранились искусственные жуки и бабочки с диковинным механизмом в сердцевине. Заведи такую бабочку — и она начнет порхать, прямо как живая.

Лес глушил уличный гам еще на подступах. Навис над Сезерским трактом неприступной стеной — ни дать ни взять, войско молчаливых стражей. Скрипит красными соснами, воет волками из чащи, жужжит кусачими шмелями. А из глубины, словно чернила, просачивается застоявшийся мрак.

Ночью он густеет, наползает на город кисельными лапами, топит лес целиком. И рождаются из такого мрака звери, которые лишают людей покоя.

Когда дверь прекратила трястись, Пелагея привалилась к ней спиной и шумно вздохнула.

— Ну, теперь можно на боковую.

Диванчик с пухлыми подушками и стёганым одеялом уже заждался. Шаг, другой, ку-вы-рок…

Кот сделал вид, что он тут ни при чем, и закрылся пушистым хвостом прежде, чем Пелагея неуклюже растянулась на полу. Грохнулась и больно ударила по ноге деревянная скамейка.

— Обормот! Опять предметы взглядом двигаешь?! — послышался недовольный голос хозяйки. — Вот ведь вредина!


Ночь основательно навалилась на лес, выгнала из пещеры летучую мышь — и давай ставить препятствия: сосна, дуб, ель, каменная башенка, долговязый гигант со скрюченными ветками. Тренировка и еще раз тренировка. За время рваного полета мышь слопала сотню комаров, подкрепилась искусственной бабочкой, упорхнувшей из коллекции торговца, и с размаху влетела в дупло. Дупло оказалось бездонным. Снижаясь, как подбитый самолет, летучая мышь успела распробовать здоровенного паука. Тот как раз лакомился пойманной мухой, и вышел довольно-таки питательный бутерброд.

Внизу крылатую странницу подхватила мягкая моховая подушка. Здесь всё было иначе. Другие запахи, другие препятствия. И лес другой. Дорогу — прямую и пыльную — сторожили не деревья, а поблескивающие во тьме телефонные будки. Пару раз с непривычки летучая мышь врезалась в жестяную стенку. Но потом приноровилась и бесшумной стрелой понеслась к выходу — дуплу в человеческий рост. За пределами этого странного коридора дремала чужая площадь. Воткнутые в брусчатку, мутно горели чужие фонари. А чуть поодаль, в выключенном фонтане, плавали чужие созвездия.

Мышь не оценила всей прелести ночного города. Ее интересовала исключительно еда. Поэтому когда мимо пролетел майский жук, она метнулась за ним — и сама не заметила, как очутилась на Звездной поляне. В центре поляны горел синим пламенем Вековечный Клён. Сжигать — пламя не сжигало, зато вполне сгодилось бы для освещения целого стадиона.

Но удивительным было не дерево. Удивляло то, что Юлиане, Кексу и Пирогу удавалось под ним спать.


На рассвете первым проснулся маленький белый пёс по кличке Кекс — и тут же засеменил к столику, где лежали бутерброды с колбасой.

— Сто-о-оять! — сонно скомандовала Юлиана. — Сначала упражнения!

Она как следует размяла спину, выпила кленового сиропа, что скопился в стакане за ночь, и живо переоделась в наряд на все случаи жизни: длинную зеленую юбку и такой же зеленый жакет. Водрузив на голову черный цилиндр, мельком глянула в зеркало. Хорош костюмчик, идеально сидит.

— Эй, Пирог, подъем! — Она легонько толкнула в бок маленького черного пса. Тот сопел на коротко подстриженной травке и дрыгал лапами, словно кого-то преследовал во сне.

— Спорим, опять за призраками гоняется, — сказал Кекс.

— Да тут и спорить нечего. Подъем, соня! — крикнула Юлиана. Но Пирог и ухом не повел. А ушки у него были острые и любой звук улавливали не хуже локаторов. Поэтому Юлиана решила схитрить. Она наклонилась над Пирогом и тихо-тихо произнесла всего одно слово: — Кол-ба-са!

Пёс вскочил, как ужаленный. Чихнул, отряхнулся и запрыгал резиновым мячиком:

— Где колбаса? Хочу колбасу!

— Э, нет, — коварно улыбнулась Юлиана. — Сперва зарядка, а уж потом завтрак.

Она покрутила ручку радио, настроила аппарат на нужную волну и хлопнула в ладоши. Началась утренняя программа.

«Жители города Вечнозеленого! Как спалось?» — бодро зажужжало радио.

— Ужасно спалось, — ответила ему Юлиана и покосилась на Вековечный Клён. — Всё время чудилось, будто на меня кто-то пялится.

«Что ж, в таком случае приступим к зарядке! — как ни в чем не бывало, объявил ведущий. — Руки вместе, ноги на ширину плеч. Делаем махи поочередно: правой — левой, правой — левой!»

— Рукой или ногой? — поинтересовался Кекс.

— А у меня рук нет, только ноги, — гордо заявил Пирог.

Между тем радио закончило делать махи и перешло к наклонам.

— Ну, уж наклоняться-то вы умеете, — сказала Юлиана, сгибаясь пополам. Она забыла снять цилиндр, и тот покатился по траве. Следом за цилиндром волнами устремилась копна русых волос. Вышло изящно, и Юлиана уже собралась разогнуться, но волосы, как назло, запутались в ближайшем земляничном кустике.

— Ай! Вот незадача! — пробормотала она и потянулась к злосчастному узлу.

Кекс и Пирог поняли, как делать нельзя, и быстренько изобрели новый способ. Они выставили лапы вперед, подняли хвосты и дружно поклонились Вековечному Клёну на свой манер.

— Поклон наоборот — лучшее изобретение собак, — сказал Кекс. Радио с ним, похоже, не согласилось. Оно зашипело, как разгневанная кошка.

— Что за дела? — Юлиана нахмурилась и покрутила ручку. Но радио даже не подумало сменить гнев на милость. — Отнести его, что ли, в ремонт?

По Звездной поляне промчался горячий ветер, пригибая траву и шурша в кленовой кроне тревожными шепотками. «Ой, не к добру», — подумалось Юлиане. И действительно: стоило ей так подумать, как золотые листья посыпались на землю нескончаемым водопадом, образовав плотную ширму. Что за ширмой — не разглядеть. Когда водопад иссяк, гора палых листьев пришла в движение, и Кекс с Пирогом припали на передние лапы, завиляв хвостами, как пропеллерами. Из горы им навстречу выступил юноша дивной красоты в длинных пурпурных одеждах. Его рыжие волосы обвились вокруг венка из остроконечных кленовых листьев и срочно требовали стрижки.

С момента, как Юлиана поселилась под Вековечным Клёном, миновало три весны, а с поры его первого превращения в человека — всего-то три полнолуния. Неужели обещания для него пустой звук?!

Она уперла руки в бока.

— Ну чего тебе на месте не стоится, а, Киприан? Ведь слово давал, что будешь охранять меня днем и ночью, в печали и радости. Что, передумал?

— И вовсе не передумал, — возразил тот, щурясь от яркого солнца. — Деревья из Вааратона передали сигнал. Просят помощи. Там у них что-то стряслось.

— Неужто Пелагея в беде? — вздернула брови Юлиана, но тут же отмахнулась от собственных мыслей. — Да не может такого быть! Чтобы попасть в беду, Пелагее нужно очень постараться.

— И всё-таки стоит проверить, — заметил юноша. — Я, пожалуй, отлучусь ненадолго. Разузнаю, что да как.

Юлиана надула губы.

— Бросаешь меня на произвол судьбы? А как же дожди? Где от дождей спрячусь? И что если нагрянет мороз?

— Пойдем вместе, — предложил Киприан. — И Кекса с Пирогом прихватим.

— Мы готовы! Мы с вами! От нас не отделаетесь! — наперебой залаяли Кекс и Пирог. Они учуяли дух приключений, взяли разгон — и давай нарезать вокруг хозяев круги. Когда речь заходила о путешествиях, они просто не могли удержать себя в лапах. Но Юлиана легко и непринужденно остудила их пыл.

— Не выйдет, — с металлической ноткой в голосе заявила она. — У меня работа.

— Тогда почему бы тебе не пожить у подруги? Кажется, у нее просторный дом, — неуверенно сказал Киприан. Юлиана бросила на него укоризненный взгляд и набрала в рот воды. Повисло неловкое молчание.

По Звездной поляне бродил ветер. Ворошил со скуки листья, робко шевелил кудри человека-Клёна и как бы невзначай касался рук. Когда молчание затянулось, ветер убрался подобру-поздорову. Немых баталий он не выносил.

— Что в землю врос? Иди уже, иди! — Юлиана отвернулась. — И без тебя обойдусь.

Киприан вздохнул, пожал плечами и зашагал вниз по холму, с каждой минутой становясь всё меньше и меньше. Когда его фигурка сделалась совсем крохотной, Юлиана шумно втянула воздух.

— Дуй, давай, в свой Вааратон! Помощник несчастный! — прокричала она вдогонку. — А я… Я себе новое дерево найду!

На глаза предательски навернулись слёзы. Нет, Юлиана не должна плакать. Она сильная. Она никогда не носит с собой носовых платков. И любую неприятность выдержит с каменным выражением лица.

«Новое дерево найду». Она только сейчас осознала нелепость этой фразы. Где во всем мире сыскать еще одно дерево, которое и зимой, и летом одним цветом, оберегает от лютой стужи и зноя да щедро делится сладким кленовым сиропом независимо от сезона? Где, спрашивается?

Юлиане захотелось крикнуть, что она берет свои слова обратно, но Киприана уже было не дозваться. Расстояние и чужие беды украли его, как крадут всё, что дорого сердцу. Юлиана прикусила губу, и вновь прихлынули к глазам жгучие слёзы.

«Ничего-то у вас не выйдет, — сказала она слезам. — Проваливайте, а не то я за себя не ручаюсь!»

Слезы высохли в мгновение ока. Но вот красные пятна на щеках никуда не делись. И Кекс с Пирогом поглядывали на хозяйку с подозрением ровно до тех пор, пока она не собралась и не ушла на работу.

2. Целители

На заре, когда воздух свеж и холоден, а роса еще не заблистала под скудным солнцем, Пелагея отворила дверь. Осторожно, совсем чуть-чуть. Мало ли что может поджидать во дворе. Но крыльцо оказалось пустым. Тихо перекликались в лесу ранние пташки, под навесом мотались туда-сюда толстые мухи, а по защитной нити не спеша ползла зеленая гусеница. И никого. Ни зверя, ни человека.

На обратной стороне двери обнаружились следы от когтей и странное горелое пятно.

— Так-так. Приходила кривая росомаха, — сама себе сказала Пелагея. — Скребет и скребет, будто заняться больше нечем. И ведь сегодня ночью снова явится. Интересно, скольких она уже погубила? И что случится, если я покормлю ее с рук?

Она нагнулась и двумя пальцами сняла гусеницу с нити-оберега. За ночь нить поистрепалась, защитных сил в ней убавилось, так что к вечеру придется вязать новую. Без кота Обормота здесь не обойтись.

Умывшись отваром сосновых почек и наскоро вытерев лицо душистым полотенцем, Пелагея распрямила спину. Утренняя зарядка для нее необходимый ритуал. Но выполняется он не под указания радио, а под диктовку собственного сердца. Шаг — поворот, шаг — поворот. Раскинуть руки навстречу лесному царству — и ты невесомая горлица. Пелагея поднялась над своим бревенчатым домом, несколько раз облетела двускатную крышу и, поймав воздушные потоки, отдалась воле ветра.


Меднопёрая арния вспорхнула на верхнюю ветку. Стоило ей запеть, как сквозь набрякшие тучи с благодарностью прорвались лучи солнца. У заблудшего путника прибавилось сил — и шагать стало легче. Ожили муравейники, деловито загудели шмели. Даже лис высунул из норы любопытный нос. А где-то в чреве суетливого города хмурый изобретатель отбросил сомнения и принялся мастерить из шестеренок новый шедевр. Но потом арнии вздумалось поклевать семян. Она взмахнула тяжелыми крыльями, оторвалась от ветки — и плавно приземлилась на пласт сосновых иголок. В тот же миг с лязгом захлопнулся клыкастый капкан. И солнце, едва выглянув, вновь утонуло в сизых тучах.

* * *

Вся недолгая жизнь Пересвета пронеслась у него перед глазами в единый миг. И как так вышло, что, ничего толком не достигнув, он помрет под колёсами самоходного экипажа? Ведь бессмыслица, согласитесь! От прогресса этого сплошные беды. На прошлой неделе задавили почтенного доктора, вчера чуть не переехали насмерть ребенка с леденцом. Тот легко отделался. У его мамаши вдруг проявились геройские способности, и она остановила экипаж на скаку. То есть на ходу. Пострадал только леденец. А теперь что, выходит, очередь Пересвета?

То ли ему улыбнулась удача, то ли смерти стало тошно от его унылых размышлений, но удара вслед за падением не последовало.

— Ты как, парень, не ушибся? — картавым басом поинтересовался владелец экипажа. — На ровном месте, ай-яй-яй! Эдак недолго и ласты склеить! А ну, подымайся! — Могучая рука схватила его за воротник и поставила на ноги. — Ай-яй-яй, — покачал головой водитель. — Падают тут всякие под колёса. Повнимательней, парень! А то мне ж потом отвечать.

Пересвет утер со лба крупные капли пота и ошалело поглядел вслед удаляющемуся экипажу. Раньше-то как было? Лошадь увидит на дороге человека — притормозит. У лошади мозги есть. А у этого тарантаса? Где у него, скажите на милость, мозги? Железяка железякой. И воняет, к тому же. У лошадей что? Навоз, полезное удобрение. А тут непонятные выхлопы, из-за которых дышать нечем. Пересвет давно усвоил: от прогресса добра не жди.

Он поднял выпавшую из портфеля тетрадь для интервью (этим новомодным словцом частенько козыряла Василиса), вооружился карандашом и со всех ног бросился к театру. Там, у афиши, гомонила толпа. В основном, студенты и бездельники. Хотя первых можно было вполне отнести к числу вторых.

— Грандиоз! Разрешите взять автограф у Грандиоза! — нестройным хором вопила толпа.

Протиснувшись сквозь всю эту орущую массу, Пересвет уткнулся носом в черный мундир полицмейстера.

— Я из б-бюро п-печатных услуг «Южный ветер», — сбивчиво представился он и полез в карман. — Вот… Вот мой значок!

— От Василисы, значит? — прищурился страж порядка. — Ну, проходи. Только смотри у меня, без глупостей! Спугнёшь Великому вдохновение — пеняй на себя.

— Понял, господин начальник! Никаких глупостей, — кивнул Пересвет и поспешил наверх по мраморным ступенькам. Если интервью пройдет удачно, Василиса заплатит двойное жалованье. А это еще один шажок к мечте.

Как же давно он не был в театре! Почитай что, с пяти лет, когда родителям выпало сразу три счастливых билета. Теперь ни родителей, ни счастья, ни билетов. Отца-шахтера перевели в город Камнезвон, ближе к горам. Мать отправилась с ним. И оба погибли при взрыве поезда. С тех пор счастье для Пересвета сделалось недостижимым. Правда, Василиса и старый фермер утверждают, что стать счастливым можно на концертах Грандиоза. Но чтобы попасть на концерт, придется разориться. Не всякий может позволить себе эдакую роскошь.

Пересвет толкнул массивную резную дверь — и его обступили запахи. Запах древесной стружки, запах гардин, запах заграничного одеколона и цветов. В цветах утопал Грандиоз. Он сидел на мягком табурете, поставив локоть на стол и меланхолично подперев щеку. А вокруг, в пузатых вазах, медленно вяли гвоздики и хризантемы. У Пересвета даже дыхание занялось: вот он, несравненный певец всех времен! Легенда — и прямо перед ним. Теперь главное в грязь лицом не ударить.

— Д-добрый день! — пропищал Пересвет и тут же закашлялся. — То есть, добрый день, великий Грандиоз! — поправился он, перейдя на низкие ноты.

Великий, казалось, только и ждал, пока к нему обратятся. Он повернул к Пересвету лоснящуюся от грима физиономию и расплылся в широкой улыбке.

— Вам того же, любезный! С чем пожаловали? — осведомился он, старательно выделяя каждую согласную букву.

Тут-то и выяснилось, что у Грандиоза целых два вторых подбородка, а улыбка больше смахивает на хищный оскал. Неприятный тип. Странно, что перед ним благоговеет столько народу. Пересвет часто заморгал и вернулся к мыслям об интервью.

— Да я, в общем-то, журналист. Хотел задать вам несколько вопросов, — промямлил он.

— А-а-а! Жур-на-лист? Стало быть, в газете обо мне напечатаете? — еще шире оскалился Великий. — Что ж, дело хорошее. Задавайте свои вопросы.

Грандиоз уселся поудобнее — а комплекции он был довольно тучной — и пригладил редкие волосы над лысиной. Пересвет собрался с духом.

— Скажите, в чем секрет вашей славы?

— Никакого секрета нет, — сверкнул зубами Грандиоз. — Это целиком и полностью заслуга матушки-природы.

— А какой совет вы бы дали начинающим певцам?

Грандиоз сделал вид, что задумался.

— Начинающим? Хм. Почаще бывать на природе, присматриваться к траве да грибам. Ключ к успеху часто таится там, куда заурядный обыватель даже не взглянет.

Тут Великий, похоже, спохватился. Назвать читателей будущей статьи заурядными было не лучшей идеей. Заметив, что мясистые пальцы левой руки мнут край пиджака, Грандиоз со всей силы хлопнул по ним пальцами правой и вынужденно рассмеялся.

— Я имел в виду, что все мы, конечно, неповторимы. Поэтому просто не давайте неурядицам затянуть себя в трясину уныния. И добро пожаловать на мои выступления. Да, вот так. Так и запишите. Хе-хе! А хорошо сказал, да?

В тот же вечер он дал концерт, после которого дамы плакали и смеялись, а их кавалеры с надеждой глядели в звездное небо, чувствуя себя избранными для какой-нибудь грандиозной миссии.

* * *

Пелагея поняла, что крылья слабеют, когда от шеи до кончиков перьев их пронзила острая боль. Горлица не сокол, для полетов на дальние расстояния не годится. Поэтому делать нечего — пора идти на посадку. Совсем близко промелькнули зеленые верхушки елей. Обдав горлицу облаком смолистых ароматов, предостерегающе качнулись и зашуршали сосны: "Не лети туда! Там смерть!"

Но она спускалась всё ниже и ниже, настороженно поглядывая по сторонам. На сей раз ошибки быть не могло: заповедный лесной край встретил ее журчанием ручейка и мелодичным переливом колокольчиков, подвязанных к ветке молодой сосны. Горлица опустилась рядом с колокольчиками, трижды повернулась на лапках вокруг своей оси и снова стала Пелагеей с чудесными глазами цвета свежей листвы и мелкими каштановыми кудряшками. Она присела на корточки и зачерпнула воды.

— Утомительное это занятие за лесом наблюдать, — пожаловалась Пелагея ручью. — Браконьеры хорошо свои капканы прячут. Сверху не видать. Но я всё равно не позволю истреблять арний. Когда они поют, даже в самом черном сердце зарождается радость. Грандиозу с ними не тягаться. Верно говорю, братцы? — Она обернулась, да так резко, что чуть не соскользнула с камней. Из кустов выглядывали шаловливые лисята. Чуть поодаль бестолково прядал ушами бурый заяц. А в зелени орешника, из-под ветвистых рогов, за Пелагеей внимательно следили оленьи глаза.

Потом олень внезапно дёрнулся, метнулся вбок и пропал за деревьями. Зайчишка юркнул под куст. Лисята перестали кусать друг дружку за уши и мгновенно исчезли в неприметной норе. Пелагея явственно различила щелчок. Поднявшись, разгладила многослойную юбку и бросилась на подмогу. В ржавом капкане билась и громко плакала арния.

— Сыроежки трухлявые! — выругалась Пелагея. — И кто ж это с тобой сделал?!

Она схватила капкан за обе «челюсти» и с усилием потянула в разные стороны. Тот поддался, но в отместку отвратительно проскрежетал. По коже пробежала волна липкого холода. То ли из-за скрежета, то ли из-за дурного предчувствия. Пелагею предчувствия редко обманывали. Стоило ей взять на руки окровавленную птицу, как она ощутила на себе прицел охотничьего ружья. Заскорузлый палец напрягся, чтобы спустить курок. Пули вылетят одновременно из двух стволов, поразят прямиком в сердце, прожгут насквозь, если она сейчас обернется. Пелагея предпочла стоять к врагу спиной.

— Бедняжечка, — сказала она арнии. — Как ты теперь летать будешь? Тебя бы к лекарю. Только вот лекарей в округе не сыщешь. Для начала промоем рану в ручье.

Она двинулась по направлению к ручью маленькими шагами, холодея от пяток до корней волос. Главное, подальше от вражеского укрытия. Туда, откуда удастся убежать. Но охотник раскусил ее план — пули, как острые молнии, вырвались из двустволки и устремились к цели. Лес сотрясли звуки мощного выстрела.

«Котик, береги дом. Не позволяй никому ходить на чердак», — проскочила в уме пульсирующая мысль. Протянулась тонкой лентой — и распалась на части, словно ее разрезали ножницами. Пелагея выронила птицу и упала на колени, прикрывая руками голову.

В последние доли секунды снаряды перехватила подвижная тень. Она возникла из воздуха, словно какой-нибудь бестелесный дух. Несмотря на свои длинные одежды, «дух» легко и непревзойденно перемахнул через поваленное дерево, выставил руку и без особого труда поймал раскаленные пули. Они пахли смертью. Спаситель поморщился, небрежно наклонил ладонь и позволил им упасть в серую пыль.

Охотник струсил не на шутку. Решив, что имеет дело с потусторонними силами, он попытался улизнуть. Но не тут-то было. Спасителю хватило всего одного щелчка пальцев, чтобы ближайшее дерево опутало охотника гибкими ветвями. Оплело — не пошевелиться. Ружье вывалилось из рук и покатилось по склону. Защищаться нечем. Хочешь — не хочешь, а взмолишься о пощаде. Усатая физиономия браконьера скукожилась и полила крокодиловы слёзы. Не знаю, говорит, кто вы такой будете, но отпустите меня на свободу.

«Фи, ну и плакса!» — подумала Пелагея. Она уже успела несколько раз проститься с жизнью, дать мысленные наставления коту Обормоту и была несказанно удивлена, обнаружив себя в полном здравии. Испуг выветрился в два счета, и на его место пришло любопытство. Кто это, интересно, такой быстрый и ловкий, что пули на лету хватает?

Спаситель на нее даже не взглянул.

— Выкладывай, чью волю исполняешь, — сурово повелел он охотнику. — Тогда отпущу.

Но охотник неожиданно проявил несговорчивость. Он наконец-то повел себя как мужчина и прекратил рыдать. Вытянул шею, повернул голову на восемьдесят градусов и гордо умолк, давая понять, что ни слова из него не вытянешь.

Спаситель пожал плечами.

— И без тебя разберемся.

Он неслышно приблизился к пленнику, поднял с земли ружье и подул на приклад. Там золотыми завитушками было выведено уже знакомое всем имя «Грандиоз».

— Ну и дела! — воскликнула Пелагея. Она так близко подобралась к своему благодетелю, что смогла прочитать надпись. А еще наступить на его необъятную хламиду. Хламида, кстати, была пурпурного цвета. Такие в прошлом носили знатные вельможи.

Юноша в тревоге отшатнулся, но тотчас вновь напустил на себя невозмутимость.

— Грандиоз поёт на сцене, а в промежутках между выступлениями охотится на арний? Очередная прихоть богача, — сделала вывод Пелагея. — Поди разбери, что у него на уме.

— Может, он продает их перья за большие деньги? — предположил юноша.

— А что, вполне!

Тут Пелагея внимательно оглядела его с запылившихся сандалий до макушки, приметила венок из кленовых листьев и полюбовалась рыжей шевелюрой.

— Где-то же я тебя видела, — пробормотала она. — Только где, не припомню.

— Нелюдь он! Из потусторонних! — подал голос охотник. — От таких подальше держаться надо!

— Это от тебя надо подальше держаться, — фыркнула Пелагея. — Чуть не угробил!

Юноша между тем смотрел на нее и улыбался. За эту улыбку иная уже отдала бы душу или, по крайней мере, отвалила бы изрядный куш лишь затем, чтобы ей вот так улыбнулись. Но Пелагея ничего не смыслила в чарах обаяния, поэтому просто дружески похлопала его по плечу.

— Ты ведь Киприан, не так ли? Едва узнала. А почему ты вдруг явился в Вааратон? Да еще столь эффектно.

— Деревья сказали, у тебя неприятности.

— Ерунда какая! — снова фыркнула Пелагея. — Нет у меня неприятностей.

— А как же тот тип, которого я только что обезвредил?

— Пустяки! Я бы обратилась горлицей и упорхнула в небо.

— И там бы тебя подстрелили, — зловеще изрек Киприан. — Ты слишком беспечна. И еще, позволь напомнить, птичка, которую ты вытащила из капкана, вот-вот отправится в лучший мир.

Пелагея засуетилась. Она подбежала к арнии, которая истекала кровью, и прижала ее к груди.

— Что делать? Что же теперь делать? Если она умрёт, солнца станет еще меньше. Тучи сгустятся. Польют дожди!

— Впервые слышу, чтобы из-за птиц портилась погода, — признался Киприан.

— Но ведь она птица необыкновенная! Арния! — взволнованно произнесла Пелагея. — Лесничие называют арний проклятием и благословением Вааратона. Не знал? Так теперь знай! Ее нужно вылечить, во что бы то ни стало.

Киприан присел на корточки с ней рядом, мягко обхватил за плечи и заглянул в глаза.

— Послушай, если ты сейчас же не возьмешь себя в руки, я возьму тебя в свои. На Юлиану это успокоительное действует безотказно.

Пелагея поспешно вывернулась.

— Я спокойна. Спокойна. Надо всего лишь остановить кровь. Перевязать крыло…

Она уже собралась пожертвовать частью подола, но Киприан ее опередил. Он рывком оторвал от своей хламиды такой огромный лоскут, что смог бы забинтовать птицу целиком.

— Готово! — заявил он, покончив с перевязкой. — Но это еще не всё. Неужели ты до сих пор не ведаешь, на что способна?

— А на что я способна? — озадаченно поморгала Пелагея.

— Ты сама целительница. Разве не помнишь, как исцелила меня, когда я был человеком лишь наполовину? Ты заменила древесные соки человеческой кровью, всего-навсего обняв меня на прощанье! С тех пор я без проблем меняю обличья.

Пелагея недоверчиво взглянула на свои ладони, медленно опустила их арнии на крыло и втянула носом настоявшийся в соснах воздух. Перевязка птице больше была ни к чему.

3. Идеи и догадки

Над лесом глухо пророкотал и заворочался гром.

— Далеко до твоего дома? — спросил Киприан.

— Ой, далеко! — вздохнула Пелагея. — В часе полета горлицы. Но сейчас в небо подниматься опасно.

Она задрала голову. Словно предупреждение, в тучах громыхнуло еще раз — гораздо ближе и яростней. Грозовой великан тащил куда-то тяжелые картонные коробки, на каждом шагу роняя их одну за другой.

Ослепительно-белой вспышкой сверкнула молния, и закрапал скромный дождик. Но скромничал он лишь поначалу. Когда становилось ясно, что никто и ничто нему не помешает, дождь входил во вкус и затапливал поля, дороги, а с ними заодно и городские кварталы.

При вспышке Пелагея вздрогнула. Киприан, ни слова не спросив, сгреб ее в охапку. А на слабые протесты лишь ответил, что это для ее же блага.

— В какой стороне дом? — уточнил он. Пелагея вытянула дрожащую руку:

— Там.

Пурпурные одежды надулись на ветру, как паруса. Закружив пыль с иголками серым вихрем, Киприан вместе с Пелагеей мгновенно пропал из виду.

Охотник всполошился. Вот-вот разразится страшная буря, а его обрекли здесь на верную гибель. Древесная ловушка внезапно сжалась крепче, выталкивая из лёгких оставшийся кислород.

— Эй! Эй, вы! — хрипло проорал охотник в перерывах между раскатами грома. — А как же я?! На помощь! На… на помощь! — почти прошептал он. Глаза выкатились из орбит. Рот судорожно глотал воздух. Над макушками деревьев роптала гроза.

Охотник увидел на земле две мутно поблескивающие пули — те самые, что были выпущены из ружья. «И поделом мне, — подумалось ему. — Скверному человеку скверная смерть».

Но смерть в последнюю минуту передумала. Когда жизнь почти покинула тело, прутья ловушки внезапно ослабили хватку и со скользким шелестом втянулись внутрь ствола.

* * *

— Не устаю удивляться, — сказала Пелагея, когда они очутились на крыльце. — Как ты сумел преодолеть такое огромное расстояние за… — Она по очереди загнула пальцы. — Неважно. Но в забеге на длинные дистанции ты обошел бы любого.

— Мне нельзя участвовать в забеге, — улыбнулся Киприан и заботливо опустил ее на землю. — Меня сразу же исключат.

Молния полыхнула от края до края. И тут же, без задержки, грянул оглушительный громовой залп. Теперь грозовому великану было не до коробок. Он со всей дури лупил по небесной тверди исполинским молотком.

Пелагея зажала уши.

— Давай скорее внутрь, — не слыша собственного голоса, взмолилась она.

Добротный бревенчатый дом встретил их радушным потрескиванием пламени в печи и запахами, от которых текли слюнки. Кто-то хозяйничал на кухне.

— Ты разве не одна живешь? — приподнял бровь Киприан.

— С котом. Как и всегда. Пока меня нет, он за главного. Интересно, чем он порадует нас сегодня?

За века, проведенные в образе дерева, Киприан, многое понял и принял как должное. Собаки лают и обожают хозяев, даже если те пропускают время кормёжки. Кошки охотятся на мышей и урчат, когда их гладят по спинке. Но чтобы кот по собственной воле, да еще и забесплатно, устроился работать поваром — нет, что-то здесь не сходится.

Раздвинув бисерную занавеску, Киприан прошел на кухню и не поверил глазам. Черный кот с черными, как бездна, глазищами, царски восседал на столе. А напротив, над огнем, булькало непонятное варево, и половник помешивал его без чьего-либо участия. На сковороде трещало масло и жарилась — страшно представить — мышь!

— Умница, Обормот! И для себя, и для нас обед сготовил! — похвалила Пелагея и на всякий случай пояснила: — У него это хобби.

Киприан почувствовал, как на его лицо заползла глупая улыбка, и поспешил от нее избавиться. Пелагея тем временем вооружилась небольшой оловянной ложкой. Она распробовала варево кота и одобрительно кивнула:

— Очень даже съедобно! Угощайся!

Киприан отказался, сославшись на то, что ему, существу из верхних миров, есть вовсе не обязательно. Пока Пелагея усердно дула на ложку, он решил получше осмотреть дом.

Просторный, с тремя неполными этажами и прочными стенами из бревен, он пах смолой, древесной стружкой и краской. Недавно кто-то легкомысленно покрасил винтовую лестницу в голубой цвет. И теперь она досыхала. Киприан едва не споткнулся о банку — она коварно притаилась у нижней ступеньки. Там же, прилипнув к газете, лежала наполовину голубая кисть.

— От винтовой лестницы держись подальше! — с набитым ртом крикнула Пелагея. — А то потом одежду не отстираешь!

Киприан не стал говорить, что любое пятно с его балахона выводится само по себе. Его вниманием завладело окно. На широком подоконнике сушились какие-то цветы и стручки фасоли. А там, где положено быть занавескам, висели и пылились травяные букеты. В стекло били струи дождя. Гроза слепила фиолетовыми вспышками. На пропахшей лесом стене мерно тикали часы. Ни в верхних мирах, ни гораздо позже — в мире у Юлианы — Киприан не видел подобных штуковин. Его время всегда равнялось бесконечности. Придет пора — и Юлиана состарится. Состарятся и лягут в могилы его друзья, а он по-прежнему будет молод и неуязвим. Киприан поскорее отогнал гнетущие мысли и занялся осмотром второго этажа. Этаж был половинчатым. Он делился на библиотеку и глухую, как чулан, комнату, которые никак друг с другом не сообщались. Между ними пролегала пустота.

В библиотечное крыло вела веревочная лестница. Перекладины скрипели и посвистывали под ногами, вращаясь на тугих поперечных канатах. Взобравшись по лестнице, Киприан встал на колени и перегнулся через низенькое ограждение. Вид отсюда открывался что надо. При желании можно установить за Пелагеей слежку, и она ничего не заподозрит. Только вот как бы самому с этой верхотуры не сверзиться.

Пелагея тем временем управилась с обедом и вышла в центр гостиной.

— Знаешь, что я думаю? Старый капкан предназначался не для арний! — сказала она и удивленно повертела головой. — Эй! Куда подевался?

— Здесь я, здесь! — отозвался Киприан.

Она глянула наверх и рассмеялась. Ее гость, весь из себя такой статный и благородный, спускался, переворачиваясь вместе с лестницей и судорожно цепляясь за перекладины. Ни дать, ни взять — мальчишка-сорванец. Наконец он спрыгнул, поправил венок из кленовых листьев и, как ни в чем не бывало, заложил руки за спину.

— Если капкан не для арний, значит, для диких зверей, — рассудил Киприан.

— Птиц ловят в силки. Собственными глазами видела. А силки прячут в кронах, я смогла вывести из строя только некоторые из них. Так неудобно! — пожаловалась Пелагея. — Но что самое ужасное, теперь известно, кто за этим стоит. Грандиоз в Сельпелоне очень влиятелен. Ему подчиняются прямо как королю, хотя он просто поет на сцене. Ума не приложу, как до него донести, что ловить арний незаконно?

— Тут не объяснять, тут действовать нужно, — сказал Киприан. — Пошлю-ка я весточку Юлиане. Пусть разузнает, зачем Грандиозу птицы. У нее много связей. А там мы что-нибудь придумаем.

Он мигом настрочил послание, запечатал в конверт и отправил с почтовым голубем. Лес и весь Вааратон медленно погружались в ночь.

— Где спать будешь? — осведомилась Пелагея.

Киприан чуть не брякнул, что поспит стоя. Ему, по старой привычке, постоянно хотелось укорениться. В итоге, остановились на гамаке. Он был подвешен к самому потолку, прямо над комнатой-чуланом. У этой комнаты имелась собственная плоская крыша, которая, точно так же, как и библиотека, была огорожена парапетом из низких деревянных балясин.

— Пелагея, да ты настоящий экстремал! — крикнул Киприан из гамака. Его переполнял восторг. Гамак качался, поскрипывал, и было слышно, как стучит по черепице дождь.

— Дом мне достался совершенно случайно. И не я в потолок крепления вкручивала. Гамак тоже не мой, — сказала Пелагея. Она приставила к стене стремянку и повесила на крюк банку со светлячками. — Ночник, — пояснила она. — Если что понадобится, зови. Я буду в гостиной.

— Слушай, а твой кот… — Киприан осёкся, не зная, как продолжить.

— Он нездешний, — сказала Пелагея. — Много чего может. Не только готовить. Хоть ты тоже нездешний, советую его не дразнить. И в глаза ему не смотри.

С такими словами она сложила стремянку и вернулась на первый этаж.

За окнами ухали совы. Шелестели во тьме летучие мыши. Лес стонал, гнулся и пытался ухватить луну мохнатыми черными лапами. Пелагее было не до сна. Она ворочалась на диванчике и ждала, когда придет зверь. Зверь явился в положенный час.

Дверь содрогнулась от удара, за которым последовала еще пара настойчивых бросков. Пошли в ход острые когти. Эти когти не раз терзали белок и мелких пичуг.

— Зря стараешься, — прошептала Пелагея. Она связала прочную нить защиты, поэтому сегодня ее дом надежнее всякой крепости и крепче любой скалы. О скалу можно биться, пока не утратишь разум. Сточить до основания когти и клыки. Но она останется неприступна.

Кривая росомаха прекратила попытки проникнуть в дом. Но только лишь сегодня. Завтра ночью она придёт снова.

Пелагея глянула наверх, где, под потолком, дремал и ворочался в гамаке Киприан. Во сне из его ступней выросли корни, проникли в стены и оплели дом в поисках воды. Но вода скрыта глубоко под землей. Скрыта так же, как и его истинная сущность, которой не суждено проявиться. Вход в верхние миры закрыт для него навсегда.


Утро всё расставило по местам. Уверенно отделило сон от яви и принесло новые известия. Вместо того чтобы отправить ответ на письмо Киприана, Юлиана явилась в Вааратон собственной персоной. Прежде она уже гостила у Пелагеи, а потому знала ее дом, как свои пять пальцев. Толкнула входную дверь, без препятствий перешагнула через нить-оберег — и лицом к лицу встретилась со своим кошмаром. Забравшись на полку для шляп, ее гипнотизировал кот Обормот. Черный, как впадина на морском дне. И глазищи тоже черные, с мерцающими звездочками внутри. Юлиана застыла, не смея отвести взгляда. Она почувствовала, что начинает терять себя и вот-вот пропадет в этой звездной бездне без следа.

Но тут вмешались ее верные и неразлучные псы. Черный Пирог с острыми ушками укусил ее за лодыжку — он кусал с упоением и неважно кого. А белый Кекс разразился визгливым лаем, который вывел Обормота из себя. Кот зашипел на пса, Юлиана запрыгала на одной ноге — и на этом инцидент благополучно исчерпался. Из кухни, размахивая поварешкой, выбежала Пелагея.

— Ах ты, ну ты! — всплеснула руками она и спустила кота с небес на землю. Вернее, с полки на пол. — Обормотище, знай своё место, — приказала она. И устремилась к Юлиане с распростертыми объятиями. Юлиана увидала ее запачканный передник, потом взглянула на свой чистенький походный костюм — и чудом увернулась от горячих приветствий.

— Какими судьбами?! — воскликнула Пелагея. — Не представляешь, как я соскучилась!

— А уж я-то! — усмехнулась Юлиана. — Но перейдем к делу. Где тут любитель всех спасать? А ну, выходи!

Из-за парапета на крыше тайной комнаты показалась рыжая взъерошенная голова в знакомом венке. Киприан как раз заканчивал десятое отжимание, чтобы перейти к приседаниям. Если ты недавно был клёном, а потом вдруг решил стать героем, поддерживать форму твоя святая обязанность. Потому как на деревянных ногах далеко не уйдешь. И уж тем более не убежишь.

— Пришла? — отдуваясь, крикнул Киприан. — Рад тебя видеть!

— Ага. Как же, рад он, — сказала Юлиана и вынула из кармана юбки миниатюрный пульт управления. — Вот оно, чудо техники! Встречайте: моя кровать!

Как только она нажала на кнопку, в дверной проем медленно, по-хозяйски вплыла громоздкая конструкция на нескольких винтах-пропеллерах. Она жужжала, как пчёлы на знойном лугу, и приводила воздух в движение, как настоящий вентилятор. За кроватью в сени робко проплыл прикроватный столик. На нем, зажатый между стопками пластинок, высился граммофон.

— Ну как? Впечатляет? — поинтересовалась Юлиана. — Наши изобретатели постарались. А у вас, в Вааратоне, есть прогресс?

— Прогресс-то, конечно, есть, — сказала Пелагея. — Еще какой, сумасшедший. Но я его к себе не пускаю. Натворит он бед — не исправить.

— Ты безнадежно устарела, — заявила ей Юлиана и проследовала в гостиную, ведя за собой кровать и столик, точно собачонок на поводке. Уж Кекс с Пирогом такого к себе отношения точно бы не потерпели.

— Теперь у нас будет весело, — предрёк Киприан. Он осилил сотню приседаний и спустился по винтовой лестнице без опасений испачкаться краской. За ночь лестница высохла окончательно.

— Весело — не то слово! — подмигнула Юлиана и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до прикроватного столика. Выбрав пластинку наугад, опустила иглу граммофона — и заиграл старый вальс. С помехами, звуковыми кляксами — в общем, всё чин по чину.

— Эта музыка навевает мысли о дальних странствиях с компасами, картами и барометром, — сообщила она, после чего принялась кружиться по гостиной, шурша зеленой юбкой.

— О! У меня как раз есть барометр! — обрадовалась Пелагея. — Последнее чудо техники!

— Изобретено сто лет назад, — осадила ее Юлиана. — Но ничего. Скоро твой дом наполнится такими штуковинами, что только держись! — пригрозила она. И вдруг замерла, едва не налетев на прочный дубовый стол. Стол напомнил ей о совещаниях, собраниях и переговорах, которые слишком часто проводились у нее на работе.

— Ах да! Насчет письма. Мои друзья-сыщики навели справки и раскопали кое-что любопытное.

Киприан и Пелагея моментально уселись за стол и приготовились слушать. Кекс с Пирогом тоже оживились. Уловив, что говорят о каких-то друзьях-сыщиках, они решили, будто речь о них. Псы были убеждены: со дня на день их признают заправскими следопытами, вручат по медали за острый нюх и две горы косточек в придачу. Но тут их постигло разочарование. Имя Грандиоза они услышали впервые. А стало быть, медалями за острый нюх наградят кого-то другого.

— Этот ваш Грандиоз тот еще фрукт, — понизив голос, сказала Юлиана. — Выяснилось, что раньше он проживал в Пеметоне — городе искусств. Там он вроде как занимал высокий пост и был, что называется, важной шишкой.

— Тогда почему он вдруг переехал в наше захолустье? — спросила Пелагея.

— В том-то и странность. Поговаривают, он уже тогда давал небольшие концерты. Но тамошние гении обозвали Грандиоза дилетантом, а его пение — козлиным блеянием. Еще поговаривают, что в отместку он их всех… — Юлиана многозначительно провела ребром ладони вдоль горла, — порешил.

— Зелень сушеная! — не выдержала Пелагея. — Да разве можно так с живыми людьми?!

— Теперь они, скорее всего, уже мертвые, — зловеще произнесла Юлиана и обычным голосом добавила: — Хотя кто знает? Наверняка базарные бабки пораспускали слухов и Грандиоз никого не убивал.

— В любом случае, арний истребляют его люди, — вмешался Киприан. — Деревья недаром забили тревогу. Да и Пелагея говорит, что от арний многое зависит.

Юлиана откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

— Хотите вправить мозги богатенькому браконьеру? Похвально. Но учтите, у вас могут возникнуть проблемы. Без меня, Кекса и Пирога не обойдетесь.

Кекс и Пирог благодарно завиляли хвостами. Наконец-то о них вспомнили. Может, им всё-таки светит по крошечной медали.

— Только вот еще что. — Юлиана со значением подняла указательный палец. — Отпуск я взяла всего на месяц. Нам ведь хватит месяца, чтобы всё тут утрясти?

Пелагея с Киприаном озадаченно переглянулись. Они даже не знали, с чего начать. Заявиться к Грандиозу в поместье и сказать: «Дяденька, сворачивай свои грязные делишки»?

В лучшем случае он рассмеется в лицо, в худшем — порешит, если верить слухам. Да и вообще, никто их в поместье не пустит. У великого певца на каждом углу охрана. Да не простая — вооруженная. С такой лучше шутки не шутить.

Юлиана взглянула на растерянную Пелагею. Перевела взгляд на Киприана, который хмурил брови, подперев щеку кулаком. И поняла, что дело труба.

— Э, нет. Так вы ничего не надумаете. Вот я сейчас помоюсь с дороги, приведу себя в порядок — и сразу выдам вам сотню идей. Где тут у тебя идейное место? — осведомилась она у Пелагеи.

— А? Чего? — вздрогнула та.

— Ванная, говорю!

Дверь в «идейное место» была размалёвана рукой художника-неумехи. По всей видимости, он хотел изобразить березы, но вышло что-то невразумительно-пятнистое с зелеными кляксами поверху.

Юлиана заперлась в ванной, долго плескалась в бассейне с горячими камнями и во всю глотку распевала куплеты любимой песни. Услыхав, как она поёт, Киприан вернулся к реальности и заулыбался белозубой улыбкой.

— Ну и зачем нам, спрашивается, Грандиоз, когда можно каждый день такие концерты слушать? — рассмеялся он.

4. Концерт Грандиоза

Семейство Грандиоза обедало в зале, обставленной со вкусом и блеском. Блестели люстры, блестел добросовестно начищенный пол. Блестели серебряные вилки и ножи. Только лица присутствующих почему-то хмурились, словно вот-вот зарядит беспросветный дождь.

Гедеону после вчерашней ссоры кусок не лез в горло. А когда официант поднёс на тарелке ненавистные голубцы, настроение вообще упало ниже цокольного этажа. Отец у Гедеона велик и могуч, прямо как утёс на берегу моря. Любое слово поперёк — и ты попадаешь в немилость. Как вчера, например. Гедеон выразил желание отправиться с охотниками в леса, а Грандиоз ответил, что с такой кислой физиономией он распугает всё зверьё, и посоветовал поиграть на скрипке. Гедеон покорно взялся за скрипку, но и тут отец заявил, что от такой кислой игры у него, видите ли, вянут уши. Гедеон вспылил и не в самых пристойных выражениях выложил всё, что думает. В частности, посоветовал успокоить нервы у психиатра. Грандиоз не растерялся и надавил на больную мозоль. Дескать, сын у меня непутевый и наследства ему не видать, как своих ушей. Наследство, объявил он, достанется младшей сестре Гедеона — Селене. Та и умна, и проворна, и отцу не перечит. Даже Рина — приёмная дочь — и то лучше воспитана.

«Вечно он ко мне придирается», — понуро думал Гедеон, ковыряя вилкой остывший голубец.

Вечером он с похоронной миной сидел в ложе театра и слушал очередную отцовскую арию. Дети Грандиоза обязаны присутствовать на всех его выступлениях. Что за глупое правило?! Слева от Гедеона с достоинством восседала Селена — в черном платье с подолом из многослойного тюля. Справа — в неброском голубом наряде — с замирающим сердцем глядела на сцену Рина. Эта простушка вечно возилась со своей лошадью, часами пропадала в лугах и слыхом не слыхивала о светских манерах. Даже сейчас от нее немного пахло конюшней. Дерзить отчиму она в жизни бы не посмела. При всяком удобном случае он мог запросто выдать ее замуж. А это, как считала Рина, худшее из наказаний.

Гедеон мнил себя незаслуженно оскорбленным и притесняемым со всех сторон. Однажды его заметят, оценят, но будет уже поздно.

Концерт, как и всегда, закончился бурными овациями. Никто не вернул деньги за билет, не встал и не ушел посреди выступления. Зал был набит битком. Люди поднялись со своих мест и не уставали хлопать в ладоши. Кто-то кричал «Браво!». Еще пара новичков вызывала на «бис». Им не сказали, что Великий поёт без повторения. На сегодня слушатели уже получили необходимый заряд радости. Продержатся неделю, это уж точно. А если не продержатся, добро пожаловать на следующий музыкальный вечер. Правда, чтобы часто покупать билеты и не разориться, нужно иметь приличный доход.


На улице моросило. Газовые фонари давали тусклый свет, по намокшей брусчатке стучали колесами безлошадные кареты. На другую сторону дороги, придерживая котелок, перебежал молодой человек и раскрыл для Василисы зонтик. Та скептически оглядела его потрепанный костюм и поправила на руке тонкую, ажурную перчатку.

— Погода — ужас! — высказалась Василиса. — Эти бесконечные дожди нагоняют на меня хандру. Не будь на свете Грандиоза, не знаю, как бы я жила.

— Если бы не проблемы в бюро, сам с удовольствием сходил бы послушать. Пока налаживал работу печатных машинок, семь потов сошло. Умаялся, — пожаловался ее спутник. — В голове одни клавиши. Стучат и стучат. А теперь еще и снятся. Скоро с ума сойду.

— Не городи чушь, Елисей. Люди сходят с ума, когда встречаются с Мердой. Остальное можно выдержать. И ты выдержишь, — с нажимом проговорила Василиса. — Не будь я управляющей «Южного Ветра»!

Она замолкла. Горожане расходились по домам в полной тишине, чтобы не растерять вдохновение и радость, которые дал им Великий. Заточив себя в стенах, заполнив дни однообразной, бездумной работой от рассвета до заката, они объявили жизнь серой и унылой. И оказались правы. Потому что сами сделали ее такой.

* * *

Кот Обормот обмахнулся черным пушистым хвостом и невозмутимо запрыгнул на диван. Кекс зарычал. А вот Пирог, который в момент «кошачьего гипноза» был целиком занят хозяйкиной лодыжкой, дружелюбно тявкнул и встал на обивку передними лапами.

— Эй, привет! Давно не виделись!

Кот презрительно промолчал.

— Обормот, прояви уважение, — сказала Пелагея. — Готовить умеешь, а воспитания ноль. Это же просто собака!

Но Обормот гордо отвернулся. Будет он еще со всякими простособаками разговаривать.

Из ванной с полотенцем на волосах вышла распаренная Юлиана. Щеки налились румянцем, от кожи шел тонкий аромат лаванды.

— Твои горячие камни просто чудо что такое! — сказала она. — Я словно заново родилась. Вот надену тёплые носки — и будет совсем хорошо. Лето у вас больно холодное выдалось. Кстати! — Юлиана подбежала к сумочке и долго в ней рылась, пока, наконец, не вытащила разноцветные вязаные гольфы. — Помнишь, Пелагея? Однажды они спасли Киприану жизнь. А он их, представь, не взял! Я как увидела, переполошилась вся.

— Было бы из-за чего волноваться, — пожал плечами Киприан.

Пелагея проницательно сощурила глаза.

— Эх ты! Да это ведь всего лишь предлог! Она соскучилась, потому и пришла. Не мне тебе объяснять.

— Я тоже соскучился! — тявкнул Кекс.

— И я! — подхватил Пирог. Он процокал когтями к Киприану и упёрся передними лапами ему в колени. Киприан потрепал его по голове.

— И почему тебя только Пирогом назвали? Ты же черный, как сажа!

— Пироги имеют свойство подгорать, — хихикнула Юлиана и покосилась на Обормота. — Уж с этим негодником мои пёсики, надеюсь, поладят. Эй, кошачья морда, ау!

Обормот немедленно впился в нее уничтожающим взглядом. Юлиану даже передернуло.

— Не смотри ему в глаза! — предостерегла Пелагея. — У него привычка переправлять надоедливых людей в иные измерения. Потом не выудим тебя оттуда.

— Между прочим, ты собиралась выдать нам гору идей, — напомнил Киприан, пристраивая на диване полы своего длинного одеяния.

— Идеи? Какие идеи? — растерялась Юлиана. — Да я из-за этого котяры чуть собственное имя не запамятовала!

— Тогда будем придерживаться моего плана. Нужно постараться и освободить из силков как можно больше арний. Работать придется каждый день. Ты готова, Пелагея? Я научу тебя кое-каким хитростям.

Пелагея вскочила с места, да так резво, что едва не опрокинула стол.

— Всегда готова!

Она схватила котомку, раздобыла в шкафу порядком залежавшийся белый цилиндр и водрузила его себе на голову вверх дном.

Юлиана заявила, что собирается просидеть дома целый день.

— Идите, развлекайтесь! Или что там еще… Обучай ее своим премудростям. А я обойдусь. Куда уж мне-то! — Она швырнула Киприану разноцветные гольфы, и те полетели на пол. — Надевай, давай! Целее будешь.

Киприан наклонился их подобрать, не сводя с Юлианы глаз. Чего только не было в этих его пронзительных янтарных глазах! Лёгкое недоумение, мягкая, едва заметная улыбка, трогательная забота. И, уж конечно, любовь, способная оживить даже самое зачерствевшее сердце.

Когда Юлиана осталась одна, ей показалось, будто часы идут слишком медленно, тикают слишком громко и нарочно действуют на нервы. Кот Обормот восседал на спинке дивана с таким надменным видом, словно все вокруг должны ему прислуживать. А псы навострили уши и с горем пополам вскарабкались по винтовой лестнице к комнате-чулану. Предчувствия их не обманули: на двери висел хитроумный замок с буквенным кодом.

— Я знаю алфавит, как свои четыре лапы, — с гордостью заявил Пирог. — А что насчет тебя?

— Неа, — расстроился Кекс. — Меня такому не обучали.

— Тогда, чур, ты тащишь коробку, — распорядился Пирог. От важности его прямо раздувало. Черный хвост стоял, как антенна. Острые ушки ходили ходуном. Пёс предвкушал удачу. Он подберет секретный код, проникнет в запретную комнату и увидит… А может, услышит. В любом случае, что-нибудь этакое точно произойдет. Без надобности двери не запирают. А если уж заперли, стало быть, хотят сохранить страшную тайну. Пирог считал себя мастером по раскрытию тайн.

Кекс приволок коробку из-под швейных принадлежностей. Иголки, нитки и спицы он растерял по дороге.

— Пелагея меня убьёт, — сказал он. — Но чего ни сделаешь ради славной сыщицкой миссии.

— Ты тут не главный сыщик, — заметил Пирог и запрыгнул на коробку. Коробка оказалась низковата, поэтому пришлось задействовать белого приятеля.

Кекс рычал, ворчал и злился. Роль подпорки досталась ему впервые.

— Подумаешь, не главный! — возмущался он. — Быть помощником тоже почетно. Если откопаешь что-нибудь страшно таинственное, поделись со мной.

Забравшись Кексу на спину, Пирог вытянулся во весь рост — и очутился вровень с замком. Ткнул носом наугад несколько букв. Ошибка. Попробовал следующий вариант. Опять ошибка. Механический страж противно щелкнул, возвращая кнопки в прежнюю позицию. Пирог исхитрялся и так, и эдак. Ввел почти все слова, которые знал. Но замок, вредина, решил не сдаваться без боя.

— Не забудь потом следы замести, — подал голос Кекс. — У тебя нос мокрый. Тебя быстро вычислят.

— Да знаю я, знаю, — пропыхтел Пирог. — Лучше скажи, почему Пелагея использует такие заумные изобретения, хотя называет себя противницей прогресса?

Сегодня удача была явно не на его стороне. Она поглядывала из-за угла, гадко ухмылялась и корчила рожи. А когда ей надоело гримасничать, то и вовсе отвернулась. На втором этаже невесть как возникла Юлиана. Ни тебе скрипа ступенек, ни тебе топота. Кекса с Пирогом едва кондрашка не пришиб. Они перепугались, забегали и натолкнулись на стену. Как будто не сыщики, а преступники, пойманные с поличным.

— Что это вы тут затеяли? — ледяным тоном осведомилась Юлиана. — Без спросу шастаете? А вот как я вам! — пригрозила она и замахнулась плотной шелестящей газетой. На передовице красовалась черно-белая откормленная физиономия Грандиоза с пафосной подписью: «Отец искусства и народный кормилец».


Лес обступал дом Пелагеи сплошной стеной — ни дать ни взять, сплоченное воинство, собравшееся в долгий поход. Стройные девицы-березки шелестели, вздыхали на ветру, шептали воинам напутствия. Но те стояли насупившись и грозно топорщили корявые ветки. Они имели дело с враждебным миром, где слова значат мало, а человеческая жадность слепа и многорука.

В лесу пахло мокрыми листьями, прелью и грибными местами. Арнии пели, распространяя по воздуху волны чистой, незамутненной радости. Эта радость — сестра родниковой воды и блеска алмазных россыпей. Стоит ей достичь облаков, как небо озаряется светом. А когда радость проникает в город, люди откладывают дела, поднимают головы и удивленно глядят друг на друга, будто видят впервые и чувствуют глубже обычного.

Лес уже давно не служил им источником вдохновения. Они заблудились в лабиринтах города. Утонули в работе, чтобы тратить деньги на развлечения и бесполезные вещи. Затеяли гонку ради лучшей жизни. И вот тогда-то радость ушла.

Иногда у Пелагеи на душе тоже становилось муторно, но она знала, как с этим бороться. Выглянет в окно, послушает песню соловья — и за вязание. Накатит черная мысль, а она ее в петлю. Накатит другая — и ее в петлю. Длинная получалась нить. А однажды на нить без всякого умысла наступил кот Обормот. В тот день по громкоговорителям в городе объявили чрезвычайную ситуацию. Из тюрьмы сбежал опасный преступник. Чем быстрее его отловить, тем лучше для общества. Услыхав новость от лесничего, Пелагея выбросила нить за порог и побежала закрывать ставни. Будто в воду глядела. Преступник явился именно к ней. Шасть на крыльцо, а там нить. Не пускает. Как будто за версту чует людей с черными мыслями.

Пелагея рассказала Киприану о преступнике и не удержалась от смеха.

— Вопил так, что чуть стёкла не лопнули! Всё требовал впустить. Ну, а пока он требовал, подоспели блюстители закона. Даже поблагодарили меня за содействие.

— Ты и твой кот… Вы созданы друг для друга, — усмехнулся Киприан, шагая впереди. Пурпурная мантия колыхалась у его ног, как живая. Из-под туфель выныривали прыткие ящерки, торопились по делам блестящие жуки. Дятлы затеяли в лесном краю капитальный ремонт и с великим усердием долбили стволы. То тут, то там сваливались в кусты сосновые шишки.

— Так говоришь, силки в ветвях? — Без предупреждения обернулся он. Пелагея едва в него не врезалась.

— Вот именно. Снизу и не заметишь. А до крон без превращения добраться нелегко.

— Я покажу как, — сказал Киприан. Он выбрал дерево, обхватил руками бороздчатый ствол и что-то прошептал. Дерево застонало, принялось кряхтеть, точно столетний старик, после чего с тяжким скрипом опустило ветви к земле.

— Не робей! Иди сюда! — позвал Киприан. Подобрав подол, Пелагея поспешила к нему. — Дерево только на первый взгляд толстокожее, — объяснил он. — Скажешь правильные слова — станешь его повелительницей.

Он снова что-то шепнул на непонятном языке, и ветвь, на которой они с Пелагеей устроились, начала подниматься, точно кабина барахлящего аттракциона.

С тех пор, как в лесу обнаружились первые силки на арний, солнце в небе стало редким гостем. Чаще всего на него наползали тучи. Но сегодня повезло. Когда ветвь поднялась еще выше, Пелагея зажмурилась от яркого света. Превратиться бы сейчас в горлицу, отправиться, куда глаза глядят! Перед нею распростерлась головокружительная даль. Небо — фарфорово-голубое, облака — перистые, невесомые. Так и хочется улететь.

— А вот и силки, — сказал Киприан.

— Где?

Пелагея повернулась слишком резко. Щетинистые ветки сосен и елей, одеяние ее спутника — всё вокруг внезапно закачалось и перевернулось с ног на голову. Белый цилиндр покинул своё законное место и полетел вниз. Пелагея едва не кувырнулась следом. Ее подхватил Киприан.

— Держись крепче, — выдохнул он. — Если вернусь без тебя, Обормот меня живьем проглотит.

— Хе-хе, — сдавленно рассмеялась та. — Не знала, что он на такое способен. Но буду иметь в виду.


За день они вдвоем ухитрились вывести из строя больше сотни ловушек. Киприан научил Пелагею тихому языку деревьев, посвятил в кое-какие различия между березами, дубами и соснами. Пелагея не зря бросалась к березкам с объятиями всякий раз, как встречала их на пути. Чтобы задобрить белоствольную, ее следовало именно обнять. Дубы, наоборот, нежностей не терпели. Ну а уж соснам было всё равно. Они спешили вымахать до облаков и растили свои кроны на такой высоте, что о земных существах почти не думали.

5. Любой каприз

На обратном пути заметили арний, угодивших в зубастые капканы на крупную дичь. У всех без исключения были сильно повреждены крылья. Из ран сочилась кровь.

— Безобразие! — высказалась Пелагея. — Просто зла не хватает! Почему бы Грандиозу не оставить лесных жителей в покое?! Или он думает, раз богач, значит, ему всё дозволено?!

Киприан расправился с капканами в два счета, словно они были сделаны из детского конструктора. Разломал, выбросил в кусты. Не в карманы же обломки пихать. С собой взять следовало арний.

— Вылечим их дома, — сказал он и, прищурившись, глянул в небо. — Похоже, надвигается дождь.

— Недолго солнышко грело, — вздохнула Пелагея. Она аккуратно усадила нескольких птиц в заплечный мешок с жестким дном. Заплечник Киприана без проблем вместил остальных.

Мелкие веточки хрустели под ногами. В вышине настороженно шумели сосны. Когда «птичьи лекари» поднялись на крыльцо, ливень не вытерпел и брызнул тяжелыми струями.

Юлиана уже поджидала в сенях.

— Твой кот, — сказала она Пелагее, — из всех каш сносно варит одну лишь овсянку. Но даже в ней попадается эта проклятущая кошачья шерсть. У меня скоро аллергия начнется!

Пелагея развела руками.

— Я предлагала ему надевать во время готовки комбинезон. Но ты же знаешь…

— Арниям требуется неотложная помощь, — перебил Киприан и потащил Пелагею на крышу потайной комнаты. Пока Юлиана отчитывала Обормота и чуть ли не с лупой выискивала в кастрюле шерстинки «безответственного повара», птиц наверху лечили. Причем весьма необычным способом. Новоявленные ветеринары прижимали их к груди, покачивали и держали у сердца, словно арнии были младенцами, которых срочно нужно успокоить. Юлиана вышла из кухни с кастрюлей наперевес и даже позавидовала.

— Кто бы меня так вылечил! — задрав голову, крикнула она.

Пелагея перегнулась через парапет и засияла дружелюбием.

— Всегда пожалуйста!

— Больно ты мне нужна! — с наигранной обидой отозвалась Юлиана.

Киприан не удержался от улыбки. Тонкой, завораживающей. Той самой, за которую иные барышни отдали бы полцарства. О том, сколько за этой улыбкой скрывалось чувств, оставалось лишь гадать.

Когда в окно выпустили первую арнию, дождь сбавил обороты. Теперь он лил уже не так уверенно, а из-за туч нет-нет да и выныривал краешек солнца. Когда же одежда порядком испачкалась кровью покалеченных птиц, а исцелены были все до единой, тучи убрались восвояси.


Подкрепившись стряпней кота Обормота, все трое вместе с черно-белой собачьей компанией отправились в поле. Там ворочали колесами нагруженные повозки с впряженными лошадьми да горбатились наемные рабочие. Неподалеку бродили аисты, чинно и осторожно выискивая в стерне зерна.

— Ну и что мы здесь забыли? — въедливо поинтересовалась Юлиана.

— Надо бы узнать прогноз погоды, — сказала Пелагея. — Саженцы на подоконнике в рост пошли, пора высадить их на клумбу, а барометр застрял на отметке «великая сушь».

— Но как ты собираешься узнавать прогноз? — тявкнул Кекс.

— По лягушкам или мухам? — предположил Пирог.

— Или по ласточкам? — ввернула Юлиана, просто чтобы не стоять молчаливой статуей. Ответ уже был ей известен. Пелагея с аистами на короткой ноге. Они, почитай, друг в друге души не чают. Когда Пелагея подзывает аиста, он без промедления летит к ней, а потом исполняет любое ее поручение. Вот и сейчас захлопали широкие крылья, два угольно-черных глаза преданно взглянули на «царицу природы», а острый клюв раскрылся, чтобы начать беседу на неразборчивом птичьем языке.

— Не грядут ли обложные дожди? — поинтересовалась Пелагея. — Или, например, потопы? Когда ждать нового набега туч?

Аист запрокинул голову далеко на спину, медленно передвигая суставчатыми красными ногами.

— Чтобы узнать, мне понадобится слетать на разведку, — ответил он. Юлиана услышала лишь частое «щёлк-щёлк-щёлк» и припомнила, как общались между собой аисты в деревнях.

«Ну да, клювом щёлкает. Они же только так и умеют».

Пелагея тем временем протянула аисту на ладони пластиковую катушку. Судя по всему, нитки были израсходованы давным-давно, и катушка валялась в кармане без дела. Только вот зачем кусок пластика птице? Проглотит, подавится — тут-то ей и крышка. Но Пелагея вовсе не собиралась скормить аисту катушку.

— Здесь невидимая бечевка, — сообщила она. — Обвяжи какую-нибудь тучку и принеси мне. Хочу убедиться, что серьезного ненастья не предвидится.

Аист покорно взял катушку в клюв, взмахнул крыльями и стремительно, точно воздушный змей, поднялся в небо. Через четверть часа он вернулся и привел с собой синюю, очень хмурую тучку. Она собиралась разрастись до гигантской тучи, и ей жутко не понравилось, что ее отвлекают по пустякам.

— Дождь будет, — заключила Пелагея. — Но саженцам не навредит. Очень хорошо.

Юлиана хмыкнула. Фокусы с аистами и тучами ей были уже не в новинку. Зато работник — один из тех, что без роздыху горбатились в полях, — стоял огорошенный, словно на него только что свалился мешок с мукой. Вначале от потрясения он не мог и слова вымолвить. Но после того как аист улетел, в него точно болтун вселился.

— Вот так чудеса! — говорит. — А меня научите? Тоже хочу птичий язык понимать, и чтобы мне облака с неба приносили. Или лучше сразу звёзды!

— А ты, паренёк, вообще кто? — подозрительно щурится Юлиана.

Юноша глядит из-под пшеничной чёлки дымчато-серыми глазами, утирает со лба пот грязным кулаком. Совсем еще мальчишка.

— Меня Пересветом звать. Я книгу пишу.

— Странно же ты ее пишешь. Лучше просто признайся, что батрачишь с утра до ночи. Эдак тебе быстрее поверят.

— Работа у меня не только в полях. Еще я на полставки в редакции. Может, слыхали, «Южный Ветер». Вчера вышла моя статья о вредителях кукурузы. Но это неважно. Кроме статей я пишу книгу. Мне нужны необычные знакомые. Как вот вы, например, тётенька. — Пересвет глядит на Пелагею, сам чумазый, а так и светится добротой.

«Тётенька, — улыбается про себя Пелагея. — Стареем».

— А зачем пашешь, как вол? — не унимается Юлиана. — Нет бы себе отдыхал.

— Так у меня мечта. Заработать побольше, уехать в горы и писать книги. Много книг!

— Чтобы красиво писать, стоит взяться за чтение, — говорит Пелагея. — Приходи в лесной дом с двускатной крышей. Туда, где подсолнухи. У меня первоклассная библиотека.

— Что, тот самый дом?! — не верит Пересвет. — Приду! Обязательно приду!

Он бросает восхищенный взгляд на перевернутый вверх дном цилиндр Пелагеи, ниспадающие одежды Киприана и замечает смирно сидящих Кекса с Пирогом.

— Ух ты! Пёсики!

За повозкой ругается и размахивает вилами седой краснощекий фермер. Пересвет подскакивает. Видно, по его душу.

— Ну, сейчас влетит, — злоехидно ухмыляется Юлиана. Пирог пыхтит, как маленький паровоз, и недовольно возится у хозяйкиных ног. Вот так всегда. Стоит укусить ее за лодыжку раз в какие-нибудь две недели, и характер непоправимо портится. А едва он портится, снова тянет укусить. Не жизнь — замкнутый круг.

Пересвет поспешно отвешивает поклон, обещает заскочить в гости и убегает, шурша золотистыми колосьями. Жатва — пора ответственная.

* * *

Город задыхался в тумане. Дым из кирпичных труб и выхлопы самоходных экипажей мешались с серо-молочным киселем. Затворяй окна, не затворяй — он проникнет в любую щель. Осядет на красках нищего художника, чьи глаза слиплись от усталости, а холст чернеет скелетами домов и улиц. Незаметно заползёт в спальню к продрогшей, осунувшейся служанке. Скроет имя, выведенное на запотевшем стекле. Такое простое, ничем не примечательное имя Рина. В ее комнате не прибрано, форточка — нараспашку. Дорогие натюрморты, ковры и гобелены, шкаф с одеждой от лучших мастеров — да чтоб оно всё провалилось! И кровать, мягкая, с навороченным, каким-то там сверхпрочным матрасом, до смерти надоела. Для разнообразия Рина поспала бы на деревянной доске.

Она в который раз слушает на проигрывателе запись с концерта. Не помогает. Здесь нужна не грампластинка, а живой звук. Голос отчима — самый ненавистный голос на свете. И в то же время пение Грандиоза отгоняет тоску. Интересно, сколько таких, как Рина, впало в зависимость от его таланта? Сколько их, отчаянно ждущих вечера и осаждающих театральные кассы? Ей-то хоть билеты достаются бесплатно. Присутствовать на концерте ее долг. Этот долг тяготит, но вместе с тем приносит радость. Радость дозированную, радость по крупицам. Вот, что правда невыносимо.

В городе шум, пыль, грязь. На окраине дымит завод, в домах чадят лампы, изнутри разрывает душу безысходность. Утром бесцветные фигуры понуро бредут на работу, задерживаются допоздна и возвращаются, только чтобы без сил рухнуть на диван. Они опустошены, вывернуты наизнанку. Они забывают себя, и это им не на пользу.

Куда подевалась природа? Где сладкое пение птиц? Сельпелон зовется городом земли, но почему земля — сплошь камни? Сельпелон именуют городом полей, но почему поля лежат за его пределами? А лес? Люди отгородились от него, словно там вместо деревьев растут чудовища. И кажется, будто лес от города отделен не трактом, а бездонной пропастью.

Рина резко села на кровати, свесила ноги и втянула воздух с частицами тумана. За распахнутым окном мутно белели очертания квартала. Не теряя ни минуты, девушка облачилась в костюм наездника, достала хлыст и в один прыжок очутилась на улице. Когда боишься разбудить домашних, нет ничего лучше, чем выйти через окно. В особенности если твоя комната находится на первом этаже.

Садовники еще спят. Спят горничные и камердинеры. Конюшня на засове, но Рине ничего не стоит ее отпереть. В сумраке, за перегородкой, лошадь по кличке Уска-Кала хохочет с закрытым ртом. Когда она только успела проголодаться? Рина дает ей морковку и отвязывает поводья. Сейчас самое время для прогулки верхом.

Но что это за звуки? На секунду девушке почудилось, будто проскрипела и отворилась тяжёлая дверь в подземелье. Уска-Кала настороженно повела ушами. Нет, там определенно что-то происходит. Спустя несколько мгновений до слуха Рины донеслись приглушенные крики — не то звериные, не то человечьи. Обычно ранним утром слуги Грандиоза волокут на задний двор и режут диких свиней, которых поймали в лесу. Но не на этот раз. Что-то тоскливое, до мурашек пронзительное было в криках неведомых существ. Вновь визгливо пропели петли, лязгнула дверная защёлка, и вокруг особняка установилась привычная тишина.

* * *

Среди карликовых подсолнухов, берез и сосен дом стоял молчаливой громадиной. Внутри всё замерло. Не трещали поленья в камине, не точил когти черный кот. Только бабочка-лимонница, опрометчиво залетев в форточку, шелестела крыльями и билась о стекло.

Юлиана раздобыла ящик с инструментами, спустила на пол летучую кровать с прикроватным столиком, и сама уселась туда же. В длинной юбке, конечно, неудобно, но что поделать? Стиль прежде всего.

Когда в гостиную вошёл Киприан, работа была в самом разгаре. Юлиана в положении лёжа, со зверским выражением лица, орудовала отвёрткой и тихо ругалась. Проклятущий винт третьего порядка не желал вертеться, из-за чего кровать и прикроватный столик парили на разной высоте.

Киприан прилёг рядом и присмотрелся.

— А что если так? — предложил он. Протянул руку, покрутил какую-то ось. Юлиана чуть не стукнулась лбом о днище кровати.

— Тьфу ты! Напугал!

Она взяла в зубы отвертку, отпихнула Киприана и нашарила на полу плоскогубцы.

— Зачем тебе? — удивился тот.

— Лучше ползи отсюда, пока цел, — сказала Юлиана сквозь зубы. Киприан издал короткий смешок, обворожительно улыбнулся и потрепал ее по волосам. Юлиана грозно прорычала в ответ.

— Ухожу, ухожу, — предупредительно отозвался человек-клён. — Но если вдруг не починишь кровать к ночи, мой гамак в твоем распоряжении.

Юлиана исподлобья посмотрела ему в спину, словно он был виновником всех ее неудач. Выронила отвертку, больно ударила палец плоскогубцами, села и расплакалась. Благо, Киприана уже и след простыл.

Он вернулся и накрыл ее пледом — неожиданно и с нежностью. В общем, как всегда.

— Замерзнешь на голом полу лежать, — сказал он, проведя пальцем по ее щеке. — А отчего смола? То есть, я имел в виду, отчего слёзы? Что-то случилось?

Прежде Юлиана в жизни бы не призналась, что психует вовсе не из-за летучей кровати. Что на самом деле она соскучилась по балам, концертам и огням большого города. Но тут ее прорвало.

— Хочу, как раньше! — сказала она и громко высморкалась в тряпку для чистки инструментов. — Чтобы каждый день королевский приём, пышные платья, магазинчики и изысканная кухня. Чтобы оркестры и танцы, игра в гольф на идеально подстриженных полях и звон бокалов, от содержимого которых теплеет внутри. Уже неделю кисну в этой глуши, понимаешь? Я одна почти круглые сутки. Вы с Пелагеей вечно то в лесу пропадаете, то арний лечите. Кекс с Пирогом тоже постоянно убегают, затеяли какое-то расследование. — Юлиана шмыгнула носом. — А мне тут на пару с котом Обормотом мхом покрываться. Надоело!

Киприан мягко похлопал ее по плечу.

— Хочешь, вечером выберемся в город? Наденешь своё любимое платье, сходишь на концерт. Кажется, Грандиоз каждый день выступает.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Что, правда? И ты составишь мне компанию?

— Само собой, — улыбнулся тот.

Юлиана не могла отделаться от чувства, будто только что ей сделали огромное одолжение.


Вечерний город, несмотря на сутолоку и квакающий хор клаксонов, был по-своему прекрасен. Над черепичными крышами и плафонами газовых фонарей низко нависали тучи. Они плыли, задевая флюгеры, напарывались на шпиль ратуши и проливались редким дождем. Юлиана вышагивала в нарядном платье с красными маками, любовалась отражением в витринах и ловила восхищенные взгляды. Киприан шёл чуть поодаль. В своем неизменно длинном пурпурном одеянии он выглядел так, словно сбежал из костюмерной оперного театра. Юлиана изо всех сил делала вид, будто не имеет с ним ничего общего. Но после того как Киприана задержал жандарм, поневоле пришлось вмешаться.

— Нет, он не похититель реквизита.

— Нет, его не объявляли в розыск по делу ограбления музеев.

— Дяденька жандарм, мы, вообще-то, в театр торопимся. Не укажете дорогу? А то мы тут впервые.

Поручившись, что Киприан не состоит на учете в психиатрической клинике, Юлиана попросила жандарма как следует запомнить его внешность. После чего потащила своего кленового друга прочь.

— Право же, странная парочка, — пробормотал сквозь усы блюститель порядка и решил на всякий случай доложить в центральное управление.


Юлиана считала, что им несказанно повезло. Во-первых, удалось ухватить последние билеты. А во-вторых, места оказались практически рядом со сценой. Грандиоз пел волшебно. Его чудодейственный голос и звучание оркестра уносили в сверкающую даль под белыми парусами. Юлиана плыла по только что сотворенному морю, крепко держась за поручни и откинувшись на спинку кресла. Киприан ее восторга не разделял. Да и что с него возьмешь? Дерево деревом, пускай и в человеческом обличье.

Едва концерт подошел к концу, зрители захлопали так яро, что Юлиана всерьез обеспокоилась, как бы они не отбили себе ладони. Не теряя времени даром, она метнулась за кулисы — искать гримерную певца. Нужно было любой ценой добыть его автограф. Правда, рьяных энтузиастов хватало и без нее. Рядом с комнатой Грандиоза они устроили настоящую облаву. Но их натиск успешно сдерживали неподкупные «столбы» из личной охраны. Личная охрана оттесняла поклонников к стене. Поклонники напирали, отчаянно работая локтями. Когда речь заходит о встрече с кумиром, правила приличия не для них.

«Глупость какая, — подумала Юлиана. — Запри Грандиоз дверь на замок, толпа рассосалась бы сама собой». Но потом она увидела, что по одному за дверь всё-таки пропускают. Когда она приблизилась к толпе, ее платье с маками произвело предсказуемый эффект. Господа во фраках зазевались, напудренные лица дам повытягивались, как по команде, и Юлиана улучила момент, чтобы пробраться в начало запутанной очереди. Ее почти сразу же пригласили к Великому.

Отчего-то вспомнился недавний визит к врачу за рецептом от мигрени. Затаив дыхание, Юлиана следила, как доктор строчил на бумажке неразборчивое название препарата. То же волнение возникло и теперь. Пока Грандиоз выводил автограф на листке с концертной программой, мир на минуту перестал существовать, а сердце несколько раз ухнуло в пятки. Если бы оно было сейфом с сокровищами, то именно сейчас сейф профессионально вскрыли и обчистили, оставив одну-единственную улику. Программу с автографом. Ее Юлиана благоговейно сложила в сумочку, непроизвольно отметив некоторые детали: синие пуговицы на жилете Грандиоза; толстые пальцы, которыми невозможно без запинки сыграть гамму на пианино; ботинки с позолоченными пряжками. А еще Грандиоз был обвешан кулонами, как рождественская ёлка — игрушками.

«Ага! — подумала Юлиана. — Так значит, и у него имеется слабость!»

Либо он суеверен, либо одержим тягой к украшениям. Так или иначе, почему бы не закрыть на это глаза? В конце концов, сейф-то давно пуст.


— Пойдем на следующий концерт! — приставала она к Киприану, пока зрители расходились в вечерней тишине. — Ну пойдем, а?


— Боюсь, сбережений Пелагеи не хватит. А твои уже на исходе, — безрадостно отвечал тот. — Тем более, есть дела поважнее развлечений.

Ну что за назидательный тон!

Юлиана едва сдержалась, чтобы не влепить ему затрещину. Когда счастлива она, другие тоже обязаны ходить счастливыми. Да и разве может быть по-другому после такого знаменательного выступления?!

Ее радужное настроение как в воду кануло, и Киприан сразу уловил перемены.

— Итак, что там дальше по списку? Танцы? — Он резко повернулся и схватил ее за руку.

6. Спящая на чердаке

— Эй! Куда?! — вскричала Юлиана.

У фонтанов, в кафе на открытом воздухе, скрипки и ударные исполняли довольно бойкую мелодию. Ощущение беспечного праздника вскружило голову. Или это был Киприан? Он крутанул Юлиану еще раз, после чего ноги сами принялись танцевать фокстрот. Площадь, смоченная слабым дождем, разделилась на тьму и свет. Перед глазами мелькали оранжевые пятна фонарей, зеленые, голубые и красные пятна настольных ламп из разноцветного стекла. Посетители кафе смекнули, что такого представления может больше и не повториться, заказали еще напитков и давай аплодировать в такт. А те, кто посмелее, тоже пустились в пляс.

В огненной шевелюре Киприана заблудился северо-восточный ветер, удивительно глубокие глаза из лучистого янтаря не давали свободно вздохнуть. Юлиана начисто позабыла о концерте, автографе Грандиоза и прочей чепухе. Ее пестрое платье взметалось волнами крепдешина, а сейф — тот самый, что выдавал сейчас сто двадцать ударов в минуту, — был полон новых сокровищ, гораздо более ценных, чем прежние.

Протанцевав без передышки добрых два часа, они сидели за столиком под широким куполом зонта и приходили в себя. По куполу неугомонно стучал дождь, лился ручейками на брусчатку.

Юлиана сонно бормотала и клонила голову Киприану на плечо.

— Ну что, твоя душенька теперь довольна? — спросил он, крепко стиснув ее в объятии. Юлиана встрепенулась. — Ночь уже. Музыканты разошлись. Пора бы и нам домой.

Он встал, вывел ее из-за стола и, нисколько не ослабив хватку, сорвал с ближайшей туи веточку. Веточка моментально вытянулась, дала побеги и принялась так быстро и густо разрастаться над их головами, что скоро ничем не отличалась от зонтика.

— Чудеса! — сказала Юлиана и зевнула. — Сон или явь, какая теперь разница?

Киприан только усмехнулся. По пустынным улочкам они добрались до Сезерского тракта, даже не замочив ног.

— Устала?

Юлиана помотала головой.

— Не-а! Горы могу свернуть. Честное слово!

Но вместо того, чтобы свернуть горы, она подвернула ногу на скользком камне. И если бы не сильная рука Киприана, лежать бы ей в грязной луже.

— Когда-то ты был деревом, но по тебе не скажешь, — заметила она, упершись щекой ему в грудь. — Такой тёплый!

— Еще раньше я был Незримым, — ответил тот. И внезапно нахмурился. Тьма страшная, что вблизи — не разобрать. Лес по ту сторону ухает совами, предостерегающе шуршит и стонет, как старик. Деревья советуют беречься. Деревья знают, о чём говорят. Киприан различил всего одно слово — «Мерда». Для этого не понадобилось пользоваться шестым чувством. Язык растений был слишком хорошо ему знаком.

— Как нога?

— Болит, — пожаловалась Юлиана.

— Нужно убираться отсюда. Сейчас я тебя немного удивлю.

С такими словами Киприан перебросил ее через плечо, словно огромный букет полевых трав. Или увесистый мешок картошки. Юлиане на ум пришло именно второе сравнение, и она взбунтовалась.

— Эй! Ты что себе позволяешь, клён безмозглый?!

Но «безмозглый клён» позволил себе еще больше — рванул в лес с такой скоростью, что и на колесах не угнаться.

Едва путники пересекли тракт, как во мраке зажглись лиловые глаза. Заколыхались метелки придорожных трав, дважды испуганно ухнул филин, а стая летучих мышей сделала в воздухе здоровенный крюк, лишь бы только держаться подальше от злого лилового взгляда. Любая зверушка в здравом уме предпочитала обходить Мерду стороной.

* * *

Пока Киприан и Юлиана прохлаждались в городе, к Пелагее на огонек заглянул Пересвет. Явился опрятный, умытый, в чистенькой одежде — и сразу полез по веревочной лестнице в библиотеку. Кекс с Пирогом на него рычали, а потом даже собрались укусить. Но к тому времени Пересвет был уже высоко. Он обещал, что посидит совсем недолго. Но в итоге сжег несколько свечей, умял, не заметив, целое решето брусники и вскоре художественно храпел под раскрытой книжкой с названием «Зоопланктон равнинных рек».

Ночные странники ворвались без стука. У Киприана в волосах застряли какие-то листочки, а к венку прилепилась паутина с рассерженным пауком. Не менее сердитую Юлиану заботливо спустили и поставили на ноги.

— Скорее всего, у нее растяжение, — пояснил Киприан. Пелагея тотчас бросилась за аптечкой. А виновница переполоха принялась ожесточенно отряхиваться.

— Нет, ну правда! Что я тебе, пугало огородное? Взвалил на спину и понёс! — возмущалась она.

— И близко не пугало! — возразил Киприан. И тут оба услыхали храп.

— Это Пересвет, — просеменив к хозяйке, сказал Пирог. — Он бы у меня узнал, почем фунт лиха. Но, как назло, затаился в библиотеке, — удрученно добавил он. — А вы почему так поздно?

Юлиана сложила на груди руки. Не хватало еще перед всякой малышнёй отчитываться.

— Зубастый вредитель, вот ты кто! — сказала она Пирогу.

Подоспела Пелагея с эластичным бинтом. Усадила Юлиану на диван, замотала ногу, как попало.

— Нет уж, давай, я, — вмешался Киприан и опустился перед Юлианой на колени. От смущения она не знала, куда себя деть. Чтобы Вековечный Клён (можно сказать, почтенных лет существо), обладающий вдобавок суперспособностями, оказывал тебе первую медицинскую помощь?

Юлиана нашла, что это слишком.

— Уйди, без тебя справлюсь, — отстранив Киприана, сказала она.

Пелагея между тем занималась странными подсчетами.

— Раз одеяло, два одеяло, третье для Пересвета, — загибала пальцы она. — Плюс четвертое для меня. Раз подушка, два подушка, три подушка. Плюс два коврика для собак.

— Что это ты считаешь? — поинтересовалась Юлиана. — Моим мохнатым злодеям коврики ни к чему.

Но Пелагея пребывала в приподнятом настроении и заявила, что даже злодею иногда полагается коврик.

— Барометр перестал показывать «Великую сушь», — с довольным видом сообщила она. — Похоже, он наконец-то образумился и теперь предвещает шторм. Нам грозит похолодание.

— Час от часу не легче, — вздохнула Юлиана. — И что, ты собираешься забраться на свой усыпляющий чердак?

Пелагея радостно кивнула. Кроме разного рода потайных комнат, библиотек с веревочными лестницами и котов, склонных к сверхъестественным проделкам, у нее в доме имелся чердак.

Если вас ненароком занесёт на чердак, через пять минут вы заснете беспробудным сном, вне зависимости от времени суток. Но прежде на вас предупредительно свалится подушка и пара тёплых одеял, чтобы спалось с комфортом. Пелагея была единственной, на кого ухищрения чердака не действовали. Он мог сколько угодно метать одеяла, посыпать ее подушками и градом снотворных чар. Бодрость и жизнерадостность никуда не девались.

Когда Пелагея принялась греметь ящиками в поисках шкатулки, оглушительный храп Пересвета прервался на кульминации — и паренек вскочил, словно фермер только что вызвал его на бой с сорняками. Книжка, мирно дремавшая у него на лице, полетела вниз, шелестя страницами.

К чердаку не вело ни единой лестницы. А из библиотеки до него мог добраться лишь акробат с непревзойденной техникой прыжков и лазанья по канатам. Там, где заканчивались книжные полки, с потолка обрубком свисал канат, похожий на туго затянутую девичью косу.

Чтобы залезть на чердак, нормальному человеку требовалась лестница. Разыскав шкатулку, Пелагея зачерпнула из нее горсть лунной пыли, развеяла пыль по воздуху — и посреди гостиной вырос сияющий вихрь. Юлиана восприняла это как само собой разумеющееся. Киприан усмехнулся со знанием дела. Кажется, их обоих было уже ничем не пронять. А вот Пересвет выпучил глаза. Он резво спустился по веревочной лестнице и собрался пристать к Пелагее с расспросами. Но та приложила палец к губам. Ей предстояло составить из вихрящихся частиц широкую лестницу от пола до потолка. Лестницу до блеска навощенную, с перилами, держаться за которые не побрезгует и сам король. По ступенькам такой лестницы идешь как по гладкому, прочному стеклу.

Когда вихревой обряд завершился, Пелагея поднялась к чердаку и вжалась плечами в крышку люка.

— Странное дело, — проговорила она. — Обычно открывался легко. А теперь будто что-то мешает.

— Наверняка там скопилось море одеял, — предположила Юлиана. — Если тайный ход на чердаке по-прежнему открыт, представляю, сколько чужаков туда-сюда шастает. Хорошо бы, Обормот отправил их всех в иное измерение.

Киприан без лишних слов взлетел по лестнице, чтобы прийти Пелагее на подмогу. Он уже засучил рукава и приготовился открыть этот злосчастный люк. Но Пелагея его остановила.

— Давай, я лучше по старинке. Через окно.

Она распрямила спину, трижды повернулась вокруг своей оси и превратилась в белую горлицу. И лишь после того как горлица упорхнула в окно, Пересвет обнаружил, что стоит разинув рот.

На чердаке послышалась возня. Со скрежетом ездили по доскам не то стулья, не то ящики. Пелагея падала и кувыркалась, пытаясь высвободиться из плена многочисленных одеял. Наконец она издала возглас, который мог означать что угодно, и открыла люк изнутри. На ничего не подозревающего Киприана тут же хлопнулась перьевая подушка. Венок из золотых кленовых листьев соскочил с головы и со звоном покатился по ступенькам. Внизу его подобрала Юлиана.

— А что за тяжесть мешала с той стороны? — спросила она.

Тяжестью оказалась спящая девушка с черными, как смоль, короткими волосами и измученным лицом. Лицо покрывала смертельная бледность, черты опасно заострились. Было видно, что она долго не ела и не пила.

— Нужно вынести ее отсюда, — сказала Пелагея. Киприан вызвался помочь, но Юлиане это не понравилось.

— Что ворон считаешь? — зашипела она на Пересвета. — Раз уж заявился на ночь глядя, сделай хоть что-нибудь полезное.

Пересвет дёрнулся, словно ему отвесили оплеуху, и сломя голову бросился наверх по сияющей лестнице. Но всё равно опоздал. Киприан уже нёс девушку на руках. Совсем не так, как носят мешки с картошкой.

Поручив спящую заботам друзей, Пелагея встала во весь рост и огляделась. Чердак, в отличие от остального дома, не впитал в себя запахи чабреца, шалфея и прочих трав, что сушились на окнах. Он ломился от самых невероятных подушек и одеял: шелковых с искусной вышивкой, из грубого льна и скромного ситца в горошек. И пахло от них, как от очень старых, повидавших виды бабушкиных вещей. Пелагея вдруг почувствовала себя тысячелетней старухой. Но потом быстро глянула в зеркальце. Нет, ее красота с годами не вянет. Всё те же каштановые кудряшки, тот же нос с горбинкой и кожа, гладкая, как у ребенка. Пелагея давно потеряла счет времени. Она успела побывать там, где время не ценят, и там, где ему придают слишком большое значение.

— Эй, Киприан, на одежду наступаешь! — Вывел из задумчивости голос Юлианы. — Сейчас как загремишь с трехэтажной лестницы!

— Это предостережение или угроза? — усмехнулся тот.

— Я могла бы подобрать ему другой фасон! — крикнула с чердака Пелагея. — Такое в городе уже лет двадцать не носят.

— Бесполезно, — ответила Юлиана. — На нем вся одежда становится длинной и ниспадающей. Не человек, сплошное расстройство!

* * *

Пыль, зной, духота. От кровавых укусов чешется и ноет тело. Насекомые жалят без остановки, словно в этом цель всего их короткого существования. Едкий запах мужского пота, ругань и хлысты, охаживающие спины сестер. Марта помнит себя шестилетней. Именно в этом возрасте ее продали в рабство. Ее, обеих сестер и мать. Незадолго до того как семью постигло горе, отец ушел в дальнее плаванье и пропал без вести. Если бы он вернулся, то непременно бы их отыскал, отдал какой угодно выкуп и освободил от пут. Не такой он, чтобы бросить родных в нищете и страхе. Война застала приморский городок врасплох. Часть жителей поубивали, часть увели силой, чтобы продать подороже. Нет, не стоит сейчас вспоминать. Воспоминания еще более мучительны, чем реальность.

Желудок сводит от голода и жажды. Марта стоит под раскаленным небом на раскаленной земле. Она — смола, горящая в печи. Сталь, которую без конца плавят в кузнице ада. Слёзы давно высохли, мечты испарились под солнцем. Когда-то она мечтала открыть собственное ателье и шить наряды для знатных дам. Но война отобрала желания, загаданные в звездопад, и отучила надеяться. Если Марта выживет после рабства, ее единственной целью будет месть. За мать, которую прямо сейчас куда-то волокут по песку и острым камням. За сестёр — их избили до полусмерти. За отца, которого проглотила ненасытная пучина. Теперь чувства Марты — камень. Его бьют киркой, откалывая по кусочку. Незачем сопротивляться. Удары не отрезвляют, не приносят боли. За каждым ударом следует безнадежная, звенящая пустота.

Дорога среди холмов ползет за горизонт ядовитой змеёй в стремлении поглотить солнце. Ее клыки вонзаются в ступни, ноги саднят и кровоточат. Во рту пересохло. Руки связаны грубой веревкой. Грубые окрики, грубый воздух. Марта валится на бок и начинает кашлять. Ее почти не кормят. Воду берегут, словно лишняя капля способна придать пленнице сил.

Ветер приносит издалека листок ароматного лавра, и Марта хватает его огрубевшими пальцами, словно именно в нем заключена ее свобода.

Свобода. Так вот, что это такое! Это желанный оазис посреди пустыни, жадный глоток воды. Южный ветер в волосах и возможность пойти, куда позовет душа. Сначала Марта решила умереть, но потом выбрала свободу. Она выбрала не сдаваться. Ее выбором стала жизнь.

И однажды шанс представился. Во время очередного привала, улучив момент, она перерезала путы осколком глиняного кувшина и нырнула в заросли колючего кустарника. Ее хватились не сразу. А когда поняли, что добыча ускользнула, Марта была уже далеко. Когда-то мать говорила, что в лесах стоит дом, и в том доме, на чердаке, хранится шкатулка с блуждающими огнями. Как откроешь шкатулку, перейдет к тебе вся заключенная в ней сила. И не согнут тебя ни ураганы, ни злая людская воля.

Мысли Марты обрели вполне четкое направление. Она заберется на чердак, заполучит шкатулку и станет такой сильной, что уже никто не сможет навредить ни ей, ни тем, кто ей дорог. Неизвестно, сколько бы она бродила по лесу в поисках заповедного дома — и в особенности, заповедного чердака — если бы чердак не отыскал ее сам. Она попала туда неведомо как. Темень окутала с головой, а запах залежалого тряпья возвестил о том, что хозяин отбыл и убирать в ближайшем времени не собирается. Томясь в тесноте резных стенок, блуждающие огни учуяли присутствие Марты и буквально подтолкнули шкатулку к ее руке. Но в следующий миг гостью погребло под собой неподъемное одеяло. Устала. Как же смертельно она устала! У нее даже нет сил бороться с монотонным звучанием в голове.

… «Вяжи-вяжи, завязывай туже. В наших краях не бывать стуже, никогда в меже не замерзнут лужи. Завязывай туже, не то будет хуже». Гадкий голос шепчет на ухо, обволакивает, топит в неясных, липких, как патока, сновидениях. Сон льется медленно, с неохотой, затягивает глубже, уносит всё дальше в бесконечность, растворяя прошлое и стирая будущее. Марта увязла в глухом болоте. Надо бы выбираться, да тяжесть не дает. Из трясины тянутся к горлу желтые паучьи пальцы. Напрасно она пытается кричать. Звуки тонут во мгле. Не двинуться, не шелохнуться. Склизкие комья водорослей залепляют рот. Удушье наступает резко — и столь же резко проходит под лучами живительного света, прорвавшегося сквозь пелену кошмара.

Вдох — выдох. Мучениям конец.

Марта очнулась, когда Киприан склонялся над нею с чашкой травяного отвара. Рыжие кудри, полный ласки взгляд. Как тут не влюбиться? Он не был похож на мужчин, которых она встречала прежде. А напоминал скорее ангела, сошедшего с небес.

С другой стороны свет масляной лампы заслонила Юлиана. Она увидала у Марты на шее цепочку с круглым кулоном и сообщила, что какой-то неведомый Грандиоз тоже носит амулеты от сглаза. По спинке дивана прошел черный кот. Пересвет чиркнул спичкой, чтобы разжечь камин. И неожиданно стало так уютно, что Марта ужаснулась: ей на глаза наворачивались слёзы размером с океан.

— Ну, ты чего? — послышался голос Пелагеи. — Всё хорошо. Невзгоды позади. С нами ты в безопасности.

Она не проспала на чердаке слишком долго, как того опасалась Пелагея. И целительные прикосновения Киприана возымели силу уже на лестнице. Когда-нибудь Марта расскажет свою историю, а пока что пусть отдыхает. Никто в целом мире не посмеет нарушить ее покой.

На бревенчатых стенах дрожали отсветы пламени. Пелагея толкла в фарфоровой ступке цветки зверобоя и калины, тихонько напевая под нос. Ей не спалось. Мрак шумел за окном свирепыми ударами ветра. Пересвет снова забрался в библиотеку и дремал у полки с мифами, укрывшись стёганым одеялом с чердака. А на летучей кровати, которая по-прежнему не желала парить вровень со столиком, ворочалась Юлиана. Она видела, каким огнём зажегся взгляд той девушки при виде Киприана. Сердцеед этот Киприан, вот он кто.


Стоило ей подумать о сердцеедах, как летучая кровать поплыла вниз. Вот досада! Неужели сломался очередной винт?! Но нет, дело было не в винтах. Просто кое-кто наглый и рыжий воспользовался одной из своих суперспособностей.

— Пойдем, что-то покажу, — нависнув над Юлианой, шепнул он.

Лес повздорил сам с собой и был не в духе. По ветру, на фоне полной луны, беспомощно пролетела ворона. Следом за вороной унесло летучую мышь. Юлиана поёжилась и нарочно отдавила Киприану ногу.

— Вытащить меня на холод было не лучшей из идей.

— А ты глянь, — сказал Киприан. Он подвинул Юлиану так, чтобы она видела луну, и пристроился позади, точно тень.

— Лунная дорога! — поразилась та.

Столб бледного света пересекал небо и спускался прямиком к окну, высвечивая ставни в цветочек. Но сам по себе он представлял бы довольно обыденное зрелище, если бы не одно обстоятельство: по лунной дорожке медленно и величаво шествовал кот Пелагеи.

— Вот уж точно обормот, — фыркнула от смеха Юлиана. — Перепутать лунную дорогу с обычной! Только он на такое способен.

— Знаешь, — проговорил Киприан, без предупреждения обняв ее за плечи. — Мне вдруг вспомнились верхние миры.

— Всегда было интересно, почему тебя сослали сюда. Да еще и в дерево превратили. Расскажи, а? — попросила Юлиана.

Киприан нахмурился и оперся руками о балюстраду. Эхо давних событий в Энеммане, краю Сияющих Звезд, только сейчас настигало его в средних мирах. Здесь время текло совершенно иначе. Сшивая два слоя, игла судьбы проткнула их в разных местах и соединила так, что образовалась складка. Его прежняя, вечная жизнь в Энеммане ничем не отличалась бы от жизней других Незримых, если бы не вверенная ему душа.

— Я был призван ее охранять. Но она отказалась от меня. Совет старейшин решил, что вина моя, и вынес приговор об изгнании.

— Жалеешь?

— Ничуть, — улыбнулся он, щурясь под порывами ветра. — Теперь я оберегаю тебя. По правде, встретить вас с Пелагеей было настоящим благословением. Пелагея помогла мне стать человеком. А ты… Твой облик запечатлен в моей памяти навеки.

7. Энемман. Тайна Теоры

Сердце заходится в чудовищном ритме. Почти невыносимо колет в боку.

«Как ты спасёшь мир, если не можешь спастись от себя самой?»

Непривычные ощущения. Прежде ей никогда не случалось бегать так быстро и испытывать эмоции, о которых рассказывал дед Джемпай. Он говорил, что в средних и нижних мирах страх вплетается в кружево жизни подобно красному зазубренному стеблю инириса.

Во мраке мелькают причудливо изогнутые колонны. Прикоснешься к таким — шершавым, точно наждачная бумага, — будешь тосковать три дня и три ночи. Откуда Теора знает? Да просто знает, и всё.

Слипшиеся на лбу пряди, пот, застилающий глаза… Нет, это не может происходить наяву. Сон, всего лишь кошмарный сон. Но Теора продолжает бежать. Страх чужд ей с самого рождения. Тогда почему она боится? Почему волны страха накатывают одна за другой, подобно гулкому прибою в неистовый шторм? Ведь в Энеммане нет никого, кто смог бы ей навредить.

Бесшумная тень, безликий противник, неумолимо следует за ней по пятам. Теора замедляет бег — и тень замедляется вместе с нею. Когда кажется, что опасность миновала, тень резко выныривает из-за поворота. У нее очертания человека, но лица не разглядеть. Она пугающе черна, как птицы из нижних миров. Вместе с внутренней дрожью возникает безумное желание развернуться и кинуться ей навстречу.

Но если тень догонит, случится непоправимое.

Зацепившись за выступ, Теора падает. Тело пронизано сотнями колючих молний. Руки содраны в кровь. У нее всего одна попытка. Соки текут по жилкам листа и клокочут в стволе могучего Шима. Слёзы льются ручьями, которые трудно сдержать. Если Теора не сможет подняться, ей не место в краю Сияющих Звезд.

Она вскакивает и вновь устремляется вперед. Но на пути вырастает высокая стена. Карабкаться бесполезно — она гладкая, как чаро-камень шингиит. Теора ощущает спиной ее пронизывающий холод.

Тень настигает столь неожиданно, что сердце пропускает пару ударов. Страх испаряется. Его полностью вытесняет чувство беспредельного, исступленного восторга. С ног до головы Теору охватывает совершенно невозможное блаженство.

— Значит, так ты решила избавиться от меня? — шепчет на ухо проникновенный голос, от которого хочется немедленно растаять. — Нет ничего глупее, чем пытаться сбежать от собственной тени…

Рассветные лучи раскраивают сон на части. Он становится разноцветным витражным стеклом, зернистой мозаикой на дне глубокого бассейна. Он бледнеет, выцветает — но к Теоре еще не скоро вернется покой.


— А ну вставай, лежебока! У брата Денрера сегодня Час Встречи! — крикнула Антея, просунув голову в круглое окошко. Две смешные косички свесились по бокам. — Ты ведь не собираешься прийти на торжество без подарка?

Теора села на кровати с широко распахнутыми глазами. Солнце над чашей стояло уже высоко. Почему только ее никто не разбудил?

— Ну вот, ты опять как малиновый закат, — пробурчала Антея. — Признавайся, что снилось?

— Да так, ерунда, — смущенно отмахнулась Теора и спрятала лицо в ладонях. Щёки пылали жаром. До чего же неудобно! Всё, что ты чувствуешь, тотчас отражается у тебя на лице.

— Ты пропустила завтрак, — заметила подруга. — Давай, подзарядись хорошенько. Я подожду снаружи.

Антея вместе с косичками исчезла в окне, и Теора вновь откинулась на подушку. Кристально-чистая голубизна неба над головой была сродни чистительному бальзаму бабушки Медены. Достаточно раз взглянуть — и ум становится прозрачным, как вода из источника. Ни забот, ни тревог. Теора постаралась втянуть воздух как можно глубже, напитаться им до краёв. По утрам все в ее семье пили небо большими глотками. Такова была традиция и необходимость.

Если кто-нибудь в Энеммане ею пренебрегал, то неизменно попадал в рабство к своим желаниям. Голод и жажда обретали над ним власть. Он сооружал крышу над домом-чашей, потому как солнце, дожди и ветра начинали доставлять немало беспокойств. Но что самое главное, переставала действовать защита Незримых.

Теора так и не смогла представить себе, каково это — подвергаться атаке злых мыслей день ото дня. Без защиты, без возможности прибегнуть к помощи покровителя. Ее собственный Незримый еще скрывался в пятне яркого света, которое везде следовало за ней, точно большой летающий щит. Но Час Встречи уже не за горами. А пока стоит принарядиться и раздобыть подарок для брата Антеи. Сегодня вечером его будет чествовать весь Энемман.

Теора облачилась в повседневное платье с широким подолом из нескольких слоев жемчужно-белого шелка, закрепила на затылке длинные вьющиеся пряди и обула туфельки цвета слоновой кости. Водяное текучее зеркало отразило налитые соком губы, большие доверчивые глаза и чересчур уж яркий румянец.

— Бледней, — приказала ему Теора. Но румянец даже не подумал сходить. Оставалось надеяться, что это не аллергия на вчерашний укус буко-шмеля. Он жил в пузатой банке из-под джема, сердито жужжал, когда при нём обсуждали новости, и в основном жалил слегка. А Теору он жалил лишь в одном случае: если с треском проигрывал в степные шашки. Но кто же виноват, что Теора славится фатальным попаданием в дамки?

Она завязала пояс бантом и выглянула в коридор. Родители ушли из чаши ни свет ни заря, наколов записку на шип хватайдерева:

«Готовься танцевать под дождём. Предсказатель не ошибся. Тучи движутся с запада».

Теора одобрительно хмыкнула. Может, в средних мирах дождь и причиняет неудобства, но для жителей Энеммана каждый ливень событие редкое и исключительное. Едва коснувшись кожи, капли превращаются в драгоценный бисер.

В смежной комнате, откинувшись на спинку воздушного кресла, с открытыми глазами дремала бабушка Медена. Дед Джемпай постоянно шутил, что женился на ней именно из-за глаз. На лекциях в школе искусств она запросто дурачила профессоров. Пока те были уверены, что Медена внимательно слушает, она видела десятый сон.

Прокравшись на цыпочках мимо бабушкиной комнаты, Теора вышла во двор. По траве, в сопровождении своего мерцающего пятна, нетерпеливо кружила Антея. Совсем скоро в световых пятнах Теора сможет видеть Незримых заступников так же чётко, как и людей.

— Наконец-то! — обрадовалась Антея и подскочила к подруге. — Ты уже придумала, что подаришь Денреру?

Та покачала головой.

— Ничего на ум не приходит. А как насчет тебя?

— У меня тоже ноль идей. Жаль, наши надзиратели играют в молчанку. У них наверняка идей пруд пруди.

— Зато как только нам исполнится семнадцать, сможем засыпать их вопросами. И тут уж они не отвертятся, — рассмеялась Теора. — Кстати, слышала, обещают дождь. Наберем бисера полные карманы.

— Ух, и наделаем украшений! С тебя золотая проволока.

— Ясное дело!

Они наперегонки побежали на луг. Ветер гнал по небу невесомые облачка, раздувал подолы платьев и норовил растрепать причёски. Стрекозы с радужной сеткой на крыльях носились невозможными зигзагами. Теора финишировала у валуна второй. Но кроме нее всё равно никто бы не сумел поймать солнечный луч. Очутившись у нее в ладонях, луч мгновенно истончился, затвердел, заблистал чистейшим золотом — и Теора намотала его на катушку.

— Первая тебе, раз ты так отменно бегаешь. — Улыбнулась она во все зубы. — А вторая — моя.

Ухватив следующий луч, как веревку для скалолазания, Теора переплавила его в проволоку и даже не поморщилась.

— В средних мирах твоему дару цены бы не было, — прокомментировала Антея.

— Правда?

— Ага. У них золото в ходу. Да там за пару мешков золота глотку перерезать могут! Отец рассказывал.

— Не может быть! — потрясенно проговорила Теора и механически скрутила в проволоку очередной луч. — А что еще рассказывают о средних мирах?

К валуну подлетела девушка в ярко-розовом платье — одна из тех, кто танцует у праздничных костров после захода солнца.

— И мне, и мне, пожалуйста, — задыхаясь от бега, попросила она. — Нужно к вечеру диадему сплести.

Теора не глядя протянула ей катушку и уставилась на подругу с приоткрытым ртом.

Примерив на себя роль сказительницы, Антея поняла, что эта роль ей более чем подходит. Она выдержала многозначительную паузу и продолжила драматическим шепотом:

— Еще говорят, будто люди в средних мирах не защищаются от злых мыслей. Они принимают их яд, как лекарство, и почти всё время враждуют между собой. А мысли — невидимы!

— Вот так небылицы! — не поверила танцовщица в розовом. Теоре тоже слабо верилось. Чтобы коварная черная мысль с гигантскими перепончатыми крыльями и хоботком, как у мухи под лупой, вдруг оказалась невидимой — каким же немилосердным должно быть мироздание!

Воинство дождевых туч наплыло из-за горизонта без предупреждения. Почувствовав кожей первые капли, танцовщица едва не взвизгнула от радости и сорвала с плеч лёгкую накидку. Плясать голышом ей бы и в голову не пришло. Но почему бы не избавиться от лишней одежды?

Когда Теора с Антеей опомнились, девушка в розовом уже кружилась, как сумасшедшая. От нее на землю во все стороны сыпался искрящийся бисер самых разных цветов.

— Не отставай! — позвала Антея. И Теора, вскочив с валуна, тоже принялась танцевать.

Проводив тучи на восток, все трое перевели дух. Вымокли только платья. Да и те скоро высохнут под солнцем.

— Гляди, сколько бисера! — вымолвила Антея. Крупинки размером с пятую часть ногтя горели на широких листьях изумрудом, рубином и синим турмалином. Если нанизать их на проволоку, которую сотворила Теора, любое украшение выйдет на славу.

Они ползали по лугу на коленях еще несколько часов, испачкались в соке диких соцветий, покрылись испариной, а энергии всё равно хоть отбавляй. Потом танцовщица убежала к своим.

Антея критически оглядела запасы бисера и проволоки.

— Сделаю брату ожерелье, — сказала она. — Присоединяйся. Церемония вот-вот начнется. Не хочу пропустить.

Сколько Теора ни твердила, что за чужими церемониями подглядывать плохо, Антее как с гуся вода. Она по жизни чересчур любознательна и терпеть не может сюрпризов. Ее любимое слово — «сама». Сама узнаю, сама добьюсь. Сама решу, как поступить. Когда взрослые пытались ей что-либо навязать, она убегала к зарослям Мысли. Незримый всегда был рядом в виде светлого пятна и ограждал ее от напастей. Но Антея хотела сама. Она не откровенничала ни с кем из друзей, поэтому мало кто знал об ее истинных чувствах. Теора даже не догадывалась, насколько подруге надоел ее извечный «надзиратель».

Не пройдет и недели, как Теора встретится с Незримым лицом к лицу, переберется из родительской чаши в новую, просторную и начнет самостоятельную жизнь. А пока они с Антеей только и могут, что украдкой наблюдать через занавешенное тюлем окно, как лучится от счастья брат Денрер.

В комнате, где всего час назад на диване одиноко лежал костюм с золотыми вставками, теперь было не протолкнуться. Собрались бесчисленные старшие родственники Антеи — все без исключения долгожители — и горячо жестикулировали. При появлении светлого пятна они замерли, а Денрер преклонил колени (надо полагать, для него пятно приобрело человеческие очертания). Он заговорил, но слов было не слышно.

— Пафоса моему братцу не занимать, — сказала Антея. — Наверняка сейчас толкает напыщенную речь.

— Куда толкает? — не поняла Теора. Она то и дело озиралась. Вдруг застукают?

Антея потянула ее за рукав.

— Давай, смотри. Если нас и застанут врасплох, наказывать не будут, — уверенно сказала она. — Всё-таки праздник.

Солнце клонилось к закату, внимание многочисленных дядюшек и тётушек было целиком приковано к Денреру. Кому какое дело до двух подглядывающих девиц?

Нехитрая маскировка — зеленые пахучие ветви кустарника мариники — позволяла видеть, что творится внутри. Сначала родственники читали Денреру напутствия. Потом подходили и обнимали, похлопывая по спине, словно прощались навсегда. Кое-кто даже всплакнул.

— Надо же, сколько эмоций! — прошептала Антея, которая на дух не переносила слез.

— Подумать только, — поразилась Теора. — Наконец-то Незримый стал осязаемым!

— Но не для тебя же. Чего разволновалась? — насмешливо скривила губы Антея.

— Всего чуть-чуть осталось ждать, — сказала Теора. — Каких-то семь дней. Ах, как бы я хотела вновь увидеть его лик!

Она поняла, что проговорилась, и залилась краской. Но, к счастью, подруга не обратила внимания на ее слова. Антея была занята тем, что подсчитывала дни. Действительно, выходило, что через неделю наступит день рождения Теоры, а там и ее собственный.

Увидеть Незримого еще раз… Так люди иных земель мечтают приехать к морю, зачерпнуть в ладони белоснежную пену и почувствовать теплый бриз. Теора грезила Часом Встречи с тех пор, как десять лет назад ей довелось соприкоснуться с тайной.

В тот день она убежала из родительской чаши к зарослям Мысли только потому, что накануне бабушка Медена рассказывала, как одна непослушная маленькая девочка без разрешения вышла за порог и наткнулась на скверную Мысль. Мысль была размером с обеденный стол, перебирала десятью уродливыми лапками и жутко шевелила слоистыми перепончатыми крыльями.

— А крылья были как у мухи Михоры? — спросила Теора.

— Как у мухи, — подтвердила бабушка.

В Теоре проснулся чисто исследовательский интерес: как же выглядит муха Михора размером с обеденный стол? И она чуть не поплатилась за свое любопытство.

У зарослей Мысли (куда детям Энеммана ходить строго-настрого запрещено) она застала Незримого за тренировкой. Тот выманивал грязные мыслишки и рубил их сверкающим мечом — одну за другой. Сделаться россыпью сияющих зерен при появлении Теоры ему не удалось. Он замешкался — что Незримым, вообще-то, не свойственно — и пропустил коварную черную Мысль, которая, недолго думая, полетела прямо на Теору. У Мысли имелся хоботок, быстрые блестящие крылья и не меньше сотни ножек, которые бесполезно болтались под грузным сегментированным туловищем. О том, что Мысль коварна, Теора догадалась сразу. Иначе зачем бы ей столь ехидно и мерзко скалиться?

Никто не знает, что случилось бы, успей Мысль добраться до Теоры. Но сверкающий меч Корут в руках заступника вовремя рассек негодяйку пополам. И только тогда Теора сообразила, что Незримый принадлежит ей, а она — ему. И он призван охранять ее от таких вот страшилищ, обитающих в темных зарослях. Он был весь в драгоценных одеждах, с лицом неизъяснимо прекрасным и взглядом, способным воскресить из мертвых.

Зачищая меч после тренировки, он смотрел на нее с укоризной и серьезностью. Но даже эта его мимолетная хмурость показалась Теоре лучезарной. Она еще не понимала, что произошло нечто такое, о чем впоследствии пожалеют оба. То, что она смогла увидеть Незримого до Часа Встречи, было плохим знаком.

Перед тем как снова скрыться в сияющем облаке, Незримый настоятельно просил никому не рассказывать о случившемся. Особенно родителям, поскольку считалось, что первая встреча должна состояться в день совершеннолетия. Теора пообещала. Ослушаться его не хватило бы духу. Он был грозен и строг, но вместе с тем внушал обожание и тоску по бескрайним, подернутым дымкой небесам.

С тех пор Теора бережно хранила эту маленькую тайну. И Антея не раз замечала на лице подруги беспричинную, мечтательную улыбку.

8. Достать звезду

Солнце скатилось уже совсем низко, когда на мшистый валун у чаши села отдохнуть стрекоза. Антею от окна было не отлепить.

— Даже не верится, — прошептала она. — Брату семнадцать. Как быстро летит время!

— Он проживет еще триста лет, если… — Теора заговорила и тут же осеклась.

— Правильно. Если не пропадет в одном из нижних миров. Не хочется его вот так отпускать.

— Но ведь с ним будет с Незримый! — возразила Теора.

Антея покачала головой.

— Незримые не могут уберечь от всех бед. Кроме злых мыслей и жадных людей, существует много другого…

О том, какие же опасности могут подстерегать в иномирье, услышать не довелось.

— Прячься! Идут! — шепнула Антея и на корточках отползла за округлость чаши. Из дверей цепочкой выдвинулась сияющая процессия во главе с Денрером и его покровителем. Закатившись за горизонт, солнце послало ввысь прощальные лучи. Поплыли над лугом ароматы ночных цветов, небосвод из темно-синего сделался черным, и на нем, подобно огням маяков, зажглись огни ближних и дальних звезд. До подруг донеслись голоса гостей.

— Астрономы говорят, в созвездии дальних Сирен появилась какая-то новая ближняя звезда. Фиолетовая! — заметила престарелая родственница Антеи, которой недавно стукнуло двести восемьдесят. Она шагала легко и смеялась, как девчонка.

— Если наш Денрер спасёт фиолетовый мир, я буду им гордиться, — ответил старик с белой окладистой бородой и улыбнулся. Если сосчитать все его зубы, выяснилось бы, что их ровно тридцать два. Старику почти сравнялось триста.

Крадучись за процессией, Теора и Антея не заметили, как очутились среди костров.

— Ой, я забыла браслеты, — сказала Теора. — И платье грязное, просто жуть.

— Пустяки! — уверенно заявила Антея. — Всем подавай виновника торжества. Наш внешний вид никого не заботит.

После вечерней зари им обеим следовало надеть нарядные платья, звенящие браслеты из камня незерита и явиться на праздник костров. Иначе его еще называли праздником Воссоединения и устраивали всякий раз, когда кто-либо из жителей Энеммана встречал своего Незримого. Нынешней ночью чествовали Денрера, длинноволосого парня-непоседу, которого вечно тянуло на подвиги и свершения. Возможно, именно от брата Антея «заразилась» тягой к самостоятельности и стремлением делать всё в одиночку.

Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что неудачная попытка забраться на башню Карему грозит если не гибелью, то полной инвалидностью. А это считалось даже хуже смерти. Зато если мышцы и сила воли не подведут, она достанет звезду, попадет в мир по ту сторону небес и докажет, что на многое способна и без Незримого. К чему ей сияющий опекун с мечом, отражающим мысли? Он будет лишь путаться под ногами. Да, конечно, Антея слышала о братской любви, которая зарождается между Незримым и его подопечным. Но какое ей дело до чувств? Проявление эмоций — удел слабых. Победы и поражения — эти суровые уроки жизни — вот истинное предназначение сильных духом.

Она не любила праздники Воссоединения. Истории о спасении миров казались напыщенными и неправдоподобными. Теора слушала их с восторгом, а вот Антея утверждала, что всё до последнего слова — вздор и чепуха. Правда, не прилюдно. При посторонних она предпочитала держать рот на замке.


С высоты птичьего полёта луг был похож на крохотную вселенную. Устремляясь к усыпанному звездами небу, змеились зеленые, синие, оранжевые и малиновые струи огня. Под ними трещали ветки и сучья деревьев из зарослей Мысли. Люди собирались — каждый у своего семейного костра. Взрослые вели тихие разговоры, среди молодых бурлило веселье. Старики сидели на широких цветастых покрывалах и играли в «энни-менни», стараясь силой мысли сбить с доски фигурки соперников.

В стороне от людей бесформенными субстанциями парили в воздухе Незримые. Теора присматривалась к ним в надежде на чудо, но так и не смогла отличить среди них того, кто спас ее десять лет назад.

Зато спаситель видел Теору, и даже слишком хорошо. Испачканное платье, пылающие алым щеки и волосы, белые, как свет дальних звезд, — всё в ней было прекрасно.

Залюбовавшись, Незримый Теоры пропустил начало торжества. Денрер вышел на середину луга, поклонился четырем сторонам света и произнес заученную на зубок речь, после чего настало время танцев.

Древняя ритмичная музыка, сотканная из звуков дюжины струнных, духовых и ударных, уносилась ввысь, к разноцветным россыпям ярких звезд, уходила глубоко под землю и кружила гостей пира в своем неудержимом водовороте. Лишь Незримые держались поодаль светлой стеной, величественные и безмятежные.


Вволю натанцевавшись, Теора улеглась на покрывало возле костра. Дед Джемпай легонько ткнул ее пальцем в бок.

— Что, с ног валишься? А наряд-то теперь не отстирать. Вот намучается Тертея!

— Да ладно тебе ворчать! — сказала бабушка Медена. — Погляди лучше, как старшие отплясывают. Нынешняя молодежь Тертее с Шеоредом и в подметки не годится.

Музыка стихла столь же внезапно, как и началась. Зазвучала едва слышная, исконная музыка лугов, наполненная треском цикад, гудением мух и шелестом травы. Покрывала переместили к центральному костру и уселись в круг. Теора расположилась между Антеей и Денрером, дед Джемпай занял почетное место героя и рассказчика рядом со стариками из рода Менехов, Севров и Линеоров. Семья Теоры принадлежала к славному и очень древнему роду Нейлов, но молодой наследнице это ровным счетом ни о чем не говорило.

Всех спасителей миров называли по-особому. Например, деда звали Джемпай — спаситель Мередона. Отца Теоры, грозного бородатого Шеореда, — спасителем Переннии. Хрупкую, но волевую Тертею — спасительницей Ангрии.

Денрер, пунцовый от танцев и священного напитка, тайком поведал Теоре, что собирается стать спасителем долины Ревий. Там, как утверждалось в книге Земель, беззащитные маленькие люди соседствовали с хищными и жестокими варварами. Теора хотела ответить, что укрощать варваров занятие не из лёгких. Но тут дед Джемпай начал свой вдохновенный рассказ о спасении Мередона. Теора слышала его сотни раз, и всегда находила для себя что-то поучительное, чего не скажешь о подруге, которая намеренно пропускала слова старших мимо ушей. Если Антея чего-то не хотела, заставить ее было практически невозможно.

Пока Джемпай в красках расписывал свои приключения в Мередоне, ей вспомнился недавний разговор с Теорой. Изучив книгу Земель вдоль и поперёк и посоветовавшись с астрономами, Теора решила спасти край под названием Вааратон.

«Он не такой большой, как тот, что достался деду. И, похоже, не столь сложный. Думаю, справлюсь. Но что насчет тебя?»

«Родня с детства твердила, будто нет ничего лучше, чем сорвать одну из ближних звезд и перенестись в какой-нибудь мир, чтобы избавить его от бед, — вздохнула Антея. — Может, поэтому я сидела днями напролет за изучением миров. Вааратон мне по душе. Отправлюсь с тобой».

«Но что если звезда будет всего одна?»

Антея передернула плечами. Она верила в свою неуязвимость, полагалась на удачу и была убеждена, что всё пойдет по плану.

— Делай свое дело. Наряжайся, жди Незримого. А я сделаю свое. Моя судьба — на вершине подвижной башни.

— Башня Карема? — вздрогнула Теора. — Нет, даже не вздумай! Если ты сорвешься и упадешь…

— Да-да, — нетерпеливо перебила Антея. — Знаю. Хотя бы ты не читай мне нотаций. Если выживу, наши пути обязательно пересекутся.


На равнине серебрились чаши. Костры давно погасли. Ночь дышала прохладой и терпкими ароматами растений. В глубоком небе, залитом чернильной тьмой, мерцали звёзды. Местный астроном Леррис нацелил телескоп на планету с шестью кольцами, которая одиноко висела в безжизненном космосе. Пристроился у окуляра и принялся созерцать. Ближние звезды немного ему мешали, но что поделать? У природы ничего лишнего не бывает. Только он так подумал, как одна из ближних звезд — ярко-желтая, по цвету точь-в-точь плод кислого нерта, — оторвалась, словно плохо пришитая пуговица, и стремительно полетела к земле, оставляя позади неясный исчезающий след.

— Вот так-так! — удивился астроном. — Неужели и у природы есть от чего избавляться? Что стряслось с этой звездой? Неужели погиб один из миров? И большой ведь был мир…


Буко-шмель вернулся из дежурного полёта, залез в банку и, сварливо пожужжав, отправился на боковую. А Теора лежала в полутьме, пытаясь разглядеть рисунки на стенах своей комнаты. Сон никак не шел. Сбоку, через окно, в чашу вливался свет. Мягкое сияние разноцветных ближних звезд на безоблачном небе замедляло ход мыслей. Серебряные крапинки дальних напоминали о бесконечности вселенной. Почти с самого рождения Теора знала: ближние звезды — это миры, где дела идут неважно. Как только в мире устанавливается равновесие, ближняя звезда гаснет и превращается в дальнюю. Но если миссия спасения терпит провал, крушение неизбежно. И тогда ближняя звезда навсегда покидает небосвод. А на ее месте остаётся выцветшая пустота. Одни звезды исчезают, другие появляются. Так было и будет всегда.

Теору терзало смутное беспокойство. Что имела в виду подруга, милостиво позволив ей ждать Незримого? Почему судьба Антеи — на вершине башни? Неужели она задумала отказаться… Нет. Сущий вздор! Отрекшимся от Незримых не удавалось спасти даже захудалый мирок. Как правило, они сами нуждались в спасении. Антея умная. Она не станет действовать наперекор многовековым обычаям.


Зеленая звездочка Вааратона подмигивает Теоре с небес, словно намекая: после воссоединения с Незримым всё пойдет как по писаному.

«Поймаешь звезду — и она увенчает кольцо бриллиантом, — звучит в голове голос матери. — А когда мир будет спасён, бриллиант обретет силу».

Жизнь Теоры — огранённый алмаз. Ей не нужно бороться за выживание, потому что Энемман — край вечного достатка. Она ничего не знает о тьме, потому что защищена. Шеоред часто повторяет: за клумбой нужен глаз да глаз, иначе вырастут сорняки — забот не оберешься. Если сорная трава вырастет в душе, любая трудность в чужом мире покажется непреодолимым препятствием. А измученным жителям чужого мира перво-наперво нужен свежий взгляд со стороны.

«Береги свой ум, — наставляет Шеоред. — Прочерти межу, установи пограничные пункты и ни под каким предлогом не пропускай внутрь злые мысли».

Теора готова следовать любым советам. Лишь бы приблизиться к недостижимому совершенству, лишь бы хоть немного стать похожей на того, с кем вскоре предстоит объединиться.

Глубокой ночью, прислонившись к гладкой стене чаши, на улице караулил Незримый. От его длинного одеяния во все стороны исходило свечение. Прямые волосы, затянутые в тугой хвост, ниспадали на плечи, а в ножнах надёжно сидел отточенный меч Корут. По ночам в зарослях стояла мёртвая тишина. Но следовало быть начеку. В тишине чёрные мысли копили силу.

Незримому ничего не стоило пройти чашу насквозь. Он существовал вне пространства и времени, однако при желании мог легко брать в руки предметы и даже становиться подобием человека. Теора была далеко не первой его подопечной. Он посетил многие миры и много чего повидал. Однажды рожденный из воздуха и лучей Антареса, он жил на протяжении вечности, нисколько не старясь и не страшась смерти. Увядание и болезни не имели над ним власти. Возможности Незримых, их бесспорное совершенство и сила пленяли воображение смертных и приводили их в трепет. Но при всём своем великолепии Незримые умудрялись считать себя слугами людей.

От созерцания его отвлекли шаги. Сперва шаги, а затем грубый голос.

— Эй, ты, дылда блестящая! Я к тебе обращаюсь!

Незримый чуть было не выхватил из ножен меч. Последний раз он сталкивался с такой наглостью веков пять назад. Напротив стояла Антея. Небрежно заплетенные косички, черные, совершенно дикие глаза и неуёмная дрожь по всему телу. Антея была в пижаме и босиком.

— Скажи этому приставале, чтобы проваливал! Я из-за него спать не могу, и аппетит пропал. Да что там! Все, кому не лень, наперебой твердят мне о Часе Встречи. Голова трещит, как костёр! А вы, светлые пятна, вы же вроде на одном языке общаетесь? Вот и передай ему: пусть катится!

— Успокойся, — сказал Незримый и выставил ладонь. Но потом вспомнил, что Антея его ни слышать, ни видеть толком не может. Обратил взгляд на товарища. Тот плыл над землей в светящемся облаке и был как в воду опущенный. За ним невесело волочились полы пурпурной одежды, печально свешивались на лицо огненные пряди.

— От меня еще ни разу не отказывались! — пожаловался он. — Я тщательно ее оберегал…

— Да, видно, не уберег, — гулко ответил Незримый. — Антея уже несколько раз обводила тебя вокруг пальца. Как думаешь, куда она отлучалась?

Шевелюра собеседника сделалась на несколько тонов светлее.

— Неужели в заросли?

— Я свидетель. Она слишком близко подпустила к себе тамошних обитателей. В ее уме бродят черные мысли. Чтобы их выдворить, одного желания мало. Понимаешь?

Незримый Антеи кивнул с убитым видом. Если от него и отрекутся, то из-за его же недосмотра.

* * *

Зашуршала пригибаемая ветром трава. Теора уронила букет увядающих цветов, перебросила через плечо белый водопад волос и прибавила шагу. Быстрее, еще быстрее. День прошел как в тумане, и только теперь она ясно осознала: медлить больше нельзя. Заря догорает, звезды висят так низко, что кажется, достанешь рукой. Антея не должна лезть на башню.

Мысль о том, что близкая подруга может разбиться насмерть, мутила рассудок, ускоряла биение сердца и застилала глаза пеленой.

Здание гудело и качалось. Где-то в вышине, в недосягаемом мраке, скрывались его последние этажи. Башенный страж, свирепый ветер Вирр, свистел меж толстых серебряных балок, ожесточенно дуя в лицо. Но Антее ветер был нипочем. Благодаря усердным тренировкам она почти не устала. Только в основании шеи нет-нет да и проскакивал укол иглы.

Сжав зубы, она подтянулась и сумела добраться до десятиметровой точки, выше которой начинались крюки. Под ногами колыхался океан тёмного разнотравья.

«Не смотри туда, только не смотри», — шепчет Антея и делает еще рывок. За крюк уцепиться куда легче. И нога, соскользнувшая с балки, вновь обретает опору, пока сердце делает отчаянный кувырок. Башня Карема не стоит на месте. Движется по лугу, словно ее отовсюду гонят. И утробно воет, будто изголодалась по крови смельчаков.

Вирр швыряет в лицо горсть льдистой пыли. По ночам он вырывается из нутра башни и без передышки дует до самого утра. А на заре, стоит солнцу наполовину показаться из-за горизонта, ветер делается кротким, как овечка. И крохотные бутоны сиреневых луговых лилий раскрываются при полном затишье.

9. Долгожданная встреча

Теора примчалась к башне, когда та медленно проплывала над мощеной булыжниками площадкой для зарядки. Подпрыгнув, схватилась за холодную трубу и беспомощно повисла. Права была бабушка Медена, когда говорила, что одолеть подъем способен лишь силач. Напрасно Теора это затеяла. Ох, напрасно!

— Поворачивай! — крикнула она. — Спускайся, пока не поздно!

Слова заглушил насмешливый свист ветра. Антею не остановить. Безумная попытка Теоры забраться хоть сколько-нибудь выше потерпела провал. На нежной коже ладоней уже намечались мозоли. Она болталась на перекладине, как марионетка, и ею впервые завладело чувство безысходности, смириться с которой невозможно.

Чьи-то крепкие горячие руки схватили ее за щиколотку и буквально дернули вниз. Ближние звезды обнадеживающе мерцали не для нее. Теора сорвалась и с оханьем покатилась по траве. Счастье, что не по камням. Башня Карема даже не думала сбавлять ход.

Теору вздернули за воротник, и над ухом прогремел раскатистый голос Шеореда:

— Ты что вытворяешь, непослушное дитя?! — грозно осведомился он. Непослушное дитя взмолилось:

— Отец, отпусти! Ну отпусти, пожалуйста!

— Зачем ты туда полезла?! Жить надоело?!

— Там Антея!

— Твоя непутевая подруга может делать, что пожелает. А ты марш домой! — прикрикнул на дочь Шеоред и оттолкнул от себя с такой силой, словно перед ним не дочь была, а заклятый враг.

Тут Теора обнаружила, что растянула связки, и заковыляла по направлению к родительской чаше, поминутно утирая слёзы. Она оглянулась лишь раз. Но этого раза хватило, чтобы понять: Антея всё еще не сдалась. Она непреклонно движется к цели и, может статься, достигнет ее раньше Теоры. Звезда Вааратона — славная зеленая звездочка, которую принято срывать вместе с Незримым, — достанется той, чью волю не сокрушить никаким ветрам.

Теора вспомнила о Незримом и вновь зарделась. Хорошо, что в темноте никто не увидит. Всю жизнь она только и мечтала, что о священном Часе, когда ей наконец-то представят Незримого. Ее защитника и верного друга. Того, кто никогда не предаст и до последнего вздоха будет рядом. Похоже, Антее она теперь не нужна. Мудрецы Энеммана говорят: если пути расходятся, нет смысла бодаться с судьбой и сворачивать с дороги, которая тебе уготована. Каждому — своё.

Теора убрала с лица волосы и посмотрела вокруг. Вот она, ее дорога. На бескрайнем ночном лугу золотятся пахучие цветки верверов, мокрая от росы трава приятно холодит ноги. Сандалии звенят пряжками, сверху на равнину глядят разноцветные звезды-маяки, а впереди белеет родительская чаша. Как только Теору официально представят Незримому, она сможет каждый день наслаждаться его обществом. Какой же глупой она была, когда собиралась рискнуть жизнью ради Антеи!


Среди звезд прочертила полосу огненная комета. Кроме Шеореда и Теоры, все внутри чаши были в сборе и дружно наблюдали, как тает ее оранжевый хвост. Маленькая бабушка Медена так зазевалась, что по дороге к столу чуть не уронила доску для игры в степные шашки.

— Уже за полночь перевалило, а их всё нет. — Ёрзал на стуле дед Джемпай. — Дай, хоть время за шашками скоротаю. Кто готов сразиться?

— Из меня игрок неважный, — заявила Тертея и принялась натирать свой любимый кубок. В прошлом году она победила в конкурсе на самую искусную вышивку, и с тех пор свободных шипов на хватайдереве почти не осталось. Тертея с завидным упорством вышивала пейзажи, портреты, натюрморты и даже карикатуры. А потом без зазрения совести цепляла их на колючки.

— Я тоже не собираюсь играть, — сказала Медена. — Хочешь, разбужу для тебя буко-шмеля?

— Ну, нет, — проворчал Джемпай. — Теора его натаскала, будь здоров! Проиграть буко-шмелю было бы унизительно.

Когда на пороге показалась растрепанная Теора, ей тут же поспешили навстречу. Бабушка — с аптечкой, дед — с громкими причитаниями, а мать отложила кубок и с расстановкой сказала:

— Только не вздумай явиться в таком виде на Час Встречи. Твой Незримый помрёт со смеху.

— Ага, как же, — ответила Теора и уселась в кресло.

— Откуда эти царапины? Ай-яй-яй! — суетилась рядом бабушка Медена. — Ведь я предупреждала: не суйся к башне, проку не будет.

— А я, — заявил Джемпай, — тоже любил правила нарушать. Молодо — зелено.

Его Незримый заулыбался. Другие Незримые матери и бабушки всё еще провожали взглядом комету. Для Теоры они были лишь бесформенными светлыми фигурами. Сквозь них виднелись контуры предметов и очертания лиц.

Подоспел запыхавшийся отец.

— Давненько я не стаскивал с Каремы непослушных сорвиголов! — рассмеялся он, обнажив ряд белых зубов. — Дети так быстро подрастают. Не успеваешь оглянуться, а они уже перешагнули порог! Теора, скоро ты покинешь семейную чашу и поселишься в новой. Незримый, как и прежде, будет оберегать тебя днем и ночью…

— Но не только от злых мыслей, — перебила бабушка. — Когда звезда будет активизирована, вы перенесетесь в другой мир. И там тебе могут встретиться люди, каких нет в Энеммане. Алчные, завистливые, гордые. Берегись их. Не заводи опасных знакомств.

Девушка кивнула и закусила губу. Если завтра Антея не появится, это будет означать, что Теору опередили.

* * *

Утро налилось в чашу пронзительной свежестью, пряными запахами трав и птичьими трелями. Зажужжав, буко-шмель стукнулся спросонья о стеклянную стенку банки.

После раннего завтрака Теора задернула занавеску, снова опустилась на кровать и заложила руки за голову. Тысячи дальних звезд растаяли, когда забрезжил рассвет. Небо перестало подмигивать сотнями ближних маяков, но все они были на месте. От Антеи уже который день не поступало вестей. Но, несмотря на ее исчезновение, звезда Вааратона никуда не делась. Сегодняшний день отличался от предыдущих. Сегодня Теору окружали чудеса: добрые люди, дивная природа и переживания, от которых сладко щемило сердце.

Двенадцать часов. Через какие-то двенадцать часов для нее наступит пора перемен. Так в застывший мир приходит весна, свергая порядки строгой, холодной зимы.

Прежде чем погрузиться в утренний сон, она еще некоторое время слушает пение легкокрылых миреид, которые замолкают с восходом, чтобы впитать в себя музыку нового дня.


Близился вечер. Теора сидела на горячем гладком валуне, теребя спелый колос винетины. На лугу водили хоровод девушки с пестрыми лентами в косах, а в стороне, не теряя бдительности, стояли на страже призрачные Незримые. В свете желтого солнца их было почти не разглядеть.

Отчего же Теоре так хорошо и тревожно одновременно? В груди поднималось и вновь затихало странное, неведомое доселе чувство. Хотелось убежать, куда глаза глядят. Хотелось петь и плакать от счастья.

— О чем думаешь? — вывел из полузабытья журчащий голос Тертеи.

— Мама?

— Тсс! Не шевелись! Гляди, какая ящерка! Золото с изумрудом. — Тертея нагнулась и протянула руку. Ящерка сиганула в траву прыткой молнией.

— Ну вот, спугнула! — улыбнулась Теора и замолкла. Мать подняла на нее чересчур уж серьезный взгляд.

— Я вижу тебя насквозь, — театральным шепотом произнесла она. — Ты сомневаешься, стоит ли связывать жизнь с Незримым. Ведь кто-то прекрасно обходится и без покровителей. Не так ли?

Теора не знала, что ответить. Мать вечно строила из себя прозорливую и вела себя так, словно ей известны потаённые глубины человеческой души. Но она редко когда угадывала мысли. Насчет Незримого сомнений не оставалось. Беспокоило другое. И на сей раз Тертея попала в яблочко.

— Незримые почти не уязвимы. Но я должна кое о чем предупредить. Если твой Незримый защитит другого человека, то сделается его хранителем. И тогда по возвращении в Энемман Незримой станешь ты.

Теора ощутила спиной покалывание крошечных льдинок, хотя луг стоял в знойном мареве.

— Я не боюсь, — выдавила она. — Я собираюсь подготовиться и быть во всеоружии.

— Кстати о подготовке. Платье только что доставили.

Дочь точно ветром сдуло. За все свои неполные семнадцать лет она ни разу не бегала на длинные дистанции с таким энтузиазмом.

* * *

…Теора еще немного покрутилась перед зеркалом. Она решительно не понимала, как можно добровольно отказываться от того, чего многие в Энеммане жаждут с самого рождения. Взваливать на себя груз ответственности за собственные ошибки глупо, когда есть тот, с кем этот груз можно разделить. Антея намекала, что собирается отречься от Незримого. А он почти наверняка был неподалеку. И если он все слышал, то как, должно быть, опечалился. Ужасно, когда от тебя отрекаются. Но еще ужасней, если отрекаются, так и не увидев твоего лица.

Украшения из солнечной проволоки Теора приготовила заранее: два браслета с аметистами на правую и левую руку, ожерелье в виде переплетенных ветвей и диадема с огромным хризолитом по центру.

— Незримый ни за что меня не предаст, — сказала она своему отражению. — Защитить другого человека? Как бы ни так!

Один вид подарочной коробки, где лежало платье, вызывал предвкушение сказки, извлекал из залежей памяти давно забытые образы и вызывал безотчетную улыбку. Что уж говорить о платье? На подоле и лифе золотились цветы. Вышивка поражала изысканной красотой. И если бы Теора не знала, что платье шито у мастера на заказ, то решила бы, что это дело рук Тертеи.

На дне коробки она обнаружила серебряное кольцо. Незамысловатое, широкое, с черненой надписью на непонятном языке.

«Его нужно будет надеть на средний палец. В знак того, что отныне мною движет благородная цель», — вспомнила она бабушкины слова. И у Медены, и у деда Джемпая, и у каждого из родителей на среднем пальце красовалось по такому кольцу. Никто даже не пытался расшифровать загадочную надпись. Когда Теора приставала к родным с вопросами, они сами делались загадочными и, точно сговорившись, отвечали: «Со временем смысл откроется».

Она примерила кольцо — и тотчас стряхнула с руки. Серебро жгло кожу. То ли оттого, что Час Встречи еще не настал и Теора нарушила правила. То ли оттого, что она увидела Незримого раньше положенного срока. А если на церемонии кольцо по-прежнему будет жечься? Неужели ее с позором выгонят из родительской чаши? Неужели Незримый от нее отвернется?

Щеки запылали, как два малиновых заката. Да что это с ней, в самом деле?!

Помотав головой, Теора прикрыла дверь в спальню и с миниатюрными розочками в зубах принялась за прическу.

* * *

Еще более красивый и притягательный, чем десять лет назад, Незримый присутствовал во время торжественных речей бабушки Медены и деда Джемпая. Потом, путая слова и запинаясь, заговорила Тертея. А за нею последовали избитые, отдающие нафталином назидания Шеореда.

В продолжение всех напутствий Теора в упор смотрела на Незримого, нисколько не стесняясь. Она снова могла его видеть. Когда родные заподозрили неладное, было уже поздно. Окруженный извечным сиянием, Незримый выступил вперед — и Теора подалась ему навстречу. Без неловких моментов здесь, конечно, не обошлось. Именинница наступила на длинный подол платья — и ткань с треском разошлась по швам. Бабушка ахнула, мать взмахнула веером, прикрывая неуместную улыбку, а дед только языком прищелкнул. Зато Теора даже не придала этому значения.

— Сколько лет, сколько зим! — воскликнула она и бросилась Незримому на шею. О да, теперь она могла не только до него дотронуться, но и обнять. Без опаски рассмотреть каждую черточку на его дивном лице, взять за руку, провести пальцем по узорам на шелковых одеждах, которые струились до самой земли, приоткрывая лишь носки туфель. Никаких запретов, никаких преград.

У Шеореда отвисла челюсть. Он едва сдержался, чтобы тут же не броситься к дочери и потребовать объяснений. Шеоред во всем любил придерживаться порядка. Тайны и недомолвки были ему не по нутру. В людях он предпочитал два качества: честность и прямоту. И если быть честным, то честным во всём, вплоть до работы со скульптурами из шингиита, когда ни один удар по камню не пропадает впустую.

— Вот мы и встретились наконец, — тихо проговорил Незримый. А затем мягко отстранил Теору от себя. Как и полагалось на Часе Встречи, он отвесил чинный поклон, приложив руку сперва к сердцу, а затем ко лбу. Это означало, что он не оставит Теору ни в радости, ни в горе и защитит, какая бы беда ни приключилась.

Бабушка Медена при этой сцене так растрогалась, что невольно пустила слезу. Дед легонько тронул ее за локоть и шепнул:

— Кольцо! О кольце не забыли?

Кольцо с таинственной гравировкой Теора всё это время держала в полотняном мешочке за поясом. Протянула Незримому, зажмурилась. Если сейчас оно опять опалит кожу, худо ей придется.

Незримый бережно взял ее за руку. На миг Теоре показалось, будто ее окутал плотный поток теплого ветра. Надпись на кольце вспыхнула голубым пламенем и погасла. А в следующую секунду драгоценность уже сверкала на ее пальце. Кольцо больше не жглось.

Только сейчас Теора заметила, как ушло напряжение, витавшее в воздухе. Родня вздохнула с облегчением. Даже луг, который было замер, вновь загудел вечерним хором насекомых.

Что за проверку она только что прошла? Почему ее не предупредили?

Бабушка Медена сделала успокаивающий жест.

«Это чтобы ты не волновалась понапрасну», — говорили ее глаза.

10. Отречение

Разноцветные костры тянулись к небу гибкими струями огня. Звезда Вааратона по-прежнему висела и ждала Теору. Но Теора смотрела исключительно на Незримого, который вёл ее под руку, точно доблестный воин из сказаний. Ее поздравляли с днем рождения, сыпали горы пожеланий и подарков. Она отвечала рассеянной улыбкой. Если перед Часом Встречи в голове творился сумбур, то сейчас там царила блаженная тишина. Лишь сердце билось так, словно его посадили в клетку и оно жаждет свободы. Выдавало рваные ритмы, резко останавливалось, а потом вновь начинало бешено стучать. Бабушка сказала, это нормально. В Энеммане так бывает со всеми, кому только-только исполнилось семнадцать.

«Организм перестраивается. Ломает старые законы, чтобы ты могла без последствий перенестись в другой мир. Потерпи, — добавила Медена. — Энергия Незримого поможет тебе обновиться».

Так вот, оказывается, каково было Денреру на празднике Воссоединения! А он и виду не подавал. Держался. Теора поняла, что держаться, как он, не сумеет. Внезапно накатила дикая слабость, и девушка едва не отключилась. Но когда рядом с тобой Незримый, хлопнуться в обморок при всём честном народе весьма проблематично. Теора ощутила приток силы, идущий откуда-то извне. Ее словно окунули в ледяную прорубь и, не дав отдышаться, тут же отправили в парильню. Придя в чувство, Теора встретила глубокий и нежный взгляд своего сияющего опекуна.

— Не смущайся, — улыбнулся тот.

— Что, опять краснею?! — ужаснулась Теора и накрыла щёки ладонями. — Это всё наследственность.

— Пустяки, — отозвался Незримый. — Румянец тебе к лицу.

* * *

Чаша, куда они переехали, оказалась просторной, без единого уголка, где могли бы обосноваться пауки. Но шестиногие проявили изобретательность и сплели огромную паутину вместо крыши. Белые прочные нити основы были натянуты, как струны. На поперечных, более тонких нитях сверкала роса. Из всей коллекции восходов, что за семнадцать лет насобирала Теора, сегодняшний был самым поразительным. В каждой капле росы играли краски, которые стоило бы увековечить. Каждую каплю можно было смело помещать под стекло и отправлять в музей на выставку.

Сняв украшения — все кроме кольца — Теора заложила за ухо сиреневый цветок мереники и в платье, как была, упала на застеленную кровать.

— Паутина — прелесть, — высказалась она. — Пускай остаётся.

Черный паучок плавно спустился на невидимой нити, и Незримый поймал его на палец.

— Согласен. С уборкой можно повременить. Тем более что вечером состоится охота на звезду.

Теора вздохнула и потянулась.

— Время слишком торопится. За ночь я так устала, что даже переодеваться лень. И в сон клонит. Кстати, ты как обычно спишь? Стоя или лежа?

— Я не сплю, — ответил Незримый. — Нет необходимости.

— Стало быть, и не устаёшь никогда?

— Без устали рублю негодные мыслишки, — рассмеялся тот и подбросил в воздух меч Корут с бордовой рукоятью.

Смеется. Теора хмыкнула, поднеся ладонь к губам. Она всегда считала, что Незримый должен быть холодным и неприступным, как белые скалы за долиной.

— Привыкай, — сказал Незримый, проницательно взглянув на подопечную. — В будущем тебе еще не раз придется разочаровываться.

Теора опешила.

— Это кто тут разочаровывается? Ты что, и мысли читаешь?

— Само собой.

Теора накрылась одеялом по самую макушку.

— А так?

Незримый отдернул край одеяла и усмехнулся.

— Перестань. Мне даже стены не помеха.

Теора хитро улыбнулась. Ей в голову пришла потрясающая мысль.

— Тогда как насчет полетов? Ты ведь летаешь, не так ли?

— Этих способностей у меня не отнять, — добродушно подтвердил тот.

— Тогда полетели к снежным вершинам! Прямо сейчас!

Упрашивать Незримого не пришлось. Он подхватил Теору на руки, словно она была невесомым пёрышком. Взмыл в чистое небо, начисто позабыв о паучьей сети, — и был немедленно спущен с небес на землю.

— Я же просила не трогать паутину! — с досадой воскликнула Теора. — А теперь она вся на мне!

Незримый пообещал искупить свою вину, набросил на подопечную край сияющего одеяния — и белые волокна органично вписались в вышитый на платье узор. Теора изумленно вздернула брови.

— Ты и такое умеешь?!

Незримый предпочел промолчать и рванул к горам на ураганной скорости. Превращению паутины в вышивку он научился только что.


Снежок со вкусом мятного мороженого полетел в сторону Теоры и ловко нырнул за воротник. Теора в долгу не осталась.

— Получай! — Она метнула сразу горсть снежков, но те рассыпались на полпути. Незримый сдержанно улыбался. Было видно, как ему хочется выпустить смех наружу и бросить вызов равнодушию холодных гор.

По склонам, опасно приближаясь к пропасти, тянулись цепочки следов. Прерывались цепочки в самых неожиданных местах. Познав головокружительную сладость полёта, Теора вновь и вновь бросалась в разверстую бездну, где ее ждали потоки плотного ветра и крепкие объятия за пару секунд до приземления, несущего смерть.

— Вот теперь я точно готова, — сказала Теора. Стараниями Незримого она не расшиблась ни в сотый, ни в сто первый раз. — Восстановлю порядок, спасу мир. А ты мне поможешь.


Дома она принялась разбирать вещи, которые накануне перевезла из родительской чаши. Незримый опрометчиво заявил, что старьё вряд ли ей пригодится.

— Где тут старьё? — слегка обиделась Теора, вынимая из коробки свои рисунки и амулеты на черных шнурках. От них исходил едва уловимый запах эфирных масел.

Она прекрасно понимала, что вскоре со всеми этими ценностями придется расстаться. Ничто из вещей не может принадлежать тому, кто вот-вот переправится в смежный мир. Туда не захватишь ни сокровищ, ни сменной одежды. Что уж говорить, если некоторые при переправе теряли рассудок. Даже внешность не застрахована от изменений. Когда Незримый осторожно на это намекнул, Теоре сделалось не по себе.

— Как? В Вааратоне я могу стать некрасивой?

— Необязательно. В Вааратоне я еще ни разу не бывал. Но случалось, что в других мирах жители Энеммана менялись. В основном, по моему недосмотру.

Последнюю фразу он произнес так тихо, что ее заглушило стрекотание сверчков.

— А бывало, что менялся ты сам? — не унималась любопытная Теора. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на Незримого во все глаза, точно он был какой-нибудь сказочник из далеких земель.

— Постоянно, — ответил тот. — Мой облик менялся постоянно. Если честно, это слегка утомляет. Каждый раз приходится приспосабливаться заново.

— Тяжело вам, Незримым, — озадаченно протянула Теора.

Ее сияющий хранитель не удержался от очередной улыбки.

— Может, оно и к лучшему. Жизнь находится в непрерывном движении. Ночь сменяется днем, прорастают и вянут растения, куда-то вечно спешат облака. Если долго пребывать в покое, становишься уязвимым.

— Знаешь, — сказала Теора, — в Вааратоне не так уж и опасно. Я специально подыскивала мир, где было бы поменьше зла.

— У зла множество форм, — возразил Незримый. — Оно любит скрываться под разными масками и проникать через малейшую щёлку, стоит только зазеваться. Вот потому-то я и забочусь о твоих мыслях так тщательно. Едва чёрная мысль спускается в сердце, как соединяется с волей. И тогда поврежденным становится весь человек. Чернота разрастается в нём подобно плесени.

— Как говорила мама в особо запущенных случаях, простыми средствами тут не обойдешься, — усмехнулась Теора. — Когда наш бассейн покрывался плесенью, приходилось использовать «тяжелую артиллерию».

— Суть ты уловила, — похвалил Незримый и склонился так низко, что она чуть не свалилась с кровати. — Но всё же хорошенько запомни мои слова. Злые мысли нужно отсекать сразу. Иначе станешь искаженной, как отражение в осколке вазы. И жизнь твоя исказится.

— Но почему ты говоришь об этом сейчас?

— Другого случая может и не представиться. Сегодня ночью звезда Вааратона станет бриллиантом на твоем кольце. А я… Никто не знает, какой облик уготован мне по ту сторону небес.

* * *

Антея не понимала, почему и за какие грехи хочет расквитаться с подругой, но необъяснимая, горькая зависть держала ее в своих тисках. Казалось, зеленая звезда опалила ее ладонь вечность тому назад. Но боль от ожога до сих пор не утихла. Любое движение вызывало приступ тошноты, Антея шла через силу. Почему звезда не сделалась бриллиантом на ее руке? Ах, да! Ведь у нее не было кольца, как не было и Незримого. Антея отреклась от преданности, растоптала нежную дружбу и вдребезги разбила щит, ограждавший ее от болезней внешнего мира. Отныне ее второе имя — уязвимость, отчаяние, ярость. У нее столько имён, но не радует ни одно. В новом мире она беспомощна, как только что родившийся ягнёнок.

Солнце выглянуло всего на секунду, а потом на лес наползла тень. Волосы и спина покрылись липкой изморосью. Антея углубилась в заросли, надеясь найти спасение от тучи под пологом листвы. Но там ее поджидала куда более неприятная туча — писклявый рой назойливых, мелких тварей. Изголодавшись по человеческой крови, комары облепили Антею со всех сторон. Она с криком раздавила несколько штук, но их место тотчас заняли другие. Она побежала — рой погнался за ней. Испещренная кровоточащими укусами, кожа невыносимо чесалась. На лоб липла протянутая меж ветвей паутина, над тропинками вилась и попадала в нос мошкара. А стоило нечаянно коснуться ствола опаленной ладонью, как руку от ногтей до плеча пронзала сотня жгучих игл.

Было что-то еще. Невидимое, неуловимое. Оно вонзалось в тело гигантским жалом, натягивало жилы, как леску. Рвало, раздирало в клочья остатки слабой защиты.

Стоная и плача, Антея без направления мчалась сквозь лес. Мысли бросались на нее, точно разъяренные псы. В голове кружили мрачные вихри, умножались, пускали корни, отравляли ядом — и не было от них спасения.

Она ни о чем уже не могла думать, когда за деревьями вдруг вырос заброшенный домик лесника. Крыша у него прохудилась. Древоточцы прогрызли в стенах ходы. Сквозь крыльцо проросли одуванчики. А за дверью обнаружилась пропахшая старостью кровать, куда Антея рухнула без сил. Ее трясло. Внутри нее бушевала страшная буря.

Рассвет забрезжил из-под свинцовых туч, но в глубине леса по-прежнему настаивалась темень. Антея сползла с подушки и упёрлась босыми ногами в решетку из проржавелых прутьев. Холода решетки она не почувствовала, потому как сама была точно льдина посреди извечных снегов. Кое-как сев на поеденном молью матрасе, дотянулась до спичечного коробка и запалила фитиль в лампе, где уже кончалось масло. Лампа скрипнула на гвозде, вместе со скудным светом из нее полились уныние и горечь. За годы одиночества она разучилась светить, как полагается, а всё только чадила. Едва ее зажгли, о закопченное стекло тут же забился мотылёк, замелькали вокруг букашки и стало видно, как торопится на завтрак моль. Стоило Антее подумать о завтраке — и в желудке заурчало. А ведь когда-то — кажется, сотни лет тому назад — она питалась небом, жила и мечтала по-небесному. Ни голода, ни холода не ведала. Спустив ноги на дощатый пол, Антея странно дёрнулась. Закричала, но крик захлебнулся в гортани и вырвался наружу сдавленными хрипами. В косточку на большом пальце впились чьи-то зубы. Она забралась обратно на кровать и стряхнула с себя жирную крысу. Только сейчас поняла: крысы повсюду. Кишат под кроватью, толкутся в подвале, пируют на чужой смерти. Антея забилась в угол и заскрипела зубами от отвращения. Буря выбрасывала на обглоданные берега внутреннего моря обломки того, что называют счастьем.

Учуяв страх, крысы осмелели. Забрались на кровать по свисающему одеялу, встали на задние лапы. Их истошный писк сводил с ума. Отступать было некуда. Антея схватила подушку и приготовилась отбиваться, как вдруг грызунам наперерез прыгнул более крупный зверь. Разбросал крыс, точно комья грязи, кинулся в их логово, выгнал всех до последней.

Зверем была кривая росомаха. В благодарность Антея накормила росомаху сухим хлебом, который чудом уцелел под столом в глубине ящика. И ошибется тот, кто решит, будто страданиям Антеи пришел конец. Шторм на внутреннем море только-только расправился с кораблями. Следом он потопил берега и уничтожил дюны, искромсав укрытия в щепки. С наступлением ночи во тьме лесничьей хижины зажглись лиловые глаза.

11. Ходячая катастрофа

В заведении Сельпелона, куда приличных девиц не пускают, а приличные господа и сами не ходят, до глубокой ночи стоял гомон. За стойкой дремал упитанный краснощёкий «наливала». На помосте пьяно горланил «запевала» — прямой и длинный, как фонарный столб. Мужики шутили, что если спрятать «запевалу» в шкаф, можно без зазрения совести дразнить приятелей скелетом в шкафу. И пусть гадают, о каком скелете речь.

Петька-шут нахлебался брусничной — да так, что даже похрюкивал. Но, сколько его ни останавливали, всё равно требовал у «наливалы» добавки.

— Куда тебе, окаянный?! — ворчал тот. — Полгорода побудишь, в участок загремишь, а свалят на нас. И без того дважды закрыть пытались.

— Побереги гроши для концерта! — крикнул из-за столика вечно раздраженный Марат. — А то знаю: надерешься, шаг за порог — и понесло в дебри! Право слово, лучше б Грандиоза послушал.

Петька-шут завалился под стойку с очередной бутылкой, похрюкал и не без помощи табурета вернул себя в вертикальное положение.

— Да что вы понимаете! Грандиоз у честного народа деньгу стрижёт, а птички забесплатно какой хошь концерт закатят.

Марат, безбородый дед, стукнул кулаком по столешнице. Подскочил на бочке его товарищ, подскочила в воздух пивная кружка, подскочила даже пена на пиве.

— Ну всё, братцы. Разъясните кто-нибудь этому остолопу, чем кончаются походы в лес. Или я за себя не ручаюсь!

Товарищ на бочке подмигнул, хлопнул по руке неприличную девицу, которая пыталась стянуть у него кошелек, и выколотил трубку.

— В лесу много трухлявых деревьев. Им человечина нужна. Без человечины не выстоят. Смекаете?

— Двоих в прошлом месяце под землю уволокли, — боязливо подтвердил его далеко не трезвый сосед. — Теперь лежат на опушке, под корнями, и стонут. Не то мертвецы, не то нежить.

Петька-шут перетрусил и основательно приложился к бутылке.

— Нежить. Придумаешь тоже! Уйми фан… — ик! — фантазию! Больно она у тебя прыткая, — сказал он. Прошаркал к порогу, толкнул дверь плечом и вывалился под луну, на свежий воздух. На притолоке печально звякнул колокольчик. Улицу затопила непривычная тишина. Не слышалось собачьего лая, не ржали лошади извозчиков. Безлошадные кареты дремали вдоль дороги с выключенными двигателями. Не шатались под окнами праздные гуляки. Сельпелон буквально вымер. Ночь стояла, затаив дыхание. Как зритель, который вот-вот увидит нечто потрясающе ужасное.

— Вернись, дурень! — окликнули Петьку-шута. — На погибель свою идёшь!

Но тот упорно волочил ноги мимо закрытой мясной лавки, пустой витрины, банка и печатного бюро под названием «Южный ветер». Шёл, похрюкивая, попивал из горлышка, пока не осушил бутылку до дна. А когда это случилось, перед Петькой-шутом пролёг пустынный Сезерский тракт.

Слабое солнце не успело высушить лужи, и следующий шаг пришёлся в одну из них. Петька-шут собрался как следует выбраниться, но слова застряли в горле. Наружу вырвался только придушенный хрип. В сажени от злополучной лужи, на уровне глаз два лиловых луча прожигали мрак насквозь. Развевались волосы-плети. Раздуваемый нездешними ветрами, хлопал складками тяжелый балахон.

Петька-шут сделался трезвым в один момент.

— Мерда! — просипел он. — Братцы, спасайте! Мерда по мою душу пришла!

Ему бы, не мешкая, перебежать через тракт да в лесу схорониться. А он стал — и ни с места. Поношенные башмаки налились свинцом, ноги ватные, не слушаются. В голове, нарастая гулким, набатным звоном, звучит внятный приказ.

«Подойди!» — велят лиловые огни.

«Иди сюда!» — шепчут бесцветные губы.

Все дороги сводятся к единой точке. Вариантов нет. Выбор очевиден. Петька-шут делает шаг по направлению к Мерде. Сам, добровольно. Мерда налетает безмолвным призраком, накрывает рукавами, точно неводом. Попалась, рыбка! Не ускользнёшь.

— Петька-а-а-а! — воет Марат, хватая себя за седые патлы. Не уберёг мальца. До самого тракта шёл следом, а ничем помочь не сумел.

Яростные глаза Мерды разгораются, глядят поверх Петькиной головы. И чудится деду, будто в лиловом свете неугасающего голода проступают чёрные зрачки.

С той ночи Петька-шут обезумел. Мать, сестру не узнаёт. На знакомых с кулаками кидается. А у самого глаза навыкате. Изо рта — пена, язык треплет бессвязный вздор. И так изо дня в день.

* * *

Служанка в чепце, сморщенная, как сушеный абрикос, взбила подушки, поворчала на беспорядок и сложила одежду Рины в шкаф.

— Не спрашивайте меня о Мерде, госпожа, — сказала она. — Мерда ищет то, чего найти нельзя. Томится жаждой, которую невозможно утолить. И выбирается на дорогу всякий раз, как эта жажда превращается в пытку. Так говорят люди.

Но любопытство Рины было не так-то легко укротить. Новость о сбрендившем завсегдатае кабака обошла окрестности и взбудоражила общественность. Активисты предлагали засыпать Сезерский тракт булыжниками, высадить на нем деревья, обнести дорогу высокой оградой и даже выставлять в ночное время стрелков. Только вот никто не знал, может ли пуля нанести Мерде вред. Одни считали ее призраком, другие — нежитью из лесных дебрей. Правды никто не знал.

Рина продолжала задавать вопросы и не замечала, что расстраивает старую служанку всё больше и больше. У бедняги тряслись руки, кривился рот, а кряхтение и вздохи приобрели столь угрожающую частоту, что Рина забеспокоилась. Служанка вздыхала не без причины. Выяснилось, что ее сестра Дорофея — мастерица выпечки и просто хороший человек — тоже стала жертвой Мерды и уже третий год уединенно живет на окраине города.

— Из молодых господ в этом доме только вы проявляете участие к чужому горю, — сказала служанка, когда Рина предложила отнести Дорофее гостинцев.

— Мне заботиться больше не о ком, — пожала плечами девушка. — Сводные брат и сестра знать меня не хотят, мать умерла слишком рано. А где мой настоящий отец, можно лишь гадать.

— Если не затруднит, завезите Дорофее кое-каких продуктов, — попросила старушка и вынула из кармана небольшой список. — Когда она не у плиты, то начинает чудить.

Рина глянула на список и закивала. Яйца, мука, сахар, дрожжи, подсолнечное масло. Что ж, это она осилит. Главное, не попасться Грандиозу. Если он догадается, что Рина помогает слугам, тогда как этих слуг надо держать в черном теле, мало не покажется никому. Его ярость, как и его талант, не знает границ.

Когда служанка закончила прибираться, Рина надела свои самые тёплые носки, выскользнула из комнаты и бесшумно прокралась мимо спален. Но даже если б она топотала, как стадо слонов, ее бы не засекли. Гедеон у себя в комнате душевно играл… Хотя нет. Душевно издевался над скрипкой. Путной игры за всё время обучения в музыкальной школе он так ни разу и не показал. Недаром Грандиоз зверел, стоило парню взяться за смычок. У Грандиоза был тонкий слух, а чувство прекрасного — и того тоньше.

В смежной комнате упражнялась с саблей Селена. Она искромсала уже нескольких деревянных манекенов и всё требовала от отца, чтобы тот подарил ей манекен из баллистического геля. По свойствам он якобы близок к человеческому телу.

Рина спустилась в кухню, не произведя даже шороха (спасибо мягким носкам). Отыскала масло, муку и дальше по списку. Сложила в рюкзак — и стрелой на задний двор. Вывела из стойла Уска-Калу, накормила морковкой, а потом запрыгнула лошади на спину. Угрюмая стража у ворот проводила ее полным равнодушием. Всякому известно, что Рина выезжает, когда захочет. И никто ей не указ.

* * *

К Вааратону медленно подбиралась осень. Сперва она как бы невзначай позолотила верхушки осин, а затем разбросала по тропинкам первые желтые листья. На полях начали жечь костры. Их сладковатый дым растворялся в утренних туманах, будил воспоминания и навевал мысли о шашлыках. По крайней мере, Кексу с Пирогом эти мысли стали приходить ежедневно. Они бегали вокруг Юлианы и выпрашивали жареных сосисок. Юлиана в ответ лишь горько посмеивалась. Чтобы достать сосисок, нужны деньги. А с деньгами у них было туго. Травы Пелагеи продавались из рук вон плохо. За одеждой покупатели не шли. А теперь им на голову свалилась Марта, то есть еще один голодный рот. Если бы не Киприан, который попутно со спасением арний ловил в лесу мелкую дичь, положили бы они зубы на полку.

В камине, у северного окна, украшенного гроздьями рябины, трещали поленья и ветки можжевельника. Марта зашла в купальню, плотно притворив дверь. На полу из гладких досок она случайно надавила ногой на скрытую педаль — и в стенах бассейна стали нагреваться камни. Прослойка между ними раскалилась докрасна. А решетчатое дно с едва слышным шорохом начало съезжать вниз. Изнутри бассейн вмиг оброс ступеньками. Зажурчала, зашипела от жара камней вода — чистая, прозрачная, из глубоких подземных источников.

Марта мечтала только об одном: поскорее смыть с себя морок сна, вяжущего, как неспелая хурма. Забыть об ужасах и тяготах прошлого. Она взяла с подставки квадратное белое мыло, пахнущее смородиной и мятой. Спустилась по ступенькам в прохладную воду и окунулась с головой. А когда вынырнула, остриженные до плеч черные волосы прилипли к шее. Как же славно! Как свежо! Усталость и тоска отступали.

В странном бревенчатом доме посреди леса попадались опасные места вроде чердака. Но были и маленькие чудеса. Например, банка со светлячками вместо ночника. Или арнии. Пелагея и Киприан успешно лечили их на крыше тайной комнаты, но улетать птицы не спешили. То ли в благодарность, то ли по привычке они дарили обитателям дома своё пение. Наполовину птичье, наполовину человеческое. И радость, подобно воде из бассейна, наполняла каждую клеточку тела.

Марта вышла из ванной другим человеком.

— Холодно нынче, — сказала она, присаживаясь на корточки у огня и украдкой поглядывая на Киприана. — Солнце спряталось, грядут обложные дожди.

— Осень наступает лету на пятки, вот и холодает, — объяснила Юлиана. — Ты-то на чердаке, небось, пару месяцев проспала. Самую жару пропустила.

— Нынешняя осень отхватила у лета много тёплых деньков, — заметила Пелагея, вывязывая за столом незамысловатую череду петель. Кот на нить-оберег смотрел неотрывно. В свете абажура его глаза мерцали мириадами больших и малых звезд.

— Опять защитная нить? — спросила Юлиана. — От кого защищаемся на сей раз? Кривой росомахи давно не слышно. Нашла себе, что ли, нового кормильца?

— Или, лучше сказать, новую жертву, — вставил Пирог, который копошился поблизости.

— Молчите оба, — сказала Пелагея. — Нечего всякую нечисть поминать. Надо о хорошем думать. Какие у нас мысли, так и жить будем.

Киприан, сидевший на табурете у камина, накрыл лицо руками и запустил пальцы в огненную шевелюру.

— Вам нехорошо? — заволновалась Марта. — Может, воды?

Ему действительно стало нехорошо. Разговор о мыслях задел за живое. Если бы в верхних мирах он был внимательней, то не прозевал бы момент, когда злые мысли завладели умом его подопечной. А что теперь? Теперь он должен позаботиться хотя бы о Юлиане.

Но Юлиана считала, что способна позаботиться о себе сама. Ее вообще редко посещало желание опереться на чье-либо плечо. И она даже не подозревала, что может разозлиться из-за такой мелочи, как стакан воды, переданный из рук в руки. Из рук Марты в руки Киприану. Когда Пелагея вдруг воскликнула: «У меня же котёл на огне!» — и помчалась на кухню, Юлиана бросилась за ней. Кекс с Пирогом одновременно подумали о вкусненьком, переглянулись и, не сговариваясь, рванули к бисерной занавеске. Вместо вкуснятины их ждало горькое разочарование под названием «пырей».

— Если приготовить кашу на отваре пырея, она будет полезна вдвойне, — объяснила Пелагея и вынула из кипящей воды неприглядный пучок травы. — В пырее много кремния, а он позволяет организму лучше усваивать кальций.

Юлиану разочаровало другое.

— Котёл, котёл, — передразнила она. — На котёл твоя посудина не тянет. Я думала, он здоровенный и чёрный, как у ведьм.

Пелагея заявила, что котлы к ведьмам никакого отношения не имеют, и приготовилась отстаивать свою позицию до победного конца. Но Юлиана вдруг резко сменила тему.

— Девушка эта. Когда ты ее прогонишь? — понизив голос, спросила она.

— Прогнать?

— От нее ведь никакого проку! Заснула у тебя на чердаке, хотя ее никто не приглашал. А теперь… — Юлиана запнулась. И нет бы, Пелагее сдержаться, а она возьми да продолжи фразу:

— Охаживает твоего Киприана?

У Юлианы чуть волосы дыбом не встали. Она подскочила и опасливо оглянулась.

— Тише! Вдруг кто услышит!

— Да ладно тебе! — заулыбалась Пелагея. — В Вааратоне, поди, любая живая душа знает, что вы с Киприаном не разлей вода. Очерти границы, да и дело в шляпе. Чего стесняться-то?

— Я не стесняюсь! Не стесняюсь, понятно? — зашипела на нее Юлиана. В этот момент бисерная занавеска всколыхнулась, Кекс и Пирог разбежались по углам, а Пелагея выронила ложку, которой помешивала отвар. Перед ней на колени с разгона бухнулась Марта.

— Прошу, не прогоняйте! Мне некуда идти! Мать и сестёр продали в рабство! Я только чудом спаслась, — на одном дыхании выпалила она. — Если позволите остаться, не пожалеете. Я и по хозяйству могу, и за продуктами в город. И в саду постараюсь.

Сложив на груди руки, Юлиана завела глаза к потолку. Ну, началась песня! Пелагея должна быть стойкой и не поддаваться на уговоры. Если пускать в дом всяких встречных-поперечных девиц, добром это не кончится.

Пелагея действительно оказалась стойкой и уговорам не поддалась. Только вот чьим именно уговорам… Юлиана с ужасом обнаружила, что ее мнение здесь и в грош не ставят. Марта запрыгала от радости. Ей разрешили остаться и даже выделили спальное место рядом с камином.

Когда она ускакала с угрозой вымести мусор и натереть до блеска полы, Юлиана придвинулась к Пелагее, придав своему лицу выражение крайнего негодования.

— И как это называется? Тоже мне, подруга. У тебя тут что, приют для бездомных? И так едва концы с концами сводим.

Пелагея подобрала с пола ложку, обтерла полотенцем и легонько ударила Юлиану по лбу.

— Посмотри на себя, добрая душа! У девушки трагедия, а ты ее под дождь хочешь выставить. Да если б я странникам приюта не давала, меня бы уже давно совесть загрызла.

Неожиданно Юлиана осознала одну простую вещь: ее личная совесть блуждает в потёмках, а сострадание на пару с радушием взяли бессрочный отпуск. Под волосами видно не было, но она отчетливо ощутила, как у нее пылают уши.

* * *

Пропитавшись испарениями завода и дымом от костров, по рынку сновали рабочие. В воздухе витал неуловимый аромат осени, чувствовались нотки специй и совсем немного — запах свежей металлической стружки. У фонаря, в луже, куда частенько наступали тяжелым сапогом, плавал туда-сюда желтый лист. На листе, точно капитан корабля, сидел и шевелил усами черный жук-предсказатель. Теора нагнулась, пока никого не было, и спасла корабль с капитаном от верной гибели. Она, как и жук-предсказатель, была совершенно сбита с толку. Незримый ушел, не попрощавшись. Взял — и бросил ее на произвол судьбы. А здесь суета, толкотня — не понять, по какому поводу. Да еще и сумерки с дождем. Дождь! Лишь сейчас Теора поняла, что он не скатывается на землю драгоценным бисером, как было в Энеммане. Праздничное платье намокло, плечи и голова мёрзли на сыром ветру.

Мимо промчалась толпа буднично одетых обывателей. Промелькнули грязно-желтые штаны, блестящая от влаги куртка, раздались неприятные голоса. На углу надрывалась торговка:

— Щедрое предложение! Билеты на концерт великого Грандиоза! Билеты за полцены! Покупайте! Почти задаром отдаю!

Ее обступили сплошным кольцом. Люди протягивали руки с зажатыми в пальцах бумажками, а что кричат — не разобрать. Теора подошла поближе и осторожно потянула рабочего за край куртки.

— Чего вам? — огрызнулся тот. — Не видите, тоска в воздухе? Повсюду эта, чтоб ее леший, тоска! Хотите радости — покупайте билет! А не хотите, так хоть другим не мешайте!

По мере того как рабочий произносил свою гневную тираду, уверенности в нём убавлялось. Чем больше смотрел на Теору, тем больше расширялись глаза. Тут ее заметили остальные. Толпа поутихла, расступилась. Торговка завопила: «Батюшки-светы!» — смахнула билеты в саквояж и кинулась наутёк. Только пятки сверкают.

Теора растерянно стояла в оранжевом пятне фонаря, не понимая, отчего в нее тычут пальцами. Да еще и с суеверным ужасом. Всё прояснилось, когда она опустила глаза. Кроме обычной тени, в свете фонаря от ее ног тянулась еще одна тень. И Теоре эта тень явно не принадлежала. Если бы рядом с нею высился могучий витязь и время от времени помахивал мечом, люди бы поглазели и разошлись. Но витязя не было. Была только тень, которая проделывала то же самое на глазах у ошеломленной публики.

— Нежить проклятая! Чур меня, чур! — вскрикнул помятый дедок и начал креститься. Рабочие загудели. Женщины засуетились, подняли крик. Теоре пришлось убегать, потому что в следующий миг в нее полетел камень. Мокрое платье сковывало движения, на руке выше локтя проступал свежий синяк от удара. Но Теора была счастлива. В краю дождей, туманов и тоски она еще не успела послушать пение арний, не побывала на концерте Грандиоза, однако счастье преследовало ее, как тень из недавнего сна. Незримый! Оказывается, всё это время он не отходил от нее ни на шаг. Изменилась форма, но не содержание.

— Точно! — Теора выдохнула и замедлила бег. — Ты говорил, что в других мирах сложно сохранить прежний облик. А я перепугалась.

Тень не ответила. Не шевельнулась. Тени не было вовсе, потому что яркая рыночная площадь осталась вдалеке. Теора заблудилась в сети сумрачных улиц. В трехэтажных домах с покатыми крышами тут и там светились уютом окна, жители задвигали шторы и готовились ко сну. Теора обхватила себя руками и зябко поёжилась. Волосы от измороси слиплись, на платье темнели пятна грязи. Она была похожа на нищую оборванку. И лишь кольцо с зеленым — пока еще тусклым — бриллиантом напоминало о сказочных днях, проведенных на родине.

«Всегда будь со мной, и я буду с тобою и избавлю тебя от всякого зла», — всплыли в памяти дорогие сердцу слова. Их произнёс Незримый на пути к звезде Вааратона. В его лучезарных объятиях печаль претворялась в безоблачную радость, грядущие тяготы представлялись мимолетными. А спасение чужого мира — экзаменом, который уже наполовину сдан. Где же теперь эти объятия, когда их так не хватает?

Теора прислонилась к шершавой стене одного из домов и позволила слезам вырваться наружу.

* * *

Торговка — надо заметить, дама довольно плотная — долго убегать не могла. Во-первых, одышка и скачки давления. С возрастом болезни гораздо чаще дают о себе знать. Во-вторых, саквояж с билетами. За них нужно выручить деньги, иначе протянешь ноги. Домыслить, что же в-третьих, торговке не удалось. Пока она бормотала что-то насчет нежити и злых духов, ей на голову со страшной силой обрушился обломок ржавой трубы. Обрушился, конечно, не сам. Как только она отключилась, неизвестный мужчина в маске прихватил саквояж и скрылся в мрачном переулке с победным хохотом.

12. Бесконечность вместо стены

Марта старалась. И даже слишком. После того как ей позволили остаться, она принялась с таким рвением наводить в доме чистоту, что у Пирога и Кекса развилась мания преследования. Сначала они убегали от метлы, потом — от швабры. К счастью, Пелагея не признавала прогресса. Иначе им пришлось бы убегать еще и от первого в Вааратоне парового пылесоса. Единственным, кого уборка не потревожила, оказался кот Обормот. Сам он был чистоплюй, каких поискать. Вечно вылизывался, умывал лапой морду и обходил кучки мусора стороной. Марта восхищалась им ровно до тех пор, пока он чуть не отправил ее в иное измерение. Коту помешал Киприан. Во время гипнотического сеанса он дернул Обормота за хвост — и стал спасителем во второй раз.

«Чердак, опасные глаза, — с удовольствием подсчитывала Марта. — Что будет завтра?»

Покончив с мытьем полов, она вызвалась готовить обед. Но не тут-то было. Из-за угла в черном цилиндре и при полном параде выскочила Юлиана.

— Подлиза, — осуждающе изрекла она и схватилась за сковороду. Первой мыслью было хорошенько огреть Марту по голове, чтоб знала свое место. Но по здравом рассуждении, вместо боя на сковородках, Юлиана решила устроить кулинарный поединок.

Пока дождь стучал по отливам и исполнял на крыше чечетку, они вдвоем развернули нешуточную баталию — не на жизнь, а на смерть. В неравном сражении с ножом пал лук — и оба главнокомандующих рыдали над ним, провожая в последний путь. А именно в кипящее масло. Следом отправилась морковка, картошка и вырытый на огороде корень какого-то изысканного сорняка. Затем каждая из предводительниц прибегла к военной хитрости и пустила в ход свои секретные приёмы. Юлиана налегла на приправы. Марта сделала ставку на соусы. И когда был выброшен белый флаг (а точнее, белая скатерть), в гости заглянул ничего не подозревающий Пересвет. Его тотчас заставили мыть руки, усадили за стол и заявили, что он будет судить наравне с остальными.

У Юлианы получилось блюдо, украшенное сыром и зеленью. Марта прибегла к старым добрым макаронам, щедро залив их самодельным сметанным соусом. Пересвет был счастлив отведать и того, и другого. А потом объявил, что макароны настоящий шедевр. Пелагея обожала сыр, поэтому всеми руками и ногами была за блюдо номер один. Мнения разделились, и друзья выжидающе уставились на Киприана.

— Вот, попробуй-ка еще ложечку, — сказала ему Юлиана.

— Лучше моё попробуйте, сударь, — улыбнулась Марта.

Давненько Киприан так не терялся. С одной стороны настойчивая Юлиана. С другой — робкая Марта, которую следовало бы подбодрить. В новом доме, да еще и в роли служанки, ей наверняка неуютно. А если она считает себя обузой? С этим нужно что-то делать.

Киприан одобрительно кивнул Юлиане, надеясь, что она поймёт. И взял тарелку из рук у Марты.

— Ну и пожалуйста! — обиделась Юлиана. — Я своё сама слопаю. Да и Кекс с Пирогом не откажутся. Эй, малышня! Отведайте вкуснятины!

Упрашивать их не пришлось. При слове «вкуснятина» они помчались к столу, опережая друг дружку, точно на соревновании.

Пелагея помыла посуду и отправилась на крышу потайной комнаты — лечить арний. А Марта самым наглым образом стала липнуть к Киприану. Кружилась по гостиной — нет, вы только подумайте! — под музыку из Юлианиного граммофона. Строила глазки, приторно улыбалась и была просто невыносима.

Когда Пелагея спустилась, чтобы постирать запачканную кровью юбку, Юлиана решительно встала и указала на Марту.

— Этот дом слишком тесен для нас двоих. Пойду проветрюсь. К тому же, дождь перестал.

Она схватила Киприана за край пурпурного одеяния и потянула за собой. Тот особо не сопротивлялся. Бросил через плечо искристый взгляд, поправил на волосах венок из кленовых листьев и исчез за дверью. Кекс и Пирог увязались следом.

Мокрые тропки, напоённый хвоей воздух, тучи, гонимые ветром в поднебесье… Юлиана не замечала ничего, пока не вышла на тракт. Там она немного остыла, посмотрела на Киприана снизу вверх и торопливо зашагала к домам. В дебрях ее души обитали недружелюбные чудища. Пока она дичала в лесу, чудища мало-помалу выбирались на волю. Но цивилизация загоняла их обратно и вновь делала Юлиану человеком.

Жизнь в Сельпелоне шла строго по расписанию: без чрезвычайных происшествий и неожиданных поворотов. Журналисты голодали — причем как в прямом, так и в переносном смысле. Литературная почва истощилась, газеты посерели, сделались скучными и продавались гораздо хуже, чем прежде. Ни одного хоть сколько-нибудь значительного события. Ни единой зацепки, из которой бы удалось раздуть скандальную статью. Или, может, репортёры плохо искали?

Когда Юлиана в сопровождении собачьей свиты и персонального «слуги» шагнула на площадь с часовой башней, у самого ее носа просвистела та самая зацепка. Точнее сказать, камень. Чуть крупнее морской гальки и далеко не такой гладкий. Следующий камень упал ровнёхонько перед Пирогом, и тот грозно зарычал, оскалив острые зубки. Этими зубами если вцепится, запросто не отдерешь.

Каменный град предназначался не Пирогу, не Кексу и, уж конечно, не Юлиане. А Киприан при желании мог отразить любую атаку — лишь бы поблизости деревья росли. На площади деревьев, как назло, не было. Вслед за летящими камнями вихрем пронеслась ватага беспризорных мальчишек. Если их когда и кормили по-человечески, то, скорее всего, по выходным. А если заставляли мыться, то не чаще раза в месяц. Что уж говорить об одежде, дыр в которой больше, чем ткани! Целью мальчишек оказалась хрупкая девушка в белом платье. Юлиана присмотрелась и поняла, что платью осталось недолго. Да и девушка была не в лучшей форме. Она упала посреди площади, укрыла голову руками и приготовилась терпеть до последнего. Белые волосы (наверняка красивые, если расчесать) спутались и походили на паклю. Там, где платье было порвано, на ноге виднелись ссадины и синяки.

Девушка не умела давать отпор, в ней за версту угадывалась беспомощность. А таких в Сельпелоне причисляли к изгоям. Когда стало ясно, что заступиться за нее некому, камни потели с удвоенной силой. Смотреть на это безобразие без содрогания было невозможно.

— Ах, негодники! Совсем совесть потеряли! — разозлилась Юлиана.

— Кекс, Пирог, кусайте их! — скомандовал Киприан.

Юлиана подпрыгнула от нетерпения и уже собралась рявкнуть «Фас!», но как раз в этот момент псы взяли высокий старт и понеслись на ватагу со свирепым лаем. В Пироге свирепость так и бурлила. Черный, ушастый, шибко похожий на чертёнка из нечищеного дымохода — он был рад покусать кого угодно. Главное, чтоб не наказали. Он вонзил зубки в первую попавшуюся голень, потом во вторую и в третью, а потом мальчишки с криками бросились врассыпную. Кекс тоже постарался. Правда, ему не очень нравилось наносить увечья. Гораздо больше он любил, когда его гладят по мягкой белой шерстке. Такой же белой, как волосы незнакомки.

Юлиана подбежала к ней и подняла с земли.

— Ты как, не сильно ранена? Пойдем, тут недалеко наш дом.

Она взяла девушку под руку с одной стороны, Киприан — с другой. А Кекс и Пирог пристроились позади — ни дать, ни взять личная охрана.

— Как зовут-то? — спросил Киприан.

— Теора, — едва слышно вымолвила девушка. Это имя было ему знакомо. Быть может, сотню, а может, и две сотни лет назад оно уже звучало. При иных обстоятельствах и в ином месте. Тот факт, что в средних и верхних мирах время течет по-разному, его не удивлял.

Всю дорогу до дома Киприан настороженно поглядывал на мелькавшую под ногами тень. Проникая сквозь переплетения ветвей, солнце ложилось на тропу причудливой мозаикой. Тьма играла со светом в жмурки и мешала как следует рассмотреть странную тень Теоры. Лишь в гостиной, и то когда Пелагея зажгла все свои масляные лампы, тень приобрела полноценные очертания.

— Ты. Сомнений быть не может. Ты здесь, — сказал Киприан коврику у стола. — Добро пожаловать!

Вид у него при этом был чрезвычайно серьезный.

Марта нашла его поведение милым. Юлиана покрутила у виска. А Пересвета взяло любопытство, и ради такого события он даже выбрался из своего книжного закутка. Хотя там, на верхотуре, под пледом было страх как уютно.

Приветствие Киприана относилось вовсе не к коврику. На коврике, протянувшись от ног Теоры, лежала подвижная тень. И у тени была голова. У тени имелся меч. Имелись даже длинные одеяния. Юлиана могла бы ручаться, что одеяния Киприана мало чем от них отличаются.

В течение всего времени Теора стояла, пошатываясь. Марта прочла на ее лице свою недавнюю тоску и смертельную усталость. С пальца соскользнуло и звонко ударилось об пол кольцо с зеленым бриллиантом, вслед за чем упала Теора — прямиком на свою вторую тень. Незримый (а тенью был именно он) сделал попытку ее подхватить, но у него ничего не вышло.


…Прохладный, свежий запах сосен вплетался в букет ароматов шалфея, корицы и чабреца. На окне, рядом с зажженной лампой, в горшочке рос вереск. В камине весело трещали поленья, а где-то над головой чудно пела неведомая птица. Согревшись под пушистым пледом, Теора приоткрыла глаза. Она дома. Среди чужих людей, которые вот-вот станут родными.

К ней тотчас поспешили с подносом и перво-наперво под завязку напоили травяными настоями. Затем Марта взялась распутывать ее колтуны и плести косы, Пелагея — зашивать платье, а Юлиана — развлекать разговорами. Правда, слов из Теоры было не вытянуть. Ее лихорадило.

— Вон, сколько снадобий выпила! — поразился Пересвет. — Неужто не помогают?

Он притворялся, будто читает, а сам тайком разглядывал незнакомку. Это ж надо было такой уродиться! Волосы цвета далекой звезды и ослепительного полуденного солнца. Лицо, тонко вылепленное из благородной глины. Руки нежные, без единой проступающей жилки. Влюбиться, как нечего делать!

— Топай уже к себе в библиотеку, — посоветовала ему Марта. Пересвет ее по непонятной причине раздражал. Они не успели достаточно пообщаться, но Марта почему-то знала наперед: он будет задавать глупые вопросы о вещах, которые положено знать даже школьнику. Будет постоянно шататься без дела и с многозначительным видом заявлять, что обдумывает сюжет для книги. Станет без разрешения хватать горячие пирожки к обеду, слоняться по комнатам, пока она трёт полы, и втихаря подбрасывать свои носовые платки в общую гору стирки. Она сможет свободно вздохнуть, только когда он отправится к фермеру или на свою вторую работу — в дом печатных услуг. А однажды Марта не выдержит и прямо скажет ему, что он зачастил. На что Пересвет глупо отшутится, после чего сообщит, что набирается жизненного опыта.

Прокручивая в голове подобные мысли, Марта начала тихо его ненавидеть. Пока она размышляла, как бы побыстрее его спровадить, Теоре сделалось хуже. Она заметалась на постели, и все усилия по плетению кос пошли прахом. Кольцо, которое она обронила, Киприан собственноручно надел ей на палец. Но это не сработало. В черепной коробке у Теоры гудели сотни военных труб. Разрываясь лютой болью, гремели снаряды. Пульс участился до немыслимых значений. Не вмешайся вторая тень — и печальный конец был бы неизбежен. Но вот пришел в движение меч на полу, заколыхались неосязаемые одежды. Марта и Пелагея разом отскочили в сторону, хотя поранить меч не мог.

— Она из верхних миров, — спокойно констатировал Киприан. — Скоро лихорадка пройдет. Корут Незримого способен отогнать любую хворь.

— А! Так вот, значит, в чем дело! — воскликнула Юлиана, как будто это многое объясняло.

Пелагея между тем по-хозяйски обвела взором присутствующих и покачала головой.

— Раз, два, три, четыре… Нет, так не пойдет. Слишком много народу. Марта, душенька…

У Марты ёкнуло сердце. Неужели сейчас ее выгонят? Но Пелагея всего-навсего передала записку с кодом от тайной комнаты и попросила открыть.

В кои-то веки отпирают секретную дверь! Пирог и Кекс поняли, что настал их час. Сколько они ни пыхтели над разгадкой шифра, ни одна попытка успехом не увенчалась.

Когда Марта стала подниматься по винтовой лестнице, псы увязались за ней.

— Мы все слова перепробовали, — прохрипел Пирог, неуклюже взбираясь по ступенькам и сдирая когтями голубую краску.

— Что же там за код? — высунув язык, спросил Кекс.

Код оказался немыслимо простым. Он, можно сказать, лежал на поверхности и состоял из двух имён. Эти имена слетали у Юлианы с языка всякий раз, как она замечала где-нибудь очередной погрызенный коврик.

— «КексПирог»? — не поверили псы. — Так не честно!

Марта не стала выяснять, что честно, а что нет, нажала нужные кнопки и повернула ручку. Дверь отворилась без шума. Из недр тайной комнаты повеяло недостижимым счастьем: запахами ракушечного пляжа, кофейными ароматами приморских ресторанчиков и ветром южного побережья. Расширились лёгкие, расширилось сознание. И дом Пелагеи тоже словно бы раздался вширь, хотя никаких изменений снаружи не произошло.

Марта, Кекс и Пирог осторожно просунули головы в дверной проём. Тайная комната пустовала. По полу перекатывались комки серой пыли, с потолка сыпалась побелка, а стены были абсолютно гладкими, за исключением одной. На месте северной стены зияла бесконечность. Вернее, бесконечная тьма с вкраплениями ярких точек.

— Это что, пространственный трюк? — вслух подумала Марта.

— Даже если и трюк, я разочарован, — сказал Пирог. Несмотря на разочарование, ушки у него по-прежнему стояли торчком, а хвост был воинственно поднят.

— Мы надеялись, здесь хранятся сундуки с сокровищами, — с досадой протянул Кекс. — Или, на худой конец, пара волшебных шкатулок.

Когда упомянули о шкатулках, Марту словно электрическим разрядом прошило. Шкатулка с болотными огнями! Ведь именно ради нее был проделан весь этот изнурительный путь. Желание Марты отомстить за семью привело ее в лесной дом. Стало быть, шкатулка где-то здесь. Где-то совсем близко… Она зажмурилась и приготовилась внимать голосу интуиции. Но тут, как нарочно, появился Пересвет со своей раздражающей манерой лезть, куда не просят. Он втиснулся в просвет между Мартой и стеной, обвел тайную комнату восхищенным взглядом и произнес всего одно слово:

— Фантастика!

— Убить тебя мало, — сквозь зубы процедила Марта.

— Маловато, согласен, — с лучезарной улыбкой отозвался Пересвет. — Надо зажарить и съесть. Ладно, признайся, ведь я тебе нравлюсь!

— Еще чего! — фыркнула та. Оттащив его за воротник, она хлопнула дверью перед самым его носом и решительно двинулась за шваброй. В тайной комнате следовало прибраться, и как можно тщательней.


— Ох, как просторно стало! — сказала Юлиана и раскинула руки в стороны. — Ощущение, словно я на берегу бескрайнего океана.

Пелагея хитро и понимающе прищурилась.

— Скорее, на границе бескрайнего космоса, — уточнила она.

С верхнего этажа присеменил Пирог и ворчливо завозился в ногах.

— Мы зря потратили уйму времени, когда пытались вскрыть замок, — кисло сообщил он. — В комнате нет ничего интересного. А теперь там заперли Кекса, и он остался наедине с бесконечностью.

— Что ж, это мы исправим, — сказала Юлиана. Узнав шифр от замка, она долго покатывалась со смеху: — Два мелких вредителя возомнили себя следопытами, а обычный код подобрать не могут!

Вызволив Кекса из заточения, она поставила обоих псов перед собой и отчитала — так, на всякий случай. А потом стала принюхиваться. Она наклонялась к Кексу всё ближе и ближе, пока окончательно не убедилась: белый негодник вывозился в какой-то пакости, пока сидел наедине с бесконечностью. Схватив за шкирку Кекса и Пирога, она потащила их в ванную и купала целый час. Первого — с целью дезинфекции, а второго — для профилактики. Юлиана в который раз пришла к заключению: где мохнатого ни оставь, он везде найдет вонючую канаву. Пусть даже и в пугающей бесконечности.

13. Спасители мира

Теневой меч сослужил службу и лёг назад в теневые ножны. Он отогнал злые мысли, но Теоре не полегчало. Ее то бил озноб, то бросало в жар. Температура на градуснике скакала страшным образом.

— Если так и дальше пойдет, придется везти ее в городскую больницу, — сказала Пелагея.

— Только не в больницу! — взмолилась тень. — Город ее погубит! Я в Вааратоне мало что могу, но моя подопечная… Позаботьтесь о ней. Из-за непутевой второй тени в городе ее съедят заживо.

— Как Незримый может говорить подобные вещи?! — воскликнул Киприан. Все, кроме Пелагеи, уставились на него в изумлении. Голос второй тени слышали лишь они вдвоем. Правда, Пелагея пока не спешила в этом признаваться.

Когда температура поднялась до отметки тридцать девять с половиной, Теора начала бормотать в бреду.

— Я должна спасти мир… Звезда… Кольцо с бриллиантом… Надо спасти Вааратон…

Юлиана подошла, подвязала к штативу и точным движением опустила Теоре на лоб тканевый мешочек со льдом.

— Мир спасать собралась? Лежи, выздоравливай! А мы уж как-нибудь сами справимся.


Пелагея поинтересовалась у Марты, чисто ли в комнате наверху.

— Чище не бывает, — отрапортовала та. — Я вытерла всю пыль, за исключением космической. — Она не сказала, как мчалась сломя голову прочь от засасывающей звездной бездны и как ее потом колотило.

— Прекрасно! — обрадовалась Пелагея и поручила Киприану с Пересветом перенести больную в тайную комнату. Якобы там она быстрее пойдет на поправку. Пирог и Кекс ее оптимизма не разделяли. Они сидели под полотенцем, каждый в своей небольшой лужице после купания, и ворчали, что наверху нет ровным счетом ничего, достойного внимания.

День плавно перетек в сумерки. Из дружелюбного места, где можно собирать ягоды да грибы, лес сделался угрюмым и готовым на любые подлости. В неподходящую минуту он мог выудить из своего нутра какую-нибудь голодную, озлобленную зверушку и подкинуть на крыльцо. Поэтому Пелагея не мешкая смотала свеженькую нить защиты в клубок, взяла кота Обормота и отправилась на вечерний обход — обносить дом. А когда дело было сделано, Теора бредила уже в тайной комнате. Юлиана вызвалась поухаживать за ней до полуночи и, несмотря на неприязнь, договорилась с Мартой, чтобы та ее подменила.

Огонь в камине полакомился березовыми поленьями и затребовал добавки. Вспомнив, что ночи нынче пошли холодные, Пересвет поморгал, неуверенно перемялся с ноги на ногу и подбросил сосновых. А они как затрещат да как станут плеваться искрами! Отскочив от камина, Пересвет врезался в Марту, которая в это время несла на кухню ведро с водой из родника — специально для новых настоев. Половина ведра выплеснулась ей на платье, другая половина разлилась по полу.

— Вот недотёпа! — зашипела она. — Везде от тебя неприятности!

У Пересвета была всего одна попытка извиниться, но он ее проворонил. Тогда Марта, вконец обозлившись, всунула ему ведро и заставила идти к роднику.

На дворе стояла тьма, хоть глаза выколи. В лесных дебрях подвывали волки, хлопали крыльями безымянные птицы. Но стоило волкам и птицам затихнуть, как где-то в вышине раздавался жуткий, леденящий душу скрип. На обратном пути от родника Пересвета окатил внезапный ливень. Парень вернулся, вымокший до нитки, но жаловаться не стал.

«Лучше налягу на чаёк», — сказал он сам себе и в тот же вечер выдул добрую половину кипятка, предназначенного для настоев.


Из бесконечности дует сухой, безжизненный ветер. В окружении голых стен, с тенью, которая не может защитить, Теора качается на волнах своего беспамятства. Ее, безвольную, бесполезную, прибивает к берегу, как щепку, отколотую от корабля. Рядом суетятся рыжеволосый юноша в длинных одеяниях и девушка с черным цилиндром на голове. Накладывают ледяные компрессы, пытаясь сбить жар. Вливают в рот по каплям горькое питьё.

Откуда взялись эти люди? Что делает здесь она? Теора порывается встать, но ее мягко возвращают на подушки.

— Ты не готова, — шепчет приятный голос. Она всего на секунду встречает взгляд янтарных, пронзительно глубоких глаз и вновь проваливается в пучину тягостного забытья.

* * *

Пелагея проснулась под утро. За окном, предвещая рассвет, шелестел прямой дождь. Обормот спал, свернувшись меховым клубком на спинке дивана. В камине догорали поленья. Они напоминали далекий цивилизованный город на объятом тьмой земном шаре.

Пелагея кое-как выпуталась из одеяла, спустила босые ноги на пол и поёжилась. Она впервые почувствовала осень по-настоящему. Словно до сих пор были лишь репетиции. Словно до сего дня осень лишь примеряла дорогое убранство, несмело ступала по лесным тропам в красных башмачках и срывала листья, чтобы посмотреть, куда их унесет ветер. Сейчас она приобрела свой тонкий, неповторимый аромат, который ни с чем на свете не спутаешь.

На цыпочках пробравшись мимо Кекса с Пирогом и летающей кровати Юлианы, Пелагея поднялась по винтовой лестнице и, кутаясь в шерстяную накидку, приотворила дверь. Марту сморил сон. Она спала в тайной комнате без задних ног, хотя должна была бы мерить Теоре температуру и каждые полчаса носить питьё.

— Нет, так не пойдет, — пробормотала Пелагея и стала шарить по полу в поисках градусника. Вторая тень материализовалась без предупреждения. И когда черная, вполне осязаемая рука сжала запястье Пелагеи холодным обручем, ее едва не хватил удар.

— Столько лет живу, а ничего подобного не встречала! — поборов приступ паники, призналась она.

— И сколько же лет ты живешь на этой бренной земле? — беспардонно спросил Незримый Теоры. Пелагея решила в подробности не вдаваться. Тем более она сбилась со счета в позапрошлом году. Или за год до того?

— Никак не припомню, — честно сказала она. Незримый подержался за нее еще немного, поплотнел и сделался объемнее.

— Я сразу понял, что ты связана с тонким миром, — прошептал он. — О твоей стране мне почти ничего не известно. И я не до конца понимаю, как управлять собой. А ведь это очень важно! Я призван оберегать Теору, мы вместе должны спасти Вааратон.

Пелагея села на колени напротив Незримого и свободной рукой убрала со лба кудряшки.

— Растолкуй-ка мне, от кого и от чего нужно нас спасать?

— Сам пока не знаю. Но раз звезда зажглась, вам точно что-то грозит.

— Ну вот, опять! Сначала о неприятностях твердил Киприан. Теперь посланник из верхних миров. — Пелагея представила себе реакцию Юлианы и засмеялась через нос. Уж Юлиана непременно бы отпустила по этому поводу какую-нибудь остроумную реплику.

— Ты связана с Незримыми. Ты должна мне помочь, — гнула своё вторая тень.

— Я бы с радостью. Но как?

— Киприан, — с жаром зашептал Незримый. — Когда-то он был одним из нас, но потом его отправили в средние миры и превратили в дерево. Без поддержки извне он ни за что не стал бы человеком. Только тенью. Но тебе удалось. У тебя необыкновенный дар. Чтобы обрести силу, мне понадобятся твои способности.

Пелагея пошевелила затёкшей рукой, и Незримый наконец ослабил хватку.

— С чего бы начать? Травяных настоев ты не пьешь. Варенье тоже мимо. Может, на тебя подействует пригоршня лунной пыли?

— Не надо пыли, — сказал Незримый. — Просто коснись меня и подумай о хорошем.

Пелагея ни минуты не колебалась. Она с давних пор выращивала во внутреннем саду добрые мысли. Поливала их, удобряла, старалась избавляться от сорняков. И вот теперь плоды ее усилий кому-то да понадобились. Устроившись поудобнее на деревянном полу, она протянула ладонь и дотронулась до Незримого. Он был холодным, плотным и мягким, как набитая перьями подушка. От него веяло нездешней, светлой грустью. Он был полон той непостижимой нежности, какую испытывают только к безмерно любимому существу.

— Непривычное чувство, — сказала Пелагея. — Ты чище и прекрасней всех, с кем мне доводилось общаться. Но не очень-то стремись стать человеком, иначе завязнешь здесь в заботах. Позабудешь о высоком долге. Тебе нельзя.

— Пока со мной Теора, я смогу удержать равновесие.

Его подопечная застонала во сне. Незримый машинально вынул из ножен черный меч. Пелагея нащупала впотьмах градусник и вставила ей под мышку.

— Кроме спасения мира, есть еще кое-что, — туманно сказал Незримый. — Слышал, в городе говорили о Мерде. Если она та, о ком я думаю, ей нужно будет вернуть прежний облик, прежде чем она окончательно закоснеет во зле.

* * *

Ночной лес мог напугать кого угодно, только не Киприана. У Киприана были сотни глаз. Все они принадлежали деревьям и подсказывали направление, когда собственное зрение подводило. Среди черных стволов, уходящих в беспросветное небо, он ориентировался, как у себя дома. Обходил стороной медвежьи берлоги, чутьем определял, где собираются волчьи стаи, и остерегался огоньков, прекрасно зная, что они заводят в гибельные топи. Если случалось встретить вепря, он уносил ноги со скоростью гоночного болида, который пока что не изобрели. Шорохи мелких грызунов в траве, уханье филина, шум крон, напоминающий ропот прибоя, — всё это завораживало. И Киприан вновь чувствовал единение с природой. Вновь хотелось пустить корни, прорасти глубоко под землю и напитаться водой из чистых источников.

Обглоданный лунный диск выглянул и в тот же миг поспешно скрылся за тучами, словно стыдился своего несовершенства. Взволнованно зашептались деревья. Им было отчего прийти в смятение. Они наперебой упрашивали Киприана свернуть с пути и возвращаться, пока есть шанс.

Приблизившись к тракту, он различил зверя крупнее белки, но меньше лисицы, и чью-то тёмную фигуру прямо посреди дороги. Не она ли поджидала их с Юлианой в ночь после концерта? Тот же бесформенный балахон, те же плавные, едва заметные движения. Мерда — а это оказалась именно она — высматривала горящими глазами лёгкую добычу. Голод выгонял ее из логова каждый вечер, едва садилось солнце. Но голод было не утолить.

Внезапно время совершило кувырок. Минутная, а с ней и часовая стрелка на башенных часах стали наматывать круги вспять, всё быстрее и быстрее, пока к горлу не подступила тошнота. Киприан, к своему ужасу, ощутил, как деревенеют конечности, как голова и плечи покрываются ветвями, а на ветвях — тронутые ржавчиной листья. Но это состояние длилось не больше минуты. Вот он уже снова человек… Не человек! Незримый. Память возвратилась в прежние времена. И столь чёткая, столь ясная картина еще никогда не вставала перед его внутренним взором. Словно наяву, он увидел, как и кем был отвергнут. Он увидел это, всего лишь поймав на себе взгляд жадных, лиловых глаз. И понял, что очутился в ловушке.

Мерда звала. Шептала мертвыми губами слова, от которых в жилах леденеет кровь. А потом взяла и сбросила капюшон. Киприан уже сделал шаг навстречу, но неимоверным усилием воли вернул самообладание. Скорость — его спасение. Он помчался сквозь чащу, как летают в небе кометы, и деревья зашептали вслед, что испытывать судьбу неразумно. Мерда опасна. Мерда пожирает рассудок, обрезая ценные нити, из которых соткана жизнь. Что-то до дрожи знакомое было в Мерде, когда она стояла без капюшона в лунном свете. Только вот что же?


Киприан хлопнул входной дверью, хотя вовсе не собирался, и перебудил половину дома. Пересвет резко поднялся, ударился о полку и с охами встретил книжный град, потому что не удосужился заранее поставить тома, как положено. Юлиана вынула затычки из ушей и грозно осведомилась, отчего переполох. Кекс и Пирог потянулись передними лапами и широченно зевнули. Причем оба — в одно и то же время.

Киприан чувствовал себя разбитым, словно неделями вспахивал поля. Он кое-как доволок ноги до гамака и без объяснений завалился спать.

14. Чудеса

Пересвет во всеуслышание объявил, что сегодня у него законный выходной на двух работах сразу. Упаковал термос с сухарями в полотняный мешок, подмигнул Марте, которая вышла размять спину, и полез назад в библиотеку. А чтобы лишний раз не беспокоили, заволок веревочную лестницу наверх.

На ходу делая зарядку, из тайной комнаты вышла Пелагея. Она возилась с Теорой, как с родной дочерью. Поила липовым чаем с лимоном и медом, меняла компрессы, следила за температурой. То ли наконец-то подействовали травы, то ли организм справился самостоятельно, но после завтрака Теора уже могла ходить. Правда, держась за стенки. Однажды она чуть не свалилась с лестницы. И если бы не Юлиана, ей, скорее всего, пришлось бы накладывать гипс. От второй тени помощи не предвиделось. Плоская, нисколько не окрепшая, она скользила за Теорой, изредка помахивая Корутом. Пелагее стало совестно. Ее прикосновение ничего не дало.

Скажи ей кто-нибудь год назад, что тишина может тяготить, она бы не поверила. Ее огромная домашняя тишина всегда была целительной. А что теперь? Киприан спит в гамаке богатырским сном. Юлиана сидит и дуется, как мышь на крупу, потому что ее, видите ли, разбудили ни свет ни заря. Теора дергается при малейшем шорохе. Марта молча возится со стряпнёй и до сих пор злится Пересвета за разлитую воду. А Пересвет притих наверху и строчит первую главу своей книги, попивая чай вприкуску с сухариками.

— Нет, так не пойдёт, — вслух сказала Пелагея. Обстановку следовало немедленно разрядить.

Она отложила недовязанный чулок, до которого в кои-то веки дошли руки, и прибегла к старой доброй шкатулке с лунной пылью. Когда от пола до потолочного люка протянулась блестящая, чистая лестница, Пелагея приподняла юбку и бегом помчалась по ступенькам. Продравшись сквозь завалы одеял и подушек, она с горем пополам спустила гигантскую арфу. Арфа со звоном ударилась о доски и чуть не пробила пол. Зато стала прочно — не сдвинуть. Поманив лестницу пальцем, Пелагея превратила ее в пыль и ссыпала обратно в шкатулку. А шкатулку убрала в ящик тумбочки. Марта запомнила каждое движение и потом долго хвалила себя за то, что так удачно выглянула из кухни. Координаты шкатулки выявлены. И хоть в этой шкатулке нет блуждающих огней, с ее помощью можно попасть на чердак.

События минувших дней всплыли в памяти как нельзя кстати. Перед тем как Марту сковало мертвенное бесчувствие, она собиралась прибрать к рукам шкатулку из резного дерева, где таилась невиданная сила. Сомнений быть не может. Блуждающие огни — на чердаке! И, похоже, их надежно охраняет запутанное сонное заклятие. А еще похоже, что на Пелагею заклятие не действует.

Нигде так хорошо не думается, как перед огнем с булькающим над ним котелком. А Марте было о чем поразмыслить. Поэтому она удалилась на кухню и приступила к варке куриного бульона, оставив все свои обиды за бисерной занавеской.

Тем временем Пелагея подкрутила колки и стала медленно перебирать струны. На изогнутой верхней стороне арфы была выгравирована надпись: «Сладкозвучная». И, надо сказать, надпись не врала. Звуки арфы действительно проникали в самую душу. Бульон у Марты начал выкипать, а ей хоть бы что. Теора присела на ступеньке, подперев голову кулаком, и пустила слезу. А Пересвет отложил книгу и долго витал в облаках, прежде чем догадался, какого рода магией его отвлекают.

— Тебе бы на сцену! — крикнул он. — Любому виртуозу нос утрёшь! Но если будешь вот так играть, я в жизни писателем не стану!

Юлиана слушала, затаив дыхание, и выражение надутой мыши постепенно сходило с ее лица, уступая место блаженной улыбке. Когда арфа умолкла, улыбку было не стереть. Приклеилась намертво.

— Как ты это делаешь? — безмятежно спросила Юлиана, не отводя глаз от потолка.

Пелагея до хруста размяла пальцы и потрясла кистями.

— Давненько к арфе не подходила. Руки уже не те. Закостенели, — сказала она. — А почему вы такие радостные? Произошло что-то хорошее, да?

* * *

Киприан проснулся к обеду, спустился в гостиную и первым делом сообщил, что ему приснилось затмение.

— Чертополох сушеный! — воскликнула Пелагея. — Ну и сны у тебя! Затмения снятся к несчастью.

— Мы имели несчастье ввязаться в твою войну с браконьерами, — заметила Юлиана. — Так что всё правильно.

— А к чему снятся пауки? — осторожно поинтересовалась Марта, разливая по мискам бульон. — Ма-а-аленькие такие, с белой паутины свисают и падают на кровать.

— Брр! — поёжился Пересвет. — Весь аппетит испортила!

Пелагея засунула ложку в рот, как ни в чем не бывало.

— Пауки? — переспросила она. — Они кого-нибудь ели? Плели коконы? Или так, баклуши били?

Юлиана с великим трудом проглотила остатки бульона и бросилась в ванную. Ей стало нехорошо. А Теора сидела, поглядывая на свое колечко, и робко улыбалась. На нитях гигантской паутины в ее новой чаше роса блестела и переливалась в свете солнца сотнями бриллиантов.

Сразу после обеда Пелагея раздобыла масла для подвесного фонаря, надела желтый непромокаемый плащ и резиновые сапоги в цветочек.

— Будем поздно, — предупредила она. — Возможно, очень поздно. Нить-оберег на столе. Как стемнеет, пойдите кто-нибудь, обмотайте ею дом. А то любят сюда соваться всякие…

Так и не уточнив, кто конкретно любит соваться, она вместе с Киприаном выдвинулась в лес — портить охотникам капканы. По крыше без устали стучал дождь. Теора прилипла к окну, над которым сушились мята со зверобоем, и понаставила на стекле своих отпечатков. Отпечатались подушечки пальцев, лоб и даже кончик носа.

— Можно погулять? — наконец не выдержала она.

Юлиана оглядела ее критическим оком.

— Что, отступила зараза? А ну, дай проверю.

Она заставила Теору показать горло, измерила пульс, давление. И только убедившись, что пациентка здорова, выпустила на улицу.

Спохватилась она, когда Теора уже вовсю кружилась под дождем и скакала по лужам, точно кузнечик. Вместе с нею кружилась и скакала вторая тень. Деваться тени было некуда.

Юлиана выбежала во двор и втащила девушку на крыльцо. Та успела промокнуть до нитки.

— Что творишь?! Совсем крыша поехала?!

Теора почувствовала, как наливаются кармином щеки, и чистосердечно призналась, что крыши у нее вовек не бывало.

— Мы без крыш живем. А капли, попадая на кожу, превращаются в бисер.

— Славные же у вас условия! Но… — Юлиана выдержала паузу и подняла указательный палец. — В Вааратоне многое отличается. Бисер из дождя здесь уж точно не добудешь. Посмотри, на кого ты похожа! Мокрая, хоть выжимай!

Заставив пристыженную Теору переодеться, она почувствовала себя хозяйкой дома и отправилась с ревизией на кухню.

Но Марте и без ревизии приходилось тяжко. Она, сама того не подозревая, перешла дорогу черному коту. Хотя переходить дороги — дело как раз таки кошачье. Чтобы ее не сочли обузой, Марта взвалила на свои плечи большую часть обязанностей, включая готовку. И Обормот заимел на нее зуб. Варить и жарить силой взгляда было его любимым развлечением. А тут его буквально вытеснили с кухни, заставив часами лежать на диване и киснуть со скуки. Обормот был недоволен. В критические периоды затяжного безделья он подкрадывался к занавеске и двигал предметы оттуда. Бил тарелки, вываливал мусор из ведра и опрокидывал всё, что можно опрокинуть. Марта настрадалась, но виду не подавала. Когда Юлиана вошла, она преспокойно сметала в кучку осколки фаянсовой супницы и даже пыталась напевать.

— Неубедительно притворяешься, — сказала Юлиана и, схватив губку, принялась оттирать от плитки капли засохшего жира. Потом они плечом к плечу одолели залежи грязной посуды, надраили все горизонтальные поверхности и напекли оладий — таких, что пальчики оближешь.

На исходе дня Марта наконец-то смогла присесть на скамейку и утереть с лица пот.

— Ох, умаялась, — вздохнула она, комкая вафельное полотенце.

— Зато время как быстро пролетело, — заметила Юлиана. — Теперь надо бы дом обмотать нитью этой, как бишь ее… Защитной.

— Давай, считалочку, — предложила Марта.

— Ну, нет, — отмела та. — Считалочки и жребии для трусов. А я храбрая. И отчаянная. И собак у меня целых две. Эй, Пирог, Кекс! Айда на прогулку!

Юлиана прихватила со стола черный клубок нити-оберега, небрежно набросила на плечи пальто и вместе с псами ушла в мглистые сумерки.

А когда вернулась, застала Пересвета за методичным уничтожением запасов провизии. Начал он с печенья и булочек, затем плавно перешел к варенью, а теперь за обе щеки уплетал любимое лакомство Юлианы — кедровые орешки.

— Ну, ты! Ну, я тебе! — с порога крикнула она и бросилась к Пересвету с твердым намерением его проучить. Кекс с Пирогом решили не отставать. Но парень развил небывалую прыть и резво забрался в библиотеку, утащив веревочную лестницу к себе.

Понаблюдав с высоты за тем, как Юлиана бушует из-за орешков, он по-турецки скрестил ноги, почесал в затылке и остро заточенным карандашом написал окончание первой главы:

«Пока одни устраивают скандал на пустом месте, другие стоят за правое дело и не думают о себе. Им бы арний из силков вызволить да охотникам планы испортить. А почему охотников в лес посылает Грандиоз, надо еще выяснить».

«Навряд ли из пустой прихоти», — подумал Пересвет и сунул карандаш в рот.


Из дому Пелагея выходила с боевым настроем, но на первом же изгибе тропы поскользнулась и чуть не пробороздила носом землю. Фонарь улетел в неизвестном направлении, Киприан получил нечаянный удар в челюсть. Зато Пелагея удержала равновесие.

— Сыроежки трухлявые! — в сердцах выругалась она. — Листьев нападало. И я руками размахалась. Ты уж не взыщи.

Киприан взыскивать не собирался. Он потер подбородок и заявил, что на нем любой синяк заживает в рекордно короткие сроки.

— А куда идти, хоть знаешь? — спросил он.

— Думала, ты знаешь, — выпучилась на него Пелагея. — Ты ведь у нас мастер-древовидец.

— И то верно, — кивнул Киприан. Он картинно завернулся в пурпурные одеяния, хотя красоваться было особо не перед кем. Резко повернулся вокруг себя и замер, прислушиваясь к тихой беседе сосен. Сосны негодовали. На ветви их дальних соседей опять нацепляли каких-то мешков с сетями. А у корней понаставили железных челюстей.

— За мной! — скомандовал он и быстро зашагал в чащу. Пелагея бросилась его догонять, шлёпая по лужам в резиновых сапогах поверх полосатых чулок. Киприан свои чудодейственные чулки оставил дома.

Когда они очутились на месте, голова у обоих слегка кружилась. К небу тянулись толстые стволы — все друг на друга похожие, с пушистыми шапками игольчатых крон. Изредка попадались размашистые дубы и рябины с гроздьями красных ягод. Но охотники народ смекалистый и наблюдательный. Они установили силки на соснах, потому что арнии чаще всего садились именно туда.

— Ну что, разделимся? — предложила Пелагея. — Тебе одна часть деревьев, мне — другая.

— А справишься? — опасливо спросил Киприан.

— Если буду падать, превращусь в горлицу. А произносить нужные слова ты меня уже научил.

Перепрыгнув через проползавшую мимо гадюку, она ободряюще улыбнулась.

— Тогда давай так и сделаем, — согласился Киприан. — Но в случае чего кричи.

Они разбрелись по лесу, условившись встретиться у дуба. Чтоб уж наверняка не потеряться, Пелагея привязала к дубу свою синюю ленточку для волос.


Арнии бились в силках, рискуя повредить крылья, и плакали, как дети. Пелагея выпускала их по одной. Становилась лицом к сосне и на древесном языке вежливо просила спустить ветви. Сосны проявляли удивительную покорность. Им и самим не терпелось поскорее избавиться от груза.

Когда дождь слабел, начинали роиться и надоедливо жужжать над ухом комары. Испив кровушки человека-клёна, они моментально падали замертво. А вот кровь Пелагеи пришлась им по вкусу.

«Сла-а-аденькая, — пищали они. — Устроим, братцы, пир горой!»

И чем ниже садилось солнце, тем сильнее пробуждался у них аппетит. Под конец у Пелагеи зудело всё тело. Даже непромокаемый плащ не спасал.

— Десять арний, — подсчитывала она, почесывая левую лопатку. — Из них две раненых — вылечила. Три капкана под палой листвой обезврежено. Интересно, как там Киприан поживает?

Киприан тем временем выпустил из ловушки двадцать третью арнию и со спокойной душой разломал девятый по счету капкан.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — сказал он.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — сказала Пелагея и огорчилась, что фонарь улетел в неведомые края. Сейчас бы зажечь огонь да осмотреться. Ночью чудеса и опасности ходят бок о бок. Например, маленький милый ёжик, который копошится в черничнике, и разъяренная дикая свинья.

Минуточку! Разъяренная дикая свинья?!

Услыхав хрюканье и визг, Пелагея бросилась наутёк. Свинья поняла, что ее боятся, хорошенько принюхалась и с удвоенным хрюканьем рванула следом. Вторым чудом после ёжика стал тот факт, что Пелагея сумела отыскать в темноте дуб с ленточкой. Припомнив фразы, какими принято умасливать деревья, она обняла дуб и взмолилась:

— Склони ветви, о, могучий повелитель зверей и букашек! По всему лесу гремит твоя слава! Соки в тебе текут благородные, а жёлуди я собираю в отдельную коробочку, чтобы их не съели свиньи, и тщательно проращиваю в тепле.

Речи дубу польстили, но кое-что всё-таки не понравилось. Пелагея напрасно его обняла. Он был из тех гордецов и недотрог, которые и корнем не пошевелят, если к ним прикоснуться. В общем, дуб прикинулся глухим. И Пелагее ничего не оставалось, кроме как лезть наверх самой. Дикая свинья опоздала. Несмотря на ярость, она всё-таки была неповоротливой. Пелагея забралась повыше, крепко вцепилась в ветку и замерла. Но свинья не собиралась сдаваться раньше времени. Чего у нее было не отнять, так это упрямства. Она забегала туда-сюда у подножия дуба в предвкушении, что добыча сама на нее свалится, и между делом лакомилась желудями. А Пелагея беспомощно висела на ветке. Живот урчал, сообщая, что пора бы уже и подкрепиться. Желтый плащ-дождевик порвался, а в кроне, как назло, опять зашумел ливень.

— Хрюшка, уходи! — в отчаянии крикнула Пелагея.

«Хрюшка» под дубом по-свински захихикала. Нет, уходить она не собиралась. И если бы не стрела, метко пущенная из лука, сидеть бы Пелагее на дереве до скончания века. Свинья надрывно завизжала. Заметалась, врезалась в ствол, точно слепая. Дуб дрогнул всей своей несокрушимой массой. На землю посыпались листья. И Пелагея только чудом удержалась на ветке. Третье чудо за сегодня.

Сочтя, что одной стрелы недостаточно, невидимый лучник снова натянул тетиву и попал зверю прямиком в голову. Визг прекратился, а из зарослей выпрыгнула рослая женщина в облегающем водонепроницаемом костюме, прямо как у аквалангиста. Она бросила лук на землю и наклонилась проверить, чисто ли дело сделано.

— Удачная вылазка, — совершенно обыкновенным голосом сказала она. Так говорят на светском приёме или в ресторане за ужином, когда заказывают блюдо от шеф-повара. — Уж папаша меня похвалит.

Затянув петлю у свиньи на шее, она поволокла дичь на тугом канате в непроглядную тьму. Пелагея боялась, что с ней поступят точно так же, поэтому крепче вцепилась в ветку, стиснув зубы и до предела напрягши мышцы. Дождь шелестел в листве, холодил спину, стекал с капюшона на лицо. Казалось, прошла бесконечность. Пелагея неотрывно смотрела на то место, где бесконечность назад убили ни в чем не повинного зверя, и тихо плакала вместе с небом.

Киприан возник у дуба черной фигурой в черных одеждах и глянул наверх.

— Эй, ты что там делаешь? — удивленно спросил он. — Слезай уже! Долго меня ждала?

Пелагея не ответила, только головой помотала.

— Не слезешь? Ну так я тебя сниму.

Одно неловкое движение — и она соскользнула, свалившись прямо Киприану в руки, словно большой, очень большой желудь. Киприан качнулся, но на ногах устоял.

— Просил же, если что случится, кричать, — с легким укором сказал он. Выяснилось, что Пелагея и двух слов связать не в состоянии.

— Убила хрюшку… Пустила стрелу и… — Во время паузы она всхлипнула. — Как же так, а?

— Ты, что ли, убила? — изумился Киприан.

— Не я…

— Стало быть, охотники. Но они убивают, чтобы прокормиться.

— Не охотники, — с трудом вымолвила Пелагея. — Женщина здесь была. Зоркая, стреляет без промаха, и тьма ей не помеха. Но зачем женщине, да еще среди ночи?..

Последнюю фразу она произнесла бесцветно и глухо, словно вот-вот сомлеет. Киприан перехватил ее поудобнее, смирился с тем, что рыжая шевелюра так и будет липнуть ко лбу, и помчался через лес, норовя обогнать само время.

Дома ее укрыли тремя одеялами, дали кипяченого молока с мёдом, а Юлиана собственноручно поставила ей горчичники в шерстяные носки.

— Сегодня я повстречала три маленьких чуда, дикую свинью и женщину, которая убивает ради забавы, — слабо сказала Пелагея.

— А еще она с дерева упала, — добавил Киприан. — Почему, спрашивается, в горлицу не превратилась? Меня ведь могло рядом не быть.

— Да, почему? — встрял Пересвет, хлопая глазами.

— Чтобы стать горлицей, надо трижды вокруг себя повернуться. А когда падаешь, мысли совсем о другом, — призналась Пелагея. — И сноровки никакой.

Киприан сдержанно рассмеялся.

— Мы вывели из строя много ловушек. Арнии охотникам не достанутся. Так что теперь нам положен полноценный отдых.

Марта сообразила, что настал ее черед, вышла в гостиную с серебряным подносом и любезно осведомилась:

— Против оладушков не возражаете?

Теора переменилась в лице, как будто ее только что нарекли королевой всех миров и пообещали, что отныне не будет ни мора, ни голода.

— Иноземные угощения! — вскричала она. — Всегда мечтала отведать!

Она потянулась к подносу, но Марта легонько хлопнула ее по руке, и девушка вспыхнула от смущения.

— Сначала пусть хозяйка отведает, — с улыбкой сказала Марта и сладко обратилась к Киприану. — Вы тоже, сударь, заслужили.

Юлиану кольнуло нехорошее чувство, но она тотчас его подавила. После того как проведешь с человеком полдня за вылизыванием кухни, начинаешь относиться к нему с гораздо большим пониманием.

15. Неудачная охота

Завидев Селену, сторожа отвесили по поклону, расступились и без единого звука отперли ворота. Поместье Грандиоза пленяло воображение. Выстроенное на участке в десять гектаров, оно поражало изяществом, тонкостью архитектурных линий и тщательностью, с какой был отделан каждый сантиметр фасада. Всё, что к фасаду не относилось, давным-давно пришло в упадок и имело жалкий вид. Селена криво усмехнулась, натянула веревку и поволокла свинью по выложенной гравием дорожке. Во мраке металось пламя высоких факелов, воткнутых по периметру аллеи. Очередная причуда Грандиоза. Он приказал выбросить газовые фонари на свалку и заявил, что поместье ночью куда внушительней смотрится в бликах неукротимого пламени.

От недавнего азарта не осталось и следа. Селена заставила себя сделать еще несколько шагов, кое-как добрела до мраморной лестницы и опустилась на ступени, переводя дух. Теперь добыча не внушала ничего, кроме отвращения.

— Молодая госпожа, Великий ждет, — услужливо проговорил лакей и отворил дверь в залитый светом холл. К чему громкие звания, подумалось Селене, когда Грандиоз с пеленок знает все ее слабости? Как-никак, родной отец.

Она поднялась и перебросила веревку через плечо. Слуга кашлянул.

— Прошу прощения, этот зверь…

— Зверя не трогать, — резко сказала она и вздернула брови. С ее мимикой можно было бы смело идти в актрисы, но Селена выбрала скитания по лесам.

— Вот, — сказала она, представ перед Грандиозом в своем облегающем темно-синем костюме. — Я освоила саблю и копье, попадаю ножом в цель с двадцати метров и стреляю из лука получше твоего телохранителя.

Она ударила околевшую свинью ботинком на толстой подошве и сложила руки на груди.

— Выдай мне ружье, завтра я отправляюсь с охотниками! — потребовала Селена.

Грандиоз выслушал ее с отстраненным выражением лица и даже бровью не повел, когда речь зашла о ружье. Он увлеченно разглядывал подарки поклонников: серебряные ложки, обитые бархатом шкатулки, флаконы заграничных духов.

— Ружья не будет, — равнодушно сказал он. — Лучше, вон, духи попробуй. Как тебе, а?

От возмущения лоб у Селены покрылся морщинами, точно кожура зрелой чинолы. И Грандиоз с поспешностью добавил:

— Я, конечно, ценю твое стремление к превосходству. Ты выделяешься среди других. Но пора бы уже остановиться, не думаешь? Ты могла бы стать полезной здесь, а грязную работу предоставь подчиненным.

Видя колебания дочери, он решил применить самое верное средство:

— В отличие от Гедеона, ты не размениваешься на мелочи и не тратишь время на ерунду, вроде скрипки. Тебя ждет великое будущее.

Лоб у Селены мгновенно разгладился. Она всегда выигрывала в сравнении с младшим непутевым братцем. Пока тот часами пиликал смычком по струнам, она оттачивала навыки в боевых искусствах и метании холодного оружия. Ее тело приобрело гибкость. Ум, надо полагать, тоже. Ее прозвали богиней кинжалов, и Селена страшно гордилась собой. Любая лесть для нее была сродни сладкому бальзаму, который пить бы и пить.

— А сестра твоя, Рина, — продолжил Грандиоз. — Последи за ней, будь добра. В последние дни она редко бывает дома. Вечно в полях пропадает. И смотри, чтоб она не вздумала в подземелье сунуться. Такой, как она, только дай повод, сразу разнесет по городу сплетни. Я могу доверять только тебе.

— Хорошо, отец, — сказала Селена. Тряхнула копной черных волос и, расстегивая на костюме молнию, двинулась к себе. На полке у зеркала дремало последнее новшество — телефон с трубкой, похожей на душевую лейку. Селена зажгла керосиновую лампу и вгляделась в свое отражение. Опять эти ненавистные веснушки! Когда только успели появиться?!

Намазав щеки приличным слоем отбеливающей смеси, она выдвинула ящик и потрясла коробку с басмой. Пора бы пополнить запасы. Покажешься на людях с волосами мышиного цвета — и всё, прощай, титул богини. Нет, ей, и правда, стоит больше за собой следить и попечься о репутации. А пробираться по глуши в грязи, мокнуть под обложными дождями и стрелять дичь занятие не для знатных особ. Что отец говорил насчет сводной сестры? Проследить, от поисков отвадить, о передвижениях доложить. Повесив костюм сушиться, Селена зарылась в одеяла и во весь рост вытянулась на кровати. Завтра она проснётся по первому же сигналу с патрульного дирижабля и двинется по сестрицыным следам.

Только вот завтра наступило, на дирижабле протрубили раз, другой, а Селена как лежала, так и продолжала лежать. Она вскочила с безумным видом, лишь когда в дверь постучалась горничная. Часы показывали десять утра, на голове творился бардак, веснушек после крема высыпало вдвое больше. Но бороться с ними было некогда. Наскоро переодевшись, Селена выбежала на задний двор к конюшне. Уска-Калы там не обнаружилось.

Город ожил еще в восемь, забурлил потоками безлошадных экипажей ближе к девяти и пришел в относительно устойчивое состояние, когда добросовестные клерки, секретари и помощники директоров заняли свои рабочие места. Ученые корпели над докладами, студенты шептались на лекциях, изобретатели мастерили причудливые конструкции.

Рина была далеко от всего этого. Невзрачные цветы обочин и пустырей провожали их с Уска-Калой к подвижным горам. Дорога сбегала в низины, весело поднималась на холмы, огибала небольшие рощи и уходила за горизонт. Прямо по курсу медленно плыла на запад аметистовая гряда облаков. Но Рина знала: на запад плывут вовсе не облака, а настоящие горы с пещерами, опасными перевалами и захватывающими дух пропастями. Говорят, будто в одной из пещер растут деревья с драгоценными камнями вместо листьев. Иные — что на дне той пещеры темнеет озеро без дна. И кто в озеро нырнёт, обретет дар предсказывать судьбу. Третьи считают, в пещере можно отыскать любовь всей своей жизни. Что уж греха таить, Рине не помешали бы ни камни, ни пророческий дар, ни любовь. Разжившись самоцветами, можно проститься с бедностью, купить особняк где-нибудь на берегу Глубокого моря и зажить вдали от семейства, где тебя ни в грош не ставят. Талант предвидения пригодится в любом случае. Ну, а третье… Рина зажмурилась и крепче сжала уздечку. Преданное сердце никогда не утратит цены.

* * *

В «Синем маяке» по случаю своих именин хозяин закатил пирушку. Он бесплатно подливал посетителям пива, горланил застольные песни, резался в карты и чуть было не проиграл собственную жену. Жена, конечно, не простила и отдубасила его скалкой под дружный хохот. Спустя час хохот сменился шумными спорами, за которыми последовала пьяная потасовка. Дерущихся разнимал сам старейшина. Он пришел в кабак с друзьями — персонами, в обществе довольно заметными. Атмосфера «Синего маяка» напоминала им о прежних, беззаботных временах, когда тоска была всего лишь словом, а солнце светило чаще. Скрипучие стулья, поющие половицы; дверь, мяукающая на несмазанных петлях, — старейшина помнил каждую мелочь. За тридцать лет перемены кабак почти не затронули. Разве что бочек с пивом прибавилось, да бармен усы отрастил. Окна с деревянными подоконниками не мыли с позапрошлого года, на стенном ковре со скрещенными саблями, как обычно, пировала моль. Туманные личности за столиками, пройдохи, бездомные — старейшину успокаивал их диковатый и безумный вид. Его умиротворяли даже драки.

— Не брани их, барин! Пускай пар выпустят, — снисходительно сказал он хозяину. — Я тоже в молодости был горазд кулаками поразмахивать. Да-а-а, лихие времена, барин, мы с тобой пережили: дворцовый переворот, исчезновение короля, восстания, казематы. Многих тогда сослали на острова. А сейчас что, барин? Тишь, благодать. Нового короля, говорят, никто в лицо не видел. Но главное что, барин? Налоги он не дерет, указы у него сносные. Видать, о благе народа печётся.

Хозяин с бурой физиономией рассеянно покивал, прихлебнул пива и напрочь забыл потребовать у забияк возмещения за испорченную мебель да расколоченную вдребезги вазу.

Вот потому-то старейшину и любили, а если надо, стояли за него горой. Он умел вовремя отвлечь.


За столиком по соседству собралась разношерстная публика: заросший щетиной бродяга, худая скуластая старуха с проницательными глазами-щёлками, пузатый и лысый владелец золотого брегета и жеманная дама. Все взоры были направлены на жеманную даму, вернее, на ее руку. По руке гадал дед Яровед.

— Ваше будущее словно калейдоскоп! Новые люди, новые события. Вы окажетесь в центре внимания, в окружении славы и почета. А еще я вижу розу… — тут Яровед прервался, постаравшись придать своему лицу выражение крайнего удивления. Его глаза вылезли на лоб, куцая седая бороденка затряслась, и он продолжил с придыханием: — Роза от важного мужчины. О да! Этот незнакомец перевернет вашу жизнь! «Сделает вас человеком», — чуть было не ляпнул Яровед, но вовремя спохватился.

Юная особа вырвала благоухающую духами руку из дряблых рук прорицателя и бросила в коробку несколько монет. Дед живо выгреб деньги, заработанные на предсказаниях, рассовал по карманам и переместился к барной стойке, где потребовал выпивки.

— Шумно сегодня в «Синем маяке». Хозяин, что ли, угощает? — праздно поинтересовался он.

Усач за стойкой напустил на себя серую скуку, хотя минутой раньше хохотал над услышанной из зала пошлой шуткой.

— Уже не угощает, — сказал он Яроведу. — Когда музыкантов пришлёшь, дед? Обещаниями сыт не будешь. Я еще на прошлой неделе приглашения разослал. У дочки свадьба вот-вот.

— Пришлю, пришлю, — замахал руками Яровед. — Со дня на день непременно будут! Но сам ведь знаешь, люди искусства пошли несговорчивые. Предоплаты требуют.

— Ах, предоплаты?! Им прежней мало?

— Гитарист подхватил простуду. На лекарства не хватает, — как можно убедительней ответил старик.

Усач нагнулся и исчез под стойкой, после чего раздраженно припечатал к столешнице пачку купюр.

— На лекарства должно хватить. Только смотри, чтобы на этот раз непременно явились! — стукнул кулаком бармен.

— Какие вопросы?! — заюлил дед. Пачка мгновенно утонула в кармане его поношенного пиджака. Яровед даже пересчитывать не стал.

Из «Синего маяка» он вышел в отличном расположении духа. Ни по руке, ни на кофейной гуще теперь можно было не гадать. Он и без того знал, чем обернется его очередная ложь. Но прежде он будет кутить на протяжении целой недели и разок, а может быть, два сходит на концерт Грандиоза, которого все так хвалят.

«Ну и глупец этот бармен, — подумал Яровед. — Клюнул на каких-то музыкантов! Его ничего не стоит обвести вокруг пальца!»

В другом кабаке он, как следует, обмыл нечестную сделку и вернулся в съемную комнату пьяным вдрызг. Личных вещей у него почти не было. Всё равно скоро опять съезжать. Как только станет ясно, что его обещания сплошной обман, а предоплата — способ выманивания денег, Яроведу пришлют повестку в суд. Начнутся тяжбы, разбирательства и бесконечная головная боль. До суда Яровед с внучкой должен сбежать.

Внучка — десятилетняя Майя — встретила его в слезах. Она сидела на смятом покрывале и рыдала в три ручья. Ее любимую тряпичную куклу разорвал хозяйский пёс.

— Ревет, опять ревет, дурёха, — проворчал дед, вступая в единоборство с подвернувшимся под руку шкафом. У шкафа не было шансов. Когда Яровед напивался, старческое бессилие странным образом его покидало. Он мог свернуть шею первому встречному — и не заметить. Согнуть кочергу — и решить, что так оно и было. Когда он уперся руками в шкафную створку, та затрещала, отломилась и полетела на пол, хлопнувшись прямо перед Майей. Девочка вздрогнула и затихла, а в следующую секунду разразилась буря.

— Чем ты занимаешься, пока я работаю? — прикрикнул дед на внучку и сбросил поношенные башмаки. От них шла ужасная вонь. — Давай, чисти!

Майя послушно взяла башмаки, на коленках подползла к комоду за щеткой и случайно ее уронила. Яровед весь затрясся от гнева. Задрожала куцая бороденка, лицо перекосила гримаса ярости, и он порывисто выхватил из штанов ремень с тяжелой медной пряжкой. Пряжка оцарапала Майе руку, больно ударила по спине и оставила на боку пару лиловых синяков. Яровед замахнулся снова, но девочке удалось увернуться. Она выбежала на улицу, под проливной дождь, с глазами, полными ужаса, всё еще прижимая к животу дедов башмак. Что ж, зато теперь Яровед ее не догонит. Разве только в тапочках.

Она мчалась мимо одиноко горящих газовых фонарей, по каменным улочкам, где не росло ни единого дерева, под которым можно было бы укрыться. В дырявых шортах чуть выше колена и легкой майке она вымокла и продрогла за считанные секунды. Спрятаться в подъезде? У Майи возникала такая мысль. Но в подъездах таился густой мрак. По словам соседки, по ночам там ошивались привидения, вурдалаки и люди с нечистой совестью. А лес — такой добрый, такой родной. Девочку почему-то непреодолимо тянуло к Сезерскому тракту. И тому была причина. Несмотря на дождь, Мерда учуяла неприкаянную душу и позвала сквозь расстояние.

Спотыкаясь и оскальзываясь на камнях, девочка едва на нее не налетела. Когда Мерда развернулась, когда растопырила руки с узловатыми пальцами, Майю объял леденящий страх. Ее пронизывал ветер, с неба на нее бесконечным потоком лилась вода. Царапины кровоточили, из-за холода боль от синяков почти не ощущалась. И страх этот окончательно лишил ее воли.

Мерда надвинулась и нависла, светя глазами, точно лазером. Майя из последних сил ухватилась за край каната, который связывал ее с реальным миром. Мерда уверенно тянула с другой стороны. Сегодня она наконец-таки насытится. Сегодня ей перепадет чистый детский разум… Она приготовилась рвануть канат на себя, но его обрубили в самый неподходящий момент.

Девочку выхватили из «объятий» Мерды, перенесли под сень деревьев и обернули, как полотенцем после купания, сухой тканью. Майя услышала громкое дыхание своего спасителя, и идущее от него тепло понемногу рассеяло тревогу. Дождь по-прежнему лил как из ведра, шуршал по тонкой клеёнке, а на ткань не попадал.

— Теперь она бессильна, — прозвучал ровный, спокойный голос. — Не бойся. Мы не дадим тебя в обиду.

16. Лекарство от грусти

Больше голос ничего не сказал. Майя очень хотела не бояться. Она моргнула раз, другой. Зажмурилась и приоткрыла глаза. На нее из туманной мглы с неимоверной прытью неслись черные стволы-колонны и ветви кустарников. Но она оставалась неуязвимой.

Киприан доставил ее домой в целости и сохранности. Не на съемную квартиру, конечно нет. Майю встретили блинами, березовым соком и вареньем из дикой вишни, что растет на склонах холмов. Ее встретил веселый, трескучий огонь в камине, важный кот Обормот, две любопытные собаки и красивая девушка с волнистыми белыми волосами, похожая на волшебницу. Из-под пшеничной чёлки на Майю таращился паренёк с карандашом за ухом. Рядом расхаживала дама в вечернем наряде, который напоминал панцирь блестящего зеленого жука. Из-за всего этого внимания девочка не выдержала и потупила взгляд. Да, так лучше. Смотреть в пол или на симпатичные мордочки псов. А потом она увидела юбку с оборками. Было сложно определить, сколько у юбки слоёв. Но от ее владелицы исходил такой безбрежный покой, что Майя вновь подняла глаза. Пелагея незамедлительно вручила ей чистую сменную одежду и провела в ванную, где долго терла губкой с лавандовым мылом. К великому удивлению Майи, ни синяков, ни царапин на коже не обнаружилось.


— Ты прямо как чувствовал, — сказала Юлиана, поправляя Киприану кленовый венок. — Капканов не нашел, зато спас ребенка от Мерды. Удачная вылазка. А мы уже которую ночь нормально не спим.

— Романтика! — заулыбалась Марта. Она сидела за столом, у тарелки с блинчиками, опиралась подбородком на сплетенные пальцы рук и бросала на Киприана восхищенные взгляды. Затем ни с того ни с сего переместилась на диван и взяла человека-клёна под локоть.

— Вы, сударь, настоящий герой! — с восторгом сказала она. Киприан польщенно улыбнулся. А в Юлиане закипела злоба, которую она так тщательно пыталась скрыть. И неизвестно, чем бы всё обернулось, не выйди из ванной Пелагея.

— Друзья мои, — объявила она. — Нам понадобится еще одно одеяло! Для девочки.

— А как девочку-то хоть зовут? — спросила Юлиана.

— Не говорит она. Всё только плачет.

— Плачет? — округлила глаза Теора. Она играла на полу с Кексом, бросая деревянную косточку, чтобы тот ее принес.

— Никак не успокоится, — подтвердила Пелагея. — А ты иди, давай, спать. Утро, вон, уже не за горами.

Она направилась к тумбочке и вытащила шкатулку с лунной пылью. Марта рывком поднялась на ноги.

— Можно, я с тобой?

— Куда? На чердак? Ну, нет. На чердаке ты мигом уснёшь. Потом добудись тебя, попробуй.

«А я скоренько, на пару секунд. Туда и назад», — чуть не брякнула Марта. Произнеси она это вслух, и начались бы бесконечные расспросы. Всплыла бы информация о блуждающих огнях, а там пиши пропало. Марту осудят, выгонят из дома в ливень и тьму. Разве ж правильно на чужое добро зариться, пусть даже об этом добре сама хозяйка не знает? Но у Марты выбора нет. Однажды, правдой-неправдой, она всё-таки попадет на чердак. Пелагея и понятия не имеет, что пригрела воровку.

Отправив ее отдыхать, Пелагея поднялась по хрустальной, лунной и еще неведомо какой лестнице, пошуровала на чердаке и добыла лоскутное одеяло из верблюжьего пуха. Оно было сшито из квадратиков всех возможных расцветок. А на квадратиках красовались белые зигзаги, волнистые линии, крапинки и звездочки, похожие на звезды в глазах кота Обормота. Укроешься таким одеялом — позабудешь все горести одним махом.

После купания Майя почувствовала дикую усталость и без задних ног завалилась спать. Ее поместили в комнату с бесконечностью вместо северной стены. Спели для порядка колыбельную (первую колыбельную в ее жизни) и чмокнули в лоб. Именно так должен был бы кончаться каждый ее день. Но вышло иначе. Дед забрал ее у родителей, потому как те, по его мнению, не умели воспитывать. Он оказался слишком строг, не в меру требователен. А потом запил, начал обманывать и влезать в долги. Стоило на горизонте замаячить кредиторам, Яровед срывался с места и уезжал вместе с внучкой первым же поездом. Так они и скитались по всему Вааратону.

Сегодня, несмотря на встречу с Мердой, Майя впервые была счастлива.

Пересвет подождал, пока ее уложат, поглядел вокруг и, заявив, что ночь — самое время для творчества, принял многозначительный вид.

— Пойду поработаю над отрывком, — важно сказал он. Теперь это была его любимая фраза.

Марта, засыпая, только хмыкнула. Когда сон вступил в свои права, ей привиделись блуждающие огни. Один за другим они проникали в тело сквозь ноздри, уши, рот, делая ее огромной, как гора. Она превращала камни в крошку всего лишь нажатием пальца. Подошвами сандалий давила экипажи, как мышей. И водила ладонями над крышами городских построек, словно так могла определить, где поселился подлец, продавший в рабство ее семью. Его квартира среди сотен других квартир отыскалась на удивление легко. Но сорвав крышу с кукольного домика, Марта содрогнулась от отвращения. Внутри копошились мелкие букашки с перепончатыми крыльями. Раздавить их, всех до последней! Она осуществляет свое намерение с приходом незваной зари. И видение растворяется, как растворяются в глубинах сознания ничего не значащие сны.


Несмотря на потрясение, девочка проспала до обеда, так что Пелагея уже начала волноваться, не случилось ли чего. Но Майя пулей выбежала из тайной комнаты, едва почуяв запах борща. Пока она спускалась по лестнице, Теора смотрела на нее во все глаза. Девочка двигалась слишком уж угловато. Она, как филин, вжимала голову в плечи и боялась встречаться взглядом с людьми. Чего не скажешь о котах. В гостиной дорогу ей нагло преградил кот Обормот и решил отточить свои навыки гипноза. Но не тут-то было. Пелагея схватила его за шкирку и под протестующее шипение выбросила во двор.

— Всё равно прыгал через меня с пяти утра, — отшутилась она. — Давно пора проветриться.

Майя выглядела вялой и подавленной. Как будто не ее вчера откармливали блинчиками и купали в родниковой воде.

— Присаживайся, — пригласила Марта, похлопав рукой по скамейке. Девочка двинулась было к ней, но потом передумала. Худоба, короткая черная стрижка и острый подбородок сообщали Марте некоторую строгость. Почти так же выглядела хозяйка, чей пёс превратил тряпичную куклу в ошмётки.

— Да что скамейка! — обворожительно улыбнулся Киприан. — То ли дело диван!

Улыбка эта появлялась у него невзначай по любому поводу и пронимала Марту до мурашек, как холодный, но многообещающий апрельский ветер.

Майя с готовностью уселась рядом с Киприаном, однако по-прежнему молчала.

— Так как тебя звать? — Приблизилась к ней Юлиана. От Юлианы веяло страстью к путешествиям и разным новомодным штуковинам, которые создают в городе инженеры-механики. — Как-как? Майя? Очень красивое имя! — одобрила она. — А где твои родители? Или, может, бабушки, дедушки?

При слове «дедушки» нижняя губа у Майи задрожала. Дёрнулись плечи, на щеках проступили красные пятна. И девочка ударилась в слёзы.

— Ну вот, что ты наделала? — с мягкой укоризной сказал Киприан.

Здесь Пересвет ввернул бы, что без веской причины маленькие девочки не разгуливают по улице ночью и что у нее наверняка нелады в семье. Но Пересвет ушел в дом печати и обещал быть не раньше семи вечера.

Майя между тем судорожно глотала воздух, захлебывалась слезами и останавливаться, судя по всему, не собиралась.

— Горе ж ты луковое! — воскликнула Юлиана и в два прыжка очутилась у летающей кровати. На приделанном к изножью крюке висела сумочка, где хранились незаменимые вещи. Например, разноцветные гольфы Киприана, которые однажды вернули его к жизни. Незаметно спрятав гольфы в карман юбки, Юлиана ринулась в прихожую и приволокла оттуда складную ширму. Марта с Пелагеей переглянулись: что она задумала?

— Пуговицы! — потребовала Юлиана. — Четыре штуки!

Пелагея помчалась за пуговицами, как будто от них зависела ее судьба.

— Иголку! — раздался из-за ширмы звонкий командный голос. За иглой побежала Марта.

— Нитки! — Катушку ниток принёс в зубах Пирог. Он так энергично вилял хвостом, словно сейчас из ниток, иглы и пуговиц вот-вот получится связка вкуснейших сосисок. Но получилось кое-что другое.

— А теперь замрите! — объявила Юлиана. — Представление начинается!

Из-за ширмы выскочила разноцветная глазастая змеюка и заговорила человечьим голосом.

— Ну-ка, кто тут у нас сырость развёл? — пискляво осведомилась она. — Ага! Майя, болотная царевна!

Девочка при появлении змеюки забыла, как плакать, и едва не разучилась дышать. Челюсть отвисла сама собой. Рядом с куда более комичным видом сидел Киприан.

— А чего, спрашивается, устраивать болото, когда руки-ноги на месте? — вопросила змеюка. Она изогнулась и поползла налево. — У меня-то ни рук, ни ног. Даже глаза ненастоящие.

Последнее признание стоило змеюке одного выпавшего глаза. Пуговица отвалилась, упала в «зрительский зал» и некоторое время в полной тишине катилась по полу, прежде чем Кекс не прихлопнул ее лапой.

Тут Марту и Пелагею одновременно скосил припадок хохота. Они схватились за животы и сползли под стол.

— Эй! Это же мои счастливые гольфы! — крикнул Киприан, когда вторая змеюка вылезла из норы погреться на солнышке. Заприметив первую, она приняла оборонительную позицию и простуженно сообщила:

— Пограничная зона! Покажите ваши документы!

Чтобы озвучить второго персонажа, Юлиана специально зажала нос.

— Я одноглазый пират! Какие могут быть документы?! — возразила полосатая змеюка под номером один.

Теора залилась смехом — тонким и чистым, как звон колокольчика. Похоже, ее тень тоже веселилась от души. Только Майя была белее бумаги и боялась шелохнуться, словно на спектакль за ней явился мрачный жнец с косой. Неожиданно Киприан сорвался с места. Метнулся в сторону пурпурно-рыжим ветром и спрятался за ширмой. Напротив полосатого «пограничника» и одноглазого «пирата» из глубин вынырнул чужак в серой пижаме. Разноцветные герои Юлианы покосились на него с крайним недоверием.

— Документы, документы! — сварливо сказал «пират». — Вот, кого нужно проверять!

— Не проверять, — коварно поправил «пограничник». — Давай защекочем его до полусмерти!

Услыхав, что уготовано ему злым роком, серый чужак принялся улепетывать. Но змеюки настигли его с широко разинутыми ртами. В этот миг Майю прорвало. Она еще никогда так громко не смеялась и не топала ногами. Этап разморозки был успешно пройден.

Пелагея впустила кота, который с истошными воплями скрёбся в дверь. Налила ему в миску топлёного молока и позвала друзей к столу. Ее до сих пор время от времени сотрясал беззвучный смех, поэтому борщ из черпака расплескался по скатерти. Майе досталось на пять капель меньше, чем было рассчитано. Киприан налил себе сам. Юлиана поворотила от борща нос и заявила, что дождется вареной картошки. А Теора так и вовсе сказала, что грубая пища ей ни к чему и что отныне она будет питаться исключительно небом. Пелагея пожала плечами. Небом — так небом. Но вот вопрос, долго ли на небесной диете протянешь?

Марта хлебала борщ с таким усердием, словно хотела наесться на всю оставшуюся жизнь.

— Когда настроение хорошее, организм работает, как часы, — сказала она и со смаком оторвала зубами кусок черного хлеба.


После обеда Обормот повел себя, как совершенно нормальный кот, и приступил к тщательному умыванию. Поэтому Марта отправилась мыть тарелки со спокойной душой. Но стоило ей закончить с последней тарелкой, как вся стопка сверкающей посуды грянулась оземь. Изощренная месть Обормота поистине не знала границ. Когда Марта выбежала, чтобы его отчитать, он неподвижно сидел, обернув лапы хвостом, и созерцал дали, недоступные простым смертным.

…- Убирайся из нашего дома! Уходи прочь, грязный дырявый носок!

Разноцветная змеюка с единственным целым глазом стремительно бросилась вперед и укусила чужеземца в серой пижаме. Когда Майя надела гольфы на руки, оказалось, что они ей великоваты. Но даже ее маленькие ручки смогли оживить вязаных змей. Теперь они враждовали.

— Почему я не заслужил? — спросил серый чужеземец. — Разве я не такой, как ты?

— Ты унылый и приносишь несчастье! Родители от тебя отказались, дед лупил тебя ремнем. А еще у тебя нет друзей. Уходи, пока цел!

— Я не виноват, что родители и друзья меня бросили! — дрожащим голосом возразил серый носок. Он всхлипнул, съежился и стал напоминать улиточную раковину. Теора осторожно погладила его по «голове».

— Ты и правда не виноват, — сказала она. — И не должен корить себя за то, на что не в силах повлиять. В конце тернистого пути всегда светит солнце. Оно ждет тебя, поверь. А пока, чтобы проще было идти, возьми моё колечко.

Теора сняла с пальца серебряное кольцо с зеленым бриллиантом и протянула девочке.

— Этот камень способен вылечить любую боль. Если станет грустно, приложи его ко лбу — он заберет всю грусть. И когда ты поднимешь голову, перед тобой засияют голубые небеса.

Подарок Майю впечатлил. Гольф с носком внезапно связала крепкая дружба, а девочка аккуратно взяла кольцо и, полюбовавшись камешком, последовала нехитрому совету. Раньше они с дедом на завтрак, обед и ужин ели вермишель с консервами, которые часто оказывались просроченными. Выяснилось, что у грусти, как и у консервов, есть свой срок годности. И этот срок истёк сегодня, ровно в тот момент, когда камень, добытый на границе миров, коснулся лба.

17. Грандиозная тайна

— Если хорошенько не запрёшь клетки, я тебя самого в клетку посажу! — пригрозил Грандиоз бесцветному человечку в котелке. Человечек тут же шмыгнул в авиариум, но не прошло и минуты, как он вернулся с поникшей головой.

— Позвольте доложить. Тех, чьи голоса выпивает механоглот, решеткам не сдержать. Они и сквозь стены просачиваются. Что, если кто-нибудь увидит?

Грандиоз похлопал цепочку на толстом животе и накрутил на палец.

— Даже если и увидят, примут за привидения. Не о чем беспокоиться. Ступай! Завтра получишь вознаграждение за месяц. Я щедро плачу, ты же знаешь.

— О да, о да! — засуетился человечек. — Великий не бросает слов на ветер. Его обещания — закон!

Он снова шмыгнул в авиарий и больше не показывался. Грандиоз без зазрения совести запер его на ключ. Такова договоренность. Ужин позади, всё необходимое для ночлега слуге предоставлено. А если птицы не дадут ему спать своими криками, мучения с лихвой окупятся.

Грандиоз тяжелой поступью отправился в кабинет и первым делом избавился от сюртука. Ему было жарко. Вслед за сюртуком на спинку стула небрежно лег жилет, за ним полетела цветастая рубашка. Под рубашкой обнаружилось еще несколько слоёв прилегающей одежды, которую Грандиоз с раздражением снял через голову. Горловины трещали по швам. Но усилия, с которыми он каждый день напяливал на себя слой за слоем, того стоили. Наряжаясь на выступления, как капуста, он знал, на что идёт. Часы мучений в тесной, пропитанной потом одежде дарили ему благодарных слушателей, а заодно и их денежки. Грандиоз почти ничего не делал. Стоял на сцене и пел, как ему вздумается. Но публика была на седьмом небе от счастья. Вот оно, признание! Вот она, долгожданная слава! Насмешек больше не будет. Он утёр нос придирам из Пеметона раз и навсегда.

— Прошу прощения… — В дверь без стука просунулся длинноносый жандарм с подкрученными усами. — Следы Вана затерялись в пустоши. Наш поисковый отряд делает всё возможное, но…

Грандиоз свирепо на него зыркнул и чуть не превратил в золу.

— Это что еще за номер?! Мой управляющий даёт задний ход, а у вас недостает ума, чтобы его поймать?! — прошипел он и, спохватившись, тотчас прикрылся рубашкой. Поверх тонкой невзрачной майки у него на шее болталось и позванивало десятка два одинаковых желтоватых кулонов. Жандарм притворился, что не заметил, и отвесил глубокий поклон.

— Исполним всё в точности, как велено.

— А что велено? — едко поинтересовался Грандиоз.

Жандарм встал по стойке смирно и приложил руку к козырьку. Его усы как будто завились еще сильнее.

— Поймать, в кандалы заковать, память стереть!

— Кандалы — лишнее, — зевая, сказал Грандиоз. — А память — это да. Сотрите любым способом. В крайнем случае используйте Мерду.

— Ме-Ме-Ме… — стал заикаться жандарм. Грандиоз состроил неприязненную мину.

— Не утруждайтесь. Ваш голос напоминает козлиное блеянье. А касательно Мерды — выполняйте, если не останется вариантов. Но это не должно просочиться в прессу. Я понятно выразился?

— Предельно ясно, Великий! — воскликнул служитель порядка и, не переставая кланяться, вышел из кабинета спиной вперед.


Никто из домочадцев не слышал, чтобы Грандиоз хоть когда-нибудь распевался. Он не держал фортепиано, холодно относился к гитаре и ненавидел скрипку. Может статься, именно из-за того, что красиво играть на скрипке под силу лишь человеку с необычайно тонким слухом. Гедеон с Селеной знали, что кроется за его неприязнью к музыкальным инструментам. Грандиоз с рождения не попадал в ноты. Уж как он исхитрялся! Сколько яиц ни глотал, сколько уроков ни брал, а всё равно мимо. Басить у него выходило прескверно. Дворовые кошки, заслышав его бас, бросались врассыпную. А тенор Грандиоза походил на козлиное блеянье гораздо больше, чем голос жандарма. Только тяжесть кулонов под сюртуком позволяла ему не сесть на сцене в калошу. Охота, кулоны, деньги — и так по кругу. Лишь Рина не догадывалась, зачем ему подземелье и почему он вечно беседует с охотниками.

У охотников были замашки вояк, которые в этой жизни ни перед чем уже не дрогнут. В споры с ними лучше было не вступать. А на ругательства и жирные плевки в сторону так и вовсе следовало закрыть глаза. Оставалось загадкой, как утонченная натура Грандиоза могла уживаться с их грубостью и высокомерием.

«Великий… Великий обманщик, вот ты кто!» — чуть не ляпнула Рина, встретившись с ним в передней. При ее появлении Грандиоз брезгливо зажал нос. От нее шел запах конюшни. Краги хранили следы зеленой скошенной травы, на ездовом шлеме осела дорожная пыль.

Рина быстрым шагом прошла мимо и обернулась только на балюстраде второго этажа. Грандиоз пригрозил, что в следующий раз полы будет мыть его приемная дочь.

— Будь добра, используй вход для слуг! — крикнул он своим ужасным басом. — Что люди подумают?!

Люди… У Великого обманщика давно всё схвачено. Рина далеко не наивна. Финансовые шестеренки Грандиоза ворочают миллионами, и он может купить даже то, что за деньги не продается. Например, преданность. Или здоровье из рук лучших врачей Вааратона. Или фальшивую любовь. Впрочем, в любви он никогда не нуждался, потому что был слишком поглощен самолюбием. Грандиоз покупал людей, как кукол на базаре. Если из швов начинала лезть обивка, он сразу сдавал куклу в утиль.

Рина с детства затаила на него обиду. Смуглую Марию, любимицу детей, Грандиоз прогнал лишь из-за того, что она пересолила жаркое. А лакея, который чудно играл на флейте и за которым хвостиком ходил Гедеон… Собственно, именно флейта и послужила причиной его увольнения.

Рина заперлась у себя в комнате, швырнула в угол краги, перчатки и шлем. Безголосый обманщик больше не будет дурачить людей. Пора выяснить, что скрывается в подземелье, и вывести Грандиоза на чистую воду.

* * *

Наступил день осеннего равноденствия. В полях жгли траву. Белесый дым стелился по равнинам, заползая в овраги. Окружал лес сплошной завесой, но не мог проникнуть внутрь.

— Теперь ночи будут становиться длиннее, — сказала Пелагея. Она снарядила Марту с Теорой и вместе с ними отправилась по грибы. Лукошко Теора увидела впервые. Решив, что это шлем, она надела его на голову. И у Марты из-за смеха из глаз брызнули слёзы. Поэтому остаток пути она не могла ничего толком рассмотреть.

Обнаружив грибное место, Пелагея присела на корточки.

— Давайте начнем отсюда, — сказала она. — Боровики в лесу сейчас мало кто собирает. У нас уйма времени и пространства. Так что за работу. Срезайте аккуратно да глядите, чтоб не было червивых.

Дождя не предвиделось. По небу проносились редкие облачка. Они спешили по делам, не зная, что на самом деле их гонит ветер.

«Точно как люди, — подумалось Пелагее. — Исполняя чужую волю и лелея навязанные мечты, они думают, что движутся к цели. А достигнув ее, не понимают, отчего так тягостно на душе».

В это время года лесная тишина была особенной. Словно лечебные травы, заложенные в медовую воду для приготовления сурицы, в тишине осеннего леса настаивалась безмятежность. Изредка пели арнии и свистели синицы.

Теора насобирала полное лукошко боровиков и специально проверила каждую шляпку: вдруг червивая? Сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Как, оказывается, приятно просто дышать.

— Хороший сегодня день, — сказала она.

— А будет еще лучше, — пообещала Пелагея. И это были не пустые слова.

Вечером она испекла огромный капустный пирог. С румяной корочкой и таким ароматом, что у всех в доме моментально потекли слюнки. Первыми примчались Кекс и Пирог. Глазенки сверкают, ушки торчком. Ну, а языки, как и положено, свисают ниже некуда. Подождав, пока псы угомонятся и перестанут прыгать у печи, на кухню пожаловал его величество кот.

— Ах ты, вредный крушитель! — зашипела на него Марта. — Ни кусочка не получишь!

— Крушитель? — осведомилась Юлиана, отодвинув бисерную занавеску. — Это имя ему куда больше подходит.

Из-за того что кот перебил всю посуду, Киприану нашлось занятие, идущее вразрез с его представлениями о правах деревьев. Пелагея вывела его во двор, указала на груду дубовых поленьев и попросила выстрогать миски. А также ложки и вилки — на случай, если Обормот погнет оловянные силой мысли.

Киприан безропотно вырезал всё вышеназванное на крыше тайной комнаты. А заодно приглядывал за арнией, которая привязалась к нему и не хотела быстро идти на поправку. Она ходила вокруг своего «целителя» с забинтованным крылом, изгибала шею и поклёвывала с пола крошки. К пирогу Киприан спустился, когда половину уже съели. Марта облизывала пальцы, Юлиана пила чай, Майя с набитым ртом листала книжку с картинками, а Пелагея носилась в фартуке на кухню за горячим шоколадом и обратно. Лишь Теора сидела на краешке дивана, как в воду опущенная. Ее вторая, вооруженная мечом тень упражнялась на полу в боевых искусствах.

— Что это с тобой? — поинтересовалась Пелагея и поставила перед Теорой чашку горячего шоколада. — Возьми вот, выпей. Лучшее средство от печали. Хотя нет. Ты же теперь пьешь небо.

Теору выдало урчание в животе. Она сделала глубокий вдох, точно как в лесу после сбора грибов. Собрала волю в кулак и призналась, что за время добровольного голодания ей так и не удалось насытиться небом. Ни единой частицей воздуха.

— То-то, гляжу, ты отощала, — вставила замечание Юлиана.

— Дождь не превращается в бисер. Плести золотые кружева из солнечных лучей я не могу. Даже дышать, как прежде, не выходит, — чуть ли не со слезами сказала Теора. — Не думала, что будет так тяжко. А мне ведь еще мир спасать…

При этих словах входная дверь страшно затряслась. Словно за ней сгустилось всё мировое зло и требовало впустить. Пелагея кинулась открывать, даже не спросив, кто снаружи. Теора моментально взяла себя в руки и приготовилась совершать подвиги. Марта помчалась в кухню за сковородкой. Юлиана приосанилась. А Киприан улыбнулся уголком рта. Голоса деревьев в его голове шептались тихо и сонно. Если опасность бродила рядом с домом, то сейчас ее и след простыл. В прихожую со снопом втиснулся Пересвет. Из его волос торчали соломинки. Одежду он, конечно же, не менял. Явился в гости немытый, неухоженный, да еще и сноп притащил. Пелагея отправила его в ванную, наказав купаться не меньше получаса.


Юлиана долго возмущалась, когда ее, на ночь глядя, заставили лущить колосья. Марта с Теорой не возражали. Подключился даже Киприан, у которого и без того заданий хватало.

— Лень, друзья мои, самая губительная вещь на свете, — сказала Пелагея. — От лени происходит скука. Из скуки разрастается уныние. А уныние как саранча. Не оставляет в душе ни одного зеленого побега.


Заря догорела за лесом, заплела красные волосы в косы и отправилась покорять края, где еще не успела побывать. Окружив дом нитью-оберегом, Пелагея запалила перед крыльцом костер.

Юлиана выглянула из дверей в цветочной сорочке до пят и поёжилась от холода.

— Что это ты затеяла?

— Бессонные вихри боятся огня. Они не ворвутся и не украдут ваши драгоценные сны, — миролюбиво объяснила Пелагея.

— Здесь устарело решительно всё, — заключила Юлиана. — В том числе и твои суеверия.

Она захлопнула дверь, сорвала с вешалки шаль и, стуча зубами, двинулась греться к камину.


А Марта тем временем незаметно пробралась в чулан. Чулан оказался просторнее, чем она предполагала. За полкой с солеными огурцами тянулись полки с вареньем, компотами в трехлитровых банках и непонятными мешочками на тесемках. А еще дальше в глубину, образуя узкий коридор, уходили пустые этажерки. Они упирались в массивную вешалку, где одежды было на любой вкус и, по всей видимости, на любой размер. Пробираясь сквозь одежду с масляной лампой в руке, Марта спугнула моль и, кажется, летучую мышь. Чуть не подожгла полинялую шубу и чудом избежала столкновения с роботом-уборщиком.

«Робот-уборщик? — отскочив в сторону, подумала Марта. — Постойте-ка, Пелагея ведь на дух не переносит технику!»

Она попыталась унять дрожь, но из непроглядной дали, куда уехал робот, тянуло сыростью и холодом. Словно чулан плавно перетекал в туннель или, и того страшнее, в иное измерение. Если это именно то измерение, куда Обормот изгоняет своих врагов, ничего удивительного, что Марту занесло в чулан. Очередная бесконечная комната, в которой можно заблудиться и не найти дороги домой.

«Уноси ноги, пока держат», — посоветовала интуиция. Но у Марты имелось одно дело. Сегодня всё, что ни завяжешь, вовек не развяжется. Поэтому она загадала желание и сделала узелок на носовом платке. Затем достала железную пепельницу, прошла еще немного вперед и опустилась на колени. Пол показался ей слишком уж мягким и влажным. На полу валялись камешки, росла редкая трава. Мимо прополз запоздалый жук. Когда он исчез в крохотной норке, Марта вдруг осознала, что стоит вовсе не посреди чулана, а посреди иного измерения. С землей, как в Вааратоне, такими же растениями и насекомыми. Ее вместе с маленькой лампой обступала огромная, немая темнота.

Тревога нарастала внутри подобно канонаде, в ушах застучал пульс. Марта выронила пепельницу, но тут же быстро подобрала ее с земли и поставила, как надо. У нее было всего два варианта. Либо поддаться панике и натворить глупостей, либо показать своим страхам язык. Она выбрала второе.

В ее руках от огонька лампы вспыхнула тонкая лучина. Три лавровых листа, которые обычно кладут в суп для вкуса, ждали своей необычной участи на дне кармана. Марта достала их и по очереди подожгла, опустив в пепельницу.

— Покажи, кто мой суженый. Молод, стар, мёртв или не рожден? Где скитается, на каком пути? Лик яви, морок отведи, — скороговоркой произнесла она, лелея надежду на то, что ей явится прекрасный лик Киприана. Но не успели листья лавра догореть, как пепельница опустела и стала заполняться темной вязкой жидкостью. Чернила? Яд? Болотная жижа? Что бы это ни было, оно быстро добралось до ободка, перелилось через край и потекло по направлению к Марте. Кошмары из прошлого встали перед нею во весь рост. Топь, удушье, безысходность. Костлявые пальцы, тянущиеся к горлу со дна трясины. Вскричав, Марта опрокинула лампу и бросилась бежать. Вязкая жидкость с хлюпаньем полилась за ней, перекатываясь через кочки, поглощая камни и траву. Пропахших старостью шуб на вешалке словно бы сделалось больше. Они сомкнули строй и не желали пропускать обратно в чулан. Поэтому Марте пришлось пробираться под ними ползком. Невесть откуда взялся и преградил дорогу робот-уборщик. Марта воспользовалась им как трамплином. Наступив на его гладкую «спину», она перенеслась к двери, минуя полки с соленьями. Вылетела в полуосвещенную гостиную вне себя от первобытного страха — и упала прямиком в объятия к Киприану. Какая жалость, что он не ее суженый! Почему ей предназначена тьма? И означает ли, что тьма — это неизвестность?

Она промучилась в кровати до рассвета — с ледяными руками и ногами, путаницей в уме и шумом в ушах. Где-то в отдалении звучал недовольный голос Юлианы. Она утверждала, что из-за регулярных ночных бдений скоро превратится в зомби. Пелагея терпеливо накладывала на лоб Марте повязку, смоченную в слабом спиртовом растворе.

— Нервишки шалят, с кем не бывает! — говорила она.

Марта дала себе зарок, что больше никогда не будет гадать.


А утром Киприан с Пелагеей испекли хлеб. Мягкий, пахучий и такой вкусный, что даже не верилось. Теора отказалась от своей «небесной» диеты и уплетала хлеб за обе щеки. Тень Незримого дремала подле нее, величественная и статная, несмотря на свою двухмерность. Марта жевала горбушку, запивая горячим молоком.

— Кушайте, кушайте, — приговаривала хозяйка. — Ты тоже, Майя, кушай. Съедим хлебушка и будем здоровыми.

Узнав, как жестоко обошлись с ее тряпичной куклой, Пелагея за удивительно короткий срок сшила девочке новую — в широком коралловом платьице, с ручками-варежками и головой, набитой семенами льна. Майя без раздумий назвала ее Редой и везде носила с собой в кармане. Ее счастью не было предела.

18. Иноземная хворь

С поры первого и последнего гадания дожди зачастили. Они привычно гудели по крыше и стучались в окна, проверяя, тщательно ли те закрыты. Марта топила самовар в черном переднике и начищенных остроносых туфельках, которые задешево достались ей от одной базарной торговки. Кот днями напролет просиживал на спинке дивана, обмотавшись хвостом. То ли ему надоело проказничать, то ли его удручало отсутствие посуды, которую можно бить, но он наконец-то оставил Марту в покое. Кекс с Пирогом носились по этажам, выискивая тайны и поднимая лай по малейшей мелочи. Юлиана выгоняла их носиться под дождь. Камин нашептывал Киприану трескучие сказки. Человек-клён теперь всё больше дремал перед огнем, а ночью пропадал в лесу. Чем он там занят, никого не интересовало. Марту интересовал лишь его философски-притягательный образ. А Юлиану — его присутствие в принципе. Была и третья поклонница — Теора. Ей нравилось созерцать его прекрасные черты из тени и тихо вздыхать о мимолетном, но столь памятном времени, проведенном в Энеммане. Мысль о том, что она играючи спасёт Вааратон и вернется на родину не позже, чем через месяц, растворилась в бесконечных дождях и заботах. Когда же ей наконец выпадет шанс в открытую сразиться со злом? Почему она только и делает, что путается под ногами? Незримый всячески старался отразить от нее пагубную печаль. И пока у него это выходило. Но перед главной битвой ему следовало еще более окрепнуть.

Как-то раз Теора попыталась расспросить Пелагею об арниях и женщине из леса, которая стреляет без промашки. В ответ она услышала лишь назидания да совет не поминать былое.

— Тогда как я смогу разобраться, с чем надо бороться?! — вспыхнула Теора.

— Если станешь противостоять в открытую, проиграешь, — коротко сказала Пелагея. Она предпочитала делать вид, будто зла не существует. И думала, что оно покорно ретируется, если не встретит сопротивления.

— Но что, если это и есть главная проблема Вааратона? — не сдавалась Теора.

С библиотечного этажа за новой порцией чая спустился Пересвет. За ухом у него, как всегда, торчал карандаш, а мысли витали где-то между третьей и четвертой главой будущего шедевра. Когда Теора упомянула о проблеме, Пересвет встрепенулся.

— Ой, мелко копаешь, — сказал он. — В Вааратоне уйма проблем. Например, ненастье. Или бедность. Или тот факт, что король бродит невесть где и никто не видел его в лицо. Если потянуть за одну ниточку, долго придется распутывать.


Марта ворчала на Майю: та повсюду разбросала лепестки ромашки.

— Намусорите тут, а мне подметать, — досадовала она. — Да ладно, не надо мне помогать. Сама управлюсь.

Майя послушно отложила щетку с совком и отправилась играть в тайную комнату.

— Смотри, в пропасть не угоди! — крикнула Марта. Иной раз от ее крика у Юлианы раскалывалась голова.

Она подкрутила кое-какие винтики, подняла свою летучую кровать повыше над мирской суетой — и очутилась почти вровень с гамаком Киприана. Перья арний на «лечебной площадке» тихо переливались в полутьме, оживляя давно забытые грёзы. Сейчас в этом странном, непостижимом доме Юлиана чувствовала себя целой и неделимой, как бревна, из которых он был сложен.


Теора укрылась тяжелым теплым одеялом, но прежде чем погрузиться в дрёму, подумала о Киприане. Сколько еще ночей он будет бродить по лесу? Почему он так загадочен и красив, словно не принадлежит этому миру? Что, если…

Предположение оборвалось, едва зародившись в уме. Незримый предположений не терпел. Ночью он обретал силу. Когда он, объемный и черный, как ночь, с силой сжал Теору в объятиях, ее пронзила тревога. Но затем по телу разлилась невероятная слабость. Мышцы размякли, точно глина под дождем.

— Я вижу тебя насквозь, — прошептал Незримый. — Мне известны все твои мысли. Так что не думай лишнего, понятно? Ты моя.

Окончательно разомлев, Теора провалилась в окутывающий сон — и даже не заметила.


А Киприан тем временем выбрался на охоту за капканами. Он шагал меж деревьев в своих необъятных одеяниях, как владыка леса. Ливень яростно шелестел в листве кустарников, огибал кочки быстрыми ручейками и норовил вымочить «владыку леса» насквозь. Но Киприану как с гуся вода. Он поранился железным зубом капкана и заживил свою рану в мгновение ока. Порвал рукав, случайно зацепившись за сук, но ткань тотчас заросла, словно бы одежда была фантастическим живым существом. А когда ему надоело терпеть падающие на лоб капли, немало удивился при появлении над головой прозрачного защитного купола. Хотя сам же купол и создал.

Утром охотников ждал неприятный сюрприз: Киприан выпустил из силков никак не меньше дюжины арний. Еще приблизительно столько ожидало вызволения на вершинах ближайших сосен. Завтра охотники не получат ни единой арнии. А если снова сунутся в лес, Киприан предпримет очередную вылазку — ему не сложно. И оставит браконьеров с носом. Рано или поздно они отступятся. У них просто не будет выбора.

Режим ночного видения работал исправно. Киприан повернулся, чтобы оглядеть дерево на предмет силков, и обнаружил, что на каждой ветке близ ствола, точно игрушки на магазинных полках, рассажены бледные призрачные птицы. От настоящих арний они отличались разве что цветом да неподвижностью. Киприан обернулся к соседнему стволу, но и там, словно чей-то нелепый розыгрыш, в молчаливом ожидании сидели призраки.

— Так вот каково это, когда подкашиваются ноги! — вслух произнес человек-клён. Раньше с ним подобного не случалось. Случалось только с Юлианой. И тогда он с готовностью приходил на помощь, чувствуя себя гранитной скалой, на которую можно опереться. А сейчас почва ушла из-под ног у него самого. И как назло, ни одной гранитной скалы поблизости.

— Так вот, каково это! — повторил он, храбрясь.

Прозрачный купол над головой неожиданно исчез, и его целиком окатило холодным душем.

* * *

Пелагея толкла в ступке измельченные листья бересклета и так увлеклась, что, когда сбоку к ней подобралась Марта, от испуга выронила пестик. Тот с горестным стуком упал на пол.

— В последнее время постоянно всё роняю, — сказала Пелагея. — Видно, это к гостям.

— А примета точно сбудется? — полюбопытствовала Марта.

— Всенепременно! Как только что-нибудь уроню, так сразу и гость заявляется.

— Значит, надо достать еще одеял. И подушек, — хлопнула в ладоши Марта. — Давай, сбегаю на чердак. Одна нога здесь — другая там!

— Ну, нет, — остановила ее Пелагея. — Не будь самонадеянной. Обе твои ноги останутся на чердаке. Тебе туда нельзя.

«Не повезло, — подумала Марта. — Что ж, в следующий раз обязательно повезет. Тогда я наверняка доберусь до блуждающих огней, стану всемогущей и отомщу! Только вот кому?»

Грозная воительница внутри нее немного растерялась.

— Кажется, ты хотела что-то спросить, — напомнила Пелагея.

— Ах, да. — Марта присела на корточки, опершись локтями о столешницу, и пытливо заглянула Пелагее в лицо. — Можешь объяснить, что значит сон с морем, цветными рыбками и ракушками?

Та почесала в затылке.

— Рыбок обычно ловят рыбаки, — сказала она погодя. — Цветные ракушки собирают коллекционеры. Вещь, которая лежит перед тобой, достанется кому-то другому.

Марта сжала кулаки.

— Так и знала! У меня на роду написано быть несчастной.

— Если хочешь обладать тем, что тебе не принадлежит, то, конечно, будешь несчастной, — подтвердила Пелагея. — Поэтому просто смирись и отдай по доброй воле.

Марте эта идея совсем не понравилась.

— Вот еще! Не хочу я ничего отдавать!


Ее возмущенный голос был слышен даже в потайной комнате, несмотря на то, что звездная бездна ненасытно поглощала звуки. Правда, она поглощала еще и носки, и тапки, если швырнуть их с душой. Когда Юлиана швырнула тапок в своих мохнатых негодников за лужу посреди комнаты, бездна поглотила его без зазрения совести, в качестве благодарности самую малость усилив яркость звезд. Псы разбежались кто куда.

— Вишь, что устроили! Выгоняй — не выгоняй, всё равно умудряетесь уделаться! — разорялась Юлиана. — А теперь из-за вас я без тапок.

— Без правого тапка, — поправил Пирог, осмотрительно прячась за сложенной постелью Теоры.

— Без правого, без левого, — проворчал Кекс из-за одиноко стоящей тумбы. — Какая разница! Всё равно второй теперь ни на что не годен. Можешь и его тоже в пропасть зашвырнуть.

Юлиана яростно сдернула с ноги тапок, оставшийся без пары, и замахнулась. Кекс с Пирогом живо схоронились в укрытиях. Но броска так и не последовало. Запястье Юлианы крепко стиснул Киприан. Он появился неведомо как и неведомо откуда. Вырос посреди комнаты, как гриб после дождя.

— А ну, пусти! — процедила Юлиана. Она попыталась вырваться — безуспешно.

— Гнев тебе не к лицу, — сказал Киприан.

— Да мне сегодня вообще всё не к лицу! — вспылила та. — Я посадила пятно на походной юбке, черный цилиндр вот-вот полиняет. А на голове вообще кошмар!

Киприан присмотрелся:

— Да не такой уж и кошмар. Подумаешь, волосы отросли.

— Это тебе подумаешь, а мне без парикмахера морока, — сказала Юлиана и рывком высвободила руку.

— Если хочешь, могу подстричь, — ослепительно улыбнулся Киприан.

Он усадил ее на стуле между тумбой и стеной, пододвинул скрипучее зеркало-перевертыш в тяжелой медной раме и защелкал ножницами. Юлиана зажмурилась. Она ожидала худшего, но результат, как это часто бывает, ожиданий не оправдал. Увидев себя в зеркале по окончании стрижки, она пришла в восторг. Майя, которая забежала в комнату с заплаканным лицом, тоже поначалу уставилась на отражение и не могла отвести глаз. Но потом вспомнила о своем несчастье и разрыдалась пуще прежнего.

— Что стряслось? — беспокойно спросила Юлиана. — Живот болит? Зуб ноет?

— Или, может, зуб болит, а живот ноет? — просеменив к девочке, предположил Пирог.

— Я кольцо потеряла-а-а-а! — завыла Майя и плюхнулась на пятую точку.

— Какое-такое кольцо? — Вынырнул из-за тумбочки Кекс. — Если скажешь, как пахнет, найдем.

Майя перевела дух, размазала под носом сопли и сообщила, что кольцо не пахнет. Зато красивое-прекрасивое, с блестящим зеленым камнем, который умеет впитывать грусть.

— Это камень Теоры, — серьезно сказал Киприан. — С такими вещами следовало бы обращаться осторожней. Где ты последний раз видела кольцо? — обратился он к девочке. И расследование началось. Кекс записывал обстоятельства дела гусиным пером и перепачкал свою белую шерстку чернилами. Пирог возглавлял операцию «Отыскать пропажу». Марта с Пелагеей носились по дому, переворачивая всё вверх дном. Только Пересвет в ус не дул, да Теора, словно ее это никоим образом не касалось, нанизывала на нитку деревянные бусины из сундучка. Они отдаленно напоминали ей бисер.

«Хорошо было в Энеммане», — настойчиво шептали мысли. Незримый отражал их Корутом, но мыслей всё прибавлялось.

«Тебе не вернуться на родину, — запугивали они. — Миссию по спасению мира ты уже провалила. Назад дороги нет. Камень на кольце никогда не засияет».

Если бы Незримый мог утомляться, то сейчас у него, наверное, отваливались бы руки. Но тень не знала усталости. Чем гуще становился поток тяжелых дум, тем неистовей разрубал их теневой меч. Пересвет завороженно наблюдал за этим процессом сверху и напрочь позабыл, о чем собирался написать следующий абзац.

— Теора! — крикнул он со смехом. — Пощади своего друга и перестань думать! А то мне уже боязно.

Теора вздрогнула. Она слишком глубоко ушла в себя, так что ни звуков, ни предметов не замечала. Только оклик Пересвета вернул ее к реальности.

«Мир, который тебе предстоит спасти — ты сама, — возникла в голове неожиданно ясная мысль. — Не сдавайся. Борись. А упадёшь — вставай. И так до конца. Тогда и будет тебе награда».

Теора решительно отложила неоконченные бусы, заплела в косу белые волнистые волосы и подключилась к поискам кольца. Правда, было уже поздно.

Пирог ужасно гордился своим тонким нюхом и был бы горд еще больше, если бы, обнаружив колечко, случайно его не проглотил. Юлиана выпучилась на него злобной гарпией, когда услышала, что драгоценный камень в серебряной оправе проследовал прямиком в желудок Пирога и оттуда направляется на дальнейшую переработку. Киприан заверил, что ничего страшного не произошло и что очень скоро они получат кольцо назад, в целости и сохранности. Пелагея помирала со смеху, Марта — с ней за компанию. Да и Юлиана довольно быстро остыла, взглянув на себя, подстриженную и красивую, в зеркало.

Осень снаружи небрежно разбрасывала листья, заваривала чай со вкусом шалфея, бродила по лесу, пригибая ветви. Заглянув в окна бревенчатого дома, она впервые позавидовала людям. Там, за надежными стенами, люди любили друга — каждый на свой лад. Их не пугала старая, уродливая карга, в которую осень намеревалась превратиться спустя два месяца. Зимние лютые стужи не вселяли в них опасений. Они жили здесь и сейчас: смотрели — и видели, слушали — и слышали, верили своим ощущениям. И оттого были счастливы.

* * *

Юлиана умудрилась подцепить от Теоры иноземную хворь и слегла с горячкой. Первой же ночью она на кровати подлетела к холодильнику — ей страшно хотелось пить. Туда же совершенно случайно спустился Киприан. В свете масляной лампы Юлиана выглядела ни живой, ни мертвой. Впавшие глаза и бескровные губы, а также ее трясущаяся рука Киприана насторожили. Он притронулся к ее лбу.

— Да у тебя жар!

— Понятное дело, — подтвердила та. — Будь другом, приготовь мне лекарство. Какие-то там корни. Пелагея говорила, их надо растолочь.

— Обойдемся без корней, ладно? — сказал Киприан и как следует потянулся.

— Угробить меня вздумал? — мрачно спросила Юлиана. Она спустила ноги, но те едва касались пола. Она попыталась слезть. Киприан был наготове. Как только дикое головокружение спутало Юлиане карты, он оказался в нужный момент в нужном месте — и Юлиана попала в кольцо его тесных объятий.

— Эй, прекрати, кленовое полено! Ух, я тебя! — зашипела она. — Да я на тебя Кекса с Пирогом натравлю!

— Конечно, конечно, — умиротворяюще произнесло «кленовое полено». — Пару минут потерпи.

Киприан знал, что делает. Он уже столько раз лечил арний этим нехитрым способом, что был уверен: никакие корни сегодня толочь не придется. И действительно: чудодейственные объятия исцелили Юлиану в единый миг. Осталась лишь приятная слабость.

— А теперь ложись на бочок — и баиньки, — заботливо сказал человек-клён, возвращая ее голову на подушку. Юлиана была покорна, как овечка. И это надо было видеть.


Утром слабость не прошла. И когда Пелагея узнала, что стряслось, убежала на улицу в одной сорочке (правда, сорочка была тёплая). А когда вернулась, у Кекса и Пирога одновременно потекли слюнки. Обормот со своего «царского трона» тоже глядел да облизывался. Пелагея свернула шею одной из своих многочисленных кур и намеревалась приготовить питательный бульон.

— Косточки! Можно мне косточки? — Вертелся у ног нетерпеливый Пирог.

— Погоди ты! Сначала их надо отварить. Хозяйка твоя приболела.

— Так бульон для нее? — удивился Кекс.

— А то как же!

Обормот послушал да намотал на ус. Пирог тоже кое-что смекнул, но виду не подал. Его выводы были незатейливы и звучали бы приблизительно следующим образом: «Если хочешь, чтобы тебя накормили вкусненьким, захворай. Можно понарошку».

Киприан непринужденно спустился в гостиную по винтовой лестнице и был как-то уж больно весел.

— Чай? Кофе? Или потанцуем? — спросил он, нависнув над парящим ложем Юлианы.

— Уйди с глаз моих! — измученно проговорила та. Но Киприан лишь засиял на нее ослепительной улыбкой.

— Пелагея! — взмолилась Юлиана. — Видишь, что он вытворяет?! Выгони его куда-нибудь, чтоб над душой не стоял!

Пелагея сию же минуту возвестила, что бульон готов, вручила Юлиане полную тарелку и заставила съесть всё до последней ложки. А Киприану выпала честь накормить остальных, за исключением Кекса, Пирога и кота Обормота. У Пелагеи появился гениальный план под названием «Проучи охотника», который она, не откладывая, решила претворить в жизнь.

Пока Марта с Теорой уписывали бульон, закусывая краюшкой хлеба, а Майя безнаказанно лепила из этого же хлеба человечков, Пирог провернул во дворе свои грязные делишки и вернулся довольный.

— А колечко даже краше, чем прежде, — заявил он как бы между прочим. — Напрасно волновались.

Марта поперхнулась и отставила миску. Аппетит у нее начисто пропал. Зато Майю точно вихрем сдуло — так резво соскочила она со скамейки и умчалась за порог. Под спешащими на запад серыми облаками природа выглядела унылой и какой-то простывшей. Печально шелестели березы, и в их ветвях, как седина, проступало редкое золото. А в траве — пока что еще зеленой и сочной — сверкал чистейший изумруд в оправе из серебра. По счастью, Пирог вымыл кольцо в ближайшей луже, а Кекс ему подсобил.

Майя огласила двор радостным криком и запрыгала, как горная козочка. Если бы ее сейчас увидел Яровед, то вряд ли бы узнал. Сбежав от деда, девочка раскрылась, как весенний цветок мать-и-мачехи.

— Гляди, Теора! Оно, и правда, стало ярче! — смеялась она.

— Может, иногда его всё-таки стоит скармливать псам? В целях чистки, так сказать, — сухо вставила Марта.

Пирог решил, что его час настал. Он закатил глаза, высунул язык и подполз к столу с предсмертными хрипами. Как именно изобразить предсмертные хрипы, его научил Кекс. Когда-то давным-давно прежний хозяин Кекса — страшный усатый тип — точно так же хрипел во время приступов астмы.

— Что это с ним? — забеспокоился Киприан.

Пирог приостановил свои ужасные хрипы и вкратце объяснил: на кольце были иноземные микробы, которые проникли к нему в организм.

— Заразился я, — добавил он и повалился на бок, тяжело дыша. Ему даже показалось, будто он заразился взаправду. Но, так или иначе, овчинка выделки стоила. Его начнут лечить: отпаивать бульонами, откармливать колбасой высшего сорта. Ну а как иначе?

Юлиана собралась с силами, покинула свою тёплую постель и созвала на кухне тайное заседание.

— Симулянт, вот он кто, — шепнула она друзьям. — Воспаление хитрости у него. Предоставьте это мне.

Пирог меж тем гадал, какие в его колбасе будут кружочки сала — круглые, квадратные или в виде трапеций. А Юлиана раздобыла полыни, прокипятила ее в кастрюле и побросала в полученный отвар фрикаделек, которые Марта слепила на ужин. Марта начала было возмущаться — как, мол, такую полезную пищу с полынью мешать. Но на нее тотчас зашикали. Пирога ожидало горькое, чрезвычайно горькое разочарование.

Когда ему придвинули миску, пёс набросился на угощение, точно это не он полчаса назад готовился откинуть хвост от неведомого недуга. Фрикадельки в полынном отваре пришлись ему явно не по душе. Он отпрыгнул от миски, как если бы она кишела пауками.

— Гадость! — объявил он, после чего с позором отступил за диван. Юлиана торжествовала победу. Черный кот преисполнился злорадства. А Кекс понял, чего делать ни в коем случае не стоит. Хозяйку двух пронырливых, вредных псов не так-то легко обвести вокруг пальца.

19. Деловой человек

Пелагея вернулась из леса, когда вечерний ветер стал завывать в верхушках сосен, хлопать ставнями и неистово вращать флюгер на крыше. Звезды мелькали за рваными тучами. То и дело припускал нервный, косой дождик. Очутившись внутри, Пелагея повесила дождевик сушиться на перилах винтовой лестницы и услыхала, как играет граммофон. Юлиана поставила пластинку со своим излюбленным неторопливым блюзом. Теора сидела, точно под гипнозом. Не двигался и ее Незримый. Для них обоих музыка средних миров была в новинку. Марта танцевала, держась за руки с Майей. Киприан невозмутимо следил за огнем в камине. А Пересвет, вернувшись со второй работы невесть когда, сопел в библиотеке и видел десятый сон.

— Для вас я готова вечно печь пироги с капустой! — услышала Пелагея собственный голос.

— Это еще почему? — удивленно вскинула голову Юлиана. — Мы тебя растрогали?

Та кивнула. Не станет же она, право слово, распространяться о том, что неожиданно стала гениальным генератором идей и планов. В такой чудный вечер любая новость могла нарушить атмосферу уюта и всеобщего согласия. Поэтому Пелагея решила не рассказывать, что ее план сработал без сучка без задоринки. Завтра сами всё узнают.


И действительно, утром известия не замедлили. Попавшись в свои собственные капканы и угодив в ямы, которые появились между деревьями всего за одну ночь, охотники хромающим строем направились к Грандиозу. И Грандиоз явился к дому Пелагеи собственной персоной. Он не привык действовать сгоряча и рубить головы только потому, что кто-то живет не по его правилам. Его принципом было разведать, предупредить. А уж потом рубить, если слова не подействуют.

В утро, когда охотники пришли без добычи и, точно сговорившись, стали обрабатывать свои далеко не боевые ранения да носиться с бинтами, Грандиоз чуть было не рассвирепел. Кто такая эта Пелагея?! И кто позволил ей мешать Великому из великих?! Ему доложили, что освобождение арний и кутерьма с капканами — ее рук дело. Но он ведь деловой человек. Надо быть дипломатичным. Надобно остыть.

Однако как раз, когда он начал остывать, в залу приемов вошел городской старейшина — доложить об урожае, налогах и мелких неприятностях. Старейшина дрожал, словно у него было нервное истощение, слишком уж часто кланялся и сминал недавно вышедший из печати номер. В газете обнаружилась ошеломляющая статья. По словам очевидцев, Сельпелон приютил странницу с двойной, пугающей тенью.

— Ни в какие ворота не лезет, барин! — дребезжащим голосом добавил старейшина. — Навыдумывают, навоображают, значит. А нам это всё, барин, читай!

Грандиоз нетерпеливым жестом заставил его замолчать, и тот поспешно ретировался. Из дальних комнат доносились визги, от которых так и хотелось что-нибудь расколотить. Визжала скрипка. В «умелых» руках Гедеона, младшего сына, визжать у нее получалось лучше всего.

Грандиоз собирался остыть, но вышло так, что вскипел он пуще прежнего. Особняк огласился его чудовищным ором:

— Хватит пиликать! Твоя скверная игра портит мой слух!

Засим последовали быстрые, тяжелые шаги — и крик раздался в комнате Гедеона.

— Лучше бы взял да с Пелагеей разобрался! Честное слово, на что мне такой непутёвый сын! Если будешь витать в облаках, лишу наследства! Селене твою долю отдам. Она куда умнее тебя!

Селена выглянула из-за угла в обтягивающем черном костюме, с саблей на плече. Она перемещалась по особняку, как ниндзя, и ее никогда нельзя было застать врасплох. Зато сама она застала врасплох столько народу, что впору бы внести ее имя в книгу рекордов. В отличие от отца, она не считала импульсивность чем-то предосудительным и рубила головы направо и налево. Правда, пока только манекенам.

Услыхав, что распекают братца, она явилась поглядеть на представление — и не опоздала. Конфликт был в самом разгаре. Грандиоз обозвал Гедеона мямлей и бестолочью. Гедеон огрызнулся, заявив, что каков сын, таков и отец. Тогда Грандиоз вышел из себя, хорошенько вмазал ему по физиономии и умчался из комнаты, словно боялся, что ему дадут сдачи. Гедеон сделался мрачнее тучи. В сердцах швырнул он скрипку о стену, и та разлетелась вдребезги.

Настроение у Великого оставляло желать лучшего, поэтому, ни о чем не думая, он отправился в подземелье, где в клетках томились арнии. В неволе их оперение совсем померкло, но это не мешало механоглоту исправно ворочать шестеренками, выкачивая птичьи силы и голоса. Механоглот — громоздкая машина с мудреным механизмом и каплей изнаночного волшебства — не нуждался в новых деталях и починке как раз благодаря этой капле. А ее Грандиоз отнял у одного изобретателя. Впрочем, не стоило опасаться, что изобретатель вернется ее забрать. Он сгорел во время чудовищного пожара, который, разумеется, случился не сам собой. Но то были крайние меры. И Грандиоз не намеревался вновь к ним прибегнуть. Он сгреб в пригоршню кулоны радости, которые, точно куриные яйца, выпадали из нутра механоглота. Продел в отверстия по тесемке и повесил себе на грудь. Они сверкали в полумраке, мало-помалу угасая. Сила, в них заключенная, перетекала к Грандиозу. Сегодня вечером новый концерт. Оплошать из-за какой-то ничтожной семейной ссоры было бы глупо. А попасться на удочку собственной вспыльчивости — верхом неосмотрительности.

«Я же деловой человек, — сказал он себе. — Надо быть дипломатичным. Надо проявить терпение и не вспылить при разговоре с Пелагеей. А разговор обещает затянуться». Он вышел из подземелья, заперев двери на три замка. Арния, которую проглотил и выплюнул механизм, сделалась блёклой, почти прозрачной. Ее посадили обратно в клетку, но прутья решетки не могли удержать ее в заточении. Вылетев на свободу, арния без труда преодолела стену толщиною в полметра и полетела в родной лес.

За Грандиозом следили внимательные глаза. Черные, как у ворона. Зоркие, приученные смотреть вдаль. Рина пряталась за кустом смородины, и ее легко можно было бы заметить. Но Грандиоз был слишком занят самовнушением и мыслями о визите, который следовало непременно нанести Пелагее.

— Отец, я с тобой! — Выбежала следом Селена. На сей раз у нее на плечах висел колчан со стрелами. Изогнутый дугою лук с серебристыми наконечниками у тетивы она держала в руках. Гибкая и несгибаемая. Так бы описала ее Рина. Такой Селена считала себя сама.


Грандиоз бесстрашно вступил в лесные чертоги. По крайней мере, так могло показаться на первый взгляд. А на деле у него тряслись поджилки. Вдруг сейчас ему на встречу выбежит дикий зверь? А если не только выбежит, но и укусит? Ни для кого не секрет, что дикие звери порой болеют бешенством.

Однако ни одного бешеного зверя ему не встретилось, и он благополучно миновал западни, которые, как он считал, ему приготовила Пелагея. Миновать — миновал, и даже на крыльцо дома поднялся. А вот дальше — никак. Ни в дверь постучать, ни за ручку дернуть. Оставалось только раскричаться, что Грандиоз и сделал. Кричать с ним на крыльцо Селена не пошла. Ей захотелось пострелять из лука. А мишеней в лесу хоть отбавляй.

— Эй, вы там! — вопил Грандиоз. Его толстый живот сотрясался, как желе. — А ну, открывайте! Откройте немедленно!

Справа, из окошка, высунулась головка Майи. Слева выглянула раздраженная Юлиана. Ей не нравилось, когда орут.

— А вы кто такой будете, дяденька? — презрительно и подозрительно спросила она.

— Грандиоз он, — сказала Пелагея и пошла отворять дверь. — Тот самый певец.

«Певец», хоть ему и открыли, всё равно не смог переступить порога. И Пелагее пришлось выйти к нему, набросив на плечи теплую шаль. За широкой и могучей спиной Грандиоза безмятежно опадали желтые листья да шумел неприветливый лес.

— Чем обязана? — вежливо спросила Пелагея. Всего от двух ее слов Великий размяк и растерялся. Он нервничал под ее добрым, изучающим взглядом, словно из них двоих провинился именно он.

— Капканы… — кашлянув, сказал Грандиоз. — Я по поводу капканов. То есть… — Он еще раз кашлянул и, вернув самообладание, приступил к серьезному разговору:

— По-хорошему прошу, хватит вставлять охотникам палки в колеса. Оставьте в покое птиц и капканы. Вам же это ни к чему.

— А вам зачем? — беззлобно поинтересовалась Пелагея. И снова. Что за магия кроется в ее речи? Почему, стоит ей молвить слово, как Грандиоза бросает в жар и начинает как-то нехорошо покалывать в боку?

— Я коллекционирую редкие виды, — соврал он и почувствовал, как краснеют уши. За ним наблюдали. Из одного окна на него без стеснения глядела девочка с русыми косичками, а поверх ее головы выглядывала девушка-фея с поразительно белыми волосами и ангельским личиком. За другим окном, притаившись за вязаной шторой, на Грандиоза косилась дама в черном цилиндре. Та самая, что окатила его волной недоверия. Из приоткрытой двери высовывались мордочки псов — казалось бы, вполне безобидных. Но кто знает, на что они способны?

Нет, всё-таки очень хорошо, что он не сумел войти в дом. Со шваброй наготове рядом с псами грозно возвышалась черноволосая девушка. У девушки был острый подбородок и не менее острый взгляд, которым при желании можно было бы проткнуть. Ни дать ни взять колдунья. Даром что без помела.

— Если вы их коллекционируете, они и впрямь скоро станут редкими, — с металлическими нотками в голосе сказала черноволосая.

Грандиоз не вынес напряжения.

— Ведьмы! Вы все тут ведьмы! — вскричал он, дрожащим пальцем поочередно указав на каждую. — Если не прекратите своевольничать, пожалеете! Хуже будет! — взвизгнул Великий и, трясясь от напряжения, сбежал по скрипучим ступенькам. Он мог бы поклясться: при его капитуляции дама в цилиндре приподняла ажурную занавеску и ухмыльнулась.

Но даже если сейчас он и отступил, говорить о поражении было рано. Он вовсе не собирался складывать оружие. Недавнюю угрозу ничего не стоило привести в исполнение. Грандиоз дал им три дня. Если через три дня они не угомонятся и продолжат ломать капканы, уж тогда Великий преподаст им урок.

С такими мыслями он углубился в заросли, где, неподалеку, должна была ждать Селена. Но Селена чересчур увлеклась стрельбой по мишеням: две пичужки, большая лесная крыса, белка и ворон. Правда, ворон отделался подбитым крылом. Потом от безделья она стала пускать стрелы в стволы деревьев. Наконечники у стрел железные, острые. Таким даже самая прочная кора всё равно что яичная скорлупка.

На пятом по счету дереве Селена обнаружила, что ее колчан пуст. Хотя стрел она брала с запасом.

— Что за мистика?! — пробормотала она и тут же сквозь занавесь своих черных волос увидела юношу. Одетого в чудной багряный балахон. Высокого, статного, точно принц заморский. Для нее пара в самый раз. Если бы не стрелы, которые он сжимал в руках, Селена позвала бы его в гости и представила отцу.

— Это ищешь? — поинтересовался юноша с едва заметным раздражением в голосе. — Тебе следовало бы получше за ними следить. А то впиваются куда ни попадя.

Поначалу Селена опешила. Потом разозлилась.

— Отдай! — приказала она и грозно свела брови над переносицей. Напряглась, словно тигрица перед прыжком. Юноша в ответ горько усмехнулся. Стрелы затрещали, рассыпались под нажимом на множество частей и упали под ноги. Селена бросилась на него, намереваясь свести с противником счеты и сбить с него спесь. Но юноша оказался проворнее. Уж непонятно каким образом, но он заставил ее буквально прирасти к земле. Высокие черные сапоги застряли в ловушке из крепких корней. Затем корни поползли выше, оплетая ноги, поясницу и спину. Под конец Селена могла лишь едва шевелить пальцами. Она бы с удовольствием грохнулась в обморок, если бы представился случай. Но корни не давали упасть. Магия высшей пробы, непостижимые древние чары — вот, какая сила остановила ее.

Владыка и друг деревьев предстал перед ней — невозможно прекрасный и суровый, как ангел отмщения. Огненные вьющиеся волосы, глаза из прозрачного янтаря, правильные черты лица, любоваться которыми можно веками. А эта его улыбка… Нежданное колдовство, мягкая снисходительность, от которой стыд краской приливает к щекам. Селена чувствует себя непокорной девчонкой-сорванцом, наказанной за глупую выходку. Ее отчитали, поставили в угол, но по-прежнему любят и готовы простить.

Она боится того цветка, что без предупреждения распускается внутри. Пурпурный цветок с оранжевыми тычинками. Она топчет его, после чего сжигает дотла. В ее душе слишком много пепла и ни единого живого ростка. Или, может быть, всё же есть один?..

Киприан удаляется без спешки, словно повелитель в собственных владениях. Селена хочет посмотреть ему вслед, но пересиливает себя. Гордая, высокомерная и холодная, как обломок льдины на тающей реке. Спустя сотню шагов Киприан позволяет корням втянуться в землю. Пленнице возвращена ее свобода. Но вот свободна ли пленница?

* * *

После долгих часов, проведенных в полях, на лоне природы, Пересвет с великим трудом заставлял себя идти на работу в город. Несмотря на статус аграрного города, Сельпелон был шумен и безнадежно суетлив.

— Старею, — сказал Пересвет, падая на стул перед печатной машинкой. — Скорее бы скопить деньжат на домик в горах!

— С нашей зарплатой скопишь, — скептически отозвался Елисей. — Скушай, вот, лучше крендель, — предложил он, перегнувшись через стол. Россыпь веснушек, нос картошкой, глаза-васильки да льняная рубаха навыпуск. Простецкий парень с простыми мечтами. Городу не по зубам.

— Да ты что?! — ужаснулся Пересвет. — Василиса нас обоих в порошок сотрет! Строго ведь запретила на печатные машинки крошить.

— А ты не на них кроши. Ты рядышком, — посоветовал Елисей.

Бюро печатных услуг «Южный Ветер» одним из первых подхватило несносный городской темп и гналось за новостями, точно свора гончих за лисой. Заправляла погоней сестра Елисея — Василиса. Она беспокойно спала, мало ела, но глаза всё равно загорались всякий раз, стоило где-нибудь замаячить сенсации. Чуть ли не каждое утро она поручала Пересвету написать какую-нибудь статью с изюминкой, тормошила взвод угрюмых печатников, после чего посылала брата в «горячие точки» с тяжеленной тачкой, на которой громоздились свеженькие газеты — что называется, с пылу с жару. Под «горячими точками» она разумела места, где скапливалось больше всего народу: рыночную площадь, вокзал, Фонарную улицу и парк в честь неведомого короля.

Газеты расходились, как горячие булочки с повидлом. Правда, иногда Пересвет терял вдохновение, сочинял бестолковые статьи, и начинка для булочек получалась горькой. В таких случаях Василиса лишала его части жалованья. А потом целый день ходила хмурая, срывая злость на всяком, кто под руку попадется. Она жила «Южным Ветром». А «Южный Ветер» уже давно прекратил бы существовать без нее.

В отличие от Василисы, Елисей не собирался посвящать жизнь одному, пусть даже и непомерно важному делу. Его вполне устраивало жить ради маленьких радостей. Таких, например, как, бездомный пёс, который вилял хвостом, едва завидев его с угощением. Или солнечный зайчик, дрожащий на оконной раме погожим днем. Или рыбалка. Правда, погожих дней становилось всё меньше. Елисея это удручало. Он часто жаловался Пересвету, что в ненастье окуни не клюют.

— Думается мне, это всё из-за Мерды, — протянул он.

— Что из-за Мерды? — спросил Пересвет с набитым ртом. Он старательно пережевывал крендель под столом.

— Да хмарь эта, тучи. Прошлая осень такой не была. Прошлой осенью в Вааратоне бабье лето на целый месяц растянулось. И солнышко светило.

Прервав поток его воспоминаний, в кабинет влетела всклокоченная Василиса. Длинное синее платье с белым фартуком уже успело где-то запачкаться, хотя было стирано всего день назад.

— У нас сенсация! — взволнованно сообщила она и стукнула Пересвета по затылку свернутой в трубку газетой. За то, что ест на рабочем месте. Пересвет подавился и чуть было не отдал концы. Ему на помощь бросился Елисей.

— Что за сенсация-то? — спросил он у сестры, стуча Пересвету по спине.

— Грандиоз в лес ходил! — с горящими глазами возвестила та.

Елисей только рукой махнул.

— Да где ж тут сенсация! Мало ли кто у нас в лес ходит.


— Не просто в лес. — Василиса подняла указательный палец. — В тот дом.

Услыхав о «том доме», Пересвет моментально пришел в себя, откашлялся и подскочил к Василисе.

— Что, Грандиоз был у Пелагеи?!

— Именно. И статью об этом напишешь ты. Упомяни там, что Пелагея ведьма, что вокруг ее дома щит невидимый. Слуги Грандиоза подслушали, как он в поместье бранился, да нам передали. Так что никаких басен. Чистая правда.

— Да знаю я, знаю, — сказал Пересвет. — У нее нить защитная. Ой!

— Так вы знакомы?! — удивилась Василиса и с подозрением обошла его кругом. — Вот уж не подумала бы. В любом случае, сочинишь статью, как надо, — жди прибавки к жалованью. — И она легонько подтолкнула его к письменному столу.

20. Сделка с обманщиком

Заложив страницу поваренной книги сухой полынью, Теора со вздохом поднялась со скамьи. Она пыталась освоить искусство кулинарии, чтобы приносить хоть какую-то пользу. Но так и не смогла сосредоточиться. В голову лезли мысли о толстяке, который приходил с угрозами. Толстяк ушел восвояси, а угроза повисла в воздухе.

— Что мне делать, Незримый? — вслух спросила она и устремила взгляд сквозь стекло в добротной белой раме. За окном под каплями дождя дрожала ветвь бересклета. Бревенчатые стены хранили отпечаток тишины. На кухне в послеобеденный час не было ни души, если не считать мышонка, который доедал на полу хлебные крошки. Непростительное упущение кота Обормота.

Незримый не дал Теоре ответа. Чем он сейчас занят? Почему тень так равнодушна? Неужели нужно дождаться ночи, чтобы ощутить его присутствие и помощь?

Если тот человек, Грандиоз, источник всех зол, так надобно его вразумить, исправить, растолковать ему, что к чему. Теора посчитала, что обязана с ним поговорить. Тихонько прокралась в сени, дотянулась до полки с шарфами и нашарила в пряной полутьме зонтик. Незримый приобрел объем нежданно-негаданно. Развернул Теору на сто восемьдесят градусов и повелел оставить эту пустую затею. Повелел молча. Без единого звука. Кого здесь и следовало вразумить, так это его подопечную. Лицо Незримого было сплошь черно. Черны руки, ноги и Корут в ножнах. Что одеяния, что плащ за спиной — всё эбонитово-черное, как дно самого глубокого озера в нижних мирах. Теору объял ужас. Незримый восстал из своей тени при скудном свете дня. Если выйти сейчас из полумрака, возможно, он снова станет двухмерным. В Теоре метались противоречивые чувства. Она жаждала убежать от своего заступника, но в то же время боялась его оскорбить. Незримый окутал ее теплым ветром, положив метаниям конец.

* * *

— Ну, нет. Что я, предатель что ли, имя Пелагеи за деньги чернить? Да не нужны мне такие деньги! Лучше впроголодь жить да в утлой лачуге ютиться, чем хорошего человека оклеветать! Никакая она не ведьма, — как на духу выложил Пересвет. Его внимательно и очень учтиво слушал плакат с изображением популярного в городе оратора. Плакат вывесили на афишном столбе всего час назад. И ровно час назад Пересвет громче обычного хлопнул дверью «Южного Ветра». Василиса что, думает, он безотказный? Собачонка, способная на низость ради подачки?

Излив негодование перед плакатом, Пересвет бродил по городу и размышлял: бросить ему работу или не бросать? Наняться к очередному фермеру или лучше к столяру? А то, может, податься в чернорабочие на фабрику по производству «современных механизмов»? Там, по крайней мере, не нужно душу наизнанку выворачивать да совесть попирать.

Внезапно Пересвет остановился. Если он уволится из бюро, ему ведь непременно найдут замену. Свято место пусто не бывает. И тогда кто-нибудь другой будет чернить имена добрых людей. Нет. Как говорила Пелагея, так не пойдет. Он должен проявить смекалку, применить свой талант писателя и показать Василисе, где раки зимуют. Недаром же осваивал уроки литературного мастерства!

— Совести у нее нет, — бормотал Пересвет, приближаясь к Сезерскому тракту под мелким противным дождиком. По обочинам светили и моргали на ветру тщедушные фонари. Лаяли бездомные собаки. — На любое вероломство способна. Лишь бы прибыль получить.

Он переступил травяной бугорок и зашлепал по грязи, ничего не замечая и продолжая бубнить. Вздрогнул, только когда его колен коснулось грубое полотнище. Полотнище развевалось, как парус, и его обладателю не было до Пересвета никакого дела. Он — вернее, она — высматривала неприкаянную жертву: школьника лет двенадцати. В темноте было не разглядеть, но школьник шел навстречу с расстегнутым ранцем, и на его щеке красовалась здоровенная шишка. Подрался на перемене, с кем не бывает? Но его отчитали: сперва учителя, затем родители. А отец еще и ремня всыпал. В общем, настроение у школьника было такое же прескверное, как и погода. Вот только зачем его на тракт потянуло? Неужто не знает, кто караулит дорогу с наступлением темноты?

«Включай голову», — сказал себе Пересвет. Он вздрогнул снова: Мерда зашевелилась и со змеиным шелестом направилась к жертве. Медленно, плавно, точно вместо ног у нее два колеса. Пересвета для Мерды словно не существовало.

«Весьма кстати», — сказал он себе и приготовился работать головой. А как именно, «поглотительница умов» прочувствовала на собственной шкуре всего через пару мгновений. Ее толкнули в спину — причем так сильно, что она поскользнулась и упала носом в грязь. Если, конечно, у нее был нос. Школьник, который до сих пор брёл, словно в полусне, вдруг подскочил, развернулся и дал дёру. Пересвет потёр шишку на лбу и тоже решил не задерживаться. Прыжок, другой — и он под защитой леса. Едва ли Мерда сможет его догнать, после такого-то позорного поражения. У Пелагеи, еще с порога, он унюхал запах румяных блинчиков, разулся и поспешил к столу. Увидав его, мокрого, грязного, рядом с выстиранной да отутюженной скатертью, Пелагея выдвинула ультиматум: либо Пересвет сию же минуту отправляется в ванную, либо не видать ему блинчиков, как своих ушей.

Сидя по шею в родниковой воде, согретой на горячих камнях, он еще раз согласился сам с собой: когда тебя потчуют блинчиками, разрешают и даже настаивают на целительном купании, отдают в распоряжение целую библиотеку вместе с подушкой и одеялом, ты просто не имеешь права на предательство.

* * *

— На вашем пути стоит изменник, — вещал Яровед, напустив на себя важность с таинственностью. — У изменника толстая сума, перстень на мизинце и два больших рубина за холстом в раме.

— Точно! Муженек мой! Как вы верно описали! — Женщина, которой старик гадал по маленькой, изящной ручке, сжала эту ручку в кулак и стукнула кулаком по столу. Последовавший за сим всплеск праведного негодования потонул в гомоне прокуренного кабака. Там, как всегда, налегали на пиво, резались в карты и обсуждали последние сплетни. Пару раз проскочило имя Грандиоза, который, судя по недавней статье, зачем-то наведывался в лес. Упоминали Пелагею — опасливо, с неприязнью. Хоть Пересвет и выкрутился, хоть и сумел обойти препятствие, воздвигнутое Василисой, статья произвела эффект. Однако далеко не такой, на какой он рассчитывал. Люди издавна дичились тех, кто живет особняком. Наделяли их всевозможными пороками. Винили в любых несчастьях. Стоило где-нибудь проскочить даже крохотной искре, как тотчас вспыхивал пожар. И уж тогда одними пересудами не ограничивались. Спускали на отшельника всех собак.

— А с кем муж мне изменяет? — спросила женщина.

Яровед зажмурил дальнозоркие глаза, наморщил лоб и притворился, будто усиленно ищет ответ в центре мироздания.

— С Пелагеей! — наконец выдал он. И хоть бы посовестился. Но нет. Его лицо, похожее на потрескавшуюся глину, выражало едкую доброжелательность. Если бы он знал, что у Пелагеи сейчас живет его внучка, его бы, наверное, перекосило. Но «центр мироздания» ни о чем подобном не сообщал.

Получив за хиромантию щедрое вознаграждение, Яровед перебрался за соседний столик, чтобы погадать следующему посетителю на кофейной гуще. И только он приступил к осушению чашки, как дверь в кабак с грохотом распахнулась, взволнованно тренькнул колокольчик, и внутрь вломились три здоровяка. Мускулистые, с красными мясистыми лицами и недобрым взглядом. Они заметили Яроведа и направились прямиком к нему. Дед даже юркнуть под стол не успел. Его схватили под руки и поволокли к выходу.

— Эй! За что вы меня? Что я такого сделал?! — брыкаясь, завопил он.

— Этот? — поинтересовался первый здоровяк у бармена.

— Он самый. Соврет — и глазом не сморгнет, — подтвердил тот. — Обещал музыкантов привести, сбережения выманил — и ходит себе, как ни в чем не бывало.

Второй силач молча отсыпал ему монет — явно больше той суммы, что была украдена. Монеты зазвякали по подносу.

— Ах, вот ты как! — заскрежетал зубами дед. — Я тебе это еще припомню!

Его выволокли под мелкий дождь, на черную блестящую брусчатку. В дверях кабака — откормленный, розовощёкий — стоял, подбоченившись, бармен. За его широкой спиной раздавались голоса пьянчуг, да играл на гармони какой-то удалец. Там — свет и довольство, здесь — мрак и безнадежность.

Яроведа без лишних церемоний затолкали в безлошадную повозку. Он подумал было выбраться через другую дверь, но на свободное сиденье уже взгромоздился громила номер один.

— Зачем я вам сдался? Ну вот что вы будете со мной делать? — заюлил Яровед. — Я старик немощный, больной. — Для правдоподобия он покашлял. — Отпустите, а?

— Великий тебя ждёт, — пробасил здоровяк. — Там и поговоришь.

Мотор безлошадной повозки издал оглушительный хлопок, лениво зарычал — и машина тронулась с места.

* * *

Грандиоз устроил в приёмной зале грандиозный сквозняк. Ходил из угла в угол под заунывный шум ветра и шевелил губами. С момента его визита к Пелагее прошло три дня и даже чуть больше. Охотники по-прежнему находили пустые силки, попадались в свои же капканы и продолжали падать в ямы, вырытые в лесу неведомо кем. Часть из ям сразу зарастала сверху плотной сетью корней, так что пробиться сквозь эту сеть можно было разве что при помощи топора. Поэтому Грандиоз не видел иного выхода. Пелагею и ее прихвостней следовало наказать. Он сомневался лишь в том, верную ли тактику выбрал. Человек, который ради выгоды и мать родную продаст, тот, которого приведут слуги, — справится ли он с поручением? Не разболтает ли, кто его послал?

— Надо было прикрыться третьим лицом, — вздохнул Грандиоз.

В коридоре, со стороны черного хода, раздались тяжелые шаги, стариковское кряхтение и возгласы недовольства:

— Пустите! Я сам пойду!

Грандиоз уже сотню раз пожалел, что поставил себя под удар. Нельзя доверять тому, кто готов на подлость ради денег и заботится лишь о собственном благополучии. Но ход был сделан. Оставалось рассчитывать на то, что алчность вечернего «гостя» заставит его держать язык на привязи.

— Добро пожаловать! — осклабился Грандиоз, едва старик очутился в зале. — Вижу, с вами не очень-то деликатно обошлись. — Он сделал верзилам знак, чтобы те убирались с глаз долой. — Вы их извините. Хоть и великаны, а умом природа их обделила. Присаживайтесь! — Грандиоз любезно отодвинул один из стульев от длиннющего овального стола. Тёплое обхождение мгновенно растопило лёд, и Яровед ослабил бдительность. Не насторожило его и обилие яств, которые доставили в залу исключительно для него. Великий завел разговор и довольно скоро заболтал старика до шума в ушах. А потом плавно подвёл к «кое-какому нехитрому дельцу», за которое в случае успеха Яроведу полагается заоблачная сумма.

— Два месяца безбедного житья на Перенских островах, — посулил Грандиоз. — Вы ведь знаете, там круглый год лето.

— А что за дельце? — жуя, осведомился дед.

— Да так, сущая безделица! — сдавленно рассмеялся Великий. — Даже рук не запачкаете. Всего-то и надо, что пустить слух и дать ему разрастись.

— Как плесени? — уточнил Яровед.

— Плесени! Ха!

— О! Так это я могу. Это я завсегда! — оживился дед и поспешно запихал в себя остатки сытного ужина. — Что от меня требуется?

Требовалось немного: очернить имя Пелагеи да убедить горожан в том, что она ведьма. Грандиоз словно читал мысли Василисы.

Яровед был готов немедленно дать согласие и заключить сделку, но потом в его голове что-то щёлкнуло: из толстосума можно выжать больше.

— У-у-у, задачка! — притворно опечалился дед. — Не такая уж и безделица, как вы описали. Пелагею, знаете ли, уважают.

Он, конечно, не стал говорить, что в кабаке, до прихода верзил, вполне успешно обрабатывал свою клиентку как раз в этом направлении. Раз Грандиозу нужно, то пускай раскошеливается по-крупному.

Тот невесть откуда достал и опустил на стол перед Яроведом мешок из плотной коричневой ткани. Мешок был пузат, перевязан желтой лентой, и его содержимое наверняка составляли регверы — самая ценная валюта, какая в ходу на юге, у торговцев крупным рогатым скотом.

— Три месяца в роскошных апартаментах, — сказал Грандиоз, сделав ударение на первом слове. — С ежедневными горячими ваннами, массажем, а также личной прислугой.

— Пять месяцев, — возразил Яровед. — Работенка-то ого-го!

— Четыре — мое последнее слово, — непреклонно сказал Великий.

— Четыре, так четыре. — Дед ухмыльнулся и сгреб мешок в охапку, после чего нетерпеливо развязал ленту. Внутри лежали слитки чистого золота. Не шоколад в дешевой фольге, не грубая подделка. Яровед специально попробовал на зуб.

— Здесь третья часть, — пояснил Грандиоз. — Как пустишь слух, получишь другую треть. А как ополчится против Пелагеи весь город, отдам последнюю. Только смотри, не разболтай, чей приказ выполняешь, — посуровел он. — А не то вместо сладкой жизни — виселица.

— Да за кого вы меня держите! — хрипато вскрикнул дед и ударил себя в грудь. — Что я, совсем сдурел, языком молоть?! У меня, между прочим, внучка!

Тот факт, что внучка от него сбежала, разумеется, остался неразглашенным.

— Тогда ступай. И не забывай докладывать о ходе дела, — устало распорядился Грандиоз. Сейчас ему требовался приличный заряд радости. Можно сказать, двойная порция. Не привык он полагаться на обманщиков. Больно уж они верткие да необязательные. Но отступать было поздно.

Грандиоз чувствовал себя до предела измотанным. Казалось, за время разговора из него выпили силы, как выпивают из графина гранатовый сок. Сколько съел этот тщедушный старик? Судя по всему, его желудок способен раздуваться до немыслимых размеров. Но хватит о нем.

Грандиоз промучился остаток ночи, пытаясь вытолкать из головы мысли о старике. Под утро не утерпел — достал ключ от подземелья и спустился к запретной двери. Он и понятия не имел, насколько пристально за ним следят. Отперев дверь, он по рассеянности забыл повернуть изнутри защёлку и двинулся прямиком к клеткам, где — уже не столь многочисленные — ждали своей участи арнии.

Рина слышала всё до единого слова. Там, в приёмной зале. Зачем ему, человеку искусства, столь подло поступать с Пелагеей, кем бы она ни была? Неужели она чем-то ему досадила? Неужели именно так он сживает со свету неугодных ему людей?!

«Сейчас выясним, что скрывает этот мошенник», — сказала себе Рина и решительно двинулась к двери в подземелье. Раньше она предпочитала не совать нос в дела отчима. Но сейчас, когда стало известно, какую мерзкую он затеял игру, оставаться в стороне было никак нельзя.

Она с великим трепетом нажала на дверную ручку и самую малость приотворила дверь. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, как кошмарный агрегат заглатывает яркоперую арнию. Рина не была неженкой. Она, как и Селена, умела стрелять из лука, повстречала за свои семнадцать лет и волка, и голодную медведицу после зимней спячки. Умела разделывать свиную тушу и неплохо метала копье. Но когда механоглот принялся выжимать из арнии жизненную силу, птица на глазах стала выцветать, и Рина не стерпела.

— Прекрати! Прекрати немедленно! — крикнула она, испугавшись собственного пронзительного голоса. Грандиоз резко обернулся, и его лицо исказилось от гнева.

— Девчонка! Только тебя здесь не хватало!

Не ведая, что творит, он схватил с полки для инструментов молоток и направился к ней. Что он собрался делать? Грандиозу следовало бы подкупить ее, как он подкупил того старика без совести. А он что, решил заняться заколачиванием гвоздей?! Неподходящее время…

Рина подскочила и бросилась наутёк. Забежать в комнату за вещами? Нет, не стоит. Лучше прямо в стойло. Там, на крюке, висит плащ. Грандиозу за ней не угнаться. Он слишком неповоротлив. Слуг созвать не успеет. А даже если бы и поднял тревогу, кто осмелится встать у нее на пути? Разве что Селена.

Селена как раз проходила мимо в полной боевой готовности. Сабля мерно покачивалась у нее на поясе, подбородок был воинственно поднят. Но Рина пролетела мимо, как пушечное ядро.

— Носятся тут всякие, — скривила носик Селена. — Бардак!

Следом ее чуть не сшиб собственный отец. Красный, как свёкла. Взъерошенный, неуклюжий. Никакого уважения к себе.

— Держи девчонку! — проорал Грандиоз, тыча жирным пальцем туда, куда только что умчалась Рина. — Она узнала нашу тайну!

Селену не нужно было просить дважды. Она взяла старт, как заправский бегун на олимпиаде. Грандиоз попытался за ней угнаться, но куда ему, с таким-то весом? Золоченая балюстрада, изысканные барельефы и беломраморный пол его просторного жилища в какой-то момент покинули свои привычные места и поплыли перед глазами. Грандиоз остановился, тяжело дыша.

«У меня же еще концерт!» — вспомнил он и поправил складки воротника. Где это видано, чтобы великий и прославленный певец гонялся за разными взбалмошными девицами?! Пускай их ловит Селена. А она непременно поймает. Здесь даже можно не полагаться на благоприятное стечение обстоятельств.

— Правильно, — вслух сказал Грандиоз. — Я человек искусства. Пойду, промочу горло.


У Рины крутило живот, и она с трудом забралась на лошадь. Если помедлить, последствия могут быть необратимы. Кто знает, что с ней сделают? Эта мысль подстегивала девушку лучше любого кнута. А вот для того, чтобы подстегнуть Уска-Калу, кнут всё же понадобился. Они вдвоем, пока еще вольные, как ветер, вырвались из конюшни, когда из дома выбежала Селена.

— Заприте ворота! — закричала она охране. Но часовые не сообразили, зазевались — и беглянке удалось уйти. Селене пришлось седлать коня.

Животных она любила только убивать, верховую езду не жаловала, а потому провозилась в загоне ровно столько, сколько понадобилось Рине, чтобы скрыться в неведомом направлении. Это был провал, о котором Грандиозу говорить ни в коем случае не следовало.

21. Первое предупреждение

Рину встретили холодные, неприглядные поля. Стога убрали, земля была непахана. Сбоку от полей чернел лес. А вдали однообразно тянулись изгороди, за которыми угодья обрывались откосами из красной глины. Ветер безжалостно рвет осенние листья, на клочки раздирая драгоценные убранства клёнов и лип. Низкие, неповоротливые тучи нависают с немой угрозой. Бежать, бежать от всего этого за горизонт! К недосягаемым тёплым берегам, где круглый год светит солнце, а горы готовы предоставить уютный выступ с видом на море и очистить твою жизнь от мусора бесполезных забот. Сводные брат с сестрой всегда презирали Рину, добрых слуг отчим рано или поздно выгонял. Ей не нужны богатства, если они нажиты подлостью, лицемерием и обманом. Если приобретены такой ценой. Пусть это семейство и владеет несметными богатствами, каждый из них начисто лишен способности любить кого-то кроме себя. Уж лучше Рина уедет, прежде чем станет подобной им. Наймется к морякам на судно драить палубу, заработает денег на жилье и поселится в какой-нибудь бедной лачуге неподалеку от полосы прибоя. Мысль начать самостоятельную жизнь давно зрела у нее в уме и только теперь прорвалась наружу. И если ее желание пламенело подобно факелу в ночи, то мысли-терзания Пересвета, который в ту самую пору брел по опушке, метались, как бабочки у запотевшего стекла. Он узнал от Василисы, что его статья имела успех. То есть, в понятии Пересвета, потерпела полнейший провал. О Пелагее начали судачить злые языки.

Третьим лицом, вернее, мордой, которая пробегала поблизости, оказался суровый, туповатый кабан с достаточно прозаичными интересами. Никто из троих и понятия не имел, что спустя всего каких-то несколько минут судьба столкнет их лбами. Но вот кабан выскакивает из чащи со злорадным хрюканьем. Бурые метелки трав вдоль дороги клонятся долу от сильного порыва ветра, и лошадь Рины встает на дыбы. Итог: наездница на земле, Уска-Кала вполне оправдывает свою кличку. Кабан готовится к новой атаке. А Пересвет глядит на происходящее, разинув рот.

Рина хватается за лук и натягивает тетиву. Если попасть вепрю между глаз, он тотчас рухнет. Так говорил учитель по стрельбе. Что ж, теперь главное не промахнуться. Но ее стрелы имеют странную особенность пролетать мимо цели в самый ответственный момент. Промашка. Еще одна. Кабан разъярен до предела, остервенело бросается на девушку. И той ничего не остается, кроме как использовать кинжал, подарок отца, которого она никогда не видела. Когда Рине исполнилось шесть, в Сельпелон из города Измериуса прибыла некая знахарка, которая втайне передала ей кинжал, сообщив, что отца девочки так и не нашли. Теперь же сокровище, бережно хранимое у сердца столько лет, покидает футляр, вонзается в кабанью плоть и распарывает брюхо с такой легкостью, словно лезвие было заточено только вчера. Незаменимая вещь. Но прежде в кинжале никогда не возникало нужды. Может быть, это знак?

Выдержка подводит Рину, когда схватка окончена. Тяжесть кабаньей туши, скверный запах внутренностей, свинцовое небо над головой — всё это давит, вселяя чувство безысходности и странное желание плакать без остановки. Рине делается дурно.


Сколько Пересвет себя помнил, никогда еще такой прыти не развивал. В него словно дух Киприана вселился: как иначе объяснить, что ему удалось догнать лошадь, которая несла во весь опор? И не просто догнать, а остановить, взять под уздцы и привести к хозяйке. Хотя перво-наперво следовало бы саму хозяйку от кабана спасти. Правда, после того как она столь ловко разделалась с вепрем, Пересвет и не думал беспокоиться на ее счет.

Лишь увидав, в каком она состоянии, он с досадой хлопнул себя по лбу и принялся оттаскивать тушу.

— Ничего себе, сколько кровищи! — поразился он. — И тяжелая какая! — Это высказывание адресовалось уже самой Рине. Пересвет поднял ее на руки, чтобы перенести на траву, подальше от злополучного места.

— Кто это тут тяжелый? — приоткрыв один глаз, поинтересовалась Рина.

— О! Пришли в себя! — обрадовался Пересвет. И, вместо того чтобы бережно поставить ее на ноги, как подобает джентльмену, чуть ее не уронил. А потом принялся объяснять: — Иду я, значит, мимо, гляжу — вепрь! Ну, думаю, тут вам и крышка. А оказалось, вы любому нос утрете!

Неожиданно для себя Рина расхохоталась. Она согнулась пополам и смеялась — заразительно, звонко, без остановки. У Пересвета тоже внезапно начался приступ неукротимого хохота. Они держались друг за дружку и помирали со смеху, пока, наконец, не спохватились. На них из зарослей прибалдело таращился медвежонок.

Пересвет утер лоб.

— Уф, мне, наверное, пора.

— Мне, видно, тоже, — сказала Рина и вспомнила, что спешить ей, в общем-то некуда. Путь на юг долог, за день верхом не доскачешь. Да и за два дня вряд ли.

Она поймала себя на том, что мыслит в слух.

— На юг?! — удивился Пересвет. — Холода грядут, а у вас даже теплой одежды нет. Погодите-ка минутку. — Он снял с себя поношенный пиджак с заплатами на локтях и смущенно протянул девушке. — Хотя бы кое-что. И всё-таки нехорошо барышне в одиночку да налегке путешествовать.

— Есть причина, — хмуро сказала Рина. Пересвет словно прочел ее невеселые думы.

— Если некуда податься, милости прошу в мое убогое жилище. Сам я пропадаю на двух работах, в гостях у Пелагеи, так что…

— У Пелагеи?! — воскликнула Рина. — Это ведь ее Грандиоз хотел ведьмой выставить! Против нее горожан настроить! Он даже человека нанял.

Внезапно Рина поняла, что на юг ей никак нельзя, и потянула Пересвета за рубашку, когда он уже собрался уходить.

— Ты говорил, у тебя можно пожить?

— Конечно! — просиял тот.

— Я согласна. Только вот с платой туго будет…

— Для вас бесплатно! Пойдемте, покажу. — И Пересвет повел Рину сквозь лес, раздвигая перед ней ветки, словно она была принцессой, которую ему поручили оберегать. Рина повела за собой взмыленную, всё еще напуганную лошадь. А медвежонок — любопытная, потешная зверушка — пробирался за ними следом, изредка вставая на задние лапы. Куда только смотрела его мама!

— Я здесь очень редко бываю, — признался Пересвет, когда они подошли к покосившейся хижине среди высоких разлапистых елей. — Прибраться не помешает. И чайник придется на улице кипятить.

— Пустяки, — заверила его Рина. — Я не какая-нибудь кисейная барышня. Видел же, да? — И она, смеясь, крутанула в руке кинжал. В следующую секунду лезвие кинжала впилось в дерн рядом с замшелым порогом. Метнулся в сторону и исчез во тьме быстрый зверь.

— Кривая росомаха, — недобро проговорила Рина, пряча футляр в карман Пересветова пиджака. — В народе считают, это плохое предзнаменование.

Пересвет задрожал, как желе в руках суетливого повара.

— Она и к Пелагее скреблась, — сказал он. — Еды хотела. Только вот Пелагея не дала.

— Дал кто-то другой, — заключила Рина и с предосторожностями приблизилась к закопченному окну избушки. — Там внутри кто-то есть.

Ветер раскачал верхушки мрачных елей и сбросил на землю пару шишек. Рина в ужасе отскочила от окна, бросилась к Пересвету и потянула его прочь от проклятой хижины.

«Я видела ее лицо, — не переставая, твердила она. — Лицо Мерды!»


В доме у Пелагеи (а куда еще было податься?) она извела немало воды и душистого мыла, выпила добрую половину успокоительного травяного чая из заварника, после чего слёзно молила Пелагею предпринять что-нибудь против наветов Грандиоза.

— А что я могу? — развела руками та.

— Ой, вот только не надо строить из себя беспомощность, — вмешалась Юлиана, вышагивая в своей длинной зеленой юбке, точно по подиуму. — Она у нас много чего умеет. Да-да.

Рина поразилась ее красоте и невозмутимости. Создавалось впечатление, что в этом добротном бревенчатом доме никого и ничего не боятся. Словно есть у них что-то, что надежно оберегает их от злого рока. Не пугала их ни Мерда, ни кривая росомаха, ни даже всемогущий и влиятельный Грандиоз. А ведь по одному его щелчку пальцев многие отправлялись туда, откуда нет возврата. Рину усадили на диван в гостиной, пропахшей столькими запахами, что и не сосчитать. Запах куриного пирога и сухих трав, висящих пучками на балках, запах надменного кота Обормота и двух маленьких пушистых псов с глазенками-пуговками. Витал здесь и аромат розмарина, и праздничный запах корицы. Обоняние у Рины обострилось самым невозможным образом. А вслед за ним усилились и остальные чувства. Она ощущала кожей мягкий ворс обивки, ногам вдруг стало тесно в неудобной, тяжелой обуви. Рина чувствовала даже волосы у себя на голове. А еще чьи-то изучающие взгляды, словно через каждую щель за нею наблюдали невидимые мудрые существа.

Первым «мудрым существом», которого она заприметила, была Майя — застенчивая девчушка с косичками. Она жевала хлебную горбушку, свесив ноги с библиотечного балкончика и положив локти на перила. Другой — немного колкий, недоверчивый взгляд — принадлежал остролицей черноволосой Марте, которая ни минуты не сидела без работы. То она мыла полы, то хлопотала на кухне, то протирала пыль и шикала на вечно веселых Кекса с Пирогом.

«Забавные имена, — подумалось Рине. — О чем думала их хозяйка, когда сочиняла эти клички?»

Юлиана прошуршала своей юбкой, пересекая гостиную вместе с рыжеволосым юношей и не прерывая горячего спора. Она настаивала на том, чтобы Теора — еще одна неприметная, но очень примечательная особа — перестала, наконец, «причинять добро» и «наносить пользу», а занялась своей прямой обязанностью по искоренению зла.

— Лезет везде со своей помощью, — негодовала Юлиана. — И ладно, если б помогала. А то из рук всё валится! Вчера, вон, например. Просила ее оставить в покое мой бедный прикроватный столик. А она — нет, надо прикрутить эту несчастную гайку. В итоге у столика ломается жизненно важный пропеллер. Ну, каково, а?!

Юноша пытался Теору защищать:

— Не ворчи ты на нее. Лучше представь себя на ее месте. Ведь она из кожи вон лезет, чтобы угодить.

— Так пусть не старается!

Зеленая юбка ушуршала прочь. Голоса сделались приглушенней. Рина повернулась, чтобы встать и попрощаться, но тут на нее в упор без малейшего стеснения глянул кот Обормот. Зрачки большие, глубокие, с блёстками, словно на дне колодца сияют обманные звезды. В уме у Рины тотчас стало так пусто, как если бы из ее собственного колодца вычерпали всю воду. Но сеанс гипноза не удался. Откуда ни возьмись, появилась Пелагея, подняла разгневанного, шипящего Обормота на руки и сообщила Рине, что она может остаться. Рина вежливо отказалась. Ей следует вернуться в особняк за вещами. Она подыщет себе дом и не будет никого обременять.

… Она переступила порог и обнаружила, что не сказала Пелагее самого главного: Грандиоз вовсе никакой не Великий. И гребет он деньги лопатой лишь потому, что его пока не разоблачили. Теперь Рине известно всё. Неужели влиятельный, всемогущий Грандиоз не попытается закрыть ей рот?! Впору было опасаться худшего.


Два дня подряд после угрозы «толстого человека», как прозвала его Теора, погода стояла мягкая. Ни завываний ветра, ни унылых дождей. Сквозь пелену туч изредка прорывался солнечный лучик, расцвечивая золотом листву дубов. Дикие гости из чащи не жаловали. Пелагея сказала, что пришло «бабье лето». Юлиана надеялась, навсегда. Но два тихих дня закончились без предупреждения. В ночь на третий раздался резкий, требовательный стук в дверь. В доме тотчас поднялся переполох. Кто-то отдавил хвост коту Обормоту, и тот, как ошпаренный, заорал во всю глотку. Кекс с Пирогом принялись лаять, проверяя, кто громче. Юлиана храбро приподняла занавеску и прильнула к окну. На крыльце не было ни души, хотя стук продолжался. Марта не без содрогания выглянула в форточку и пришла к заключению вполне в своем духе:

— У нас во дворе поселилась барабашка. Мистика, понимаете?!

— А вдруг не б-барабашка, а М-мерда? — пробормотала Майя и спряталась под столом.

Той ночью решили не отпирать ни барабашке, ни тем более Мерде. Пелагея посчитала, что это чья-то злая шутка. Потому как кот — опознаватель всевозможной нечисти — вёл себя на удивление спокойно. Лишь на Киприана шипел за отдавленный хвост.

Утром обнаружилось, что все кадки с фиалками и эмалированная чаша, где обычно настаивалась хвоя для умываний, перевернуты во дворе ровнехонько вверх дном.

— Зелень сушеная! — высказалась Пелагея.

— Чистая работа, — хмуро проговорила Марта. — Не придраться. Как думаете, это полтергейст, души умерших или чьи-то злодейские козни?

Юлиана поглядывала на беспорядок, скрестив на груди руки и закусив нижнюю губу. Она склонялась к версии со злодейскими кознями.

— И двух мнений быть не может, — заявила она погодя. — Грандиоз, будь он неладен!

Тут на крыльцо вышла заспанная Теора. Кожа — кровь с молоком, волосы пышные, волнистые. Сорочка до пола — точно одеяние княгини. Тут Юлиана на нее и взъелась: юбку, мол, почем зря просиживаешь, за чужой счет кормишься и хоть бы что полезное для Пелагеи сделала. Грандиоза бы, например, проучила. Чего с такой внушительной второй тенью по избам прятаться?!

Теора покраснела, как маков цвет, виновато поглядела по сторонам и убежала обратно в дом.

— Не трогай ее, ей и без того тягостно, — сказала Пелагея, тронув Юлиану за плечо. — Давай подождем и посмотрим, что будет.

— А как же нападение? Ведь это лучшая защита! — возмутилась та.

— У Пелагеи свои методы, — сказал Киприан, тактично уводя Юлиану по тропинке в березовую рощу. — Пойдем, поищем следы ночного хулигана.

— Следы! — мячиком подпрыгнул Пирог.

— Разнюхаем! — обрадовался Кекс и завилял хвостом, как будто внутри у него завели моторчик.

Псы рванули мимо Юлианы раньше, чем она скомандовала: «Сидеть!». Иногда ей страшно хотелось дать обоим по команде: «Умри!», — но Кекс с Пирогом всё равно бы не послушались. Когда она ушла в лес в сопровождении своего кленового друга, Пелагея совершенно случайно обнаружила в высокой выцветшей траве у огорода несколько натянутых между кольями струн.

* * *

Ребенок захлебывался криками. То ли оттого, что ему было холодно на улице в тонком одеялке. То ли оттого, что его неумело укачивала мать. Причин могло быть сколько угодно. Но почему матери приспичило принести свое чадо именно к оперному театру? Охранники, не пустившие ее с младенцем внутрь, недоумевали и поглядывали друг на друга с легким беспокойством.

— Им не хватило денег на билеты, — сказал кто-то. — Всего какой-то пары сотен.

— Цену велено не снижать. Нынче радость дорого обходится, — пробурчала билетерша. — А у матери-то, небось, хандра.

— А отец-то, небось, на заводе спину гнёт, и вся зарплата уходит на еду, — прокряхтела уборщица, натирая тряпкой мраморные плиты. — Знаем мы таких. Не впервой.

— Бедноту тянет к искусству, как к наркотику, — сказала билетерша, задумчиво подсчитывая выручку. — Но за всё надо платить. Одни расплачиваются сейчас, другие — после.


Грандиоз, как и всегда, был в лучшей форме. Сначала он спел «Арию победителей», затем исполнил «Ночь в саду роз», сорвав бурные овации и получив с дюжину букетов вышеупомянутых роз от восторженных почитателей его таланта. Следом должны были идти «Куплеты у фонтана», но Грандиоз их подзабыл и надеялся, что во время антракта пробежится по тексту еще раз. Три места в ложе, предназначенные для его отпрысков, пустовали. Хотя правило присутствовать на концерте отца считалось нерушимым. Но Грандиоз был спокоен. Распоряжение оставаться в поместье исходило именно от него.


Рина была уверена, что правильно подгадала время. Она прискакала к особняку поздно вечером, полагая, что большинство слуг в это время уже спит, а всё семейство, по обыкновению, уехало на концерт. Спешилась, отвела лошадь в кусты, где ее не заметят, и прокралась под окнами к черному ходу. Окно ее спальни, всегда открытое ветрам, было наглухо заперто и вдобавок заколочено тяжелой решеткой. Но в поздний час решетку было не так-то легко разглядеть.

Рина пробралась черным ходом мимо пустующей кухни, где днем повара лезли из кожи вон, чтобы угодить тонкому вкусу Грандиоза. Преодолела витую каменную лестницу с многочисленными проёмами и арками. Быстрым шагом миновала костюмерную, где Грандиоз любил покрасоваться перед высоким зеркалом. И очутилась у собственной двери. В комнате, на кровати, разложенное сухопарой служанкой, ее ожидало платье. Дорогое, роскошное. Иным о таком только мечтать. Служанка, которая его караулила, при виде Рины всплеснула руками.

— Молодая госпожа! Где же вы пропадали?! Господин извелся, пока вас искал. Просил за него извиниться.

— А это что, извинения? — поинтересовалась Рина, указав подбородком на платье. — Спорю на что угодно: оно посыпано ядовитым порошком, который разъедает кожу.

Служанка собралась снова всплеснуть руками, но тут на пороге спальни нарисовался Гедеон — весь из себя благожелательный, любезный. Прямо тошно.

— Чего тебе? — отогнав незваный испуг, буркнула Рина. — И почему не на концерте?

— Да вот. — Гедеон небрежно вынул из грудного кармана ключ на цепочке. — Мы подумали, стоит подарить тебе безлошадный экипаж. Колёса у него будь здоров! По любой колее проедут. И без колеи не подведут.

— Сдались мне ваши экипажи, — фыркнула Рина. Но оказалось, что и на этот случай у Гедеона кое-что припасено. Новая конская сбруя с разноцветной вышивкой буквально вплыла в проход на руках лакея. Уска-Кале наверняка бы понравилось. Мягкое, лёгкое седло, прочная подпруга, трензельное оголовье. У Рины вдруг возникло неодолимое желание принять все подарки, а заодно и извинения Грандиоза. Но что взамен? Ей будет велено молчать. За нею начнут следить. Ее обяжут отчитываться о каждом шаге, сделают, в конце концов, соучастницей ужасного обмана. И будет ли она тогда счастлива?

22. Сумасшедшая

Борьба с искушением оказалась недолгой. Рина подошла к кровати, схватила платье под приглушенный возглас старухи-служанки и нацепила его Гедеону на голову. Выпроводив его и обоих слуг, защелкнула замок изнутри и принялась паковать вещи, какие пригодятся в странствии по Вааратону. Как только она выведет отчима на чистую воду, ноги ее здесь не будет. Рину приютит теплое южное побережье с ракушками и чистым морским песком.

«Именно так всё и случится», — сказала она себе. И в этот момент кто-то с обратной стороны тихо задвинул щеколду.

Сначала она думала, что замок сломался, ковыряла его ножом, сетуя на горе-мастеров и умельцев, которые замок установили. Затем раздвинула шторы, решив, что вылезти через окно будет делом пяти минут. Но за шторами зловеще чернели узоры решетки. А за решеткой, в свете фонаря, она увидела, как ее лошадь, ее любимую Уска-Калу уводит какая-то девушка. Селена! Рина узнала ее по походке, и сердце затрепыхалось, как арния в клетке. Ее поджидали. Она попалась в ловко расставленные сети, ни о чем не подозревая. Рина несколько раз ударила себя по лбу.

— Глупая! Глупая! Вот как теперь быть?!

Она снова попыталась открыть дверь, атаковала ее с разбегу, но только сильно ушибла плечо. Кричала Гедеону, чтобы не дурил. Гедеон, похоже, в это время как раз изобретал новые засовы и запоры, чтобы пленница не сбежала. Пока она колотила в дверь, его молоток тщательно, удар за ударом, забивал гвозди в прочную древесину.

— Прекрати! — прозвучал сталью голос Селены. Приказ был адресован Рине. — От того, что ты будешь тут горло надсаживать, ничего не изменится. Сотрудничать ты отказалась. Поэтому советую приготовиться к худшему. Вот вернется отец…

— Хотел бы я на это посмотреть, — неприятно хохотнул Гедеон. — Суд над сводной сестрицей.

— Вам всем место за решеткой, подлые проходимцы! — крикнула Рина.

— Ой-ой! Подлые, да еще и проходимцы! — рассмеялась Селена. — Давай, и что ты можешь? У нас деньги и власть. Если мы в тюрьму и отправимся, то лишь по собственной воле. И то если захочется острых ощущений.

— Как будто она не знает, кто Грандиоз на самом деле, — издевательски вставил Гедеон.

Рина стала кричать, что Грандиоз на самом деле обманщик, вор и браконьер, а еще бесполезное ярмо на шее у народа, но ее уже никто не слушал. Она не сразу заметила, что из глаз текут слезы. Расплакаться от бессилия — как это сейчас просто! Убьют ее, или до конца жизни заточат в сырое подземелье, или поместят в заведение для психически больных — от нее совершенно точно избавятся. Так что же теперь? Сдаться, покориться судьбе и ждать, когда последует расправа? Ну уж нет. Она как-нибудь выберется. Она позовет на помощь. Кроме того, у нее имеется какое-никакое холодное оружие.

Рина выбила стекло ножкой табуретки — и в комнату ворвался свежий, никем не укрощенный ветер. Просунула руку с ножом в окно и принялась пилить решетку. Наверняка бесплодное занятие. Но разве у нее есть выбор?!


Вскоре из свежего ветер сделался промозглым, пробирающим до костей. Пальцы у Рины закоченели, спину пронзила боль, и нож, лязгнув по металлу решетки, выпал из рук. Комнату окутала тишина, если не считать свиста и завывания непогоды. Потом по отливу застучали капли дождя. А за дверью по-прежнему ни звука. Что же Грандиоз так долго не возвращается? А может, уже вернулся и обдумывает, как бы ее, Рину, побыстрее устранить?

Она сползла на пол, и ее затрясло. Гусиная кожа, озноб по всему телу, сухой, отвратительный кашель. Неужели простуда? Досадное препятствие на пути к свободе. Ни в коем случае нельзя простывать, если замыслил побег.

Рина опять зашлась сухим кашлем, стянула с кровати одеяло, и накрывшись с головой, мелко задрожала. Чай с имбирем и лимоном был бы сейчас настоящим спасением. Но кто станет носить ей чаи, когда основная цель — ее молчание, и желательно гробовое? Грандиозу представился уникальный шанс отправить ее на тот свет, даже не замарав рук. Достаточно пустить болезнь на самотёк — и дело в шляпе.

Когда к ней вошли, она даже не подняла головы. Сидела, обняв себя за плечи, стучала зубами и грезила о недоступном юге.

— А ну-ка вставай, — сказали голосом Гедеона, после чего ее без резких движений подняли с пола. — Отец зачем-то велел перевести тебя в верхние покои.

Верхние — значит самые роскошные, удобные и тёплые. У Рины не хватило сил, чтобы как следует удивиться. Она лишь усмехнулась.

— А я думала, ваш Великий хочет сгноить меня в подвале с крысами.

Дверь в холодную комнату с разбитым окном закрылась для нее раз и навсегда.

* * *

Стоял густой, бархатный мрак. Казалось, протянешь руку — и коснешься мягкой пустоты, которая, как тёплый кот, дышит и едва слышно сопит в полудреме. За окнами настороженно бродила лесная тишина. Юлиане не спалось. Она ворочалась в своей летающей кровати, зависшей между первым и вторым этажом, вздыхала и боролась с мыслями, на которые следовало бы попросту не обращать внимания. Едва слышно вращались под основанием винты. Часы с кукушкой на стене мерно стучали маятником. В этом уставшем, сонном мире Юлиана одна никак не могла успокоиться и ужасно завидовала остальным. Ее друзья сейчас, вернее всего, сладко спят у себя в кроватях и набираются сил для грядущего дня. А она завтра опять встанет разбитая и будет склеивать себя по кусочкам, как расколотую скорлупу.

В первый миг она решила, будто грозу пробудило ее беспокойное сознание. Откуда молниям взяться осенью?! Но вот сверкнула одна, полыхнула другая — и в черном небе пророкотал гром.

«Уже веселее», — подумала Юлиана и приготовилась к зрелищу. Не спать во время грозы гораздо приятнее, чем не спать просто так. И вроде бы даже оправдание есть. Вон как гремит!

Чего она не учла, так это того, что кроме обычных молний бывают и шаровые. Но шаровая молния гораздо более редкое явление. Когда ворота в лето давным давно на запоре, а зима вот-вот нагрянет, никто не ждет в своих владениях огненных шаров. Поэтому, увидав у притолоки шипящую огненную массу, Юлиана первым делом подумала на кота Обормота. Если он умеет переправлять людей в иные измерения и двигать предметы силой мысли, отчего бы ему не обратиться эдакой плазменной субстанцией и немножко пошипеть? В свой самый черный день на это имеет право любой кот.

Но огненный шар внезапно пришел в движение и направился к Юлианиной кровати. Она единственная из всего в доме парила в воздухе и разгоняла винтами воздух. Конечно, был еще и прикроватный столик, но его весьма некстати сломала Теора. Будь столик в исправном состоянии, кровати, возможно, удалось бы избежать удара молнией. С криком: «Мамочка-а-а!» Юлиана перекатилась на бок и свалилась на первый этаж, сильно ударившись головой и локтем. Раздался взрыв — и от кровати осталось подобие пережаренного гигантского ломтя ветчины. Запахло паленой пластмассой. Зато разящего плазменного сгустка как не бывало.

Весь дом в единый миг поднялся на уши. Пелагея вскочила и запалила фитиль в лампе. Видок у нее был растрепанный и сонный. Проснулась Марта. Включили оглушительную собачью «сирену» Кекс с Пирогом. Теора и Майя обеспокоенно высунулись из тайной комнаты. Пересвет решил, что приключилось стихийное бедствие, и бросился к рукописи — самому ценному, что у него было. По ступенькам сбежал Киприан. Сорвав с вешалки широкий вязаный шарф, он подлетел к дрожащей, забившейся в угол Юлиане и набросил шарф ей на плечи.

— Что случилось?! — спросил он.

У Юлианы зуб на зуб не попадал.

— Ш-шаровая м-м-молния, — с трудом вымолвила она. Ее трясло так, словно она вышла из морозильной камеры после долгого заточения.

— Обычно шаровая убивает наповал. Тебе повезло, — сказала Пелагея, поднося ей огромную чашку с настоем мелиссы и мяты. — Возьми вот, попей.

От мелиссы с мятой Юлиана отказалась. Зато горячий шоколад, приготовленный лично Киприаном, пришелся ей по вкусу. Пока она пила, дрожа всем телом, Киприан обнял ее со спины и стал успокаивать, как ребенка:

— Всё позади, всё хорошо. Что болит? Голова? Сейчас перестанет.

Взяв ее голову в руки, он снял боль всего парой прикосновений. В затылке больше не кололо. Мысли не метались, подобно суетливой мошкаре. Юлиана приказала себе не плакать. Но что слезам приказы?! Стоит лишь издать «сухой» закон, как их не остановить.


… Они заснули в обнимку на диванчике в гостиной. Бесконечно прекрасный, полный загадок человек-клён и взбалмошная Юлиана, которая только хотела казаться сильной. Увидав их вместе, Марта нахмурила брови и собралась было разбудить. Но Пелагея мягко загородила ей путь.

— Оставь. Ты всё равно никогда не сможешь их разлучить. Так что даже не пытайся.

Марта хотела возразить, но Пелагея приложила палец к губам. Сухие травы — в высоких вазах, на окне, под потолком — усыпляюще зашелестели на ветру, прилетевшем из потаённых глубин дома. Каждый вернулся к тем снам, которые не успел досмотреть. Завернулась в тёплое одеяло Майя, Теора задремала под неусыпной защитой Незримого. Пересвет полюбовался парочкой внизу и тоже завалился спать — в обнимку со своей ненаглядной рукописью. Кекс отправился в сон доедать мясной пудинг, Пирог — охотиться на вредного зайца, который никак не давал себя поймать. А Пелагея устроилась на кухонной лежанке, думая о том, что через два часа уже рассвет и нужно будет идти в курятник за свежими яйцами. Она надеялась хотя бы чуть-чуть вздремнуть, но мысли постоянно вращались вокруг этой странной шаровой молнии. Не связано ли ее возникновение с угрозой Грандиоза? Вчера — перевернутые горшки, сегодня — гроза неведомого происхождения, завтра — пожар. Да всё, что угодно, может случиться завтра! И ладно, если б дело касалось только Пелагеи. Но ведь, скорее всего, пострадают ее друзья. Она впервые начала беспокоиться. Страшные картины будущего лезли ей в голову и сменяли одна другую, не давая ни малейшей передышки. Кутерьма оборвалась, когда запел петух. Он устал стоять на левой ноге, сменил положение и сообщил об этом миру.

Марта только-только провалилась в сон, в котором молнию породили блуждающие огни, томящиеся в шкатулке на чердаке. Она как раз намеревалась выпустить их на свободу, когда бодрое, хрипловатое «ку-ка-ре-ку!» возвестило начало нового дня. И день обещал быть далеко не безоблачным.


Пересвет обнаружил, что опаздывает на работу, и носился по дому, как угорелый. Его зубная щетка непостижимым образом очутилась в кувшине с компотом, тарелка с завтраком словно бы сама собой опрокинулась и стала дополнением к сытному завтраку Обормота. Кот вылизал тарелку дочиста и удалился с чувством выполненного долга.

Пелагея как раз доставала из печи пирог, когда Пересвет в спешке покидал дом.

— Посиди с нами! — крикнула ему Майя.

— Да ты что! Я же тороплюсь!

— Ты сперва чаю попей, а потом торопись, — миролюбиво посоветовала Пелагея.

Ее слова возымели неожиданное действие. Спешка была отложена. Пересвет, как ни в чем не бывало, выпил чая с куском пирога, беззаботно поболтал ногами под скамейкой, послушал рассказ Пелагеи о белке, которая поселилась в дупле неподалеку. И только выйдя за порог, осознал, что опоздал окончательно и бесповоротно. Ему грозил выговор от Василисы и огромный штраф впридачу.

* * *

— Давай, бери зонтик. Не этот. Он дырявый. Возьми сиреневый.

Пелагея твердо намерилась прогуляться по городу, хотя Пересвет предупреждал, что о ней пошли скользкие слухи. Ей вдруг стало любопытно, что о ней говорят. Теору она позвала с собой за компанию.

— Да куда же мы пойдем? — упиралась та. — Сейчас дождь как зарядит!

— А у нас зонтики! — настаивала Пелагея.

— Но моя тень… Я имею в виду Незримого.

— Подумаешь, тень! Люди заняты своими проблемами. А если начнут теней пугаться, значит, у них всё в порядке и можно за них порадоваться. К тому же, коль скоро будет дождь, на Незримого никто даже не взглянет.

Теора согласилась скрепя сердце. До калитки она шла по росистой траве, жалея, что роса не бисер, из которого можно сплести ожерелье. Затем — по лесной тропке, цепляясь волосами за ветки. Дождь начался, когда они вышли на лужайку. Перед ними лежал Сезерский тракт, и до города было подать рукой. Зонтики повырастали, как разноцветные грибы. «Хлоп!» — Пелагея раскрыла свой, зеленый. «Хлоп!» — Теора даже засмеялась, когда раскрылся ее сиреневый зонт. За трактом она заметила пару желтых, один пятнистый, несколько черных и на удивление красивый малиновый зонтик, которые куда-то целенаправленно двигались.

— Там рынок, — объяснила Пелагея. — А там, на окраине, — она указала в противоположную сторону, — дома отверженных.

— Отверженных? — переспросила Теора.

— Они выступили против сноса своих старых хижин и отказались переехать в многоэтажные дома. Три и пять этажей — это сейчас для горожан привычно. Еще отверженные ведут собственное хозяйство и не работают на фабриках с утра до ночи. Говорят, они все с особенностями. Ну, ты понимаешь.

Теора кивнула, хотя ничегошеньки не поняла.

— Пойдем к отверженным, — попросила она. Пелагея пожала плечами. Почему бы и нет?

Капли звонко ударялись о сатин, стекали по куполу зонта и, зависнув на кончиках спиц, падали под ноги. У Пелагеи вымок низ юбки, но ее это ничуть не смущало. На свой мокрый подол Теора тоже решила не обращать внимания.

На окраине они столкнулись со старушкой, чье лицо было изборождено морщинами, как высушенный абрикос. Доисторическая старушка оказалась на удивление резвой. Она преградила им дорогу, промычала что-то невразумительное, а потом с места в карьер призналась, что помнит незапамятные времена, когда страной правил мудрый король. Затем она молниеносно перескочила к теме печенья. «Отверженный» старик с покладистой седеющей бородой, прятавшийся от дождя в беседке, наблюдал за нею и похохатывал, из чего Пелагея нерешительно заключила, что у него тоже не все дома. Наконец старушка убежала в свою убогую хижину, и бородач перестал хохотать.

— Дорофея, — сказал он довольно бодрым для старика голосом. — Местная сумасшедшая. Да только вы ее не бойтесь. Добрая душа. Сейчас вернется, предложит вам печенья. От печенья не отказывайтесь.

Произошло в точности так, как предсказал бородач. Дорофея выбежала под дождь с подносом, полным круглого, пузатого печенья, и протянула его с отсутствующим взглядом. Пелагея с Теорой переглянулись, но всё же последовали совету старика. Когда они возвращались, разглядывая каждая своё печенье, дождь припустил с удвоенной силой, так что даже зонт не спасал. Пришлось переждать под навесом, где, на скамейке, вязала какая-то женщина с бородавкой на носу. Женщина бросила на них любопытный взгляд и скрестила ноги под рваной цветастой юбкой.

— Вы от Дорофеи? Бедолага недавно спятила, — сказала она. — Раньше любила по грибы поздно вечером ходить. Встретила на дороге Мерду — и умом тронулась. Вы бы, девоньки, на дорогу после заката не ходили. Целее будете.

Теору передернуло. Пелагея тем временем разломала печенье и обнаружила внутри свёрнутую записку.

— Вот так проглотишь целиком — и не узнаешь, что тебе хотели сообщить, — пошутила она.

А сообщить ей хотели нечто весьма туманное. Вполне в духе древней старухи, которая, потеряв разум, случайно обзавелась даром предсказания:

«Ты друга обретешь, когда сама не ждешь. И распадется клеть, где можно умереть», — прочитала Пелагея вслух.

Теора поспешно разломила свое угощение. Там тоже была записка, и гласила она следующее: «Не всем суждено спасать миры».

— Почему у тебя в стихах, а у меня нет? — расстроилась Теора.

— Всё это ерунда, — громко вздохнув, сказала женщина с вязанием. — Мне печенье Дорофеи предрекло скорое избавление от болезни, и где же оно, избавление? Радикулит уже второй год мучит.

— Мучит? — оживилась Пелагея. — В каком месте? Я могу помочь.

— Что, правда?! — Женщина вскочила со скамейки, словно радикулита у нее вовек не бывало, и Пелагея занялась лечением. Врачевать телесные недуги у нее получалось так же легко, как варить компот. Поставь их с Киприаном рядом — и еще неизвестно, кто кого переплюнет по части устранения болей в спине.

Так или иначе, со своей задачей целительницы Пелагея справилась на отлично. Пациентка помолодела разом лет эдак на десять, принялась пританцовывать и пообещала, что больше не будет ходить в рваной юбке, вымоет дома все окна, созовет гостей и устроит пир, какого мир еще не видывал. На пир она, разумеется, позвала и Пелагею с Теорой. Но Пелагея вежливо откланялась, в мягкой форме сообщив, что у нее дел по горло.


По дороге домой Теора призналась, что хочет поскорее закончить здесь со всем, вернуться в Энемман и увидеть, наконец, лик своего Незримого.

— Знаешь, я так скучаю по его прежнему облику! — сказала она, поднеся руки к груди.

— Ну еще бы, — усмехнулась Пелагея.

— И если спасать миры не для меня, тогда что я здесь делаю?

— Резонный вопрос.

— Я обязательно спасу Вааратон, так и будет! — не смолкала Теора. — Погода портится из-за того, что ловят арний. Нужно всего-то остановить толстяка. Я справлюсь. Я уже почти придумала план. Пробраться к толстяку — раз, растолковать ему гнусность его поступков — два… Как думаешь, он поддаётся внушениям?

Она закрыла зонтик, хотя по-прежнему лило, как из ведра. Белые пряди липли к лицу, щёки горели неестественным румянцем. Пелагея ускорила шаг и потянула ее за собой, в лесные чертоги. Она сомневалась, что план Теоры хоть сколько-нибудь состоятелен.

23. Живой товар

На выкованную из железа, покосившуюся букву «т» села механическая бабочка-лимонница — чудо техники, выпущенное на волю безумным изобретателем. Ветер сдул ее в мгновение ока — и этого хватило, чтобы буква качнулась и с лязгом свалилась на ступеньки Бюро печатных услуг «Южный ветер». Вернее, некогда над входом действительно красовалось именно такое название. После промчавшегося по Вааратону урагана первой сдала позиции буква «ж». Поэтому, если нужно было срочно что-нибудь напечатать, жители Сельпелона без колебаний направлялись в Бюро «Юный ветер». Василиса еще кое-как могла с этим смириться. Но сегодняшнее событие совершенно выбило ее из колеи.

— Вот скажите, кто станет пользоваться нашими услугами, если «Южный ветер» превратился в «Юный веер»?! — бушевала она. — Елисей, чем ты занимаешься? Почему до сих пор не вернул буквы на место?! Почему буквы на соплях, спрашиваю?!

Младший брат Василисы сутулился, втягивал голову в плечи и сбивчиво объяснял, что стремянка слишком мала, а клея раздобыть он не смог.

Сестра ударила Елисея по лбу свернутой в трубку газетой.

— Что ты там мямлишь? Клей? Стремянка? Какая бессмыслица!

Елисей пригнулся, и на сей раз удар газетой пришелся по его печатной машинке. А гнев Василисы сменил направление.

— Пересвет, увалень, почему чаи гоняешь? Готова статья?

— Готова, готова, — примирительно отозвался тот, протягивая начальнице пахнущий чернилами листок. — Только вот не уверен, что стоило использовать для статьи низкопробные сплетни. Так чернить имя человека, который даже защититься не может… Я имею в виду управляющего Грандиоза. Если он сбежал, наверняка были причины.

— Ух я тебе! — замахнулась Василиса. — Твоё дело выполнять приказы начальства. И не заниматься во время работы посторонними делами! Я тебе за что плачу?!

Она вырвала листок из рук Пересвета и бегло просмотрела статью.

— Ужас, — вынесла приговор Василиса. — Переписать!

Когда она умчалась из кабинета, хлопнув дверью, Пересвет с Елисеем дружно вздохнули.

— И почему только моя сестрица такая склочная? — задумчиво изрёк Елисей. — Готов спорить, в погоне за сенсацией она не остановится ни перед чем. Кстати, за статью, которую ты сейчас пишешь, — тут он понизил голос до таинственного шепота и наклонился к столу Пересвета, — ей обещан сумасшедший гонорар! Да не кем-нибудь. Самим Грандиозом!

— После моей статьи, — точно таким же шепотом отозвался Пересвет, — никто не посмеет укрывать у себя сбежавшего управляющего. Думаю, на это и весь расчет.

Он огляделся, достал из рюкзака бутерброд и слопал его в один присест. А затем вставил в печатную машинку пожелтелый лист и принялся что-то увлеченно строчить. Елисея так и подмывало заглянуть ему через плечо, но он крепился из последних сил. Лишь когда на столе Пересвета собралась приличная стопка, ухитрился незаметно стащить верхний лист.

— Ого-о-о! — протянул он с восторгом. — «Книга правды»? Неплохо звучит!

— Это рабочее название. — Пересвет попытался отобрать у Елисея листок, но тот отбежал подальше, к окну, и оттуда процитировал пару строчек.

— Ого! Да ты писатель! — изумился он. — И какой! Если книга пойдет в массы, восстание обеспечено.

Пересвет подскочил к нему и выхватил листок.

— Ладно, ладно. Только сестре ни слова.

— Ясное дело! Ты писатель. А писать может не всякий. Идти к мечте, несмотря на кучу забот… Эх, уважаю! У меня, вон, всё из рук валится, ни на что силы воли не хватает. Неусидчивый я. А так давно бы шедевр создал.

* * *

Пелагея заготавливала травы и варенье на зиму. «Это только кажется, что зима не за горами, — любила повторять она. — Золото осени быстро сменяется снегопадами. Не успеешь и глазом моргнуть, как понадобятся витамины».

Теора вертелась на кухне, кое-как управляясь с мытьём банок и помешиванием яблочного варенья в кипящем черном котле. Несколько банок постигла печальная участь: Теора расколотила их вдребезги, причем совершенно без злого умысла. Услыхав звон, кот Обормот на мягких черных лапах подкрался к бисерной занавеске и, по старой привычке, разделался силой взгляда с остальными банками. Они треснули и разлетелись на мелкие осколки, как если бы внутри у них взорвалось по небольшому фейерверку. Обормот проделал этот трюк, даже несмотря на отсутствие его главного врага, Марты. У Пелагеи хватило терпения не наподдать ему в тот же час. Вместо этого она спустилась по «поющим» ступенькам в погреб и выволокла на свет просмоленную бочку, где некогда хранился изюм.

— Не горюй, дорогая, — сказала она Теоре. — Где-то у меня был прочный поддон. Ага, вот он! В бочке наше варенье прекрасно переждет суровые времена.

— Как же нехорошо вышло, — сокрушалась Теора. — Видно, я, и правда, ни на что не гожусь.

— Глупостей не говори, — без зла сказала Пелагея. — Просто ты еще не нашла себя.

— А ты нашла?

— О! — Пелагея заулыбалась, припомнив, сколько на ее долю выпало приключений. — Мне пришлось пробороздить Глубокое море, спуститься на дно колодца, пережить великую сушь и не раз пройти стену насквозь, прежде я смогла хоть капельку приблизиться к своему истинному призванию. Не так-то это легко.

— Но ведь я из верхних миров, — с грустью возразила Теора. — И правила там другие.

— Сейчас ты здесь, — гулко донесся из бочки голос Пелагеи. Она забралась туда по пояс, решив основательно почистить стенки изнутри. — Тебе будет удобней, если станешь следовать здешним правилам. Это как с воздухом и пирогами. Часть ваших правил в средних мирах попросту не работает. Скажи, разве я не права?

— Права.

Теора вздохнула уже с меньшей обреченностью, взяла мочалку и принялась чистить бочку снаружи.

Покончив со стиркой занавесок, Марта вспомнила, что ей приснилось сегодня ночью, и двинулась на кухню, где Пелагея с Теорой потчевали Пересвета чаем и яблочным вареньем. Пересвет, как всегда, был весел и беззаботен. Громко рассказывал историю про какие-то отвалившиеся буквы, хохотал. Марта напустила на себя строгость, расправила складки на черном переднике, смахнула капли с носков черных туфель и вошла на кухню, как карающая богиня.

— Ну, к чему такая похоронная мина! — крикнул Пересвет. — Я половину книги написал! Хоть бы порадовалась за меня.

Марта сделала вид, будто его не существует, повернулась к Пелагее и доверительно поинтересовалась, к чему снятся улитки.

— Улитки?! — на восходящих тонах переспросил Пересвет и зашелся невыносимым смехом. — Ой, у-улитки! А-ха-ха-ха! Умора!

Марта с ненавистью зыркнула на него, мечтая лишь о том, чтобы он испарился на месте. Но Пересвет и не подумал испаряться. Поэтому, не дождавшись истолкования сна, она выбежала вон, словно ее только что смертельно оскорбили. Находиться с Пересветом в одном пространстве было выше ее сил.

* * *

Долго скрывать от Рины, ради чего ее перевели в верхние покои, не удалось. Болтливые горничные шушукались на каждом углу, как только выпадала возможность. Долгое время Рине разрешалось свободно ходить по особняку. И она бы с радостью сбежала снова, если бы не ужасная слабость, которая после болезни никак не проходила. Сначала, благодаря чистой случайности, Рина узнала, что ее тайком пичкают таблетками, от которых возникает головокружение, и снотворным, из-за которого она проводит в постели без малого полдня. Затем ей открылась страшная правда о намерениях Грандиоза относительно ее дальнейшей участи. Он велел слугам заботиться о Рине лишь затем, чтобы та имела «товарный вид», когда придет время знакомиться с будущим женихом. Грандиоз решил обменять ее на дополнительную власть, как какую-нибудь вещь.

— До чего же гадко! — в сердцах проговорила Рина, падая от бессилия на кровать. Видно, в воде, которую она выпила после завтрака, опять было что-то намешано.

К ужину она открыла глаза, как ни в чем не бывало. Слабость прошла до следующего приема снотворных. Но на сей раз напиток, который ей подадут, будет выплеснут в камин.

«Как будто она не знает, кто Грандиоз на самом деле!» — эхом звучало в голове. Память выдавала обрывки фраз, которые Рина слышала от горничных: «Чтят в соседних странах», «В его руках сосредоточена власть», «Деньги правят миром». А еще очень подозрительная фраза, которую случайно обронил сам Грандиоз: «Усилить влияние и обрести крепкого союзника». Ну не король же он, в самом деле?!

«Правитель, о котором никто не знает, — замерев, подумала Рина. — Не он ли сверг предыдущего короля? Надо притворяться, что я ни о чем не догадалась, иначе мне точно конец».

Она прокралась от комнаты к балюстраде третьего этажа, на цыпочках спустилась по лестнице и притаилась за колонной. Грандиоз — неестественно любезный и услужливый — благоухал духами до того нестерпимо, что казалось, будто он впопыхах вылил на себя весь флакон. Он принимал посетителя. Причем, судя по ужимкам Грандиоза, посетитель был из знатного рода. Вокруг него плясали и всячески старались угодить. Рина подглядела, что стол, за которым он восседает, усыпан всевозможными яствами, а стулья рядом с гостем завалены шелками и кашемиром.

Наконец Рине удалось расслышать слова:

— Она у нас кроткая, послушная, да к тому же еще и красавица. Скоро сами убедитесь. Не девушка — истинное сокровище!

Так и есть. Самая настоящая сделка. Дочь, пускай и не родная, в обмен на могущественного сторонника. Если всё пойдет как по писаному, Грандиоз убьет одним махом двух зайцев: свидетельница его обмана навсегда покинет страну, а ему достанутся сплошные преимущества от союза с богатой державой.

— У меня девять жен, — произнес гость надтреснутым голосом. Как будто хрустнуло стекло, раздавленное тяжелым каблуком. — Как раз одной до ровного счета, кхм, недостает.

В Рине вскипела столь дикая, неукротимая ярость, что она ужаснулась самой себе. Словно вулкан внутри пробудился. Когда магма вырывается на поверхность, ее ничем не сдержать.


— Помнишь скрипку, которую я о стену расколошматил? — посмеиваясь, говорил Селене Гедеон. — Так я пустил ее струны на благое дело. Очень надеюсь, что кто-нибудь из того дома хотя бы споткнется или подвернет ногу.

Селена остановила его нетерпеливым жестом.

— Погоди. Что это там за шум?

Шум устроила Рина. Она ворвалась в залу, где Великий ублажал заморского гостя, и с яростным удовольствием наплевала на приличия.

— Возмутительно! — воскликнула Селена.

— Я не стану выходить замуж за этого мерзкого типа! — кричала Рина. — А если ты меня заставишь, я расскажу людям правду!

— Девчонка! — зарычал Грандиоз. — Глаза мне уже намозолила! Пора бы тебе узнать свое место!

— Пелагея, которую ты пытаешься смешать с грязью, вовсе не ведьма! Это ты уничтожаешь арний, чтобы…чтобы…

— Ни слова больше! — рявкнул Грандиоз и направился к ней, сжав кулаки. Рина пустилась наутёк, едва не сбив с ног Селену и Гедеона.

— Стропти-и-ивая, — цокнув языком, проговорил гость. — Но я быстро собью с нее спесь.

Резко поднялся, повелел слугам седлать лошадей и повернулся к Грандиозу.

— Далеко не уйдет, — пообещал он. — Ждите приглашения на свадьбу.


Рина снова и снова жалела о том, что не укрыла Уска-Калу понадежнее. Две ноги — это вам не четыре. Далеко на них не уйдешь. Особенно по мостовой, особенно под мелкой моросью да на студеном ветру. Она успела добежать лишь до печатного дома, когда ее настигла погоня. Две лошади — справа и слева — взвились на дыбы, наездники щелкнули хлыстами. Еще двое набросились на Рину, завели руки за спину и крепко связали лодыжки. Она извивалась угрём, кричала, но ее быстро заставили замолчать, заткнув рот кляпом, и погрузили в крытый экипаж.

— К реке! — распорядился гость (тот самый претендент на руку и сердце Рины). После чего сел в экипаж рядом с пленницей и захлопнул дверцу. Лицо у него было вытянутое, как баклажан, с массивным подбородком и орлиным носом. На лбу пролегали две глубокие параллельные морщины. А голову венчал белый тюрбан.

«Стало быть, южанин, — сообразила Рина. — Вот и исполнилось мое желание. По реке до южного побережья плыть два дня. А оттуда по морю, наверное, еще столько же». Странное чувство обреченности и отчаяния овладело ею. На юге много солнца, горячие пески, лазурные воды, но именно там счастья ей вовек не видать.


Привлеченный беспорядком на улице, Пересвет так и застыл у окна. Вошедшая в ту минуту Василиса окликнула его, но он не отозвался. Потормошила за плечо — без результата. Истукан истуканом. Ему даже штрафом пригрозили — и хоть бы что. Тогда Василиса решила припугнуть его увольнением. Пересвет пропустил угрозу мимо ушей. Вылетел из кабинета, точно его погоняли. Но помочь Рине не успел. Когда он очутился снаружи, карета уже тронулась с места и катила прочь. Благо, поблизости, у витрины, толпилась детвора.

— Эй, мальчуган, куда они направились?

— Кажется, к реке.

— Да, точно! Дяденька с полотенцем на голове так и сказал, — пискнула какая-то девочка.

Не понимая, что делает, парень бросился бежать за экипажем. «К реке! Они едут в порт! — сверлила мозг неотступная мысль. — Ну остановись же! Хотя бы капельку сбавь ход!»

Он мчался по проезжей части. Ему сигналили из безлошадных повозок. Патруль, словно сговорившись, свистел в свистки и размахивал полосатыми жезлами. Но Пересвет остановился, лишь когда экипаж свернул за угол. Наклонился, тяжело дыша, — весь взмыленный, ноги гудят.

— Эй, болван, чего творишь?! — крикнул водитель проезжающего мимо омнибуса. Затем кто-то подошел, взял его под локоть и вывел на пешеходную дорожку.

— Так-так, молодой человек, правила знаем? А если знаем, почему нарушаем? — Это был голос жандарма. — Пройдемте в участок, составим протокол.

Пересвет поплелся было за жандармом, но потом ему словно молотом по голове треснули: рванул от него, что было мочи.

«В лес, к Пелагее! Она-то уж точно что-нибудь придумает».

* * *

— На крыше экипажа развевался амрезийский флаг, — понуро сообщил Пересвет, скрестив ноги под скамейкой. — Это единственное, что мне удалось разглядеть. Ее похитили средь бела дня! И кто! Южане!

— Времени на раздумья нет, — сказал Киприан, поправляя на шевелюре кленовый венок. — Они отплывут не позднее заката.

— Я с вами! — встряла Юлиана. Уж очень ей не хотелось оставлять Киприана без присмотра. Вдруг каких дел наворотит?

Марта, которая всё это время притворялась, будто усердно драит кастрюлю, тоже попыталась предложить свою кандидатуру.

— Нет, — решительно отмёл тот. — Идем только я, Пелагея и Пересвет. — Не хватало еще, чтобы вы пострадали.

— Так выдвигаемся или как? — нетерпеливо заёрзал парень.

Пелагея сложила в узел кое-какой снеди, погрузила сверху остатки капустного пирога и надела вверх тормашками свой излюбленный белый цилиндр.

— Вперед! И да поможет нам пирог с капустой!

Они вышли в двери друг за другом: светловолосый юноша с извечным карандашом за ухом, хозяйка в многослойной шуршащей юбке и человек-клён, в чьих богатых пурпурных одеяниях жил знойный ветер далеких пустынь.

Марта и Юлиана хмуро проводили их, досадуя по одной и той же причине.


— У вас есть план? — поинтересовалась Пелагея, когда они достигли окраины леса.

— Для начала нам понадобится средство передвижения, — сказал Киприан.

Пересвет растерянно почесал в затылке.

— Вот если бы ты передал мне немного своей сверх-скорости… — с надежной пробормотал он.

Человек-клён без предупреждения коснулся ладонью его лба.

— Получай. Только расходуй экономно.

Пересвет в восторге промчался по Сезерскому тракту туда и обратно.

— Вот так чудеса! Ни вам одышки, ни боли в суставах!

— А я, пожалуй, превращусь в горлицу, — сказала Пелагея и передала Киприану узел с едой. — Донесешь?

— Тяжко же мне придется! — пошутил тот и перебросил «непосильную ношу» через плечо. Пелагея трижды повернулась вокруг своей оси — и шуршащих юбок с цилиндром как не бывало. Клюв, пара смышленых глаз, белоснежные перья — вот и вся экипировка.

— Двинемся к речному порту лугами, — сказал Киприан. — Нас не должны видеть в городе.

— Это еще почему? — изумился Пересвет и тотчас вспомнил о жандарме, который хотел его задержать. Да, через город никак нельзя.

— Пелагея, остерегайся беркута.

— Есть остерегаться беркута! — тоненько произнесла горлица. План вызволения Рины она решила составить по дороге.

24. Горлица в трюме

Беркут Пелагею всё же настиг. Он изрядно проголодался, а потому был готов на любую подлость. Но горлица сумела увернуться и в последний момент схорониться в глубоком дупле. Ей несказанно повезло, что посреди бескрайних лугов рос ветвистый вековой дуб. Пока пернатый хищник и так, и эдак пытался протиснуться в дупло вслед за добычей, Пересвет с Киприаном успешно добрались до места назначения и проголодались немногим меньше, чем беркут.

— Обедать пора, а ее всё нет, — сетовал Пересвет. Его вторая — рыцарская — натура — твердила тем временем, что думать о еде, когда дама в беде, сущее святотатство.

Киприан, судя по всему, разделял точку зрения «рыцаря». Приложив ладонь козырьком ко лбу, он стоял под сенью пожелтевшего тополя и сосредоточенно вглядывался в серые дали. Вскоре он различил горлицу. Она изо всех сил работала крыльями, а по пятам за ней следовал беркут — вот-вот сцапает. Киприан простёр руку, смежил веки — и из-под земли вырвались с треском и хрустом белые цепкие корни. Миг — и беркут бьется в захвате корней.

Горлица тем временем приземлилась на тополиной ветке и прямо там с перепугу поменяла обличье. Ветка затрещала, а Пелагея — при цилиндре и юбке — сверзилась Киприану на руки. И ни малейшего смущения. Впрочем, ей не привыкать.

— Ну вы даете! — потрясенно проговорил Пересвет.

— А я предупреждал, — тихо сказал Киприан, опуская Пелагею на ноги.

— Было жутко, — призналась та. — Но зато у меня появился план.

План заключался в том, чтобы проникнуть на судно, идущее к морю, и поменяться с Риной местами.

— Главное успеть до отплытия, — сказал Пересвет и двинулся напролом, через заросли орешника и доходящей до пояса крапивы. Где-то в отдалении звучали гудки, гремели на пристани лебедочные цепи. Рыболовы до хрипа торговались за улов и дымили махоркой.

Порядочно исколов руки крапивой, друзья вышли к шумному речному порту, и Пересвет сразу узнал ненавистный флаг. Вон он, висит на злодейском судне, красный с желтыми полосками крест-накрест.

— Даю голову на отсечение, она там!

— С головой лучше повременить. Еще пригодится, — посоветовала Пелагея. — Как нам на борт-то проникнуть?

— Устроим переполох, — предложил Киприан. — Водоросли слушаются меня не хуже деревьев и трав. Так что я вам подсоблю.

— А я могу созвать аистов, — сказала Пелагея. — Лишь бы они не пострадали.

«Злодейское судно» издало протяжный гудок. На палубе засуетились матросы в тюрбанах.

— Что бы это ни значило, — пробормотал Пересвет и потянул Пелагею за собой. Аисты уже слетались к реке. Киприан засучил рукава, чтобы сподручнее было выращивать водоросли. Про узел с пирогом никто даже и не вспомнил.

Трап еще не убрали, и Пересвет вздохнул с облегчением. Ему совсем не улыбалось добираться до посудины вплавь. Река собрала богатую коллекцию палых листьев — от слегка желтых до пламенно-красных. Запахи прибрежной осоки, ряски и рыбьей чешуи вызывали в памяти образы из поры безоблачного детства, когда еще живы были родители и всё семейство выбиралось на природу поудить. Если б не мысль о том, что где-то в вонючем трюме томится Рина, Пересвет непременно впал бы в меланхолию.

Мимо прошаркал подозрительный тип с обветренной физиономией и двухдневной щетиной. Вдобавок ко всему он нещадно дымил папиросой. Попав в облако дыма, Пересвет закашлялся.

— Ну же, не зевай! — поторопила Пелагея. Операция «Переполох» только что началась. В мастерстве по извлечению растений с речного дна Киприану не было равных. Видел бы его кто в эти минуты! На красивом лице выражение сурового благородства, брови сведены, одежды раздувает ветер. Киприан шепчет слова, обращаясь к неведомой силе, благодаря которой растет и движется всё живое.

И вот спокойная, полноводная река начинает бурлить. Поднимается на поверхность буро-зеленая взвесь ила и водорослей, вырастают, множатся водокрасы и кубышки. А потом что-то цепкое и на удивление прочное хватает «вражеское судно» снизу и принимается тащить на дно. Трап едва не падает в воду, когда Пересвет с Пелагеей бегут на борт. До них никому нет дела. Команда во главе с капитаном отстаивает у реки право плыть, куда вздумается. Одни голосят, другие хватаются за гарпуны, иные тщетно пытаются сняться с якоря. Хлопот прибавляет налетевшая невесть откуда стая аистов, и Пелагея молится, чтобы им не причинили вреда.

— Трюм там! — показывает Пересвет. Пелагея подхватывает юбки и со всех ног мчится к трюму. На рассохшейся деревянной двери замок, но вскрыть его для Пересвета пара пустяков. Внутри, посреди нагромождений бочек, сетей и разной рухляди, сидит Рина. Ее даже не удосужились развязать.

— Что-то ты быстро сдалась, — сказал Пересвет. — С кабаном вон как расправилась, а перед горсткой людей спасовала.

В ответ девушка разразилась дичайшим кашлем. От простуды к простуде. Эдак вовек не выкарабкаешься.

Пересвет перерезал путы перочинным ножиком, отошел к двери и отвернулся.

— Скорее, помоги ей переодеться.

Пелагея стянула с себя юбку, мягкий жакет с орнаментом и белую льняную рубашку. Взамен к ней перекочевала длинная домашняя туника Рины. Шёлк — плотный, тяжелый — согревал не хуже шерстяного платья.

— Мы готовы! — возвестила Пелагея. — А теперь свяжи меня, чтоб похитители не догадались. Только не очень крепко.

— Связать? Тебя? — выпучился Пересвет.

— Времени нет. А я в любом случае не пропаду.

Закончив вязать узлы, парень виновато взглянул на новую пленницу. Подмена произошла удачно. Сторожа, которые сейчас заняты сражением с растительностью, наверняка не помнят Рину в лицо и поначалу не заподозрят неладного. А теперь остается лишь покинуть территорию неприятеля. И желательно без неожиданных встреч.

— Бежать сможешь? — спросил Пересвет.

Рина кивнула и тут же зажала рот. Опять этот мучительный кашель! Ну ничего. Как только они доберутся до неприступной лесной «скалы», Марта сварит нужных трав, и хворь как рукой снимет.

Пересвет осторожно приоткрыл дверь и выглянул наружу. Киприан по-прежнему творил природную магию. Судно опасно накренилось на левый бок, аисты кружили над всполошенной командой, и путь на берег был открыт. Беглецам повезло: трап свалился в реку, как только они перебрались на причал.

Рина вновь зашлась оглушительным кашлем, и Пересвет испуганно заозирался. Но рыбаков, бродяг и путешественников, что столпились у воды, всерьез захватило зрелище с аистами и водорослями. Проскользнуть у них за спинами и незаметно нырнуть в рощу не составило труда. А в роще, скрывавшей таинственное действо за пестрой листвой, царил Киприан. Он стоял в вихре, захватившем с неба лоскутья облаков, отблески далеких звезд, поздние соцветия осени. Стоял, простёрши руки, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами. Пурпур одежд взметался, подобно волнам. Вьющиеся рыжие пряди пытались поймать ветер.

Рина ахнула, потеряла равновесие и обхватила шею Пересвета, не сводя зачарованного взгляда с человека-клёна. Таинственное действо вмиг прекратилось. И надо полагать, в тот же миг несчастное суденышко было наконец оставлено в покое. Пелагея в трюме издала душераздирающий писк — и аисты разлетелись по гнездам.

— Что вытворяет, а?! — воскликнул кто-то из матросов.

— Поди проверь!

Когда многострадальная дверь в трюм резко распахнулась, Пелагея отвернулась к стене. Наряд тот же, что и у Рины. Поза страдалицы и несправедливо оскорбленной — есть. Неубедительно? Матрос сделал два шага по направлению к пленнице — и тут Пелагея догадалась, чего именно не хватает. Она столь правдоподобно изобразила острый бронхит, переходящий в пневмонию, что матрос отшатнулся и тотчас покинул каюту.

Дважды ударили в гулкий колокол. Судно сдвинулось с мертвой точки и поспешило покинуть порт. А то мало ли что на уме у этой спятившей речной флоры!


Киприан дал соцветиям улечься, облака отправил обратно в небо, а звездные блики уверенно распределил по висящим на ветках каплям, похожим на огоньки новогодних гирлянд. И тут только Пересвет заметил, что моросит. Киприан приблизился, вручил озябшей Рине накидку и сверток с пирогом.

— Благополучно добрались?

— Как видите, — буркнул паренёк.

Рина по-прежнему влюбленно таращилась на человека-клёна, несмотря на то, что повисла на шее у Пересвета. Ох уж эта переменчивая женская натура!

— Вы повелитель природы, да? — благоговейно спросила она.

Тот по-доброму усмехнулся и покачал головой.

— Вовсе нет. У нас с растениями что-то вроде союза на взаимовыгодной основе. По-научному, симбиоз.

Пересвет вздохнул с плохо скрываемым раздражением и потянул Рину в сторону.

— Пойдем уже. Тебе лучше спрятаться, пока не улягутся страсти.

Но Рина неожиданно от него отлипла и подскочила к Киприану.

— Ой, а что будет с Пелагеей? — обеспокоенно спросила она. — Ее ведь не выбросят за борт? Ну, когда поймут, что она не я?

— О! Ты не знаешь, на что она способна! — невесело рассмеялся Пересвет, подбивая носком ботинка сосновую шишку.


А Пелагея тем временем испытывала все прелести речной качки. В животе из-за плотного завтрака не на шутку разбушевалась буря, и приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы желудок не явил миру свое содержимое. Руки она высвободила и теперь лишь ждала подходящего момента, чтобы улизнуть. Дверь была на запоре, а ломать двери — не для Пелагеи.

Она оглядела трюм. Одобрительно кивнула пауку, расставившему сети по углам. Полюбовалась мхом на стене и чуть не грянулась оземь, ступив на прогнившую доску. Бочки с железными кольцами, кадки и мотки канатов оставили ее равнодушной. А вот ружьё, которое капитану, судя по всему, было без надобности, навело ее на кое-какие мысли. Аккуратно сняв ружье с крюка, она притаилась у двери и приготовилась бить. Первый, кто войдет в трюм, получит прикладом по голове. Потом Пелагея представила, как это больно, когда тебя бьют прикладом, и передумала.

— Ах, да! — вспомнила она.

Трижды повернулась вокруг своей оси (непременно по часовой стрелке), утонула в тунике Рины и выбралась оттуда, смешно перебирая лапками. Пёрышки белее снега лежали одно к одному. Словно не она несколькими часами ранее спасалась от погони разъяренного беркута. Качка стала гораздо менее ощутимой. Бочки, ружье и даже паутина сделались великанскими. А восприятие обострилось. Поэтому когда из-под нагромождений рухляди с кровожадным писком на нее выпрыгнула крыса, горлица легко вспорхнула и пристроилась на выступе у иллюминатора. Иллюминатор оказался закрытым. Оставался единственный путь на свободу — через дверь.

Похититель Рины — напыщенный тип, похожий на злющего орла, — зашел проведать пленницу очень кстати. Когда звякнули ключи и заскрежетал замок, Пелагея уже была наготове. Она вылетела, сбив со злодея тюрбан, а заодно и немного спеси. Обнаружив, что будущая невеста испарилась, южанин затопал ногами, заголосил на своем ужасном наречии, осыпал проклятиями экипаж вместе с капитаном. Но горлицу было не догнать.

* * *

Ветер швырнул в закопченое окошко «Синего маяка» горсть газетных обрывков. Озорно свистнул в водосточную трубу, завертел обрывки маленьким вихрем и запустил в небо. Но ливень — внезапный и мощный — крепко припечатал их к земле.

Дождь бурлил по желобам, с шипением бился в окна и сгонял случайных прохожих под крышу кабака. Там были рады только тем, у кого звенит в карманах. На худо сколоченном помосте выступали музыканты-любители, которых Яровед предоставил бармену в качестве откупа. Бармен поворчал, посмотрел исподлобья, но гнать прочь не стал. Если уж те здоровяки из деда дух не вышибли, стало быть, он под чьим-то покровительством и его лишний раз лучше не трогать.

А Яровед, как назло, занял видное место неподалеку от стойки, заказал самого дорогого пива, табака высшего сорта — и давай набивать трубку, вальяжно развалившись на стуле. Не спеша, с ухмылочкой. В общем, именно так, как поступают, если хотят кого-нибудь вывести из себя. На Яроведа со стен укоризненно косились портреты основателей города и прежних мэров. А нынешний — он же, в устах народа попросту староста, играл на ставку со своим заместителем в «поймай-цыплёнка» и ежеминутно утирал лоб носовым платком. Заместитель тоже нервничал. Он изворачивался, как мог: поддавался, выкладывал на стол самые слабые карты, но фортуна упиралась. Она явно решила преподнести ему щедрый дар в виде половины хозяйского кошелька.

Игру неожиданно пришлось остановить: среди приглушенного гула голосов, скрипа кресел и звяканья чарок раздался надтреснутый крик Яроведа.

— Эй, староста! Горожане! Бьюсь об заклад, вам невдомек, что солнце проглочено!

Брови у бармена поползли вверх. Что старик затеял на сей раз? Если уж к самому старосте обратился, видать, дело серьезное. Напиться-то дед никак не мог — кружка, вон, стоит нетронутая.

— Чегось? Солнце проглочено? — выкрикнули из зала.

Яровед приосанился, погладил куцую бороденку и сверкнул глазами.

— И солнце, и радость, — подтвердил он. — Тоска кругом, разве нет?

Посетители согласно зашумели и принялись наперебой обсуждать, кто как от грусти спасается. Хлопнув ладонями по столу, Яровед наклонился вперед.

— Едят нас по кусочкам, — проговорил он тихо-претихо. Да так, что каждый услышал. — Едят, а мы того не замечаем.

Пенные кружки отставлены, трубки и сигары вынуты изо рта. Нечего сказать, умеет Яровед толпой управлять. Теперь осталось только выяснить, владеет ли он мастерством убеждения.

— Кто ест? А?

— Не томи! — потребовала публика.

— Мой пророческий дар обнажил истину, — вкрадчиво начал старик. — Вы пригрели эту негодяйку у себя на груди, как паршивого котенка. Пригрели — и забыли, что у котенка тоже есть когти. Пока не разорвал вас в клочья, избавьтесь от него!

— Так кто же она?

— Скажи нам!

Яровед вынул из котомки вчетверо сложенный плакат, встряхнул его и выставил руку так, чтобы каждый мог разглядеть.

Раздался дружный взрыв хохота. У кого-то разбился стакан. Еще парочка посетителей сползла на пол, держась за животы. Яровед заглянул в плакат и побелел: на него глупо таращилась пучеглазая жаба.

— Ой, ошибочка! — спохватился он и быстренько достал другой плакат.

Там, изображенное личным художником Грандиоза, жило лицо. Лицо, слишком уж бесстрастное для той, кто любит играть на арфе, сушить травы и печь пироги. Отличался разрез глаз. Не так лежали волосы, иначе выглядел нос. Но по этому портрету любой мог без труда узнать Пелагею.

— Вот он, червь, разъедающий изнутри наше славное общество! — возгласил старик, всем своим видом выражая ярость и негодование. Куцая бороденка затряслась, кустистые брови сошлись у переносицы. Его пафосную речь бесцеремонно прервали.

— Так червь или котенок? — хихикнув, поинтересовался кто-то. — Или, может, лягушка? Вы уж определитесь!

Ему не верили. Да и как тут поверишь, когда внешность у обвиняемой точно с картинки списана. Ни намека на уродство, ни единой морщинки. Одним словом, цветущая слива. Будь Пелагея, к примеру, старой каргой с тремя зубами, крючковатым носом и проплешиной, ее бы, пожалуй, охотнее приняли за ведьму. Но нужно постараться. Яровед должен заставить их поверить. Иначе плакало его безбедное житьё на всём готовом.

— Попомните мои слова, — зловеще изрек он. — Эта ведьма уничтожает арний. А сомневаетесь — так проверьте, коль не боязно. Рано утром на крыльце ее дома будет лежать убитая птица.

Старик обернулся к мэру.

— Пригласите газетчиков из «Южного ветра», пусть знают, кто такая Пелагея, — сказал он, с отвращением выплюнув ее имя. А затем погрозил мужикам кулаком. — Ух, маловеры! Завтра сами убедитесь!

— Ну-ну, — одними губами проговорила Марта. Она очутилась в кабаке по чистой случайности. Ее, как и прочих, непогода загнала под крышу «Синего маяка», где волей-неволей пришлось слушать болтовню Яроведа. Накрыв голову глубоким капюшоном накидки, она расплатилась за пиво и незаметно выскользнула под дождь.

25. Тайные планы

Огонь тихо рычал за каминной решеткой. Укрощенный зверь, готовый в любую минуту явить свою истинную сущность. Он грыз поленья горячими зубами, метался из стороны в сторону и плевался искрами в дымоход.

А Пелагея тем временем заварила в чайнике душицы с шалфеем, извлекла из печи извечный румяный пирог и собрала друзей за столом. Казалось, еще никогда не было так уютно. Юлиана, которая недавно жаловалась на сонливость и «ватную» голову, теперь получала удовольствие от своих неповоротливых мыслей и была рада предаться блаженной лени. Тем более что все вернулись домой невредимыми. Только Марта где-то пропадала.

Пирог с Кексом, как обычно, крутились у ног Пелагеи, ожидая, что им перепадет со стола. Но потом оказалось, что крутятся они на самом деле у ног Рины, которая еще не успела переодеться. Знакомый запах многоярусной юбки сбил их с толку.

— Рина останется здесь. Другого выхода я не вижу, — сказала Пелагея, поднося ко рту кусок пирога.

— Отличная идея! — с сарказмом отозвалась Юлиана и закинула ногу за ногу. — Сколько нас уже? Шестеро? Семеро? И это не считая мохнатой живности. Удивительно, как мы еще друг с другом не поцапались!

Киприан положил руку ей на запястье.

— В тесноте, да не в обиде, — примирительно сказал он. — К чему ссориться, когда мы в общей лодке? Ты, кажется, говорила, что в похищении замешан Грандиоз? — обратился он к Рине.

— Замешан, — горячо подтвердила та. — Он меня практически в рабство продал. Но я вот что еще хотела сказать… Мой отчим… Он не просто так ведет охоту на арний. Он из них голоса выкачивает, а потом выступает на сцене и… и…

Ложка Пересвета, которой он помешивал кисель, звякнула о кружку. Парень вскочил, оперевшись на край стола.

— То есть он птичье пение за собственное выдаёт? И люди не замечают разницы?!

— Не совсем. Голоса он как-то преобразует у себя в подземелье. В итоге получается бархатный тенор или медный бас.

— И всё это сплошной обман, — мрачно припечатал Пересвет. Но тут же оживился: — Вот где кроется идеальный сюжет для книги! Да если я о делишках Грандиоза правду напишу, она же как горячие блинчики разойдется!

— Не блинчики, а пирожки, — поправила Юлиана.

— Да нет. Именно, что блинчики! У Пелагеи с Мартой они что надо, пальчики оближешь! Кстати, куда подевалась Марта?


Марта не вошла, а, скорее, ворвалась в прихожую, и теперь напоминала фонтан на площади, из которого отовсюду льется вода. Она стекала струями из-за воротника, капала на коврик с рукавов и как-то очень заунывно хлюпала в сапогах. Появление Марты не произвело ровным счетом никакого эффекта, потому что Пелагея в это время как раз занимала друзей рассказом о своих злоключениях по дороге в порт. Майя хихикала, молотя по столу головой тряпичной куклы. Киприан направо и налево сверкал своей обаятельной улыбкой. Теора слушала, широко разинув рот.

— …А потом ка-а-ак залетит в дупло! Повезло мне, что я уже была снаружи. Беркут в дупле застрял, долго оттуда выбирался, так что я выиграла немного времени. Иначе не сидела бы тут с вами да не пила чаи.

Марта возникла в дверном проёме — мало того, что вся мокрая, так еще и хмурая, и бледная, как смерть. Точь-в-точь злонамеренный призрак, который ждал сотню лет, прежде чем свершить кровавую месть.

— Пелагея, тебя хотят оклеветать! — выдал призрак совершенно замогильным, глухим голосом. И нет чтобы присоединиться к веселой компании. Стоит, не моргая, смотрит. Глазные яблоки опутаны сетью красных жилок.

— Как-нибудь переживу, — махнула рукой та. Подошла ближе. Пригляделась. — Батюшки-светы! Ну и видок! Переоденься скорей! Вся дрожишь. А я приготовлю крепкой заварки, промоем тебе глаза.

— Неужели не понимаешь?! — вскричала Марта. — Тебя обвиняют в том, что ты убиваешь арний! Они… Они там, в кабаке, всерьез готовятся к войне.

— Не удивлюсь, если к этому причастен Грандиоз, — проронила Юлиана.

Пелагея миролюбиво похлопала Марту по плечу и взяла за локоть.

— Обсохни сперва, поешь, соберись с мыслями. На голодный желудок дела не решаются.

— Да и на сытый, видимо, тоже, — проворчала Марта, метнув колючий взгляд в сторону Пересвета. Наевшись пирога, Пересвет строил рожицы своему отражению в желтом начищенном самоваре, писал карандашом записки на бумажных салфетках, после чего складывал из них самолетики и запускал к Майе. Майя успела расчистить «посадочную полосу» от крошек, и теперь они валялись на полу. Ни Обормот, ни псы Юлианы на них не позарились.

«Опять убирать придется!» — недовольно подумала Марта, вырываясь из заботливых рук Пелагеи. Теперь ее раздражал не только Пересвет, но и вообще все, за исключением, разве что, Киприана. Вялые, бесхребетные, точно устрицы без раковин. Их совершенно не заботила собственная судьба. А раз так, зачем ей, Марте, напрягаться? Зачем вообще кого-то предупреждать, если им как об стену горох, а их вечная присказка — «Поживем — увидим»?

— Новенькая? — холодно осведомилась она, указав на Рину. — А ей твой наряд идет.

Кипение в Марте поутихло, как только ее закутали в мягкий плед и усадили на диван между Киприаном и Теорой. От Теоры шло обволакивающее тепло, хотя она, как всегда, грезила наяву, накрутив на палец прядь волос. Киприан был обходителен и учтив. Его трогательная, ничего не значащая услуга в виде чашки какао покорила ее без остатка. И Марта передумала: выложила новости как на духу.

— Яровед подбивает горожан на гнусности, — прочистив горло, сказала она.

— На какие-такие вкусности? — встрял голодный Пирог. Юлиана покосилась на него с непреодолимым желанием пнуть.

— Настраивает их против Пелагеи, — продолжала Марта, обхватив горячую кружку двумя ладонями. — Якобы она ведьма, якобы хочет арний уничтожить.

Пересвет вскочил со скамейки, сжав кулаки до белизны в костяшках.

— Вот подлец! — воскликнул он. — Да лучше, чем наша Пелагея, в мире человека не сыскать!

Он замолк, и стало слышно, как тикают на стене ходики.

— Яровед собирается устроить у твоего крыльца представление, — едва слышно проговорила Марта и подняла на Пелагею влажные глаза. — Хочет подбросить тебе убитую арнию, чтобы ему поверили.

Майя в течение рассказа не проронила ни слова. Ее переполнял стыд. Признайся она, что Яровед — ее родной дедушка, как на нее смотреть станут? Наверняка ведь от прежнего добродушия и крохи не останется. Кто она? Внучка мошенника. Стало быть, и сама мошенница. Яблочко от яблоньки…

Теора участливо наклонилась к ней, жемчужный водопад волос заструился до самого пола.

— Загрустила наша Майя. Случилось что?

Девочка беззвучно помотала головой и сглотнула комок в горле. Ее выдали навернувшиеся на глаза предательские слёзы. В носу защипало. Майя зажмурилась и сжала зубы. Но это не помогло.

— Ы-ы-ы-ы! — заревела она.

— Что еще за «ы-ы-ы»? — передразнила Юлиана. — Выкладывай! Бить не будем.

— А не вы-ы-ыгоните? — всхлипывая, спросила та.

— Даже если ты какой кавардак учинила, не выгоним, — пообещала Пелагея. Тогда Майя честно созналась в том, кто она, откуда и с какими престарелыми родственниками имела несчастье скитаться по свету.

— Стало быть, внучка отпетого негодяя? — съехидничала Юлиана и тотчас рассмеялась. — А я-то думала, в кого она такая неряха и вещи постоянно разбрасывает!

Пелагея прониклась сочувствием, выудила из ящика комода теплые шерстяные носки и протянула девочке. Та засмущалась, отсела в сторону.

— Бери! — сказала Юлиана. — Она вяжет их по любому поводу!

— А вот и неправда, — притворно обиделась Пелагея. — Скоро, между прочим, праздник в честь окончания листопада. Вот я и связала заранее. Кстати, я ведь еще арнию связала! — вспомнила она. — Один к одному, от живой не отличить! Правда, она не двигается… Но это пустяки. Знаете, сколько я времени потратила, чтобы собрать в лесу перья и покрасить их в медный цвет?!

— А что ты будешь делать с этой фальшивой птичкой? — поинтересовался Пересвет.

— Подвешу ее к потолку на канате. Для праздника лучшего украшения и не придумаешь.

— Нет, — резко поднявшись, сказал Киприан. — Мы найдем ей более подходящее применение. Говорите, Яровед собирается устроить спектакль с арнией в главной роли? Ну так мы ему покажем.

Он промчался по комнатам пёстрым вихрем, проверил, не следит ли кто из окон, и подозвал друзей. Они сгрудились над столом в гостиной, точно заговорщики. Кекс с Пирогом навострили ушки и высунули языки. Только кот Обормот восседал на своем излюбленном «троне» с царственным равнодушием.

Они долго совещались, спорили — по большей части шёпотом. Юлиана, как обычно, была против, но Киприан ввернул пару убедительных доводов, и она сдалась. От Марты слышались лишь восхищенные охи да вздохи. Теора не преминула заметить, насколько хороши план с его составителем, чем заслужила безмолвный упрёк со стороны Незримого. Пересвет выглядел подавленным: Рина за всё время совещания ни разу на него не взглянула.

— Теора, Марта, приведите птицу в порядок. Если где какие изъяны — исправьте. Пелагея, растолчёшь ягод рябины. А уж я прослежу, чтобы настоящих арний охотники не тронули, — закончил Киприан и отправился в гамак, набираться сил перед ночной вылазкой.

— Погодите, погодите! А я? Что делать мне? — воскликнул Пересвет, когда «заговорщики» начали расходиться.

— Как что? — издевательски бросила Марта. — Книгу свою пиши. Вдруг настанет день и ты прославишься?

— А ведь она дело говорит, — заметила Пелагея без доли сарказма. — Мне довелось прочесть главу-другую. У тебя талант. «Книга правды» должна увидеть свет. Тогда люди перестанут ходить на концерты Грандиоза, и он откажется от охоты на арний.

Юлиана мрачно рассмеялась.

— Ой, святая простота! Так уж они перестанут! Да знаешь ли ты, что после одного раза хочется еще и еще?! Я на себе испытала. И Киприан может подтвердить. Если бы не его древесные чары, я бы до сих пор ходила как убитая и целыми днями хандрила.

Все задрали головы к гамаку, где спал богатырским сном Киприан. А Юлиана по привычке потянулась к пульту управления от летучей кровати. Но потом отдернула руку, словно бы тот кусался. Она вспомнила, во что превратилось ее чудо техники после удара шаровой молнией, и криво усмехнулась. Всё-таки прогресс и Пелагея вещи несовместимые. Пришлось брать руки в ноги и отправляться на «лечебную площадку», которая сейчас пустовала. И к Киприану поближе, и от зверинца с толпой подальше.

Рина поглядела на сваленные в углу «останки» летучей кровати, на искореженные винты и обуглившуюся платформу. В особняке Грандиоза она навидалась изобретений на любой вкус и цвет. Начиная от телефонных аппаратов первого поколения и заканчивая дивно расцвеченными механическими стрекозами размером с паромобиль. У Великого имелся целый зал никому не нужных новшеств. Иногда ей хотелось прийти в этот зал и выпустить накопившийся гнев. Порубить новомодные приборы каким-нибудь ржавым, затупившимся топором. Свалить их в кучу и поджечь, чтобы пламя до потолка. Тогда она еще не знала, что с помощью одного из этих приборов у арний забирают голоса.

— Пусть пишет, — решительно сказала Рина. — Не такие уж люди дураки. Иногда им, может, и нравится, когда их обманывают. Но с Грандиозом номер не пройдет. Мы обязаны открыть им глаза.


Марта не стала возражать, когда Рину разместили с нею на кухонной печи. Не рвалась она и на чердак, чтобы помочь Пелагее разгребать завалы в поисках подходящей подушки с одеялом. После того как Пересвет трижды заскочил на кухню, предлагая Рине поочередно то тёплые гольфы, то тёплый свитер, то тёплую дружескую беседу (и всё это — с невыносимой, приторной улыбочкой), у Марты на душе сделалось до того кисло и горько, что захотелось немедленно сбежать. Но она терпела, отчужденно усевшись на краешке скамьи и заливая горечь отваром душицы. А всем, кто интересовался, отчего это она не в духе, врала, что объелась калины из погреба.

Пересвет носился с Риной, как с писаной торбой. После заката он постучал в дверной косяк, отодвинул бисерную занавеску и, не зажигая свечи, отвратительным шепотом осведомился, «не нужно ли чего прекрасной гостье».

— Не нужно, — ответила за «прекрасную гостью» Марта.

— Пижама подошла? Не жмёт?

Тут терпение истощилось. Марта слезла с печи, босиком подбежала к Пересвету и с трудом удержалась, чтобы не вздернуть его за шиворот.

— Слушай, а тебе нигде не жмёт роль хозяюшки? — зашипела она.

— Завидно, да? — окрысился тот. — Завидуешь, что о Рине беспокоятся, а о тебе нет! Ты злая, склочная пустышка! И любишь только себя.

Марта отшатнулась, точно ей влепили пощёчину. Пока она соображала, как бы побольнее уколоть в ответ, Пересвет растворился во тьме дома. Заскрипела веревочная лестница. А потом перекладины, постукивая друг о дружку, втянулись в библиотечный отсек.

Марта понуро вернулась на кухню и с ногами забралась на скамейку возле окна, прикрыв щиколотки подолом платья. Снаружи, на промозглом ветру, стучалась в ставни ветка березы. Но Марте казалось, что стучится леший, которого выгнала из дебрей черная тоска. В лесу что-то стонало. На душе медленно оседал пепел.

— Ну всё, — сказала она себе. — Хватит тянуть резину. Надо найти блуждающие огни и убираться отсюда, от греха подальше.

В последнее время ее так и подмывало запустить в Пересвета чем-нибудь колюще-режущим. Да желательно, чтобы это что-нибудь угодило ему прямиком в наглую физиономию.

* * *

В третьем часу ночи Киприан обнаружил Юлиану на крыльце. Она стояла, притулившись к брусу и склонив голову набок, а вокруг завывал сорвавшийся с цепей ветер. Вершины елей, берез и сосен мотались из стороны в сторону, как будто накануне основательно перебрали со спиртным. В черном небе дрожали скудные огоньки звезд.

— Простудишься, — сказал Киприан и набросил ей на плечи покрывало из овечьей шерсти. Юлиана вздрогнула, но не обернулась.

— А, это ты!

— Не спится? — спросил он, бережно заключая ее в объятия.

— Попробуй усни в доме, который превратился в проходной двор! Завидую Кексу с Пирогом. Когда надо, они могут дрыхнуть без задних лап… А если серьезно, волнуюсь я. За тебя волнуюсь, между прочим.

— Раньше не волновалась. — В его речи послышались лукавые нотки.

Юлиана фыркнула:

— Так надо же когда-то начинать!

И замолкла, опустив взгляд. В мигающем свете масляного фонаря, который она поставила на широких перилах, многое выглядело непривычно. Например, руки Киприана, сложенные в замок у нее на талии. Пальцы как у пианиста, кожа гладкая, отливающая золотом, сосуды точно жилки в листе. Не руки — настоящее произведение искусства! Как она только раньше не замечала?!

Ветви отбрасывали на ступени крыльца ломкие, трепещущие тени. Минута текла за минутой, а Юлиана всё молчала, чувствуя, как по телу разливается тепло и подступает приятная усталость. Киприан, хоть и не до конца человек, был ей сейчас роднее любого человека. И отпускать его ужасно не хотелось. Но Юлиана себя пересилила.

— Тебе уже пора? Иди, давай. Охотники Грандиоза скоро выйдут… на охоту.

Она попыталась сдвинуться с места, но Киприан лишь крепче притянул ее к себе и прислонился щекой к ее щеке.

— Погоди, — прошелестел он. — Давай еще немного побудем так.

Юлиану пробрал озноб. В груди гулко заколотилось сердце.

«Нервы», — сказала она себе. Вышло неубедительно.

В глуши сосна с треском избавилась от неугодной ветки. Филин, ночной сторож, промелькнул так близко, что при желании можно было бы коснуться его крыла. Но Юлиана даже не обратила на него внимания.

— Уверен, что справишься? Что если тебя убьют? Что если ты не сумеешь себя исцелить?

— Такого не случится, — обнадежил Киприан. — Мне есть кого защищать. Стало быть, справлюсь. Жди меня к утру.

Он отстранился неожиданно резко, перемахнул через ограждение (хотя никто не мешал сойти по ступеням) и нырнул в лесной мрак. Просторные одеяния устремились за ним шелестящей волной.

В кадушку с водой, где настаивалась хвоя, одиноко слетел березовый лист.

26. Полночный джаз

Марта специально надела самые толстые носки, чтобы, как следопыт, красться по дому бесшумно. Но ей, будто нарочно, попадались половицы одна певучее другой. И мало того, что скрипучий концерт выходил на редкость громким. Судя по всему, на каждой из половиц сидел коварный Держи-Хватайка. Он нащупывал у носков «слабые места» и ловко вытягивал из них нитки. До комода, где хранилась шкатулка с лунной пылью, Марта добралась на честном слове.

А потом начали происходить жуткие вещи. Камин, в котором едва тлели угли, вспыхнул сам собой. В настенных канделябрах, передавая эстафету, без чьего-либо участия зажглись свечи. Граммофон вообразил, что ему всё дозволено, водрузил на пластинку корундовую иглу — и из рупора тихо полился старый, заезженный джаз. Марта остолбенела. Но окаменеть до состояния статуи ей не дала съехавшая с катушек мебель. Похоже, у секции и комода возникли разногласия с ящиками. Ящикам было приказано убираться вон. Их с душераздирающим скрежетом стали выпихивать наружу. Но ящики не собирались так запросто сдаваться. Они вздумали проявить характер и с точно таким же скрежетом принялись заезжать обратно. В ходе ожесточенной борьбы их содержимое обрело невесомость, вырвалось на вольный воздух, да там и зависло. Марту в мгновение ока окружили расчески, зубочистки, мыло ручной работы и носовые платки далеко не первой свежести. Шкатулка с лунной пылью, окутанная призрачным сиянием, очутилась прямо перед ее носом, но открываться не пожелала. Чтобы ее открыть, требовался ключ. А до него попробуй дотянись! Ключ застыл так высоко над головой, что ни прыжки по скрипучему полу, ни увещевания, ни уж тем более угрозы не помогли. Марта чуть не заплакала с досады. Будь здесь Киприан, с его-то ростом… Впрочем, лучше обойтись без свидетелей.

— Ну, попадись мне, мелкое шкодливое привидение! — сквозь зубы процедила она и подпрыгнула еще раз. В том, что ее дразнит привидение, она ни капли не сомневалась. В конце концов, если в комнате для гостей имеется выход в открытый космос, кладовая плавно перетекает в лесную глушь, а хозяйка при всяком удобном случае обращается горлицей, разве можно удивляться таким обыденным вещам, как расхулиганившийся призрак?

Но Марта упустила из виду кое-кого более реального и гораздо более шкодливого. Черный кот лениво прикрывал в темноте глаза-прожекторы, разевал пасть, демонстрируя белые клыки, и всячески показывал, что к парящим в гостиной предметам никоим образом не причастен. А на морде у него прочно водворилось выражение: «Отстаньте от меня, презренные холопы». Марта подошла к нему вплотную, уперев руки в бока. И тут за спиной начала с шорохом зыбиться бисерная занавеска. Обормот сделал вид, что не царское это дело — с занавеской играть, сладко потянулся, а потом вдруг возьми да уставься на Марту горящими глазищами. Впился — и держит. Не вздохнуть. Гневная тирада, приготовленная специально для того, чтобы призвать кота к ответу, растворилась в свете двух желтых лун с зеленоватым отливом и глубокими кратерами посередине. Марта почувствовала, что и сама она медленно, но верно растворяется, соскальзывая то ли в дремоту, то ли в небытие.

— Что, полуночница, собралась вызвать духов из царства мертвых? — вырвал из забытья веселый голос.

Между ней и усатым негодяем встала Пелагея. И надо сказать, очень вовремя. Помедли она секунду-другую, можно было бы смело отправляться за верной помощницей в иное измерение. А уж в какое именно, Обормот ни за что бы не признался.

Марта пришла в себя, потрясла головой. И только теперь заметила, что предметы носятся по комнате в огромном количестве, кованая медная люстра трясется и дребезжит, а граммофон наигрывает джаз с такой прытью, словно боится опоздать на последний поезд.

— Да не я это! — в сердцах воскликнула Марта. — У зловредины своего спроси!

Пелагея сняла тяжелую заплечную корзину, где серебряными слезами плакали искалеченные арнии, и погрозила коту пальцем.

— Обормот, фу таким быть! Быстро прекращай безобразничать!

Она только что вернулась из леса и даже не успела переобуться. На подошвах сапог принесла в гостиную грязь с прилипшими листьями ольхи, в перевернутом белом цилиндре — пару свалившихся туда сосновых шишек. На полах непромокаемого плаща — запах туманов, раннего заката и влажной земли.

— Марта, душенька, — попросила Пелагея. — Раз ты всё равно здесь, давай занесём птиц наверх.

Круговерть в гостиной поулеглась. Обормот недовольно отправлял носовые платки, сорванные с крюков вязаные салфетки и дубовые табуреты на свои места. Нещадно раздирая когтями диванную обивку, укладывал мыло, зубочистки и расчески туда, где им положено быть. Шкатулка с лунной пылью плавно вернулась в ящик, а ящик снова задвинулся в комод.

«Значит, сегодня не судьба», — вздохнула Марта и осторожно приняла арнию из рук Пелагеи. Из крыла у птицы сочилась кровь.

* * *

Тишина тайной комнаты сковывала, томила душу неясным предчувствием, и Теоре казалось, будто тучи заволокли горизонт навечно. Хмурые, дождливые дни усиливали печаль, с которой было не совладать ни арниям, ни даже самому остро заточенному Коруту. С наступлением ночи тоска усиливалась вдесятеро, проливалась слезами на горячую подушку, отдавалась под сердцем тянущей болью. Незримый больше не мог этого выносить.

Имелся последний, весьма ненадежный и опасный способ. Когда сутолока образов в голове у Теоры плавно перетекла в сон, Незримый окутал девушку плотным и мягким покоем, сквозь который было не достучаться, не пробиться ни одному из смертных. Сгрёб ворох разноликих чувств, подобно груде палой листвы, и призвал осень — стылую, увенчанную короной из кривых черных ветвей. Ту самую осень, с которой так нехотя встречаются и которую с поспешностью провожают.

Во сне Теора очутилась посреди мёртвого леса, нацепившего на сучья и коряги клочья седого тумана, чтобы прикрыть свою наготу. Небо было сплошь затянуто пластами свинца и платины. От липкой мороси свербело в носу. Под босыми ногами чернела голая, сырая земля. Теора вздрогнула от прозвучавшего над ухом проникновенного голоса.

— Ты вольна выбирать: радоваться тебе или грустить. Природа всего лишь часть тебя. Подаришь ей любовь — и любовь приумножится. Отнесешься с отвращением — и природа не замедлит это подтвердить. Научишься видеть красоту в малом — станешь счастливее любого человека во всех мирах.

Хранитель, вновь светлый и божественно прекрасный, обошел ее, ласково обнял за плечи и подвёл к кустарнику, где, на ветвях, точно жемчуг, висели капли дождя. В каждой из них отражался холодный, скупой свет небес. Но Теора смотрела только на Незримого. В его присутствии всё вокруг для нее начинало играть дивными красками: буйно цвели сады, под сотнями драгоценных радуг колосились пшеница и рожь, а покрытые лишайником деревья-великаны заброшенного леса в единый миг обрастали стеклярусом сочной зелени.

Незримый с лёгкой досадой взглянул на подопечную. Та стояла, в благоговении сложив руки, и не могла отвести от него глаз. Щёки у нее разгорелись, а на лице застыло совершенно неземное выражение. Точно Теора вот-вот вознесется к облакам.

— Сейчас ты заложница своих чувств, — сказал Незримый. — Что будет, если я исчезну?

— Ой! Не исчезай, пожалуйста! — взмолилась Теора. Но было поздно. Слова выплеснулись в пустоту.

Краски померкли в одночасье, словно природу вдруг вымазали серой гуашью. Теора развернулась, и каскад кипенно-белых волос рассыпался по плечам. Лес, прореженный жадными руками осени, сделался пустым и безжизненным.

— Зачем ты играешь моими чувствами? — крикнула Теора. В ее голосе звенели крупицы колкого льда. — Почему не отзываешься, когда нужен твой совет? Почему появляешься, когда не жду, и ставишь препятствия?! Ты постоянно твердил о чистоте ума, но что за польза от этой чистоты, если любовь во мне медленно угасает?!

— Знаю, о чем ты.

Теора вздрогнула и повертела головой. Откуда идет этот голос? Неужто Незримый вздумал поиграть в прятки?

Теперь он говорил с нею издалека, скрываясь в облаке тумана:

— Тебя захлестывают эмоции — не покоряйся им! Не давай власти над собой. Я всего лишь твой учитель. И я прошу: обрети для начала опору в себе. Любовь к созданиям эфира не должна и не может иметь продолжения. Старейшины Энеммана наложили на нее запрет. Откажись от нее, пока она не лишила тебя воли!

— Ни за что не откажусь, — с расстановкой проговорила Теора, дивясь собственному упрямству. Щеки горели огнем, но в груди разгоралось куда более лютое пламя. — Слышишь, я собираюсь запомнить каждую линию твоего лица, каждое движение и слово!

Она недоумевала, откуда взялась в ней эта непреклонность и неповиновение, но не могла остановиться. Всё, что копится внутри, рано или поздно вырывается на поверхность бурным потоком. Вот и ее поток бурлил, сметая наскоро выстроенные плотины.

— Я не откажусь, — уже тише повторила она. — Даже если ты уйдешь навсегда.

Молчание тянулось слишком долго. Обросшие мхом снизу доверху, сонные деревья застряли кронами в пологе душных туч и тягуче стонали. Наконец Незримый заговорил:

— Это не в моих правилах, но ради твоего же блага… Останешься здесь, пока не передумаешь.

Теора ахнула, сделала шаг назад, но тут же сжала кулаки. Идти на попятный не для нее. Пусть прячется, сколько угодно, пусть приказывает забыть. Пусть запрет ее во сне хоть на год, хоть на два. Незримый может читать мысли, но он и понятия не имеет, на что Теора способна на грани здравомыслия.

Она искала выход с одержимостью кладоискателя. Вымокла под сонным дождем, изорвала платье о шипы сонных кустарников и даже умудрилась подхватить сонную лихорадку.

Незримый первым выбросил белый флаг. Он гнал от себя это чувство, но оно возвращалось и с каждым разом становилось всё крепче, всё отчетливей. Чувство далеко не однозначное и уж точно более глубокое, нежели простая братская привязанность. Некоторые зовут его проклятием и святотатством. Иные именуют не иначе как благословенный дар.

Как может случиться, что дети высшего эфира, существа совершенные и бесстрастные, вдруг теряют голову из-за обычного человека? Вот каким вопросом Незримый задавался вновь и вновь. Если старейшины прознают об этом, его, как некогда Киприана, изгонят из Энеммана и во что-нибудь превратят.

Теора лежала у него на коленях, трясясь от озноба и думая, что бредит. Она видела его так же чётко, как и в Час Встречи вечность тому назад. Незримый отказался от идеи ее перевоспитать. Пусть полюбуется хотя бы во сне, раз уж в Вааратоне ему всё равно суждено быть тенью.


В предрассветных сумерках из открытого космоса кто-то швырнул на пол горсть звездной пыли. Майю выдернуло из дрёмы, и она увидела, как черный человек — с длинными черными волосами, в длинных грифельных одеяниях — гладит Теору по голове. Тихонько пискнув, девочка зарылась под одеяло.

А непролазный лес снаружи уже шумел — протяжно, рассерженно. Рядом с крыльцом собирались горожане. На крыльце лежала убитая арния.

27. Несостоявшаяся смерть

Селена надолго запомнила эту ночь. Она насилу упросила отца отпустить ее с охотниками.

— Только попробуй сорви мне дело! — ворчал Грандиоз. — Спугнешь птицу — будешь неделю на сухом пайке сидеть.

— Не спугну. Кто я, по-твоему, дурёха неопытная?! — ворчала в ответ Селена. — Застрелить арнию и подложить на крыльцо Пелагее — чем не детская забава?

Она надела свой лучший костюм для вылазок — гладкий, в обтяжку, точно у аквалангиста. Проверила тетиву, набрала стрел с запасом. Если не вмешается хозяин леса, должно хватить.

«Хозяином леса» Селена прозвала Киприана. И очень уж ей хотелось, чтобы он вмешался. Чтоб появился, как в тот день, из ниоткуда, разбросал охотников в стороны (или подвесил их на деревьях вниз головой, что тоже неплохо). А потом приблизился бы к ней с быстротою молнии — и…

Домечтать Селене не дали. Главарь тех самых охотников, которые в ее воображении успели подвергнуться всяческим несчастьям, созывал отряд гудением берестяного рожка. Поднялся сильный ветер, и стоило Селене выйти за порог, как она угодила в его студеные лапы. Он то подталкивал в спину, то набрасывался спереди, словно бы упрашивая вернуться. Ночное пиршество было в самом разгаре. По небу рассыпали крошки — белые, дрожащие. Ветру никак не удавалось их сдуть.

Охотники — в сапогах с широкими голенищами и плотных куртках — шагали строем, не разбредаясь. Как только сошли с опушки, командир зажег факел. По лицу хлестали ветки, сбрасывая на прелую листву редкие капли. С боков напирал непроглядный, удушающий мрак. Тянулся к Селене липкими щупальцами, крался позади. Она не хотела признаваться себе, что отправилась в сегодняшний поход исключительно из-за «хозяина леса». Это противоречило всем ее принципам.

Вода чавкала под ногами, норовя просочиться в обувь. Но ботинки у Селены на толстой рифленой подошве, из кожи высшего качества. Такие еще поискать.

Охотники злили ее. Шли в гнетущем молчании, дымили трубками, перебрасывались короткими, сухими фразами. Ни дать ни взять, конвоиры. Вот если бы снова, как тогда, отправиться на вылазку в одиночку, выследить и убить зверя, увидеть силуэт мельком, среди гирлянд темных зарослей, поймать на секунду медовый взгляд проницательных глаз…

Ей впервые хотелось вступить в схватку и оказаться побежденной. Она впервые стыдилась своих желаний.

Киприан чудился ей повсюду: у стволов, на прогалинах, у излучин тихих, задумчивых рек, которые берут начало под землей и зовутся лесными жилами.

Наконец командир дал сигнал — и факел был брошен в лужу, а трубки тщательно выколочены. Пришли.

Охотники все до единого были бородаты, знали местность как свои пять пальцев и стреляли исключительно из ружей. Селена, сколько Грандиоза ни уговаривала, разрешения на ружьё так и не добилась.

«Если у тебя задатки стрелка, неважно, из чего стрелять», — сказал он и, в общем-то, был прав. Вот только пули, в отличие от стрел, занимают гораздо меньше места, и их не нужно носить в колчане.

— Зачем погасили огонь? — шепотом спросила Селена. — Ладно, я. Но вы-то едва ли что увидите.

— Арнии летят прочь от огня, — пробасили ей в спину. — Стрелять ты будешь.

— Распоряжение Великого, — добавил кто-то.

Ей в руки сунули стальную двустволку. Селена нащупала спусковой крючок и закусила в улыбке губу. Значит, Грандиоз решил пойти на уступки и отправил с нею охотников в качестве охраны? Напрасно, она бы и сама прекрасно справилась.

Селена вскинула ружье, коснувшись щекой гребня, и уперлась плечом в приклад. Именно так говорилось в самоучителе по стрельбе. Охотник рядом с нею одобрительно кивнул. Оставалось лишь прицелиться. Она в предвкушении навела стволы на близстоящее дерево. «Хозяин леса», схватка и поражение — всё это глупости несусветные. Позорная, мимолетная слабость. Даже вспоминать тошно. Ее призвание — попадать в цель.

Она прищурила правый глаз, но тут сердце ни с того ни с сего подскочило к горлу и ухнуло в пятки. По коже подрал мороз. Мишенями Селены оказались блёклые, слегка отливающие голубым птицы-призраки, облепившие дерево, точно тля. Откуда они взялись? Ведь минуту назад не было!

Новоявленная охотница бросила вызов своему испугу. Живая арния или фантом — не всё ли равно?

А вот Киприан так не считал. Лунный луч, каким-то чудом прорвавшийся сквозь замысловатые сплетения крон, лёг ему на макушку, высветил левый ботинок, после чего выхватил из тьмы кусок развевающейся хламиды. Охотников немедленно объял суеверный ужас. Вокруг личности Киприана уже успел сложиться зловещий, нагоняющий страху миф. Только командир, хладнокровный, непрошибаемый, потянулся к стилету на поясе.

Селена не могла точно сказать, когда именно очутилась на спине. Ружье было переломано о колено, точно сухой стебель. Бравая дружина телохранителей — скована корневыми путами. А «хозяин леса» навис над Селеной — надо полагать, вовсе не затем, чтобы запечатлеть на челе долгожданный поцелуй.

— Нельзя стрелять в призрачных арний! — прошипел он. — Деревья вас проглотят! Живьем под землю уволокут!

— А вам откуда знать? — парировала Селена. Одну руку она утопила в его золотых кудрях, а другою с извращенным удовольствием обвила шею. Да так крепко — вот-вот задушит.

— Уж мне известно.

Сцепившись, они покатились по жухлой листве, пересчитывая каждую кочку и каждый камень. Киприан и рад бы прекратить поединок, но Селена отпускать не собиралась. Впилась, точно клещ.

— Мы уже как-то встречались, — навалившись на противника, процедила она. — Стрелы… Не припоминаете? За вами должок.

— Завязывай с этим, пока не случилось чего похуже, — предупредил Киприан, подминая ее под себя. В лесном мраке его взгляд казался особенно притягательным. Как если бы глаза вобрали весь летний зной, весь жар полуденного солнца и липкую сладость мёда. Селене захотелось остановить время и увязнуть в этом взгляде, распрощавшись с ничтожной гордостью. Пальцы разжались, из груди рвалось наружу безудержное желание. Она больше не принадлежала себе, когда дивный лик Киприана неожиданно исказила гримаса боли. Командир, единственный, кто не дрогнул при виде человека-клёна, сумел разрезать путы и вонзил стилет меж ребер по самую рукоять.

— Получай, мерзавец! — прорычал он, вынимая окровавленное лезвие. — Молодая госпожа, вы целы?

Он отпихнул Киприана, помогая девушке встать. Но, та, казалось, вовсе не была рада спасению и не приняла протянутой руки.

— Вы убили его?! — не то вопрос, не то утверждение слетело с ее уст.

— И поделом!

Они одновременно повернулись в сторону, куда был отброшен «хозяин леса». Селена — с мыслью во что бы то ни стало излечить страшную рану, охотник — с намерением добить. Но Киприана и след простыл. В пятне лунного света, на палой листве, блестела его вязкая кровь.

* * *

Воздух пах тревогой. Воздух пах ненавистью. Глава отряда выхватил ружье у одного из незадачливых охотников и пальнул по призракам не целясь.

— Он не мог далеко уйти! Ищите! Ищите же его, трусы! — взревел он.

Полоснул лезвием по корневым ловушкам. Стилет прочертил глубокие борозды, но разрезать не смог. Распались они лишь благодаря Киприану. Вернее, из-за того, что слишком быстро уходила из него жизненная сила. Тьма и широкий дубовый ствол скрыли его от посторонних глаз, но дикая усталость росла наравне с болью, усиливалась с каждым мигом, подчиняя Киприана своей непреклонной воле. Затем до него донесся вопль, придушенный, нечеловеческий. Потом — еще и еще один. Они молили, они заклинали небо и землю, дёргались в смертельных узлах, но душа леса была потревожена и жаждала возмездия. Киприан слышал мысли деревьев и знал: сейчас с ними не договориться, их гнев слишком велик. Он надеялся только, что той девушке удалось спастись. Ведь она еще почти дитя, неразумное, не нашедшее себя по-настоящему.

Крики оборвались, и тишина обрушилась на его, зажав в калёные тиски. Он почувствовал во рту привкус железа, поперхнулся. Хлынула горлом кровь, и Киприан с горьким отчаяньем осознал, что на подступах его собственная кончина.

«Нет, рано! Потерпи чуть-чуть!» — услыхал он голос Юлианы. Такой близкий, такой родной! Но откуда Юлиане взяться в этой глуши?! Невозможно. Скорее всего, просто мираж. Наваждение, прощальный дар леса. Отныне Киприану не будет места ни в верхних, ни в средних мирах. В нижних мирах его тоже не примут. Теперь он ни дерево, ни человек. Вот-вот сделается бестелесным духом, чтобы неприкаянно бродить под сенью крон и сожалеть…

Кто-то, ругаясь последними словами, разбавил мглу бледным светом и принялся стаскивать с него башмаки.

— Есть кого защищать, жди к утру. Как бы ни так! — ворчала Юлиана, швыряя ботинки в заросли папоротника и суетливо натягивая Киприану на ноги теплые гольфы. Застигнутый врасплох, папоротник зашуршал и дважды жалостливо тявкнул. Но Юлиане было не до него.

— Горе ж ты луковое! — выговорила она раненому и насухо вытерла его подбородок носовым платком. В свете масляной лампы Киприан походил на вынырнувшего из болот утопленника. Черты лица невообразимо истончились. Кожа приобрела мраморный оттенок. А под глазами залегли глубокие тени. Кровотечение остановилось, но рана на спине всё еще пульсировала.

— На тебя ведь могли напасть, — слабо проговорил Киприан. — Те же охотники. Или медведь.

— Ничего. Я живучая. И везучая. Медведи от меня шарахаются, за километр обходят, — попыталась отшутиться Юлиана. Но бравада начисто улетучилась, уступив место желанию хорошенько проплакаться у Киприана на груди.

Она самозабвенно рыдала, прильнув к нему, точно плющ прилипчивый, и бормотала в перерывах между судорожными всхлипами.

— Теперь ты будешь жить… Я успела… Всё хорошо…

— Интересно еще, кто кого здесь утешать должен. — Киприан попытался рассмеяться, но тотчас скривился от боли и застонал.

— На тебе же быстро заживает, да? — с надеждой спросила Юлиана, обратив к нему заплаканное лицо.

— Не будь тебя рядом, испустил бы я дух, — вяло усмехнулся он. — Если бы не ты…

— Ой, вот только не надо этих лирических отступлений! — сказала Юлиана. — Всё дело в чулках. А их вязала Пелагея. Не я.

Она громко шмыгнула носом и высморкалась в край его рукава.

— Радость ты моя ненаглядная! — заулыбался тот и поцеловал ее в лоб, отведя непослушную прядь окровавленными пальцами. — Как ты меня нашла? Неужели научилась слышать древесные беседы?

— Не беседы древесные, а тебя я слышу, глупый! Твою дурную головушку, как раскрытую книгу, читаю. А пошла следом, потому что сердцу неспокойно было.

Киприану, похоже, совсем полегчало. Если поначалу он сидел, прислонившись к стволу могучего великана, то теперь приподнялся и с хитрой усмешкой ткнул пальцем в сторону папоротников.

— А этот чего за тобой увязался? Тоже, наверное, переживал?

Скосив глаза в указанном направлении, Юлиана разглядела комок шерсти, притаившийся среди широких листьев. Комок засмущался, чихнул и принялся старательно рыть окоп, чтобы схорониться подальше от всевидящего ока.

— Пи-и-ирог! А ну, выходи! — потребовала Юлиана.

Пёс закряхтел и шумно завозился, раздумывая, не задать ли ему стрекача. Утром скажет, мол, привиделось тебе, хозяйка. Никакие Пироги средь ночи по лесам не шастали и окопов не рыли.

Хотя, если поразмыслить, все свободные тапки (то есть ботинки) исчерпались. А запустить в пса своими дорогущими туфлями Юлиана не отважится. К тому же, ни в чем таком он не провинился. Не на воровстве ведь погорел. Всего лишь на слежке.

Он выпрыгнул на скользкую тропку и без всякого умысла исполнил танец коровы на льду. Юлиана рассмеялась сквозь слезы.

— Пирог преданно шел за тобой сквозь мрак и трущобы, — сказал Киприан. — Цени.

— А я и ценю!

Она притянула вредного пса за ошейник, посадила на колени и всласть почесала за ушами. Пирог недовольно зарычал. Кошке, может, и приятно, а ему вот ни капельки. Заёрзав, он кое-как вырвался из неволи и оббежал Киприана вместе с деревом, после чего остановил свой сыщицкий выбор на чулках. Больно уж знакомый был у них запах.

— Те самые, полосатые, да? Которые Пелагея связала? — полюбопытствовал пёс.

— Они, — кивнула Юлиана и провела контрольный осмотр «пациента». Дыхание выровнялось, цвет лица мало-помалу пришел в норму. Чулки Пелагеи вновь сотворили чудо.

«Сколько раз еще придется его воскрешать?» — с тоской подумала Юлиана.

Впервые мрачный жнец настиг Киприана, когда он преспокойно рос на Звездной поляне и шелестел себе листвой под ясным небом. Роль жнеца в тот день досталась одному из назойливых воздыхателей Юлианы: он воспылал ревностью, вооружился электропилой — и оставил от Вековечного Клёна гладкий пень размером со среднюю театральную сцену. А заодно море опилок и не меньшее море слёз, которые Юлиана пролила, вздыхая по своему сердечному другу. Тут-то и подоспела на выручку Пелагея с чулками. Уж неведомо, откуда взялась в них сила целительная, да только едва коснулись они распиленных частей ствола, как части срослись. А Клён, не мудрствуя лукаво, обратился безымянным чудищем. Стоило разок на него взглянуть — и по коже начинали в три слоя ползти мурашки. Вместо глаз — мертвые глазницы, спина утыкана шипами, выгнута, как у исполинского ящера. Руки и ноги точно плети — ни мышц, ни костей. Даже отважного рыцаря кондрашка хватит. Должное нужно отдать Юлиане. Не наберись она храбрости чудище признать, не видать бы ей Киприана, как своих ушей. Ведь обрести человеческий облик Клён сумел лишь благодаря ей.

Живо припомнив события давней поры, Юлиана вздрогнула и поёжилась. А потом вдруг приблизилась к другу вплотную, едва не расшибив ему нос. Заглянула в янтарные очи и долго смотрела, опасаясь, как бы их свет не поглотили бездонные, слепые воронки.

— Ты чего? — удивился Киприан. Она отшатнулась.

— Да так, проверяю. Мало ли… Встать-то сможешь?

Он приподнялся на руках, склонил курчавую голову набок, разглядывая полоски на чулках, и пошевелил пальцами ног.

— Спина по-прежнему ноет, — наконец объявил он. — Как думаешь, кинжал не был смазан ядом?

Юлиана прикрыла лицо и сжала ладонями виски — убедиться, что от прилива ярости у нее не снесло крышу. Кто только осмелился пырнуть его кинжалом!

— Ух, попадитесь мне, убийцы проклятые! — проскрежетала зубами она.

— Уже попались, — с грустью вздохнул Киприан. — Жаль, я был не в форме. Иначе уговорил бы деревья не расправляться с ними столь жестоко.

— Неужели… — Юлиана побоялась озвучить свою догадку. Она не успела стать свидетельницей жуткой расправы. Тропинка вывела ее к дубу-великану, когда леденящие душу вопли прекратились.

— Их утащили в подземное царство, — подтвердил Киприан. — Охотники стреляли в призрачных арний. А ведь я предупреждал.

— Погоди. Что еще за призрачные арнии? Ты о них не рассказывал… Хотя нет, стоп. — Юлиана передумала и взяла быка за рога: — Что там с твоей раной? А ну, раздевайся! Вдруг заражение пошло?

— Дай до дома добраться! — взмолился тот. — Со скоростью звука передвигаться я не смогу. Но обычным шагом вполне. Где наш пёс-поводырь?

Пирог решил не встревать в их задушевный разговор и предаться безобидной шпионской забаве под названием «напади на след и узнай, куда он тебя приведет». Пока что нос учуял лишь пару белок, зайца и ежа — на редкость ушлых лесных обитателей. Они как будто нарочно старались запутать следы и сбить с толку матёрых сыщиков. Про себя Пирог наградил их кличками «Хвостатые», «Ушастый» и «Колючий». Он представил, как эта пронырливая банда будет смотреться на скамье подсудимых, ведь за каждым из них наверняка значится особо тяжкое преступление. Иначе с чего бы им наворачивать круги?

Очередная цепочка следов оборвалась у ноги Киприана. И Пирога тотчас взяли в оборот.

— Показывай дорогу, — сказала Юлиана. — Надо вернуться домой к утру.

— Что я вам, компас, что ли? — проворчал Пирог. — Сами справитесь. Добралась же ты сюда без посторонней помощи!

— Это потому что связь между нами. Энергетическая.

— А теперь что, связь отключили? — съехидничал пёс. — Ладно, идите за мной.

Киприан поднялся, держась за ствол, и глянул наверх. Где-то на горизонте уже проклюнулись первые ростки солнца.

— К утру никак не успеем, — проговорил он, опираясь на плечо Юлианы. Высоченный, два метра ростом. Юлиана с трудом устояла на ногах.

— Дома не отвертишься, — пригрозила она, после чего произнесла совсем уж страшное слово: — Продезинфицирую.

28. Мятеж

Время от времени заходясь кашлем, Рина лежала за печной занавеской и думала о том, как несказанно ей повезло. Спасли, покормили, спать в тепле уложили. Если б не Пересвет да не Пелагея с Киприаном, сидела бы она, скрючившись от лихорадки, в трюме с крысами. А потом ее заставили бы выйти замуж. Рину передернуло. Полоснула по сердцу хлёсткая огненная плеть. При одной только мысли о замужестве зарождалась в груди неуправляемая ярость.


«Подумаю лучше о чем-нибудь другом», — решила она и стала размышлять о Пересвете. Парень неплох, но со странностями. Взять хотя бы его кривляния перед самоваром. И смех, и грех. Хотя, может, у него просто такое необычное чувство юмора? А записки на салфетках, а бумажные самолетики? Рина вспомнила, как один пролетел мимо черного кота, и тот попытался сбить его лапой. Не то сдавленно рассмеялась, не то чихнула. Марта под боком испустила шумный вздох и заворочалась под ворсистым покрывалом. Судя по недавней стычке, ей Пересвет здорово досадил, причем не раз. Ну да, порой он бывает назойлив. Но ведь это по доброте душевной. Удивительно, как на каждый его недостаток находились у Рины оправдания!


Едва забрезжила заря, со двора стал доноситься гомон. Словно город, прорвавшись сквозь оборону леса, подступил к самому порогу. Кот прошествовал на кухню, лениво поточил когти о ножку стола и запрыгнул на подоконник. Рина решила не залёживаться. Наскоро облачившись в цветастый халат, прошаркала в тапках к окну.

— Ну и дела… — протянула она.

Марта слезла с печи и пристроилась рядом, разделяя пальцами спутавшиеся за ночь пряди.

— А я что говорила?

У дома, со стороны облетевших подсолнухов, столпилось несметное число горожан. Художники старательно зарисовывали вид с крыльца. Плечистые, рослые охотники-сопроводители (Рина узнала нескольких подчиненных Грандиоза) угрюмо возвышались над толпой, буравя взглядом входную дверь. Удерживая на весу блокноты, как заведенные, строчили журналисты. Среди них был и Пересвет. Время от времени его рука зависала в воздухе, и какая-то девица в синем платье с белым фартуком нетерпеливо пихала его в бок.

— Ах, да! — Рина ненароком озвучила свои мысли. — Он же говорил, что работает в «Южном ветре».

— Да он с ними спелся, — низким голосом сказала Марта. — Чуть опасность какая, переметнется на сторону врага — и поминай как звали.

— Неправда! — вспылила Рина. — Может, вы и грызетесь по пустякам, но это не повод…

— Как там наша птичка? — вклинилась в разговор Теора. Сегодня она была необычайно бодра, легка и беззаботна, как если бы ей преподнесли щедрый дар или поклялись в вечной любви. Бесшумно подлетела к окну на невидимых крыльях, подразнила занавеской кота Обормота. Тот с яростным шипением спрыгнул на пол — прямиком на вторую тень.


Забрызганная соком рябины, в дверную щёлку боязливо поглядывала Пелагея. Несмотря на то, что привести поддельную арнию в божеский вид было велено Теоре и Марте, с птицей полночи провозилась она. Теора так крепко спала, словно напилась хмельного отвара. А от Марты за версту разило глухим отчаяньем. В таком состоянии ее лучше всего было не трогать.

— Странно, что Киприана еще нет, — пробормотала Пелагея, затворяя дверь. Снаружи громко распинался какой-то старик. На него таращились, как на пророка. Его речи наконец-то приобрели желанный вес, заряд и направление. Толпа жадно ловила каждый его жест и слово. А потом смотрела на растерзанную на крыльце арнию и еще больше убеждалась в том, что старик не врёт.

— Эх, а всё-таки хороша из меня рукодельница, — похвалила себя Пелагея. — Арния как живая. Вернее, как мёртвая. Но куда же запропастился Киприан?

К ней просеменил сонный лохматый Кекс и потянул зубами за край юбки.

— Юлиану не видела? — спросил он. — Да и Пирог куда-то делся. Они что, без меня в шпионский поход отправились?

— Хотела бы я знать…

Обстановка за порогом накалялась. Если сперва Пелагею просто поливали грязью и перечисляли все ее преступления (к коим она, разумеется, была непричастна), то теперь толпа распалилась, дошла до предела и требовала ее головы. Горожане даже лозунг сочинили. Лозунг так себе. Могли бы что и пооригинальней придумать.

— Ведьму на костер! Ведьму на костер! — без остановки кричали они.

Рина подошла к двери, стукнула кулаком по смолистой древесине.

— Право слово, дикари какие-то! — возмутилась она. — Ведь и ворваться могут.

— Не ворвутся, — устало произнесла Пелагея. — Защитная нить делает своё дело. Так что враг не пройдет.

В воображении у нее неожиданно всплыл образ Юлианы. Влить бы в это пресное утро немного ее иронии и шальной отваги!

«Почему сразу ведьма?! — сказала бы Юлиана. — Уж скорее, коварная браконьерша. А в нашем обществе браконьеров любят и уважают».


Дед тем временем разошелся. Физиономия багровая, козлиная бородка дрожит, возгласы сотрясают воздух.

— Кажется, он только что призвал народ пойти в наступление, облить дом керосином и спалить, чтобы даже косточек от ведьмы не осталось, — передала из кухни Марта. — Бьюсь об заклад, они собираются зажарить нас, как цыплят в печи! — с нездоровым воодушевлением добавила она.

Судя по всему, народ оратора поддержал. Дюжина молодцев отделилась от толпы и ринулась в лес — кто за керосином, припрятанным в кустах, кто за хворостом (хотя где среди этой промокшей осени наберешь сушняка?).

— Все старания коту под хвост, — горестно заключила Рина. И тут за бисерной занавеской появилась пунцовая Теора.

— Сюда, быстрей! Глядите, что творится! — вскричала она.

* * *

Пересвет не мог понять, отчего Киприан тянет резину. Согласно плану, ему следовало уже давно швырнуть в толпу птицу-подделку и устыдить клеветника. Парень искал глазами человека в пурпурных одеяниях, но того нигде не было.

— Она крадёт нашу радость, убивает наших прекрасных арний и отнимает солнечный свет! — вещал Яровед в громкоговоритель. От его крика закладывало уши, и хотелось приложить деятеля по башке чем-нибудь увесистым.

— Умолкни уже, — процедил Пересвет.

— Записывай, — прошипела Василиса и пихнула его локтем под ребра. За главного в «Южном ветре» она оставила братца, а сама отправилась с Пересветом, приговаривая, что проследит и что репортаж должен выйти образцовым. Да подавись она своим репортажем! Пересвет с великим удовольствием выложил бы ей без прикрас всё, что думает. Но до мечты — до заветного домика в горах — оставалось еще два года кропотливой работы. Василису он знал, как облупленную. Иногда ее приказы можно было не исполнять. Нарушишь правила внутреннего распорядка — получишь максимум штраф с выговором. До увольнения не дойдет. Но вот дерзить и рубить правду себе дороже. За такое моментом выгонят пинками.


События принимали скверный оборот, а от Киприана по-прежнему ни слуху ни духу.

— Сотрём с лица земли треклятое логово колдуньи! — возопил Яровед. — Убережем детей от зла! Улику вы видели собственными глазами! Где ваша честь и достоинство?!

— Интересно, сколько старикашке заплатили? — как можно громче сказал Пересвет. Его не услышали. Толпа пришла в возбуждение и возопила в ответ, что честь с достоинством на месте и что пора переходить от слов к делу. Тогда Яровед распорядился жечь дом.

Пересвет сжал карандаш с такой силой, что тот разломился пополам. Блокнот полетел в подсолнухи. Василиса с негодованием выпучилась сперва на блокнот, затем на обломки карандаша и принялась сворачивать в трубочку последний номер вестника, чтобы преподать Пересвету урок. Но паренёк оказался проворнее.

— Если не я, то кто?! — воскликнул он и опрометью бросился к крыльцу, расталкивая всех, кто под руку подвернется. Из-под навеса арния нежданно-негаданно воспарила ввысь, разбрызгивая на толпу незасохшую кровь (а на самом деле всего лишь рябиновый сок). После чего рухнула к ногам незадачливых мятежников.

Придав птице ускорение, Пересвет приступил к следующему шагу и подскочил к Яроведу. Отобрать у него рупор было делом пяти секунд.

— Эй, вы! — гаркнул Пересвет в рупор, и заметив движение, добавил: — Стоять, где стоите! А лучше подойдите поближе к птичке, которую я только что швырнул. Поглядите на нее хорошенько. Сдается мне, это муляж!

Он говорил и одновременно защищался, потому как Яровед не собирался вот так запросто уступать роль оратора. Но хоть старик и влил в себя порядочную порцию пойла перед «походом на ведьму», силенок сразиться с юным противником ему явно не хватало.

Из окна деда заприметила Майя. Она его, конечно, боялась, как чумы. Но отчего-то всё же выскочила из сеней и с криком: «Пусти дяденьку!» оттолкнула старика от Пересвета. Яровед вытаращился на нее, словно нечисть увидел, а потом как завопит:

— Дрянная девчонка! Ой, погоди у меня, вылуплю! Отдеру хворостиной, неделю сидеть не сможешь!

Майя на это показала ему язык и нырнула в дом. Старик, знамо дело, помчался за ней. Но едва он добежал до двери, как с наскока натолкнулся на невидимый щит и опрокинулся навзничь. Художники живо отложили наброски с бездыханной арнией и быстренько запечатлели под разными углами бездыханного Яроведа.

Люди очень скоро убедились, что птичка липовая. Повыдергав крашеные перья, они обнаружили внутри деревянный каркас и мгновенно раздумали устраивать вселенский пожар.

— Чтоб я еще хоть раз тебе поверил, старая калоша! — выкрикнул из толпы усатый бармен. — Даже не вздумай теперь соваться в «Синий Маяк»!

Василиса комкала в руках несостоявшееся орудие вразумления, отрывала от него по клочку и мало-помалу проникалась к Пересвету уважением. Недаром же говорят: доверяй, да проверяй. От статьи с ложным обвинением и до суда недалеко. Василиса утерла со лба выступившие капли пота и мысленно поздравила себя с тем, что у нее в агентстве такой смышленый работник.

«Прибавлю жалованья, — решила она. — Как-никак заслужил».


Рина с Пелагеей вышли и сообща подняли старика, чтобы унести от крыльца подальше. Тот был тяжелый, и кое-кто из бывших мятежников подбежал помочь.

— Вы это, вы уж не серчайте на нас, скудоумных, — извинительно сказал он. — Приняли на веру бредовые сплетни, как последние олухи.

— А мы и не серчаем, — отозвалась Пелагея, стараясь не уронить разносчика вышеупомянутых сплетен.

Сосны скрипуче жаловались небу на сырость. Вороны с криками носились в вышине, прогоняя пернатого обидчика. Капал мелкий, липкий дождик. Оскальзываясь, кое-как доволокли старика до первых деревьев и свалили под кустом.

— Как бы простуду не схватил, — заволновалась Пелагея.

— Вруны не болеют, — усмехнулся помощник. — Здесь он враз оклемается. А вам советую на рожон не лезть. Не связывайтесь с дедом, гоните в шею! Полгорода взбаламутил, поганец! Клейма ставить негде.

Пелагея прервала поток его негодования, растянувшись на траве посреди бурых кротовин.

— Ай, молодцы, кротики! За ночь нарыли! Поди, и в огороде нор не сосчитать! — заявила она и рассмеялась. — По всему видать, пора срезать тыкву с кабачками.

Она отряхнулась и направилась к калитке, где виновато топталось еще несколько горожан. Им сразу приглянулся ее деревенский костюм, но они мялись, как дети малые, не решаясь начать разговор. Словно Пелагея — строгая учительница, на урок к которой они явились неподготовленными и вот-вот схлопочут двойку. Странно было смотреть на недавних бунтарей, чья озлобленность развеялась, сменившись благоговейным трепетом.

— Вы это сами… шьете? — наконец заговорил один из группы, указывая на юбку Пелагеи.

— Так точно, сама, — с улыбкой кивнула та.

— А если заплатим, сошьете такие же для наших жен?

Пелагея просияла, как медный пятак. Только что ее талант признали. И не просто признали, а вдобавок записались в заказчики.

— Приходите на праздник Листопада. И жен своих приводите — мерки сниму. А потом устроим маскарад. Будет тыквенный пирог, печенье с корицей и фонарики из цветного стекла!

Пелагея хихикнула и, хлопнув в ладоши, счастливая убежала за ограду.


Изображая разъяренного деда, по гостиной за Майей носился Пересвет с приклеенным к подбородку клочком сухого мха. Девочка визжала, хохотала и защищалась, чем придется. Ее новый дом был сродни неприступной крепости, а друзья — не из тех, кто позволит всяким Яроведам творить бесчинства. Она осмелилась показать своему страху язык — и страх исчез безвозвратно.

Когда горе-мятежники разошлись, Рина вернулась со двора с двумя канистрами керосина. Отдуваясь, поставила на пол.

— Вот. Можно сказать, подарок. Будет, чем лампы заправлять.

Она глянула на Пересвета, и теперь в ее взгляде сквозило обожание. Это не могло не льстить. Кто он такой? Рядовой журналист, безвестный писатель, каких в Сельпелоне пруд пруди. Стать героем для одного единственного человека уже победа. А прогнать стужу из сердца той, кто тебе по нраву, — истинный триумф. Пересвет остановился у бисерной занавески, сел на корточки — отдышаться — и огрёб по макушке тугим диванным валиком. Набивки для него явно не пожалели.

— Получай, противный дед! — радостно воскликнула Майя и с визгом умчалась в ванную. Пересвет расхохотался, оторвал фальшивую бороду.

Присев рядом, Рина похлопала его по плечу.

— Ты молодчина! Без тебя весь наш план пошел бы ко дну.

Пересвет глупо заулыбался, махнул рукой и собрался было возразить, дескать, не заслужена похвала. Но тут в прихожую ворвался ураган из топочущих ног, кричащих голов, яркого балахона и одной чёрной собаки.

— Что ты такое удумала?! Я в полном порядке! — упорствовала голова Киприана. — Не надо смазывать йодом!

Голова Юлианы вела себя не лучше:

— Ах, йодом не надо?! Тогда как насчет зелёнки?

Пирог всё это время мастерски путался под ногами, страшно щёлкал зубами и лаял так, словно вот-вот загонит лису. С хозяйкой он был заодно.

Юлиана приноровилась, подпрыгнула и повисла у Киприана за спиной, скрестив у горла окровавленные руки. Тот немедленно взвыл:

— Ай-яй! Что ж ты творишь?! Больно!

— Больно, значит? — обрадовалась Юлиана. — В таком случае, раздевайся. Пелагея! — крикнула она. — Тащи аптечку! У меня тут буйный пациент!

«Буйного пациента» с большими усилиями усадили на диван, пообещали, что не съедят, и задрали верхнюю часть пурпурных одеяний до самой шеи.

— Ой, какие мускулы! — замирающим голосом проговорила Марта, как всегда оказавшись поблизости исключительно по воле случая.

— Не смеши ты Кекса с Пирогом! — презрительно фыркнула Юлиана. — Мускулы-шмускулы! Тьфу на них! Лишь бы зажило по-человечески.

29. Клён на площади

Разрез на балахоне — место, куда воткнули остриё стилета, — затянулся в мгновение ока. Следы от пятен крови практически исчезли, словно ткань как следует обработали растворителем.

Юлиана смочила кусок ваты в склянке с йодом и принялась обрабатывать рану, которая успела покрыться толстой кровавой коркой.

— Кто ж это вас так? — в ужасе спросила Рина. — Неужели наёмники Грандиоза?

— Они, заразы! — отозвалась Юлиана. — Я-то не пострадала, а вот этому товарищу, между прочим, нож в спину всадили! Если бы земля не поглотила негодяев за их злодеяния, я бы лично явилась отомстить.

— Перестань, — сказал Киприан, не поворачивая головы. — Ведь обошлось же.

— В другой раз может и не обойтись, — проворчала та. — Надо попросить Пелагею связать для тебя еще пару чудодейственных гольфов.

Пирог стал передними лапами на боковину дивана и завилял хвостом.

— Если хочешь, могу за ним приглядывать, — предложил он.

Залепив рану пластырем, Юлиана проверила, чтоб нигде не отставало, и отпустила пациента с миром.

— Нет, — наклонилась она к Пирогу. — За тобой самим нужен глаз да глаз. Вы на пару с Кексом такую заваруху устроить можете, что мама не горюй! Кстати, почему снаружи тихо? Что, никто не приходил?

— Приходил! Еще как приходил! — затараторила Рина. — Вы бы видели! Народу — прорва: журналисты, художники, крикливый старик. Даже несколько охотников было!

— И кто же их укротил?

Рина обернулась, чтобы представить новоявленного героя. Но у бисерной занавески не было ни души. Сбегала на кухню — пусто. Заглянула в ванную — никого. Выяснилось, что укротитель городских дикарей под сурдинку залез на библиотечный этаж.

— Эй, слышишь, Пересвет! Нужно обязательно написать обо всём, что сегодня случилось! — крикнула она, сложив ладони рупором.

— А я чем, по-твоему, занимаюсь? — весело донеслось из библиотеки.

* * *

Приготовления к празднику Безлистья шли полным ходом. Печная и каминная трубы дымили круглые сутки. Пелагея намывала противни, сражалась с тыквой и постоянно жаловалась, что затупились ножи. Изучала рецепты оладьев из кабачка, колдовала над тестом для печенья и гоняла Марту в город то за мукой, то за сахаром, то за абрикосовым повидлом. Как оказалось, до яблочного варенья в погребе добрался Пересвет и умял его за милую душу. Марта ворчала больше положенного. Юлиана собирала опавшие листья, сушила под прессом из старых поваренных книг и нанизывала на нитки. А потом, взгромоздившись Киприану на плечи, развешивала самодельные гирлянды под потолком. Теора днями напролет расчесывалась перед зеркалом, распевая душещипательные песни Энеммана, редко с кем заговаривала и всё чаще уединялась в тайной комнате. Пирог с Кексом возомнили себя знаменитыми сыщиками, шныряли повсюду с чрезвычайно загадочным видом и даже начали Теору подозревать. Но после учиненного ей допроса выяснилось, что уличить ее абсолютно не в чем. Иное дело — вторая тень. По мнению «великих сыщиков», тень вела себя как закоренелый преступник: на вопросы отвечала упорным молчанием, вину признавать отказывалась и не оставляла следов.

В ходе расследования ни Кексу, ни Пирогу так и не удалось установить, что эти двое в тайной комнате замышляют.


К празднику готовилась не только Пелагея. Город преобразился до неузнаваемости. Подъезды и фронтоны украсились лампочками в форме пальчатых листьев, заполненных разноцветным сыпучим порошком. Порошок мерцал в темноте и менял цвет поочередно на зеленый, желтый и красный. Патрульные цеппелины, обыкновенно бледные, как моль, выкрасились в броский оранжевый. Грандиоз опутал свою резиденцию сетью крошечных белых фонариков и водрузил над воротами гигантский скрипичный ключ из накачанных неоном трубок.

В пекарнях творилось кулинарное колдовство. Из щелей просачивались наружу и плыли по кварталам запахи ароматной выпечки с кунжутом, корицей и мёдом. А во время очередной прогулки по лесу Кекс и Пирог учуяли многообещающий запах мясных пирожков и одурело рванули к тракту.

— Эй, разбойники, куда?! — крикнула Юлиана. — Добегаетесь! На цепь посажу!

Она топнула ногой — и во все стороны брызнула грязь. Досталось и сапогам, и шуршащей зеленой юбке.

— Что, опять ударились в бега? — поинтересовался Киприан, приподнимая ветви лещины. Он ступал, стараясь не раздавить ни одной грибной шляпки. Так аккуратно, словно не по лесной подстилке шел, а по баснословно дорогому ковру.

Его спутница в немом негодовании всплеснула руками. Впрочем, негодование скоро прошло. Продираться за псами сквозь заросли вовсе не столь удручающее занятие, если впереди тебя ждет нарядная городская суматоха.


— Нам понадобится гадалка, — сказала Юлиана, едва они вышли на ярмарочную площадь. Киприан изумленно вскинул бровь.

— Это еще зачем?

— Пусть нагадает, где мы сегодня сможем подзаработать. У меня в карманах шаром покати. — Юлиана похлопала себя по бокам. — Собственно, даже карманов нет. А кушать хочется. И сувениров. К тому же… — Она досадливо осмотрела запачканный подол. — М-да. Новое платье было бы весьма кстати.

Ничего не скажешь, скромные запросы! Киприан ощутил необъяснимое желание прорасти сквозь брусчатку, заветвиться и одеревенеть. Но похоже, такое желание возникло не только у него.

— Эй! — Юлиана заговорщически дернула его за рукав. — Глянь-ка, чернозём! Вон, сколько навезли!

Гора чернозёма развалилась на площади, точно старый тяжеловес в трауре. К «тяжеловесу» подходили с лопатами дяденьки в изысканных костюмах (все до единого усатые, а усы непременно с вензелями). Набирали земли и ссыпали в специально заготовленные круглые клумбы. Часть из клумб пустовала, часть темнела на фоне брусчатки и шибко напоминала слоновьи следы. Юлиана прищурилась. По всему было видно, что слон (тот еще исполин!) утопотал в конец улицы, успешно миновав центральную магистраль.

— И что ты предлагаешь? — нахмурился Киприан.

Взгляд у Юлианы сделался хитрый-прехитрый. Замысел уже созрел.

— Тебе ведь ничего не стоит превратиться, так?

Дожидаться ответа она не стала. Проворно оккупировала свободную клумбу и давай таскать в подоле землю. Натаскав порядочное количество, кое-как разровняла грунт и поманила друга пальцем.

— Давай, становись! — шепотом приказала она.

На соседних клумбах дяденьки с усами вовсю устанавливали механические деревья для выставки-ярмарки и втихаря спорили, чьё изобретение гениальней. Вяз напыщенного толстяка с моноклем шустро сбрасывал листья, стоило ударить по нему ногой с разворота. Бить следовало заплатив и, разумеется, по вязу. Но толстяк пришелся Юлиане не по нраву, так что она с удовольствием шандарахнула бы и его.

Творение долговязого господина (он был тотчас прозван «Богомолом») целиком состояло из резиновых колец и размахивало ветвями, как щупальцами. Тому, кто сумеет щупальце поймать, жуткое дерево вручало леденец. Само собой, не за красивые глазки.

Внушительный, гладкий бук третьего спорщика (невзрачного типа с блёклой физиономией), своих секретов раскрывать не спешил (или у него попросту заедал механизм).

Так или иначе, Юлиана сочла всех троих вне конкуренции и пребывала в уверенности, что Киприан их затмит. Тот ее энтузиазма не разделял.

— Ну разочек укоренись! С тебя же не убудет! — упрашивала она. — А я для тебя, что захочешь, сделаю!

— Так уж прямо, что захочу? — сверкнул глазами человек-клён. — Ловлю на слове.

По площади, покачивая бедрами, прохаживались дородные дамы в пышных платьях. Настолько пышных, что встречные господа были вынуждены с почтением их обходить. Среди экспонатов выставки неприкаянно болтались франтоватые баловни судьбы и чинно расхаживали престарелые миллионеры с жёнами. Бродяг тоже хватало. Сидя на подстилках из газет, выпрашивали милостыню побирушки. Ватагами носились дети (в школах объявили каникулы). Юлиана не заметила ни одного скромника, ни одной зажатой барышни. Девицам и юношам из местного университета не повезло: экзамены выпадали на праздничные дни. Честных тружеников тоже было не видать. Их смены на заводах заканчивались лишь через шесть часов. А из контор так и вовсе отпускали затемно.

На раскинувшемся неподалеку базаре зазывно кричали лавочники.

— Покупайте стаканы! Тарелки из ясеня! Вилки, ложки, ножи!

— Концерт Грандиоза! Билеты! Билеты за полцены!

— Фрукты заморские, сушеные! Налетай!

— Маски на карнавал! Расписные! С перьями, с вуалью!

— Канотье, котелки, цилиндры! Недорого!

Юлиана завела глаза к мраморным тучам. Ну кто так продает?! Навязчивая манера, однообразные визгливые выкрики. Никакого полета фантазии! Эдак вернее загонишь покупателя в гроб, нежели сбудешь товар.

Выпросив у торговки стаканами ветхую, линялую скатерть, Юлиана велела Киприану согнуться в три погибели и тщательно накрыла его, чтоб ниоткуда не торчала одежда.

— Смотрите и учитесь, неумехи, — вполголоса сказала она. А потом как вытянется в струнку да как завопит:

— Дамы и господа! Судари и сударыни! Зрелище века! За пару мгновений на этой клумбе из крошечного семечка вымахает неохватное дерево!

Она быстро склонилась и приподняла край скатерти.

— Успеешь?

— Куда я денусь? — проворчал Киприан.

Редкий дождь принялся расписывать мостовую крапчатыми узорами, но Юлиану его творчество ничуть не смутило. Она поплотнее запахнула пальто, добытое из сундука Пелагеи, надвинула капюшон, раскрыла рот — и тут уж ее было не остановить.

— Э-ге-гей, честной народ! Приходи посмотреть на чудо-дерево! Дерево непростое, даром что не золотое! Вырастет до небес — не успеете до пяти сосчитать!

Напыщенная троица мерзко зашушукалась и захихикала у нее за спиной. «Толстяк», «Богомол» и «Невзрачный» запасались язвительными шутками на случай ее провала. Юлиана оглянулась на них с презрительной жалостью, после чего вновь стала созывать зрителей. Сперва их набралось с мизинец. И какие-то уж больно все недоверчивые попались. Что дети, что взрослые. Они, видите ли, сомневаются. Не бывает, видите ли, семян, которые дают всходы за считанные секунды.

— Ну, ладно, — сказала она. — А теперь фокус-покус!

Скатерть на клумбе не шевельнулась. Ни на дюйм не поднялась.

— Фокус-покус! — с нажимом повторила Юлиана.

У зрителей на головах зашевелились волосы. Кое-кто преждевременно покрылся сединой. А одна пожилая дама полезла людям под ноги ловить свою вставную челюсть. Даже Юлиана малость струхнула, когда буквально в шаге от нее из-под земли вырвалась гигантская колонна, унося несчастную скатерть к облакам и расцветая искристым цитрином листвы. Основание города задрожало, как при землетрясении. Из мостовой начали выпрыгивать камешки. Многие заранее попрощались с жизнью и пожалели, что не успели составить завещания.

Но подземные толчки прекратились, тряска улеглась. И только теперь Юлиана заметила, как нещадно разворотило ее клумбу. Город сделался слишком тесным для Киприана. В обличье Вековечного Клёна он распростер драгоценную крону над крышами и шпилями, точно добрый покровитель. Крепкий ствол было не охватить. Разве что десятка два человек возьмутся за руки и станут в круг.

Под Вековечным Клёном светило своё солнце. На него не могли наползти тучи. Его тепло не воровали ветра. Великан установил границы, заходить за которые никому, кроме Юлианы, не дозволялось.

Публика облегченно вздохнула. Толстосумы похлопали себя по животам, беспризорники затеяли кутерьму, а степенные дамы опомнились и пораскрывали белые зонты. Тучи сгустились, потемнели, и дождь припустил с немыслимой силой. Только Юлиане всё нипочем. Сквозь кленовую крону ливню не пробиться.

Она подошла к стволу, погладила бороздчатую кору и заискивающе спросила:

— Как насчет угощения? Ты ведь не рассердишься, если я попрошу немного кленового сиропа?

Клён ответил шумом океанских волн в поднебесье. Уж он-то знает, что значит ее «немного». Если Юлиана решила подзаработать, одним стаканчиком здесь не обойдешься.

С нижней ветки закапал рыжий сахаристый сок. Юлиана мигом подскочила, набрала пригоршню и выпила у всех на виду.

— Вкуснотища! — громко похвалила она. — Кленовый сироп! Кому сиропу? Становись в очередь!

Цену она заломила заоблачную. Но зажиточных господ это не смутило. Они выглядывали из-под зонтов, восхищенно охали, и пальцы в перстнях с самоцветами сами тянулись к кошельку.

Первым в очереди стоял моложавый кулинарный критик (тот еще придира!). На его счету в Сельпелоне значилось три разорившихся ресторана, пять закрытых кофеен и булочная, хозяин которой случайно уронил ему в суп жука. Юлиана понятия не имела, кто этот субъект и отчего так задирает нос. Когда придира явился со своим именным стаканом, она до краёв наполнила его сиропом и потребовала платы. Критик скривился.

— Обождите, милочка! Сперва я пробую, потом выношу вердикт. И учтите, никаких денег. Таковы правила.

— Нетушки, — разозлилась Юлиана. — У меня свои правила.

Она выплеснула содержимое стакана критику на пиджак под одобрительный гул толпы и приготовилась защищаться. Но тот в драку не полез. Он уязвленно одернул лацканы, обвел толпу сочувственным взглядом и драматически изрёк:


— Что ж, вы сами всё видели. Вам решать.


Народ снова загудел и ломанулся к чудо-дереву, едва не сбив критика с ног. Юлиане совали купюры да требовали лить не жалея.


В разгар торговли к ней подступили завистливые инженеры — та самая троица изобретателей — и стали въедливо интересоваться, откуда такой клён.


— Это я его создала! — не моргнув глазом, соврала Юлиана. — Биологический мутант с механической сердцевиной. Продукт генной инженерии, между прочим. А больше я вам не скажу. Производственная тайна.


Поодаль сгрудились мальчишки-оборванцы. Пока богачи получали свою долю сиропа, беднота с голодным блеском в глазах провожала каждый глоток, каждую янтарную каплю, случайно упавшую на брусчатку. Клён незаметно отрастил дополнительную нижнюю ветку, легонько подтолкнул Юлиану — и та мгновенно поняла, что от нее требуется.


— Детям сироп бесплатно! — нехотя объявила она.


Близились сумерки. Свинцовый купол туч над городом набряк, потемнел. И когда фонарщики зажгли первые фонари, толпа схлынула, точно по волшебству. В этот час Грандиоз обыкновенно давал концерт.

Юлиана прогнала оставшуюся детвору, убедилась, что поблизости никого, и прижалась к стволу ветвистого великана, обняв, насколько хватало рук.

— Клён ты мой родимый! Что б я без тебя делала!

Вдохнув полной грудью бодрящий вечерний воздух, она с трудом смогла выдохнуть, потому как обнаружила, что ее обнимают в ответ. И не просто обнимают, а нагло роются у нее в сумочке. Киприан чересчур уж быстро превратился обратно в человека, и это явно не пошло ему впрок.

— Так-так. Смею заключить, торговля была удачной, — насмешливо сказал он, сосчитав выручку. — Все соки из меня выжала!

— Ой, кто бы говорил! Не ты ли настоял на том, чтобы выдавать малышне бесплатный сироп?!

Киприан рассмеялся звонко и заразительно.

«Похоже, соков выжали недостаточно», — смекнула Юлиана и потащила его по магазинам.

30. Соперницы

После того, что рассказала Селена, у Грандиоза зачастил пульс, подскочило давление, и он долго приходил в себя, принимая успокоительные. Его лучшие люди заживо погребены в ненасытной утробе леса, а единственная родная дочь избежала их участи лишь благодаря провидению.

— Нельзя стрелять в призрачных арний, — срывающимся голосом повторил он за Селеной. — Да леший бы их побрал!

Грандиоз спустил с дивана обтянутые сукном толстые ноги и стал собираться на концерт. Вчера охотники поймали для него лишь дюжину арний. Мало. Насилу хватит, чтобы вызвать у слушателей восторг. Проклятущие хранители леса! Вечно ставят палки в колёса. Но ничего. Ушлый старик наверняка извернулся, чтобы осуществить свой замысел. Скоро перед этими праведниками закроются все двери города. Им придется убраться, чтобы хоть как-то себя прокормить, ведь они не стреляют дичь.

Грандиоз уже не чувствовал себя таким великим, как прежде. Но слава всё еще гремела, публика по-прежнему стекалась послушать его пение, и деньги лились рекой. Ни одного свободного места в зале, ни единой обличительной реплики. Вот, что такое успех! Закрывшись в гримерке, он провел пальцем по кулонам, болтающимся на шее, послушал их мелодичный звон, и давящие мысли отступили. Не нужно судорожно глотать воздух и балансировать на лезвии, страшась расплаты. Грандиоз — правитель Вааратона. И это не пустые слова. Пусть никто не знает, насколько в действительности велика его власть. Уж лучше быть для подданных кумиром, нежели королем-самодуром, о котором сочиняют похабные анекдоты.

На сцену он шел, гордо выпятив грудь, и по окончании концерта, само собой, сорвал бурю рукоплесканий. Правда, в последний раз.

* * *

Юлиане несказанно повезло. К ее облегчению, магазинчики еще работали и услужливо светили над входом газовыми фонарями. Заприметив витрину, где жили манекены в изысканных нарядах, она рванула на себя дверь и припустила к вешалкам — да с такой прытью, что продавцу не удалось разглядеть ни грязных пятен на юбке, ни мятого пальто. Сейчас она была шибко похожа на Пирога, унюхавшего сытную снедь. Что называется, с кем поведешься.

Минуту спустя она уже мало что соображала. Набрала ворох разномастных платьев и, едва не пища от удовольствия, скрылась в примерочной. Извинившись за нее перед продавцом, Киприан поспешил следом. Продавец только плечами пожал: из лесу они, что ли?!

В подсобном помещении жарко топили камин, и оттуда вместе с теплом струилась тишина — свежая, душистая от запаха горящих поленьев. Изредка тишину нарушали восторженные восклицания Юлианы. Ее восторг затопил примерочную целиком и даже передался продавцу. Только Киприан стоял истуканом, рассеянно скользя взглядом по вешалкам. Он абсолютно не разбирался в предметах женского гардероба. Равно как и мужского.

Юлиана мерила платья одно за другим и в каждом была чудо как хороша. Но попробуй, заяви об этом вслух! Она же скупит всё под чистую! Влезет в долги, а своего не упустит. Поэтому Киприан предпочел держать рот на замке.

— Как мне это? Идет? — спрашивала она, крутясь перед зеркалом. После чего вновь пропадала за ширмой.

— А что теперь думаешь? Подходящий вариант?

Киприан благоразумно молчал. Лишь под конец не удержался. Тёплое платье цвета фуксии — с рукавами-фонариками и вырезом-лодочкой — столь идеально оттеняло кожу и подчеркивало фигуру, что казалось, будто на Юлиану сшито. Грех не купить.

Покончив с нарядами, она приступила к выбору пальто. Старое, как-никак, давно вышло из моды и, к тому же, поедено молью.

— Вот это в самый раз, — довольно сказала она. И выложила кругленькую сумму за фиолетовое не-пойми-что с меховой оторочкой.

— Мои кровные денежки! — простонал Киприан. В наказание он был тотчас сослан в примерочную с горой новомодных фраков.

— Пора и тебе гардеробчик сменить, — хихикнула Юлиана.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — мрачно посулил тот и скрылся в глубинах зеркальной кабинки. Уж неизвестно, что за ожесточенные бои велись там добрую четверть часа. Да только в итоге у продавца от всех этих придушенных вскриков, кряхтения и треска приключился нервный тик. Он ворвался в кабинку с трясущимися руками — спасать от безвременной смерти костюмы, а заодно и незадачливого клиента. Спустя пару минут последний предстал перед Юлианой во всей красе.

— В плечах жмёт, — пожаловался он.

— Кошмар! — оглядев его с ног до головы, забраковала Юлиана. — Фрак тебе не идет. Ты в нем как пугало огородное.

Продавец не поверил ушам и приготовился возмущаться. Дескать, нет на свете мужчины, которому бы не пошел фрак. Но тут у него отвалилась челюсть: черные фалды на Киприане стали медленно расширяться и вытягиваться книзу. Брюки с атласными лампасами тоже претерпели метаморфозу. Они плюнули на приличия, срослись с пиджаком и образовали сплошную струящуюся мантию. Белая сорочка вместе с галстуком-бабочкой и носовым платком из нагрудного кармана предпочли исчезнуть раз и навсегда.

— Ош… ошеломительно! — запинаясь, проговорил продавец. И с суеверным трепетом добавил: — Не знаю, кто вы. Но будьте добры заплатить за испорченную вещь.


Теперь Киприан расхаживал по городу в мантии, черной, как воронье крыло. И даже чернее. Ему оборачивались вслед. В основном, барышни. Дважды их с Юлианой задерживали жандармы — не узнали человека-клёна в новом одеянии. Потом преградил дорогу уличный художник. Он бегал вокруг, пританцовывая, размахивая кистью и с неистовым восторгом городя околесицу о каких-то контрастах.

— Надо было шляпу тебе купить, — сказала Юлиана, критически глянув на рыжее буйство завитков. — Вон как все пялятся!

— Наверное, они видели мое перевоплощение. — По-лисьи улыбнулся Киприан и небрежным движением поправил на голове кленовый венок, за что был немедленно обозван позёром.

Вдоль тротуара, по булыжной мостовой, бешено неслись и сигналили экипажи, украшенные цветными лентами. В небе парили праздничные аэростаты. А в парке через дорогу, среди конструкций из клёпаного металла и медных труб, для свадебного портрета позировала пара: дамочка в широченном красном кринолине (наверное, именно она обронила у фонаря алую перчатку) и ее новоиспеченный супруг с длинной пиратской бородой.

На брусчатке, влажной от мелкого дождя, дробились отсветы испытательных дуговых ламп. Над вывесками продуктовых лавок и ломбардов змеями вились хитроумные гирлянды. Где-то играл вальс. Стучали трости, цокали каблуки. И чем ближе к центру, тем гуще становилась толпа. В подвальных пивных гремели взрывы хохота. Мелькали сверкающие антикварные магазинчики, дамские зонтики, желтые пиджаки и пёстрые галстуки фатов. Над крышами прокатывались громы фейерверков — и небо, затянутое в тугой корсет туч, то и дело вспыхивало дивными огнями.

У Юлианы разбегались глаза, голова раскалывалась от шума — и в один прекрасный миг всё поменялось местами. Дамочка, затянутая в тугой корсет туч, с хохотом взрывала пиротехнические снаряды. Конструкции из металла и труб танцевали грохочущий вальс в подвальных пивных. Змеями вились пёстрые галстуки фатов, а зонтики зычно сигналили и сверкали бриллиантами немыслимой цены. Напоследок какая-то грудастая дама вывалила на прохожих с балкона ушат конфетти и, пожелав приятной ночи, коварно скрылась из виду.

Отплевываясь и отряхиваясь от разноцветных кружочков, Юлиана зашаталась и едва не растянулась на тротуаре.

— Город свихнулся, — заключила она, повиснув на спасительной руке Киприана. — Хотя не исключено, что свихнулась я. Пойдем-ка скорее домой. А то что-то мне нехорошо.

В этот момент им навстречу, словно тролль из табакерки, выскочила Марта. На ней был заостренный кверху колпак с полумесяцем и видавшая виды роба с затейливой пряжкой (судя по всему, извлеченная из того же древнего сундука, что и пальто).

— Ой, какими судьбами?! — защебетала Марта. Включив обаяние на полную катушку, она стрельнула глазками в сторону человека-клёна. — А я знаю неподалеку отличное местечко! Отдохнём, развлечёмся. Как-никак, праздник!

Не дожидаясь согласия, она ухватила Киприана за рукав и потянула в гущу толпы. От столь вопиющего нахальства Юлиану взяла оторопь. Вот ведь напористая девица! Ни стыда ни совести! И этот пень кленовый тоже хорош. Идет, как овечка, куда поведут. Хоть бы когда-нибудь для разнообразия отказался!

Вскипеть до пара из ушей у Юлианы не получилось. Пальцы «кленового пня» крепко стиснули ее запястье, увлекая следом — в самую толчею. Над городом по-прежнему взлетали салюты. А на проезжей части образовался затор. У обочины медленно дымились два столкнувшихся экипажа, пока их обладатели яростно выясняли, кто виноват и у кого куриные мозги. К словесной перепалке подключились жандармы, несколько растленных аристократов и увешанная бусами гадалка.

Когда гвалт сделался невыносимым, Марта наконец обнаружила ресторанчик. Он ютился между массивными трёхэтажками, прикрываясь вывеской от многоголосой суеты. На вывеске значилось простое и понятное слово: «Едальня». Внутри, прочно восседая на высоких табуретах, ужинали рабочие. Плотно сложенные, суровые. Все, как один, в кепках, грязных куртках и сапогах. Ужин они поглощали молча и на новых посетителей даже не взглянули.

Марта побежала выбирать столик, а Юлиана застряла в дверях. Ей на пару секунд померещилось, будто за проехавшим мимо грузовым экипажем промчались Кекс с Пирогом. Экипаж совершенно точно развозил фаршированных уток.

Как только видение исчезло за поворотом, стеклянную дверь «Едальни» исчертили тонкие струи дождя. Судя по всему, тучам салют не понравился. Они разразились таким мощным ливнем, что любители запуска ракет были вынуждены с позором отступить под ближайший навес.

Пока Юлиана торчала у входа, Марта любезно побеседовала с официантом и назаказывала блюд, каких ни один рабочий в трезвом состоянии позволить себе не мог. Здесь вам и суп-пюре, и разносолы с красной икрой, и тушеное филе индейки с ананасами. Добавьте к вышеперечисленному заморский салат, десерты с пометкой «пальчики оближешь», вино двадцатилетней выдержки. Помножьте на три персоны — и можете смело грохаться в обморок.

Юлиана выбрала несколько иную тактику. Услыхав, что уготовил им злой рок в обличии Марты, она полезла в сумочку — пересчитывать наличность. Итоги были неутешительными. Выяснилось, что после всех трат денег у нее кот наплакал.

— Забегаловка средняя, а цены космические, — проскрежетала зубами она. — Вот скажите, разве так бывает?

— Не беспокойтесь, я угощаю, — заверила друзей Марта и, одарив Киприана страстным взглядом, по секрету сообщила, что ей удалось поднакопить. — Устроилась посудомойкой на полставки, — с довольным видом объяснила она.

У Юлианы точно камень с души свалился — здоровый такой валун весом в полтонны. Жизнь вдруг показалась прекрасной. Столешницы залоснились под медовым светом ламп, тиканье часов и перестук ложек настроили на гармоничный лад. Даже дурацкий колпак Марты перестал действовать на нервы.

Но расслабляться было рано. Едва покончили с супом-пюре, как Марта избавилась от колпака, соблазнительно повела плечами и перешла на «обольщающий режим».

— У Пелагеи готовится нечто потрясающее! — мечтательно сказала она. — Маскарад и танцы всю ночь под открытым небом!

— Только б дождь прошел, — проворчала Юлиана.

Марта не удостоила ее замечание ни малейшим вниманием. Она была целиком сосредоточена на Киприане.

— А вы, сударь, гляжу, в обновках. У вас прекрасный вкус!

Человек-клён пробормотал в ответ нечто невразумительное, и «роковая искусительница» поняла, что тема исчерпана. Мясное филе — с ее точки зрения — поднесли как нельзя более кстати.

— Повара постарались на славу, не правда ли? — завела шарманку она. — Пелагея тоже удивит, слово даю! Я полгорода оббегала, пока все ингредиенты достала.

Опустив подбородок на сплетенные пальцы, она привела в действие плотоядную улыбку, томно прикрыла веки и издала противный грудной смех. Таким смехом разве что тараканов пугать.

Юлиана расправилась с индейкой, хищно сверкнула на Марту из-под бровей и протянула под столом ногу, чтобы пнуть Киприана. А то что он как селёдка замороженная?! Сидит, ковыряется вилкой в тарелке. Ни жив, ни мёртв. Нет бы показать этой выскочке, где раки зимуют!

Юлиана приготовилась — и хорошенько саданула приятеля сапогом. Но ойкнула и скривилась почему-то Марта. Ее обольстительная улыбка сползла набок, игривый взгляд померк. Приподняв скатерть, Юлиана оценила траекторию удара. Промашки быть не могло. Разве что у «роковой искусительницы» неожиданно свело ногу. Впрочем, так ей и надо. Будет знать, как с чужими деревьями заигрывать.

Однако на том дело не кончилось. В двери «Едальни» под мелодичный звон колокольчика вплыла Селена в сопровождении свиты слуг. Повесила в вестибюле капающий зонтик, сняла короткую меховую куртку и, оставшись в платье из многослойного черного тюля, пружинящим шагом двинулась к столику. Киприан вышел из транса, повернул голову — и мгновенно ее узнал.

— Рада, что вы живы, — наклонившись к самому его уху, сказала Селена. — Я бы не перенесла, умри вы во цвете лет.

Киприан не стал говорить, что его «во цвете лет» длится вот уже который век.

— Мне доложили, что вы здесь, — вкрадчиво продолжала Селена. — Не самое подходящее место. И окружение.

Последние слова были произнесены издевательски-снисходительным тоном

и относились к Юлиане с Мартой. Завершил высказывание отвратительный колкий смешок.

Такую соперницу никак нельзя было сбрасывать со счетов. Это вам не глупые ужимки и хихиканье. Окрутит, приворожит — и поминай как звали! Киприан ведь не твердокаменный. Где ему против запутанных чар устоять?

Марта сразу смекнула: пускать процесс на самотёк крайне опасно. И пока Юлиана просчитывала ходы да прикидывала, как бы с меньшими потерями нейтрализовать искусительницу номер два (ясно ведь, что из высшего сословья!), искусительница под номером один перешла в атаку.

Пристроившись на краешке стула, Селена медоточиво уговаривала Киприана проследовать за нею (туда, где собираются исключительно сливки общества, а стряпня выше всяких похвал), когда ей без предупреждения вцепились в волосы.

— Уж я патлы твои пообдираю, дрянь ты эдакая! — прорычала Марта. И повалила противницу на пол с твердным намерением не оставить на ней живого места.

Юлиана разгладила подол, устроилась поудобнее и приготовилась насладиться зрелищем. Правильно, пусть они выцарапают друг другу глаза. Меньше будет забот.

Киприан выглядел еще комичней, чем в день, когда показывали спектакль для Майи.

— А драться-то зачем? — растерянно спросил он.

— Традиция такая, — не без ехидства пояснила Юлиана. — Народная забава. «Поколоти ближнего» называется.

Как только дошло до тумаков и визгов, рабочие с угрюмостью распрощались. Миски — в сторону, хмурые мины — долой. Вот оно, кипение жизни! Им давненько не приходилось быть свидетелями столь жарких поединков.

— Бей ее, бей! — кричали они, стуча ложками.

— Лупи, не жалей! — веселились они. Кого именно лупить, не уточнялось.

На шум сбежались официанты. Слуги Селены предпринимали бесплодные попытки прекратить потасовку. Но куда им, тщедушным! От ветра шатаются. Бледные, отощавшие. Селена специально подбирала таких, чтобы выгодно смотреться на их фоне.

— Что вы, в самом деле, сударыни! — восклицала девушка за кассой.

Сударыни меж тем рьяно катались по полу, скрипели зубами и выдёргивали друг из друга всё, что можно выдрать. Роба Марты — плотная, закаленная чередой изуверских стирок — выдерживала натиск и рвалась с неохотой. Чего не скажешь о платье из тюля. К нему, как и к Селене, относились с особым почтением. Сдували пылинки, не тёрли в горячей воде почем зря. Очень скоро платье превратилось в ошмётки.

Юлиана не поскупилась на аплодисменты.

— Молодцы! Так держать! А нам пора и честь знать.

Киприану тоже не улыбалось оставаться в забегаловке до окончания поединка. Идея сбежать, пока не догадались, из-за кого весь сыр-бор, пришлась ему по душе.

Они выскочили на улицу прямиком под холодный ливень. Ветра завывали в водосточных трубах на разные лады, исступленно бились о стены домов и колыхали мрак в проулках. Дыхание грядущей зимы становилось всё ощутимей.

— Для полного счастья не хватало простуду подцепить, — проворчала Юлиана. Киприан намёк понял. Подхватил ее под локоть, взметнул край черной мантии — и «вж-ж-жих!» — они уже у тракта. Над лесом, в густой, непроницаемой мгле, кружились полчища ворон. Гудели и гнулись сосны. Всё, что произошло в городе, представлялось теперь сумбурным сном.

— Признавайся, тебе кто-нибудь из них нравится? — ревниво спросила Юлиана.

— Ты о ком? — уточнил человек-клён.

— Да о Марте и той приставучей особе!

— Я тебя больше всех на свете люблю! — пылко признался Киприан. — Кстати, помнишь, ты обещала исполнить любое мое желание?

Юлиана упрямо топнула ногой.

— Ничегошеньки не помню и помнить не хочу!

— Всего один поцелуй.

Прозвучало это, почти как приказ. И она испугалась, что в губы. Кто его знает, что он там, в темноте, себе удумал! Кленовый негодяй… Полено трухлявое… Дерево-оборотень, чтоб его! Юлиане на ум не шло никаких подходящих прозвищ.

А «кленовый негодяй» и впрямь оказался негодяем. Ночь кромешная для него что день ясный. Зрение как у нежити лесной. Пока Юлиана со смесью трепета и надежды гадала, куда же придется поцелуй, Киприан, рассмеявшись, звонко чмокнул ее в щёку.

Ненастье гнало вдоль тракта потоки мутной дождевой воды. Подолы нещадно трепало ветром. Где-то под тучами носило воздушного змея и оторвавшийся от вышки наблюдательный шар (детище безумных ученых).

Тяжелые ладони уверенно опустились ей на плечи.

— А теперь будет по-настоящему. Как положено.

Но «по-настоящему» и «как положено» не получилось. Видно, не судьба. Юлиана обмерла от испуга, пискнула и припала к широкой груди, как к щиту. Прямо за спиной Киприана высилась ее главная, непримиримая соперница.

31. Больше не отверженная

Мерда держалась на расстоянии, хотя уже давно могла бы напасть. Дышала ядом лютой злобы. Выцеживала ее из себя, точно разъедающую кислоту. Яд растекался, клубился вокруг, пеленал удушливыми щупальцами в саван непреходящей тоски.

Человек-клён порывисто обернулся, заслоняя Юлиану, и ощутил жгучую волну ненависти.

— Что тебе нужно?! — звенящим от напряжения голосом крикнул он. Но слова раздробило жерновами аквилона. Оглохшая от собственной ярости, Мерда не двигалась, скалясь под чернотой капюшона. В глазницах горели лиловые огни. Полы балахона из грубого бесцветного льна, точно ожившие монстры, дико метались у ног.

Она сделала шаг навстречу и вытянула костлявую руку, немо требуя своей доли. Ей тоже полагались человеческое тепло, нежность и любовь. Только вот брала она их жадно, всасывала без остатка и не отдавала ничего взамен. Сердечный огонь был наглухо закупорен слоями льда, растопить который человеку из средних миров не под силу.

Юлиана интуицией поняла: если не вмешаться, быть беде. Обхватила друга поперек пояса, потянула назад. От страха немели пальцы.

— Не отдам, злыдня! Убирайся, откуда пришла!

А потом как снимет сапог да как запустит им в Мерду. Подошвой прямиком в черный капюшон. Сапога жалко, себя еще жальче. На одной ноге далеко не упрыгаешь.

Киприан вскинул ее на руки, шутя перебросил через плечо. Снова за старое! Ничему не научился. Юлиана замолотила кулаками по спине и принялась брыкаться.

— Опять как мешок с картошкой?! Не хочу! Неси меня нормально!

— Не время сейчас, — ответил тот и нырнул в лес. Заросли встретили их взволнованными шорохами и треском веток. Услужливо постелили под ноги едва приметную тропку. Но Киприан и без тропки не заблудится. А вот память его крепко заплутала в дебрях ушедших веков. Насилу верную дорогу нашла. Зато теперь ему точно известно, кто такая Мерда. Некогда имя у нее было другое, сладкозвучное… Антея. И сама она была иной, не в пример нынешней ведьме-страшилищу. Но отреклась от заступника, загордилась — и призвала на свою голову лихо. А ведь ее предупреждали: поганые мысли, если от них не отбиваться, запросто изуродовать могут. Постучатся в душу, проникнут в светлую горницу чувств и наплодят гнилых дум на годы вперед, так что и не рад будешь. Если растил виноград, сочную мякоть ягод выедят осы. Ждал спелых слив — соберешь червивые. Сажал пшеницу — пожнёшь пыльную головню.


Мерда спохватилась слишком поздно — путники успели затеряться в глуши. Подняла из лужи Юлианин сапог, взялась обеими руками за голенище и, как лист бумаги, разорвала пополам. Она тоже вспомнила. Вспомнила всё до мельчайших деталей. Кровавые мозоли на пальцах, свирепый ветер вокруг башни Каремы, небо — яркое, манящее… И слова, которых не стоило произносить.

Сожаления отозвались в глубине существа невыносимой болью. Вскрылись гнойным нарывом стыд и отчаяние, смешанное с вязкой ревностью. Боль подтолкнула Мерду, повлекла в заросли, навела на след. Прежние ошибки не повторятся. Киприан должен принадлежать только ей.

* * *

— Бросили меня в такой ответственный момент! — пожаловалась Пелагея Майе и полезла по призрачной лестнице на чердак за фонариками. Тучи над крышей расступились, хотя в округе лило как из ведра. Сквозь просвет на землю тихо глядела ночь, засыпанная звездами, точно черничное варенье — сахаром.

Чтобы добыть фонарики, пришлось буквально перевернуть чердак вверх дном. Майя слышала, как с визгом ездят по полу тяжелые лари, как ломаются ветки смородины и малины, которые без надобности пролёживали в сушильне. Затем раздался приглушенный вскрик, звук падающего тела и неожиданно радостный возглас:

— Ах вы, сыроежки трухлявые!

Пелагея неспроста употребила это выражение. Под слоями одеял и подушек обнаружились настоящие грибные джунгли, где господствовали главным образом сыроежки. Правда, вовсе не трухлявые. Они вымахали высотою с вершок, проросли грибницами сквозь щели в половицах и чувствовали себя как дома. Пелагея набрала их полное лукошко, поздоровалась с арфой, пару раз оступилась и, наконец, явила миру гроздья из дутого цветного стекла.

— А вот и фонарики! Пыльные немного, но не беда, — сказала она, спускаясь по ступенькам. — Сейчас протрем, вставим новые фитили, заправим маслом — и будет загляденье!

Обормот потянулся на своем «незыблемом постаменте», с упоением раздирая диванную обивку. Он уже предвкушал, как превратит фонарики в мелкие цветные осколки.

— Даже не надейся, котяра! — пригрозила ему Пелагея. — А будешь безобразничать, отправлю жить в почтовый ящик.


Когда пожаловали первые гости, гирлянды фонариков качались между столбами на расчищенной от подсолнухов поляне. Ветер играл со скатертью на длинном дубовом столе и пытался поднять в воздух печенье с корицей, но оно оказалось ему не по зубам. Вслед за тремя подносами печенья Теора вынесла два тыквенных пирога и оладьи из кабачков. Накрыла каждое блюдо железным колпаком, чтоб не поклевали вороны, и поспешно схоронилась на кухне, подальше от чужих глаз.

— Проходите, проходите! — донесся до нее радостный голос Пелагеи. — Вы мерки снимать?

Сверчок оголтело надрывался за печкой, устроив запоздалые проводы лета. Спустя пару куплетов он затих, чтобы придумать продолжение. Вновь послышались шаги.

— Вы устраивайтесь, угощайтесь! Скоро остальные соберутся, — сказала Пелагея гостям вдогонку и заперла дверь. А затем, пятясь, приволокла на кухню огромный полотняный мешок.

— Так и знала, что ты здесь, — сказала она, промакивая рукавом лоб. — Вот, погляди-ка. Маски и костюмы на любой вкус. Выбирай любой, переодевайся и марш к столу! Нужно граммофон завести. А то сидишь, как мышка в норке. Не дело.

— Но ведь они увидят мою тень… — Теора с содроганием вспомнила, как в первый день встретила ее уличная голытьба.

— Не бойся. Сколько бы теней у тебя ни было, главное — внутренний настрой. Люди сразу чувствуют, где у кого уязвимость. Добрые стараются не замечать. Злые бьют по больному. Но если будешь всю жизнь прятаться по углам, твоё солнце никогда не засияет.

— Незримый говорил, природа как зеркало. А мы ее часть, — пробормотала Теора, осторожно дотрагиваясь до мешка. — Если людям улыбнуться, думаешь, они улыбнутся в ответ?

— А ты сходи да проверь, — предложила Пелагея. И, надев маску владычицы морской, убежала примерять платье с темно-синими кружевами.


За пределами поляны, вдали от света фонариков, метались густые сумерки вперемешку с дождем. Когда Теора — в костюме феи-крёстной — вынесла на улицу граммофон, гостей было уже гораздо больше — по пальцам не сосчитать. И все без исключения в масках: ушастых, черных бархатных, белых с прорезями для глаз, пёстрых «коломбинах» с перьями. Был даже «лекарь чумы» в широкополой шляпе, длинном вощёном плаще и с вороньим клювом вместо лица. Гости поглощали пироги с оладьями, оживленно обсуждая сплетни о каком-то гигантском дереве, которое якобы раздавало на площади сироп. Прибывший на торжество профессор погоды (именно он вырядился в «чумного доктора») сплетни решительно отверг и настаивал на том, что есть вещи поважнее.

— Например, аномальная зона, где мы с вами находимся, — говорил он каркающим голосом. — Вот почему, объясните на милость, повсюду льёт, а здесь ни тучки, ни облачка? Не иначе, руку приложил гениальный экспериментатор!

Его мало кто слушал. Еще меньшее число гостей смогло бы произнести слово «экспериментатор» без запинки. Они прихватили на праздник коктейлей, половина из которых представляла собой в чистом виде ядерную смесь, пили, хохотали, резались в карты. На скромное появление «феи-крёстной» с граммофоном отреагировали бурным весельем. Перед нею мгновенно освободилась часть стола.

— Ставьте его сюда, душечка! — сказал господин в ушастой маске, после чего помог подобрать пластинку. Заиграл осипший блюз, гости повскакивали со стульев, и никто даже не заметил, как скрипнула калитка. В толпу танцующих влились Пересвет с Риной. Неведомо, где эти двое пропадали. Но, судя по их вычурным костюмам, где-то уже завели дело о расхищении культурного наследия. За ними сквозь оставшийся зазор протиснулись Кекс и Пирог.

— А фаршированная утка была что надо, — облизываясь, сказал Кекс и почесал лапой за ухом.

— Жаль, удирать пришлось, — прохрипел Пирог. — На полный-то желудок!

Они обогнули стол с яствами, не проявив к ним ни малейшего интереса. Кое-как вскарабкались на крыльцо и поскреблись в дверь. Открыла им морская владычица.

— Пароль! — потребовала она, давясь со смеху.

— Вот еще! — проворчал Кекс. — Да мы сами себе пароль!

Оставляя мокрые следы, псы лениво проползли у нее под юбкой и, добравшись до камина, с блаженным сопением распластались на коврике.


Следующим из пелены дождя вышел Киприан. Убедившись, что дальше сухо, он поставил Юлиану на ноги — и тут же узнал о себе много нелестного. Во-первых, имя ему — надутый индюк, и этот индюк дальше своего носа ни зги не видит. Во-вторых, мог бы зонт раздобыть, вместо того чтобы своей драгоценной ношей прикрываться. В-третьих… На третьем пункте повисла неопределенная пауза. Пока Киприан оправдывался и доказывал, что вымок ничуть не меньше, Юлиана успела выпучиться на столпотворение за оградой, протереть глаза и выпучиться снова.

— Помнится, Пелагея приглашала всего несколько человек. Откуда такая орава?!

— Щедрая душа! — с уважением отозвался Киприан.

— Не щедрая, а бестолковая. Чем она всю эту армию кормить будет?! — сказала Юлиана и стянула с ноги бесполезный сапог.

Маневрируя между танцующими в одних носках, она едва не напоролась на «чумного доктора», и тот отвесил ей галантный поклон.

— Очумеешь тут с вами, — в ужасе пробормотала она и ринулась в сени за сменной обувью. А затем к столу — проводить инспекцию съестного. Под первым колпаком обнаружилась хилая четвертинка тыквенного пирога.

— Ха! Я была права! — с победным видом возвестила Юлиана. — Гости уйдут голодными.

Киприан заглянул ей через плечо.

— Ой ли?

В этот миг у нее на глазах свершилось чудо: пустота на блюде заросла свежей выпечкой, точно как озеро зарастает льдом в звонкие морозы. Корочка хрустит, аромат — закачаешься. Словом, шедевр кулинарного искусства. Но Юлиану было сложно чем-либо удивить.

— Говори, только честно, — сощурилась она. — Твоя магия?!

— Я так не умею, — покачал головой человек-клён.

— А-апчхи! — возразила та. — Чхи!

В ответ на столь дерзкое заявление Киприан был вынужден принять решительные меры. Он взял Юлиану за плечи, силой отвел от стола (правда, она всё равно умудрилась запихнуть в рот несколько кабачковых оладьев) и лично переправил в гостиную, где заставил переодеваться. Жуткое фиолетовое пальто отправилось сушиться на вешалку, платьем цвета фуксии занялась «морская владычица» (она же Пелагея). Взамен Юлиане предложили костюм девы-воительницы — и не прогадали. Шлем, сверкающая кольчуга и меч, даром что бутафорский, были созданы будто специально для нее. Юлиана вмахнула мечом раз-другой, отработала сокрушительный удар и, сведя брови, двинулась на своих верных псов. Точнее сказать, неверных.

— Беглецы! — грозно возгласила она. — Из-за вас у меня выдался чудовищно-непредсказуемый и страшно-забавный день.

Пирог извинительно завилял хвостом, выбивая коврик, на котором лежал. А Кекс приоткрыл глаз и зевал чуть дольше, чем полагается неверным псам. Юлиана опустила ему на голову остриё меча.

— Засим, — сказала она, — нарекаю тебя моим оруженосцем. А ты… — Меч переместился на мохнатую макушку Пирога. — Ты понесешь шлем.

И не успел пёс сообразить, о каких таких шлемах толкуют, как его — под хихиканье «девы-воительницы» — накрыло куполом с решетчатым забралом.

Киприан высушил свою мантию способом, доступным лишь избранным клёнам-оборотням. На секунду превратив ее в лиственный покров, он удало исполнил в воздухе двойной тулуп, разгладил полы вновь черного одеяния и потащил Юлиану на свежий воздух — танцевать.

* * *

У Теоры закружилась голова и чуть было не отнялся дар речи, когда Незримый нежданно-негаданно материализовался из тени. Одно дело — в тишине, под защитой стен, и другое — у всех на виду. Что подумают люди? Не ополчатся ли на нее? Не сделают ли изгоем?

— Перестань дрожать, как лист мереники, — с укором обратился к ней Незримый. — Погляди вокруг. Они нам не враги.

Теора послушно оглянулась. Какая-то маска с пучком розовых перьев приветливо помахала ей рукой и послала воздушный поцелуй, который, по всей видимости, предназначался Незримому. Проходя мимо за новой порцией выпивки, «доктор чумы» довольно крякнул.

— Экий у вас костюм, сударь! Диковина! Передайте своему портному, что он умелец, каких поискать.

Восставший из плоскости чужеземец учтиво поклонился, подметая землю длинными рукавами. Сейчас он выглядел точно одушевленная скульптура из чаро-камня шингиита, который по черноте мог бы поспорить с самой глухой, самой беспросветной ночью. Отбросив с лица смоляные пряди, Незримый закружил Теору под музыку среди прочих танцующих. А потом вместе с нею присоединился к весёлому хороводу вокруг «морской владычицы». И Теора поняла: больше она не сможет быть отверженной. Даже если очень постарается.

32. Безрассудство

Ненастье брело по Вааратону и спотыкалось о верхушки массивных елей. Громко всхлипывая, обрушивало на города и сёла реки слёз. А вздумало наступить на поляну с цветными фонариками — напоролось на невидимый шип и запорошило манной крупой.

— Первый снег? — не поверил профессор погоды, подставляя ладонь в перчатке.

— Сне-е-ег. Вот досада! — Поёжилась Юлиана.

— Снежок! — обрадовалась Рина и сплясала танец собственного сочинения перед восхищенным Пересветом.

Гости перестали водить хоровод, молча подняли головы. Снег валил всё гуще, обещая выбелить к утру поля, лесные просеки, скверы и мостовые. Завтра солнце встанет в торжественном безмолвии — бледное, остывшее. Лужи скуёт льдом, а под ногами захрустит свежее серебро зимы. Морозы пришли раньше, чем ожидалось. Одних это радовало, других — огорчало. И лишь неисправимые мечтатели, живущие в собственных уютных мирах, принимали неизбежность с равнодушием.

— Счастливого Безлистья, что ли? — в полной тишине сказала Пелагея. На граммофоне закончилась и вхолостую крутилась блюзовая пластинка. Никто даже не подумал ее заменить.

— Счастливого! — бодро отозвался профессор погоды.

— С праздником, с праздником! — зашевелились остальные.

Юлиана прошла по первому снегу в сапогах со звякающими застёжками и всем назло вынула из кипы пластинок «Летний вальс». Она не собиралась безропотно покоряться судьбе.

Теора тронула Незримого за локоть.

— Ты малость просвечиваешь. Давай уйдем подальше от огней.

Ее желание сбылось чересчур уж быстро. С размаху ударил в грудь студеный ветер и, сгоняя улыбки с лиц, разом погрузил поляну в кромешный мрак. Цветные фонарики погасли одновременно, словно кто-то их нарочно задул. Вместе с ними ослеп дом, и Юлиану это насторожило.

— Вот так невезение! — воскликнула Пелагея. — Погодите, без паники! У меня где-то завалялись свечи.

Но не сделала она и шага по направлению к двери, как тьму пронзили два лиловых луча.

— Прячься, кто может! — ополоумев, завопил профессор погоды. Он сдернул с себя маску чумного лекаря и бросился к калитке. Нет чтобы, как человек разумный, бежать в противоположную сторону! Прямиком к Мерде припустил.

Пелагея оттянула его за край плаща, когда он был уже на краю погибели. Оттолкнула назад и преградила Мерде дорогу.

— Нечего тебе здесь делать!

— Правильно! — поддержала Юлиана. — Проваливай!

Жуткие глазищи полыхнули зарницами, вперились в Пелагею с ярой злобой. Ярой и столь осязаемой, что ею можно было бы ранить не хуже отравленного клинка. И тут люди впервые услышали голос Мерды.

— Отдайте! Отдайте мне его!

Она гудела хором голосов — низких и высоких. Верещала, выла, скрежетала, точно кресало при ударе о кремень. Водила ногтями по каменной крошке, тянула жилы. И всё это без единого движения.

По спине у Юлианы пробежал холодок, гадко засосало под ложечкой. Еще минуту назад она была полна отваги, а теперь кости сделались совсем как вареные макароны. Хоть бери да на вилку накручивай.

Теора со стоном запустила пальцы в волосы. Спазм сжал ей горло. А мысли — обыкновенно четкие и неторопливые — потонули в первобытном хаосе. Теневой корут Незримого сейчас же покинул ножны, но кое-кто оказался предусмотрительней. Переместившись на центр поляны, Киприан завернулся в мантию и с ног до головы мгновенно озарился аквамариновым сиянием, которое начало расходиться к изгороди концентрическими кругами. Присыпанная снегом земля затряслась, дала глубокие трещины. Гости похватались друг за друга, стараясь удержать равновесие. А Юлиана (что на нее только нашло?!) рванула к человеку-клёну со всех ног. Вцепилась крепко — не отдерёшь.

— Батюшки! Что деется! — воскликнул Пересвет, балансируя на краю расщелины. Рина схватила его за кушак на вышитом кафтане, потянула на себя и в ужасе уставилась туда, где только что стоял Киприан. Впившись корнями в затверделую почву, на его месте рос и ширился Вековечный Клён. Превращение было не остановить. Испещренный бороздами ствол вращался в сияющем коконе, врезаясь в небо гигантским спиральным винтом. Разворачивал над лесом крону, сотканную из тысячи солнц. Люди под ним кричали от страха и восторга, самые впечатлительные теряли сознание. Мало кого волновало, что внутри дерева заточена Юлиана.

Снег сыпал по-прежнему. Мороз усиливался, сгущалась внешняя тьма. Но под солнечным шатром кроны царило непобедимое лето. Мерду вынесло за пределы «шатра», и теперь она катила валы своей ярости из нагого безмолвия ночи. Рядом с нею щерилась кривая росомаха. А напротив, раскинув руки в стороны, на рубеже тьмы и света стояла Пелагея.

— Оставь их в покое! — сказала она. — Перестань преследовать! Тебе всё равно не пройти.

Точно в подтверждение ее слов, древесный ствол блеснул долгой ослепительной вспышкой. Мерда замычала и попятилась, прикрываясь костлявой пятернёй. Свет дня причинял ей адские муки, загонял в полуразваленную хижину и держал взаперти до самого заката. Она не была готова к тому, что ее, словно огнём, опалит среди ночи. Обернулась седым вихрем, взвыла пробирающим до дрожи многоголосьем и унеслась в чащу, чтобы схорониться где-нибудь за корявым выворотнем.

Клён вымахал вдвое выше, чем на площади. Изрядно переполошил участников маскарада и привлёк внимание городского патруля. Завтра о странном лесном явлении наверняка напишут в газетах. А пока что… Под Клёном, поверив в лето, начала проклёвываться молодая зелёная травка. Повылазили кустики земляники. Гости поснимали обувь, тёплые плащи и ходили вокруг дерева словно зачарованные. Профессор погоды впечатлился до икоты и никак не мог смириться с тем, что слухи подтвердились.

— Подумать только! Ик! Чтобы в нашем современном мире вот так запросто разгуливали по улицам — ик! — оборотни! А как же техника? Как же прогресс?

— Одно другому не мешает, — примирительно отвечала Пелагея. — Меня больше интересует, куда подевалась «дева-воительница».

И тут Пересвет признался, что в последний раз видел ее, когда она, распрощавшись с остатками здравого смысла, клещом впилась в Киприана. Вернее, в его наполовину преобразившуюся оболочку.

— Зелень сушёная! — всплеснула руками Пелагея. — Неужто Юлиана сейчас внутри?!

* * *

Когда из-за явления Мерды народу поднялась кутерьма, Юлиана сразу поняла, по чью душу заявилась ведьма. Кто знает, что у нее в арсенале? Если она порождение нижних миров, то наверняка умеет воздействовать на расстоянии. А раз так, времени терять нельзя. Пока у одних трещало в ушах, другие падали без чувств, а третьи вооружались вилами из сарайчика Пелагеи, Юлиана метнулась к человеку-клёну и вцепилась в него со всей силой, на какую была способна. На точеном лице отразилась целая гамма чувств, начиная от изумления и заканчивая тревогой. Ноги Киприана уже успели превратиться в корни, до колен зарасти корой. И судя по всему, останавливаться на достигнутом кора не собиралась. Как только в непосредственной близости обнаружилась Юлиана, волокна древесины тотчас оплели ее гибкий стан и стали подбираться к плечам.

— Совсем из ума выжила?! — гневно осведомился Киприан. — Смерти своей хочешь?!

Злился он впервые, и Юлиану это позабавило.

— Если постараешься, не умру, — сказала она и быстро нашла объяснение своему следующему безрассудному поступку: — А тебя нужно от заклятия избавить. К тому же, мы на тракте кое-что не завершили.


С такими словами она набралась решимости, набрала в лёгкие побольше воздуха и, зажмурив глаза, выразила все недосказанности в волнительном поцелуе. Настоящем. Таком, как положено. Вслед за этим волокна опутали ее целиком, а запасы воздуха в древесном коконе резко пошли на убыль. Не прерывая поцелуя, Киприан призвал на подмогу всю мощь природы. Вытянулся к тучам, сравнявшись высотою со среднюю скалу. Разросся вширь вдвое против обычного. Да еще и вспышкой разразился. Слепящей, продолжительной. Вероятно, побочный эффект от присутствия рядом любимого человека.

В какой-то момент Юлиана ощутила, как ее плавно уносит наверх. Жёсткие объятия сомкнулись, доводя до состояния, близкого к забытью, и ступни отделились от земли. Подъем сопровождася натужным скрипом древесины, бурлением соков, неспешным течением смолы. Запахи — терпкие и пряно-сладкие, горьковатые, с тоном свежей зелени — пропитали Юлиану насквозь. Посмеет ли она повторить столь рискованное путешествие внутрь Вековечного Клёна? Еще как посмеет! Ведь в конце ее будет ждать совсем уж невероятная встреча.

Когда слой лубяной коры, заболонь и годовые слои расступились, образовав полость, Юлиану довольно грубо опустили на бугорчатый древесный выступ. При ближнем рассмотрении он оказался, как сито, сплошь испещрен мелкими сквозными отверстиями. Глубоко-глубоко внизу — страшно вообразить, сколько придется падать — голубым пламенем горело кленовое сердце.

— Мда. Гостеприимным обращение не назовёшь, — пробормотала Юлиана, опасливо заглядывая в пропасть. Когда напротив, на изнаночной стороне коры, проступили черты уже знакомого лица, она чуть в эту пропасть не рухнула. Лицо было огромным, с горящими в полутьме контурами, и взирало на гостью с явным неудовольствием.

— Хоть представляешь, на что мне пришлось пойти, чтобы тебя здесь в лепёшку не сплющило? — в негодовании вопросило оно. — И что ты наплела мне про заклятье?

— Характер всё хуже и хуже, — с деланным спокойствием резюмировала та. — А заклятье наслала Мерда. Скорее всего.

Последние слова она произнесла шепотом. Но эхо предательски отразило их от гладких поверхностей и, многократно усилив звук, донесло Киприану.

— То есть, это лишь предположение? — Пытливо сощурилось лицо.

— Так ведь Мерда ведьма. А у ведьм одно на уме, — робко возразила Юлиана. — К тому же, пришла она именно за тобой. Меня-то не обманешь, — добавила она и потупилась под пристальным взглядом гигантских глаз, где на месте радужки текла не то магма, не то янтарная смола.

Повисла бездонная тишина. Если нарезать ее ломтиками и откусить, то на вкус она бы оказалась точно неспелая слива. Клён молчал, обдумывая, как поступить. Ни ему, ни Юлиане не хотелось притрагиваться к такому угощению.

Юлиана чувствовала себя подавленно. Прямо как нашкодивший кот Обормот, которому задали взбучку. Впрочем, достоверных сведений о том, что обмозговывают коты во время нагоняя, еще никому достать не удалось.

— Ладно, отговорка была глупой, — не выдержала она. — Ты ведь не в обиде?

Вместо ответа тонкий солнечный луч погладил ее по щеке, и Юлиана, вздрогнув, подняла глаза. Лик на изнанке коры улыбался.

— Ты у меня такая чудесная!

— Ага, — не скрывая облегчения, проворчала та. — На всю голову чудесная.

Новая тишина имела совсем другой вкус — сладкий, с примесью нежности. Сверху на древесный «островок» Юлианы вопреки всем земным законам светило солнце. Откуда ему взяться посреди глухой, застланной тучами ночи?

— Я приберег его специально для тебя, — сказал Киприан, предугадывая вопрос. У Юлианы вырвался невольный смешок.

— Так говорят, когда не знают, куда деть ненужную вещь!

Она устроилась поудобнее и поспешила сменить тему.

— Я всё думаю, неспроста на нас напасти валятся. Сперва Грандиоз со своими угрозами, потом из тебя чуть душу не вышибли, а теперь вот Мерда нагрянула. Как будто неприятности кто-то нарочно устраивает. Хочет нас несчастными сделать. Подозреваю даже, что у каждого удара судьбы один и тот же автор.

Она замолкла и многозначительно посмотрела наверх, где в лучах роилась блестящая пыль, а еще выше назло крадущейся зиме шумела золотая сияющая крона. Взгляд Юлианы чуть было не сделался прозорливым и всепроникающим. Настолько всепроникающим, что докопаться до истины не составило бы труда. Но Киприан вновь завладел ее вниманием.

— Этот автор, как ты выразилась, не желает нам зла. Просто хочет сделать нашу жизнь разнообразней, а нас — сильнее и выносливей. Вдобавок, опасности сближают.

Лицо прикрыло левое веко, собираясь подмигнуть. Но что-то пошло не по плану. Наверное, слишком клейкая попалась смола. Закрыться — глаз закрылся, а вот обратно никак.

…Юлиана каталась по «островку» и хохотала напропалую, опасаясь, что лопнет живот. Раздосадованно наблюдая за ней оставшимся глазом, Киприан опасался несколько иного: как бы его ненаглядная не ухнула ненароком в пропасть. Но вроде обошлось.

— Никогда, — утирая слёзы, проговорила Юлиана. Ее голос прерывался от смеха. — Больше никогда не подмигивай, клён ты мой родимый. А то раньше срока в могилу сведешь.

33. Опасная игра

Как только Вековечный Клён прочно укоренился и дал свой свет, Незримый вернулся в прежнее, двухмерное состояние. Гости, которым, кроме поедания скороспелой земляники, под деревом заняться было нечем, дружно уставились на статную тень с мечом. Поудивлялись, порассуждали между собой и стали поглядывать на девушку с сочувствием. Как-никак, танцевала она практически с принцем (благородством от него так и веяло). А когда твой принц покидает бал в полночь, да еще в столь плачевном виде, это уже ни в какие ворота не лезет.

— Красавица, приходи в клуб «Капризный барометр», — уговаривал Теору профессор погоды, вновь нацепив свою устрашающую «чумную» маску. — Предскажем осадки на месяц вперед. Определим новолуние, составим прогноз магнитных бурь. А еще к нам захаживает человек, который по руке умеет гадать.

— Яровед, что ли? — полюбопытствовала дама в маске с перьями. — Да этот скользкий дедок полгорода ограбил и на вторую половину покушается. Гоните его в шею! А вы, милочка, лучше в кондитерскую на улице Станочной, двадцать заходите. Пирожные, торты и вишенки на тортах за счет заведения! Ваша тень любит заварной крем? А шоколад? Нет? Какая жалость!

Заслышав, что Теору агитируют в пользу сладостей, булочник в бархатной маске — на поверку розовощёкий и круглолицый — принялся активно зазывать ее к себе, в «Сытого мельника». И тут, как яблочки с яблони, если ее хорошенько тряхнуть, наперебой посыпались приглашения. Звали на вечер в «Ржавом гвозде», посидеть за чашечкой кофе в заведении со зловещим названием «Заводной протез». И просили, чтоб обязательно в «Шестерне» навестила. Теора зарумянилась, поджала колени к груди, завесившись волосами, точно густой вуалью. Столько внимания ей одной!

Пелагея, которая всё это время выстукивала дерево с криками: «Юлиана, ты там?!» — отвлеклась от своего важного занятия и горячо закивала гостям.

— Конечно-конечно! Теора непременно к вам заглянет, к каждому по очереди, — пообещала она. — Ведь правда?

— Нет. Она не пойдет, — четко разделяя слова, произнесла вторая тень. Теора с Пелагеей тревожно переглянулись. Пересвет, ворковавший с Риной о разных мелочах, вдруг словно воды в рот набрал, хотя ничегошеньки не слышал. Маски гомонили и перебрасывались шутками, как будто ничего особенного не произошло. Рябой конопатый мужичишка в шапке скомороха опрокинул в рот остатки ядрёного коктейля и, вообразив себя солистом местного театра, загорланил песню. Сбиваясь на хохот, его поддержало несколько соседей. Голосили они прескверно — кто в лес кто по дрова.

— От Мерды придется избавиться, — продолжал меж тем Незримый. Его речь звучала властно, пробирая до мурашек. — Нужно вызволить того, кто томится внутри. Не сводите близких знакомств с людьми из города, иначе отклонитесь от цели.

— Загадками изъясняетесь, ваше Темнейшество, — сказала Пелагея. Похоже, голос Незримого пробирал до мурашек только Теору.

— Я поняла. — Она проговорила тихо, но ее расслышали. Румянец смущения сменился меловой бледностью. В глазах отразилась решимость. Вскинув острый локоть, Теора скрутила волосы в тугой жгут и отвела за спину. — Я всё сделаю. Дай мне время.

Поднялась с колен и, придерживаясь за ствол, словно незрячая, зашагала к дому. Незримый подвижной тенью потянулся следом.

— Что это с ней? — в недоумении прошептала Пелагея.

Пересвет с Риной одновременно пожали плечами.


Цепенея, Теора взошла по скособоченным дубовым ступеням (в них упирался могучий ствол Клёна; благо, шире расти не стал). Она могла бы притвориться, что не уловила смысла, разучилась читать между строк. Однако намёк был ясен как никогда: уничтожить Мерду следует именно Теоре.

Ей бы радоваться — наконец-то появилась задача, достойная спасительницы миров. Ведь избавив горожан от ночного кошмара, она сбережет не один светлый ум. Но сомнения и туманные отголоски тревоги роились подобно назойливой мошкаре. Виски сжимало чугунным обручем. Неужели нет иного выхода кроме убийства? И насколько же должно очерстветь сердце, чтобы ты мог хладнокровно лишить жизни пусть даже самое презренное, падшее существо?!

— Мысли не существа, — подсказал Незримый, едва Теора добралась до тайной комнаты. — А Мерда слеплена из них почти целиком. И еще… — Он надвинулся внушительной черной фигурой, оттесняя девушку к стене. — Разить ты будешь любовью.

Теора задела ногой сундучок с бусинами, и те, прыгая, покатились по полу. Давний, пронзительный сон всколыхнул пучину воспоминаний. «Если тень настигнет, случится непоправимое». Да пусть хоть трижды случится! Ей всё равно. Близкое присутствие тени пьянит, прикосновения будоражат кровь. Как же много потеряла Антея, когда отреклась…

Теоре хотелось лишь одного — хоть ненадолго отсрочить падение в бездну, растянуть мгновение, упиваясь запретным чувством. Но Незримый придвинулся ближе — и в бесконечности-вместо-стены померкло мерцание звёзд, унося желания и тревоги в скользкую пустоту.

* * *

Очнулась она в Энеммане. Яркий свет бил в лицо, заставляя щуриться и улыбаться от негаданного счастья. На востоке равнина дыбилась холмами, возносила к небу непокорные гранёные скалы и резко уходила в море, откуда в мареновой дымке каждый день выныривало солнце. Сейчас оно светило на полную мощь. Ни чаш, ни башни Каремы Теора не разглядела. До горизонта расстилался сплошной малахитовый ковер с крапинами желтых и красных цветков.

— Я ведь сплю?

— Спишь, — кивает Незримый. Мастер по части наведения морока на подопечных. Его белые шелковые одеяния шелестят на ветру. Взгляд обращен в недостижимую даль. Голову венчает филигранная корона из бриллиантов. Ну точно принц!

Приподнявшись, Теора чувствует под ладонями короткую щекочущую травку. На указательном пальце уселся и шевелит усами большой перламутровый жук. Стрекозы чертят в воздухе эфемерные границы своих государств.

— Вставай. Я научу тебя сражаться, как подобает воину из верхних миров. — Незримый протягивает корут с рукоятью, инкрустированной самоцветами и переплетающимся золотым орнаментом.

Теора мигом вскакивает на ноги. Держать корут — уже великая честь. Но голос выдает разочарование.

— Ты говорил, я буду разить любовью…

— Люди неверно истолковывают понятие любви. Ждут ее, точно капризную гостью. Ищут где угодно, да только не в своем сердце. Не надейся, любовь не преподносят подобно дару. Она не окажется в руках, как этот меч, — строго говорит Незримый, а затем играючи создаёт для себя второй корут из кристального воздуха. Он с беспечностью помахивает мечом ровно до тех пор, пока подопечная не решается нанести удар.

— И что прикажешь делать? Как одержать над Мердой верх?!

Удар отражен без малейшего усилия. Теору захлёстывает буря. Незримый спокоен и невозмутим.

— Что делать? Отречься от себя.

— Отличный совет! — колко бросает Теора, выплёвывая залетевшую в рот мошку. — А главное, какой чёткий! И следовать ему легче лёгкого!

Она делает выпад, чудом не запутавшись в подоле, — и мечи с лязгом скрещиваются вновь. Похоже, Незримый не ожидал встретить столь ярое сопротивление. Ему всё сложнее сдерживать натиск.

— Удобно любить того, кто красив и в ком пробудилась взаимность, — с придыханием отвечает он. — Но такая любовь не спасёт мир.

Сверкающее лезвие со скрежетом проходит по стали корута, вынуждая противницу отступить. Взгляд Незримого прожигает насквозь, но Теора не остаётся в долгу. Внутри нее кипит бунт, а ведь она годами умело подавляла его, не давая разрастись.

— Так значит, надо взять и принести себя в жертву?!

Солнце разгорается ярче, опаляя обнаженные плечи. Воздух как вязкий кисель. Липнет к телу белоснежная ткань платья. Глаза застилает пот. И крик вырывается помимо воли:

— А что если я не хочу?!

Теора спотыкается о булыжник, роняя корут на траву. Подхватывают ее у самой земли. Мороз по коже, горячее дыхание в шею. Слишком опасный затеяли они поединок.

— Никуда не денешься, — шепчет Незримый на ухо. — Таково предназначение всех живущих в Энеммане. Вот поэтому-то я предупреждал: не привязывайся ко мне, гаси чувства, пока не разгорелись.

Он отстраняется резче, чем следовало. Сам хорош. Разве не он первым нарушил закон? Что уж теперь на чужую слабость пенять?

— Неправильно всё это, — противится он. Но устоять не в силах. И вот уже пальцы вероломно тонут в волосах Теоры, гладят лицо, обрисовывая контуры губ. Ее взгляд ясен и чист, как вода ледяных ключей.

— У тебя ведь есть имя?

— Имя? — Он озадачен неожиданным вопросом, но колеблется недолго. — Незримые не раскрывают людям имён. Тебе, так и быть, скажу.


Оно звучит, как тонкая нить ручья, бегущего с горных уступов. Как ропот далёкой грозы и ласковый говор прибоя.

— Эремиор, — бережно проговаривает Теора и прячет имя в свою потайную сокровищницу. — Эремиор, будешь ли ты счастлив, если я остановлю Мерду ценой собственной жизни?

У него нет ответа на этот вопрос. Зато уверенности не занимать.

— Ты не умрёшь, пока я буду рядом.

* * *

— На помощь! Там, наверху… — Майя на миг замерла, таращась на гигантский сияющий ствол. Так вот отчего иллюминация на дворе! Но разбираться, откуда взялось дерево, было недосуг. Девочка сбежала с покосившегося крыльца и уцепилась за юбку Пелагеи.

— Что стряслось?

— Там, наверху, — задыхаясь, повторила Майя. — Теоре плохо!


В свете качающегося масляного фонаря по комнате плясали уродливые тени и плавали сгустки тьмы. Теора лежала на боку без сознания, привалившись к стене. Пелагея настороженно повернула голову. То ли ей почудилось, то ли взаправду — из звездной бесконечности донёсся чей-то приглушенный язвительный смех.

— Ёлки зеленые! — вскрикнула Рина, делая шаг назад.

— Да перестань, — нахмурился Пересвет. — Я видал вещи и пострашнее.

Теору с макушки до пят окутывало черное клубящееся облако. Страх — чужеродный, мутный, как болотная жижа, — селился в сердце у каждого, кто осмеливался на нее взглянуть.

— Идите! — твёрдо велела Пелагея. — Уходите все. И ты, Майя, тоже. Я сама о ней позабочусь.

Уговаривать не пришлось. Все трое выбежали паровозиком, держась друг за дружку и попеременно оглядываясь. Куда уж без вездесущего любопытства! Когда дверь со скрипом закрылась, Пелагея поставила фонарь на пол и села подле Теоры, со вздохом уперев подбородок в колени.

— Ты ведь на самом деле милый и добрый. Почто людей пугаешь?

— Кто виноват, что люди пугаются при всяком удобном случае? Теперь ее сон будет без сновидений, — с явным сожалением сказала тень, отделяясь от Теоры и приобретая очертания «прекрасного принца».

— Ты и виноват, — миролюбиво сообщила Пелагея. — Не надо спорить.

Она набросила на спящую плед и подложила ей под голову подушку. Незримый протянул Пелагее плотную эбонитовую руку, помогая встать.

— Поделись своей силой, — попросил он. — Я обязан ее защищать. Даже при свете дня.

— Грядут напасти, да?

— Мерда становится всё более настойчивой, — туманно ответил тот и, подойдя, обнял без спросу — да так крепко, точно всю силу решил за раз выжать. А сам холодный, точно заиндевелое стекло. Пелагея лишь поёжилась. Подпитка чужой остуженной души — занятие не из приятных.

— Цела твоя Юлиана, — как бы между прочим объявил Незримый. — Не переживай. Никто не сможет уберечь ее лучше, чем Вековечный Клён. Он теперь опытный, на своих ошибках учился.

У Пелагеи дважды лязгнули зубы.

— А я и н-не переж-живаю… — Она как следует потёрла руки у Незримого за спиной, но согреться это не помогло. — Что ж ты такой холодный, а? В прошлый раз, помнится, теплее был.

— Тени впитывают холод извне, — виновато объяснил тот и стиснул ее до хруста в костях. — Ты уж потерпи. Немного осталось.

Пелагея кашлянула. Она с радостью бы призналась, что ненавидит мёрзнуть больше всего на свете. Но ради Теоры можно любую стужу снести. Действительно, что такого? Ну, попьёт пару деньков горячих отваров чабреца с шалфеем. Подумаешь, какие пустяки!


Ей было сложно уследить за временем, а время частенько забывало о ее существовании. Спустя час или два, а может, день или даже месяц пронизывающий холод сменился теплом, чувства притупились, и голова Пелагеи начала клониться набок.

— Засыпаешь, что ли? Эй, не спи! — потормошил ее Незримый.

— А? — вяло произнесла та. — Не могу, веки слипаются.

— Нельзя спать! Лучше скажи, почему Мерда на тебя не напала? Ты стояла так близко.

— Ей была нужна не я, — заплетающимся языком проговорила Пелагея и с неимоверным трудом разлепила глаза. В фонаре догорало масло. А напротив нее, практически вплотную стоял молодой мужчина. Обеспокоенный, с красивым лицом в обрамлении длинных льняных волос. Одеяния Незримого блистали белизной ровно до пояса. Ниже простиралась тьма. Пелагея ощутила мощный отток энергии и вырвалась из объятий, стуча зубами от вновь нахлынувшего холода.

— Стой! — сказала она, согнувшись и выставив перед собой дрожащую руку. — Превратишься сейчас — назад пути не будет! В образе человека ты не сумеешь ее защитить.

Незримый метнулся к ней, желая поддержать.

— Ты в порядке?

— Не прикасайся ко мне! — хриплым шепотом попросила Пелагея. — А я справлюсь. Справлюсь…

Пошатываясь и выбивая зубами дробь, она побрела к выходу. Обессиленная, постаревшая на добрый десяток лет.

«Временно, это временно», — успокаивала она себя, хватаясь за дверной косяк. Ее невидящим взглядом провожала агатово-черная, изрядно окрепшая тень.

34. Звездный Пилигрим

Несмотря на то, что тыквенных пирогов было всего раз, два и обчелся, а печенье после земляники стало пользоваться немалым спросом, угощения хватило на всех. Перепало даже воронам и воробьям. Вокруг Вековечного Клёна, на траве, валялись пустые бутылки. Гости спали кто на чём. Одни — прижавшись щекой к выпуклому корню, другие пристроились и мирно похрапывали на мягком боку соседа.

Как только за лесом проклюнулась седая заря, Клён свечение поубавил и стал втягивать корни — потихоньку, чтобы никого не разбудить. Кое-кто, лишившись опоры, бухнулся головой на траву и, бормоча невнятные слова, отполз в сторонку. Кое-кого накрыло одеялом из опавших кленовых листьев. Вообще-то, Киприан хотел накрыть каждого. За пределами «зеленого круга», как-никак, зима лужи полирует, снег блестит. Не дело, если после маскарада гости слягут с ангиной или чем посерьёзней.

Когда Клён, сбросив листву, принял человеческий облик, мороз ворвался в круг и мигом посеребрил траву, словно только этого всю ночь и дожидался. Затем озорник принялся пощипывать щёки и жалить за нос всякого, кто не догадался его прикрыть.

— Ну и холодрыга! — сказал моментально протрезвевший профессор погоды. — О, а вот и вы! — обрадовался он, заметив Киприана.

Тот ограничился скромным кивком. На руках у него дремала «дева-воительница». Единственная из всех, от кого колючка-мороз держался на почтительном расстоянии.

— М-м-м! — Сладко потянулась она, выгнувшись и закинув руки за голову. — Вот уж не знала, что у тебя талант сочинять колыбельные. Как там было? «Месяц в ковш звезду кладёт…»

— Тучки собирает, — смущенно подсказал Киприан.

— Точно. Куда же без тучек! Эти, небось, под завязку набиты снегом, — сказала Юлиана и ткнула пальцем вверх. — Минуточку! А откуда листья перелетные? На площади ты их, помнится, не разбрасывал.

Небо стояло над лесом сплошной серой хмарью, и листья летели, точно посланные солнцем листовки с обещанием как можно скорее отвоевать у туч свой законный пьедестал. Часть «листовок» скоренько схоронилась под кустами, еще часть залегла под ступеньками крыльца в надежде, что их оттуда не выметут. Другим повезло меньше. Они остались лежать перед домом, изображая золотой ковёр. Или золотое шуршащее покрывало. Гости выбирались из-под «покрывала» на четвереньках, морща лбы, потирая носы и жалуясь на боль в пояснице.

— Как мы вообще здесь оказались? — недоумевала вчерашняя маска с перьями. — Проклятые коктейли! Больше ни капли в рот не возьму!

— Приглашение в «Капризный барометр» всё еще в силе, — с косой гримасой сказал профессор погоды, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он вытряхнул из шляпы «кленовое богатство» и резво рванул к калитке, поскальзываясь на листьях. То ли на работу спешил, то ли припомнил, как вместе с конопатым шутом горланил «Лихую-заводную» (вот стыдоба!). У калитки он чуть не врезался в Марту. Ее было сложно не заметить. У нее под глазом красовался сиреневый фонарь. А уж кто тот фонарь засветил, поди догадайся.

Марта пристыженно проскочила мимо Юлианы и человека-клёна. Вместо старой надежной робы на ней болтались одни лохмотья, островерхая ведьминская шляпа была порвана, шевелюра знатно прорежена. Ей бы блуждающих огней — живо бы указала Селене на ее место.

«Ничего, еще сочтемся. Так за космы оттаскаю — парик придётся покупать», — мстительно пробормотала она и шмыгнула в дом. Ни Юлиане, ни тем более Киприану необязательно знать, что ее от зари до зари продержали в участке за нарушение общественного порядка. Селена — дура чванливая — даже штрафа не заплатила. Ей простили за какие-то там заслуги отца. А Марте пришлось до утра киснуть в одной камере с дохлым кактусом и тараканами.

Впрочем, лучше уж такое соседство, чем две ненормальные собаки под боком, которые заходятся лаем по любому незначительному поводу. Как только Марта вошла в сени, псы Юлианы с задорным тявканьем пронеслись мимо. Дверь закрылась, едва не прищемив им хвосты. Кекс в два прыжка преодолел ступеньки и, живописно проехавшись по палой листве, угодил мордой в свеженький сугроб. Пирог решил, что будет умнее. Подобрался к столу, недоверчиво ткнулся мордой в рыхлый снег и встал на задние лапы. От праздничных блюд остались жалкие крохи. Ветер лениво теребил края скатерти, шарил по столу, ища, чем бы поживиться. Тускло блестели железные колпаки с подносами, зловеще щурилась забытая профессором маска. Ни следа от прежних и, надо полагать, богатых яств. Пирог был страшно сердит. Кружа рядом с Киприаном, он долго возмущался по поводу того, что ему не досталось пирога.

— А ну уймись! Не досталось пирога, так достанется пинка! — пригрозила Юлиана, болтая в воздухе ногой. Спускаться на грешную землю она, судя по всему, желанием не горела.

Но тут появилась Пелагея с граблями и таки заставила ее спуститься.

— Соберите листья в кучу, а кучу свезите на тачке в выгребную яму, — распорядилась она, подозрительно покашливая. Сама в тапочках, еле ноги передвигает, глаза слезятся. Никак и она иноземную хворь подхватила!

— Нездоровится мне, — подтвердила догадку Пелагея и ушлёпала за порог, утирая рукавом сопли. Дом впитал запахи каштанов, ольхи, терпкой палой хвои, чтобы приберечь их до весны и выпустить на волю с первой оттепелью. Эти запахи почуял кот Обормот, уловили Теора и Майя. Лишь Пелагея не заметила перемен.

* * *

Утро стыдливо прикрывалось туманной кисеёй, сетуя на свою бледность. Оно попыталось взять взаймы немного румян у солнца, но солнце пожадничало. Сегодня оно решительно отказывалось выполнять свои обязанности. Тем более что в Вааратоне день был объявлен нерабочим.

Василиса сквозь зубы пожелала служащим весёлого Безлистья и скрепя сердце закрыла двери «Южного ветра» на засов. Праздники она ненавидела по той простой причине, что совершенно не умела развлекаться. Охота за сенсацией — пожалуйста! Припереть к стенке обладателя ценных сведений — с удовольствием! А вот бить баклуши и вести праздные разговоры для Василисы было сродни медленной, изощренной пытке. Однако всегда имелся последний путь к отступлению — залечь в спячку.

Елисей убедился, что сестра не выйдет из спячки в ближайшие несколько часов. Выкрал ключ от чёрного хода и выскользнул на мороз. Пустынная дорога хрустела под ногами белой глазурью. Деревья по обочинам стояли в крупных кристаллах инея. И ни души.

— Целую неделю пахали, как кони! — доверительно сообщил Елисей чёрному ходу, поворачивая ключ в замочной скважине. — Сестрица только чудом не прознала о нашей афере.

Рядом с дверью нарисовался главный «аферист» — в расшитом кафтане и маске паяца. Паяц переминался с ноги на ногу, загадочно ухмылялся темно-вишнёвыми губами и ничуть не стеснялся загадочных надписей, которыми было покрыто всё его лицо.

— Спасибо, что вызвался помочь.

— Да не за что, Звездный Пилигрим. Только учти, меня в это дело не втягивай. Если попадёшься, отдуваться будешь сам.

Паяц кивнул. На бутафорском колпаке без звона закачались бубенчики. Беззаботный, с нестираемой улыбкой и странным блеском в глазах, он юркнул внутрь печатного бюро и затаился там до поры до времени.


Ближе к обеду народ разгулялся, высыпал на улицы и, кутаясь в плащи, стал запускать в воздух механических насекомых. Ресторанчики и кабаки ломились от посетителей. На площади в белых перчатках играл живой оркестр. Паяц удобнее перехватил раздутую папку с неведомым содержимым, воровато огляделся и прибавил шагу. Лотки с живой рыбой миновал. Очередь за живым пивом обогнул и подивился живости, с какой расходились товары на ярмарке за углом. Вот оно, условленное место! Ярмарка. Торговля там как раз достигла последней стадии кипения и бурлила, точно варево в котле. Не продохнуть, не протолкнуться. Снег под колёсами безлошадных экипажей превратился в бурое месиво. Мамаши с колясками, няни с неслухами, говорливые студенты и школьники с их шумными баталиями позади. Пора бы паяцу малость порезвиться.

— Эй, шут гороховый, с тебя причитается! — окликнула его девушка в маске, едва он поравнялся с лотком. Над лотком красовалась большая красная надпись «Бесплатно». Паяц бухнул папку на грубо вытесанные доски и перевел дыхание.

— Почему именно жуткий спятивший кролик? — поинтересовался он. — Других масок не было?

— Я спятила, когда вызвалась тебе помогать! — напряженно рассмеялась Рина. — Грандиоз наверняка пустил по моему следу собак. Зуб даю, его ищейки рыщут в округе.

— Хочешь сказать, ищейки не догадаются, что под личиной кролика-психа скрывается сбежавшая невеста? И с чего ты взяла, что именно сегодня?

— По пути сюда я видела южанина, — тихо ответила Рина. — Он вернулся за мной.

Паяц озадаченно почесал в затылке.

— Так, слушай порядок действий. Мы быстренько раздаём несколько глав, сматываемся…

— И придумываем новый порядок действий, да? — закончила за него Рина. — Опоздал. Я уже всё придумала.

Она достала из кармана билет на трёхчасовой поезд.

— Вот. Уезжаю. Может, отца разыщу, — невесело добавила она. Глаза на мокром месте, но под маской разве кто заметит? — Ходят слухи, что отец погиб во время пожара. Я слухам не верю. Он, должно быть, жив. Поселился где-нибудь в деревне, чтобы внимания не привлекать. А ведь когда-то был великим учёным…

— Я тебя не оставлю!

— Ты нужен здесь. Ты и твоя книга. — Она развязала на папке тесёмки, вынула первую главу и, приподняв маску, поднесла к носу. — Вкусно пахнет. Типографией.

При виде ее печальной улыбки у Пересвета защемило сердце. Он избавился от маски паяца, схватил Рину за плечи и как следует встряхнул.

— Перестань! Мы не должны вот так расставаться!

— Звездный Пилигрим, — горько усмехнулась та. — А псевдоним подходящий.

Она прокашлялась, водворила размалеванную маску паяца на место и, перекрывая ярмарочный гул, призывно закричала:

— Эй, люди добрые! Подходите, разбирайте! Правда без прикрас! Задаром отдаём!

Если бы в Сельпелоне обучали торговать, Рину взяли бы без экзаменов и сразу на последний курс. По крайней мере, со своей лужёной глоткой она переплюнула бы любого торгаша. Объявление о том, что отдают задаром, подействовало, как магнит на железную стружку. Вскоре у лавки образовалась нешуточная толкотня. Отовсюду потянулись руки: маленькие с тонкими пальчиками, морщинистые, в перчатках, заскорузлые мозолистые ручищи с грязью под ногтями, волосатые лапищи и пухлые красные руки, воняющие рыбой.

Рина усмехнулась под заячьей маской и подтолкнула паяца.

— Не зевай, раздавай! Завтра город будет гудеть, как генератор в самоходном экипаже!

Пересвет не глядя совал людям исписанные пачки.

— У тебя есть теплая одежда? Как ты будешь там одна? Осталась бы с нами. У Пелагеи ведь не дом — настоящая цитадель!

— Грандиоз и без того точит на вас зуб. Я только масла в огонь подолью.

— А если тебя выследят и сцапают на перроне?

— Я буду осторожна. Как доберусь, пошлю тебе весточку.

На них с трёх сторон напирали зонты, войлочные шляпы, начищенные до блеска лысины. Здесь же были хорошенькие лица студенток, насупленные физиономии профессоров и — в единственном экземпляре — бандитская рожа с жёваной самокруткой во рту. Все что-то вопили, а что — не разобрать.

Поверх голов Пересвет цепким взглядом выхватил белый скособоченный тюрбан южанина и несколько жандармских фуражек. Неужели к поискам подключили жандармов?! Оперативно.

— Эй, бешеный кролик, — обратился он к Рине, перекрикивая гам. — Похоже, ты выбрала верную тактику.

— Чего? — не поняла та.

— Тактика, говорю. «Делай ноги» называетс