КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 443116 томов
Объем библиотеки - 622 Гб.
Всего авторов - 208901
Пользователей - 98558

Впечатления

more0188 про Емельянов: О смелом всаднике (Гайдар) (Советская классическая проза)

и ни одного отзыва?
кстати в свое время зачитывался. ток конечно не голубой чашкой и не тимуром (хотя вещи!) Там было что то про попаданцев. Кстати не могу найти. Может с чипполино сожгли?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Михаил П. про Snowden: Through Bolshevik Russia (Старинная литература)

На мой взгляд, это произведение сопоставимо по уровню с книгами Ильфа и Петрова, которые описывают примерно то же историческое время. Но в отличие от 12 "стульев", это совсем не весело. Книга представляет собой полные искренности заметки молодой девушки о том, что она увидела в своем путешествии по Большевистской России.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Рожин: Война на Украине день за днем. «Рупор тоталитарной пропаганды» (Политика и дипломатия)

Совершенно случайно перекладывая «неликвид» (на полке с уценкой) обнаружил эту книгу и почти сразу решил ее купить. Сразу скажу, что имя автора мне конечно (было) незнакомо, да и его внешность (на обложке) так же особо не впечатлила)) Однако знакомый «бренд» (Colonel Cassad) мигом устранил все эти недочеты, поскольку на заре «Русской весны» все те кто (как и я) сначала мало интересовался жизнью «бывших республик» - внезапно стали проявлять огромный интерес, став свидетелями столь ярких, столь же и весьма неоднозначных событий.

Colonel Cassad, News Front, RT (и многие другие) медиа (тогда) внезапно стали массово обсуждаемыми и тиражируемыми (наравне со своими «конкурентами» по другую сторону границы из подконтрольмых медиаструктур Коломойского и К). Каждый (там) искал и находил «именно свою правду» и не раз в ней «убеждался».

Между тем эти времена вроде бы (как) уже давно прошли — эпические сражения сменились кровавой обыденностью гражданской войны, да и «у нас» все (видимо) дружно решили забыть эту тему и все скатилось в разряд второсортных выступлений у Соловьева.

Между тем (лично у меня) давно был интерес (разобраться) хотя бы в чем-то и понять что это (например) за «Партия регионов» такая и кто эти такие «оранжевые»)). Нет — конечно в теперешних реалиях все более менее понятно, но вот что именно происходило раньше с республикой (с названием Украина) конкретно после развала СССР и до «известных событий»? Тогда — если честно, это было мне не особо интересно)). В конце концов — есть и «другая республика» Беларусь... и что там происходило и что происходит сейчас особо и не понять)) Да и до всяких митингов — кому их простых граждан РФ интересно что там собственно происходит? С одной стороны «Батька» гораздо резче «нашего», да и откровенней намного... с другой — извините и Жириновский «с трибуны хаиТь», а что толку? Выпустим «пар в гудок» и жди «второй звонок»))

Так что — касаемо данной книги, было желание немного разобраться, «что там появилось и откуда», что бы в случае чего так же «не ломануться» куда-то столь же доверчиво и безрассудно... Хотя — это наверное сейчас легко рассуждать: сидя в кресле и с чашкой кофе. В общем...

В общем — прочел эту книгу буквально за 2-3 дня и вынес из себя следующее:

- 2/3 книги занимают прогнозы времен 2013-2014 годов и наиболее вероятные «векторы развития» (многим из которых все же суждено было сбыться). Так же немного был показан механизм и природа принятия тех или иных решений (того времени) и описаны итоги действий, как и тех «кто хотел как лучше», а так же и тех «кто изначально знал и раскачивал лодку» (находясь то во власти, то в «оппозиции», с нашей стороны и с другой).

- и хотя автор не скрывает своих пророссийских взглядов (а точнее взглядов человека воспитанного в Советском союзе), эта книга отнюдь не агитка про «тупых западенцах» и не слащавая пропаганда (в стиле Стариковского «Украина: Хаос и революция-оружие доллара»). Эта книга о реальных последствиях решений хунты и решений Кремля, и вся Украина (тут) представлена в виде шахматной доски, на которой развернулась очередная политическая игра США и России. Можно сказать очередной «кубок Большой игры» (которая длится уже больше века)

- автор (как и я) не скрывает своих симпатий к «Русской весне», однако не менее жестко (в оставшейся части книги) дает анализ возможных действий России в той или иной ситуации. При том — как раз именно, в тот момент, когда его хочется «заподозрить» в наличии «розовых очков» и веру «в правильное решение Кремля»)). И изложенные (автором) варианты не совсем жизнерадостны и различаются степенью... «качества известного ингредиента». Между тем — окончательная надежда (вроде бы как) еще где-то все же теплится... Впрочем... Такое впечатление, что всем уже на все давно наплевать и только люди которые реально «с этим живут» (по любую сторону границы) все еще не могут ничего забыть. Остальные уже нашли «что-то поржачней» и обсуждают очередной развод очередной «ляди» и прочих «серов и сэрих» (от поп-культуры). А что? Легко забыть то - что тебя и не касается...

- знаю что в итоге (я) рискую здесь нарваться на «потоки других точек зрения», однако все же думаю, что любой, кому эта тема (все еще) интересна — прочтет эту книгу с удовольствием, т.к эта книга совсем не для «упоротого» патриота, а для патриота, который ко всему прочему умеет думать головой))

P.S Насчет книги я все же немного погорячился, т.к это скорее собрание статей (с данного ресурса) и их подборка по хронологии... Единственно — немного смутило наличие грамматических ошибок и (порой) незаконченность (тех или иных) предложений, а так же отсутствие четко продуманного финала, который бы резюмировал вышесказанное и обозначил итоги «пройденного» на фоне (скажем) с этапами «новейшей истории» (которые пришли на смену событий 2013-2014-х годов). Но несмотря на это — я все же узнал много интересного, о чем не задумаешься (просто смотря ТВ с перерывами на рекламу).

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Брэдбери: Doktor с подводной лодки (Современная проза)

Когда я только начал слушать этот рассказ, у меня возникла мысль... что это за бред...берри?)). Все (ранее прочитанные мной) предыдущие рассказы данного автора (из сборника «И духов зла явилась рать») отличались некой многогранностью, множеством толкований и смыслов... Здесь же — 2/3 рассказа напоминают бред двух душевнобольных, беседующих о монстрах (которые живут в наших головах), о перископах (в который эти монстры видны) а так же о... командирах немецких подводных лодок и о их жизни «на пенсии»))

К финалу рассказа становится немного понятно, что некий психотерапевт — на самом деле никакой не психиатр, а законченный псих... в прошлом являющийся командиром подлодки немецкого Кригсмарине)). Бывший же пациент (этого славного доктора) пытается понять своего психиатра и сам (невольно) начинает его «исповедовать» (словно они доктором внезапно поменялись ролями).

Далее — мне не совсем понятно... Вся эта сюжетная линия с перископом (который НА САМОМ ДЕЛЕ находится в кабинете у психиатра) и который мистическим способом аккумулирует бред всех пациентов (доктора) — весьма сумбурна... Разве что идея автора «прославить» доктора и его перископ (со всей находящейся там мерзостью) — видимо призвана показать как «всякое дерьмо» быстро становится популярным «в массах» и как почти мгновенно вместо одного психа, образуется некая «школа последователей» (не менее безумных чем искомый индивид).

Читая этот фрагмент — я сразу вспомнил экранизацию фильма Стругацкий «Обитаемый остров» (где пойманного «дикаря» тащат в какой-то аппарат, длагодаря которому подопытный выдает «кашу» страшных рож и образов... которые потом вполне открыто показывают на центральном ТВ в разряде «юмор и чени-ть поржачней»)) В общем — полный «Масаракш»))

Да... и что касается «безумного доктора»: на тот случай если кто-то захочет его пожалеть, не забывайте (на минутку) что он командир подводной лодки топившей корабли страны, в которой он так уютно живет... Автор даже позволил себе некую жалость «к подобным ему» прочим собратьям по оружию... из вермахта, или ваффен СС (надо полагать). Это (видимо) «коротко к слову» о том, как относились на Западе к «благородно проигравшим» наци.

В общем данный рассказ производит несколько... безумное впечатление (по сравнению со многими другими). Впрочем — если читать его (именно) в тот момент когда все (в твоей жизни) кажется бредом (ненужными делами, тупой работой, «ежедневным днем сурка»), то... сразу наступает некое умиротворение)) … поскольку вся ТВОЯ ЖИЗНЬ (все же) по факту (как оказалось) намного осмысленней и логичнее (по сравнению со всем тем — что происходит на страницах этого рассказа))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Никитин: Зубы настежь (Фэнтези: прочее)

Примерно ровно год назад, я по случаю и под «закрытие отчетного периода» купил трехтомник данной СИ... Весь год эти книги сиротливо пылились у меня на полке, до вчерашнего дня)) И кроме того — так уж получилось, что первая часть наличествует у меня сразу аж в двух изданиях («Загадочная Русь» и более позднего авторского варианта). Все в общем как всегда)) сначала купил одну часть, а потом (при попытке докупить продолжение) отказались продавать ее по частям... только все)) В общем — зато теперь «читай не хочу» (с чем в последнее время появились большие проблемы в виде отсутствия времени «на оное»)).

Но это было «лирическое вступление»)) Сама книга (я разумеется читал вариант издания «Загадочная Русь») радует тем — что несмотря на свою «выдержанность» (аж с 1998-го), она не кажется (и теперь), чем-то «старо-примитивно ненужным» (навроде «долгостороя о Конане и Ко»). Более того, сам автор (в своем предисловии) ссылается на «засилье клонов идей» (где порой сто первый раз обыгрывается одна и та же тема, да еще и лицами весьма далекими от литературного творчества)... Вот автор и решает написать не просто очередной роман в жанре «фентези», а сотворить некую … издевку что ли))

Так, в начале книги ГГ (типично-советский товаришь по своему воспитанию) внезапно устает «вечно терпеть» и быть безликим винтиком в этой странной машине... Его «правильное мировозрение» (где каждая добродетель должна быть рано или поздно вознаграждена) внезапно «лопается», под напором несправедливостей в этой жизни и всех тех ее примеров (где удачу и фарт ловят отчего-то лишь всякие мрази, бандиты, и прочие … инородцы)). Да и самому ГГ кажется что он со своим врожденным интеллигентством — не только никогда не получит не то что «приличного места» (в этой жизни), но и вообще — обречен быть всегда вечным неудачником «и лузером»...

В общем автор вполне по Злотниковски («Время вызова — нужны князья, а не тати») поводит ГГ в выбору, где на одной стороне неизвестность последствий, а на другой — привычное прозябание в нищете и в вечных сожалениях по поводу и без...

Сделав же «правильный выбор» (и не оставшись в стороне) ГГ внезапно для себя обнаруживает (себя) в неком (почти) сказочном мире, да и еще (к тому же) в теле (прям)) супергероя и богатыря! И казалось бы... сюжет «давно избитый» — тот кто был «никем», стает сразу «всем»... Нашему герою словно везет переродиться (по лучшим кармическим законам) в теле могучего воина, и в мире где все... все к услугам «нового героя»))

Однако автор перестал быть автором, если б просто нарисовал «эту пастораль» и удалился спать... Автор преисполнен иронии и насмешки — и эти эмоции видны невооруженным взглядом: ГГ ощутив свою неимоверную крутость, со временем все же понимает что «он не один такой» (в своей крутизне и «яркой индивидуальности» сверхличности). ГГ внезапно понимает что (он) никакая не возвышенная личность, а всего лишь «очередной клон» в мире, где ему (по прежнему) предлагаются одни и те же шаблоны... Пойти туда — убить злодея, пойти туда — завоевать царство, пойти сюда — совершить подвиг и тп...

Да и к тому же, ГГ понимает что «внутри» так же ничего в общем-то не поменялось — и он «прежний» (по сути) ничем не отличается от себя «обновленного»... разве что тут «краски поярче», мясо посочней, да и с противоположным полом... кхм... в общем все намного проще и понятней)) А в остальном — он все такой же «безвольный раб на галерах, плывущих по течению»... и вся его свобода, лишь в том что бы грести помедленней и поленивей чем в прежнем мире... Да и к тому же «врожденная интеллигентность» все так и норовит помешать насытиться «плодами побед» (типа обогреть ночью княжну или заявиться с порога «грязными ногами» в кровать королевы)).

Все эти подвиги (вполне достойные «Конана») не отменяю вполне филосовских вопросов: как обрести долгожданное счастье в мире где все словно бы специально выдумано для тебя... И какого собственно … ему не хватает в этом идеальном мире? Что «опять все не так» и вопли об извечной несправедливости?

В итоге устав об бесплотных метаний и подвигов ГГ внезапно оказывается в «мире извечного зла»... Там где собственно все и началось... Там где ему (видимо) предстоит изменить свое прежнее «я» и... об этом думаю уже пойдет речь в томе следующем)).

Резюмируя итог — конечно эта книга уже не так поразила меня как при первом чтении, однако все же в ней по прежнему угадывается некая изюминка... И в ряд «бесконечно-вечных саг» (как я уже говорил) ее не поставишь... Ибо здесь речь совсем о другом!))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Prince21 про Земляной: Фантастические циклы. Компиляция. Романы 1-14 (Боевая фантастика)

Фантастический циклы - Фантастические циклы !!!!!!!!!!!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Zlato про Лондон: Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (Приключения)

Отлично, только жаль что для Смока Белью не хватило места.
пс
сейчас обратил внимание, что мои комментарии кто-то усердно минусует, я не против, у каждого свой выбор и мнение, и теперь больше ни одного комментария и ни одной оценки, чтоб не волновать людей

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Цикл романов "Алекс Делавэр". Компиляция. Книги 1-16 (fb2)

- Цикл романов "Алекс Делавэр". Компиляция. Книги 1-16 (пер. Сергей Николаевич Самуйлов, ...) (а.с. Алекс Делавэр 1-16) 20.33 Мб  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Джонатан Келлерман

Настройки текста:



Джонатан Келлерман Он придет

Jonathan Kellerman

When the Bough Breaks


2010 by Jonathan Kellerman. This translation is published by arrangement with Ballantine Books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC


© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Глава 1

Утречко намечалось – лучше не придумаешь. В подобное утро меньше всего хочется слышать о таких вещах, как убийство.

Прохладный тихоокеанский бриз вот уже второй день подряд тянул через побережье на материк, сдувая всю скопившуюся в воздухе дрянь куда-то в сторону Пасадены. Мой дом уютно устроился в предгорье чуть северней Бель-Эйр, почти в самой высшей точке старой конной тропы, змеящейся вокруг Беверли-Глен, где бьющие в глаза изобилие и богатство уступают место сонной сельской одури. Это район «Порше» и койотов, дурно работающей канализации и потайных чистых ручейков.

Собственно мои владения – это восемнадцать сотен квадратных футов красного дерева с металлизированной пропиткой, серой от времени кровельной дранки и тонированного стекла. Где-нибудь поближе к городу такое сооружение считалось бы убогой лачугой; здесь же, в горах, это уже вполне пристойное «деревенское гнездышко», тихое прибежище от городского шума и суеты – ничего пафосного, зато куча всяких террас и веранд, неожиданных ракурсов и приятных визуальных сюрпризов. Проект в свое время разработал для себя любимого один венгерский художник, чьи попытки забросать «галерейные ряды» на бульваре Ла-Синега невероятных размеров полотнами с треугольниками всех цветов радуги завершились полным финансовым крахом. Потеря для искусства обернулась выгодой для меня – благодаря решению лос-анджелесского суда по делам о банкротстве. В хороший денек вроде нынешнего в комплекте с домом идет еще и вид на океан – смутная лазурная полоска, робко выглядывающая над прибрежным районом под названием Палисады.

Я спал один с открытыми окнами – к черту грабителей и нынешних последователей Мэнсона! – и проснулся в десять, голый, в окружении свалившихся на пол простыней, в самый разгар какого-то тут же забытого сновидения. Чувствуя себя расслабленно и умиротворенно, приподнялся на локтях, кое-как подобрал обратно простыни и бездумно уставился на карамельные полоски солнечного света, просачивающиеся сквозь высокие французские окна. Вытащило меня из постели лишь вторжение обычной комнатной мухи, которая то пытливо исследовала складки простыней – мертвечину искала, что ли? – то вдруг кидалась мне на голову на манер пикирующего бомбардировщика.

Прошаркал в ванную, открыл краны, чтобы наполнить джакузи, после чего в сопровождении мухи направился в кухню на предмет поисков чего-нибудь съедобного. Сделал себе кофе, и мы с мухой по-братски разделили рогалик с луком. Двадцать минут одиннадцатого утра, понедельник – и никакой необходимости куда-то ехать или что-нибудь делать. Блаженный декаданс…

С того момента, как мне преждевременно пришлось оставить врачебную практику, прошло уже почти полгода, но меня до сих пор изумляло, насколько прост оказался переход от маниакального трудоголика к тормозному лодырю, озабоченному только собственной персоной. Наверное, такова и была моя истинная суть с самого начала.

Вернулся к бурлящей ванне, присел на краешек, дожевывая рогалик. В голове понемногу рождались планы на предстоящий день: понежусь как следует в горячей водичке; прогляжу утреннюю газетку; может, пробегусь трусцой до каньона и обратно; приму душ; потом, пожалуй, скатаюсь в… Но тут все эти приятные размышления грубо прервал звонок в дверь.

Обмотавшись полотенцем, я подошел ко входной двери в тот самый момент, когда в нее уже входил Майло Стёрджис.

– Было незаперто, – объяснил он, крепко прихлопывая за собой дверь и швыряя на диван экземпляр «Таймс»[1]. Уставился на меня, и я потуже затянул вокруг себя полотенце. – Ну, с добрым утром, дитя природы!

Я махнул ему, чтобы проходил внутрь.

– Вообще-то неплохо бы запираться, дружище! Иначе знаешь, как бывает? Если нужна наглядная иллюстрация, то изволь – у меня в отделе таких протоколов что грязи.

– Доброе утро, Майло.

Дотащившись до кухни, я налил две чашки кофе. Майло, который здоровенной неуклюжей тенью следовал за мной по пятам, тут же открыл холодильник и вытащил оттуда тарелку с холодной пиццей, которую я, убей бог, не помню, чтобы когда-нибудь покупал. Вернувшись вслед за мной в гостиную, он рухнул на мой старый кожаный диван – артефакт из брошенного офиса в Уилшире, – пристроил тарелку на бедре и вытянул ноги.

Я сходил в ванную закрыть краны и устроился напротив него на бежевой оттоманке.

Майло мужик крупный – шесть футов два дюйма, двести двадцать фунтов[2] – и, подобно таким же здоровенным бугаям, сидя словно растекается, как кисель. В то утро, утонув в диванных подушках, он больше походил на огромную тряпичную куклу – куклу с широким приятным лицом, почти мальчишеским, если не считать глубоких оспин на коже и усталых глаз. Глаза у него на удивление зеленые, с красноватыми белками, брови темные и косматые, шевелюра тоже почти черная и густая – причем именно что шевелюра, а не укладочка волосок к волоску, – как говорят в народе, «под Кеннеди». Нос крупный, с довольно заметной горбинкой, губы пухлые и по-детски мягкие. Вниз по рябым щекам спускаются баки, вышедшие из моды как минимум лет пять назад.

Как обычно, на нем была какая-то подделка под «Брукс бразерс» – оливково-зеленый габардиновый костюм, желтая рубашка, ядовитый галстучек в зелено-золотистую полоску, густо-бордовые ботинки… Смотрелся он в этом наряде столь же стильно, как У. К. Филдс[3] в красных кальсонах.

Не обращая на меня внимания, Майло сосредоточился на пицце.

– Молодец, что нашел время заглянуть на огонек.

Когда тарелка опустела, он наконец опять подал голос:

– Ну, и как у тебя дела, старина?

– Дела у меня просто замечательно. Так чем могу, Майло?

– А кто говорит, что мне от тебя чего-то надо? – Он отряхнул крошки с коленей прямо на ковер. – Может, я просто в гости зашел.

– Хм! Ты врываешься сюда без звонка, да еще с такой перекошенной физиономией – это просто в гости зашел называется?

– Надо же, какая сила интуиции!

Майло с силой провел руками по лицу, словно умываясь без воды.

– Хочу кое о чем попросить, – сдался он наконец.

– Ладно, бери машину. Я часов до четырех все равно никуда не собираюсь.

– Нет, на сей раз я не за этим. Мне нужны твои профессиональные услуги.

Тут уже мне понадобилась пауза.

– Ты не в моей возрастной категории, – произнес я наконец. – А потом, я давно уже завязал с профессией.

– Я не шучу, Алекс. У меня сейчас один из твоих коллег лежит на столе в морге. Некто Мортон Хэндлер.

По фамилии я его знал, в лицо – нет.

– Вообще-то Хэндлер – психиатр.

– Психиатр, психолог… Незначительные смысловые нюансы в данном случае. Чистая семантика… Важнее то, что он мертв. Убит. Глотку от уха до уха раскроили плюс выпотрошили как следует – вся требуха наружу. И еще одна дамочка, знакомая его, – с ней обошлись примерно так же, и даже почище. Значительные повреждения половых органов, нос отрезали напрочь… Дом, где все это случилось, – его дом, – теперь не дом, а натуральная бойня.

«Бойня», «семантика»… Иногда хорошо чувствуется, что у моего друга степень магистра по американской литературе.

Я оставил чашку.

– Хорошо, Майло. Аппетита ты меня уже лишил. А теперь скажи, при чем здесь я?

Он продолжал, будто и не слышал:

– Меня вызвонили туда в пять утра. И с тех пор я по колено в дерьме и кровище. Вонь там – ну просто не передать! Люди плохо пахнут, когда умирают, знаешь ли. Я не про разложение – я про ту вонь, которая еще до разложения. Я-то думал, что уже ко всему привык. Но тут как нюхнешь, так аж досюда пробирает! – Он похлопал себя по животу. – В пять утра! Пришлось бросить дружка в постели – он мне целую сцену закатил. Горы мяса с кишками, и все это в пять утра… Господи!

Майло встал и нацелился взглядом в окно, неотрывно глядя куда-то поверх сосен и эвкалиптов. С моего места мне была видна завивающаяся вдалеке струйка дыма – кто-то затопил камин.

– А у тебя тут и вправду классно, Алекс. Тебе не скучно жить в таком раю и абсолютно ничего не делать?

– Ни капельки не скучно.

– Угу. Тоже думаю, что нет. И про Хэндлера и ту девчонку ты больше и слышать ничего не хочешь.

– Только нечего изображать тут пассивно-агрессивное расстройство, Майло. Выкладывай, зачем пришел.

Он обернулся и посмотрел на меня сверху вниз. Теперь его крупное некрасивое лицо выглядело еще более усталым.

– Я полностью подавлен, Алекс. – Он протянул мне пустую чашку, словно какой-то огромный Оливер Твист, которого только что хлопнули пыльным мешком по голове. – Наверное, только по этой причине я готов вынести еще чашечку этой отвратительной бурды.

Я взял чашку и налил ему добавки. Майло шумно отхлебнул.

– У нас есть возможный свидетель. Ребенок, который живет в том же доме. Девчонка в полном раздрае, сама толком не знает, что видела. Я как глянул на нее, так сразу про тебя подумал. Что ты мог бы с ней поговорить – может, даже загипнотизировать, чтобы встряхнуть ее память.

– А у вас что, нет штатных психологов?

Он полез в карман пальто и вытащил пригоршню полароидных снимков.

– Глянь-ка, какая красота.

Я взял их, присмотрелся. От увиденного меня чуть не вывернуло наизнанку. Быстро сунул ему фотки обратно.

– Убери ради бога и больше мне такого не показывай!

– Небольшой беспорядочек, угу? Говорю же – мясо. – Майло допил чашку, запрокинув ее к самому носу, чтобы стекло все до капли. – А все наши штатные психологи – это всего лишь один-единственный парень, который поставлен следить, чтобы в наши доблестные ряды не пролезли всякие шизики. А задача номер два у него – отлавливать тех шизиков, которые все-таки умудрились к нам просочиться. Вдобавок по детишкам он не спец. А вот ты – да.

– Но я совершенно не спец по убийствам.

– Забудь ты про убийство! Это моя проблема. Просто поговори с девчонкой, которой всего лишь семь лет от роду.

Я по-прежнему колебался. Майло примирительно выставил вперед ладони – совершенно белые, словно он долго оттирал их пемзой.

– Эй, я не имел в виду совсем уж бесплатно! Я готов проставиться. Знаю одно неплохое итальянское местечко, ньокки там – пальчики оближешь. И совсем неподалеку от…

– От этой бойни, как ты изволил выразиться? – Я скривился. – Нет уж, спасибо. А потом, я за тарелку макарон не работаю.

– И чем же тебя тогда можно соблазнить? У тебя ведь и так все уже есть – и дом в горах, и классная тачка, и шмотки от «Ральф Лорен»… Даже кроссовки и те «Ральф Лорен»! Господи, в тридцать три года уже типа как на пенсии, и с рожи загар не сходит… Да меня только от одного перечисления всего этого зло берет!

– Да, но счастлив ли я?

– Думаю, что да.

– И ты абсолютно прав. – Я подумал про жуткие фотографии. – Так что бесплатная контрамарка на фильм ужасов мне тоже не нужна.

– Знаешь, – заметил Майло, – я готов поспорить, что за всей этой твоей деланой зрелостью и умудренностью скрывается обычный молодой оболтус, готовый на стену полезть со скуки.

– Чепуха.

– Нисколько не чепуха. Сколько времени уже прошло – шесть месяцев?

– Пять с половиной.

– Хорошо, пять с половиной. Когда мы с тобой познакомились – поправь меня, если я ошибаюсь, – ты был полон жизни, энергии через край, на все свое суждение. Котелок варил на всю катушку. А теперь я только и слышу, что о пользе гидромассажа, да за сколько ты пробегаешь свою долбаную милю, да какие офигительные закаты видать у тебя с террасы… Выражаясь на твоем жаргоне, это регрессия. Всех забот – натянуть шортики поцветастей, на роликах прокатиться да в водичке поплескаться. Как и половина населения в этом городе, ты функционируешь на уровне шестилетки.

Я расхохотался.

– И ты делаешь мне это предложение – влезть с головой во все это мясо с кишками – исключительно в качестве трудотерапии?

– Алекс, да ты отсидишь себе всю жопу, пытаясь по Фрейду достичь нирваны через инерцию, но у тебя все равно ничего не выйдет! Помнишь, как там у Вуди Аллена: излишняя зрелость – это нехорошо, можно перезреть и испортиться?[4]

Я хлопнул себя по голой груди.

– Пока никаких признаков порчи не вижу.

– А они изнутри сидят, потом проявятся – вылезут, когда ты меньше всего ожидаешь.

– Спасибо вам, доктор Стёрджис.

Он с отвращением посмотрел на меня, вышел в кухню и вернулся, вонзив зубы в обнаруженную там грушу.

– М-м… Вкуснота!

– Кушай на здоровье.

– Ладно, Алекс, забыли. Я с этим психиатром и этой девицей Гутиэрес как-нибудь сам разберусь. Все, что у меня есть, – это семилетняя девчонка, которая вроде что-то видела или слышала, но слишком напугана, чтобы все это осознать и хоть как-нибудь связно изложить взрослым дядям. Я прошу у тебя всего два часа твоего времени – уж чего-чего, а времени-то у тебя навалом – и вот что получаю: шиш с маслом.

– Не гони лошадей. Я не сказал, что отказываюсь. Дай мне уложить все это в голове. Я только что проснулся, а ты врываешься ко мне таким вот макаром и сразу огорошиваешь каким-то двойным убийством…

Дернув рукой, чтобы оттянуть обшлаг рубашки, Майло присмотрелся к циферблату своего «Таймекса»[5].

– Десять тридцать семь. Бедное дитя. – И, смерив меня уничижающим взглядом, он опять вгрызся в грушу, отчего сок потек у него по подбородку.

– Во всяком случае, ты наверняка помнишь, что вышло, когда мне пришлось последний раз иметь дело с полицией. Тот опыт оказался для меня довольно травмирующим.

– Да, с Хиклом и впрямь нехорошо вышло. Но ты тогда и сам был потерпевшим – в некотором роде. Я нисколько не заинтересован тебя во все это по полной втягивать. Просто побеседуешь с малышкой часок-другой. Как я уже говорил, может, гипноз попробуешь, если у тебя не будет возражений… И сразу едем есть ньокки. Я вернусь домой и попробую угомонить своего возлюбленного, а ты можешь опять запереться в своей башне из слоновой кости. Конец пьесы. А на недельке можно будет просто так куда-нибудь сползать – к примеру, по сашими в японском квартале вдарим… Ну так как?

– А что этот ребенок в принципе видел или слышал? – спросил я, с тоской наблюдая, как блаженный денек ничегонеделания на глазах вылетает в трубу.

– Тени, голоса каких-то двух человек – может, трех. Но кто там на самом деле знает? Она ведь совсем кроха, да еще такая моральная травма… Мать ее перепугана ничуть не меньше, и у меня сложилось впечатление, что в плане интеллекта она отнюдь не физик-ядерщик, для начала-то. Я просто не представляю, с какой стороны зайти, Алекс. Я уже по-всякому пытался: и утешал, и сюсюкал… Может, если б там оказался инспектор по делам несовершеннолетних, то что-нибудь бы да вышло, но теперь их раз-два и обчелся. Наше начальство лучше еще три дюжины заместителей наберет, которые только бумажки перекладывать умеют.

Грушу он догрыз до самой сердцевины.

– Тени, голоса… Вот и всё. Ты ведь вроде спец по психолингвистике? Знаешь, на каком языке общаться с малолетками. Если сможешь заставить ее открыться, будет здорово. Если она даст хоть что-нибудь похожее на словесный портрет – вообще фантастика. Ну а если нет, то делать нечего – по крайней мере, мы пытались.

Психолингвистика… Давненько я не употреблял этот термин – последний раз это было вскоре после того происшествия с Хиклом, когда я вдруг поймал себя на том, что окончательно потерял над собой контроль, а лица Стюарта Хикла и всех детишек, над которыми он измывался, безостановочно кружились у меня в голове. Майло тогда потащил меня выпить. Где-то часа в два ночи он громогласно вопросил, почему дети так долго держали все это в себе.

«Они ничего не рассказывали, потому что никто не знал, как их слушать, – объяснил я тогда. – Они считали, что сами во всем виноваты».

«Вот как? – Он поднял на меня затуманенный взор, обеими руками вцепившись в большую глиняную кружку с пивом. – Ну да, я вроде уже слышал что-то такое от наших спецов по малолеткам».

«Именно так дети и думают, пока малы и эгоцентричны. Словно они – это центр вселенной. Мама поскальзывается, ломает ногу, а они винят в этом себя».

«И долго это длится?»

«У некоторых это вообще никогда не проходит. У большинства из нас подобная установка со временем ослабевает. Уже лет в восемь-девять мы воспринимаем окружающее гораздо более четко – но в любом возрасте взрослый всегда может манипулировать детьми, убедить их в том, что виноваты они сами».

«Вот скотство, – пробормотал Майло. – И как же ты вправляешь им мозги?»

«Нужно знать, как дети думают в том или ином возрасте. На разных стадиях развития. Начинаешь говорить на их языке – и пополняешь свои знания в области психолингвистики».

«И вот этим ты и занимаешься?»

«И вот этим я и занимаюсь».

Через несколько минут он спросил: «Как ты лично считаешь: чувство вины – это плохо?»

«Вовсе необязательно. Это часть того, что предохраняет человеческое общество от распада. Хотя в избытке может и покалечить».

Майло кивнул. «Угу, мне это нравится. А то мозгоправы вроде только и твердят, что, мол, хуже чувства вины вообще ничего нету. Твой подход меня больше устраивает. Вот что тебе скажу: как раз чувства вины нам частенько и не хватает – в этом мире просто не протолкнуться от всяких долбаных дикарей!»

Никаких возражений на этот счет у меня тогда не нашлось.

Мы поговорили в подобном духе еще немного. Алкоголь окончательно отпустил наши ментальные тормоза, и мы начали смеяться, а потом плакать. Бармен перестал протирать свои стаканы и подозрительно уставился на нас.

* * *

С точки зрения душевного состояния это был очень хреновый – действительно крайне хреновый – период в моей жизни, и я хорошо помнил, кто оказался рядом, чтобы помочь мне его преодолеть.

Я посмотрел, как Майло докусывает серединку груши на удивление мелкими и острыми зубками.

– Два часа? – уточнил я.

– Максимум.

– Тогда дай мне часок, чтобы собраться и кое-что доделать по дому.

То, что Майло все-таки убедил меня помочь ему, его вроде не слишком-то взбодрило. Он лишь кивнул и устало выдохнул.

– Ну, вот и отличненько. А мне нужно пока смотаться в отдел и тоже кое-что уладить. – Еще одна консультация с «Таймексом». – В двенадцать?

– Годится.

Майло подошел к двери, открыл ее, вышел на балкон и швырнул огрызок груши через перила в зелень внизу. Начал было спускаться по ступенькам, но вдруг обернулся и опять посмотрел на меня. Солнечные лучи, упавшие на его искаженное скорбью лицо, превратили его в какую-то бледную маску. На миг мне показалось, что его вот-вот пробьет на слезу.

Зря беспокоился.

– Слышь, Алекс, раз уж тебе все равно никуда не надо, можно я возьму «Кэдди»? Эта, – он обвиняющее ткнул пальцем в древний «Фиат», – уже на последнем издыхании. Теперь вот стартер…

– Блин, да ты просто влюбился в мою тачку!

Я зашел в дом, взял запасные ключи и бросил ему. Майло перехватил их на лету, словно Дасти Бейкер[6], отпер мой «Севиль» и ввинтился внутрь, сразу отодвинув назад сиденье, чтобы уместить свои длинные ноги. Мотор завелся с полтычка, энергично рыкнув. Будто шестнадцатилетний юнец, отправляющийся на свой первый школьный бал на папашиных «колесах», Майло лихо погнал под уклон к городу.

Глава 2

Что значит жить в лихорадочном темпе, я знаю с самых юных лет. Окончив школу круглым отличником, шестнадцати лет от роду поступил в колледж – чтобы оплачивать учебу, пришлось подрабатывать гитаристом на танцах, а сразу после выпуска – в докторантуру по специальности «Клиническая психология» в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, в результате чего уже в двадцать четыре года обзавелся докторской степенью. Потом поработал в интернатуре – для этого пришлось отъехать на Север, в психиатрический институт имени Лэнгли Портера, и вернулся в Эл-Эй[7], чтобы закончить аспирантуру для обладателей докторской степени в Западном педиатрическом центре. Покончив на этом с учебой, получил штатную должность врача в клинике и одновременно преподавателя медицинской школы при упомянутом центре. Одного за другим принимал пациентов и успевал еще в огромном количестве плодить научные статьи.

В двадцать девять стал уже адъюнкт-профессором по педиатрии и психологии, а также директором программы поддержки детей, страдающих физическими заболеваниями. Титул к тому времени был у меня уже такой длинный, что мои секретарши просто не могли запомнить его целиком, но я все продолжал усиленно публиковаться, воздвигая себе бумажную башню, в которой в основном и обитал: тематические и статистические исследования, контролируемые эксперименты, монографии, главы для учебников… Выпустил даже отдельным томом собственный научный труд касательно психологических последствий хронических заболеваний у детей.

Статус был хоть куда, а вот оплата труда – не очень. В общем, пришлось взять совместительство – стал принимать пациентов еще и частным порядком, для чего арендовал кабинет у одного пафосного психоаналитика с Беверли-Хиллз. Количество приемов возросло настолько, что я работал по семьдесят часов в неделю и метался между клиникой и кабинетом, словно обезумевший рабочий муравей.

Вдобавок сразу возник вопрос подоходного налога. Начав более или менее прилично зарабатывать, я с изумлением узнал, что ежегодно должен выкладывать государству такую сумму, на которую буквально недавно этот самый год совершенно безбедно существовал. Выяснилось, что есть вполне законные способы если и не избежать налогов, то по крайней мере весьма существенно их уменьшить, и среди них – инвестиции в определенные отрасли. Я нанимал и увольнял бухгалтеров, накупил в Калифорнии недвижимости – еще до покупательского бума, – продал ее с совершенно астрономической прибылью и тут же купил еще. Вписался даже в управляющие одного многоквартирного жилого комплекса – вот вам еще пять-десять рабочих часов в неделю. Содержал целый батальон обслуживающего персонала – садовников, водопроводчиков, маляров, электриков… На Рождество получал столько подарочных календарей, что вешать было некуда.

К тридцати двум годам пахал уже буквально на пределе человеческих возможностей – не помню, когда и выспаться-то нормально удавалось. Только встал – и сразу опять на работу. Даже бороду отпустил, чтобы сэкономить пять минут, которые требовались на бритье! Когда вспоминал, что надо бы поесть, то хватал первое попавшееся из торгового автомата и заглатывал прямо на ходу, мчась по больничному коридору с блокнотом в руке и во вздувшемся белом халате, словно какой-то безумный профессор из кино. Я был «человеком высокой миссии» – хотя, по зрелому размышлению, не такой уж высокой и в чем-то даже сомнительной.

Я преуспевал.

На какие-то романы при таком образе жизни времени практически не оставалось. Приходилось довольствоваться случайными связями – скоротечными, бессмысленными и ни к чему не обязывающими перепихонами с медсестрами, врачихами, студентками и социальными работницами. До сих пор не могу забыть ту секретаршу, длинноногую блондинку лет сорока с небольшим, которая в больничной канцелярии затащила меня за уставленные историями болезни шкафы и добрых двадцать минут выжимала из меня все соки.

Днем я заседал на больничных совещаниях, корпел над бумагами, подавлял бунты младшего медперсонала, тушил то и дело возникающие в трудовом коллективе скандалы и свары, а после вновь усаживался за бумаги. Вечерами с головой окунался в поток родительских жалоб, к которому в конце концов привыкает любой детский психотерапевт, и параллельно с увещеванием родителей в меру сил вправлял мозги их юным отпрыскам.

В свободное время опять разбирался с жалобами – на сей раз от собственных жильцов, проглядывал «Уолл-стрит джорнал», дабы оценить собственные приобретения и потери, и разбирал гору поступившей корреспонденции – писали мне, похоже, в основном всякие беловоротничковые и белозубые проныры, каждый из которых знал абсолютно стопроцентный способ озолотить меня с ног до головы. В один прекрасный день я с изумлением узнал, что номинирован на звание «Выдающегося молодого бизнесмена» – какая-то непонятная контора осчастливила меня этим известием в надежде, что всего за сто долларов я куплю у нее облаченный в кожаный переплет алфавитный указатель счастливчиков, тоже удостоившихся подобной чести. Временами прямо посреди белого дня я вдруг чувствовал удушье – но тут же встряхивался, мотал головой и старался не обращать на это внимания. Копаться в себе просто не было времени.

В самую гущу всего этого безумного водоворота и занесло Стюарта Хикла.

Хикл был человечек тихий и незаметный – бывший лаборант на пенсии. Такому бы в каком-нибудь ситкоме простака-соседа играть – высокий, сутулый, хорошо за пятьдесят, вязаная кофта, старая трубка в зубах… За очками в черепаховой оправе, сидящими на тонком, слегка вздернутом носу, – белесые глаза, цветом похожие на воду после мытья посуды. Добрая улыбка, мягкие манеры…

А еще – нездоровое стремление лезть руками в интимные места маленьких детей.

Когда полиция в конце концов до него добралась, у него конфисковали больше пятисот цветных фотографий, на которых Хикл развлекался подобным образом со множеством малышей двух- трех- четырех- и пятилетнего возраста – с мальчиками и девочками, белыми и черными. В плане пола и расы он не отличался особой разборчивостью. Заботили его лишь возраст и полная беззащитность.

Когда я впервые увидел эти фото, заставила меня вздрогнуть даже не клиническая прямота сюжетов, пусть и сама по себе весьма тошнотворная. Нет, это было то, что таилось в глазах всех этих детей, – ранимость, испуг, но при этом и понимание. Их взгляды словно бы говорили: «Я знаю, что так нельзя. Почему это происходит со мной?» Это проглядывало на каждом из кадров, в лице даже самой крошечной из жертв.

Я увидел перед собой не каких-то абстрактных жертв насилия, а живых маленьких людей. Осквернению подверглись не только тела – осквернены были в первую очередь души.

Мне стали сниться кошмары.

Доступ к маленьким детям имелся у Хикла попросту уникальный. Его жена, сирота-кореянка, с которой он познакомился во время военной службы в Сеуле, содержала преуспевающий частный детский садик в богатом и престижном Брентвуде.

«Уголок Ким» пользовался незыблемой репутацией одного из лучших мест, где можно спокойно оставить своих малолетних отпрысков – когда нужно поработать, сходить куда-нибудь поразвлечься или просто побыть в одиночестве. Когда разразился скандал, садик работал уже лет десять, и, несмотря на неопровержимые свидетельства, множество людей по-прежнему отказывались верить, что все это время «Уголок» служил настоящей кормушкой для педофила, отправляющего там свои гнусные ритуалы.

Это было жизнерадостного и приветливого вида заведение, целиком занимавшее большой двухэтажный дом на тихой жилой улочке неподалеку от университета. В последний год своего существования садик ежедневно принимал более сорока детишек – в основном из зажиточных семей. Подавляющее большинство воспитанников Ким Хикл составляли совершеннейшие малыши, поскольку возглавляемое ею учреждение относилось к тем очень немногим, куда принимали детишек, еще не приученных пользоваться туалетом.

В доме имелся подвал – большая редкость в наших подверженных регулярным землетрясениям краях, – и как раз в этом сыром и мрачном помещении со множеством закоулков полиция и провела большую часть времени. Здесь нашли старую армейскую раскладушку, холодильник, ржавый умывальник и тысяч на пять долларов разнообразной фототехники. Особо тщательному исследованию подверглась раскладушка, поскольку именно она и оказалась основным источником ключевых улик – волос, крови, пота и семени.

Журналисты набросились на дело Хикла со вполне ожидаемым пылом. История была сочная, затрагивающая первобытные чувства и вызывающая в памяти детские страшилки в духе «Черной Руки» и прочих чудищ, скрывающихся под кроватью. В вечерних новостях показывали, как Ким Хикл убегает от толпы репортеров, закрыв лицо руками. Она стояла на том, что абсолютно ничего не знала. Доказательств ее причастности не отыскалось, так что садик просто закрыли, отобрали у нее лицензию и на этом успокоились. Ким быстро оформила развод и скрылась в неизвестном направлении.

Лично у меня имелись большие сомнения касательно ее невиновности. Я достаточно насмотрелся подобных случаев, чтобы знать: жены растлителей малолетних часто тоже не остаются в стороне, прямо или опосредованно потворствуя их грязным занятиям. Обычно это те женщины, которые испытывают отвращение к сексу и физической близости и, дабы уклониться от исполнения супружеских обязанностей, подыскивают своим мужчинам замещающих партнеров. Старый анекдот про гарем в самом своем холодном и жестоком варианте: раз мне довелось столкнуться со случаем, когда отец по очереди, строго по расписанию спал с тремя своими дочерьми, и за соблюдением этого расписания следила как раз их мамаша.

Вот и тут мне было трудно поверить, что Ким Хикл просто играла с малышами в кубики, пока Стюарт измывался над очередным ребенком в подвале. Тем не менее ее отпустили на все четыре стороны.

Самого же Хикла бросили на растерзание волкам. Телекамеры работали на износ. Каждая мелочь тут же выдавалась в эфир – с комментариями наиболее словоохотливых моих коллег, – газеты разразились передовицами на тему защиты прав детей…

Весь этот шабаш длился две недели, после чего история потеряла остроту, вытесненная с телеэкрана и газетных страниц репортажами о прочих мерзостях. К несчастью, в Лос-Анджелесе нет недостатка в зловещих сюжетах. Город постоянно изрыгает из себя всякую дрянь, словно какое-то хищное насекомое – свои кровожадные личинки.

* * *

Через три недели после ареста Хикла к громкому делу привлекли и меня. Ажиотаж вокруг него давно спал, и кому-то наконец-то пришло в голову уделить внимание и жертвам.

Для жертв же самый ад тем временем только начинался.

Дети просыпались среди ночи от собственного крика. Малыши, уже умеющие пользоваться туалетом, начинали опять справлять нужду в постель. Совсем недавно тихие, хорошо воспитанные детки вдруг начинали драться, лягаться и кусаться без всяких провокаций со стороны. Сообщалось о многочисленных жалобах на боли в животе и о прочих необъяснимых физических симптомах, равно как и классических признаках депрессии – потере аппетита, апатии, отказе от общения…

Родители, охваченные чувством вины и стыда, постоянно натыкались на обвиняющие взгляды родственников и знакомых – на самом деле или только в собственном воображении. Мужья и жены отворачивались друг от друга. Некоторые из них принялись безбожно баловать пострадавших отпрысков, лишь усугубляя ситуацию и вызывая ревность среди других детей в семье. Позже некоторые из таких братьев и сестер признались, что и сами были бы не прочь подвергнуться растлению, чтобы с ними тоже нянчились подобным образом, – после чего терзались чувством вины за подобные мысли.

Разваливались целые семьи, страдания которых совершенно затерялись на фоне благородного негодования общественности, жаждавшей крови Хикла. Наверное, все это так и было бы предано забвению, а семьи пострадавших детей навсегда остались бы наедине со своим горем, виной и страхами, если б не тот факт, что среди филантропов, входящих в совет директоров Западного педиатрического центра, оказалась могущественная тетя одной из жертв, которая на очередном заседании громогласно вопросила, какого же черта центр сидит на жопе ровно и как тут вообще с чувством общественного долга. Председатель совета сразу взял под козырек, тем более что заодно увидел шанс получить хорошую прессу. Последняя публикация с упоминанием Западного педиатрического касалась сальмонеллы в капустном салате, обнаруженной в больничной столовке, так что положительный пиар оказался бы весьма кстати.

Главврач тут же выпустил пресс-релиз, анонсирующий программу психологической реабилитации жертв Стюарта Хикла – со мной в качестве ведущего психотерапевта. Сам я был об этом ни сном ни духом, пока не открыл свежую «Таймс».

Когда я на следующее утро пришел к нему, меня немедленно препроводили в кабинет. Главврач, хирург-педиатр, не оперировавший уже лет двадцать и давно обзаведшийся покровительственными замашками раскормленного бюрократа, восседал за сверкающим письменным столом размером с хоккейное поле и улыбался во всю ширь.

– Что за дела, Генри? – Я протянул ему газету.

– Присаживайся, Алекс. Я как раз собирался тебе звонить. Совет решил, что ты идеально – ну просто лучше всех – подходишь для этого дела.

– Весьма польщен.

– Все помнят твою великолепную работу с Броунингами.

– Броунеллами.

– Ну да, не суть.

Пятеро юных Броунеллов выжили в катастрофе легкого самолета в горах Сьерра-Невада, унесшей жизни их родителей. Дети были травмированы и физически, и психологически – солнечные ожоги, крайнее истощение, амнезия, потеря речевых функций… Я не покладая рук работал с ними два месяца, и это попало в газеты.

– Знаешь, Алекс, – продолжал главврач, – в попытках совместить высокие технологии и самопожертвование, которые и лежат в основе современной медицины, мы зачастую совершенно упускаем из виду как раз человеческий фактор.

Круто загнул, прямо как с трибуны. Я очень надеялся, что он не забудет эти слова при планировании очередного ежегодного бюджета.

Главврач еще какое-то время гладил меня по шерстке, разглагольствуя о «передовом крае гуманистических устремлений», на котором должна располагаться наша больница, после чего улыбнулся и подался ко мне всем телом.

– А кроме того, я вижу во всем этом немалый исследовательский потенциал, так что как минимум две-три публикации к июню тебе обеспечены.

В июне мне, адъюнкту, предстояло получение полноценного профессорского звания, а главврач был членом квалификационной комиссии.

– Генри, по-моему, вы взываете к моим низменным инстинктам.

– Боже упаси! – Он лукаво подмигнул. – Наша главная задача – просто помочь всем этим несчастным детишкам, ставшим жертвами гнусного насилия.

И, покачав головой, добавил:

– Какая мерзость… Этого типа надо попросту кастрировать.

Чисто хирургический подход к делу.

* * *

Я с обычной для себя одержимостью с головой ушел в разработку программы реабилитации. Терапевтические сеансы мне разрешили проводить в моем частном кабинете – при условии, что вся слава достанется Западному педиатрическому.

Главной моей задачей было помочь членам семей высказать чувства, которые они прятали где-то глубоко в себе с тех самых пор, как подпольные обряды Хикла оказались выставленными на всеобщее обозрение, подвигнуть их поделиться этими чувствами с товарищами по несчастью и понять, что они не одиноки. Для этого я разработал интенсивную шестинедельную программу терапии, в основном групповой – для детей, родителей, братьев и сестер, полных семей – с проведением при необходимости индивидуальных сеансов. Подписались на нее восемьдесят процентов семей, и никто в итоге не соскочил. Собирались мы по вечерам в моем офисе в Уилшире, когда в опустевшем здании воцарялась гулкая звенящая тишина.

Бывали вечера, когда после таких сеансов, на которых людское несчастье изливалось на меня, словно кровь из разверстой раны, я чувствовал себя совершенно опустошенным – и физически, и эмоционально. Пусть никто не пытается убедить вас в обратном: более изматывающее тело и душу занятие, чем психотерапия, трудно себе и представить. Чем мне только не доводилось заниматься в жизни – от сбора морковки под палящим солнцем до заседаний в шикарных начальственных кабинетах, – но ничто не сравнится с грузом человеческого горя, которому вы пытаетесь противостоять час за часом, и ответственности за то, чтобы облегчить это горе при помощи только собственного разума и речей. В лучшем случае вас ждет невероятный душевный подъем – когда вы видите, что пациент наконец открылся, задышал полной грудью, освободился от боли. В худшем – это все равно как барахтаться в выгребной яме, отчаянно пытаясь устоять на ногах, когда вам на голову один за другим обрушиваются все новые и новые потоки нечистот.

Лечение оправдывало себя. У детишек опять заблестели глазенки. Их семьи постепенно вылезли из своей скорлупы, стали помогать друг другу. Со временем мое участие свелось к роли молчаливого наблюдателя.

За несколько дней до последнего сеанса мне позвонил репортер из «Новостей национальной медицины» – не слишком-то известного листка для врачей. Звали его Билл Робертс, он как раз оказался у нас в городе и желал взять у меня интервью. Давно пора, мол, привлечь внимание практикующих педиатров к вопросам последствий растления малолетних. Дело было вроде стоящее, и я согласился на встречу.

В половине восьмого вечера я выехал с больничной автостоянки и направился к западу. Пробки уже рассосались, и до черной башни из стекла и гранита, в которой располагался мой офис, я добрался уже к восьми. Оставил машину на подземной парковке, прошел через двойные стеклянные двери в тихий вестибюль, где лишь негромко наигрывала фоновая музыка, и поднялся в лифте на шестой этаж. Двери разъехались по сторонам, я вышел в коридор, свернул за угол – и непроизвольно остановился.

Никто меня не ждал – что выглядело странно, поскольку большинство репортеров, с которыми мне до сих пор приходилось иметь дело, отличались пунктуальностью.

Приближаясь к двери своего офиса, я увидел острый треугольник света, косо пересекающий коридор. Дверь была приоткрыта где-то на дюйм. Интересно, подумалось мне, уж не впустил ли Робертса кто-нибудь из уборщиков, работающих в ночную смену? Если так, то придется серьезно поговорить с управляющим, напомнить ему о правилах безопасности в здании.

Подойдя к двери вплотную, я сразу понял: что-то тут не так. Вокруг дверной ручки – царапины, на ковре под ней – металлические опилки. И все же, словно следуя какому-то сценарию, вошел внутрь.

– Мистер Робертс?

Приемная была пуста. Я прошел из нее в кабинет. Человек на диване не был Биллом Робертсом. Я никогда с ним не встречался, но сразу его узнал.

На мягких подушках, как кукла, раскинулся Стюарт Хикл. Голова – вернее, то, что от нее осталось, – привалилась к стене, глаза отсутствующе уставились в потолок. Одна рука покоилась возле влажного пятна у паха. У него была эрекция. На шее рельефно выдавались вздувшиеся вены. Другая рука безвольно прикрывала грудь. Палец застыл на спусковом крючке маленького вороненого пистолета, который висел на нем рукояткой вниз – дуло в дюйме от полуоткрытого рта Хикла. На стене за головой – ошметки мозгов, крови и кости. Алые росчерки выделялись на бледно-зеленом рисунке обоев, будто накаляканные рукой младенца. Густые струйки того же цвета вытекали из носа, ушей и рта. В кабинете стоял запах фейерверка и человеческих испражнений.

Я бросился к телефону.

* * *

Заключение коронера оказалось коротким: смерть в результате самоубийства. В окончательном варианте оно звучало примерно так: с момента задержания Хикл испытывал сильную депрессию и, словно японский самурай, в преддверии суда предпочел смерть публичному унижению. Это он, представившись Биллом Робертсом, назначил мне встречу, это он взломал замок и сам вышиб себе мозги. Когда в полиции мне проиграли магнитофонную запись его признания, я действительно уловил определенную схожесть голоса Хикла с тем, что я слышал по телефону во время разговора с «Робертсом», – по крайней мере, достаточную схожесть, чтобы с ходу ее не отрицать.

Что же касается причин, по которым он избрал для своей лебединой песни именно мой кабинет, то и на это у моих коллег-мозгоправов сразу нашелся простой ответ: исцеляя его жертв, я стал для него символической фигурой отца, устраняющего причиненный им ущерб. Его смерть стала столь же символическим жестом покаяния.

Конец пьесы.

Но даже самоубийства – а тем более связанные с уголовными делами по тяжким статьям – необходимо расследовать, подчистив все возможные хвосты. И тут началось обычное бодание между двумя полицейскими департаментами – Беверли-Хиллз и города Лос-Анджелеса. Стороны старательно пытались спихнуть дело друг другу, оперируя обычными в таких случаях формальными резонами. В Беверли-Хиллз признавали, что самоубийство имело место на их «земле», но ссылались на то, что оно вторично по отношению к первоначальным преступлениям, совершенным на территории дивизиона Западного Лос-Анджелеса. Там и рады были бы перекинуть его обратно, но дело по-прежнему светилось в газетах, и департаменту меньше всего хотелось обвинений в отлынивании от исполнения своих обязанностей и бюрократизме.

Западному Лос-Анджелесу этот подарочек в итоге и достался. А если точнее, достался он детективу отдела убийств Майло Бернарду Стёрджису.

* * *

Проблемы начались у меня лишь где-то через неделю после обнаружения тела Хикла – нормальная задержка, поскольку первое время мозг просто отказывался воспринимать случившееся и пребывал в некотором оцепенении, тем более после всего того негатива, что вывалился на меня в ходе работы. Поскольку как профессиональному психологу с подобными вещами мне и полагалось управляться, никому и в голову не приходило справляться о моем собственном самочувствии.

Перед лицом детей и их родственников я прекрасно держал себя в руках, воздвигнув перед ними фасад спокойствия, профессиональной компетентности и открытости. Полностью владел ситуацией – по крайней мере, на вид. На одном из сеансов мы поговорили и о смерти Хикла – с акцентом не на самом насильнике, а на его жертвах, на их собственном восприятии случившегося.

Последний сеанс, по сути, превратился в вечеринку, на которой все меня благодарили, обнимали и даже подарили мне репродукцию «Психолога» Брэгга[8] в рамке. И дети, и взрослые отлично повеселились, посмеялись и повалялись на ковре, ликуя по поводу своего выздоровления и – частично – по поводу смерти своего мучителя.

Домой я добрался только около полуночи и, закутавшись в одеяла, вдруг ощутил пустоту, холод и беспомощность, словно брошенный всеми сиротка на пустынной дороге. На следующее утро эти тревожные симптомы проявились в полную силу.

Я стал суетлив, никак не мог как следует сосредоточиться. Эпизоды затрудненного дыхания участились и усилились. Постоянно накатывала тревога, тошнотворно крутило в животе, охватывало предчувствие смерти.

Пациенты начали спрашивать меня, всё ли со мной в порядке. Я, наверное, просто-таки источал тревогу, поскольку все труднее становилось отвлечь их от меня самого и заставить сосредоточиться на собственных проблемах.

У меня хватало знаний понять, что происходит, но недоставало проницательности, чтобы сделать правильные выводы.

Дело было не в том, что я нашел труп – ко всяким шокирующим событиям я уже вроде давно привык, – но обнаружение тела Хикла стало тем катализатором, который и загнал меня в широкомасштабный кризис. Теперь, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что лечение его жертв отсрочило мое попадание в жернова на шесть недель, и по окончании процесса у меня образовалось порядочно времени, чтобы наконец покопаться в себе – весьма опасное занятие. И мне очень не понравилось то, что я в себе накопал.

Мне открылось, что на самом-то деле я один как перст, что живу в практически полной изоляции, что во всем мире у меня нет ни одного настоящего друга. Почти десять лет единственными живыми людьми, с которыми я общался, были мои пациенты, а от пациентов по определению ничего не получишь – они могут только брать.

Чувство одиночества становилось все более болезненным. Я еще глубже ушел в себя, погрузившись в глубочайшую депрессию. На работе сказался больным, отменил прием частных пациентов и целыми днями не вылезал из постели, смотря какие-то бесконечные сериалы.

Звук и свечение телевизора омывали меня, словно какой-то мерзкий парализующий наркотик, – отупляя, но не исцеляя.

Я почти ничего не ел и очень много спал, чувствуя себя тяжелым, слабым и бесполезным. Снял телефонную трубку с аппарата и выходил из дому только для того, чтобы протолкнуть скопившуюся почту – в основном всякий рекламный хлам – через щель в двери и вновь спрятаться в своем убежище.

На восьмой день такого кладбищенского существования у моей двери появился Майло, чтобы задать мне вопросы. В руках у него был большой блокнот, прямо как у психоаналитика. Только вот на психоаналитика он ничуть не походил – крупный, обрюзгший, лохматый малый в такой одежде, будто он в ней же и спал.

– Доктор Алекс Делавэр? – Майло показал мне свой значок.

– Угу.

Он представился и уставился на меня. На мне был обтрепанный купальный халат. Давно не стриженная бородка достигла раввинских пропорций, а прическа походила на наэлектризованную посудную мочалку.

– Надеюсь, ничему не помешал, доктор. У вас на работе мне дали ваш домашний номер, но телефон вроде как не работает.

Я впустил его, и он уселся, обозревая мои владения. На обеденном столе громоздились футовые стопки неоткрытых писем. В доме было темно, занавески задернуты, и воняло затхлостью. На телеэкране мерцали «Дни нашей жизни»[9].

Майло положил свой планшет на колено и сообщил, что опрос чисто формальный – для коронерского дознания. А потом принялся расспрашивать меня про тот вечер, когда я обнаружил тело, иногда перебивая, чтобы прояснить какой-то момент, почесываясь, делая пометки в блокноте и озираясь по сторонам. В ходе этой процедуры я маялся, отвечал невпопад, так что ему приходилось повторять свои вопросы. А иногда я говорил так тихо, что Майло просил меня повторить мои ответы.

Минут через двадцать он спросил:

– Доктор, как вы себя чувствуете?

– Отлично.

Прозвучало это без особой убежденности.

– Ну хорошо-о… – протянул детектив, покачав головой, задал еще несколько вопросов, после чего отложил карандаш и нервно хохотнул. – Знаете, как-то непривычно спрашивать у доктора, как он себя чувствует.

– Пусть это вас не беспокоит.

Он продолжил меня опрашивать, и даже сквозь окутавший мозги туман я уловил, какая любопытная у него техника. Майло перескакивал с темы на тему, не придерживаясь какой-либо четкой линии опроса. Это выбило меня из равновесия и заставило насторожиться.

– Вы помощник профессора в мединституте?

– Адьюнкт-профессор.

– Надо же, а по возрасту и не скажешь…

– Мне тридцать два. Рано начал.

– Угу… Сколько у вас детей в программе?

– Около тридцати.

– А родителей?

– Где-то десять-одиннадцать семейных пар и еще с полдюжины родителей-одиночек.

– Приходилось говорить про мистера Хикла в ходе лечения?

– Это конфиденциальная информация.

– Конечно, сэр. И лечением вы занимаетесь в рамках вашей работы в… – он сверился со своими записями, – Западной педиатрической больнице?

– Это была добровольная работа, связанная с больницей.

– То есть вам за нее не заплатили?

– Я продолжаю получать зарплату, и в больнице меня освободили от прочих обязанностей.

– И отцы в ваши группы тоже входили.

– Да.

По-моему, я уже упоминал про семейные пары!

– Насколько я понимаю, кое-кто из этих ребят довольно зол на мистера Хикла.

Мистера Хикла. Только полицейские могут быть настолько изысканно вежливы, что даже мертвый извращенец для них тоже «сэр». Можно предположить, что между собой они все-таки используют другие термины. Подобный невыносимый этикет – способ воздвигнуть барьер между копом и гражданским лицом.

– Это тоже конфиденциально, детектив.

Майло ухмыльнулся – типа за спрос денег не берут – и что-то нацарапал в блокноте.

– А почему так много вопросов про это самоубийство?

– Таков порядок, – автоматически ответил он, не поднимая взгляда. – Не хотелось бы что-нибудь упустить. – Отсутствующе уставился на меня, после чего спросил: – Вам с этими группами кто-нибудь помогал?

– Я поощрял участие членов семей – чтобы они помогли сами себе. Из профессионалов был только я один.

– Взаимное консультирование? «Равный – равному»?[10]

– Совершенно верно.

– У нас в департаменте тоже такое завели, – заметил Майло без особого одобрения в голосе. – Короче, они там сами рулили.

– Начали со временем. Но я всегда при этом присутствовал.

– У кого-нибудь из них имелся ключ от вашего офиса?

Ага!

– Это совершенно исключено. Так вы считаете, что кто-то из этих людей убил Хикла и представил все как самоубийство?

Еще бы он так не считал! Такое же подозрение возникало и у меня.

– Я не делаю поспешных выводов. Пока что только собираю информацию.

Этот малый был достаточно уклончив, чтобы самому быть психоаналитиком.

– Понятно.

Внезапно Майло встал, захлопнул блокнот и убрал карандаш.

Я поднялся, чтобы проводить его к выходу, но вдруг покачнулся. В глазах у меня потемнело.

* * *

Первым, что я увидел, когда окружающий мир вновь обрел ясность, была нависшая надо мной его огромная уродливая физиономия. Я почувствовал сырость и холод. В руках Майло держал посудную губку, с которой на лицо мне капала вода.

– У вас был обморок. Как вы?

– Отлично.

Я был далек от «отлично» как никогда.

– Видок у вас не из лучших. Может, позвать доктора, доктор?

– Нет.

– Точно?

– Не надо. Ерунда. Просто гриппую уже несколько дней. Надо, наверное, что-то в желудок закинуть…

Майло направился в кухню и вернулся со стаканом апельсинового сока. Медленно потягивая его, я начал чувствовать себя получше. Сел, стал сам держать стакан.

– Спасибо.

– Защищаем и служим, как говорится.

– Со мной уже все нормально. Если у вас нет больше вопросов…

– Нет. На данный момент пока всё.

Детектив встал и открыл несколько окон – свет резко ударил мне в глаза. Выключил телевизор.

– Не хотите что-нибудь поесть, пока я не ушел?

До чего же странный человек, просто материнская забота!

– Все нормально.

– Ладно, доктор. Вы уж поаккуратней.

Мне жутко хотелось, чтобы он наконец свалил. Но когда шум мотора его машины стих вдали, я почувствовал какую-то странную дезориентацию. Не подавленность, как раньше, а возбуждение, беспокойство; просто места себе не находил. Попробовал посмотреть «Как вращается мир»[11], но никак не мог сосредоточиться. Теперь бессмысленные диалоги вызывали у меня одно лишь раздражение. Взялся было за книгу, но слова не складывались в осмысленные фразы. Глотнул апельсинового сока, но от него только остался противный вкус во рту и запершило в горле.

Вышел в патио и смотрел в небеса до тех пор, пока перед глазами не заплясали светящиеся круги. Кожа зудела. Птичье пение раздражало. Я не мог усидеть на месте.

Так прошел почти весь день. Мерзко.

А в половине пятого он мне позвонил.

– Доктор Делавэр? Это Майло Стёрджис. Детектив Стёрджис.

– Чем могу помочь, детектив?

– Как себя чувствуете?

– Гораздо лучше, спасибо.

– Это хорошо.

Наступила тишина.

– Гм, доктор, я, наверное, лезу не в свое дело…

– Это вы о чем?

– Понимаете, во Вьетнаме я служил в медсанчасти. Мы там порядком насмотрелись на то, что вы называете острой реакцией на стресс. Просто подумал, не стоит ли…

– По-вашему, она у меня и есть?

– Ну…

– И что же там прописывали от нее во Вьетнаме?

– Мы как можно быстрее возвращали пострадавших в зону боевых действий. Чем дольше они избегали боя, тем хуже им становилось.

– И вы думаете, мне так и следует поступить? Нырнуть обратно в самую гущу событий?

– Не могу сказать, доктор. Я не психолог.

– Как диагнозы ставить – так психолог, а как лечить – так…

– Ну хорошо, доктор. Просто хотел узнать, как…

– Нет. Погодите. Простите меня. Вы просто молодец, что позвонили.

Растерянный, я терялся в догадках, что за скрытый мотив мог им двигать.

– Ну да. Нет проблем.

– Нет, вправду спасибо. Из вас получился бы просто офигительный мозгоправ, детектив.

Майло рассмеялся:

– Иногда это тоже часть нашей работы, сэр.

После того как он повесил трубку, я впервые за несколько последних дней почувствовал себя человеком. На следующее утро уже сам позвонил ему в управление Западного дивизиона и предложил выпить по стаканчику.

Встретились мы в заведении под названием «У Анжелы», прямо через дорогу от полицейского управления Западного Лос-Анджелеса на бульваре Санта-Моника – кофешопе с прокуренным коктейль-баром в глубине, населенным группками крупных, важного вида мужчин. Я заметил, что практически никто из них не признал Майло, что показалось мне необычным. Я всегда считал, что после службы копы только и делают, что толкутся по барам, панибратствуя с кем ни попадя. Эти же люди выпивали так, будто это была какая-то серьезная работа, – торжественно и тихо.

У Майло и вправду имелись все задатки психотерапевта. Отхлебнув «Чивас» и откинувшись в кресле, он предоставил говорить мне. Больше никаких допросов. Детектив слушал, а я раскрывал ему душу.

Хотя под конец вечера он уже и сам разговорился.

* * *

В течение двух последующих недель мы с Майло выяснили, что у нас очень много общего. Мы были примерно одного возраста – он всего на десять месяцев старше – и оба родились в рабочих семьях в относительно небольших городках. Его отец был сталелитейщиком, мой – электромонтажником. Учился он тоже хорошо – с отличием закончил Государственный университет Пердью в Огайо, после чего получил степень магистра по литературе в Индианском университете в Блумингтоне. Перед тем как его призвали на срочную, собирался стать учителем. Два года во Вьетнаме каким-то образом превратили его в полицейского.

Впрочем, Майло отнюдь не считал, что эта работа идет как-то вразрез с его интеллектуальными устремлениями. Детективы-«убойщики», просветил он меня, – это самая интеллигентная часть любого полицейского департамента. Расследование убийства требует не грубой физической силы, а напряженной работы головой. Ветераны этого отдела зачастую нарушают правила и не носят оружия – зато карандаши и шариковые ручки у них чуть ли не в каждом кармане. Пистолет у Майло все-таки имелся, хотя, по его признанию, на самом-то деле он вполне мог без него обойтись.

– Это настоящие «белые воротнички», Алекс – куча бумажной работы, постоянное принятие решений, внимание к деталям.

Ему нравилось быть копом, нравилось ловить преступников. Иногда он подумывал, не попробовать ли заняться чем-нибудь другим, но так и не пришел к мысли, чем именно.

Нашлись у нас и другие общие интересы. Оба в свое время занимались боевыми искусствами. Майло прошел курсы самообороны – всего понемногу, еще в армии. Я начал заниматься фехтованием и карате еще в старших классах. Должную физическую форму мы оба давно безнадежно потеряли, но тешили себя мыслью, что всегда можем восстановиться – дайте только повод. Оба любили вкусно поесть, послушать хорошую музыку и ценили собственную независимость, избегая шумных сборищ и излишнего общения.

Понимание между нами крепло изо дня на день.

Недели через три после нашего знакомства Майло признался мне в своей гомосексуальности. Я был застигнут врасплох и даже не нашелся что и сказать.

– Я это тебе потому говорю, чтобы ты не подумал, будто я просто подбиваю к тебе клинья.

Мне тут же стало стыдно, поскольку именно такая мысль первым делом и пришла мне в голову.

Принять то, что он гей, оказалось поначалу непросто, несмотря на всю мою профессиональную искушенность. Все факты были мне давно известны. Что практически в любой социальной группе их от пяти до десяти процентов. Что большинство из них выглядят в точности как мы с вами. Что они могут быть абсолютно кем угодно – мясниками, пекарями, операми-убойщиками. Что большинство из них довольно уравновешенны и эмоционально стабильны.

И все же стереотипы глубоко внедрились в мозг. Вы сразу представляете себе жеманных женоподобных существ с визгливыми голосами, бритоголовых качков, туго затянутых в черную кожу, вертлявых юнцов с тщательно подбритыми усиками, в фирменных маечках и полувоенных штанах, или лесбиянок в тяжеленных ботинках.

Майло ни капли не походил на гомика.

Но к таковым принадлежал и несколько лет чувствовал себя в этой роли вполне уютно. Свою ориентацию он особо не скрывал, но и не выставлял напоказ.

Я спросил его, знают ли об этом его коллеги.

– Угу. Не в том смысле, что это записано в личном деле. Просто многие в курсе.

– И как они к тебе относятся?

– Не слишком-то одобрительно, смотрят довольно косо. Но вообще-то следуют принципу «живи сам и дай жить другим». Народу вечно не хватает, а я более чем справляюсь. Чего им еще хотеть? Заполучить проблемы с Союзом защиты гражданских свобод и потерять в придачу хорошего детектива? Вот Эд Дэвис[12], тот да, гомофоб был такой, что пробы негде ставить. Но его теперь нет, и это совсем неплохо.

– Ну, а другие детективы?

Он пожал плечами:

– Оставили меня в покое. Мы разговариваем о делах. На свидания вместе не ходим.

Вот и объяснилось, почему те типы в «Анжеле» его якобы не замечали.

Стал чуть более понятен и альтруизм Майло, его готовность мне помочь. Он хорошо знал, каково это – быть одному. Гей в рядах полицейских обречен на роль отверженного. В компанию вас никогда не примут, как бы хорошо вы ни выполняли свою работу. А гей-сообщество всегда с подозрением относится к тем, кто выглядит и ведет себя как коп.

– Я решил, что стоит тебе рассказать, раз уж мы почти подружились.

– Да мне без разницы, Майло.

– Правда?

– Правда.

На самом-то деле кое-какие комплексы на этот счет у меня еще оставались, но какой я, к чертям, психолог, если не смогу с ними справиться?

* * *

Через месяц после того, как Стюарт Хикл засунул свой «двадцать второй» себе в рот и разукрасил собственными мозгами обои моего кабинета, я предпринял в своей жизни весьма решительные перемены.

Уволился из Западного педиатрического и закрыл свою частную практику. Всех своих пациентов передал бывшему студенту, первоклассному психотерапевту, который только начинал практиковать и нуждался в собственном деле. После начала работы с группами из «Уголка Ким» я брал очень мало новых направлений, так что расставание с привычным делом не вызвало ожидаемой тоски.

Продал жилой комплекс в Малибу – сорок квартир, которые купил семь лет назад, с большой выгодой. Избавился и от дома на две семьи в Санта-Монике. Часть денег – ту, что со временем должна была уйти на налоги, – вложил в высокодоходный валютный рынок. Остальное – в муниципальные ценные бумаги. Это не тот вид инвестиций, который мог сделать меня богаче, но он обеспечивал финансовую стабильность. Я решил, что два-три года смогу спокойно жить на проценты, если только не пущусь во все тяжкие.

Продал свой старый «Шеви-два» и купил «Кадиллак Севиль» семьдесят девятого года – это последний год, когда они выглядели достойно. Темно-оливковый, с коричневым кожаным салоном, мягким и тихим. Ездить я планировал немного, так что солидный пробег не играл особой роли. Выбросил большинство старой одежды и накупил новых шмоток, в основном из мягкой ткани – вязаной шерсти, вельвета, кашемира, туфель на резиновой подошве, всяких свитерочков, халатов, шортиков…

Впервые за все время после покупки дома прочистил трубы гидромассажной ванны, которой никогда не пользовался. Стал покупать продукты и пить молоко. Вытащил из футляра свой старый «Мартин» и бренчал на нем на балконе. Слушал пластинки. Читал ради удовольствия впервые после выпуска из школы. Загорел. Сбрил бороду и обнаружил, что у меня есть лицо, причем далеко не безобразное.

Встречался с хорошими женщинами. Встретил Робин, и тогда дела и вовсе пошли на лад.

Благословенное времечко! Считай, вышел на пенсию за шесть месяцев до своего тридцать третьего дня рождения.

Здорово было. Но всему хорошему когда-то приходит конец.

Глава 3

Последнее обиталище Мортона Хэндлера – если не считать морга – представляло собой роскошный жилой комплекс неподалеку от бульвара Сансет в Тихоокеанских Палисадах. Издалека он смахивал на разломанные в куски пчелиные соты – индивидуальные жилые блоки, соединенные галереями и переходами, были свободно раскиданы по склону холма без всякой видимой системы. Хотя кое-какая архитектурная мысль все же прослеживалась – из каждой из квартир открывался отличный вид на океан. Стиль – нечто псевдоиспанское: ослепительно-белые стены с текстурной штукатуркой, красные черепичные крыши, вычурные кованые решетки… Все свободные клочки земли густо засажены азалиями и гибискусами. И вдобавок множество всяких растений в огромных терракотовых горшках – кокосовые пальмы, фикусы, папоротники, которые смотрелись так, будто кто-то собрал их в кучу, чтобы перевезти на новое место.

Блок с квартирой Хэндлера располагался на одном из средних уровней. Входная дверь была опечатана длинной наклейкой с надписью «Департамент полиции Лос-Анджелеса», а ведущая к террасе дорожка изрядно затоптана грязными следами.

Майло провел меня через террасу, усыпанную разноцветными камешками и заставленную горшками с какими-то мясистыми растениями, к жилому блоку, расположенному наискосок от места преступления. Криво налепленные на его дверь буквы гласили: «УРАВЛЯЮЩИЙ», и я едва удержался, чтобы не позлословить по поводу этого «Ура» – ситуация была для этого не слишком подходящей.

Майло постучался.

Только сейчас я обратил внимание, насколько тут тихо. Жилых блоков в комплексе как минимум с полсотни, а вокруг по-прежнему ни души. Ни единого признака человеческого существования.

Выждав несколько минут, он занес было кулак, чтобы постучать еще раз, но тут дверь неожиданно открылась.

– Ой, простите. Я голову мыла.

Стоявшей на пороге женщине могло быть с равным успехом как двадцать пять лет, так и все пятьдесят. Бледная шелушащаяся кожа, большие карие глаза под выщипанными бровями. Тонкие губы. Чуть неправильный прикус. Волосы темно-русые – судя по прядкам, не уместившимся под накрученный на голову тюрбан из оранжевого полотенца. Одета в выцветшую рубашку с бежево-оранжевым рисунком и рыжие штаны в обтяжку. На ногах – темно-синие теннисные туфли. Глаза ее заметались между мной и Майло. Вид у нее был такой, будто в жизни она постоянно получала тумаки и теперь отказывалась верить, что нечто подобное не случится абсолютно в любой момент.

– Миссис Куинн? Это доктор Алекс Делавэр. Тот самый психолог, про которого я вам говорил.

– Очень приятно, доктор.

Рука у нее оказалась тоненькой, холодной и влажной, и она сразу же ее отдернула.

– Мелоди у себя в комнате, телик смотрит. В школу не пошла – ну как тут после такого-то?.. Пущай смотрит, хоть отвлечется немного.

Мы последовали за ней в квартиру.

Квартира – это еще сильно сказано. Скорее нечто вроде двух больших шкафов, придвинутых друг к другу. Постскриптум архитектора: «Эй, Эд, у нас тут еще четыреста квадратных футов нарисовалось в углу, в конце террасы у номера сто сорок два. Может, пришлепнем туда крышу, воткнем пару листов гипрока и назовем это помещением для управляющего? Посадим туда какого-нибудь безответного бедолагу, и пусть не жужжит – как-никак в Тихоокеанских Палисадах жить будет, не кот начхал…»

Почти все свободное пространство гостиной занимали диван в цветочек с приставным столиком из ДВП и телевизор. На стене – обрамленная в рамку репродукция заснеженной горной вершины, судя по всему, вырезанная из рекламного банковского календаря «Сбережения и займы», и несколько пожелтевших фотографий, с которых на нас смотрели какие-то сурового вида люди с недовольно поджатыми губами. Сделаны были эти снимки, похоже, чуть ли не во времена золотой лихорадки.

– Это мои бабушка с дедушкой, – пояснила миссис Куинн.

Отсюда виднелась кухонная кабинка, из которой доносился запах жарящегося бекона. На кухонном столе я заметил большой пакет чипсов со вкусом лука и сметаны, а также шестибаночную упаковку газировки «Доктор Пеппер».

– Классно.

– Они переехали сюда в тысяча девятьсот втором. Из Оклахомы.

Почему-то это прозвучало как извинение.

Из-за некрашеной деревянной двери доносились внезапные взрывы хохота, аплодисменты, удары гонга и трескучие звонки. Какая-то телевикторина.

– Вон там она – телик смотрит.

– Спасибо, миссис Куинн. Пусть себе пока смотрит. Мы позовем ее, когда будем готовы.

– Дневные передачи ей не посмотреть, всё в школе да в школе. Вот и смотрит теперь.

– Разрешите присесть, мэм?

– Ой, да-да, конечно!

Она суетливо заметалась по комнате, придерживая полотенце на голове. Принесла пепельницу, поставила на приставной столик. Мы с Майло уселись на диван, а себе хозяйка притащила раскладной пляжный стульчик из кухни. Несмотря на худобу, ляжки у нее были довольно мясистые. Вытащив пачку сигарет, она прикурила и сразу затянулась так, что ввалились щеки. Майло перешел к делу.

– Сколько лет вашей дочери, миссис Куинн?

– Бонита. Зовите меня Бонита. Мелоди еще совсем маленькая. Только семь в прошлом месяце стукнуло.

При упоминании дочери она почему-то особенно нервничала. Жадно затягивалась сигаретой, надолго задерживая дым внутри. Быстро сжимала и разжимала пальцы на свободной руке.

– Мелоди может оказаться единственной свидетельницей того, что произошло здесь вчера ночью. – Майло хмуро посмотрел на меня.

Я знал, о чем он думает. В комплексе от семидесяти до ста жильцов, а единственный свидетель – малолетний ребенок.

– Я боюсь за нее, детектив Стёрджис. Вдруг кто узнает? – Бонита Куинн уставилась в пол, словно если долго смотреть туда, то можно раскрыть все потаенные тайны бытия.

– Могу вас заверить, миссис Куинн, что никто ничего не узнает. Доктор Делавэр уже много раз выступал в роли специального консультанта полиции. – Врал Майло совершенно бесстыдно и бойко. – Он хорошо понимает, что все нужно держать в секрете. А потом, – протянул руку и похлопал ее по плечу (мне показалось, что сейчас она взовьется к потолку), – все психологи работают со своими пациентами только на конфиденциальной основе. Так ведь, доктор Делавэр?

– Именно так. – Сейчас явно не стоило влезать во всю эту мутоту касательно прав детей на личную жизнь – когда это конфиденциально, а когда нет.

Бонита Куинн издала какой-то странный писк, который я затруднился интерпретировать. Больше всего он походил на те звуки, которые издавали лягушки на наших лабораторных работах по физиологической психологии – сразу перед тем, как иголка шприца протыкала им череп.

– А этот ваш гипнотизм ничего там у ней не повредит?

Я переключился на своей голос профессионального мозгоправа – спокойный, умиротворяющий тон, который за годы был настолько отработан, что в нужный момент включался просто автоматически. Объяснил ей, что гипноз – никакое не волшебство, а всего лишь сочетание усиленной фокусировки внимания с глубоким расслаблением, что люди склонны вспоминать какие-то вещи более четко, когда они расслаблены, и что именно поэтому полиция применяет этот метод к свидетелям. Что дети более восприимчивы гипнозу, чем взрослые, потому что они менее замкнуты и подвержены фантазиям. Что это не больно, а на самом-то деле даже приятно для большинства детей и что вы не можете навсегда остаться в загипнотизированном состоянии или сделать в нем что-либо помимо своей воли.

– Любой гипноз, – заключил я, – на самом деле самогипноз. Моя роль сведется лишь к тому, чтобы просто помочь вашей дочери сделать то, что для нее совершенно естественно.

Бонита наверняка поняла не более десяти процентов из сказанного, но это, похоже, ее немного успокоило.

– Вот что правда, то правда – насчет естественного-то. Она только и делает, что мечтает всю дорогу. Грезит наяву.

– Вот именно. Гипноз – это как раз что-то вроде этого.

– Учителя постоянно жалуются, говорят, что она спит на ходу, оттого и не успевает… – Она обращалась ко мне так, будто ожидала, что я что-нибудь по этому поводу предприму.

Вмешался Майло:

– А Мелоди не рассказывала вам еще что-нибудь насчет того, что видела, миссис Куинн?

– Нет-нет! – Она выразительно помотала головой. – Мы про это с тех пор и не заговаривали.

Стёрджис вытащил свой блокнот и перелистнул несколько страниц.

– У меня тут записано, что Мелоди не могла уснуть и около часа ночи сидела в гостиной – то есть в этой самой комнате.

– Наверное. Я ушла спать в половине двенадцатого, а потом еще покурить вставала, минут в двадцать первого. Она тогда спала, и я не слышала ее, пока меня опять не сморило. Я бы услыхала. Мы спим в одной комнате.

– Угу. И она сказала, что видела двух мужчин… Вот тут написано: «Я увидела больших дяденек». Потом офицер ее спросил: «Скольких, Мелоди?» а она ответила: «Двух, а может, трех». Когда он спросил ее, как они выглядели, всё, что она могла ответить, это что они были темные. – Теперь он обращался уже ко мне: – Мы спрашивали: черные, латиносы? Ничего. Просто «темные».

– Это может означать «тени». В семь лет это что угодно может означать, – сказал я.

– Ясно.

– Это может означать или двоих мужчин, или одного человека, отбрасывающего тень, или…

– Ладно, не продолжай.

Или вообще ничего.

– Она не всегда говорит правду. Про все.

Мы разом повернулись к Боните Куинн, которая за те несколько секунд, что мы не обращали на нее внимания, успела докурить свою сигарету и зажечь следующую.

– Я не хочу сказать, что она такая уж врунья. Но правду говорит не всегда. Не пойму, как вы вообще можете на нее полагаться.

– У вас в чем проблема – она хронически врет обо всем на свете или только в том случае, когда ей грозят какие-то неприятности? – уточнил я.

– Второе. Когда она не хочет, чтобы я ее отшлепала, – а я знаю, что если что-то разбито, то это наверняка она. Но Мелоди говорит: нет, мамочка, это не я. И тогда получает вдвойне. – В поисках поддержки женщина посмотрела на меня: – За то, что правду не говорит.

– А еще какие-то проблемы с ней есть? – мягко спросил я.

– Вообще-то она хорошая девочка, доктор. Мечтательная только, не может нормально сосредоточиться.

– Да? – Мне надо было как следует понять этого ребенка, если я собирался хоть как-то преуспеть с гипнозом.

– Как надо сосредоточиться – так всё, никак.

Ничего удивительного, если большую часть времени она заперта в крошечной комнатушке наедине с телевизором. Наверняка в этом комплексе исповедуют принцип «Только для взрослых», и от Мелоди Куинн здесь требовалось вести себя тише воды ниже травы. Довольно весомый сегмент населения Южной Калифорнии воспринимает попадающихся на глаза младенцев и древних стариков чуть ли не как личное оскорбление. Словно никто не хочет напоминаний о том, откуда они вышли и к чему неизбежно придут. Подобное отрицание действительности, дополненное хирургическими подтяжками, трансплантацией волос и макияжем, создает маленькую успокаивающую иллюзию бессмертия. Пусть даже ненадолго.

Я был просто-таки уверен, что Мелоди Куинн проводит большую часть своего времени в четырех стенах, хотя комплекс может похвалиться тремя плавательными бассейнами и прекрасно оборудованным спортзалом. Не говоря уже о том, что до океана рукой подать, пляж всего в полумиле. Все эти радости – только для взрослых.

– У нее весь дневник в замечаниях – что не может сидеть спокойно, постоянно отвлекается… Я сводила ее к врачу. Он сказал, что у нее суперактивность. Что-то там в голове.

– Гиперактивность?

– Да, точно. Ничего удивительного. У ее папаши тоже тут были не все дома. – Бонита постучала себя по лбу. – И наркота тебе, и винище… – Она вдруг резко умолкла, бросив испуганный взгляд на Майло.

– Не волнуйтесь, миссис Куинн, все это нас нисколько не интересует. Мы только хотим выяснить, кто убил доктора Хэндлера и миз[13] Гутиэрес.

– Да, так вот и этот доктор, что мозги вправляет… – Тут женщина опять запнулась, на сей раз уставившись на меня. – Господи, что же это я сегодня – что ни скажу, так глупость сваляю!

Она выдавила слабую улыбку. Я ободрительно кивнул, понимающе улыбнулся в ответ.

– Он был очень славный, этот доктор.

Типа у меня и такие друзья есть!

– Постоянно подшучивал надо мной, и я тоже – спрашивала, не прячет ли он тут запасные мозги, моей-то дурочке вставить. – Бонита рассмеялась странным хихикающим смехом, показав зубы, сильно нуждающиеся в пломбах. К тому моменту я уже сузил ее возраст где-то к тридцатнику с небольшим. Лет через десять она действительно будет выглядеть как старуха. – Ужас, что с ним случилось.

– И с миз Гутиэрес.

– Ну да, и с ней тоже. Только вот от нее я была далеко не в восторге. Понимаете, мексиканка, – а гонору… Там, откуда я родом, они землю копают и метлой машут. А у этой шикарные платья и спортивная машина, маленькая такая… Да еще и в училки выбилась, скажите пожалуйста!

У Бониты Куинн, привыкшей думать, что все мексиканцы – не более чем вьючные животные, не укладывалось в голове, что в большом городе, вдали от полей латука, кто-то из них может походить на нормальных людей. Притом что сама она по-прежнему горбатилась на черной работе.

– Всегда держалась так, будто слишком хороша для тебя. Поздороваешься с ней, а она смотрит куда-то вдаль, словно ей недосуг. – Сделала еще затяжку и лукаво улыбнулась: – На сей раз вроде ничего такого не ляпнула.

Мы оба посмотрели на нее.

– Вы-то, господа, не мексикашки. Больше я такой глупости не сделаю.

Бонита была явно довольна собой, и я воспользовался ее приподнявшимся настроением, чтобы задать еще несколько вопросов.

– Миссис Куинн, а ваша дочь принимала какие-то лекарства по поводу своей гиперактивности?

– О да, конечно! Док прописал ей какие-то пилюли.

– А рецепт у вас далеко?

– Есть бутылочка.

Она встала и вскоре вернулась с коричневым флаконом, наполовину заполненным таблетками. Я взял его и прочитал этикетку. Риталин. Метилфенидата гидрохлорид. Сильнодействующий амфетамин, который возбуждающе действует на взрослых, но успокаивает детей; одно из самых распространенных рецептурных средств, прописываемых американским юнцам. Очень сильное и вызывающее привыкание лекарство со множеством побочных эффектов, среди которых в первую очередь бессонница. Это могло быть объяснением, почему в час ночи Мелоди Куинн сидела в темной комнате, таращась в окно.

Риталин – излюбленное лекарство для управления детьми. Он улучшает внимание, снижает частоту случаев проблемного поведения у гиперактивников – на первый взгляд все просто замечательно, если не считать, что симптомы гиперактивности трудно дифференцировать от симптомов тревоги, депрессии, острой реакции на стресс или простого утомления от школьной нагрузки. Мне доводилось видеть детей, слишком обгонявших в развитии своих одноклассников, которым ставили диагноз «гиперактивность». Равно как и тем, кто прошел через ужасы развода родителей или пережил еще какую-то серьезную душевную травму.

Грамотный врач должен всесторонне оценить все психологические и социальные факторы, прежде чем прописывать риталин или какие-то другие препараты, модифицирующие поведение. Грамотных врачей у нас вообще-то хватает. Но некоторые предпочитают идти по самому простому пути, сразу прибегая к таблеткам. Это, конечно, не преступная халатность, но весьма близко к ней.

Открыв флакон, я вытряхнул несколько таблеток себе на ладонь. Они были янтарного цвета – дозировка по двадцать миллиграммов. Изучил этикетку. По одной таблетке три раза в день. Шестьдесят – это вообще-то максимальная суточная доза. Многовато для семилетнего ребенка.

– Вы давали их три раза в день?

– Угу. Там ведь так и написано?

– Да, вижу… А ваш врач не предложил поначалу таблетки послабее – белые или синие?

– Ну да. Поначалу мы давали ей три синих. Действовало довольно хорошо, но в школе продолжали на нее жаловаться, так что он сказал, что стоит попробовать эти.

– И эта дозировка на нее подействовала?

– По мне так просто отлично подействовала! А если впереди тяжелый день со множеством посетителей – когда много народу, она не очень-то, сразу начинает выделываться, – то я даю ей еще одну.

Так, а ко всему прочему, еще и передозировка.

Судя по всему, Бонита Куинн почувствовала в моем лице удивление и неодобрение, которые я безуспешно пытался скрыть, поскольку заговорила с негодованием в голосе:

– Док сказал, что это нормально. Он очень важный человек. Знаете, сюда не допускают детей, и меня здесь держат только при условии, что она будет вести себя тихо. В управляющей компании, «М и М» называется, меня сразу предупредили: хоть одна жалоба насчет детей – и всё.

Несомненно, в общественной жизни Мелоди это сотворило чудо. Скорее всего, ни друзей, ни подружек у нее здесь не имелось.

Была горькая ирония в том, что семилетний ребенок заперт, как в тюрьме, посреди всего этого царства роскоши, засунутый в жалкую нору высоко на горе над простором океана и закармливаемый риталином, дабы утолить чаяния лос-анджелесской системы образования, туповатой мамаши и какой-то там управляющей компании.

Я еще раз изучил этикетку, чтобы найти фамилию врача, выписавшего рецепт. Когда же ее нашел, все начало становиться на свои места.

Л. У. Тоул. Лайонел Уиллард Тоул, доктор медицины. Один из самых преуспевающих и уважаемых педиатров Вест-Сайда. Я никогда не встречался с ним лично, но был немало о нем наслышан. Одно из светил Западного педиатрического и еще полдюжины вест-сайдских больниц. Большая шишка в Академии педиатрии. Бессменный докладчик на семинарах, посвященных пониженной обучаемости и поведенческим проблемам. Кругом нарасхват.

А еще доктор Тоул выступал в качестве платного консультанта сразу трех фармацевтических концернов. Перевожу: в качестве «толкача». Среди врачей, особенно молодых, которые в своем отношении к сильнодействующим препаратам наиболее консервативны, он пользовался репутацией человека, чрезмерно увлекающегося медикаментозным лечением – фактически раздающего рецепты на подобные «колеса» направо и налево. Об этом не кричали на каждом углу, поскольку Тоул за долгие годы своей практики обзавелся очень влиятельными пациентами и множеством связей, но в кулуарах все сходились во мнении, что он практически тот же наркоторговец, только для младенцев. Интересно, как вообще простая тетка вроде Бониты Куинн ухитрилась попасть к нему на прием? Напрямую спрашивать не с руки – будет выглядеть как неуместное любопытство.

Я отдал ей флакон и повернулся к Майло, который за все это время не проронил ни слова.

– Надо кое-что обсудить.

– Мы только на минутку, мэм.

За дверью квартиры я сказал ему:

– Я не могу гипнотизировать эту девчонку. Она по уши обдолбана таблетками. Работать с ней рискованно, да и к тому же вряд ли удастся вытащить из нее что-нибудь стоящее.

Майло переварил сказанное.

– Блин. – Он почесал в голове. – Может, снять ее с таблеток на несколько дней?

– Это медицинское предписание. Стоит нам в это влезть, вовек не отмоемся. Нужно разрешение лечащего врача. Это нарушение врачебной тайны.

– А кто у нее врач?

Я рассказал ему про Тоула.

– Просто замечательно!.. Но, может, он все-таки согласится – всего на несколько дней?

– Может, но все равно нет гарантии, что она нам хоть что-нибудь расскажет. Этот ребенок уже год сидит на стимуляторах. И как насчет мамаши? Она ведь напугана до чертиков. Сними ее дитятю с таблеток, и она первым делом запрет ее в комнате на двадцать часов в сутки. Они тут любят тишину.

В комплексе было по-прежнему тихо, как в мавзолее. И это в час сорок пять дня.

– Ну, можешь по крайней мере просто посмотреть на девчонку? Может, не такая уж она и обдолбанная…

Дверь на противоположной стороне террасы, ведущая в квартиру Хэндлера, была уже открыта. Внутри некогда элегантного гнездышка царил полный кавардак: восточные ковры, всякий антиквариат, прозрачная акриловая мебель – все сдвинуто со своих мест, повалено или поломано; белые стены заляпаны кровью. Среди всего этого бардака тихо, как кроты, копошились криминалисты.

– Она только что приняла вторую таблетку, Майло.

– Блин! – Он врезал кулаком в ладонь. – Просто поговори с ней! Скажи, что про нее думаешь. Может, она нормально соображает.

* * *

Куда там! Мать проводила ее в гостиную и тут же вышла за дверь вместе с Майло. Мелоди неотрывно смотрела на меня издалека, посасывая большой палец. Совсем малышка. Если б я не знал ее возраст, с ходу дал бы лет пять, от силы пять с половиной. У нее было длинное серьезное личико с огромными карими глазищами. Прямые светлые волосы спадали на плечи, защепленные на голове двумя пластмассовыми заколками. Голубые джинсики, футболочка в сине-зелено-белую полоску. Ноги босые и грязные.

Я подвел ее к складному стульчику и уселся напротив на диван.

– Привет, Мелоди. Меня зовут доктор Делавэр. Я психолог. Знаешь, что это такое?

Никакого отклика.

– Я такой доктор, который не делает уколов. Я просто разговариваю и играю с детьми. Пытаюсь помочь тем деткам, которым грустно или страшно.

При слове «страшно» она на секунду подняла взгляд. Потом опять уставилась куда-то в сторону, посасывая палец.

– Ты знаешь, почему я с тобой разговариваю?

Ее глазенки заметались по комнате, старательно избегая меня.

– Я пришел, потому что вчера ночью ты могла увидеть что-то очень важное. Когда не могла уснуть и смотрела в окно.

Она не ответила. Я продолжал:

– Мелоди, а что ты вообще любишь делать?

Молчание.

– Любишь играть?

Она кивнула.

– Я тоже люблю играть. А еще кататься на роликах. Ты тоже катаешься?

– Угу.

Как же, держи карман шире. От роликов слишком много шума.

– А еще я люблю смотреть кино. Смотришь кино?

Она что-то неразборчиво буркнула. Я наклонился ближе.

– Так как, зайчик?

– По телику. – Голос у нее был тоненький и дрожащий, с придыханием – словно ветерок шевелил сухие листья.

– Так-так. По телику. Я тоже смотрю телик. И какие передачи тебе больше нравятся?

– Про Скуби-Ду.

– Скуби-Ду. Классный сериал. А еще какие?

– Мама смотрит про любовь.

– А ты любишь сериалы про любовь?

Она помотала головенкой.

– Скучно?

Некий намек на улыбку вокруг засунутого в рот пальца.

– У тебя есть игрушки, Мелоди?

– В комнате.

– Можешь показать?

* * *

Комната, которую она делила с матерью, по своему характеру оказалась ни детской, ни взрослой. Размерами максимум десять на десять футов, с низеньким потолком и высоко расположенным единственным оконцем, она больше напоминала тюремную камеру. Мелоди с Бонитой спали вдвоем на одной двуспальной кровати – фактически матрасе, даже без спинки в изголовье. Кровать была не заправлена – откинутое к ногам тоненькое ворсистое одеяло открывало смятые простыни. С одного боку к ней пристроился ночной столик с кремами, лосьоном для рук, расческами, гребнями и кусочком картона с пришпиленными к нему заколками для волос. С другого привалился огромный, поеденный молью плюшевый морж кислотно-бирюзового цвета. Единственным украшением на стене оказалась младенческая фотография Мелоди. Если не считать кровати, из меблировки здесь имелись только покосившийся комод из голой сосны, накрытый вязаной салфеткой, и телевизор.

В углу лежала небольшая кучка игрушек.

Мелоди нерешительно повела меня к ней. Подобрала из кучи грязную пластмассовую куклу-голыша.

– Аманда, – сообщила мне.

– Красивая.

Малышка крепко прижала страшноватую куклу к груди и принялась укачивать.

– Наверное, ты хорошо о ней заботишься.

– Да, хорошо. – Сказано это было оборонительным тоном. Ребенок явно не привык к похвалам.

– Нисколько не сомневаюсь, – мягко произнес я. Оглядел моржа. – А это у нас кто?

– Жиртрест. Это папа мне подарил.

– Какой симпатичный!

Девочка подошла к плюшевому зверю, который был ростом почти с нее, и старательно его погладила.

– Мама хочет его выбросить, потому что он слишком большой, но я ей не разрешаю.

– Жиртреста нельзя выбрасывать.

– Угу.

– Тебе ведь папа его подарил.

Она твердо кивнула и улыбнулась. По-моему, я прошел испытание.

Следующие двадцать пять минут мы сидели с ней на кровати и играли.

Когда мы с Мелоди вернулись к Майло с Бонитой, то были уже с ней неразлейвода. Успели построить и разрушить несколько воображаемых миров.

– Глазенки-то блестят, – заметила Бонита.

– Мы отлично провели время, миссис Куинн. Мелоди просто замечательная девочка.

– Это хорошо. – Она подошла к дочери и положила ей ладонь на макушку. – Вот и молодец, лапа.

Глаза ее светились неожиданной теплотой, которая быстро исчезла. Повернувшись ко мне, Бонита спросила:

– Ну и как ваш гипноз?

– Я пока так, без гипноза. Мы с Мелоди просто познакомились поближе.

Я отвел ее в сторонку.

– Миссис Куинн, гипноз требует полного доверия со стороны ребенка. Обычно перед сеансом я провожу с детьми какое-то время. Мелоди отлично идет на контакт.

– Так она вам ничего не рассказала?

Женщина полезла в нагрудный карман рубашки и вытащила очередную сигарету. Я дал ей прикурить, и этот жест ее явно изумил.

– Ничего особо важного. С вашего разрешения, я загляну завтра в это же самое время и еще немного побуду с Мелоди.

Она подозрительно оглядела меня с ног до головы, пожевала сигарету и наконец пожала плечами:

– Вы же доктор.

Мы опять вернулись к Майло и малышке. Тот, присев на колено, показывал ей свой полицейский значок. Она завороженно изучала его широко распахнутыми глазами.

– Мелоди, если ты не против, завтра я тоже приду, и мы еще поиграем.

Она вопросительно посмотрела на свою мать, опять принявшись сосать большой палец.

– Меня это устраивает, – коротко бросила Бонита Куинн. – А теперь давай, беги.

Мелоди метнулась обратно в свою нору. Приостановившись на пороге, робко оглянулась на меня. Я помахал ей, она помахала мне в ответ и скрылась за дверью. Через секунду оттуда опять забубнил телевизор.

– И вот что еще, миссис Куинн. Перед тем как подвергать Мелоди гипнозу, мне нужно обязательно поговорить с доктором Тоулом.

– Ну хорошо…

– Мне нужно ваше разрешение поговорить с доктором Тоулом по поводу схемы лечения. Вы, наверное, понимаете, что он связан обязательством сохранять конфиденциальность – точно так же, как и я.

– Ладно. Я доверяю доктору Тоулу.

– И можно попросить его отменить ее таблетки на пару дней?

– Ой, да хорошо, хорошо! – Она только раздраженно отмахнулась.

– Благодарю вас, миссис Куинн.

Мы оставили ее посреди гостиной, окутанную клубами табачного дыма. Неистово затягиваясь, она сорвала с головы полотенце, и разлетевшиеся по плечам волосы сверкнули в лучах полуденного солнца.

* * *

Усевшись за руль, я медленно покатил в сторону Сансет.

– И нечего так лыбиться, Майло.

– А чё? – Он высунулся в пассажирское окно, и волосы хлопали у него вокруг головы, словно утиные крылья.

– Возомнил, будто подцепил меня на крючок? Ну как же – такое дитя, глазищи как на картинах Кин[14]…

– Если ты прямо сейчас решил соскочить, это меня не обрадует. Но помешать я тебе не могу. Обещанные ньокки по-любому за мной.

– К черту ньокки. Давай-ка лучше пообщаемся с доктором Тоулом.

* * *

«Севиль» пожирал бензин ведрами. Пришлось зарулить на шевроновскую заправку самообслуживания на Бонди. Пока Майло наполнял бак, я узнал по справочной номер Тоула и набрал его. После того как перечислил все свои медицинские звания, с доктором меня соединили буквально через полминуты. Я коротко объяснил, почему хочу с ним побеседовать, и предложил обсудить все прямо по телефону.

– Нет, – ответил он. – У меня полная приемная детишек.

Голос у него мягкий и успокаивающий – тот самый голос, который родители жаждут услышать в два часа ночи, когда ребенок уже весь посинел.

– Когда будет удобно вам позвонить?

Тоул не ответил. Я слышал на заднем плане только какую-то возню, потом приглушенные голоса. Потом его голос опять вернулся в трубку.

– Может, заскочите в половине пятого? У меня как раз намечается «окошечко».

– Премного благодарен, доктор. Я вас надолго не займу.

– Не стоит.

И он повесил трубку.

Я вышел из телефонной кабинки. Майло как раз вытаскивал заправочный пистолет из горловины «Севиля», держа его на отлете, чтобы не закапать бензином костюм.

Я опять устроился на водительском месте и высунул голову в окно.

– Протри-ка заодно лобовуху, сынок.

Он скорчил рожу, как у горгульи – особых усилий ему для этого не требуется, – и показал мне средний палец. А потом все-таки принялся елозить по стеклу бумажными полотенцами.

Времени – двадцать минут третьего, а до офиса доктора от силы минут пятнадцать езды. Надо было как-то убить целый час. Заморачиваться с «высокой кухней» мы оба оказались не в настроении, так что поехали обратно в Западный район и в итоге оказались все там же, «У Анжелы».

Майло заказал себе нечто под названием «Делюкс-омлет Сан-Франциско», оказавшееся ярко-желтым кошмаром с начинкой из шпината, помидоров, рубленого мяса, чили, лука и маринованных баклажанов. Накинулся на него, только за ушами трещало. Я же ограничился сэндвичем с говядиной и бутылочкой пива «Курз». Прерываясь, чтобы заглотить очередной здоровенный кусок «делюкса», детектив посвятил меня в подробности убийства Хэндлера.

– Ни хрена не понятно, Алекс. Вроде бы все признаки чисто психопатического убийства – оба лежали спеленатые в спальне, словно скот, приготовленный для забоя. Больше полусотни ножевых ранений. Девица выглядела так, будто ее Джек-потрошитель…

– Избавь меня от таких подробностей. – Я показал на свою тарелку.

– Прости. Забыл, что разговариваю с гражданским. Когда сто лет в таком дерьме барахтаешься, ко всему привыкаешь. Жить-то надо – вот и приучаешься есть, пить и срать на все это дело. – Майло утер физиономию салфеткой и надолго приник к стакану с пивом. – И при всем при том, несмотря на всю эту дикость, никаких следов взлома. Входная дверь открыта. Обычно это уже само по себе странно. Правда, в данном случае вполне может быть объяснимо: ведь убитый – психиатр по профессии, он мог знать преступника и сам его впустить.

– Думаешь, это кто-то из его пациентов?

– Ничуть не исключено. Психиатры ведь и имеют дело с психами?

– Я буду очень удивлен, если это так, Майло. Десять к одному, что у Хэндлера была типичная для Вест-Сайда практика – бесящиеся с жиру тетки бальзаковского возраста, надорвавшиеся на работе топ-менеджеры да для полного фарша пара-тройка случаев подросткового кризиса идентичности.

– Не слышу ли я в твоих речах нотки профессионального цинизма?

Я пожал плечами:

– Просто в большинстве случаев так оно и есть. Не хочу сказать, что все так уж тихо и гладко, но на деле большинство из нас – что психологов, что психиатров – крайне редко сталкиваются с тем, что можно отнести к категории душевных заболеваний. Настоящих сумасшедших – тех, кто действительно не в себе, – обычно госпитализируют.

– А Хэндлер как раз и работал в психбольнице перед тем, как уйти на вольные хлеба. В Энсино-Оукс.

– Может, чего-нибудь там и накопаешь, – с сомнением в голосе произнес я. Не люблю выступать в роли обломщика, а то еще просветил бы его, что больница в Энсино-Оукс – это на самом деле нечто вроде закрытого санатория для склонных к суициду отпрысков местных богатеев. Сексуальных психопатов там тоже держат, но их буквально единицы.

Отодвинув пустую тарелку, Майло поманил официантку:

– Беттиджейн, еще хороший кусочек вон того пирога с зеленым яблоком, будь добра.

– С мороженым, Майло?

Он похлопал себя по животу и задумался:

– Да какого черта, почему бы и нет? С ванильным.

– А вам, сэр?

– Просто кофе, пожалуйста.

Когда она отошла, детектив продолжил, больше размышляя вслух, чем обращаясь ко мне:

– Во всяком случае, очень похоже на то, что доктор Хэндлер все-таки сам впустил к себе кого-то где-то между двенадцатью и часом ночи, за что в итоге и поплатился.

– Ну, а эта Гутиэрес здесь каким боком?

– Типичный случайный свидетель. Оказалась не в том месте не в то время.

– У нее с Хэндлером что-то было?

Он кивнул:

– Около шести месяцев. Из той малости, что пока удалось выяснить, выходит, что начинала она как пациентка, а потом перелезла с кушетки в постель.

Вполне обычная история.

– Вся ирония в том, что почикали ее гораздо хуже, чем его. Хэндлеру перерезали горло, так что умер он сравнительно быстро. Есть в нем еще пара-тройка дырок, но в общем и целом ничего серьезного. Больше похоже на то, что наибольшее внимание убийца уделил именно ей. Вполне объяснимо, если это действительно какой-то сексуальный маньяк.

Я начал чувствовать, что пищеварительный процесс в любой момент грозит остановиться, так что решил сменить тему.

– Кто твоя новая любовь?

Принесли пирог. Майло улыбнулся официантке и набросился на выпечку. Я заметил, что начинка действительно зеленая, прямо-таки люминесцентно-зеленая. Кто-то в кухне явно баловался с пищевыми красителями. Я содрогнулся при мысли, что там могут натворить с чем-нибудь действительно требующим творческих усилий, вроде пиццы. Наверняка в итоге должно получиться что-нибудь больше похожее на палитру безумного художника.

– Доктор. Чудесный еврейский доктор. – Он мечтательно вздохнул. – Таки мечта каждой мамы на свете.

– А что случилось с Ларри?

– Уехал искать счастья в Сан-Франциско.

Ларри – это чернокожий помощник режиссера, с которым Майло целых два года поддерживал вялотекущие отношения: сошлись, разошлись. Последние полгода – исключительно на платонической основе.

– Его подрядили на какое-то шоу, которое спонсирует анонимная компания. Что-то такое бодрое для образовательного телеканала, в том же ключе, что «Наше сельскохозяйственное наследие: ваш друг плуг». Круто, как вареные яйца.

– Ой, врешь!

– Не, на самом-то деле я желаю этому парню только добра. За всем этим невротическим экстерьером действительно скрывается недюжинный талант.

– И где же ты откопал этого своего доктора?

– Он работает в отделении экстренной помощи, в «Кедрах». Хирург, ни больше ни меньше. Меня привела туда пьяная драка, которую в итоге пришлось переквалифицировать на убийство. А он пришел вытаскивать из моего клиента все эти свои катетеры, чтоб добро не пропало, и наши взгляды встретились. Больше рассказывать нечего.

Я так расхохотался, что кофе попал мне в нос.

– Он только года два как открылся, что из наших. Женился еще студентом, потом скандальный развод, отлучение от семьи… Весь компот. Просто фантастический парень, я вас обязательно познакомлю.

– Было бы неплохо.

– Дай мне несколько дней, чтобы разобраться с историей этого Мортона Хэндлера, и тогда сползаем куда-нибудь вместе.

– Заметано.

Было уже пять минут пятого. Я позволил лос-анджелесскому департаменту полиции расплатиться за свой обед. В лучших традициях полицейских всего мира Майло оставил совершенно несусветные чаевые. На выходе одобрительно похлопал Беттиджейн по попке, и под ее веселый смех мы выкатились на улицу.

На бульваре Санта-Моника уже понемногу скапливались обычные для этого времени пробки, в воздухе витали ароматы выхлопных газов. Я поднял в «Севиле» все окна и включил кондиционер. Вставил в магнитолу кассету Джо Пасса и Стефана Граппелли, и салон наполнился звуками «Бумажной луны» в духе горячих сороковых. Майло без лишних слов погрузился в дремоту, громко посапывая. Выбрав просвет среди машин, я влился в общий поток и двинулся обратно в сторону Брентвуда.

Глава 4

Офис Тоула располагался на боковой улочке, отходящей от бульвара Сан-Висенте, неподалеку от торгового центра «Брентвуд Кантри Март» – в одном из тех немногих районов, где кинозвезды могут спокойно пройтись по магазинам, не отбиваясь от любителей автографов. Здание построили в начале пятидесятых, когда желтовато-коричневый кирпич, огромные покатые крыши и вставки из стеклянных блоков еще не вышли из моды. Разросшиеся папоротники и расползшиеся по стенам бугенвиллеи несколько оживляли общую картину, но смотрелось это строение все равно мрачненько.

Тоул занимал его целиком, и золотые трафаретные буквы его имени красовались прямо на стеклянной входной двери. Парковка была уставлена в основном вместительными универсалами с накладками под дерево по бокам. Мы приткнулись по соседству с синим «Линкольном» – судя по наклейке на бампере, призывающей защищать права детей, машина принадлежала как раз нашему доброму доктору.

Внутренний декор оказался чуть ли не полной противоположностью тому, что встречало посетителей снаружи. В попытках сгладить безотрадное впечатление от собственно здания безвестный дизайнер по интерьерам явно перестарался, отчего приемная смотрелась откровенно слащаво: светлая деревянная мебель, обилие всяких подушечек с бомбошками, на стенах – полотенчики с вышитыми на них нравоучительными изречениями и трогательные картинки: ангелоподобные маленькие мальчики удят рыбу, столь же ангелоподобные девочки примеряют у зеркала мамины шляпы и туфли… Приемная была полна детей и их озабоченных мамаш. По полу раскиданы журналы, книжки и игрушки. Ощутимо попахивало запачканными подгузниками. Если для Тоула это «окошечко», то просто не представляю, что здесь творится в час пик.

Когда мы вошли – двое взрослых мужчин без детей, – то сразу навлекли на себя любопытные женские взгляды. Мы заранее решили, что Тоул охотней пойдет на разговор с коллегой-врачом, так что Майло втиснулся на диван между двумя какими-то пятилетками, а я подошел к окошку регистратуры, за которым восседала девица с прической, как у Фэрры Фосетт[15], и личиком ничуть не хуже, чем у своей ролевой модели. Одета она была во все белое, и согласно бейджику на груди звали ее Сэнди.

– Здрасьте. Я доктор Делавэр. Доктор Тоул обещал меня принять.

В ответ меня одарили белозубой улыбкой.

– Сегодня он много кого обещал принять… Видите, что творится? Но заходите, он выйдет к вам буквально через минуту.

Я прошел в дверь, бомбардируемый в спину недовольными взглядами мамаш. Похоже, что некоторые из них проторчали здесь уже поболее часа. Интересно, почему Тоул не наймет помощника?

Сэнди проводила меня в рабочий кабинет доктора – отделанное темными панелями помещение размерами где-то двенадцать на двенадцать футов.

– Вы ведь насчет дочери Куинн?

– Совершенно верно.

– Я сейчас принесу карточку.

Вскоре она вернулась с большим коричневым конвертом и положила его на письменный стол Тоула. В углу конверта был налеплен красный ярлычок. Сэнди заметила, что я на него смотрю.

– Красный – это гиперактивники. У нас всё по кодам. Желтый – для страдающих хроническими заболеваниями. Синий – для тех, кому требуются консультации других специалистов.

– Очень удобно.

– Ой, вы даже не представляете насколько! – Хихикнув, девица подбоченилась, отставив крутое бедро. – Знаете, – интимно произнесла она, наклонившись ближе и обдав меня волной какого-то приятного аромата, – если строго между нами, то бедному ребенку крайне не повезло с мамашей.

– Понимаю, что вы имеете в виду. – Я кивнул, совершенно не понимая, что она имела в виду, но надеясь, что она мне объяснит. Люди обычно так и поступают, когда вы не проявляете особого любопытства к сказанному.

– Я в том смысле, что она совсем без царя в голове, ужасно рассеянная – мать то есть. Как сюда ни придет, так вечно что-нибудь забудет или потеряет. Раз вот сумочку. В другой раз ключи в машине захлопнула. Совершенно несобранная.

Я сочувственно хмыкнул.

– Правда, в жизни ей порядком досталось: с детства на ферме горбатилась, а потом вышла за парня, который попал в тюрь…

– Сэнди.

Мы разом обернулись и увидели невысокую пожилую даму, стоящую в дверях со сложенными на груди руками. Короткая седая прическа облегала ее голову как шлем. С шеи свисали очки на цепочке. Она тоже была во всем белом, на ней это действительно выглядело как униформа. Согласно бейджику звали ее Эдна.

Я сразу ее узнал. Правая рука доктора. Она наверняка работала у него еще с тех самых пор, как он вывесил на дверях кабинета табличку со своим собственным именем, и получала те же деньги, с которых начинала. Но не важно, она не за барышом гналась. Втайне она была влюблена в Великого Человека. Я мог поставить все на свете, что она зовет его «Доктор». Без фамилии. Просто «Доктор» с большой буквы. Как будто он один такой на всем белом свете.

– Там надо карточки заполнить, – сказала она.

– Хорошо, Эдна. – Сэнди повернулась ко мне, кинула на меня заговорщицкий взгляд – типа ну и зануда эта старая ведьма! – и покачивающейся походкой манекенщицы выплыла в коридор.

– Вам чем-нибудь помочь? – спросила Эдна, по-прежнему скрестив руки на груди.

– Нет, спасибо.

– Ну хорошо, доктор сейчас придет.

– Благодарю вас.

С подобной убийственной вежливостью, наверное, в старину обращались друг к другу дуэлянты, подступая к барьеру со взведенными пистолетами в руках.

Ее взгляд давал мне понять, что моего присутствия здесь она решительно не одобряет. Вне всякого сомнения, все, что способно нарушить заведенный распорядок Доктора, рассматривалось как посягательство на Высшие Сферы. Но в конце концов Эдна все-таки убралась, оставив меня в кабинете одного.

Воспользовавшись случаем, я огляделся. Порядком обшарпанный письменный стол красного дерева усыпали горы медицинских карточек, журналов, справочников, писем и пробных образцов лекарств, среди которых пристроилась стеклянная банка, доверху наполненная канцелярскими скрепками. Кресло за столом и то, в котором я устроился, некогда были классными вещицами – глянцевая кожа, – но оба давно состарились и потрескались.

Две стены сплошь покрыты дипломами, многие из которых висели вкривь и вкось и без всякой видимой системы. Кабинет выглядел как после небольшого землетрясения – ничего не разбито и не поломано, просто все малость перемешалось.

Я вполглаза проглядел дипломы. За долгие годы Лайонел У. Тоул собрал впечатляющий иконостас. Ученые степени, сертификаты интернатуры и ординатуры, ореховая именная дощечка с молотком – напоминание о председательстве в какой-то медицинской комиссии, удостоверения в почетном членстве тут-то и там-то, сертификат о медицинской специализации, благодарственный адрес за общественную работу на госпитальном судне «Надежда», диплом консультанта подкомитета сената Калифорнии по детскому социальному обеспечению… И так далее, и тому подобное.

Другая стена была увешана фотографиями, в основном с самим Тоулом. Тоул в рыболовных доспехах, по колено в какой-то речке, держит на весу связку форелей. Тоул с марлином размером с «Бьюик». Тоул с мэром и каким-то коренастым коротышкой с огромными глазами навыкате, как у Петера Лорре[16], – смеются, пожимают друг другу руки…

Среди всех этих образцов самолюбования выделялось разве что только одно исключение. В самом центре стены висела цветная фотография женщины с маленьким ребенком на руках. Краски основательно поблекли, и судя по стилю одежды на персонажах, сделали ее лет тридцать назад. Судя по всему, фотку увеличили с обычного любительского снимка. Оттенки были размытые, почти пастельные.

Женщина – молодая, красивая, с чистым и свежим лицом, с россыпью веснушек на носу, темными глазами и средней длины каштановыми волосами, вьющимися от природы. В тонком, почти просвечивающем гипюровом платье в мелкую вышитую крапинку, с короткими рукавами, открывающими тонкие, изящные руки. Эти руки охватывают ребенка – мальчика, на вид годика на два, если даже не меньше. Ребенок тоже просто чудо – розовощекий, светловолосый, с губами сердечком и зелеными глазами. Наряженный в матросский костюмчик, он восседал в объятиях матери, улыбаясь во весь рот. Горы и озеро на заднем плане выглядели вполне натурально.

– Чудесное фото, правда? – раздался у меня из-за спины голос, который я недавно слышал по телефону.

Тоул оказался высоким, как минимум шесть футов три дюйма, и поджарым, с теми чертами лицами, которые в плохих романах принято именовать «чеканными». Такого красавца его возраста я, пожалуй, до сих пор не встречал. Очень благородное лицо – волевой подбородок, рассеченный пополам безупречной впадинкой-трещиной, нос римского сенатора и блестящие глаза цвета ясного неба. Густые снежно-белые волосы, разделенные косым пробором в стиле Карла Сэндберга[17], небрежно спадают на лоб. Брови – будто белые облачка.

Одет в короткую белую куртку поверх голубой оксфордской рубашки, бордовый галстук с неярким рисунком и темно-серые брюки в едва заметную клеточку. На ногах – черные лоферы из телячьей кожи. Все к месту, все со вкусом. Но не одежда делает человека. Он смотрелся бы патрицием и в драном свитере.

– Доктор Делавэр? Уилл Тоул.

– Алекс.

Я встал, и мы обменялись рукопожатием. Его пожатие оказалось крепким и сухим. Пальцы, которые сцепились с моими, были просто огромными, и я осознал, какая в них может таиться сила.

– Садитесь, пожалуйста.

Он занял свое место за письменным столом, откинулся на спинку и закинул ноги на стол – на годичной давности стопку «Педиатрического журнала».

Только тут я отреагировал на его вопрос:

– Да, отличный снимок. Это где-то на северо-западном побережье?

– Штат Вашингтон. Национальный парк Олимпик. Были там в отпуске в пятьдесят первом. Я тогда еще учился. Это мои жена и сын. Я потерял их через месяц. Автомобильная авария.

– Сочувствую.

– Ну да. – На лицо его наплыло какое-то отстраненное, сонное выражение, но буквально через миг он уже стряхнул наваждение и опять сосредоточился на окружающем. – Наслышан про вас, Алекс, так что очень рад познакомиться.

– Аналогично.

– Я слежу за вашей деятельностью, поскольку испытываю большой интерес к бихевиоральной педиатрии. Мне особенно интересна ваша работа с детьми, которые стали жертвами Стюарта Хикла. Некоторые из них бывали и у меня. Родители очень высоко отзываются о вашей работе.

– Спасибо. – У меня возникло чувство, что от меня ожидались еще какие-то слова, но поднимать эту давно закрытую тему очень не хотелось. – И вправду припоминаю, что посылал вам письменные согласия на обработку данных…

– Да-да. Был рад сотрудничать.

Никто из нас какое-то время не заговаривал, после чего мы оба заговорили одновременно.

– То, что мне хотелось бы… – начал я.

– Так чем могу… – начал он.

В итоге получилась какая-то неразборчивая мешанина. Мы рассмеялись – ну просто старые добрые приятели, одного поля ягоды. Я предоставил инициативу ему. Ибо, несмотря на всю его любезность, хорошо чувствовал, какое грандиозное «я» скрывается за спадающей на лоб белой прядью.

– Вы пришли по поводу ребенка Куинн. Так чем я вам тут могу помочь?

Я посвятил его в ситуацию, стараясь как можно меньше вдаваться в детали и упирая на важность Мелоди Куинн как свидетеля и благоприятную природу гипнотического вмешательства. Закончил просьбой позволить ей отменить риталин ровно на одну неделю.

– Вы и в самом деле считаете, что этот ребенок может сообщить вам существенную информацию?

– Не знаю. Задаю себе тот же самый вопрос. Но, кроме нее, у полиции ничего нет.

– И какова ваша роль во всем этом?

Я быстро придумал себе подходящий титул.

– Я специальный консультант. Меня иногда привлекают, когда дело связано с детьми.

– Понятно… – Тоул задумчиво сплел пальцы и пошевелил ими, изобразив нечто вроде десятиногого паука. – Ну не знаю, Алекс. Когда мы начинаем снимать пациентов с дозировки, которая определена как оптимальная, то иногда нарушаем всю схему биохимического отклика.

– Так вы считаете, что ей нужно постоянно сидеть на медикаментах?

– Конечно же считаю! Иначе с какой стати я стал бы их прописывать? – Он не злился и не оправдывался. Спокойно улыбался, проявлял безграничное терпение. Послание было ясным: только идиот может сомневаться в решении такого человека, как он.

– А нельзя ли хотя бы просто уменьшить дозу?

– Можно, но это создаст ту же проблему. Я не люблю ломать схемы, которые приносят желаемый эффект.

– Понятно.

Я примолк, а потом продолжил:

– У нее, видно, серьезные проблемы, раз потребовалось аж шестьдесят миллиграммов.

Тоул нацепил на самый кончик носа очки для чтения, достал историю болезни и быстро пролистал ее.

– Давайте-ка глянем. Так… Да. Гм. «Жалобы матери на серьезные проблемы с поведением…» – После перелистывания еще нескольких страниц: – «Учителя сообщают о неспособности выполнять школьные задания. Трудности в концентрации внимания на более или менее продолжительное время». Ага, вот из последних: «Ребенок ударил мать после спора о необходимости держать комнату в чистоте». А вот и моя запись: «Плохие отношения со сверстниками, практически нет друзей».

У меня не было никаких сомнений, что под спором, на который он ссылался, следует понимать тот самый конфликт из-за гигантского плюшевого моржа, Жиртреста. Папиного подарка. Что же касается друзей, то откуда бы им вообще взяться? И ежу понятно, что управляющая компания под названием «М и М» такого безобразия в жизни не допустит!

– Довольно серьезная ситуация, как думаете?

Лично я думал, что все это полная херня. Здесь не имелось и намека на всестороннюю психологическую оценку. Почти всё – со слов матери, пообщался с ней и успокоился. Я смотрел на Тоула и видел перед собой типичного шарлатана. Обаятельного, седовласого шарлатана с кучей связей и правильными бумажками на стене. Меня так и тянуло ему это высказать, только вот никому от этого лучше не стало бы – ни Мелоди, ни Майло.

Так что я предпочел ответить уклончиво:

– Не готов сказать. Это ведь вы ее лечащий врач.

Любезная улыбка, которую я при этом изобразил, потребовала от меня определенных моральных усилий.

– Вот именно, Алекс. Вот именно. – Он откинулся в кресле и заложил руки за затылок. – Я знаю, что вы сейчас думаете. Уилл Тоул, мол, только и умеет, что таблетками пичкать, а стимуляторы – это такая же форма насилия над детьми, как и все остальные.

– Я бы такого не сказал.

Он лишь отмахнулся.

– Да ладно вам, я все равно знаю. И зла на вас за это не держу. У вас подготовка в области бихевиористики, и вы на все смотрите с точки зрения бихевиориста. Мы все так поступаем, узким специалистам вообще свойственна ограниченность восприятия – профессиональное туннельное видение, так сказать. Хирургов, к примеру, хлебом не корми, дай только что-нибудь удалить или отрезать. Мы вот выписываем лекарства, а вы, ребята, до смерти обожаете всё и вся анализировать.

Все это начинало все больше походить на лекцию.

– Спору нет, лекарства – это всегда риск. Но вопрос в том, насколько этот риск оправдан. Что перевесит – польза или вред? Стоит ли результат риска? Давайте рассмотрим ребенка вроде этой самой Куинн. Что там у нее в анамнезе? Для начала гены – оба родителя в интеллектуальном плане несколько ограниченны. – Слово «ограниченны» прозвучало в его устах как оскорбление. – Паршивые гены, бедность и неполная семья. Безотцовщина – хотя в ряде случаев детям лучше не иметь перед глазами ту ролевую модель, которую могут обеспечить такого рода отцы. Плохие гены, плохое окружение. Ребенок еще не успел покинуть материнского чрева, а уже стал жертвой сразу двух отрицательных факторов! И что удивляться, когда вскоре мы видим все эти показательные симптомы – антиобщественное поведение, непослушание, плохую успеваемость в школе, неуправляемую импульсивность?

Мне вдруг ужасно захотелось вступиться за маленькую Мелоди. Ее собственный добрый доктор описывал ее как совершенно пропащую оторву. Но я промолчал.

– Такому ребенку, – продолжал Тоул, снимая очки и откладывая карточку, – нужно хотя бы с грехом пополам успевать в школе, чтобы в дальнейшем обеспечить себе некое подобие достойной жизни. Иначе и в следующем поколении мы получим все тот же пример ПКУ.

ПКУ. «Предрасположенность на клеточном уровне»[18]. Заковыристое выражение из медицинского жаргона, не имеющее никакого отношения к цитологии[19], – таким завуалированным образом медики расписываются в собственной несостоятельности, объясняя проблемы безнадежного пациента какими-то неисправимыми особенностями его организма. Про загадочную «предрасположенность на клеточном уровне» можно услышать даже тогда, когда упорно не желает срастаться банальный перелом руки или ноги. Типа тот случай, когда медицина бессильна.

Постоянно подыгрывать Тоулу мне уже порядком надоело, но у меня было чувство, что это просто некий ритуал, что если я соберу свою волю в кулак и позволю ему с улыбочками смешать меня с дерьмом, то не исключено, что в итоге я все-таки получу то, за чем пришел.

– Но при подобных генах и таком окружении ребенку никогда не добиться даже такой малости – без помощи со стороны. И вот тут-то и наступает черед стимулирующих препаратов. Эти таблетки позволяют ей достаточно долго сидеть на одном месте и достаточно долго уделять чему-то внимание, чтобы хоть что-то выучить. Они контролируют ее поведение до той степени, когда она перестает проявлять враждебность к окружающим.

– У меня создалось впечатление, что мать использует этот препарат не по назначению – дает ей дополнительную таблетку в те дни, когда ожидается большой наплыв посетителей.

– Надо будет проверить. – Похоже, что сказанное его ничуть не озаботило. – Не следует забывать, Алекс, что этот ребенок существует не в вакууме. Имеется и социальная составляющая. Если ей и ее матери негде будет жить, это не сильно-то поспособствует излечению, так ведь?

Я слушал, не сомневаясь, что последует и продолжение. И впрямь:

– А теперь вы можете спросить: а как же психотерапия? Как насчет коррекции поведения? Мой ответ таков: да о какой коррекции можно в такой ситуации говорить? Нет абсолютно никаких оснований полагать, что данная конкретная мать обладает достаточным потенциалом адекватной самооценки для осознания собственной психодинамики и оперативного изменения мотивов собственного поведения, чтобы успешно извлечь пользу от подобной психотерапии. У нее полностью отсутствует способность даже просто следовать стабильной системе правил и положений, необходимых для модификации поведения. Все, на что она способна, – это просто не забыть три раза в день дать ребенку таблетки. Таблетки, которые достаточно эффективно действуют. И могу откровенно вам сказать: я не испытываю и капли вины за то, что их прописал, потому что уверен – для ребенка это единственная надежда.

Блестящий финальный аккорд. Несомненно, что на ежегодном благотворительном банкете в Западном педиатрическом он сорвал бы бурные аплодисменты среди присутствующих там дам. Но на самом деле все это чушь собачья. Псевдонаучная тарабарщина, изрядно замешанная на снисходительном фашизме. Сделаем «недочеловеку» укольчик, и он вмиг станет добропорядочным гражданином!

По ходу этой речи Тоул малость завелся. Но теперь был опять безупречно спокоен и собран, столь же обаятелен и столь же уверенно держал себя в руках.

– Что, не убедил? – улыбнулся он.

– Дело не в этом. Вы подняли ряд интересных положений. Мне надо их как следует осмыслить.

– Осмыслить – это всегда полезно. – Тоул потер руки. – А теперь, возвращаясь к тому, за чем вы пришли… и, пожалуйста, простите мне эту маленькую диатрибу[20]. Вы действительно считаете, что снятие этого ребенка со стимуляторов сделает ее более восприимчивой к гипнозу?

– Да, считаю.

– Даже несмотря на то, что ее способность к сосредоточению ухудшится?

– Даже несмотря на это. У меня есть способы гипнотической индукции, рассчитанные специально для детей с короткой продолжительностью концентрации внимания.

Белоснежные брови полезли вверх.

– Надо же!.. Надо мне будет как-нибудь поинтересоваться. Знаете, я и сам одно время баловался гипнозом. В армии, в целях снятия болевых ощущений. Немножко в курсе, что там и как.

– Могу прислать вам несколько последних публикаций.

– Буду очень благодарен, Алекс. – Он поднялся, давая понять, что мое время вышло. – Был рад познакомиться.

Очередное рукопожатие.

– Я тоже, Уилл.

Меня от всего этого уже начинало тошнить.

Незаданный вопрос повис в воздухе. Тоул перехватил его на лету.

– Я сообщу вам, что собираюсь предпринять, – сказал он, едва заметно улыбаясь.

– Да?

– Я хочу хорошенько все обдумать.

– Понимаю.

– Да, сначала я все хорошенько обдумаю. Позвоните мне через пару деньков.

– Обязательно, Уилл.

Да чтоб у тебя за ночь все волосы и зубы выпали, лицемерная ты сволочь!

Когда я шел обратно, Эдна сверлила меня недобрым взглядом, а Сэнди приветливо улыбнулась. Не обращая на обеих внимания, я спас Майло от троицы сопляков, которые уже лазали по нему, словно по горке на детской площадке. Продравшись сквозь кипящую банду буйных малолеток и их мамаш, мы укрылись в безопасной тиши автомобиля.

Глава 5

Пока мы ехали обратно ко мне, я пересказал Майло свой разговор с Тоулом.

– Демонстрация силы. – Лоб его собрался в складки, на скулах заиграли желваки.

– Это и что-то еще, чего я так до конца и не пойму. Странный мужик. Общается очень вежливо, чуть ли не подобострастно – а потом ты вдруг понимаешь, что он гнет какую-то свою хитрую линию.

– Зачем он тащил тебя в такую даль для чего-то вроде этого?

– Не знаю. – Действительно, непонятно, почему в такой напряженный день Тоул выкроил время для неспешной лекции. Весь наш разговор вполне уложился бы в пятиминутный телефонный звонок. – Может, это для него развлечение – натянуть нос другому профессионалу.

– И на фига такие развлекухи занятому человеку?

– Угу, но «эго» на первом месте. Я уже встречал людей вроде Тоула, которых хлебом не корми, а дай покомандовать, почувствовать себя боссом. Куча таких типов заканчивают тем, что возглавляют всякие департаменты, становятся деканами и председателями комитетов.

– А также капитанами, инспекторами и начальниками полиции.

– Точно…

– Будешь звонить ему, как он предложил? – В голосе у него проскальзывали откровенно пораженческие нотки.

– Конечно. Попытка не пытка.

* * *

Майло опять забрался в свой «Фиат», и через несколько секунд молитв и пинков по педали газа тот наконец завелся. Высунувшись из окна, Стёрджис утомленно посмотрел на меня.

– Спасибо, Алекс. Поеду-ка домой и завалюсь в койку. Достала меня уже эта бессонная рутина…

– А не хочешь вздремнуть здесь, а уже потом ехать?

– Не, спасибо. Нормально доеду, если эта рухлядь пожелает. – Он похлопал по мятой двери. – Все равно спасибо.

– А я продолжу с Мелоди.

– Супер. Завтра позвоню.

Майло успел тронуться с места, прежде чем я его окликнул. Он сдал назад.

– Ну, чего еще?

– Наверняка это неважно, но я подумал, что стоит об этом упомянуть. Медсестра Тоула сказала мне, что отец Мелоди сидел в тюрьме.

Детектив кивнул, как сомнамбула.

– Как и еще половина страны. Вот потому-то экономике у нас и швах. Спасибо.

После этого он укатил.

Было пятнадцать минут седьмого, и уже почти стемнело. Я улегся в кровать – подумал, вздремну пару минут; а когда проснулся, уже перевалило за девять. Я встал, умылся и позвонил Робин. Никто не ответил.

Быстро побрился, накинул ветровку и скатался до «Хакаты», что в Санта-Монике. Где-то с час пил саке и ел суши и обменивался шуточками с шеф-поваром, у которого, как оказалось, имелась магистерская степень по психологии, полученная в Токийском университете.

Вернулся домой, разделся догола, залез в джакузи, стараясь выбросить из головы все мысли про Мортона Хэндлера, Мелоди Куинн и Л.У. Тоула, доктора медицины. Прибегнул к самогипнозу, воображая, как мы с Робин занимаемся любовью на вершине горы в джунглях. Охваченный желанием, вылез из ванны и позвонил ей еще раз. После десяти гудков она ответила, что-то полусонно пробормотав в трубку.

Извинился, что разбудил, сказал ей, что люблю ее, и повесил трубку.

Через полминуты Робин перезвонила.

– Это ты был, Алекс? – Голос у нее звучал так, будто она по-прежнему видела какой-то сон.

– Да, милая, прости, что разбудил.

– Нет, все нормально… а сколько сейчас вообще времени?

– Половина двенадцатого.

– Похоже, что меня срубило. Как ты, дорогой?

– Отлично. Я звонил тебе около девяти.

– Меня весь день не было дома, ездила за древесиной. Есть старый скрипичный мастер в Сими-Вэлли, решивший отойти от дел. Шесть часов у него проторчала – смотрела инструменты, отбирала клен и эбеновое дерево. Очень жаль, что пропустила твой звонок.

Судя по голосу, Робин здорово устала.

– Мне тоже жаль, но возвращайся в постель. Выспись как следует, я тебе завтра позвоню.

– Если хочешь приехать, то давай.

Я и сам над этим подумывал, но был слишком взвинчен, чтобы оказаться хорошей компанией.

– Ну ладно, дорогой. – Она зевнула – негромкий, сладкий звук. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Заснуть вышло не сразу, но, когда мне это наконец удалось, это оказался скорее какой-то неугомонный полусон, отмеченный черно-белыми обрывками сновидений с обилием лихорадочного движения. Не помню, про что, но разговоры в них протекали вяло и с трудом, словно губы у всех говорящих были парализованы, а рты набиты мокрым песком.

Посреди ночи я встал проверить, хорошо ли заперты двери и окна.

Глава 6

Проснулся в шесть утра, переполненный кипучей энергией. Подобного чувства я не испытывал уже больше пяти месяцев. Не скажу, чтобы охватывающее меня напряжение оказалось таким уж неприятным, поскольку на горизонте маячила совершенно конкретная цель, но к семи часам оно уже выросло настолько, что я рыскал по дому, как ягуар в поисках добычи.

В половине восьмого я решил, что уже достаточно поздно, и набрал номер Бониты Куинн. Она давно бодрствовала и вела себя так, будто ждала моего звонка.

– Доброе утро, доктор.

– Доброе. Я подумывал заскочить к вам и провести несколько часов с Мелоди.

– Почему бы и нет? Ей все равно нечего делать. Знаете, – она понизила голос, – по-моему, вы ей понравились. Вчера только и разговоров было, как вы вместе играли.

– Очень отрадно это слышать. Сегодня мы еще немного поиграем. Буду примерно через полчаса.

Когда я подъехал, Мелоди была полностью одета и готова к выходу. Мать нарядила ее в бледно-желтый сарафанчик, открывающий костлявые белые плечики и худенькие ручки, тоненькие, как прутики. Волосы были завязаны на затылке в конский хвостик, перехваченный желтой ленточкой. Она прижимала к груди крошечную лакированную сумочку. Я думал, что какое-то время мы проведем у нее в комнате, а потом отправимся куда-нибудь перекусить, но девочка явно приготовилась провести день вне дома.

– Привет, Мелоди!

Она отвела взгляд и принялась сосать большой палец.

– Ты сегодня просто замечательно выглядишь.

Мелоди робко улыбнулась.

– Вот думаю, не прокатиться ли нам в парк. Как ты на это смотришь?

– Хорошо. – Дрожащий голосок.

– Отлично.

Я заглянул в квартиру. Бонита яростно таскала за собой пылесос, словно тот был набит ее собственными грехами. На голове – голубая косынка, с губ свисает сигарета. Телевизор настроен на госпел-шоу, но картинку постоянно накрывал снег помех, а звуки религиозных песнопений заглушал рев пылесоса.

Я тронул ее за плечо. Она вздрогнула.

– Я забираю ее, хорошо? – проорал я поверх завываний адской машины.

– Да-да. – Когда Бонита говорила, сигарета прыгала в ее губах, словно форель на стремнине.

Я вернулся к Мелоди.

– Поехали.

Она пристроилась ко мне. Где-то на полпути к стоянке крошечные пальчики скользнули в мою руку.

* * *

После многочисленных поворотов на серпантинах и удачных объездов я выбрался на Оушн-авеню. Катил к югу, в сторону Санта-Моники, пока мы не добрались до парка, тянущегося по верху скалистого обрыва над Пасифик-Коуст-хайвей. Половина девятого утра. Небо чистое, с брошенной к горизонту пригоршней облачков – недостижимо далеких, как скрывающиеся посреди океана Гавайи. Место для парковки нашлось прямо на улице, напротив павильончика «Камеры-обскуры» и Рекреационного центра для пожилых граждан.

Даже в столь ранний час здесь было полно народу. Старики оккупировали скамейки и площадку для шаффлборда[21]. Одни безостановочно болтали друг с другом или сами с собой; другие в молчаливом трансе таращились на бульвар. Длинноногие девушки в коротеньких откровенных топиках и атласных шортиках, прикрывающих от силы десятую долю их ягодичных областей, проносились мимо на роликах, превращая дорожки между пальмами в бесконечный парад загорелой плоти. Многие были в наушниках – несущиеся очертя голову инопланетянки с блаженным выражением на лощеных, по-калифорнийски безупречных лицах.

Японские туристы щелкали фотоаппаратами, толкая друг друга локтями, тыкая во все стороны пальцами и хохоча. Вдоль перил, отгораживающих осыпающийся обрыв от обширного открытого пространства за ним, околачивались потасканные бомжи. Они курили, зажав сигареты в кулак, и озирали мир с опасливым отвращением. Среди них я заметил на удивление много молодых людей – у всех такой вид, будто они только что выползли из какой-то глубокой, темной, давно истощившейся шахты.

Были здесь еще уткнувшиеся в книги студенты, растянувшиеся на траве парочки, маленькие мальчики, мечущиеся между деревьями, а несколько молчаливых встреч – сошлись-разошлись – подозрительно напоминали торговлю наркотиками.

Мы с Мелоди прогулялись вдоль наружного края парка, держась за руки и изредка перебрасываясь словами. Я предложил купить ей горячий крендель у уличного разносчика, но она сказала, что не голодна. Мне припомнилось, что потеря аппетита – еще один побочный эффект риталина. Может, она просто плотно позавтракала?

Мы подошли к мостику, ведущему на пирс.

– Когда-нибудь каталась на карусели? – спросил я.

– Один раз. Мы как-то ездили в школе на Волшебную гору[22], на экскурсию. Я испугалась – очень быстро крутили, – но мне понравилось.

– Тогда пошли. – Я указал на пирс. – Вон она. Давай прокатимся.

По контрасту с парком пирс казался практически пустынным. Лишь кое-где сидели мужики с удочками, в основном старики – черные и азиаты, но на лицах у них был написан пессимизм, а ведра пусты. В старые доски уходящего в море пирса въелась засохшая рыбья чешуя, отчего на утреннем солнце они казались усыпанными праздничными блестками. Кое-где доски потрескались, и в трещинах под ногами проглядывала морская вода, лениво шлепающая о сваи и с недовольным шипением откатывающаяся обратно. В тени под настилом вода казалась зеленовато-черной. Крепко пахло креозотом и солью – выдержанный, первозданный аромат одиночества и времени, впустую уходящего в никуда.

Бильярдная, в которой я частенько пропадал, прогуливая школу, была давно закрыта. На ее месте возник зал игровых автоматов, и одинокий мексиканский юнец целеустремленно дергал джойстик на одном из аляповато раскрашенных роботов, который отзывался компьютерным бульканьем, блямканьем и звонками.

Карусель размещалась в увенчанном шатром павильоне такого вида, будто его смоет первым же высоким приливом. Служителем оказался крошечный человечек с торчащим, как дыня, брюшком и шелушащейся кожей вокруг ушей. Он сидел на табурете, изучая программу скачек, и старательно делал вид, что нас тут нет.

– Мы хотим покататься на карусели.

Служитель поднял взгляд, оценивающе оглядывая нас. Мелоди зачарованно рассматривала древние плакаты на стене. «Буффало Билл». «Викторианская любовь».

– Четвертак за раз.

Я сунул ему пару купюр.

– Пускай чуть подольше покрутится.

– Нет проблем.

Я усадил ее на большую бело-золотую лошадку с розовыми перьями вместо хвоста, подвешенную на витой медный прут, – наверняка еще и вверх-вниз ходит. Сам встал рядом.

Коротышка опять с головой ушел в чтение. Вытянул руку, нажал кнопку на ржавом пульте, потянул рычаг, и слезливые звуки вальса «Голубой Дунай» с хрипом вырвались из полудюжины упрятанных под потолком динамиков. Карусель плавно тронулась с места, начала раскручиваться – лошадки, обезьянки, колесницы возродились к жизни, плавно поднимаясь и опускаясь при вращении машины.

Ручонки Мелоди крепко сомкнулись вокруг шеи ее скакуна; она неотрывно смотрела прямо перед собой. Постепенно ослабила захват и позволила себе оглянуться по сторонам. К двадцатому обороту девочка уже покачивалась в такт музыке, прикрыв глазенки и разинув рот в молчаливом смехе.

Когда музыка наконец смолкла, я помог ей слезть, и Мелоди, пошатнувшись от головокружения, ступила на грязный бетонный пол. Она хихикала и крутила сумочку в веселом ритме, в такт уже умолкнувшему вальсу.

Мы вышли из павильона и рискнули дойти до конца пирса. Мелоди не сводила завороженного взгляда с огромных баков для наживки, кишащих извивающимися анчоусами, в изумлении застыла при виде корзины свежих морских окуней, которую тащила троица мускулистых бородатых рыбаков. Красноватые снулые рыбины лежали грудой. От быстрого подъема со дна океана воздушные пузыри у некоторых окуней полопались и торчали из разинутых ртов. Вверх-вниз по неподвижным тушкам карабкались крабики размером с пчел. Сверху на рыбу пикировали грабители-чайки, которых отгоняли мозолистые коричневые руки рыбаков.

Один из них, парнишка не старше восемнадцати, заметил ее завороженный взгляд.

– Грязновато тут, а?

– Ага.

– Скажи своему папе, пусть в следующий выходной сводит тебя куда-нибудь почище!

Он рассмеялся.

Мелоди улыбнулась. Она даже не попыталась его поправить.

Где-то по соседству жарили креветок. Я заметил, как девочка поводит носом.

– Проголодалась?

– Типа да. – Она явно маялась.

– Что-то не так?

– Мама велела мне ничего не выпрашивать.

– Не волнуйся. Я собираюсь сказать твоей маме, что ты вела себе хорошо. Ты сегодня завтракала?

– Типа да.

– А что ела?

– Соку попила. Кусочек пончика. Такого, с белой обсыпкой.

– И всё?

– Угу. – Мелоди отвернулась от меня, словно ожидая наказания. Я смягчил голос.

– Наверное, у тебя тогда еще не было аппетита.

– Угу.

Вот тебе и теория насчет завтрака!

– Ну, а лично я голоден как волк. – Это было правдой. С утра только чашку кофе выпил. – Как смотришь, чтобы вместе пойти поискать что-нибудь перекусить?

– Спасибо, доктор Дел… – На моей фамилии она запнулась.

– Давай просто Алекс.

– Спасибо, Алекс.

Мы вычислили источник соблазнительных запахов – в убогой забегаловке, втиснувшейся между магазином сувениров и открытым ларьком с наживкой и рыболовными снастями. За прилавком стояла толстая тетка, нездорово белая и рыхлая. Пар и дым густо окутывали ее луноподобное лицо, создавая мерцающий ореол. На заднем плане шипели и потрескивали залитые раскаленным маслом противни.

Я купил большой промасленный пакет всяких вкусностей: несколько порций завернутых в фольгу креветок и жареной трески, корзинку жареной картошки, которая торчала оттуда, словно набор полицейских дубинок, запечатанные пластиковые плошки с соусом тартар и кетчупом, бумажные пакетики с солью и две банки колы непонятной марки.

– Эй, не забудьте вот это, сэр! – Толстуха протянула мне целую пачку бумажных салфеток.

– О, спасибо.

– Ох уж эти детки! – Она опустила взгляд на Мелоди. – Приятного аппетита, зайчик!

Мы вынесли еду с пирса и нашли тихий уголок на пляже, неподалеку от «Центра долголетия Притикина»[23]. Набросились на истекающие маслом яства, наблюдая за солидного возраста мужчинами, пытающимися бегать трусцой вокруг квартала после подпитки тем бессердечным меню, которое в наши дни предлагают в этом центре.

Мелоди поглощала еду, как водила-дальнобойщик. Время подбиралось к полудню – значит, она была готова к своей второй дозе амфетамина за день. Ее мать не предложила мне прихватить с собой таблетки, а я не подумал – или не захотел – об этом напомнить.

Перемена в ее поведении стала заметной еще за едой и с каждый минутой проявлялась все сильнее.

Девочка стала более подвижной. Проявляла больше любопытства к происходящему вокруг. Постоянно вертелась, словно просыпаясь от долгого бестолкового сна. Все время озиралась по сторонам, вновь вступая в контакт с окружающим. Маленькое личико, совсем недавно сонное и безучастное, на глазах оживало.

– Ой, смотрите! – Она ткнула пальчиком в сторону выводка облаченных в гидрокостюмы серферов, катающихся по волнам вдалеке.

– На тюленей похожи, правда?

Мелоди хихикнула.

– А можно я подойду к водичке, Алекс?

– Только сними туфельки и ходи там, где волны касаются песка. Постарайся не замочить платье.

Я сунул в рот очередную креветку, откинулся и смотрел, как она бегает вдоль линии отлива, пиная тонкими ножками воду. Один раз обернулась в мою сторону и помахала.

Я минут двадцать понаблюдал, как Мелоди носится туда-сюда, а потом закатал штанины, снял туфли и носки и присоединился к ней.

Стали бегать вместе. Ее ноги работали лучше с каждым мгновением; вскоре она уже прыгала и скакала, как газель. Радостно вопила, брызгалась и двигалась без остановки до тех пор, пока мы оба не запыхались. Затем побрели к месту нашего пикника и рухнули на песок. Волосы ее совсем перепутались, так что я вынул заколки, кое-как привел ей голову в порядок и вновь пристроил заколки на место. Ее маленькая грудь тяжело вздымалась. Ноги от лодыжек покрылись коркой песка. Когда девочка наконец перевела дух, то спросила меня:

– Я… я хорошо себя вела, да?

– Ты вела себя просто замечательно.

На маленьком личике явственно читалось сомнение.

– А ты так не думаешь, Мелоди?

– Ну, не знаю…. Иногда я думаю, что веду себя хорошо, а мама бесится, или миссис Брукхауз говорит, что я плохая.

– Ты всегда хорошая. Даже если кто-то думает, что ты делаешь что-то не то. Понимаешь это?

– Наверное, да.

– Но не совсем, угу?

– Я… я уже запуталась.

– Кто угодно может запутаться. И дети, и мамы, и папы. И доктора.

– Доктор Тоул тоже?

– Даже доктор Тоул.

Мелоди немного над этим поразмыслила. Большие темные глазищи метались по сторонам, нацеливаясь то на воду, то на мое лицо, то на небо, то опять на меня.

– Мама сказала, что вы хотите меня загипнотизировать. – Она произнесла это как «гип-мотизировать».

– Если только ты сама этого захочешь. Понимаешь, зачем это?

– Типа да. Чтобы я стала лучше соображать?

– Нет. Соображаешь ты и так отлично. Здесь, – я похлопал ее по макушке, – все работает как надо. Мы хотим попробовать гипноз – за-гип-но-ти-зи-ро-вать тебя, – чтобы ты нам помогла. Чтобы смогла кое-что вспомнить.

– Насчет того, как ранили того, другого доктора?

Я смешался. Мой принцип – быть с детьми максимально честным, но если ей не сообщили, что Хэндлер и Гутиэрес мертвы, то я не собирался оказаться первым, кто сообщит ей это шокирующее известие. Да и момент неподходящий.

– Да. Насчет этого.

– Я сказала тому полицейскому, что ничего не помню. Там все было темно и ваще.

– Иногда под гипнозом вспоминают то, чего просто так никак не вспомнить.

Мелоди испуганно посмотрела на меня.

– Ты боишься гипноза?

– Угу.

– Это нормально. Это совершенно нормально – бояться новых вещей. Но в гипнозе нет абсолютно ничего страшного. Это в некотором роде даже развлечение. Ты раньше когда-нибудь видела, как кого-нибудь гипнотизируют?

– Неа.

– Ни разу? Даже в мультиках?

Мелоди расцвела:

– О, когда этот парень в треугольном колпаке гипнотизировал Попая, и из рук у него пошли волны, а Попай вышел в окно и не свалился!

– Точно. Я этот мультик тоже смотрел. Парень в колпаке заставил Попая делать кучу фантастических вещей.

– Ага!

– Ну, для мультика это классно, но настоящий гипноз – не совсем то.

Я выдал детскую версию лекции, которую совсем недавно прочитал ее матери. Мелоди, похоже, мне поверила, поскольку страх уступил место завороженному любопытству.

– А можно попробовать прямо сейчас?

Я замешкался. На пляже было пусто – никаких посторонних глаз и ушей. И момент правильный. К черту Тоула…

– Не вижу препятствий. Для начала сядь поудобней.

Я попросил ее сфокусировать взгляд на гладком блестящем камушке, который она держала в руке. Через несколько секунд девочка заморгала – пошла реакция на внушение. Дыхание замедлилось, стало размеренным. Я приказал ей закрыть глаза и слушать шум волн, накатывающих на берег. Потом попросил представить, как она спускается вниз по ступенькам и проходит через красивую дверь туда, куда ей очень хотелось бы попасть.

– Я не знаю, где это место и что в нем, но для тебя оно особенное. Можешь сказать мне или держать в секрете, но, находясь там, ты чувствуешь себя так спокойно, так уютно, так счастливо, так уверенно…

Еще немного подобных усилий, и Мелоди погрузилась в глубокий гипнотический транс.

– А теперь ты можешь слышать мой голос, но только специально не вслушивайся. Просто продолжай наслаждаться своим любимым местом и хорошо проводи время.

Я оставил ее в покое еще на пять минут. На ее худеньком личике застыло умиротворенное, ангельское выражение. Легкий ветерок шевелил выбившиеся прядки волос у нее на голове. Сидя на песке с положенными на колени руками, она выглядела совсем маленькой и хрупкой.

Я дал ей внушение вернуться назад во времени – в ночь убийства. Девочка на миг напряглась, но тут же продолжила все так же глубоко и ровно дышать.

– Ты по-прежнему чувствуешь полную расслабленность, Мелоди. Тебе так хорошо, так спокойно… Но теперь ты можешь увидеть саму себя, словно ты кинозвезда в телевизоре. Вот ты видишь, как вылезаешь из постели…

Ее губы разомкнулись, и она провела по ним кончиком языка.

– Вот подходишь к окну, садишься там, просто выглядываешь в него. Что там за ним?

– Темно. – Это слово прозвучало едва слышно.

– Да, темнота. И есть там еще что-нибудь?

– Нет.

– Хорошо. Посиди так еще чуть-чуть.

Через несколько минут:

– Видишь что-нибудь в темноте, Мелоди?

– Угу. Темноту.

Я сделал еще несколько попыток, а потом сдался. Либо она действительно ничего не видела, и разговоры про двух или трех «темных» мужчин были всего лишь плодом ее фантазии, – либо «закрылась». В любом случае шансы что-либо получить от нее выглядели практически нулевыми.

Я дал ей еще насладиться своим любимым местом, дал установки на владение собой, самоконтроль, ощущение счастья и бодрости и мягко вывел из транса. Очнулась она с улыбкой на лице.

– Было здоровско!

– Рад, что тебе понравилось. Похоже, что в твоем любимом месте и вправду классно.

– Вы сказали, что можно не рассказывать!

– Истинная правда. Не надо.

– А что, если мне хочется? – Она надулась.

– Тогда можно.

– Хм!

Секунду Мелоди смаковала свою власть надо мной.

– Я хочу все-таки рассказать. Я каталась на карусели. Круг за кругом, все быстрей и быстрей…

– Отличный выбор.

– И чем больше я крутилась, тем мне было радостней и радостней. Можно будет туда еще сходить покататься? Когда-нибудь?

– Конечно!

Ну вот и допрыгался, Алекс. Влез в то, от чего теперь уже так просто не отделаешься. Папочка быстрого приготовления – просто добавь вины.

Уже в машине она повернулась ко мне:

– Вы сказали, что гипноз помогает вспомнить?

– Может.

– А он поможет мне вспомнить папу?

– Когда вы в последний раз виделись?

– Никогда. Он ушел, когда я была совсем маленькая. Они с мамой больше не живут вместе.

– А он заглядывает вас навестить?

– Нет. Он живет очень далеко. Раз позвонил мне, перед Рождеством, но я спала, а мама не стала меня будить. Я очень рассердилась.

– Могу это понять.

– Я ее стукнула.

– Наверное, ты действительно очень рассердилась.

– Ага. – Она прикусила губу. – Иногда он присылает мне всякое.

– Вроде Жиртреста?

– Ну да, и всякое другое. – Она покопалась в своей сумочке и вытащила оттуда нечто похожее на большую высохшую косточку от какого-то фрукта. На ней было вырезано подобие лица – весьма злобного лица – с глазами из бусин и приклеенными сверху черными акриловыми волосами. Голова, «сушеная голова». Дешевая безделушка, которую можно найти в любом сувенирном ларьке в Тихуане. Держала она ее так бережно, словно то была не безвкусная поделка, а как минимум бриллиант из королевской короны. Непонятно только, какого именно короля. Может, Квашиоркора?[24]

– Здорово. – Подержав в руке шишковатую штуку, я отдал ее обратно.

– Я бы хотела с ним повидаться, но мама говорит, что не знает, где он. А можно меня так загипнотизировать, чтобы я его вспомнила?

– Это будет трудно, Мелоди, потому что ты слишком давно его не видела. Но можно будет как-нибудь попробовать… У тебя есть что-нибудь напоминающее о нем, например фотография?

– Ага.

Она опять порылась в сумочке и извлекла оттуда загнувшийся в трубочку, мятый и изрядно потертый моментальный снимок. Похоже, что его регулярно вытаскивали и вертели в руках, будто четки. Мне вспомнилась фотография на стене у Тоула. Ну просто неделя целлулоидных воспоминаний! Мистер Истмен[25], если б вы только знали, что при помощи вашей маленькой черной коробочки можно сохранить прошлое, как мертворожденного зародыша в банке с формалином!

С выцветшей цветной фотографии на меня смотрели мужчина и женщина. Женщиной была Бонита Куинн – в более молодые, но отнюдь не более прекрасные годы. Даже двадцати с чем-то лет отроду она носила на лице ту угрюмую маску, что предвещала безжалостное будущее. Платье излишне открывало тогда еще худосочные бедра. Волосы длинные и прямые, расчесанные на прямой пробор. Она со своим спутником стояла перед входом в нечто вроде сельского бара – заведения того сорта, на которое вы вдруг натыкаетесь после очередного изгиба второстепенного шоссе. Стены здания были из грубо обтесанных бревен. В окне маячила реклама «Будвайзера».

Бонита обнимала за талию мужчину в футболке, джинсах и резиновых сапогах, который обхватывал ее за плечи. Рядом с ним виднелась задняя часть мотоцикла.

Парень был несколько странного вида. Одна сторона его – левая – скособочилась и более чем намекала на атрофию, охватившую его от шеи до левой ноги. Он походил на какой-то фрукт, который нарезали на ломтики, а потом без особой точности попытались собрать обратно. Впрочем, если не обращать внимания на асимметрию, выглядел он совсем не плохо – высокий, худощавый, со светлыми лохмами по плечи и густыми усами.

Ехидно-хитроватое выражение у него на лице резко контрастировало с торжественной важностью Бониты. Это был тот взгляд, который вы видите на лицах местных деревенщин, когда заходите в таверну маленького городка в незнакомых краях, просто чтобы выпить чего-нибудь холодненького и немного побыть в одиночестве. Тот взгляд, которого вы старательно избегаете и из-за которого стараетесь побыстрей убраться за двери, поскольку он означает неприятности и ничего более.

Меня ничуть не удивляло, что его обладатель в итоге оказался за решеткой.

– Держи. – Я отдал ей фото обратно, и она тщательно уложила его обратно в сумочку.

– Не хочешь еще побегать?

– Неа. Я типа устала.

– Хочешь домой?

– Ага.

* * *

На обратном пути в машине Мелоди совсем притихла, словно опять одурманенная таблетками. У меня было неуютное чувство, что я как-то неправильно с ней поступил, зря растормошил ее, только чтобы опять вернуть в унылую повседневность.

Мне вспомнилось, что я слышал на лекции одного из старших профессоров на выпускном курсе, полном честолюбивых будущих психотерапевтов:

«Когда вы приходите к решению зарабатывать на жизнь, помогая людям, испытывающим эмоциональные страдания, вы также принимаете решение в буквальном смысле тащить этих людей на собственной спине, причем достаточно долго. К чертям все эти разговоры о профессиональной ответственности и уверенности в себе! Все это пустые словеса. Вам предстоит каждый день в своей жизни сталкиваться с беспомощностью. Ваши пациенты будут липнуть к вам, как цыплята, готовые прибиться к первому же живому существу, как только высунут голову из скорлупы. Если вы не способны управиться с этим, идите в бухгалтеры».

Сейчас счетоводная книга, полная бездушных цифр, представлялась мне более чем желанным зрелищем.

Глава 7

В половине восьмого вечера я поехал в мастерскую Робин. Прошло уже несколько дней с тех пор, как мы в последний раз виделись, и я здорово соскучился. Она открыла дверь, одетая в просвечивающее белое платье, выгодно оттенявшее смугловатый оттенок ее кожи. Волосы распущены, в ушах золотые кольца.

Она протянула мне руки, и мы надолго застыли в объятии. Зашли внутрь, так и не отпуская друг друга.

Ее обиталище представляло собой старый склад на Пасифик-авеню в Венис[26]. Как и у множества подобных мастерских в округе, никакой вывески нет, окна наглухо закрашены белой краской.

Робин провела меня через переднюю в рабочую зону, набитую всякой всячиной, начиная с электроинструмента – циркулярная пила, ленточная пила, сверлильный станок – и заканчивая стопками напиленной древесины, среди которых, как обычно, были раскиданы пресс-формы для выклейки кузовов различных инструментов, стамески, измерительные линейки, шаблоны… В помещении стоял знакомый запах опилок и клея, пол усыпан стружкой.

Пройдя через болтающиеся на пружинах распашные двери, мы оказались в жилой зоне: гостиная, кухня, маленький кабинет. Наверху, на чердаке, – спальня. В отличие от мастерской ее личное пространство не было ничем заставлено или завалено. Большую часть мебели она сделала своими руками, и кругом царило цельное твердое дерево, простое и элегантное.

Робин усадила меня на мягкую кушетку с тканевой обивкой – рядом стоял керамический поднос с кофе, пирогом, салфетками, тарелками и вилками, – сама присела вплотную ко мне. Я взял ее лицо в ладони и осторожно поцеловал.

– Привет, дорогой!

Когда мы обнялись, я ощутил под тонкой тканью ее твердую спину – твердую за податливой, полной волнующих изгибов мягкостью. Робин работала руками, и меня всегда изумляло это редкостное сочетание крепких мускулов и чисто женской роскоши ее тела. Что бы она ни делала – осторожно поворачивала заготовку из розового дерева у жадных челюстей ленточной пилы, просто шла рядом со мной, – любое ее движение было отмечено непогрешимой уверенностью и грацией. Встреча с ней стала самым лучшим событием во всей моей жизни. Уже ради одного этого стоило бросить работу и карьеру.

* * *

Однажды я со скуки забрел в магазин гитар Маккейба в Санта-Монике, где принялся перебирать старые ноты и один за другим пробовать развешанные по стенам инструменты. Присмотрел одну особенно привлекательную гитару, вроде моего «Мартина», но даже еще лучше изготовленную. Меня восхитило мастерство мастера – это была штучная ручная работа, – и я пробежался пальцем по струнам, которые отозвались чарующим, долго не смолкающим звуком. Сняв гитару со стены, я немного поиграл, и звучала она ничуть не хуже, чем выглядела.

– Нравится?

Голос был женский, и принадлежал он потрясающему созданию лет двадцати пяти. Она стояла совсем близко от меня – как долго, я точно не знал, поскольку с головой ушел в игру. Личико в форме сердечка, увенчанное роскошной копной золотистых кудрей. Миндалевидные глаза, довольно широко расставленные, цвета старого красного дерева. Невысокая, не выше пяти футов и двух дюймов, с худенькими запястьями, переходящими в тонкие изящные руки с длинными, сужающимися к концам пальцами. Когда она улыбнулась, я заметил, что два верхних резца чуть выдаются относительно остальных зубов, что придавало ее улыбке какой-то необъяснимый шарм.

– Да. По-моему, просто класс.

– Не сказала бы.

Она подбоченилась, отставив бедро, – весьма выдающееся во всех смыслах бедро. Ее отличал тот тип фигуры – крепенькой, грудастой, с в меру впалым животом, – которую не мог скрыть даже рабочий халат, который она набросила поверх свитера с высоким горлом.

– В самом деле?

– В самом деле. – Она взяла у меня гитару. – Вот в этом месте, – постучала пальчиком по деке, – слишком много сошкурено, слишком тонко. И баланс между головкой грифа и кузовом мог бы быть получше. – Взяла несколько аккордов. – В общем и целом по пятибалльной шкале – твердая четверочка.

– А вы, похоже, в таких делах сечете.

– А как же еще. Это ведь я ее сделала.

В тот же день она пригласила меня к себе в мастерскую и показала мне инструмент, над которым как раз работала.

– Этот должен быть на пятерку. А та у меня из первых. Опыт приходит со временем.

Через несколько недель она призналась, что это был способ меня подцепить – в некотором роде женский вариант приглашения «показать гравюры»[27].

– Мне понравилось, как ты играл. Так чувственно…

После этого мы стали встречаться регулярно. Я выяснил, что в семье Робин была единственным ребенком – не совсем обычной дочерью искусного столяра-краснодеревщика, который обучил ее всему, что знал про то, как превратить простые доски в произведения искусства. Попробовала поучиться в колледже, специализируясь на дизайне, но регламентация ее всегда бесила – равно как факт, что ее отец интуитивно знал о форме и функциональности гораздо больше, чем все преподаватели и учебники вместе взятые. После его смерти она бросила учебу, взяла деньги, которые он ей оставил, и вложила их в мастерскую в округе Сан-Луис-Обиспо. Познакомилась с несколькими местными музыкантами, которые стали приносить ей инструменты в ремонт. Поначалу это было не более чем побочное направление ее деятельности, поскольку Робин пыталась зарабатывать на жизнь разработкой и производством мебели на заказ. Но потом стала проявлять куда больший интерес к гитарам, банджо и мандолинам, которые попадали к ней на верстак. Прочитала несколько учебников по изготовлению музыкальных инструментов, поняла, что все требуемые умения у нее есть, и сделала свою первую гитару. Звучала та великолепно, и она продала ее за пятьсот долларов. Это ее окончательно зацепило. Через две недели она переехала в Эл-Эй, где музыкантов хоть отбавляй, и основала мастерскую.

Когда я ее встретил, Робин делала по два инструмента в месяц плюс занималась ремонтом. Благодаря объявлениям в специализированных журналах набрала заказов на четыре месяца вперед. Начала прилично зарабатывать.

Я наверняка влюбился в нее еще при нашей первой встрече, но мне понадобилась пара недель, чтобы окончательно это осознать.

Через три месяца мы стали поговаривать о том, чтобы съехаться и жить вместе, но этого так и не случилось. Никаких возражений философского плана ни у одной из сторон не имелось, но ее обиталище было слишком тесным для двоих, а мой дом не мог уместить ее мастерскую. Понимаю, это выглядит не слишком-то романтично – позволять встать на пути таким приземленным материям, как жилплощадь и личное удобство, – но мы настолько хорошо проводили время вместе, сохраняя свою независимость, что не было особых стимулов что-то менять. Часто она могла остаться у меня на ночь, а в другое время уже я заваливался к ней в лофт. А бывало, что по вечерам каждый из нас шел своим путем.

Пока что это нас вполне устраивало.

* * *

Прихлебывая кофе, я поглядывал на пирог.

– Возьми кусочек, детка.

– Не хочу наедаться перед ужином.

– А может, мы и не пойдем куда-то ужинать. – Робин погладила мне затылок. – Ой, какой ты зажатый! – Она принялась разминать мне мускулы на плечах и шее. – Давненько у тебя такого не было.

– Есть серьезная причина.

И я рассказал ей про утренний визит Майло, про убийство, про Мелоди и Тоула.

Когда закончил, Робин положила руки мне на плечи.

– Алекс, ты действительно хочешь во все это влезать?

– А у меня есть выбор? Я видел глаза этой девчонки во сне. Я был дураком, что дал себя втянуть, но теперь уже увяз по уши.

Робин посмотрела на меня. Уголки ее рта приподнялись в улыбке.

– Ты такой доверчивый простак… И такой чудесный…

Она зарылась носом мне под подбородок. Я прижал ее к себе и погрузился лицом ей в волосы. Они пахли лимоном, медом и розовым деревом.

– Я правда тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, Алекс.

Мы начали раздевать друг друга, и когда на нас уже ничего не осталось, я подхватил ее на руки и понес вверх по лестнице на чердак. Не желая отпускать ее хотя бы на секунду, не отрывался ртом от ее губ, пока не оказался сверху. Она обхватила меня руками и ногами, словно вьюнок. Мы соединились, и я забыл обо всем на свете.

Глава 8

Мы проспали до десяти вечера и проснулись, умирая от голода. Я спустился в кухню и сделал сэндвичи с итальянской салями и швейцарским сыром на ржаном хлебе, нашел кувшин бургундского и отволок все это добро обратно наверх для позднего ужина в постели. Мы быстро все подмели, обмениваясь по ходу дела отдающими чесноком поцелуями и роняя крошки на простыни, обнялись и опять завалились спать.

Вырвал нас из сна телефонный звонок.

Робин сняла трубку.

– Да, Майло, он тут. Нет, всё в порядке. Даю.

Она передала мне трубку и опять зарылась в простыни.

– Привет, Майло. Сколько сейчас времени?

– Три часа ночи.

Я резко сел в кровати и протер глаза. Небо за световым люком в крыше было черным.

– Что случилось?

– Это та девчонка – Мелоди Куинн. Она словно взбесилась – проснулась с криками. Бонита позвонила Тоулу, а тот перезвонил мне. Требует, чтобы ты немедленно туда приехал. Похоже, он вне себя.

– Пошел он в жопу. Я ему не мальчик на побегушках.

– Хочешь, чтобы я ему это передал? Он тут, рядом.

– Так ты там, что ли? У нее дома?

– Естественно! Ни дождь, ни град, ни тьма, ни прочая фигня не остановят нашего верного слугу общества, и все в таком духе[28]. У нас тут теплая компания. Доктор, Бонита и я. Ребенок спит. Тоул ей чего-то вколол.

– Еще бы.

– Девчонка проболталась мамаше насчет гипноза. Тоул хочет, чтоб ты был здесь под рукой, если она опять проснется – вывести ее из транса или еще чего.

– Вот говнюк… Гипноз тут совершенно ни при чем. У ребенка проблемы со сном из-за всей этой наркоты, которой он ее пичкает.

Но сам я был далеко не так уверен в своих словах. После сеанса на пляже она наверняка переволновалась.

– Я уверен, что ты прав, Алекс. Просто хотел дать тебе повод приехать сюда, чтобы узнать, что происходит. Если ты хочешь, чтобы я отшил Тоула, то я это сделаю.

– Повиси-ка на телефоне минуточку. – Я помотал головой, стараясь обрести ясность мыслей. – Она сказала что-нибудь, когда проснулась, – что-нибудь вразумительное?

– Я только самый конец застал. Они сказали, что это произошло уже четвертый раз за ночь. Девочка кричала и звала отца: «Папочка, папочка!» – типа того, но очень громко. Это и выглядело, и звучало довольно паршиво, Алекс. Лично меня это напрягло.

– Все, уже еду. Постараюсь побыстрей.

Я одарил спящую мумию рядом со мной поцелуем в попку, слез с кровати и поспешно оделся.

* * *

Помчался в машине вдоль океана, направляясь к северу. Улицы были пустыми и скользкими от водяной пыли с океана. Навигационные огни на конце пирса мерцали, словно булавочные проколы в черной бумаге. На горизонте маячили несколько траулеров. В этот час акулы и прочие ночные хищники наверняка вовсю рыскали по дну океана в поисках добычи. Интересно, подумалось мне, какая кровавая резня идет сейчас под глянцево-черной кожей воды и сколько еще ночных охотников крадется сейчас по суше, скрываясь в темных переулках, за мусорными баками, прячась среди листьев и веток пригородных кустов – широко раскрывших глаза, тяжело дышащих…

Пока ехал, разработал новую теорию эволюции. У зла имелась своя собственная метаморфоза разума: акулы и острозубые гадины, слизисто-скользкие ядовитые твари, скрывающиеся в вязком иле, не сдались в постепенном процессе превращения в амфибий, рептилий, птиц и млекопитающих. Единственный качественный скачок перенес зло из воды на сушу. От акулы к насильнику, от угря к грабителю с ножом, от ядовитого слизня – к убийце с дубиной, когда кровожадность зашита уже в самой сердцевине спирали ДНК.

Казалось, что тьма давит на меня со всех сторон, настойчивая, зловонная. Я посильней придавил педаль акселератора, с силой пробиваясь сквозь нее.

Когда я подъехал к жилому комплексу, Майло поджидал меня в дверях.

– Она только что опять начала по новой.

Я услышал это еще до того, как вошел в спальню.

Свет был притушен. Мелоди сидела, выпрямившись на кровати, закостенев всем телом, – глаза широко открыты, но ни на чем не сфокусированы. Бонита сидела рядом с ней. Тоул, в спортивном костюме, стоял с другой стороны.

Девочка всхлипывала, как раненое животное. Подвывала, стонала и раскачивалась взад и вперед. Потом вой стал постепенно набирать силу, как сирена, пока не перешел в истошный визг; ее тоненький голосок рвал тишину в клочья.

– Папка! Папка! Папка!

Волосенки прилипли к лицу, липкие от пота. Бонита попробовала ее обнять, но она стала отбиваться и вырвалась. Мать была беспомощна.

Крики продолжались, казалось, целую вечность, а потом прекратились, и Мелоди опять принялась тихонько подвывать.

– Господи, доктор, – взмолилась Бонита, – она сейчас опять начнет! Сделайте что-нибудь!

Тоул заметил меня.

– Может, доктор Делавэр поможет? – с отвращением процедил он.

– Нет, нет, я не хочу, чтобы он даже близко к ней подходил! Это все из-за него!

Тоул не стал с ней спорить. Я мог поклясться, что он чуть ли не открыто торжествовал.

– Миссис Куинн… – начал было я.

– Нет! Не подходите! Убирайтесь!

Ее вопли опять завели Мелоди, и она снова принялась звать отца.

– Прекрати!

Бонита метнулась к ней, зажала рот. Стала трясти.

Мы с Тоулом двинулись одновременно. Оттащили ее. Он отвел мать в сторону, начал говорить что-то, чтобы ее угомонить.

Я же повернулся к Мелоди. Она тяжело дышала. Зрачки расширились. Я прикоснулся к ней. Она вся сжалась.

– Мелоди, – прошептал я. – Это я, Алекс. Все хорошо. Никто тебя не обидит.

Пока я говорил, она немного остыла. Я продолжал ее убалтывать, зная: то, что я скажу, гораздо менее важно, чем то, как я это скажу. Я сохранял негромкий ритмический рисунок речи – спокойный, беззаботный, утешительный. Гипнотический.

Вскоре девочка опустилась на подушки. Я помог ей лечь. Разомкнул руки, которыми она себя обхватывала. Продолжал успокаивающе с ней говорить. Ее мышцы стали расслабляться, а дыхание замедлилось, стало размеренным. Я приказал ей закрыть глаза, и она послушалась. Я поглаживал ее по плечу, продолжая говорить с ней, рассказывать ей, что все хорошо, что она в безопасности.

Мелоди свернулась калачиком, подоткнула под себя одеяло и засунула в рот большой палец.

– Выключите свет, – сказал я.

В комнате стало темно.

– Давайте оставим ее в покое.

Бонита, доктор и Майло вышли.

– А теперь ты продолжишь спать, Мелоди, проведешь очень спокойную и приятную ночь с хорошими снами. А когда проснешься утром, будешь чувствовать себя бодрой и отдохнувшей.

Я услышал, как она тихонько посапывает.

– Спокойной ночи, Мелоди! – Я наклонился и легонько поцеловал ее в щеку.

Она пролепетала одно слово:

– Папка.

Я прикрыл дверь в ее комнату. Бонита металась по кухне, заламывая пальцы. На ней был застиранный мужской махровый халат, волосы убраны в узел на затылке и накрыты косынкой. Вид у нее был гораздо более бледный, чем тогда, когда я застал ее за уборкой.

Тоул склонялся над своей черной сумкой. Защелкнул ее, встал и провел пальцами по волосам. Завидев меня, выпрямился во весь рост и гневно глянул на меня сверху вниз, готовый к очередной лекции.

– Ну что, довольны? – бросил он.

– Только не начинайте, – предостерег я его. – Не надо никаких «я же вам говорил».

– Теперь, надеюсь, вам понятно, почему я был так против того, чтобы влезать в голову этого ребенка?

– Никто никуда не влезал. – Я почувствовал, как сжимаются мышцы живота. Тоул воплощал в себе всех самодовольных авторитетов, к которым я питал отвращение.

Он снисходительно покачал головой:

– Вам явно следует освежить память.

– А вот вы явно просто лицемерный напыщенный гондон!

Синие глаза вспыхнули. Он поджал губы.

– А как вы посмотрите на то, что я сообщу о вашем поведении в комитет по этике Медицинского совета штата?

– Валяйте, доктор.

– Я всерьез над этим подумываю. – Вид у него был как у кальвинистского проповедника – суровый, чопорный и самодовольный.

– Флаг вам в руки. Заодно проведем небольшую дискуссию насчет правомерности использования стимулирующих медикаментов для детей.

Тоул усмехнулся:

– Понадобится кто-то посерьезней вас, чтобы запятнать мою репутацию.

– Не сомневаюсь. – Пальцы сами собой сжались в кулаки. – У вас ведь легионы верных последователей! Вроде вон той женщины. – Я ткнул пальцем в сторону кухни. – Они сдают вам своих детей, словно поломанные живые игрушки, и вы их кое-как подшаманиваете: тут-там подкрутили – и сразу таблеточку; подгоняете их к запрошенному техзаданию. Надо сделать их послушными и тихими, покладистыми и уступчивыми? Пожалуйста! Получайте своих полусонных маленьких зомби! А вы, блин, просто герой!

– Я не желаю все это выслушивать. – Он выступил вперед.

– Естественно, не желаете, герой вы наш. Но почему бы вам не зайти туда и прямо не сказать, что вы на самом деле про нее думаете? Тяжелый случай, предрасположенность на клеточном уровне, так-так, давайте-ка посмотрим: гены ни к черту, никакой адекватной самооценки…

Он замер на месте.

– Полегче, Алекс, – опасливо подал голос Майло из своего угла.

Из кухни появилась Бонита.

– Что тут происходит? – агрессивно вопросила она.

Мы с Тоулом воинственно уставились друг на друга, как боксеры после гонга.

Он тут же сменил тон и очаровательно ей улыбнулся:

– Ничего, моя дорогая. Просто профессиональная дискуссия. Мы с доктором Делавэром пытаемся определить, что будет лучше для Мелоди.

– Лучше, чтоб больше никаких гипнозов! Вы сами мне сказали.

– Да. – Тоул потопал носком туфли, стараясь не выдавать смущения. – Таково было мое профессиональное мнение. – Он вообще обожал это слово – «профессиональный». – И таковым оно остается.

– Ну так скажите ему! – Она ткнула пальцем в меня.

– Именно это мы и обсуждали, дорогая.

Пожалуй, он несколько перестарался с вкрадчивостью, поскольку лицо ее напряглось, и она подозрительно понизила голос.

– А что тут обсуждать-то? Я не хочу, что он или вот он, – очередной воинственный тычок в сторону Майло, – тут ошивались. – Бонита повернулась к нам. – Добреньких тут корчили и только напакостили! У моей дочки припадки, она визжит как резаная, и теперь я потеряю место! Точно потеряю!

Ее лицо перекосилось. Она закрыла его руками и расплакалась. Тоул увивался вокруг нее, как жиголо с Беверли-Хиллз, – обнимал за плечи, утешал, повторял: «Тише, тише». Отвел ее к дивану, усадил, стоя навис над ней, похлопывая по плечу.

– Я потеряю место, – насморочно пробубнила она сквозь сомкнутые пальцы. – Они здесь не любят шума. – Убрала руки, подняла мокрые глаза на Тоула.

– Тише-тише, все будет в порядке. Я за этим прослежу.

– Но как же эти припадки?

– Этим я тоже займусь. – Он бросил на меня колючий взгляд, полный неприкрытой злобы – и, как я был убежден, некоторой доли страха.

Бонита шмыгнула носом и утерлась рукавом.

– Я не понимаю, с чего ей вдруг просыпаться и звать папу! Этот гаденыш и пальцем для нее не пошевелил, даже сраного цента не дал на ее содержание! Никогда он ее не любил! С чего она плачет по нему, доктор Тоул? – Она подняла на него глаза, словно послушница, взывающая к настоятелю.

– Тише-тише…

– Он совершенно ненормальный, этот Ронни Ли! Вот только посмотрите! – Женщина сорвала с головы косынку, встряхнула рассыпавшимися по плечам волосами и нагнула голову, показывая макушку. Продолжая хныкать, разделила пряди волос в центре головы. – Посмотрите на это!

Выглядело это жутко. Толстый мокнущий шрам размером с жирного червя. Словно этот червь ввинтился ей под скальп и устроился там. Кожа вокруг него была синевато-багровой и бугристой – результат небрежной работы хирурга – и совершенно лишенной волос.

– Теперь поняли, почему я это прикрываю? – вскричала Бонита. – Это он мне сделал! Цепью! Ронни Ли Куинн! – Она словно выплюнула это имя. – Чокнутый злобный ублюдок! Так вот этого «папочку-папочку» она звала? Эту мразь!..

– Тиши-тише, – все повторял Тоул. Он повернулся к нам. – Вы, джентльмены, еще желаете что-либо обсудить с миссис Куинн?

– Нет, доктор, – ответил Майло и повернулся уходить. Ухватил меня за локоть, увлекая за собой.

Но я еще не все высказал.

– Объясните ей, доктор. Объясните, что это не припадки. Что это просто ночные кошмары и что они пройдут сами собой, если ее не волновать. Объясните ей, что не надо давать ей ни фенобарбитал, ни дилантин, ни тофранил!

Тоул продолжал похлопывать ее по плечу.

– Спасибо за профессиональное мнение, доктор. Я управлюсь с этим случаем как сочту нужным.

Я стоял как вкопанный.

– Да пошли же, Алекс!

Майло отпустил меня только за дверью.

Парковка жилого комплекса была забита «Мерседесами», «Порше», «Альфа-Ромео» и «Датсун Зетами». «Фиат» Майло, припаркованный прямо перед пожарным гидрантом, смотрелся здесь столь же уместно, как калека на легкоатлетических соревнованиях. Мы сели в него, мрачные как тучи.

– Ну и каша заварилась, – произнес детектив.

– Ублюдок!

– Мне на миг показалось, что ты вот-вот ему врежешь. – Он хихикнул.

– Жутко хотелось… Сволочь!

– Все выглядело так, будто он тебя подначивает. Я-то думал, что вы, ребята, поладите…

– На его условиях. Пока мы вели с ним интеллектуальные беседы, так были одного поля ягоды, дружки неразлейвода. А вот когда все стало разваливаться, ему срочно понадобилось найти козла отпущения. Он – эгоманьяк. Доктор всемогущ! Доктор может все исправить! Ты видел, как она поклонялась ему, долбаному Большому Белому Отцу?[29] Наверняка порезала бы ребенку вены, если б он приказал!

– Ты беспокоишься за ребенка, так ведь?

– Ты чертовски прав, еще как беспокоюсь! Ты ведь и сам прекрасно знаешь, как он собирается поступить, так ведь? Добавить еще наркоты! Через пару дней это будет не ребенок, а пускающий слюни овощ!

Майло пожевал губу. Через несколько минут он сказал:

– Ну, мы с этим все равно ничего не можем поделать. Уже жалею, что изначально во все это тебя втянул.

– Забудь. Ты тут ни при чем.

– Еще как при чем! Разленился, понадеялся, что вот раз – и все чудом разрешится… А надо было по старинке ножками поработать. Опросить помощников Хэндлера, получить из компьютера список известных преступников – особенно любителей побаловаться ножиком, перелопатить его как следует. Просмотреть рабочие материалы Хэндлера. Да все это изначально было вилами на воде писано – все-таки семилетний ребенок!

– Она вполне могла оказаться хорошим свидетелем.

– Разве все бывает так просто, а? – С третьей попытки мотор все-таки завелся. – Извини, что поломал тебе ночь.

– Это не ты. Это он.

– Да забудь ты про него, Алекс! Говнюки – как сорняки, офигеешь от них избавляться, а только избавишься, как на том же месте новые вырастут. Это как раз то, чем я занимаюсь уже восемь лет, – выпалываю убийц, как сорную траву, и смотрю, как они опять вылазят – быстрее, чем я их убираю.

Голос у него звучал устало, и он словно постарел.

Я вылез из машины и опять засунул голову внутрь, облокотившись об опущенное стекло.

– До завтра.

– Что?

– Рабочие материалы. Надо просмотреть рабочие материалы Хэндлера. Я могу быстрее тебя сказать, кто из его пациентов был действительно опасен.

– Шутишь?

– Нисколько. Я весь во власти гражданочки Зейгарник.

– Какой-какой гражданочки?

– Зейгарник[30]. Это была такая русская женщина-психолог, которая открыла, что у людей развивается непреодолимая тяга к незаконченным делам. Вот в ее честь это явление и назвали. Эффект Зейгарник. Как у большинства трудоголиков, он у меня просто космический.

Майло посмотрел на меня так, будто я сболтнул какую-то чушь.

– Так-так. Хорошо. А этот твой зейгарник достаточно большой, чтобы всколыхнуть твою размякшую зрелую жизнь?

– Какого черта, жизнь начинала уже становиться скучной! – Я хлопнул его по плечу.

– Ну, как знаешь. – Стёрджис пожал плечами. – Привет Робин.

– А ты передавай привет своему доктору.

– Если он еще будет там, когда я вернусь. Все эти полуночные разъезды проверяют наши отношения на прочность. – Он почесал уголок глаза и нахмурился.

– Я уверен, что он с этим смирится, Майло.

– Да ну? С чего бы?

– Если он настолько псих, чтобы вообще с тобой связаться, то у него хватит дури с тобой и остаться.

– Очень утешил, дружище.

Детектив воткнул первую передачу и укатил.

Глава 9

На момент своего убийства Мортон Хэндлер занимался психиатрической практикой уже без малого пятнадцать лет, приняв за все это время для лечения и разовых консультаций более двух тысяч пациентов. Записи об этих людях хранились в желтых канцелярских папках и были уложены в картонные коробки, крепко заклеенные скотчем и опечатанные полицейской печатью – по сто пятьдесят штук в каждой.

Майло привез эти коробки ко мне домой – с помощью худощавого, лысоватого чернокожего детектива по имени Делано Харди. Пыхтя и сопя, они затащили коробки ко мне в столовую. Вскоре все стало выглядеть так, будто я только что въехал или собираюсь переезжать.

– Все не так плохо, как кажется, – заверил меня Майло. – Все до единой тебе смотреть не придется. Правда, Дел?

Харди прикурил сигарету и согласно кивнул.

– Мы уже сделали предварительную сортировку, – сказал он. – Исключили всех, кто уже умер. Решили, что вряд ли они могут быть потенциальными подозреваемыми.

Оба заржали. Черным коповским смехом.

– Вдобавок, – продолжал Харди, – в отчете коронера говорится, что Хэндлера с девушкой зарезал кто-то далеко не хилый. Глотку с первой же попытки раскроили до самого позвоночника.

– Что означает, – перебил я, – мужчину.

– Дамочки тоже встречаются ого-го какие! – рассмеялся Харди. – Но мы ставим все-таки на мужика.

– Тут примерно шестьсот пациентов мужского пола, – добавил Майло. – Вон те четыре коробки.

– А еще, – объявил Харди, – мы привезли вам небольшой подарок.

Он вручил мне небольшую коробочку, завернутую в зелено-красную рождественскую бумагу с узором в виде почтовых рожков и веночков из падуба. Она была перевязана красной ленточкой.

– Другой бумаги не нашли, – объяснил Харди.

– Думаем, тебе понравится, – добавил Майло.

Я начал чувствовать себя зрителем какого-то «черно-белого» комедийного скетча. «Здравствуй, дядя Том! Доброго здоровьичка, маса!» С Майло произошло любопытное превращение. В присутствии другого детектива он дистанцировался от меня и нацепил на себя маску крутого всезнающего копа-ветерана.

Я распаковал коробку и открыл ее. Внутри, на слое ваты, лежало закатанное в пластик удостоверение Лос-анджелесского департамента полиции. Фотография на нем оказалась в точности та же, что и на моих водительских правах, с тем странным замороженным выражением лица, которым, похоже, отличаются все фото на документы. Под фотографией имелась моя подпись – тоже с водительских прав. Еще ниже – имя-фамилия, моя ученая степень и должность «специальный консультант», напечатанные типографским шрифтом. Жизнь имитирует искусство…

– Я тронут.

– Нацепляй, – сказал Майло. – И постарайся поторжественней.

Карточка очень походила на тот бейдж, который я носил в Западном педиатрическом, только вместо шнурка – зажим. Я прикрепил его к воротничку рубашки.

– Вещь! – сказал Харди. – Если б с ней еще и в кино бесплатно пускали – вообще цены не было бы.

Он полез в пиджак и выудил оттуда сложенный лист бумаги.

– А теперь осталось только прочитать и подписать. – Протянул мне ручку.

Я прочитал – сплошь мелкий шрифт.

– Тут говорится, что вы не должны мне платить.

– Верно, – с притворной грустью вздохнул Харди. – И если вы порежетесь бумагой, читая эти документы, то не сможете вчинить иск департаменту.

– Это чтобы начальство не ныло, Алекс, – сказал Майло.

Я пожал плечами и поставил подпись.

– А теперь, – объявил Харди, – вы – официальный консультант Департамента полиции Лос-Анджелеса. – Он сложил бумагу и сунул ее обратно в карман. – Прямо как тот петух, который затрахал всех кур в курятнике, так что его кастрировали и превратили в консультанта.

– Очень лестно, Дел.

– Друг Майло – мой друг, и все такое.

Майло тем временем достал свой швейцарский армейский нож и открывал заклеенные коробки. Дюжинами вытаскивал оттуда папки и аккуратными стопками раскладывал на обеденном столе.

– Они в алфавитном порядке, Алекс. Можешь проглядеть их и отобрать самых чеканутых.

Когда он закончил, они с Харди приготовились отбыть.

– А мы тем часом пообщаемся с плохими парнями из базы данных по схожим преступлениям. Уже распечатали.

– Работы – начать да кончить, – буркнул Харди и, хрустнув пальцами, принялся высматривать, куда бы выбросить окурок, сгоревший до самого фильтра.

– Бросьте в раковину.

Он отошел.

Когда мы остались одни, Майло сказал:

– Я вправду тебе очень благодарен, Алекс. Не перенапрягайся – не пытайся все закончить за сегодня.

– Сделаю сколько смогу, пока в глазах не начнет расплываться.

– Хорошо. Мы тебе еще сегодня пару раз позвоним. Вдруг ты чего нароешь по ходу пьесы…

Вернулся Харди, поправляя галстук. Он щеголял в отличном темно-синем костюме-тройке, белой рубашке, кроваво-красном галстуке и сверкающих черных лоферах телячьей кожи. Майло в своих провисших штанах и унылой спортивной куртке из твида выглядел рядом с ним еще более потасканным, чем обычно.

– Готов, братан? – спросил Харди.

– Готов.

– Тогда вперед.

Когда они ушли, я поставил на проигрыватель пластинку Линды Ронстадт и под аккомпанемент композиции «Бедный, бедный я, несчастный» приступил к исполнению обязанностей консультанта.

* * *

Восемьдесят процентов пациентов мужского пола в карточках распадались на две категории. Первую представляли собой богатые бизнесмены и руководители различного звена, направленные своими терапевтами по поводу различных симптомов, могущих иметь отношение к стрессу, – стенокардии, импотенции, болей в брюшной полости, хронических головных болей, бессонницы, кожной сыпи непонятной этиологии. Во вторую входили люди всех возрастов, которым был поставлен диагноз «депрессия». Я наскоро просмотрел их истории болезни и отложил оставшиеся двадцать процентов для более пристального изучения.

Когда я приступил, то совершенно не знал, что являл собой Мортон Хэндлер как психиатр, но после нескольких часов изучения его карточек у меня понемногу начало складываться представление о нем – представление далеко не отрадное. Святым я его уж точно не назвал бы.

Записи о своих терапевтических сеансах он вел поверхностно, небрежно и настолько расплывчато, что с равным успехом мог не вести их вообще. При чтении было невозможно понять, чем он вообще занимался во время бесчисленных сорокапятиминутных приемов. Сведения о схемах лечения, прогнозах, механизмах возникновения стресса – в общем, обо всем, что так или иначе можно счесть существенным с медицинской или психологической точки зрения, оказались весьма скудными. Это разгильдяйство становилось еще более заметным в записях, сделанных за последние пять или шесть лет его жизни.

А вот его финансовые отчеты, с другой стороны, оказались весьма методичными и подробными. Расценки у него были высокие, а его письма должникам с напоминанием о погашении задолженности отличались строгостью и четкостью формулировок.

И хотя последние нескольких лет Хэндлер тратил все меньше времени на беседы с больными и больше занимался выпиской рецептов, объемы назначаемых им медицинских препаратов в целом не превышали обычного уровня. В отличие от Тоула к «толкачам» он вроде не относился. Но и терапевт из него был тот еще.

Что меня действительно зацепило, так это его склонность – опять-таки наиболее заметная в последние годы – вставлять в свои записи ехидные замечания. Эти заметки, которые он даже не удосужился упрятать за медицинским жаргоном, представляли собой не более чем саркастические выпады против пациентов. «То ржет, то сопли жует» – это про пожилого пациента с жалобами на резкие перепады настроения. «Вряд ли способен к какому-нибудь конструктиву» – его приговор другому. «Хочет прикрыться терапией от скучной бессмысленной жизни». «Реальный неудачник». И так далее.

Ближе к вечеру моя психологическая аутопсия Хэндлера была в общем и целом закончена. Он «перегорел» – еще один среди множества рабочих муравьев, выросших в ненависти к избранной профессии. Наверное, какое-то время Хэндлер еще относился к делу с должным тщанием – его ранние записи оказались вполне достойными, и даже не без творческой искры, – но под конец он уже таким не был. Тем не менее продолжал упорно держаться за опостылевшую практику, день за днем, сеанс за сеансом, не желая отказываться от шестизначных поступлений и всех благ материального процветания.

Интересно, подумалось мне, чем он занимался, пока пациенты изливали на него свой внутренний раздрай. Дремал, грезил наяву? Погружался в фантазии – сексуальные, финансовые, садистские? Планировал меню на ужин? Занимался арифметикой в уме? Считал овец? Прикидывал, сколько страдающих маниакально-депрессивным психозом уместится на кончике иглы?[31]

Что бы это ни было, речь явно не шла о каком-то настоящем внимании к человеческим существам, сидящим перед ним и верящим, что ему есть до них дело.

Мне сразу вспомнился старинный анекдот – тот, про двух психиатров, которые встретились в лифте в конце рабочего дня. Один молодой, новичок и явно вымотан до предела, падает с ног от усталости – галстук набекрень, волосы всклокочены. Он поворачивается и замечает второго, видавшего виды ветерана, который совершенно невозмутим, свеж и бодр – загорелый, подтянутый, прическа волосок к волоску, на лацкане благоухающая гвоздика.

«Доктор! – заклинает молодой. – Сделайте милость, расскажите, как вам это удается?»

«Что удается, сынок?»

«Так вот сидеть, час за часом, день за днем, выслушивая проблемы людей и не допуская их внутрь себя!»

«А кто их вообще слушает?» – отвечает гуру.

Смешно. Только если вы не выкладываете по девяносто баков за сеанс Мортону Хэндлеру и не получаете скрытую оценку в качестве жующего сопли нытика за свои же деньги.

Может, кто-то из персонажей его сомнительной прозы каким-то образом раскрыл обидный обман и убил его? Конечно, вряд ли стоило с такой жестокостью разделывать на мясо Хэндлера и его подругу только лишь с целью поквитаться за обиду подобного рода. Но как знать? Гнев – хитрая штука; иногда он лежит под спудом годами, и для запуска ему порой хватает вполне тривиального стимула. Случалось, что люди рвали друг друга в клочки и из-за помятого автомобильного бампера…

И все же трудно было поверить, что страдающие депрессией и психосоматическими расстройствами, чьи истории болезни я успел изучить, оказались тем материалом, из которого могли сформироваться полуночные душегубы. Правда, во что мне на самом деле не хотелось верить – так это в то, что имелось две тысячи потенциальных подозреваемых, с которыми придется иметь дело.

Было уже почти пять вечера. Я вытащил из холодильника банку пива «Курз», вынес на балкон и улегся в шезлонг, закинув ноги на перила. Пил и смотрел, как солнце опускается за верхушки деревьев. Кто-то по соседству включил панк-рок. Странно, но в хриплых воплях и ревущих аккордах никакой дисгармонии я в тот момент не ощутил.

В половине шестого позвонила Робин.

– Привет, котик. Не хочешь приехать? Сегодня вечером «Ки-Ларго»[32].

– А то, – отозвался я. – Прихватить на ужин чего-нибудь эдакого?

Она на секунду задумалась.

– Как насчет чили-догов? И пива.

– А я уже вовсю по пиву ударяю. – На кухонной стойке лежали три смятые банки «Курз».

– Дай мне время наверстать, дорогой. Увидимся около семи.

Майло не проявлялся с половины второго. Тогда он звонил из Беллфлауэра – как раз собирался опросить парня, за которым числилось семь случаев нападения на женщин с отверткой. Очень мало схожести с делом Хэндлера, но работать приходилось с тем, что есть.

Я позвонил в Западный полицейский дивизион и попросил передать Стёрджису, что вечером меня дома не будет. Потом набрал номер Бониты Куинн. Выждал пять гудков и, когда никто не ответил, повесил трубку.

Хамфри и Лорен были, как всегда, великолепны. Чили-доги вызвали у нас отрыжку, но оказались вполне ничего. Обнявшись, мы некоторое время послушали Тэла Фэрлоу и Уэса Монтгомери[33]. Потом я подобрал один из инструментов, раскиданных по студии, и поиграл ей. Робин слушала, прикрыв глаза, с легкой улыбкой на губах, потом мягко сняла мои руки с гитары и притянула меня к себе.

Я собирался остаться на ночь, но к одиннадцати уже не находил себе места.

– Что-то случилось, Алекс?

– Нет.

Это просто мой зейгарник меня дергал.

– Это то дело, так?

Я ничего не сказал.

– Я начинаю за тебя беспокоиться, сладенький. – Робин положила мне голову на грудь – приятная ноша. – Ты стал таким дерганым с того момента, как Майло во все это тебя втянул… Я никогда не знала тебя раньше, но из того, что ты мне рассказывал, это очень похоже на те старые добрые дни.

– Тот старый Алекс был не таким уж плохим парнем, – оборонительно отреагировал я.

Она благоразумно промолчала.

– Нет, – поправился я. – Тот старый Алекс был жутким занудой. Я обещаю не возвращать его назад, о’кей?

– О’кей. – Робин поцеловала меня в кончик подбородка.

– Вот и ладушки.

Но когда я оделся, во взгляде ее смешивались беспокойство, обида и смущение. Когда я начал что-то объяснять, она отвернулась. Я сел на край кровати и обхватил ее за плечи. И поворачивал до тех пор, пока ее руки не скользнули мне на шею.

– Я люблю тебя, – сказал я. – Дай мне немного времени.

Робин издала какой-то сладкий звук и обняла меня еще крепче.

Когда я ушел, она уже засыпала, а ее веки трепетали в предвкушении первого сновидения за ночь.

Я, как волк, накинулся на сто двадцать карточек, которые отложил в сторону, и проработал до ранних утренних часов. В большинстве из них тоже не обнаружилось ничего из ряда вон выходящего. Девяносто одна карточка принадлежала больным медицинского центра «Кедры-Синай», лежащим в нем по поводу различных физических заболеваний, – Хэндлера вызывали к ним в качестве консультанта, когда он трудился там в составе вспомогательной психиатрической группы. У еще двадцати диагностировали шизофрению, но все они оказались престарелыми пациентами реабилитационного центра, в котором он проработал год.

А вот оставшиеся девять мужчин определенно представляли интерес. Хэндлер поставил им всем различные психопатические расстройства. Естественно, к зафиксированным в историях болезни диагнозам стоило отнестись с изрядной долей скепсиса, поскольку его суждения не вызывали у меня особого доверия. Тем не менее эти карточки стоило изучить более пристально.

Возраст этих пациентов укладывался в промежуток от шестнадцати до тридцати двух лет. Большинство из них были направлены на консультацию всевозможными государственными и общественными организациями, не связанными с медициной, – департаментом по надзору за условно осужденными, Калифорнийским управлением по делам несовершеннолетних, местными церковными приходами… По крайней мере, трое из этих пациентов имели судимости за насильственные преступления. Один из них избил собственного отца, другой зарезал одноклассника, а третий переехал кого-то автомобилем после спонтанно возникшей словесной перепалки.

Ну просто настоящие душки.

Ни один из них не прошел достаточно длительный курс лечения, что неудивительно. Психотерапия мало что может предложить человеку без совести, без морали и зачастую без всякого желания что-либо в себе изменить. Вообще-то психопат по самой своей натуре – это просто вопиющее посягательство на основы современной психологии с ее уравниловкой и глубоко укоренившимся ура-оптимизмом.

Психотерапевты становятся психотерапевтами, потому что в глубине души чувствуют, что люди на самом-то деле все хорошие и что в каждом из них заложен потенциал, позволяющий им стать еще лучше. И неоспоримый факт существования личностей, являющихся буквальным воплощением зла, которое не может быть объяснено никаким сочетанием факторов окружения или воспитания, – это настоящий плевок в тонкую душу любого психотерапевта. Психопат для психолога или психиатра – это все равно что раковый больной в последней стадии для врача, специализирующегося на физических заболеваниях, – ходячее, дышащее свидетельство его беспомощности и профессиональной несостоятельности.

Я знал, что такие «люди зла» действительно существуют. Бог миловал, в работе мне их попадались буквально единицы – в основном подростки, но было и несколько детей. Особенно хорошо помню одного мальчишку, которому не исполнилось еще и двенадцати, но который уже обзавелся таким циничным, каменным, мерзко ухмыляющимся лицом, каким гордился бы и пожизненный сиделец Сан-Квентина[34]. Он вручил мне свою визитную карточку – прямоугольник шокирующе-розовой бумаги со своим именем на нем, под которым красовалось лишь одно слово – «Предприниматель».

Это был действительно весьма предприимчивый молодой человек. Подкрепленный моими заверениями в конфиденциальности, он гордо излагал, сколько украл велосипедов, сколько людей обчистил, сколько девчонок-подростков совратил. Пацан был крайне доволен собой.

В возрасте четырех лет он потерял в авиакатастрофе родителей и воспитывался недалекой бабушкой, которая пыталась уверить всех – включая себя, – что в глубине души он хороший мальчик. Но она жестоко заблуждалась. Он был очень плохим мальчиком. Когда я спросил его, помнит ли он свою мать, парень плотоядно осклабился и выдал, что у нее реально такая же жопа, как на фотках в скабрезном журнале, которые он видел. Это не была защитная поза. Таким он на самом деле и был.

Чем больше я проводил с ним времени, тем большее разочарование испытывал. Это все равно как чистить луковицу, где каждый следующий слой оказывается еще более гнилым, чем предыдущий. Он был безнадежно испорченным ребенком. И, скорее всего, ему предстояло стать еще хуже.

И я абсолютно ничего не мог с этим поделать. Вряд ли приходилось сомневаться, что его ждала впечатляющая асоциальная карьера. Если обществу повезет, все ограничится обычным уличным воровством и мошенничеством. Если же нет, прольется море крови. Логика диктовала, что его следует держать взаперти, не давая окончательно встать на губительный путь, посадить за решетку для защиты всех остальных. Но демократия говорила другое, и в конечном счете мне пришлось признать, что это тоже не выход.

И все же случались вечера, когда я думал про этого одиннадцатилетнего паренька и гадал, не увижу ли в один прекрасный день его имя в газетах.

Я отложил эти девять карточек в сторону.

Вот и кое-что конкретное для Майло, пусть займется.

Глава 10

Три дня старой доброй «работы ножками» окончательно вымотали Майло.

– С клиентами из компьютера – полный облом, – пожаловался он, плюхаясь на мой кожаный диван. – Все эти сволочи либо опять сидят, либо склеили ласты, либо имеют алиби. В отчете коронера – тоже никаких криминалистических чудес. Просто шесть с половиной страниц кровавых подробностей, рассказавших нам ровно то же самое, что мы и так знали, еще когда сами увидели тела: Хэндлера с Гутиэрес нарубили на колбасный фарш.

Я подсунул ему банку пива, которую он осушил в два длинных глотка. Принес ему еще и спросил:

– А что Хэндлер? Есть на него что-нибудь?

– О да, первое впечатление тебя не обмануло! Парень был явно не кристальной души человек. Но это никуда не ведет.

– Что ты имеешь в виду?

– Шесть лет назад, когда он консультировал в больнице, остался неприятный осадочек – страховое мошенничество. Хэндлер и еще какие-то дусты затеяли небольшой развод. Они засовывали голову в дверь на секундочку, говорили пациенту «здрасьте» и выставляли счет как за полный прием – который, насколько я понимаю, должен длиться сорок пять или пятьдесят минут. Потом делали отметку в карточке, выставляли счет за следующий визит – разговор с медсестрой в карточку, следующий визит – разговор с врачом в карточку, и так далее, и тому подобное. Бабки были большие – один парень мог оформить так тридцать-сорок визитов за день по семьдесят-восемьдесят баков за визит. А теперь подсчитай.

– Ничего удивительного. Такое проделывается сплошь и рядом.

– Не сомневаюсь. Во всяком случае, все это с треском вскрылось, потому что у одного из пациентов был сын, тоже доктор, и у того возникли определенные подозрения – он стал изучать карточки, проверять все эти психиатрические визиты. Особенно потому, что его старик провалялся в коме три месяца. Этот сын вцепился в главврача, тот вызвал Хэндлера и прочих на ковер. Дело замяли – при условии, что эти жуликоватые мозгоправы сами уйдут по-тихому.

Шесть лет назад. Как раз перед тем, как записи Хэндлера стали небрежными и едкими. Должно быть, нелегко оказалось упасть с четырехсот косых в год до жалкой сотни. Вот мужик и озлобился на весь белый свет…

– Не хочешь взглянуть на ситуацию под этим углом?

– Под каким? Месть? От кого? Нос натягивали-то страховым компаниям. Потому-то ребята так долго и продержались со своей аферой. Они никогда не выставляли счета пациентам – только страховщикам. – Майло надолго приник к пиву. – Мне доводилось всякое слышать про страховые компании, дружище, но я не могу представить, чтобы они послали Джека-потрошителя, дабы смыть кровью свой позор.

– Да уж, пожалуй…

Он встал и заметался по комнате:

– Это чертово дело окончательно забуксовало! Уже неделя прошла, а у меня полный шиш. Капитан считает, что оно превращается в висяк. Отобрал у меня Дела Харди и оставил одного разгребать эту кучу дерьма. Типа чтобы педику служба медом не казалась.

– Еще пивка? – Я протянул ему следующую банку.

– Ну да, черт возьми, отличная мысль! Только и осталось, что потопить горе в пивасе… – Майло резко развернулся на каблуках. – Говорю тебе, Алекс, надо было мне подаваться в учителя! Вьетнам проделал огромную дыру в моей психике. Все эти смерти – и ради чего? Я думал, когда пошел в копы, что сейчас заполню эту дыру – буду ловить всяких гадов, появится какой-то смысл в жизни… Господи, как же я ошибался!

Он выхватил банку у меня из руки, запрокинул ее, и пена закапала у него с подбородка.

– Вещи, которые я вижу, – чудовищные вещи, которые мы, якобы люди, делаем друг с другом… Говно, к которому я уже привык… Иногда от этого меня тянет блевать.

Несколько минут Майло молча отхлебывал пиво.

– Ты чертовски хороший слушатель, Алекс. Не зря столько учился.

– Долг платежом красен, мой друг.

– Ну да, верно. А теперь, раз уж ты об этом вспомнил, Хикл был тоже таким вот дерьмовым делом. Я никогда не считал, что это самоубийство. От этого «самоубийства» воняет до небес.

– Ты никогда мне про это не говорил.

– А чего говорить-то? У меня нет доказательств. Просто интуиция. Со мной постоянно такое. Иногда так эта интуиция прижмет, что ночь не могу уснуть. Как заметил бы сейчас Дел, если б с такой интуицией и в кино бесплатно пускали, цены бы ей не было.

Он смял пустую банку в кулаке с такой легкостью, с какой другой растер бы в порошок комара.

– Дело Хикла воняет до небес, но у меня нет доказательств. Так что я его списал. Как безнадежный долг. Никто не спорил, всем было насрать – как всем будет насрать, когда мы спишем Хэндлера и девчонку. Всё аккуратненько подошьем, пришлепнем печать, и адью.

Еще семь банок пива, еще полчаса горьких тирад и самобичевания – и Майло был пьян как сапожник. Рухнул на кожаный диван, как «Б-52», получивший в брюхо полный заряд зенитной шрапнели.

Я стянул с него туфли и поставил их рядом на пол. Собирался уже оставить его как есть, но тут сообразил, что уже совсем стемнело.

Позвонил по его телефонному номеру. Ответил низкий, насыщенный мужской голос:

– Алло?

– Здравствуйте, это Алекс Делавэр, друг Майло.

– Да? – Настороженное молчание.

– Который психолог.

– Да. Майло про вас рассказывал. Я – Рик Сильверман.

У доктора, мечты любой мамы, наконец-то появилось имя.

– Я звоню просто сообщить, что Майло заскочил ко мне после работы, чтобы обсудить дело, и в некотором роде… перебрал.

– Понятно.

Я почувствовал абсурдное стремление объяснить человеку на другом конце провода, что между нами с Майло на самом-то деле ничего нет, что мы просто добрые друзья. Я подавил его.

– Вообще-то он пьян в сопли. Одиннадцать банок пива выдул. Теперь отсыпается. Просто хотел поставить вас в известность.

– Весьма внимательно с вашей стороны, – отозвался Сильверман довольно кислым тоном.

– Могу разбудить его, если хотите.

– Нет, всё в порядке. Майло уже большой мальчик. Он волен делать все, что пожелает. Ему нет нужды отмечаться.

Я хотел сказать ему: послушай-ка, ты, подозрительный невоспитанный мудила, я только что сделал тебе одолжение, чтобы ты не лез на стенку! Нехрен тут изображать оскорбленную невинность! Но вместо этого я попробовал лесть.

– Ладно, я просто подумал, что надо бы позвонить и предупредить вас, Рик. Я знаю, как вы важны для Майло, и подумал, что он бы не возражал.

– Гм, спасибо! Действительно, очень вам благодарен. – Есть, сработало! – Прошу меня простить. Я сам только что с суток.

– Нет проблем. – Я, наверное, разбудил бедолагу. – Послушайте, как вы смотрите на то, чтобы нам при случае совместно куда-нибудь выбраться – я со своей подружкой и вы с Майло?

– Хорошая мысль, Алекс. Я только за. Отправляйте эту дылду домой, когда он проспится, а после обсудим подробности.

– Заметано. Приятно было пообщаться.

– Аналогично. – Он вздохнул. – Спокойной ночи.

Майло проснулся только в половине десятого с самым несчастным выражением на физиономии. Начал стонать, поворачивая голову из стороны в сторону. Я смешал в высоком стакане томатный сок с сырым яйцом, добавил черного перца и табаско, приподнял его и влил эту смесь ему в глотку. Стёрджис поперхнулся, отплевываясь, и моментально распахнул глаза, словно в копчик ему ударила молния.

Минут через сорок он выглядел ничуть не счастливее, но был до боли трезв.

Я проводил его к двери и сунул ему под мышку карточки девяти психопатов.

– Будет что почитать перед сном, Майло.

Сходя по ступенькам, он запнулся, выругался, направился к «Фиату», нащупал дверную ручку и единственным шатким движением забросил себя внутрь. Стартер, видать, окончательно сдох, поскольку детектив просто отпустил тормоза, покатился под уклон и завел мотор с хода.

Оставшись наконец один, я опять забрался в постель, почитал «Таймс», посмотрел телевизор – но разрази меня гром, если я помню, что там видел, кроме бесконечной череды плоских острот, трясущихся сисек и копов, которые выглядели как манекенщики из модного журнала. Еще пару часов наслаждался одиночеством, несколько раз прерываясь только на то, чтобы поразмыслить над убийством, жадностью и извращенными умами злых гениев, – и опять провалился в сон.

Глава 11

– И так! – объявил Майло. Мы устроились в комнате для допросов Западного полицейского дивизиона – тесноватом помещении с крашенными в цвет зеленого горошка стенами и односторонними зеркальными стеклами. С потолка свисал микрофон. Вся меблировка состояла из серого металлического стола и трех металлических складных стульев. В воздухе висел неистребимый запашок пота, вранья и страха – вонь униженного человеческого достоинства.

Майло сгрузил папки с историями болезни на стол и тут же подхватил верхнюю.

– Вот смотри, как устроились наши девять красавцев. Номер первый, Рекс Элиен Гэмблин, сидит в Соледаде – нападение и побои.

Он выпустил папку из рук, и та упала на стол.

– Номер второй, Питер Льюис Джефферсон, работает на ранчо в Вайоминге. Местонахождение подтверждено.

– Бедная скотинка!

– Это ты про кого?.. Ну да, вообще-то он и сам скотина порядочная. Номер три, Дарвин Уорд – ты просто не поверишь! – учится на юрфаке в Пенсильванском государственном университете.

– Адвокат-психопат – а что тут такого удивительного?

Майло хохотнул и подхватил следующую папку.

– Нумеро куатро, гм… Леонард Джей Хельсингер, трудится на строительстве газопровода на Аляске. Местонахождение также подтверждается департаментом полиции столичного города Джуно. Пятый, Майкл Пенн, – студент Калифорнийского университета в Нортридже. С ним мы сами пообщаемся.

Папку с карточкой Пенна он отложил в сторону.

– Шестой, Лэнс Артур Шаттак, – повар холодного цеха на шикарном теплоходе «Хэлена» компании «Куннард-Лайн», согласно данным Береговой охраны последние шесть недель болтался где-то там посреди Эгейского моря. Седьмой, Морис Бруно, – торговый представитель типографии «Престо» в Бербанке – тоже надо опросить.

Папка Бруно легла поверх карточки Пенна.

– Восьмой, Рой Лонгстрет, – фармацевт аптечной сети «Трифти», работает на точке в Беверли-Хиллз. Тоже к этой парочке… И наконец последний, но не крайний: Джерард Пол Менденхолл – капрал, вооруженные силы Соединенных Штатов, Тайлер, Техас, местонахождение подтверждается.

До Беверли-Хиллз было ближе, чем до Нортриджа или Бербанка, так что первым делом мы отправились в «Трифти». «Точка» в Беверли-Хиллз оказалась кирпично-стеклянным кубом на Кэнон-драйв, чуть северней бульвара Уилшир. Располагалась сетевая аптека в одном квартале с модными бутиками, по соседству с сетевой же мороженицей «Хааген дас».

Майло исподтишка показал девице за прилавком со спиртными напитками свой значок, и она моментально позвала менеджера, светлокожего черного средних лет. Менеджер сразу занервничал и принялся выяснять, не натворил ли что-нибудь Лонгстрет. В классическом коповском стиле Майло решительно пресек его попытки.

– Нам надо просто задать ему несколько вопросов.

Я с трудом сохранил серьезное выражение лица, но эта расхожая формула, судя по всему, менеджера вполне удовлетворила.

– Его сейчас нет. Он приходит к половине третьего, работает в вечернюю смену.

– Мы еще вернемся. Пожалуйста, не рассказывайте ему, что мы им интересовались.

Майло вручил ему свою визитку. Когда мы уходили, менеджер изучал ее, словно карту, на которой крестиком отмечен закопанный пиратами клад.

До Нортриджа мы за каких-то полчаса без особых помех доехали по автостраде Вентура-уэст. Въехав на территорию кампуса Калифорнийского государственного университета, направились прямиком к регистрационной стойке. Майло разжился там копией учебного расписания курса Майкла Пенна. Вооруженные этим документом и фотографией из его уголовного дела, мы отыскали парня буквально через двадцать минут – он шел через широкую треугольную лужайку в компании какой-то девушки.

– Мистер Пенн?

– Да?

Симпатичный малый среднего роста, широкоплечий, длинноногий. Светло-каштановые волосы, короткая стильная стрижка. Одет в светло-голубую рубашку-поло, синие джинсы и стильные мокасины на босу ногу. Из его досье я знал, что ему двадцать шесть, но выглядел он лет на пять моложе. Типичная американская физиономия, как с плаката, честная и открытая. Пенн явно не походил на человека, способного намеренно переехать кого-то «Понтиаком Файрбёрд».

– Полиция. – Опять демонстрация значка. – Мы хотели бы побеседовать с вами пару минут.

– О чем? – Карие глаза с серым ободком сузились, губы крепко сжались.

– Мы предпочли бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Пенн посмотрел на девушку – совсем молоденькую, не старше девятнадцати, невысокую, темненькую, с короткой стрижкой под Дороти Хэмилл[35].

– Я на минутку, Джули. – Он пощекотал ее под подбородком.

– Майк?..

– Всего на минутку.

Мы оставили ее стоять на месте и направились к бетонной площадке, обставленной каменными столами и скамейками. Поток студентов обтекал нас со всех сторон. Встать было практически негде. Это кампус для приезжающих, общежитий тут раз-два и обчелся. Многие студенты где-то подрабатывают и втискивают занятия в свободное от работы время. Отличное место, чтобы получить диплом компьютерщика или управленца, учителя или бухгалтера, но если вы мечтаете о знаменитых студенческих проказах или ленивых интеллектуальных дебатах в тени дуба, увитого плющом, то можете об этом прочно забыть.

Вид у Майкла Пенна был взбешенный, но он изо всех сил старался этого не показывать.

– Чего вам надо?

– Когда вы в последний раз видели доктора Мортона Хэндлера?

Он запрокинул голову и расхохотался. Гулко, демонстративно.

– Этого говнюка? Читал, что его убили. Невелика потеря.

– Так когда вы видели его в последний раз?

Теперь Пенн ухмылялся.

– Сто лет назад, офицер. – В его устах это обращение прозвучало как оскорбление. – Когда у него якобы лечился.

– Насколько я понимаю, вы о нем не слишком-то высокого мнения?

– О Хэндлере-то? Он же мозгоправ!

Как будто это все объясняло.

– Похоже, вы вообще невысокого мнения о психотерапевтах.

Пенн вытянул к нам руки ладонями вверх.

– Эй, послушайте! Все это было большой ошибкой. Я просто не справился с управлением, а какой-то параноидный идиот вздумал, будто я пытался его задавить насмерть! Меня избили, посадили, а потом предложили условный срок, если я буду посещать психиатра. Прогнали меня через все эти помоечные тесты.

Эти «помоечные тесты» включали «Миннесотский многоаспектный личностный опросник» и еще несколько проекционных тестов. Далеко не идеал, конечно, но по отношению к таким, как Пенн, на них вполне можно полагаться. Я прочел его профиль ММЛО, и психопатия лезла там из каждого коэффициента.

– Вам не нравился доктор Хэндлер?

– Не вкладывайте эти слова мне в рот, – понизил голос Пенн. Задвигал глазами туда-сюда, беспокойно, дергано. За приятным лицом проступило что-то темное и опасное. На сей раз Хэндлер не ошибся с диагнозом.

– Так что же, выходит, нравился? – Майло играл с ним, как со скатом-хвостоколом, надежно пришпиленным ко дну острогой.

– Мне он не нравился, не нравился! Мне не было от него никакого толку. Я не сумасшедший. И я его не убивал.

– Можете указать свое местонахождение в ночь, когда его убили?

– А когда это было?

Майло назвал ему дату и время.

Пенн хрустнул пальцами и посмотрел куда-то сквозь нас, словно прицеливаясь к какой-то далекой мишени.

– Конечно. Всю ночь я провел со своей девушкой.

– С Джули?

Пенн расхохотался.

– С ней-то? Нет, у меня зрелая женщина, офицер. Самостоятельная. – Тут его брови наморщились, а насмешливое выражение сменилось кислым. – Вы ведь собираетесь тоже с ней встретиться, так ведь?

Майло кивнул.

– Это для меня все здорово усложнит.

– Надо же, Майк, а без того все было просто замечательно?

Пенн бросил на него ненавидящий взгляд, который в какую-то долю секунды вдруг стал вкрадчиво-невинным. Он мог играть своим лицом, как колодой карт, перетасовывая, передергивая, доставая снизу. Вот была шестерка – стал туз, были трефы – стали пики…

– Послушайте, офицер, я не имею к этому происшествию никакого отношения. У меня есть работа, я учусь – через шесть месяцев получу диплом. Я не хочу, чтобы меня во все это вмешивали лишь из-за того, что моя фамилия нашлась в бумагах Хэндлера.

Он вел себя как Уолли в «Проделках Бивера»[36] – честнейшее простодушие. «Господи, Бив, да я!..»

– Нам надо будет подтвердить ваше алиби, Майк.

– Хорошо-хорошо, подтверждайте. Только не рассказывайте ей слишком много, хорошо? Лучше так… в общих чертах.

«Не выдавайте подробностей, чтобы я смог что-нибудь сфабриковать». Я чуть ли не своими глазами видел, как за высоким загорелым лбом быстро проворачиваются шестеренки.

– Конечно, Майк. – Стёрджис достал карандаш и постучал им по губам.

– Соня Мэгэри. У нее детский бутик «Пафф’н’Стафф» на Плаца-де-Оро в Энсино.

– Номерочек телефонный помните? – любезно поинтересовался Майло.

Пенн стиснул зубы и дал ему номер.

– Мы позвоним ей, Майк. Только не звоните ей первым, хорошо? Мы очень ценим спонтанность. – Детектив убрал карандаш и закрыл блокнот. – Всего хорошего. Пока что.

Пенн перевел взгляд с меня на Майло, а потом опять посмотрел на меня словно в поисках союзника. Потом встал и шагал прочь широкими пружинистым шагом.

– Эй, Майк! – окликнул его Майло.

Пенн обернулся.

– А по какой специальности диплом?

– Маркетинг.

Уходя из кампуса, мы видели, как Пенн идет вместе с Джули. Ее голова лежала у него на плече, рукой он обнимал ее за талию; улыбался ей, наклонив к ней голову, и что-то быстро говорил.

– Что думаешь? – спросил Майло, усаживаясь за руль.

– Думаю, что в данном случае Пенн не при делах, но готов поставить все на свете, что рыльце у него в пушку. Он выразил явное облегчение, когда выяснил, с какой целью мы сюда заявились.

Майло кивнул.

– Согласен. Но какого черта – это не наша головная боль.

* * *

Мы опять вырулили на автостраду, направляясь к востоку. Съехали на Шерман-Оукс, нашли небольшой французский ресторанчик на Вентуре возле Вудман-авеню и пообедали. Майло позвонил с таксофона Соне Мэгэри. Вернулся за столик, качая головой.

– Она от него без ума. «Этот дорогой мальшик, такой сладкий мальшик, я надеюсь, у него нет неприятноштей», – передразнил он ее сильный венгерский акцент. – Подтверждает, что он был с ней в ту роковую ночь. Похоже, гордится этим. Я уже думал, что сейчас она опишет мне в красках, как и в какие места он ее имел.

Затем опять покачал головой и склонился над тарелкой источающих пар мидий.

* * *

Роя Лонгстрета мы перехватили, когда тот как раз вылезал из своей «Тойоты» на автостоянке «Трифти». Он был невысокий, хрупкого сложения, с водянистыми голубыми глазами и недокормленным подбородком. Преждевременно полысевший. Те волосы, что у него еще оставались, длинными неопрятными прядями свисали по бокам головы, закрывая уши, отчего он напоминал монаха-отшельника, который настолько погрузился в бдения, что совершенно запустил свой внешний облик. К верхней губе робко прилепились мышиные темные усики. В нем не оказалось ничего от бравады Пенна – лишь такая же тревожная настороженность во взгляде.

– Да, что вы хотите? – пропел он тонким скрипучим голосом после того, как Майло привычно махнул перед ним удостоверением. Поглядел на часы.

Когда Стёрджис объяснил ему, вид у него стал такой, будто он вот-вот расплачется. Не слишком-то характерная реакция для предполагаемого психопата. Если, конечно, он просто не ломал комедию. Никогда не знаешь, на какие трюки такие типы могут пойти, когда их реально припрет.

– Я как только прочитал об этом, так просто сразу же понял, что вы за мной придете! – Жалкие усики трепетали, словно камыш в бурю.

– Почему это, Рой?

– Из-за того, что он про меня говорил! Он сказал моей матери, что я психопат. Сказал ей, чтобы не доверяла мне! Я, наверное, в каком-то списке чокнутых, да?

– Можете указать свое местонахождение в ночь, когда его убили?

– Да. Я про это первым делом подумал, когда обо всем прочитал, – что ко мне придут и зададут этот самый вопрос. Я постарался вспомнить. Даже записал. Написал сам себе записку. «Рой, в тот вечер ты был в церкви». Так что когда они придут и тебя спросят, ты будешь знать, что ты был…

Лонгстрет мог продолжать таким образом еще пару дней, но Майло бесцеремонно его перебил:

– В церкви? Вы верующий, Рой?

Тот издал смешок, придушенный паникой.

– Нет, нет! Я туда не молиться хожу. В группу несемейных Вест-Сайда при пресвитерианской церкви Бель-Эйр – это то самое место, куда Рональд Рейган захаживал.

– В группу холостяков?

– Да нет же, нет! В церковь. Он ходил туда до того, как его избрали, и…

– Ладно, Рой. Вы находились в той вест-сайдской группе от которого часа до которого?

– От девяти вечера до половины второго – я оставался до самого конца. Помог прибраться. Могу рассказать, что там подавали, – гуакамоле и начос, и еще был кувшин вина «Галло», и густой креветочный соус, и…

– И естественно, вас там видели множество людей.

– Конечно, – сказал он, но тут же остановился. – Я… я вообще-то мало с кем общался. Помог с тем-сем, постоял за баром… Видел множество людей, но не знаю… не знаю, припомнит ли меня кто-нибудь. – Его голос упал до шепота.

– Это может быть проблемой, Рой.

– Вот разве что… нет… да… миссис Хизерингтон… Она уже пожилая. Она там в церкви на общественных началах. Помогает. Убирается тоже. Подает еду. Мы с ней тогда очень долго проговорили – могу даже пересказать о чем. Это про коллекции – она собирает Нормана Рокуэлла, а я – Икара…

– Икара?

– Ну, знаете, такие картины в стиле ар-деко. Офорты.

Работы Луи Икара[37] в наши дни уходят за очень высокую цену. Интересно, как их может потянуть простой фармацевт из сетевой аптеки.

– Мать подарила мне одну на шестнадцатилетие, и они… – Лонгстрет поискал подходящее слово, – пленили меня. Она дарила мне их на каждый день рождения, а несколько штук я купил сам. Знаете, доктор Хэндлер тоже их собирал. Это… – Тут он окончательно умолк.

– Да ну? И он вам показывал свою коллекцию?

Лонгстрет энергично помотал головой:

– Нет. Одна у него висела в кабинете. Я заметил, и мы начали про них говорить. Но потом он использовал это против меня.

– Каким образом?

– После той оценки… Вы знаете, меня к нему направили по суду после того, как меня поймали, – Рой нервно оглянулся на здание «Трифти», – на краже в магазине. – На глаза ему навернулись слезы. – Господи, я взял тюбик резинового клея в «Сирсе», и меня поймали! Я думал, мама умрет со стыда! И я беспокоился, что в фармацевтическом училище тоже узнают… Это было ужасно!

– Так как он использовал против вас факт коллекционирования вами Икара? – терпеливо спросил Майло.

– Он типа как намекал, никогда прямо это не говорил, но формулировал так, что становилось понятно, что он имеет в виду. В случае чего не подкопаешься.

– Намекал на что, Рой?

– На то, что от него можно откупиться. Что, если б я отдал ему картинку-другую – он даже упомянул, какие ему больше нравятся, – то он напишет благоприятный отчет.

– И вы…

– Что? Подкупать его? Да никогда в жизни! Это было бы бесчестно!

– И он регулярно поднимал этот вопрос?

Лонгстрет принялся ковырять ногти.

– Как я уже сказал, напрямую он этого не говорил. Просто сказал, что у меня пограничный случай, можно трактовать и так и эдак – либо психопатический тип личности, либо что-то не столь клеймящее – невроз страха или что-то в этом роде, – и что я могу пойти по любому пути. В итоге он сказал маме, что я психопат.

Болезненно-бледное лицо Лонгстрета скривилось от злости.

– Я очень рад, что он сдох! Вот, я это высказал! Это как раз то, о чем я сразу подумал, когда прочитал об этом в газете!

– Но вы этого не делали.

– Конечно же нет! Я бы не смог. Я бегу от зла, я не приемлю его!

– Мы поговорим с миссис Хизерингтон, Рой.

– Да. Спросите ее про начос и про вино – по-моему, это было бургундское «Галло». И был еще фруктовый пунш с кусочками апельсина, которые там плавали. В хрустальной чаше. И еще одну из женщин стошнило на пол в конце. Я помог убрать…

– Спасибо, Рой. Вы можете идти.

– Да. Пойду.

Он развернулся, как робот, – худая фигура в коротком синем аптекарском халате, – и вошел в «Трифти».

– И такой вот готовит и отпускает лекарства? – недоуменно произнес я.

– Если его нет в том списке чокнутых, то он явно должен там быть. – Майло убрал блокнот в карман, и мы направились к машине. – Как, на твой взгляд, похож он на психопата?

– Нет, если только не лучший актер на свете. Вообще-то типичный астеник. Шизоидный темперамент, замкнутость, уход в себя. Может, даже на грани шизофрении, если что.

– Это опасно?

– Кто знает… Подвергни его достаточно сильному стрессу, и он может взорваться. Но, по моему мнению, он скорее предпочитает вести образ жизни отшельника – свернуться калачиком в кровати, ублажать сам себя, чахнуть, и будет оставаться в таком виде еще лет десять-двадцать, пока мамочка поправляет ему подушки.

– Если вся эта история про Икара – правда, то это проливает кое-какой свет на нашего дорогого покойника.

– На Хэндлера? Ну да, просто настоящий доктор Швейцер[38].

– Угу, – кивнул Майло. – Тот тип парня, смерти которого вполне может кто-нибудь пожелать.

* * *

Каньон Колдуотер мы проскочили еще до того, как его заткнул поток машин с обитателями Долины, возвращающимися домой с работы, и в половине пятого уже были в Бербанке.

Типография «Престо» оказалась одним из серых бетонных строений, громоздящихся в индустриальном парке возле аэропорта Бербанк, словно огромные надгробия. В воздухе витали ядовитые ароматы, а небо с регулярными интервалами вспарывал натужный рев самолетных турбин. Интересно, подумал я, какова средняя продолжительность жизни у тех, кто проводит здесь все дневные часы.

Морис Бруно успел порядком возвыситься в мире с тех пор, как его фамилия попала в медицинскую карточку. Теперь он был вице-президентом, командовал продажами. Его тоже не оказалось на месте, как сообщила нам его секретарша, гибкая проворная брюнетка с выгнутыми бровями и ротиком, предназначенным говорить слово «нет».

– Тогда давайте сюда его босса! – рявкнул Майло. Удостоверение он сунул ей прямо под нос. Мы оба взмокли, устали и были удручены. Последним местом, в которым мы хотели застрять, был Бербанк.

– Это мистер Гершман, – сказала она, словно раскрывая какую-то секретную информацию.

– Тогда именно с ним я и хочу поговорить.

– Секундочку.

Она удалилась, виляя задом, и вернулась со своим полнейшим клоном в блондинистом парике.

– Я секретарь мистера Гершмана, – объявила клонированная копия.

Должно быть, это все отрава в воздухе, решил я. Она вызвала необратимые повреждения, разъела кору головного мозга до такой степени, что простейшие вещи обрели ауру проблем вселенского масштаба.

Майло глубоко вздохнул.

– Мы бы хотели побеседовать с мистером Гершманом.

– А можно осведомиться, по какому вопросу?

– Нет, нельзя! Сейчас же отведите нас к Гершману!

– Хорошо, сэр…

Секретарши переглянулись. Потом брюнетка нажала на кнопку, затрещал электрический дверной замок, и блондинка провела нас через двойные стеклянные двери в огромный производственный цех, забитый машинами, которые безостановочно чавкали, шлепали, рубили, взрыкивали и пачкались. Вокруг этих бешеных стальных чудищ суетилась горстка людей с отупевшими взглядами и отвисшими ртами, вдыхая пары, сочащиеся спиртом и ацетоном. Одного только шума здесь было вполне достаточно, чтобы вас прикончить.

Блондинка резко свернула влево – явно в надежде на то, что мы потеряемся и сгинем в утробе одного из этих железных бегемотов, но мы старались не отставать, держась в кильватере ее покачивающихся ягодиц, пока не добрались до вторых распашных пружинных дверей. Она решительно протолкалась через них, не озаботившись их придержать, так что Майло пришлось чуть ли не выпасть вперед, чтобы поймать створки. Короткий коридорчик, опять стеклянные двери – и мы вдруг оказались в такой гробовой тишине, что заложило уши.

Управление типографии «Престо» могло с равным успехом располагаться на другой планете. Мохнатые темно-вишневые ковры, с которыми еще надо было договориться, чтобы получить обратно свою лодыжку, стены, отделанные панелями из настоящего ореха… На ореховых же дверях выделялись выпуклые медные буквы фамилий и должностей, изящно подогнанные по центру. И тишина.

Блондинка остановилась в конце коридора, перед особенно внушительной дверью с особо изящными золотыми буквами, которые гласили: «Артур М. Гершман, президент». Впустила нас в приемную габаритами со средних размеров дом, взмахом руки пригласила сесть в кресла, которые и на вид, и на ощупь были как смежезамешенное хлебное тесто. Устроившись за своим столом – хитроумной конструкцией из плексигласа и розового дерева, являвшей миру превосходный вид на ее ножки, – нажала кнопку на пульте, который принадлежал, очевидно, Центру управления НАСА, немного пошевелила губами перед микрофоном, кивнула и опять поднялась.

– Мистер Гершман сейчас вас примет.

Кабинет за приемной, как и ожидалось, оказался размером с собор и декором напоминал нечто сошедшее со страниц «Архитектурного дайджеста» – мягко подсвеченное и удобное, но с достаточным количеством острых углов, чтобы вы особо не расслаблялись. Однако человек за письменным столом оказался полным сюрпризом.

На нем были затрапезные штаны цвета хаки и белая рубашка с коротким рукавом, явно нуждающаяся в утюге. На ногах – растоптанные «Хаш Папис», и, поскольку он закинул их на стол, дыры в подметках красовались на самом виду. Хозяином кабинета оказался дядька хорошо за семьдесят, лысый, очкастый – причем одна дужка очков скреплена изолентой – и с выпирающим брюшком.

Когда мы вошли, он разговаривал по телефону.

– Повиси-ка на трубочке, Ленни. – Поднял взгляд. – Спасибо, Дениза. – Блондинка немедленно испарилась. Потом нам: – Секундочку. Присаживайтесь, налейте себе чего-нибудь. – Он махнул на полностью оснащенный бар, занимавший половину стены.

– О’кей, Ленни, у меня тут копы, надо бежать. Ну да, копы, копы! Не знаю, хочешь сам спросить? Ха-ха! Обязательно скажу, момцер ты эдакий. Скажу-скажу, что ты тогда в последний раз в Палм-Спрингс вытворял! Угу. Ладно, заказ с логотипом «Сахары» в количестве триста тысяч штук, подкладки под пиво и спички – не коробки, а книжечки. Понял, не дурак. Книжечки. Отгружу через две недели. Что? Забудь! – Он подмигнул нам. – Валяй, обращайся к местным, мне насрать. Мне всего месяц, максимум два осталось, когда я загнусь от этого бизнеса, – думаешь, меня колышет, если какой-то несчастный заказ загнется? Все отойдет Дяде Сэму, Ширли и этому моему драгоценному сыночку, который рассекает на немецкой машине. Не, не! На «бэхе». На мои бабки. Угу. А что поделаешь, это уже вышло из-под контроля… Десять дней? – Он сжал свободную руку в кулак, энергично подергал им вверх-вниз и ухмыльнулся нам во всю ширь. – Подрочи, Ленни. Только дверь прикрой, чтоб никто не увидел. Двенадцать дней максимум. Лады? Всё, двенадцать. Хорошо. Надо идти, эти казаки готовы уволочь меня в любую минуту. Пока.

Трубка шлепнулась на аппарат, а человек вскочил, словно отпущенная пружина.

– Арти Гершман.

Протянул заляпанную чернилами руку. Майло пожал ее, потом я. Она оказалась мозолистой и твердой, как гранит.

Он опять уселся, закинув ноги на стол.

– Простите, что пришлось подождать. – У него была словоохотливая общительность того, кто окружен достаточным количеством роботов вроде Денизы, охраняющих его покой. – Как свяжешься с казино, так им все сразу вынь да положь. Мгновенно. Это ж натуральные бандюки – да чего мне вам рассказывать, вы же копы, наверняка ведь и сами в курсе… А теперь, как говорится, чем могу, офицеры? Да, ситуация с парковкой сложная. Если этот урод из «Кемко» из соседнего здания жалуется, то все, что я хочу сказать, это что он может идти прямиком в жопу, потому как его мексиканские дамочки постоянно паркуются на моих законных местах, и вам обязательно следует проверить, сколько из них работает легально, – если он реально хочет скандала, я могу ему это устроить.

Он примолк, чтобы перевести дух.

– Это не насчет парковки.

– Нет? А что тогда?

– Мы хотим побеседовать с Морисом Бруно.

– С Морри? Морри в Вегасе. У нас там много клиентов – казино, мотели, рестораны… Вот. – Гершман вытащил ящик стола и бросил нам пригоршню спичечных книжечек. На большинстве из них были известные громкие названия.

Майло припрятал несколько штук в карман.

– А когда он вернется?

– Через несколько дней. Две недели назад как уехал, клиентуру окучивать – сначала в Тахо, потом Рино, а потом под конец в Вегас – наверняка еще и слегка поиграть в рабочее время, не говоря уже о командировочных; но кого это волнует, он просто офигительный продажник.

– А я думал, он вице-президент.

– Вице-президент, ответственный за продажи. Это продажник с шикарной должностью, большей зарплатой, более крутым кабинетом – как вам, кстати, это место? Похоже, какой-то пидор тут ремонт делал, точно?

Я изучил лицо Майло в поисках реакции, но ничего не обнаружил.

– Все женка моя. Сама руку приложила. Когда-то здесь было чудесно. Повсюду бумажки раскиданы, пара стульев, белые стены – нормальные стены, через которые ты слышишь шум завода, понимаешь, что там что-то происходит. А тут просто мертвецом себя чувствуешь. Вот что я получил, женившись по второму разу! Первой жене на тебя начхать, а вторая хочет превратить тебя в нового человека.

– А вы уверены, что мистер Бруно в Лас-Вегасе?

– С чего это мне не быть уверенным? Куда еще он мог деться?

– Давно мистер Бруно работает у вас, мистер Гершман?

– Эй, а это не насчет алиментов или чего-нибудь в этом духе?

– Нет. Мы просто хотим побеседовать с ним в рамках расследования случая насильственной смерти, которое в данный момент проводим.

– Насильственной смерти?! – Гершман буквально подскочил с кресла. – Убийства? Морри Бруно? Вы, должно быть, шутите. Да это же просто золото, а не парень!

«Золото», которое великолепно умело вдувать необеспеченные чеки.

– Так давно он у вас работает, сэр?

– Дайте подумать… Года полтора, может, два.

– И у вас не было с ним никаких проблем?

– Проблем? Говорю же – золото, а не парень! В бизнесе не сёк ни шиша, но я нанял его чисто по интуиции. Просто бог в продажах. Переторговал всех других парней – даже тех, что со старых времен, – уже на четвертый месяц. Надежный, дружелюбный, обаятельный, никогда не создавал проблем.

– Вы упомянули про алименты. Мистер Бруно разведен?

– Разведен, – пригорюнился Гершман. – Как еще куча народу. Включая моего сыночка. Им сейчас разойтись – раз плюнуть.

– А бывшая семья у него здесь, в Лос-Анджелесе?

– Не. Жена, детки – трое, по-моему, – переехали обратно на Восток. В Питтсбург или в Кливленд – в общем, куда-то, где нет океана. Он скучал по ним, постоянно про это говорил… Вот потому-то и пошел волонтером в Каса.

– Каса?

– Детский дом такой, где-то в Малибу. Морри частенько ездил туда на выходные, возился с детишками. У него даже почетная грамота есть. Пошли, покажу.

Кабинет Бруно был вчетверо меньше, чем у Гершмана, но обставлен все с той же эклектичной элегантностью. Здесь царили идеальные чистота и порядок – неудивительно, поскольку Бруно большую часть времени проводил в разъездах.

Гершман ткнул пальцем в обрамленную в рамку грамоту, которая висела на стене в компании полудюжины дипломов со званием «Лучший агент по продажам».

– Вот, видите: выдано Морису Бруно в признание его волонтерских заслуг по работе с бездомными детьми в Ла-Каса-де-лос-Ниньос, бла-бла-бла. Говорю же, чистое золото, а не парень.

Грамота была подписана мэром в качестве почетного свидетеля и директором детского дома, преподобным Огастесом Д. Маккафри. Сплошь каллиграфия и резной цветочный орнамент. Солидная бумага.

– Очень мило, – сказал Майло. – А вы не в курсе, в каком отеле остановился мистер Бруно?

– Обычно он останавливался в «МГМ», но после того пожара уже не знаю. Давайте вернемся ко мне в кабинет и выясним.

Вернувшись в Святилище, Гершман снял трубку, ткнул на кнопку интеркома и гаркнул:

– Дениза, где Морри остановился в Вегасе? Быстро разузнай.

Буквально через полминуты интерком опять загудел.

– Да? Хорошо. Спасибо, дорогая. – Он повернулся к нам. – В «Паласе».

– В «Цезарь-плас»?

– Угу. Хотите, я позвоню туда, и вы сможете с ним поговорить.

– Если вам не трудно, сэр. Счет можно будет переслать в департамент полиции.

– Не! – отмахнулся Гершман. – Мы и сами с усами. Дениза, позвони в «Палас», пускай позовут Морри к телефону. Если его нет на месте, пусть оставят записку, чтобы мигом перезвонил, э-э…

– Детективу Стёрджису, в Западный дивизион.

Гершман закончил давать инструкции секретарше.

– Вы ведь не рассматриваете Морри в качестве подозреваемого, а? – спросил он, когда положил трубку. – Чисто свидетельские дела?

– Мы правда не можем разглашать подробности дела, мистер Гершман, – опять предпочел готовую формулу Майло.

– Просто не могу поверить! – Гершман хлопнул себя ладонью по лбу. – Вы думаете, что Морри – убийца? Парень, который возится с детишками по выходным, парень, который тут никому и слова поперек не сказал, – можете идти поспрашивать, я не против! Если вы найдете кого-нибудь, у кого найдется дурное слово в адрес Морри Бруно, я съем вот этот стол!

Его перебило гудение интеркома.

– Да, Дениза. Что еще? Точно? Наверное, это какая-то ошибка… Проверь еще разок. А потом позвони в «Аладдин», в «Пески» – может, он передумал…

Лицо старика стало официальным, когда он повесил трубку.

– Его нет в «Паласе». – Он произнес это с досадой и страхом человека, которого оторвали от успокоительного тепла собственных предубеждений.

Морис Бруно не обнаружился ни в «Аладдине», ни в «Песках», ни в каком-то другом крупном отеле Лас-Вегаса. В результате дополнительных звонков из кабинета Гершмана выяснилось, что ни в одной авиакомпании не зафиксировано, чтобы он покупал билет на рейс из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас.

– Мне хотелось бы получить его домашний адрес и телефон, если не трудно.

– Дениза все вам даст, – отозвался Гершман.

Мы оставили его в одиночестве в его огромном кабинете. Он молча сидел, подперев руками покрытый седой щетиной подбородок, – хмурый, как старый потасканный бизон, которого слишком много лет продержали в зоопарке.

* * *

Бруно жил в Глендейле – в обычное время всего минутах в десяти езды от типографии «Престо», но было уже шесть вечера, а вдобавок где-то у развязки с Вентура-фривей произошла авария, и автострада встала на всем пути от Бербанка до съезда на Пасадену. К тому времени, как съехали с Вентуры на бульвар Брэнд, уже стемнело, и мы оба пребывали в крайне скверном расположении духа.

Покатили на север, в сторону гор. Дом Бруно стоял на Армелита-стрит – боковой улочке в полумиле от того места, где заканчивался бульвар. Располагался он в самом конце тупика – маленькое одноэтажное строение в псевдотюдоровском стиле, с аккуратным квадратным газончиком спереди, живой изгородью из тиса и зарослями можжевельника, втиснутыми на свободные места. Прямо перед входом, как стражники, возвышались два туевых куста. Дом оказался не того типа, который я ожидал от постоянно мотающегося по вегасам холостяка. Но потом вспомнил слова Гершмана насчет развода. Несомненно, это бывшее семейное гнездышко, оставленное сбежавшей вместе с детьми женой.

Майло пару раз позвонил в звонок, а потом принялся молотить в дверь кулаком. Когда никто не отозвался, он подошел к машине и вызвал глендейлскую полицию. Через десять минут подъехала патрульная машина, и из нее вышли двое полицейских в форме. Оба высокие, мясистые, светловолосые, с густыми щетинистыми усищами под носом. Они подошли той покачивающейся походкой, какой ходят только копы или пьяные, которые хотят выглядеть трезвыми, и посовещались с Майло. Потом взялись за рации.

На улице по-прежнему было тихо, никто не показывался. Так оставалось до тех пор, пока не подъехали еще три патрульные машины и «Додж» без опознавательных знаков. Последовало быстрое совещание голова к голове, как у футболистов, – и на свет появились пистолеты. Майло еще раз позвонил в звонок, а потом выбил дверь ногой. Штурм начался.

Я держался в сторонке, наблюдая за происходящим. Вскоре послышались сдавленный надсадный кашель и звуки отрыжки. Кого-то тошнило. Потом копы стали пятясь выбегать из дома, отплевываясь на газон и зажимая носы, – словно пустили назад кинопленку. Один особенно стойкий патрульный бросился в можжевельники, переломился пополам и принялся безостановочно блевать. Когда, похоже, все окончательно ретировались, Майло подошел к двери, прикрыв рот и нос платком. На виду оставались только глаза, и он встретился со мной взглядом. Этот взгляд заставил меня сделать выбор.

Не обращая внимания на голос разума, я вытащил свой собственный платок, прикрыл им нижнюю часть лица и двинулся следом.

Тонкий хлопок оказался слабой защитой от горячей вони, которая плотно окутала меня, едва я переступил порог. Словно сырые нечистоты смешали с болотным газом и стали выпаривать этот пузырящийся и бурлящий суп на медленном огне.

Глаза слезились, я трудом сдерживал тошноту и лишь машинально следовал за силуэтом Майло, продвигающимся в кухню.

Бруно сидел там за пластиковым столом. Нижняя часть его – та, что в одежде, – еще выглядела более или менее человеческой. Небесно-голубой деловой костюм, бледно-желтая рубашка с синим шелковым шейным платком. Поверх всего этого – легкие мазки, выдающие истинного денди: платочек в кармашке, туфли с тонкими кисточками, золотой браслет, который повис на запястье, кишащем личинками…

От шеи и выше он представлял собой то, от чего стошнило бы и патологоанатома. Все выглядело так, будто его долго обрабатывали ломом – вся передняя часть того, что некогда было лицом, была вдавлена внутрь, – но на самом деле было невозможно понять, воздействию чего подверглась вспухшая кровавая глыба, приделанная к его плечам, – настолько далеко зашло разложение.

Майло бросился открывать окна, и только тут я понял, что в доме жарко, как в доменной печи. Печи, которая топится углеводородами, испускаемыми разлагающейся органической материей. Быстрый ответ энергетическому кризису: сэкономь киловатты, убей друга…

Я больше уже не мог сдерживаться. Бросился к двери, давясь, сорвал платок. Стал жадно хватать прохладный ночной воздух. Руки тряслись.

В квартале теперь стало заметно оживленнее. Соседи – мужчины, женщины и дети – побросали свои домашние крепости, прервавшись прямо посреди вечерних новостей и своих размороженных пиршеств, чтобы поглазеть на мигающие алые огни, послушать хрипение помех в патрульной машине и хотя бы одним глазком глянуть на фургон коронера, который подрулил к тротуару с холодной властностью выступающего на параде деспота. Несколько детишек кружили поблизости на великах, вытягивая шеи. Неясные возбужденные голоса сливались в единый гул налетевшей опустошительной саранчи. Где-то залаяла собака. Добро пожаловать на выселки.

Интересно, подумалось мне, где они все были, когда кто-то пробрался в дом Бруно, измолотил его в кровавую кашу, закрыл все окна и оставил гнить?

Наконец вышел Майло, основательно позеленевший. Присел на крыльцо и свесил голову между коленей. Потом встал и подозвал к себе служителей из офиса коронера. Приехали они подготовленными – противогазы, резиновые перчатки… Занесли в дом пустые носилки и вышли оттуда, неся что-то завернутое в черный пластиковый мешок.

– Ну ваще пипец! – бросила девчонка лет двенадцати своей подружке.

Что ж – ситуацию, в которой мы оказались, вполне можно было охарактеризовать и так.

Глава 12

Через три дня после того, как мы обнаружили то, что осталось от Бруно, Майло захотелось заглянуть ко мне с утреца, чтобы подробно обсудить психиатрическую историю болезни спеца по продажам. Я отложил встречу на дневное время. Движимый неясными для себя побуждениями, позвонил Андре Ярославу в его зал в Западном Голливуде и спросил, не найдет ли он время, чтобы освежить мои навыки каратиста.

– Доктор, – отозвался он с густым, как гуляш, акцентом, – давненько мы не виделись!

– Знаю, Андре. Слишком давно. Я совсем себя запустил. Но, надеюсь, вы мне поможете.

Он рассмеялся и задумчиво поцокал языком.

– У меня средняя группа в одиннадцать и частные уроки в двенадцать. А потом я улетаю на Гавайи, доктор. Буду ставить боевые сцены для нового телесериала, для пилотной серии. Как хореограф. Про девицу-полицейскую, которая знает дзюдо и ловит насильников. Что думаете?

– Весьма оригинально.

– Йа! Придется работать с этой рыжей цыпочкой – Шандрой Лейн. Учить ее, как бросать здоровенных мужиков. Прямо Вондервумен[39], йа?

– Йа. А до одиннадцати есть время?

– Для вас, доктор, – естественно. Приведем вас в порядок. Приезжайте к девяти, и я уделю вам два часа.

* * *

«Институт боевых искусств» располагался на бульваре Санта-Моника, прямо по соседству с ночным клубом «Трубадур». Восточные единоборства и то же кунг-фу здесь стали преподавать лет за пятнадцать до того, как это стало всеобщим безумием. А Ярослав – это кривоногий чешский еврей, который удрал сюда в пятидесятых. Голос у него был высокий и визгливый, что он объяснял полученной в горло нацистской пулей. Правда же заключалась в том, что он уже родился с вокальным регистром истерического каплуна. А это нелегко – быть писклявым евреем в послевоенной Праге. Ярослав нашел свой способ с этим справиться. Еще мальчишкой стал приучать себя к физической культуре – стал тягать тяжести, овладевать искусством самообороны. К двадцати годам в совершенстве овладел чуть ли не всеми направлениями боевых искусств – от фехтования до корейского хапкидо, и тех, кто пытался на него наехать, ждали болезненные сюрпризы.

Андре встретил меня в дверях, голый по пояс, с букетиком нарциссов в руке. Тротуар заполняли анорексичные личности неопределенного пола, обнимающие футляры гитар, будто спасательные круги, глубоко затягивающиеся сигаретами и поглядывающие на проходящих мимо с обалделым опасением.

– Прослушивание, – пропищал Ярослав, ткнув пальцем на вход в «Трубадур» и насмешливо оглядывая собравшихся. – Строители новой эры, доктор. Нью-эйдж![40]

Мы вошли в зал, который был абсолютно пуст. Цветы Андре поставил в вазу. Передо мной расстилался простор полированного дубового пола в окружении беленых стен, на которых гроздьями висели фотографии всяких звезд и около-звезд с автографами. Я прошел в раздевалку с набором жестких белых одеяний, которые мне вручили, и появился оттуда, словно статист из какого-то фильма с Брюсом Ли.

Ярослав в основном помалкивал, позволяя своему телу и рукам говорить за него. Он поставил меня в центр студии и встал напротив. Слегка улыбнулся, мы отвесили друг другу поклоны, и он провел меня через серию разминочных упражнений, от которых у меня затрещали суставы. Да, многовато времени прошло!

Покончив со вступительными ката[41], мы опять обменялись поклонами. Андре улыбнулся и перешел к тому, что стал вытирать мною пол. Под конец первого часа я чувствовал себя так, будто меня несколько раз пропустили через мясорубку. Каждое мышечное волокно болело, каждое нервное окончание трепетало в совершеннейшей муке.

Он неутомимо продолжал, улыбаясь и кланяясь, а иногда и испуская превосходно контролируемый пронзительный вопль, швырять меня туда-сюда, словно погремушку. К концу второго часа я уже не обращал внимания на боль – это был образ жизни, состояние сознания. Но когда мы остановились, тело опять дало о себе знать. Я тяжело дышал, скованный напряжением, моргая и щурясь. Глаза горели, залитые потом. Ярослав же выглядел так, будто только что закончил чтение утренней газеты.

– Потом залезьте в джакузи, доктор, пусть какая-нибудь цыпа сделает вам массаж с тонизирующим лосьончиком. И помните: тренироваться, тренироваться и еще раз тренироваться.

– Обязательно, Андре.

– Позвоните мне, когда я вернусь, через недельку. Я расскажу про Шандру Лейн и проверю, как вы занимались. – Он шутливо ткнул меня пальцем в живот.

– Заметано.

Ярослав протянул мне руку. Я потянулся, чтобы пожать ее, и тут же напрягся – вдруг он решил опять меня бросить.

– Йа, молодец! – сказал Андре. Потом рассмеялся и отпустил меня.

Пульсирующая боль подвигла меня к добродетели и аскезе. Пообедал я в ресторанчике, которым заправляли служители одного из квазииндуистских культов, похоже, давно уже предпочитающие Лос-Анджелес Калькутте. Приняла у меня заказ облаченная в белый бурнус девица с отстраненным взглядом и словно приклеенной улыбкой. У нее было личико капризного богатого ребенка, спаренное с манерами смиренной монашки, и она ухитрялась улыбаться, когда говорила, улыбаться, когда чиркала в блокноте, и улыбаться, уходя к стойке. Интересно, подумал я, а щеки у нее еще не болят?

Я прикончил полную тарелку рубленого латука, пророщенной фасоли, тушеных соевых бобов и расплавленного козьего сыра на лепешке чапати – по большому счету, ту же мексиканскую тостаду, только священную, – и запил все эти яства двумя стаканами ананасно-кокосово-гуавного нектара, импортированного прямиком из священной пустыни Мохаве[42]. Согласно счету, это удовольствие обошлось мне в десять долларов тридцать девять центов. Что объясняло улыбки.

* * *

Я как раз входил в свой дом, когда Майло подкатил на бронзового цвета «Матадоре» без опознавательных знаков.

– «Фиат» окончательно сдох, – объяснил он. – Я его кремирую, а пепел развею над нефтяными платформами напротив Лонг-Бич.

– Прими мои соболезнования. – Я взял у него историю болезни Бруно.

– Вместо цветов принимаются пожертвования на первый взнос за новую тачку.

– Пусть доктор Сильверман тебе ее купит.

– Я работаю над этим.

Майло дал мне почитать несколько минут, после чего спросил:

– Что думаешь?

– Никаких глубоких озарений. Бруно направили к Хэндлеру по решению департамента по надзору за условно осужденными после серьезной аферы с чеками. Хэндлер принимал его с десяток раз в течение четырех месяцев. Когда испытательный срок закончился, закончилось и лечение. Но на кое-что я все же обратил внимание – Хэндлер отзывается о нем в своих записях довольно доброжелательно. Когда Бруно начинал получать терапию, Хэндлер в своих заметках как раз распоясался вовсю, и все же про него – практически никаких обидных комментариев. Вот смотри: в самом-самом начале Хэндлер называет его «скользким жуликом». – Я перелистал несколько страниц. – Через пару недель отпускает шуточку насчет «чеширской ухмылочки» Бруно. Но после этого – как отрезало.

– А что, если они закорешились?

– С чего ты взял?

Майло сунул мне листок бумаги.

– Держи, – сказал он. – Глянь.

Это оказалась распечатка телефонной компании.

– Вот это, – детектив ткнул в обведенное карандашом семизначное число, – номер Хэндлера – домашний номер, не рабочий. А вот номер Бруно.

Оба номера перекрестно соединяла путаница линий, словно шнурки на высоком ботинке. За последние шесть месяцев таких соединений было множество.

– Интересно, угу?

– Очень.

– Есть и кое-что еще. Официально коронер заявляет, что определить время смерти Бруно невозможно. Мол, из-за жары внутри дома от обычных таблиц степени разложения проку ноль – с тем, что имеется, они не хотят рисковать и брать на себя ответственность за ошибку. Но я разговорил одного из молодых парней, и он слил мне кое-что не для протокола – есть предположение, что трупу от десяти до двенадцати дней.

– Как раз примерно то время, когда убили Хэндлера и Гутиэрес.

– Либо сразу перед тем, либо сразу после.

– Но как насчет иного почерка?

– А кто сказал, что человеку свойственно постоянство, Алекс? Честно говоря, есть различия между этими двумя случаями и помимо преступного почерка. В случае с Бруно все похоже на взлом. Мы нашли поломанные кусты под задним окном и вмятины от чего-то вроде стамески или долота на оконной раме – где когда-то была детская. Глендейлская полиция также считает, что они нашли два набора отпечатков подошв.

– Два? Может, Мелоди действительно что-то видела?

«Темные люди». Двое или трое.

– Может. Но я забросил это направление атаки. Ребенок никогда не может стать надежным свидетелем. При любом раскладе, несмотря на различия, похоже, мы все-таки кое-что нащупали – что именно, пока не знаю. Пациент и врач… Есть железное доказательство того, что они установили какого-то рода контакт, причем когда лечение уже закончилось, и обоих жестоко прикончили примерно в одно и то же время. Слишком привлекательно, чтобы быть совпадением.

Стёрджис изучил свои записи со старанием ученого. Я подумал про Хэндлера и Бруно, и вдруг меня осенило.

– Майло, мы слишком зациклились на социальных ролях!

– Это еще что за чертовщина?

– Социальная роль – это совокупность действий, предписанная людям того или иного статуса. Вроде врача и пациента. Психиатра и психопата. Что характеризует психопата?

– Отсутствие совести.

– Правильно. И неспособность налаживать взаимоотношения с другими людьми, кроме как с целью использовать кого-то для собственной выгоды. У самых ловких из них – благопристойный, гладкий фасад, часто они внешне привлекательны. Умственные способности – выше среднего. Способность к сексуальной манипуляции. Склонность ввязываться в мошенничества, шантаж, жульничества.

Глаза Майло широко открылись.

– Хэндлер.

– Ну конечно! Мы думали о нем в этом деле как о враче и подразумевали, что он психологически нормален – в наших глазах он был защищен своей ролью. Но приглядись попристальней. Что нам про него известно? Он был замешан в страховое мошенничество. Пытался шантажировать Роя Лонгстрета, используя свою власть как психиатра. Соблазнил как минимум одну пациентку – Илену Гутиэрес – и кто знает, скольких еще? А все эти «замечания на полях»? Поначалу я списал их на то, что Хэндлер просто «перегорел», но теперь уже и не знаю. Это требует хладнокровия – притворяться, будто ты слушаешь людей, и при этом брать у них деньги, оскорблять их… Его заметки были конфиденциальными – он не рассчитывал, что кто-то их прочтет. А ведь мог бы выдать все наружу, показать себя в истинном свете. Майло, говорю тебе, по всем признакам этот парень – самый что ни есть классический психопат!

– Доктор Зло.

– Не слишком-то редкая птица, так ведь? Если мог быть Менгеле[43], то почему бы не поставить и на Мортона Хэндлера? Нет лучше фасада для умного психопата, чем звание доктора, – тут тебе сразу и престиж, и доверие.

– Доктор-психопат и пациент-психопат. – Детектив поразмыслил над этим. – Не дружки, а партнеры по преступлению.

– Точно. У психопатов нет друзей и приятелей. Только жертвы и сообщники. Бруно, видно, оказался просто воплощенной мечтой Хэндлера, если тот затевал что-то и нуждался в ком-то таком же, как и он сам, в качестве помощника. Могу представить, что творилось на их первых сеансах: оба как голодные гиены – принюхиваются друг к другу, приглядываются, притираются…

– Почему именно Бруно? Хэндлер лечил и других психопатов.

– Больно уж простой народ. Повара холодного цеха, ковбои, строительные рабочие… Хэндлеру требовалось что-то потоньше. А потом, откуда нам знать, скольким из этих ребят тоже поставили неправильный диагноз, как Лонгстрету?

– Только чтобы сыграть роль адвоката дьявола: на секундочку, один из этих клоунов учится на юрфаке.

Я немного подумал.

– Слишком молодой. В глазах Хэндлера – обычный малолетний гопник. Через несколько лет, с дипломом на руках и налетом солидности – может быть. Для того, что хотел замутить Хэндлер, ему требовался типаж успешного бизнесмена. Кто-то действительно ловкий. А Бруно, судя по всему, подошел по всем статьям. Он ухитрился одурачить Гершмана, который далеко не идиот.

Майло встал и принялся расхаживать по комнате, взлохмачивая рукой волосы, которые стали похожи на воронье гнездо.

– А мне это нравится! Психиатр и псих совместно затевают какую-то аферу… – Это его, похоже, развеселило.

– Это далеко не первый случай, Майло. Несколько лет назад на Востоке появился один парень – диплом, рекомендации, всё в ажуре. Женился на девушке из богатой семьи и открыл клинику для малолетних правонарушителей – еще в те времена, когда их так называли. А потом использовал личные связи своих новых родственников, чтобы организовать благотворительные вечера для сбора средств в пользу этой клиники. Пока шампанское лилось рекой, эти самые малолетние правонарушители обчищали дома собравшихся благотворителей. В конце концов его поймали с полным складом серебра и хрусталя, мехов и ковров. Ему даже не было нужно все это барахло. Он занимался этим лишь ради острых ощущений. Его потихоньку сплавили в какое-то богом забытое детское учреждение, в полнейшей глуши, где-то в Южном Мэриленде – насколько мне известно, он до сих пор там командует. Это так и не попало в газеты. Я случайно узнал об этом по профессиональным каналам.

Майло вытащил карандаш. Стал писать, размышляя вслух.

– Так, для начала обратимся к мраморным коридорам высоких финансов. Банковские выписки, отчеты о предоставлении брокерских услуг, предприятия, записанные на фиктивные имена. Посмотрим, что осталось в депозитных сейфовых ящиках после того, как налоговая служба закончит там копаться. У окружного оценщика – получить инфу по операциям с недвижимостью. Пробить счета, выставленные Хэндлером страховым компаниям. – Он перестал писать. – Надеюсь, это меня на что-нибудь выведет, Алекс. Это чертово дело пока что не способствует поднятию моего статуса в департаменте. Капитан метит на повышение и хочет показать начальству побольше арестов. Хэндлер с Гутиэрес – не какие-то гопники «с раёна», убийство которых можно спустить на тормозах. И он все больше опасается, что Глендейл раскроет дело Бруно первым и выставит нас полными мудаками. Помнишь ведь, как вышло с Бьянки.

Я кивнул. «Хиллсайдских душителей» в итоге поймал шеф полиции крошечного городка Беллингем, штат Вашингтон, – сделал то, на что оказалась не способна вся военная машина департамента полиции Лос-Анджелеса.

Стёрджис встал, прошел в кухню и сожрал половину холодного цыпленка – прямо стоя над раковиной. Запил ее квартой апельсинового сока и вернулся, утирая рот.

– Не знаю, почему меня все время тянет заржать, когда я по уши в трупах, а никакого видимого продвижения не предвидится, но это реально обхохочешься. Хороша парочка – Хэндлер и Бруно! Ты отправляешь свихнувшегося парня к психиатру, чтобы тот вправил ему мозги, а доктор такой же чеканутый, как и пациент, – еще сильней ему башку мутит!

В такой формулировке это звучало не слишком-то смешно, но Майло все равно захихикал.

– А как насчет девчонки? – спросил он.

– Гутиэрес? А что с ней?

– Ну, я тут подумал насчет этих социальных ролей… Мы смотрели на нее как на случайную жертву. Если Хэндлер смог прибрать к рукам одного пациента, то почему бы и не двух?

– Ничуть не исключено. Но нам известно, что Бруно был психопатом. Насчет нее разве есть какие-то подобные свидетельства?

– Нет, – признал Майло. – Мы искали ее историю болезни у Хэндлера, но так и не нашли. Может, он уничтожил карточку, когда их отношения изменились. У вас вообще так принято поступать?

– Откуда мне знать? Я никогда не спал со своими пациентками – или с их матерями.

– Не надо так чувствительно реагировать. Я попробовал опросить ее родственников. Старая, толстая mamacita, два братца – один ну просто натуральный мачо, глазами так и пыхает. Отца нет – помер десять лет назад. Все трое живут в маленькой халупе в Эхо-Парке. Когда я туда приехал, поминки были в самом разгаре. Повсюду ее фотки в черных рамках, свечи, корзины с едой, рыдающие соседи… Братья мрачно отмалчивались. Мама едва говорит по-английски. Я очень старался вести себя деликатно, уважать чужую культуру и все такое. Прихватил с собой Санчеса из местного райотдела в качестве переводчика. Принесли с собой гостинцы, вели себя скромно. Ничего я не добился. Nada[44]. Ничего не вижу, ничего не слышу! Честно говоря, не думаю, что они так уж много знали о жизни Илены. Для них Западный Лос-Анджелес – что Атлантида. Но даже если бы и знали, то хрен бы чего сказали.

– Даже, – спросил я, – если бы это помогло найти ее убийцу?

Он утомленно посмотрел на меня.

– Алекс, люди такого сорта не считают, что полиция может им помочь. Для них la policia – это гады, которые цепляются к простым мексиканским пацанам, обижают их домашних девочек и никогда не оказываются поблизости, когда всякая белая сволочь на пикапах с потушенными фарами кружит по их району и швыряется в окна спален гильзами от дробовиков. Кстати о птицах – я допрашивал подружку этой девчонки. Соседку по комнате, тоже училку. Та также вела себя из ряда вон враждебно. Ее братца пристрелили при бандитской разборке пять лет назад, и полиция ничего для нее не сделала, так что типа какого хрена ей со мной вообще разговаривать.

Он встал и мягко прошелся по комнате, словно усталый лев.

– Так что Илена Гутиэрес – это полная загадка. Но пока ничего не указывает на то, что она не была чиста, как свежевыпавший снег.

Вид у него был несчастный и полный сомнений.

– Это сложное дело, Майло. Ты слишком строг к себе.

– Забавно от тебя это слышать. Такое мне мать всегда говорила. Остынь, Майло Бернард, не будь таким перфекционистом – вот как она это формулировала. У нас в семье никогда многого от жизни не ждали. Закончить десятилетку, пойти на работу в литейку, жить размеренной жизнью – пластиковые тарелки, телевизор, церковные пикники и стальные занозы, торчащие у тебя из кожи. Через тридцать лет, бог даст, хватит пенсии и пособия по инвалидности, чтобы позволить себе иногда выходные в Озарках[45]. Мой отец делал это, его отец делал это, и оба моих брата тоже. Жизненная стратегия Стёрджисов. Откуда тут взяться перфекционистам? Но для начала эта стратегия лучше всего работает, когда ты женат, а мне уже в девять лет нравились мальчики. И второе – и более важное: я решил, что слишком умен, чтобы заниматься тем, чем занимались все эти остальные работяги. Так что я поломал шаблон, шокировал их всех. И вот нате: выскочка, про которого все думали, что он станет адвокатом, или профессором, или, по крайней мере, кем-то вроде бухгалтера, в итоге оказывается в рядах la policia! Ну, и каково это для парня, который, блин, написал диссертацию на тему трансцендентализма в поэзии Уолта Уитмена?

Майло отвернулся от меня и уставился в стену. Он сам загнал себя в хандру. Я уже видел такое раньше. Лучшее средство терапии в таком случае – просто промолчать. Не обращая на него внимания, я сделал несколько упражнений.

– Тоже мне Джек Лалэйн[46], – буркнул он.

Ему потребовалось десять минут, чтобы выйти из этого состояния; целых десять минут он лишь сжимал и разжимал свои огромные кулаки. Потом осторожно поднял взгляд, и на губах его появилась неизбежная пристыженная улыбка.

– Сколько с меня за сеанс, доктор?

Я ненадолго задумался.

– Ужин. В хорошем месте. Никаких тошниловок.

Майло встал и потянулся, ворча, как медведь.

– Как насчет суши? Я сегодня просто варварски настроен. Готов эту рыбу живьем сожрать!

* * *

Мы поехали в «Оомаса», что в Маленьком Токио. Ресторан был переполнен, в основном японцами. Это не из тех модных горячих точек с ширмами из рисовой бумаги и надраенными сосновыми прилавками – красный кожзаменитель, стулья с жесткими спинками и простые белые стены, украшенные лишь парой-тройкой рекламных календарей «Никон». Единственной уступкой общепринятому стилю был здесь лишь расположенный на самом виду большой аквариум, в котором шикарные золотые рыбки с трудом пробивались сквозь бурлящую пузырьками, чистую, ледяную воду. Они хватали ее ртом и дергались туда-сюда – мутанты, неспособные выжить в чем-либо, помимо рафинированной неволи, порождения сотен лет изощренных восточных экспериментов с природой: львиноголовки в массивных малиновых масках; черные мавры с глазами, как у жуков; звездочеты, обреченные постоянно смотреть в небеса; риукины, настолько перегруженные плавниками, что едва могли двигаться… Мы глазели на них, потягивая «Чивас».

– Эта девушка, – нарушил молчание Майло, – соседка по комнате. У меня было чувство, что она сможет мне помочь. Что она знает что-то про образ жизни Илены – а может, и что-нибудь про нее с Хэндлером. Вот ведь уперлась, черт бы ее побрал!

Он прикончил свою порцию и тут же взмахом руки заказал еще. Когда виски принесли, тут же залпом осушил половину.

Официантка с маленькими ножками гейши изящно скользнула к нам и подала горячие салфетки. Мы вытерли руки и лица. Я почувствовал, как раскрываются поры, жаждущие воздуха.

– Ты, наверное, хорошо умеешь разговаривать с училками? Наверняка ведь частенько приходилось, когда ты еще честно зарабатывал себе на хлеб.

– Иногда учителя просто ненавидят психологов, Майло. Они видят в нас дилетантов, пытающихся заронить в них теоретические жемчужины мудрости, тогда как вся грязная работа приходится на них.

– Хм. – В его глотке исчез остаток и второй порции скотча.

– Но не важно. Я поговорю с ней – ради тебя. Где ее можно найти?

– В той же школе, в которой преподавала Гутиэрес. В Западном Лос-Анджелесе, недалеко от тебя. – Майло написал адрес на салфетке и вручил мне. – Ее зовут Ракель Очоа. – Он произнес это имя по буквам, хрипло запинаясь. И добавил, хлопнув меня по спине: – Используй свой значок.

Откуда-то у нас над головами донесся скрежет. Мы подняли головы и увидели, как шеф по суши затачивает ножи друг о друга, улыбаясь во весь рот.

Сделали заказ. Рыба оказалась свежей, рис в меру приправленным. Острый васаби сразу прочистил мне нос. Мы ели в молчании, под одно лишь наигрывание сямисэна и гомон на незнакомом языке.

Глава 13

Проснулся я такой скованный, будто меня залили цементом. Мышцы свело судорогой – напоминание о вчерашних танцах с Ярославом. С этим я кое-как справился при помощи двухмильной пробежки до каньона и обратно. Потом стал отрабатывать приемы карате на задней террасе – под изумленные комментарии пары птиц-пересмешников, которые прервали свою домашнюю свару, чтобы оглядеть меня с ног до головы, а затем выразить мне то, что было птичьим эквивалентом неодобрения.

– А ну-ка летите сюда, маленькие поганцы, – буркнул я, – сейчас покажу вам, кто тут круче!

Они отозвались оживленными криками и треском.

День обещал быть губительным для легких – мрачные пальцы смога протянулись к горам, чтобы задушить небо. Полоску океана втянуло, как в ножны, в длинное мрачное облако небесного мусора. Грудь болела в полной гармонии с зажатостью мышц, и к десяти я был готов оставить свое занятие.

Я планировал нанести визит в школу, где преподавала Ракель Очоа, в большую перемену – в надежде, что в это время у нее не найдется других дел. Оставалось достаточно времени, чтобы понежиться в джакузи, принять холодный душ и съесть на завтрак не то, что подвернулось под руку, а чего действительно хотелось: яичницу с грибами, тост из дрожжевого хлеба, жареные помидоры и кофе.

Оделся я не по-парадному – в темно-коричневые слаксы, бежевую вельветовую куртку спортивного покроя, клетчатую рубаху и вязаный галстук. Перед уходом набрал уже знакомый номер. Ответила Бонита Куинн.

– Да?

– Миссис Куинн, это доктор Делавэр. Просто решил узнать, как дела у Мелоди.

– Все ничего. – Ее тоном можно было бы заморозить кружку пива. – Нормально.

Прежде чем я успел еще хоть что-нибудь сказать, она повесила трубку.

Школа находилась в той части города, где обитали в основном представители среднего класса, но вообще-то могла располагаться абсолютно где угодно. Цитадели знаний устроены таким манером по всему городу – телесного цвета бетонные коробки, выстроенные в классическом пенитенциарном стиле, окруженные пустыней черного асфальта и обнесенные десятифутовой вышины оградой из стальной сетки. Кто-то попытался слегка оживить эту унылую архитектуру, намалевав на стене одного из зданий фреску с играющими детишками, но это была весьма скудная компенсация. Что помогало немного больше, так это вид и шум настоящих играющих детей, которые бегали, прыгали, кувыркались, гонялись друг за другом, визжали как ненормальные, что-то обиженно выкликали («Учитель, он меня стукнул!»), сидели в кружок или силились дотянуться до неба. Небольшая группка усталого вида учителей присматривала за ними со стороны.

Я поднялся по крыльцу и без особых проблем нашел кабинет директора – внутренняя планировка школ столь же предсказуема, как и унылый экстерьер.

Я частенько гадал, почему все школы, которые я знаю, настолько безнадежно уродливы и заведомо гнетущи, пока не завел шашни с одной медсестрой, отец которой был в числе главных архитекторов фирмы, строящей школы по заказу штата последние пятьдесят лет. Она испытывала по отношению к нему неразрешенные чувства и много про него рассказывала: сильно выпивающий угрюмый тип, который ненавидел свою жену и еще больше презирал своих детей, а окружающий мир воспринимал лишь в минимально отличающихся друг от друга оттенках безысходности. Короче говоря, Фрэнк Ллойд Райт[47], да и только.

Кабинет пропах чернилами для мимеографа. Его единственным обитателем оказалась сурового вида чернокожая дама лет за сорок, укрывшаяся в крепости из поцарапанного золотистого дуба. Я показал ей свой значок, который ее совершенно не заинтересовал, и спросил Ракель Очоа. Имя ее тоже ничуть не заинтересовало.

– Она здесь преподает. В четвертом классе, – добавил я.

– Сейчас большая перемена, обеденный перерыв. Попробуйте в учительской столовой.

Столовая оказалась совершенно лишенным воздуха местом, габаритами где-то двадцать на пятнадцать футов, в которое кое-как впихнули складные столы и стулья. С десяток мужчин и женщин сидели сгорбившись над своими принесенными из дома бутербродами и кофе, пересмеиваясь, перекуривая и жуя. Когда я вошел, вся деятельность прекратилась.

– Я ищу миз Очоа.

– Ты не найдешь ее здесь, сладенький, – сказала крепкая тетка с платиновыми волосами.

Несколько учителей рассмеялись. Они дали мне постоять в ожидании, а потом какой-то малый с молодым лицом и глазами старика сказал:

– Аудитория триста четыре. Наверное.

– Спасибо.

Я ретировался. И прошел уже полпути по коридору, когда они опять вернулись к разговорам.

Дверь с цифрой триста четыре была полуоткрыта. Я вошел. Ряды пустых школьных парт заполняли каждый квадратный дюйм пространства, за исключением нескольких футов, оставленных для учительского стола – угловатого металлического сооружения, за которым сидела углубившаяся в работу молодая женщина. Если она и слышала, как я вошел, то не подала виду, продолжая читать, ставить галочки и подчеркивать ошибки.

У ее локтя стоял неоткрытый контейнер для еды. В косых лучах света, падавшего из замурзанных окон, танцевали пылинки. Вермееровская умиротворенность сюжета резко контрастировала с утилитарной суровостью помещения – строгие белые стены, черная доска с меловыми разводами, выцветший американский флаг.

– Мисс Очоа?

Лицо, поднявшееся ко мне от тетрадей, словно сошло с одной из фресок Риверы[48]. Красновато-коричневая кожа туго обтягивала резко выдающиеся, но изящно очерченные скулы. Длинные блестящие волосы, разделенные прямым пробором, спадали на спину. Нежные губы, мягкие черные глаза, увенчанные густыми темными бровями…

– Да? – Голос ее звучал негромко, но в тембре слышались жесткие оборонительные нотки. Некоторая доля враждебности, которую описывал Майло, проявилась с ходу. Интересно, подумалось мне, не из тех ли она людей, у которых перцептивная вигильность[49] обусловлена уже на бессознательном уровне?

Я подошел ближе, представился и показал свой значок. Она внимательно его изучила.

– Доктор наук… каких наук?

– Психология.

Она пренебрежительно посмотрела на меня:

– Полиция своего не добилась, так что теперь они посылают мозгоправов?

– Не все так просто.

– Избавьте меня от подробностей. – Очоа вновь опустила глаза на тетради.

– Я просто хочу поговорить с вами несколько минут. Насчет вашей подруги.

– Я уже сказала тому здоровенному детективу все, что я знаю.

– Это чисто для перепроверки.

– Какая тщательность! – Она взялась за свой красный карандаш и принялась яростно чиркать по бумаге. Мне стало жаль учеников, чьи работы она проверяла в данный момент.

– Это не психологический опрос – если это именно то, что вас беспокоит. Это…

– Меня абсолютно ничего не беспокоит. Я ему уже все рассказала.

– Он так не считает.

Очоа так шмякнула карандашом об стол, что сломался кончик.

– Вы обвиняете меня во вранье, мистер доктор наук? – Говорила она четко, тщательно выговаривая слова, но в речи ее все равно чувствовался легкий латиноамериканский акцент.

Я пожал плечами:

– Моя задача сейчас – не навешивать ярлыки. Она в том, чтобы как можно больше выяснить про Илену Гутиэрес.

– Илену! – словно выплюнула Очоа. – А что тут рассказывать? Пусть полиция занимается своим делом, а не посылает своих ученых ищеек цепляться к занятым людям!

– Слишком занятым, чтобы помочь найти убийцу вашей лучшей подруги?

Голова ее вздернулась вверх. Она яростно дернула себя за свисающую прядь волос и процедила сквозь стиснутые зубы:

– Пожалуйста, уходите. Мне надо работать.

– Да, вижу. Вы даже не пошли на обед с остальными учителями. Вы очень преданны своей работе и серьезны – как раз то, что нужно, чтобы выбраться из гетто, – и это является для вас достаточной причиной, чтобы забыть о границах обычной вежливости.

Очоа выпрямилась во все свои пять футов. На миг мне показалось, что она сейчас даст мне пощечину, поскольку отвела руку назад. Но она остановилась, пристально глядя на меня. Я чувствовал исходящий от нее ядовитый жар, но не отвел глаз. Ярослав мог бы мной гордиться.

– Я занята, – наконец сказала Очоа, но это заявление прозвучало скорее умоляюще, будто она пыталась убедить саму себя.

– Я не зову вас на танцы или на пикник. Просто хочу задать несколько вопросов насчет Илены.

Она села на место.

– А какого рода вы психолог? По разговору не похоже.

Я выдал ей сжатую, умеренно расплывчатую предысторию того, как ввязался в это дело. Очоа внимательно слушала и, как мне показалось, вроде стала немного смягчаться.

– Детский психолог? Мы бы нашли вам тут применение.

Я оглядел классную комнату, насчитав сорок шесть парт в помещении, рассчитанном на двадцать восемь.

– Не знаю, чем бы я тут мог заниматься – помогал связывать их по рукам и ногам?

Очоа рассмеялась, но тут же поняла, что делает, и резко оборвала смех, словно плохое телефонное соединение.

– Нет смысла говорить по Илену, – произнесла она. – Она попала в беду только потому, что связалась с этим… – Она не договорила.

– Я знаю, что Хэндлер был подонком. Детектив Стёрджис – тот здоровяк – тоже это знает. И вы наверняка правы. Она просто невинная жертва. Но давайте в этом окончательно убедимся, хорошо?

– Вы часто этим занимаетесь? Работаете на полицию? – Очоа избегала моего взгляда.

– Нет. Я типа как на заслуженном отдыхе.

Она недоверчиво посмотрела на меня:

– В вашем-то возрасте?

– Хроническое переутомление.

Тут я попал в цель. Очоа чуть сдвинула свою маску, и из-под нее наконец-то проглянуло хоть что-то человеческое.

– Жаль, что мне это не по карману. Заслуженный отдых.

– Прекрасно вас понимаю. От всей этой бюрократии совсем мозгами двинешься. – Я подбросил ей приманку в виде сочувствия – если кого учителя действительно ненавидят всей душой, так это администраторов. Если она и на нее не клюнет, то тогда уж и не знаю, как вызвать у нее понимание.

– Так вы вообще не работаете? – спросила Очоа.

– Инвестирую помаленьку на свой страх и риск. В принципе без дела не сижу.

Мы еще немного поболтали о причудах системы образования. Она старательно избегала любых упоминаний о чем-либо личном, предпочитая держаться в поле популярной социологии – насколько все прогнило, если родители почти окончательно потеряли эмоциональную и интеллектуальную связь со своими детьми, насколько трудно преподавать, когда многие дети происходят из неполных семей и до такой степени в разладе с действительностью, что едва могут на чем-нибудь сосредоточиться… В ее словах звучали горечь разочарования от общения с администраторами, которые совершенно отошли от реальной жизни и озабочены лишь своими будущими пенсиями, и гнев на то, что учитель младших классов получает меньше какого-нибудь сборщика мусора. В свои двадцать девять лет она растеряла даже последние клочки идеализма, которые могли уцелеть при переходе от Восточного Лос-Анджелеса к миру англо-буржуазии.

Очоа действительно умела говорить. Это стало понятно, когда она окончательно разошлась, сверкая темными глазами и яростно жестикулируя – руки летали по воздуху, как два коричневых воробья.

Я сидел словно послушный ученик и внимательно слушал, подбадривая ее всем, чего хочет любой, снимая груз с души – сочувствием, понимающими жестами… Такое мое поведение было частично расчетливым – требовалось как-то пробиться к ней, взломать ее оборону, чтобы разузнать побольше про Илену Гутиэрес, но большей частью это было мое старое психотерапевтическое «я», совершенно естественное и искреннее.

Я уже начал думать, что куда-то продвинулся, когда вдруг затрещал звонок. Очоа вновь стала учительницей, строгим судьей правого и неправого.

– Вам надо уходить. Сейчас вернутся дети.

Я встал и наклонился к ней, опершись руками о стол.

– Может, поговорим позже? Насчет Илены?

Она замешкалась, покусывая губу. Зародившийся где-то за дверью грохот несущегося по коридору табуна стремительно нарастал.

– Ладно. Я освобожусь в половине третьего.

Предложение угостить ее выпивкой было бы ошибкой. Продолжай по-деловому, Алекс.

– Спасибо. Буду ждать вас у ворот.

– Нет. Давайте лучше на учительской парковке. С южной стороны здания.

Подальше от любопытных глаз.

* * *

Ездила Очоа на пыльной белой «Веге». Она подошла к ней, неся стопку книг и бумаг, которая доставала ей до подбородка.

– Вам помочь?

Очоа передала мне свою ношу, которая весила как минимум двадцать фунтов, и принялась искать ключи. Я заметил, что она подкрасилась – тени выгодно подчеркнули глубину ее глаз. Выглядела Очоа теперь лет на восемнадцать.

– Я еще ничего не ела, – сказала она. Это меньше всего напоминало намек на приглашение – просто жалоба.

– А как же обед из дому?

– Выбросила. Приготовила какую-то дрянь. В такой день, как этот, отвратно такое есть. Тут на Уилшир есть мясной ресторан.

– Может, лучше на моей поедем?

Она критически оглядела «Вегу».

– Почему бы и нет? Все равно бензину мало. Бросьте это на переднее сиденье. – Я положил книги, и Очоа опять заперла машину. – Только я сама плачу.

Мы вышли с территории школы. Я подвел ее к «Севилю». Когда она увидела его, брови ее полезли вверх.

– А вы, похоже, удачливый инвестор!

– Везет иногда.

Она утонула на кожаном сиденье и выдохнула. Я забрался за руль и завел мотор.

– Я передумала, – объявила Очоа. – Вы платите.

Ела она методично, нарезав свой стейк на маленькие кусочки, накалывая на вилку строго по одному и вытирая губы салфеткой после каждого третьего куска. Я готов был поспорить, что в классе у нее не забалуешь.

– Илена была моей лучшей подругой, – сказала она, откладывая вилку и подхватывая стакан с водой. – Мы выросли вместе в Восточном Лос-Анджелесе. Рафаэль и Эдни – ее братья – играли вместе с Мигуэлем.

При упоминании погибшего брата глаза ее увлажнились, но потом опять стали твердыми, как черное вулканическое стекло. Очоа отодвинула тарелку. Съела она от силы четверть того, что там было.

– Когда мы переехали в Эхо-Парк, Гутиэресы перебрались туда вслед за нами. Мальчики вечно ввязывались в неприятности – мелкое хулиганство, драки… Мы с Иленой были хорошими девочками. Вообще-то просто паиньками. Монашки нас обожали. – Улыбнулась. – Мы были близки, как сестры. И как и все сестры, постоянно между собой соревновались. Она всегда была красивее.

Она прочитала у меня на лице сомнение.

– Правда. В детстве я была довольно страшненькая, кожа да кости. Довольно поздно развилась. А Илена – пухленькая, мягонькая. Мальчики бегали за ней, высунув языки. Даже еще когда ей было одиннадцать-двенадцать. Вот. – Очоа полезла в сумочку и вытащила оттуда маленькую фотографию. Вот и еще один сторонник хранить прошлое на фотобумаге. – Это мы Иленой. В старших классах.

Две девочки стояли, прислонившись к разрисованной граффити стене. Обе в форме католической школы – белые блузки с коротким рукавом, серые юбки, белые носки и двухцветные туфельки. Одна миниатюрная, худенькая и темненькая. У другой, на голову выше, школьная форма не могла скрыть чисто женских округлостей, а цвет лица и волосы оказались на удивление светлыми.

– Так она была блондинкой?

– Тоже удивились? Наверняка какой-то немец-насильник в роду отметился, в старинные времена. Потом она еще сильнее осветлилась, чтобы окончательно походить на американку. Набралась опыта, сменила имя на Илену, тратила кучу денег на шмотки, на машину… – Только тут до Очоа дошло, что она критикует того, кого уже нет в живых, и Ракель быстро сменила тон: – Но под всей этой наружной шелухой она была настоящим человеком, не какой-то там пустышкой. Действительно одаренной учительницей, а таких очень немного. Она работала с ОО, знаете ли.

Ограниченно обучаемые[50] – это не умственно отсталые, как принято считать, но такая категория детей все равно испытывает серьезные проблемы с усвоением знаний. В нее входят все – от одаренных детей с отдельными проблемами восприятия до тех, чьи эмоциональные конфликты встают на пути обучения даже чтению и письму. Учить таких – очень сложное и выматывающее дело. Это может стать либо источником постоянной болезненной неудовлетворенности, либо стимулирующим вызовом – в зависимости от мотивации, энергии и таланта учителя.

– У Илены был настоящий дар заставить их проявиться – детишек, с которыми больше никто не мог работать. Просто бездна терпения. Вы этого никогда не подумали бы, увидев ее. Она была… яркая. Всегда сильно накрашивалась, наряжалась, чтобы показать себя. Иногда выглядела просто как девушка легкого поведения. Но никогда не гнушалась сесть на пол вместе с детишками, и плевать ей было, что она запачкается. Буквально влезала им в головы – посвящала себя им полностью, без остатка. Дети ее просто обожали. Вот взгляните.

Еще одна фотка. Илена Гутиэрес в окружении улыбающихся детишек. Она стояла на полу на коленях, а они лазали по ней, дергали за подол блузки, клали ей головы на колени. Высокая, хорошо сложенная молодая женщина – скорее просто симпатичная, чем красавица, с совершенно земным, открытым взглядом; овальное личико обрамляет копна желтоватых уложенных волос, выступающих разительным контрастом к латиноамериканским чертам лица. За исключением этих черт – классическая молодая калифорнийка. Того типа, что лежат лицом вниз на песке Малибу, расстегнув лифчик купальника и подставив солнцу гладкую бронзовую спину. Девушка с рекламы «Кока-Колы» и шоу «прокачанных тачек», что заезжает в супермаркет в крошечном топике и шортах и выходит оттуда с шестибаночной упаковкой прохладительного в руках. Она не должна была закончить свой жизненный путь в виде избитого безжизненного куска мяса, засунутого в выдвижной ящик морозильника городского морга.

Ракель Очоа взяла фотографию у меня из рук, и мне показалось, что на лице у нее промелькнула зависть.

– Илена мертва, – сказала она, укладывая снимок обратно в сумочку и хмурясь, словно я только что совершил какое-то святотатство.

– Похоже, они ее просто обожали, – заметил я.

– И вправду обожали. А теперь они достались одной старой кошёлке, которой насрать и на них, и на свою работу. Теперь, когда Илену… когда ее больше нет.

Очоа расплакалась, прикрывая лицо платком от моих глаз. Ее худенькие плечи тряслись. Она съехала на сиденье кабинки пониже, будто пытаясь спрятаться, и тихо всхлипывала.

Я встал, обошел столик и обнял ее за плечи. Под рукой она казалась непрочной и невесомой, как паутина.

– Не-не. Всё со мной в порядке. – Но она тут же придвинулась ближе, зарывшись в полы моей крутки, как в нору в ожидании долгой холодной зимы.

Держа ее в руках, я вдруг осознал, что ее близость мне приятна. И пахла она приятно. В руках у меня оказалось что-то на удивление мягкое, женское. Я вообразил, как подхватываю ее на руки, легкую, как перышко, и хрупкую, и несу в постель, где ее мучительный плач вскоре смолкает под влиянием самого действенного в виде лекарства – оргазма. Дурацкая фантазия, потому что требовалось нечто большее, чем банальный трах и обнимашки, чтобы разрешить ее проблемы. Дурацкая, потому что вовсе не для этого затевалась встреча. Чисто плотское возбуждение подняло свою уродливую голову в самый неподходящий для этого момент. И все же я не отпускал ее до тех пор, пока всхлипывания не замедлились, а дыхание не стало размеренным. Подумав о Робин, я в конце концов отпустил ее и передвинулся на свое место.

Избегая моего взгляда, Ракель достала пудру и быстро исправила нанесенные макияжу повреждения.

– Ну я и дура.

– Нет, дело не в этом. Панегирики для этого и предназначены.

Она на миг задумалась, после чего ухитрилась улыбнуться.

– Да, наверное, вы правы. – Потянулась через стол и положила свою маленькую руку поверх моей. – Спасибо вам. Мне так ее не хватает.

– Понимаю.

– Да ну? – Очоа отдернула руку, внезапно рассердившись.

– Нет, пожалуй, что нет. Я никогда еще не терял того, с кем был по-настоящему близок. Вы готовы принять мои самые искренние соболезнования?

– Простите. Я вела себя грубо – с того самого момента, как вы вошли. Это так тяжело… Все эти чувства – печаль, пустота и злость на то чудовище, которое это сделало… Такое ведь только чудовище могло сделать, так ведь?

– Да.

– Вы его поймаете? Тот большой детектив его поймает?

– Он очень способный парень, Ракель. По-своему тоже довольно одаренный. Но ему практически не с чего начать.

– Да. Полагаю, мне следует вам помочь, так ведь?

– Это было бы замечательно.

Она нашла в сумочке сигарету и прикурила ее дрожащими руками. Глубоко затянулась, медленно выдохнула дым.

– Что вы хотите знать?

– Для начала, совершенно стандартный вопрос: у нее были враги?

– Совершенно стандартный ответ: нет. Она была популярна, ее все любили. А потом, тот, кто с ней все это сделал, явно не из ее знакомых – мы никогда не общались с такого рода людьми.

Очоа содрогнулась, осознав собственную уязвимость.

– У нее было много мужчин?

– Все те же вопросы… – Она вздохнула. – Перед тем как Илена познакомилась с ним, она не слишком-то часто встречалась с парнями. А после только он и был.

– Когда она начала с ним встречаться?

– Как пациентка – почти год назад. Трудно понять, когда Илена начала с ним спать. Она мне про такие вещи особо не рассказывала.

Я вполне сознавал, что для двух лучших подружек сексуальность вполне могла быть запретной темой. При их воспитании это благоприятная почва для разного рода психологических конфликтов. А с учетом того, что я видел в Ракель и слышал об Илене, можно было не сомневаться, что пошли они в разрешении этих конфликтов разными путями: одна – незакомплексованная и общительная девушка-хохотушка, женщина для мужчины; другая, пусть даже и внешне привлекательная, полна мрачной решимости встречать весь мир в штыки. Я смотрел через стол на темное, серьезное лицо и понимал, что ее постель может быть устлана терниями.

– И она так и не призналась вам, что у них интрижка?

– Интрижка? Звучит как-то уж больно легкомысленно. Он нарушил правила профессиональной этики, а она на это запала. – Очоа пыхнула сигаретой. – Где-то с неделю отделывалась хиханьками да хаханьками, а потом не выдержала и сказала мне, какой он классный мужик. Я умножила два на два. Через месяц он забрал ее из нашей квартиры. Тут уж все было в открытую.

– Как он вам показался?

– Как вы уже и сами сказали – подонок. Слишком хорошо одет – бархатные пиджаки, шитые на заказ брюки, искусственный загар, рубашка расстегнута, чтобы было видно волосы на груди – вьющиеся такие, седые… Расточал улыбки, фамильярничал… Пожимал мне руку и слишком долго не отпускал… Полез целоваться на прощание… Но ни к чему не подкопаешься.

Почти один в один слова Роя Лонгстрета.

– Скользкий?

– Вот именно. Не ухватишь. Ей такие типы и раньше нравились. Я этого не понимаю – она такой хороший человек, такой настоящий… Я решила, что это как-то связано с тем, что она потеряла отца совсем маленькой. У нее не было хорошей мужской ролевой модели. Похоже на правду?

– Вполне.

Жизнь далеко не столь проста, как в учебниках по психологии, но людям нравится находить в них готовые решения.

– Он дурно на нее влиял. Когда Илена начала крутить с ним, то высветлила волосы, изменила имя, затарилась всеми этими шмотками… Даже пошла и купила новую машину – «Датсун Зет», на минуточку, турбо.

– И на какие же шиши?

Такая тачка стоила больше, чем большинство учителей получают в год.

– Если вы думаете, что это он ей купил, то забудьте. В кредит влезла. У Илены была еще одна характерная черта: она не имела ни малейшего представления о деньгах. Типа и пусть себе утекают сквозь пальцы. Всегда шутила, что надо бы выйти замуж за богатенького, чтобы удовлетворить все свои вкусы.

– А как часто они виделись?

– Поначалу раз или два в неделю. Под конец Илена практически у него прописалась. Я редко с ней виделась. Иногда она заскакивала за какими-нибудь своими вещичками, приглашала меня куда-нибудь сходить с ними.

– А вы?

Вопрос ее явно удивил.

– Шутите? Да я его на дух не выносила! И потом, у меня своя личная жизнь. Не желаю быть пятым колесом в телеге.

Ее личная жизнь, как я сильно подозревал, представляла собой простановку отметок в тетрадях до десяти вечера, а потом уединение в застегнутой до горла ночной рубашке с готическим романом и чашкой горячего какао.

– А у них были друзья – какие-то другие пары, с которыми они общались?

– Не имею ни малейшего представления. Да как вы не поймете – я держалась от всего этого подальше!

– Итак, началось все с того, что Илена попала к нему в пациентки. А вы не в курсе, зачем она вообще обратилась к психиатру?

– Говорила, что у нее депрессия.

– Но вы так не считаете?

– С некоторыми людьми трудно определить. Когда лично у меня депрессия, то всем вокруг об этом сразу же известно. Я самоустраняюсь, ничего не хочу делать, ни с кем не хочу общаться. Словно съеживаюсь, влезаю в себя. А с Иленой… Кто знает? Не похоже, чтобы у нее пропадал аппетит или сон. Она могла просто немного притихнуть.

– Но она говорила, что у нее депрессия?

– Только после того, как призналась, что ходит к Хэндлеру, – после того, как я спросила зачем. Сказала, что все из рук валится, что работа вконец достала… Я пыталась помочь, но она сказала, что ей нужно нечто большее. Я никогда не была в восторге от психиатров и психологов. – Очоа сконфуженно улыбнулась. – Если у вас есть друзья и семья, вы всегда справитесь.

– Если б этого хватало, было бы здорово. Но иногда это так, как она сказала, Ракель. Нужно нечто большее.

Она отложила сигарету.

– Ну, я полагаю, вам повезло, что многие люди с этим согласны.

– Пожалуй, что да.

Наступило неловкое молчание. Я нарушил его.

– Он выписывал ей какие-то лекарства?

– Да вроде нет. Просто беседовал с ней. Она ходила к нему раз в неделю, а потом два раза в неделю, когда один из ее учеников погиб. Тогда уж у нее точно была депрессия – целыми днями только и плакала.

– Когда это случилось?

– Дайте подумать… Довольно скоро после того, как Илена начала посещать Хэндлера – может, сразу после того, как они начали встречаться, не знаю… Месяцев восемь назад.

– А как это произошло?

– ДТП. Наезд, водитель удрал. Мальчишка шел по темной дороге поздно вечером, и его сбила машина. Это ее подкосило. Она работала с ним многие месяцы. Он был одним из ее чудес. Все думали, что он немой. А Илена заставила его заговорить. – Очоа покачала головой. – Чудо. И потом получить такое – все псу под хвост… Так бессмысленно…

– Родители, наверное, были совершенно разбиты.

– Нет. У него не было родителей. Он был сирота. Поступил из Ла-Каса.

– Ла-Каса-де-лос-Ниньос? Который в Малибу?

– Точно. А почему такое удивление? У нас с ними договор на специальное обучение некоторых из их воспитанников. Как и еще с несколькими местными школами. Это часть бюджетно финансируемого проекта или что-то такое. По возвращению в общество детей, оставшихся без родителей.

– Да какое там удивление? – соврал я. – Просто очень печально, что такие вещи происходят с сиротами.

– Да. Жизнь – вообще несправедливая штука.

Это заявление, похоже, ее удовлетворило. Она бросила взгляд на часики.

– Что-нибудь еще? Мне пора возвращаться.

– Только один момент. Не припомните, как звали мальчишку, который погиб?

– Немет. Гэри или Гори. Как-то так.

– Спасибо, что уделили время. Вы очень помогли.

– Да ну? Не пойму только чем… Но я рада, если это хоть немного приблизит вас к тому чудовищу.

Она так железно представляла себе убийцу, что Майло просто обзавидовался бы.

Мы вернулись к школе, и я проводил ее до машины.

– Ну ладно, – вздохнула Очоа.

– Еще раз спасибо.

– Не за что. Если у вас будут еще вопросы, можете еще раз заехать.

В ее устах это предложение прозвучало столь же смело, как приглашение заглянуть к ней домой на чаек.

– Обязательно.

Она улыбнулась и протянула мне руку. Я пожал ее, постаравшись не затягивать рукопожатие слишком уж надолго.

Глава 14

Я никогда особо не верил в совпадения. Наверное, потому, что представление о жизни как о хаотичном столкновении молекул в пространстве посягало уже на сами основы моего профессионального самосознания. В конце концов, зачем столько лет овладевать искусством помогать людям меняться к лучшему, когда любая намеренная перемена – не более чем иллюзия? Но даже если б я и желал отдать должное Персту Судьбы, все равно было бы трудно счесть простым совпадением тот факт, что погибший Гэри или Гори Немет, ученик погибшей Илены Гутиэрес, оказался воспитанником того самого учреждения, в котором Морис Бруно, тоже погибший, работал на добровольных началах.

Настало время поподробней разузнать, что представляет собой детский дом под названием Ла-Каса-де-лос-Ниньос.

Я поехал домой и рылся в картонных коробках, которые держал в гараже с момента своей «отставки», пока не нашел свой старый офисный ежедневник. Нашел номер Оливии Брикерман из Отдела социального обеспечения и набрал его. Социальный работник с тридцатилетним опытом, Оливия знала про такие учреждения больше любого другого в городе.

Ответил мне механический голос, который сообщил, что телефон собеса изменился. Я набрал новый номер, и другой механический голос велел мне подождать. В трубке зазвучала запись Барри Манилоу[51]. Интересно, платит ли ему город авторские отчисления?

– ОСО.

– Будьте добры миссис Брикерман.

– Секундочку, сэр.

Еще две минуты Манилоу. Затем:

– Она здесь больше не работает.

– А вы не подскажете, где ее можно найти?

– Секундочку.

Господи, да я этого Манилоу сейчас сам запою!

– Миссис Брикерман теперь работает в Психиатрической медицинской группе Санта-Моники.

Выходит, Оливия в итоге оставила госслужбу.

– А у вас есть номер?

– Секундочку, сэр.

– Спасибо!

Повесив наконец трубку, я заглянул в телефонный справочник, в раздел «Охрана психического здоровья». Номер принадлежал адресу на Бродвее – там, где Санта-Моника плавно перетекает в Венис, совсем неподалеку от мастерской Робин. Я набрал его.

– ПМГСМ.

– Будьте добры миссис Оливию Брикерман.

– А как передать, кто спрашивает?

– Доктор Делавэр.

– Минутку.

В трубке воцарилась тишина. Очевидно, до того, что по телефону можно проигрывать фоновую музыку, в ПМГСМ еще не додумались.

– Алекс! Как ты?

– Отлично, Оливия, а ты?

– Чудесно, просто чудесно. А я думала, ты где-нибудь на Гималаях…

– С чего это вдруг?

– А разве не туда отправляются люди, когда хотят найти себя, – где жутко холодно и совсем нет кислорода? Где на вершине горы сидит маленький старик с длинной бородой, пожевывая травинку и почитывая журнал «Пипл»?

– Это было в шестидесятые, Оливия. В восьмидесятые ты остаешься дома и отмокаешь в горячей воде.

– Ха!

– Как Эл?

– В своем репертуаре. Все такой же экстраверт. Когда я сегодня уходила, он горбился над доской, что-то бормоча про пакистанскую защиту или еще какой-то наришкайт[52].

Ее супруг, Альберт Д. Брикерман, работал редактором шахматной колонки в «Таймс». За пять лет, что мы с ним знакомы, я не слышал от него и десятка слов подряд. Трудно было представить, что у него могло быть общего с Оливией, настоящей «Мисс Общительность» с тридцатых годов по нынешние восьмидесятые. Но они были женаты уже тридцать семь лет, вырастили четверых детей и вроде как жили душа в душу.

– Так ты в итоге ушла из собеса?

– Да, можешь поверить? Даже таких неподъемных людей, как я, можно снять с насиженного места.

– И что же тебя сподвигло к такому неожиданному решению?

– Знаешь, Алекс, вообще-то я бы спокойно и дальше там оставалась. Да, система прогнила – но какая система сейчас не прогнила? Я уже к этому привыкла. Как к бородавке на роже. Мне хочется думать, что я все равно была там на своем месте – хотя должна тебе сказать, что чем дальше, тем все там становилось печальней и печальней. Полная тоска. Как урезали финансирование, работать вообще стало некому, а народец словно с цепи сорвался. Уже и за социальных работников взялись. У нас одну девушку прямо в центральном офисе зарезали. Теперь в каждом отделении вооруженная охрана. Но какого черта, я ведь выросла в Нью-Йорке! А тут как раз мой племянник, сынишка моей сестры, Стив, закончил медицинский и решил стать психиатром – можешь поверить, еще один спец по душевному здоровью в семье? Это, наверное, такая безопасная форма протеста – папаня-то у него хирург… Короче, мы с ним всегда были близки, и он всегда шутил, что когда начнет работать, то спасет тетю Ливви из этого задрипаного собеса и возьмет к себе. И, не поверишь, все-таки взял. Написал мне письмо, сообщил, что переезжает в Калифорнию, поступает в эту группу и что им нужен социальный работник на постоянку – типа как я на это посмотрю? И вот я здесь, с окнами на пляж, работаю под началом маленького Стиви – естественно, я не называю его так при остальных.

– Просто классно, Оливия. Чувствуется, что ты довольна.

– Еще как довольна! В обеденный перерыв можно на пляж сходить с книжечкой, позагорать… После двадцати двух лет я действительно почувствовала, что живу в Калифорнии! Может, научиться кататься на роликах, как думаешь?

Представив себе, как Оливия, с ее комплекцией примерно как у Альфреда Хичкока, рассекает на роликовых коньках, я невольно расхохотался.

– А-а, насмехаешься! Ну погоди мне! – Она хохотнула. – Ну ладно, хватит автобиографий. Тебе ведь что-то надо?

– Мне нужна кое-какая информация о месте под названием Ла-Каса-де-лос-Ниньос, в Малибу.

– Детском доме Маккафри? Хочешь кого-то туда отправить?

– Нет. Долго рассказывать.

– Послушай, если это действительно такая долгая история, то, может, дашь мне покопаться в документах? Приходи вечерком к нам домой, и я лично тебе все передам. Буду возиться с выпечкой, а Альберт – медитировать над доской. Сто лет тебя уже не видела.

– А что собираешься печь?

– Штрудель и шоколадные бисквитики на скорую руку.

– Обязательно буду. Во сколько?

– Подгребай где-нибудь в районе восьми. Помнишь адрес?

– Не так-то много времени прошло, Оливия.

– Скажешь тоже!.. Послушай, не хочу изображать кумушку, но если у тебя нет подружки, то к нам только что одна молодая дама устроилась, тоже психолог. Очень милая. У вас могут получиться чудесные детки.

– Спасибо, но у меня уже кое-кто есть.

– Обалдеть. Приводи, покажешь!

* * *

Брикерманы жили на Хейворт-авеню, почти на границе Фэрфакс-дистрикт[53], в маленьком, покрытом бежевой штукатуркой домике с испанской черепичной крышей. На подъездной дорожке стоял громоздкий «Крайслер» Оливии.

– А мне-то тут что делать, Алекс? – спросила Робин, когда мы подошли ко входной двери.

– Любишь шахматы?

– Не знаю даже, как ходят фигуры.

– Насчет этого не беспокойся. Это из тех домов, где можно не придумывать, что бы такого сказать. Если тебе вообще выпадет шанс поговорить – считай, повезло. Ешь бисквиты. Наслаждайся жизнью.

Я поцеловал ее в щеку и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла Оливия. Практически не изменилась, разве что прибавила несколько фунтов – крашенная хной завивка, розовощекое открытое лицо… Облачена она была в бесформенный балахон с гавайским рисунком, который от ее смеха радостно заколыхался. Раскинув руки, прижала меня к груди, размером и консистенцией напоминающей небольшой диван.

– Алекс! – Отпустив, отодвинула меня на вытянутые руки. – И уже без бороды! Тогда ты был вылитый Лоуренс[54]. А теперь ну чисто студент!

Оливия повернулась и улыбнулась Робин. Я их представил.

– Рада познакомиться. Вам так повезло, он просто замечательный мальчик!

Робин покраснела.

– Заходите!

Дом наполняли сладкие ароматы сдобы. Эл Брикерман, со своими абсолютно белыми волосами и бородой похожий на какого-то библейского пророка, сидел в гостиной, сгорбившись над дорогущей – клен и черное дерево – шахматной доской. Вокруг царил обычный кавардак – книги в шкафах и на полу, старинные безделушки, фотографии детей и внуков, семисвечники, сувениры, всякие мягкие пуфики… Пророк был в старом халате и шлепанцах.

– Эл, пришел Алекс со своей приятельницей.

– Хм, – буркнул он и занес руку над доской, не отводя глаз от фигур.

– Сто лет, сто зим, Эл.

– Хм.

– Он реальный шизоид, – сообщила Оливия, обращаясь к Робин, – но просто динамит в постели!

Она потащила нас в кухню. За сорок лет с момента постройки дома там практически ничего не изменилось: желтая кафельная плитка с красно-коричневыми бордюрчиками, узенькая фаянсовая раковина, подоконники заставлены цветами в горшках… Холодильники и плита были еще более винтажными. Над дверью, выходящей на заднее хозяйственное крыльцо, висела керамическая тарелка с надписью по кругу: «Как ты можешь парить, как орел, когда кругом одни индейки?»

Оливия заметила, что я на нее смотрю.

– Выходной подарок из собеса. От меня – себе любимой.

Она принесла тарелку шоколадных бисквитов, все еще теплых.

– Хватайте, пока я сама все не слопала. Ужас какой – пухну, как на дрожжах! – Похлопала себя по заду.

– Хорошего человека должно быть много, – заметил я, и Оливия ущипнула меня за щеку.

– М-м! Классно! – сказала Робин.

– Сразу видать даму со вкусом… Ну давайте, садитесь же!

Мы выдвинули стулья и расселись вокруг кухонного стола, поставив перед собой тарелки. Оливия проверила духовку и присоединилась к нам.

– Минут через десять и штрудель подоспеет. Яблоки, изюм и инжир. Последнее – импровизация для Альберта. – Она ткнула большим пальцем в сторону гостиной. – Система засоряется время от времени. Итак, ты хочешь узнать про Каса-де-лос-Ниньос. Конечно, не мое собачье дело, но не скажешь ли зачем?

– Это имеет отношение к кое-какой работе, которую я выполняю для департамента полиции.

– Полиции? Ты?!

Я рассказал ей о недавних событиях, опустив кровавые подробности. Они с Майло уже встречались – и на удивление быстро нашли общий язык, но Оливия не знала, до каких пределов простирается наша дружба.

– Он славный мальчик. Ты должен найти ему славную женщину, как нашел себе. – Она улыбнулась Робин и положила ей добавки.

– Не думаю, что это получится, Оливия. Он – гей.

Это ее не остановило – только немного замедлило.

– Ну и что? Найди ему славного молодого человека!

– У него уже есть.

– Ну ладно… Простите меня, Робин, я постоянно чего-нибудь ляпну. Это все из-за этих часов, которые я провожу с клиентами – когда только слушаю, киваю и говорю «угу». А потом прихожу домой, и сами видите, какую глубину диалогового отклика я получаю от принца Альберта. Кстати, Алекс, те вопросы насчет Ла-Каса – это Майло попросил их задать?

– Не совсем. Я следую своим собственным зацепкам.

Оливия посмотрела на Робин.

– Он у нас кто – Филип Марлоу?[55]

Робин бросила на нее беспомощный взгляд.

– Это опасно, Алекс?

– Нет. Просто хочу кое-что проверить.

– Будь поосторожней, понял? – Оливия стиснула мой бицепс. Хватка у нее была как у вышибалы из разгульного кабака. – Проследите, чтоб он не лез на рожон, милочка.

– Постараюсь. Но я не могу его контролировать.

– Понимаю. Эти психологи, они так привыкли всем командовать, что не слушают ничьих советов. Давайте-ка я вам кое-что расскажу про этого красавца. Впервые я увидела его, когда еще интерном его направили в ОСО – чтоб он прочувствовал, каково приходится людям, у которых нет денег. Сразу было видно – способный малый, но вскоре я поняла, что это действительно нечто. Такого башковитого парня в жизни не встречала! Но главная проблема у него была в том, что он слишком требовательно к себе относился, вконец себя загонял. Взваливал на себя вдвое больше любого другого и все равно считал, что бьет баклуши. Меня не удивило, что потом он взлетел, как ракета, – крутые звания, книжки и все такое. Но я очень беспокоилась, что когда-нибудь он просто выдохнется.

– Тут ты не ошиблась, Оливия, – признал я.

– Я думала, он поедет в Гималаи или куда-нибудь в этом духе, – рассмеялась она, по-прежнему обращаясь к Робин. – Чтобы там как следует промерзнуть и по возвращении возблагодарить Калифорнию. А ну-ка берите еще, оба!

– Я уже объелась. – Робин потрогала свой плоский животик.

– Наверное, вы правы – берегите фигуру, раз уж она есть. Лично я всегда была как бочка, мне-то беречь нечего… Скажите-ка мне, деточка, вы любите его?

Робин покосилась на меня. Обняла рукой за шею.

– Люблю.

– Отлично, объявляю вас мужем и женой. А что он сам по этому поводу думает, никого не колышет… – Она встала и подошла к духовке, заглянула в стеклянное окошко. – Еще всего несколько минуточек. По-моему, с инжиром надо пропечь посильней.

– Оливия, так что там насчет Ла-Каса-де-лос-Ниньос?

Она вздохнула, и ее бюст вздохнул вместе с ней.

– Ладно. Ты явно всерьез вздумал изображать полицейского. – Присела к столу. – После твоего звонка я покопалась в своих старых папках и вытащила все, что смогла найти. Хотите кофейку?

– Мне, – подняла руку Робин.

– Я тоже не откажусь.

Она вернулась с тремя дымящимися кружками, сливками и сахаром на фаянсовом подносе с панорамой Йеллоустонского парка.

– Очень вкусно, Оливия, – сказала Робин, пригубив кофе.

– «Кона». С Гавайев. Это вот платьишко тоже оттуда. Мой младший сын, Гэбриэл, он сейчас там. Экспорт – импорт. Преуспевает.

– Оливия…

– Да-да, сейчас. Ла-Каса-де-лос-Ниньос. Детский дом, основан в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году преподобным Огастесом Маккафри как прибежище для бездомных детей. Это прямо из их презентационного буклета.

– А буклет у тебя при себе?

– Нет, в офисе. Хочешь, отправлю тебе копию?

– Не заморачивайся. Какого рода дети там содержатся?

– Подвергнувшиеся насилию, беспризорные, сироты, так называемые «трудные» – сам знаешь, кто к этой категории относится. Когда-то таких отправляли в тюрьмы или в детские колонии комитета по делам несовершеннолетних, но теперь эти места настолько переполнены четырнадцатилетними убийцами, насильниками и грабителями, что их пытаются распихать по обычным приютам или заведениям вроде Ла-Каса. В общем, эти учреждения берут детей, которые больше никому не нужны – тех, кого не пристроить в обычные детские дома или приемные семьи, поскольку у многих серьезные физические и психологические проблемы – ДЦП[56], слепота, глухота, умственная отсталость… Или они уже по возрасту не годятся, чтобы привлечь приемных родителей. У многих матери сидят в тюрьме – в большинстве своем наркоманки и алкоголички. Мы всегда старались передать их в индивидуальные семьи, но часто никто не хочет их брать. Суммирую, дорогой: хронические подопечные суда по делам несовершеннолетних.

– А как подобные места финансируются?

– Алекс, если опираться на местное и федеральное законодательство, то лицензированный оператор может получать из бюджета более тысячи долларов в месяц на одного ребенка – если знает, как все правильно оформить. Дети-инвалиды приносят больше – ты получаешь компенсацию за все специальные медицинские услуги. И, кроме того, я слышала, что Маккафри просто мастер привлекать частные пожертвования. У него обширные связи – возьми хотя бы землю, на которой расположено заведение. Двадцать акров в Малибу, некогда целиком и полностью принадлежавших государству. Во время Второй мировой там размещали интернированных японцев. Потом был трудовой лагерь для впервые судимых – растратчиков, политиков, такого вот рода публики. Он убедил округ сдать ему участок в долгосрочную аренду. На девяносто девять лет за чисто символическую плату.

– Должно быть, умеет разговаривать.

– Умеет. Опыта ему не занимать. Некогда миссионерствовал в Мексике. Я слышала, он там примерно таким же местом управлял.

– Почему же переехал сюда?

– А кто его знает? Может, надоело пить все, кроме обычной воды. Может, соскучился по жареной курятине из «Кей-Эф-Си» – хотя я слышала, теперь там и таких наоткрывали.

– А что это вообще за место? Приличное?

– Ни одно из этих мест – не сказочная Утопия, Алекс. В идеале это должен быть небольшой домик в пригороде, со штакетником вокруг, клетчатыми занавесочками, зеленой лужайкой, папочкой-мамочкой и собачкой Шариком. В действительности же семнадцать тысяч детей еще только ждут рассмотрения своих дел судом по делам несовершеннолетних в одном только округе Лос-Анджелес. Семнадцать тысяч никому не нужных детей! И они валятся в эту систему быстрее, чем их можно – какое ужасное слово! – обработать.

– Это просто невероятно, – произнесла Робин. Вид у нее был крайне обеспокоенный.

– Мы превращаемся в общество детоненавистников, дорогой. Все больше и больше малолеток становятся жертвами всякого рода насилия и оказываются оставленными без присмотра. Люди заводят детей, а потом передумывают. Родители не хотят брать на себя ответственность за них, так что спихивают их государству – каково слышать это от старого социалиста, Алекс? А аборты? Надеюсь, это тебя не задевает, поскольку я за свободу ничуть не меньше – если даже не больше, – чем любая другая женщина. Да я орала про равные условия оплаты, еще когда Глория Стайнем[57] юношеские прыщи давила! Но давай смотреть правде в глаза: все эти оптовые аборты, которые мы имеем, – всего лишь еще одна форма контроля рождаемости, еще один выход для людей, желающих избежать ответственности. И это все-таки детоубийство в каком-то смысле, разве не так? Хотя, может, это действительно лучше, чем сохранять детей и уже потом пытаться от них избавиться – не знаю…

Оливия вытерла вспотевший лоб и промокнула верхнюю губу бумажной салфеткой.

– Простите меня, что подняла такую муторную тему. – Встала и расправила платье. – Давайте-ка посмотрим, как там наш штрудель.

Вернулась она с дымящимся противнем.

– Только подуйте – горячий.

Мы с Робин переглянулись.

– У вас такой серьезный вид – я что, испортила вам аппетит всей этой полемикой?

– Нет, Оливия. – Я взял ломоть штруделя и откусил кусочек. – Вкуснота! И я с тобой полностью согласен.

Вид у Робин был мрачный. Мы уже обсуждали тему абортов множество раз, но к общему мнению так и не пришли.

– Ответ на твой вопрос: место приличное – по крайней мере, пока я работала в ОСО, никаких жалоб на них не поступало. Все удобства, на вид все чистенько, да и место козырное – большинство этих детишек видели горы только по телевизору. Возят детей на автобусе в государственные школы, когда есть особая нужда. А так у них своя школа, прямо на территории. Сомневаюсь, правда, что кто-то помогает им с домашними заданиями – это вам не сериал «Папа знает лучше», – но Маккафри поддерживает там порядок, прилагает множество усилий, чтобы привлечь всякие местные сообщества. А это означает, что все происходит на глазах у общественности. Почему тебе так хочется все про этот детский дом вызнать – думаешь, что смерть ребенка была подозрительной?

– Нет. Пока нет никаких причин что-то подозревать. – Я еще немного подумал над ее вопросом. – Думаю, что просто закидываю удочку наугад – вдруг что попадется.

– Хорошо. Только когда ловишь карасей, не нарвись на акулу, дорогой.

Мы вяло пощипывали штрудель. Оливия крикнула в гостиную:

– Эл, хочешь штруделя – с инжиром?

Никакого ответа я не услышал, но тем не менее она положила немного выпечки на тарелку и отнесла туда.

– Славная тетка, – сказала Робин.

– Одна на миллион. И жесткая – палец в рот не клади.

– И умная. Тебе надо послушать ее, когда она советует быть поосторожней. Алекс, будь добр, оставь детективную работу Майло.

– Я позабочусь о себе, не волнуйся. – Я взял ее за руку, но она отдернула ее. Я собрался было что-то сказать, но тут в кухню вернулась Оливия.

– Тот убитый торговец – ты сказал, что он был волонтером в Ла-Каса?

– Да. У него похвальная грамота в кабинете.

– Наверняка он был членом «Джентльменской бригады». Это такая затея Маккафри, чтобы привлечь к детскому дому деловое сообщество. Он договорился с крупными предприятиями, чтобы их руководители иногда по выходным работали с детьми на добровольных началах. Насколько со стороны «джентльменов» это добровольно, а насколько результат давления их боссов, я не знаю. Маккафри выдает им фирменные блейзеры, значки и грамоты с подписью мэра. Собственное руководство их тоже за это как-то поощряет. Наверное, и деткам что-то все-таки перепадает.

Я подумал о Бруно – психопате, работавшем с беспризорными детьми.

– Их как-то предварительно проверяют?

– Все как обычно. Собеседования, тесты-опросники – выбери ответ из трех вариантов и поставь галочку в нужном месте. Сам знаешь, дорогой мой мальчик, чего стоит вся эта мура.

Я кивнул.

– И все же, как я уже сказала, никаких жалоб пока не поступало. Я поставила бы этому месту четверку с минусом. Главная проблема в том, что оно слишком большое, чтобы к детям был какой-то индивидуальный подход. Хорошая приемная семья явно предпочтительней, чем собирать четыреста-пятьсот детей в одном месте, – а как раз примерно столько у него и есть. Если не считать этого, Ла-Каса ничуть не хуже прочих.

– Рад слышать.

Но каким-то извращенным образом я был разочарован. Лучше было бы узнать, что на самом деле это заведение – полная дыра. Хоть как-то привязать его к трем убийствам. Естественно, ничего хорошего для четырехсот детей это не обещало бы. Уж не стал ли я еще одним членом детоненавистнического общества, про которое толковала Оливия? Штрудель вдруг показался на вкус пропитанной сахаром бумагой, а в кухне стало удушающее жарко.

– Желаешь узнать еще что-нибудь?

– Нет. Спасибо.

– А теперь, дорогая, – Оливия повернулась к Робин, – расскажите мне про себя и про то, как вы встретили этого пылкого молодчика…

* * *

Где-то через час мы откланялись. Я обхватил Робин за плечи. Она не отдернулась, но и не прижалась ко мне в ответ. Мы пошли к машине в молчании столь же неловком, как опорки странника.

В машине я спросил ее:

– Что-то не так?

– Зачем ты меня сюда притащил?

– Просто подумал, что было бы неплохо…

– Неплохо поговорить об убийстве и растлении детей? Алекс, это был не обычный поход в гости!

Я не нашелся что сказать, так что просто завел мотор и отъехал от тротуара.

– Я жутко за тебя беспокоюсь! – воскликнула Робин. – То, что ты описывал, – совершенно отвратительно. Насчет акул она была совершенно права. Ты как маленький мальчик, который болтается на плотике посреди океана. Абсолютно не представляя того, что творится вокруг.

– Я знаю, что делаю.

– Это уж точно. – Она уставилась в окно.

– А что плохого, если я хочу заняться чем-нибудь помимо бултыхания в джакузи и бега трусцой?

– Ничего. Но только почему это не может быть что-нибудь не столь рискованное, как эта твоя игра в Шерлока Холмса? Что-то, в чем ты действительно разбираешься?

– Я быстро учусь.

Робин меня проигнорировала. Мы катили по пустым темнеющим улицам. На лобовое стекло прыскал мелкий дождик.

– Мне не очень-то приятно слушать о людях, которым измолотили лицо в кашу. Или детях, которых неизвестно кто задавил машиной, – произнесла она после паузы.

– Это часть того, что происходит вокруг. – Я махнул на темноту за окном.

– Не надо мне таких частей!

– Выходит, тебя во мне все устраивает лишь до тех пор, пока все красиво и гладко?

– Только давай без мелодрам! А то прямо какая-то «мыльная опера».

– Но ведь это правда, так ведь?

– Нет, это не правда – и не пытайся заставить меня оправдываться. Я хочу мужчину, которого изначально встретила, – того, кто удовлетворен собой и не настолько полон рефлексий, чтобы метаться туда-сюда, пытаясь что-то себе доказать. Это меня в тебе и привлекло. А теперь ты просто… просто как одержимый! С тех пор как ввязался в эти свои маленькие интриги, ты уже будто и не со мной. Ты разговариваешь со мной, а сам мыслями где-то в другом месте. Это как я уже тебе говорила – ты словно возвращаешься в старые плохие времена.

В ее словах действительно что-то было. В последние несколько дней я стал просыпаться ни свет ни заря с ощущением тугого беспокойного клубка где-то под ложечкой, старым навязчивым зудом, подталкивающим немедленно встать и заняться делом. Забавно, но мне не хотелось, чтобы это чувство меня отпускало.

– Обещаю тебе, – сказал я, – я буду осторожен.

Робин безнадежно покачала головой, наклонилась вперед и включила радио. На полную громкость.

* * *

Когда я подрулил к ее двери, она торопливо чмокнула меня в щеку.

– Мне можно войти?

Робин посмотрела на меня долгим взглядом и наконец смиренно улыбнулась:

– О, черт, да почему нет?

Наверху на чердаке я смотрел, как она раздевается в скудной доле лунного света, отпущенной прозрачным люком в крыше. Стояла на одной ноге, расстегивая ремешки сандалии, и ее груди тяжело покачивались. Поворачиваясь в косом тусклом луче, Робин становилась то молочно-белой, то серой, а потом и вовсе невидимой, когда скользнула под простыни. Я потянулся к ней, возбужденный, и подтянул ее руку себе на живот. Она на секунду прикоснулась ко мне, потом убрала пальцы, передвинула их наверх и позволила им устроиться у меня на шее. Я зарылся головой в теплую нору между ее плечом и сладким изгибом у нее под подбородком.

Так мы и уснули.

Утром ее сторона кровати была пуста. Я услышал снизу визг и звон циркулярной пилы и понял, что она уже внизу в мастерской.

Я оделся, спустился по узенькой лестнице и подошел к ней. На Робин были комбинезон на лямках и мужская рабочая рубашка. Рот прикрыт косынкой, глаза в защитных очках. Воздух был полон древесной пыли.

– Я тебе потом позвоню! – прокричал я сквозь пронзительный шум стального диска.

Она на секунду прервалась, махнула мне и сразу же вернулась к работе. Я оставил ее в окружении ее инструментов, ее станков, ее искусства.

Глава 15

Я позвонил Майло на работу и дал ему полный отчет о своей беседе с Ракель Очоа и связях с Каса-де-лос-Ниньос, включая сведения, которыми меня снабдила Оливия.

– Я впечатлен, – сказал он. – Ты упустил свое истинное призвание.

– Так как думаешь? Не стоит присмотреться к этому Маккафри?

– Не гони лошадей, друг мой. У человека четыре сотни детишек, и один из них погиб в ДТП. Это пока что не повод поднимать бучу.

– Но этот ребенок, на минуточку, был учеником Илены Гутиэрес! Это означает, что она наверняка обсуждала его с Хэндлером. А вскоре после его смерти Бруно вдруг записывается туда в волонтеры. Совпадение?

– Скорее всего, нет. Но ты не понимаешь, как тут у нас все устроено. Я с этим делом в полной заднице. Пока что банковские выписки ничего не дали – все на обоих счетах выглядит вполне кошерно. Мне нужно еще поработать в этом направлении, но в одиночку это потребует времени. Каждый день капитан оглядывает меня с ног до головы с таким видом, будто хочет сказать: «Ну что, Стёрджис, обкакался?» Я чувствую себя как школьник, который не сделал уроки. Только и жду, когда он снимет меня с этого дела и засадит за какую-нибудь отстойную мелочовку.

– Если все так паршиво, то, полагаю, ты должен просто прыгать от радости при перспективе новой зацепки.

– Верно. Зацепки. А не гипотезы или цепочки хлипких ассоциаций.

– Лично мне они не представляются такими уж хлипкими!

– Просто прикинь: я начинаю вынюхивать насчет Маккафри, у которого связи от делового центра до самого Малибу. Он делает несколько стратегических телефонных звонков – никто не обвинит его в препятствовании правосудию, потому что у меня нет легитимных оснований проводить в отношении его расследование, – и ты и плюнуть не успеешь, как меня выбросят из этого дела пинком под зад.

– Хорошо, – сдался я, – но как насчет той истории с Мексикой? Мужик торчит там несколько лет. А потом вдруг ни стукало ни брякало срывается с места, всплывает в Эл-Эй и становится большой шишкой.

– Повышение социального статуса – это не преступление, а иногда сигара – это просто сигара, доктор Фрейд.

– Блин! Терпеть не могу, когда ты начинаешь язвить в таком вот покровительственном тоне!

– Алекс, прошу тебя. У меня и так жизнь далеко не сахар. Не хватало только, чтоб еще ты всякую фигню сверху грузил.

Похоже, у меня развился настоящий талант отталкивать от себя тех, кто мне близок. А ведь надо было еще позвонить Робин – выяснить, куда ее завели наши вчерашние разговоры…

– Прости. Наверное, я принимаю все слишком близко к сердцу.

Майло не стал спорить.

– Ты проделал отличную работу. Здорово помог. Просто иногда все не складывается, даже когда ты проделываешь отличную работу.

– И как ты намерен поступить? Все бросить?

– Нет. Загляну в прошлое Маккафри – по-тихому. Особенно в мексиканскую часть. Продолжу шебуршить банковские документы Бруно и Хэндлера, а к ним еще и Гутиэрес добавлю. Я даже готов позвонить в управлении шерифа Малибу и получить копию полицейского рапорта на того мальчишку. Как, говоришь, его фамилия?

– Немет.

– Отлично. Это будет достаточно просто.

– Еще что-нибудь от меня надо?

– Что? О! Нет, ничего. Ты проделал суперскую работу, Алекс. Я хочу, чтобы ты знал – я совершенно серьезно. С данного момента я все беру на себя. Почему бы тебе пока слегка не отдохнуть?

– Ладно, – отозвался я без особого энтузиазма. – Но держи меня в курсе.

– Обязательно, – пообещал Майло. – Бывай!

* * *

Голос на другом конце был женский и очень профессиональный. Он поприветствовал меня с жизнерадостной напевностью джингла из рекламы моющего средства, которая граничила с непристойностью.

– Доброе утро! Ла-Каса!

– Доброе утро. Я хотел бы поговорить с кем-нибудь насчет того, как стать членом «джентльменской бригады».

– Минуточку, сэр!

Через двадцать секунд в трубке возник мужской голос:

– Тим Крюгер. Чем могу помочь?

– Мне хотелось бы обсудить вопрос членства в «джентльменской бригаде».

– Да, сэр. А какую корпорацию вы представляете?

– Никакую. Я навожу справки как частное лицо.

– О. Понятно. – Голос растерял изрядную долю первоначального дружелюбия. Отклонение от привычного порядка вещей частенько вызывает подобную реакцию – отталкивает, вызывает опаску. – И как к вам можно обращаться?

– Доктор Александер Делавэр.

Наверное, свое дело сделало упомянутое звание, поскольку он опять мгновенно переключился на прежнюю передачу.

– Доброе утро, доктор. Как вы?

– Замечательно, спасибо.

– Вот и отлично. А в какой области вы доктор, да позволено мне будет спросить?

Позволено.

– Детский психолог. В отставке.

– Замечательно. У нас среди волонтеров не так-то много специалистов по психическому здоровью. У меня и у самого диплом советника по вопросам семьи, брака и детей; в Ла-Каса я отвечаю за психологическое тестирование, профилактические обследования и воспитательную работу.

– Могу представить – большинство моих коллег сочло бы это слишком похожим на основную деятельность, – сказал я. – Я тут на какое-то время отходил от дел, но мысль опять поработать с детьми кажется мне весьма привлекательной.

– Просто чудесно. А как вы вышли на Ла-Каса?

– Много о вас наслышан. Знаю, что работаете вы успешно. И организация у вас на высоте.

– Что ж, спасибо, доктор. Мы действительно стараемся в меру сил помогать детям.

– Не сомневаюсь.

– Перспективным «джентльменам» мы предлагаем групповые ознакомительные туры. Следующее посещение запланировано через неделю от нынешней пятницы.

– Дайте-ка сверюсь с календарем…

Я отошел от телефона, поглазел в окно, сделал с полдюжины приседаний и вернулся.

– Мне очень жаль, мистер Крюгер. Этот день мне не походит. А когда следующий раз?

– Еще через три недели.

– Так долго ждать… Я надеялся, что выйдет пораньше…

Я постарался, чтобы это прозвучало мечтательно-задумчиво и немного нетерпеливо.

– Хм. Знаете, доктор, групповые туры обычно тщательно готовятся, но если вы не против определенной доли импровизации с моей стороны, то я могу устроить вам индивидуальное посещение. Придется, правда, обойтись без видеопрезентации – но, как психолог, вы всю эту мутотень наверняка и так знаете?

– Было бы просто прекрасно.

– Вообще-то, если сегодня днем вы свободны, я могу организовать это прямо не отходя от кассы. Преподобный Гас сегодня тоже здесь – он любит лично встречаться со всеми потенциальными «джентльменами», а такое не всегда получается, учитывая расписание его поездок. На этой неделе он записывается с Мервом Гриффином, а потом летит в Нью-Йорк на «Эй-Эм Америка»[58].

Ближайшие планы телевизионной деятельности Маккафри он изложил мне с торжественностью крестоносца, обнаружившего Святой Грааль.

– Сегодня было бы просто отлично.

– Превосходно. В районе трех?

– В три так в три.

– Вы знаете, где мы находимся?

– Приблизительно. Где-то в Малибу?

– В Малибу-Кэньон.

Крюгер объяснил мне, как доехать, после чего добавил:

– Раз уж вы все равно будете у нас, можете заодно заполнить наши тестовые опросники. В таком случае, как ваш, доктор, это скорее формальность, но нам действительно приходится следовать заведенному порядку. Хотя не думаю, что стандартные психологические тесты так уж ценны при проверке душевного здоровья психолога, так ведь?

– Согласен. Мы их пишем, мы же можем и перевернуть там все с ног на голову.

Он послушно рассмеялся, старательно демонстрируя профессиональную солидарность.

– Есть еще вопросы?

– Да вроде все.

– Шикарно. Тогда жду вас к трем.

* * *

Малибу – это больше образ, нежели географическая точка. Образ, который льется с телевизионных экранов в гостиные по всей Америке, размашисто и ярко разбрызган по белым полотнищам кинотеатров, выгравирован в дорожках долгоиграющих пластинок и красуется на бумажных обложках бесчисленных трешовых книжонок. Это образ бесконечных просторов белоснежного песка и промасленных голых коричневых тел; пляжного волейбола и выгоревших на солнце волос; неспешного соития под одеялом, которое вздымается и опадает в такт волнам, набегающим на песок; миллионодолларовых хибар, которые колеблются на сваях, погруженных в хоть и земную, но не твердь, и готовы пуститься в пляс после любого сильного дождя; спортивных «Шевроле Корветов», водорослей и кокаина.

Все это действительно есть. Но в ограниченном количестве.

Есть и другое Малибу – Малибу, окруженное каньонами и пыльными грунтовками, что с трудом пробираются между горными хребтами. В этом Малибу нет океана. То немногое количество воды, которое можно тут отыскать, поступает в виде ручейков, которые сочатся через тенистые овражки и исчезают, едва только столбик термометра поднимается до определенной отметки. В этом Малибу есть и несколько домов, расположенных вдоль главной дороги каньона, но остаются еще многие и многие мили дикой первозданной природы. Здесь до сих пор есть пумы, бродящие по наиболее удаленным районам этого другого Малибу, и стаи койотов, которые крадутся в ночи, разживаясь где курицей, где опоссумом, где жирной жабой. Здесь есть тенистые рощицы, где древесные лягушки плодятся так обильно, что вы наступаете на них, думая, что ваша нога покоится на мягкой серой земле – пока та вдруг не приходит в движение. Есть множество змей – ужей, гадюк, гремучников… Есть уединенные ранчо, где люди живут в иллюзии, что вторая половина двадцатого века так и не наступила. Вьючные тропы, обозначенные дымящимися холмиками конского навоза. Козы. Тарантулы.

Есть также множество слухов, окружающих это второе, беспляжное Малибу. О ритуальных убийствах, совершенных сатанистами. О телах, которые никогда не найдут – которые никто никогда и не сможет найти. О людях, которые потерялись здесь во время пеших походов и от которых с тех пор не было ни слуху ни духу. Жуткие истории – но, наверное, столь же правдоподобные, как сюжет «Пляжных игр»[59].

Я свернул с автострады Пасифик-коуст вверх на Рамбла-Пасифика и тем самым пересек ту невидимую границу, которая отделяет одно Малибу от другого. «Севиль» легко одолевал крутой подъем. В магнитоле крутилась кассета Джанго Рейнхардта, и звуки цыганского джаза пребывали в полной гармонии с пустотой, что разворачивалась перед ветровым стеклом – извивающимся серпантином шоссе, то заливаемым безжалостным тихоокеанским солнцем, то скрывающимся в тени гигантских эвкалиптов. С одной стороны – пересохшее ущелье; отвесный обрыв в пустое пространство – с другой. Дорога, которая понуждает усталого путника не останавливаться, кормит его обещаниями, которые никогда не сможет сдержать.

Спал я в ту ночь урывками, думая про нас с Робин и видя перед собой лица детей – Мелоди Куинн, бесчисленных пациентов, которых я лечил последние десять лет, мальчишки по фамилии Немет, погибшего всего лишь несколькими милями выше на этой дороге… Что же он успел увидеть в последние секунды свой жизни, гадал я, какой импульс пересек критическое пространство между нервными клетками в самый последний момент перед тем, как огромное железное чудище налетело на него откуда-то из ниоткуда?.. И что вообще привело его на этот унылый участок дороги в темный полуночный час?

А теперь, убаюканный монотонностью поездки, я стал все чаще ловить себя на том, что теряю бдительность – усталость, сковавшая позвоночник, медленно, но верно подбиралась к голове. Приходилось постоянно напоминать себе о необходимости следить за дорогой. Я сделал музыку погромче и опустил все окна в машине. Воздух был чист и свеж, но с легким привкусом горелого – кто-то сжигал за собой мосты?

Со всей этой борьбой за ясность сознания я едва не пропустил дорожный указатель, воздвигнутый округом и объявляющий, что до поворота на Ла-Каса-де-лос-Ниньос осталось две мили.

Сам поворот, скрывающийся за очередным крутым «языком» дорожного серпантина, тоже можно было запросто проскочить. Дорожка оказалась совсем узенькой – едва разъедутся две машины – и почти полностью скрывалась в тени древесных крон. Полмили она поднималась вверх под совершенно немыслимым углом, способным обескуражить любого, кроме самых упертых любителей пешего туризма. Торговых агентов на своих двоих тут явно не ждали. Идеальное место для лагеря сезонных рабочих, трудовой колонии или прочих видов деятельности, не предназначенных для посторонних глаз.

Подъездная дорожка упиралась в двенадцатифутовой высоты ограду из толстой стальной сетки. «Ла-Каса-де-лос-Ниньос» – объявляли прикрепленные к ней крупные буквы из полированного алюминия. Справа вздымался щит, на котором какой-то самодеятельный художник изобразил две огромные руки, обнимающие четырех ребятишек – белого, черного, коричневого и желтого. Футах в десяти за оградой виднелась сторожка. Сидящий в ней мужчина в форме записал номер моей машины, после чего обратился ко мне через приделанное к воротам переговорное устройство.

– Чем могу помочь? – Голос в динамике был какой-то жестяной и механический, словно человеческую дикцию разложили на байты, скормили компьютеру и заставили выдать обратно.

– Доктор Делавэр. У меня договоренность на три часа с мистером Крюгером.

Ворота отъехали вбок.

«Севилю» было позволено прокатиться еще чуть-чуть, пока его не остановил оранжево-белый полосатый шлагбаум.

– Добрый день, доктор.

Охранник был молодой, усатый, важный. В такой же темно-серой униформе, как и его взгляд. Заученная улыбка меня не обманула. Он настороженно оглядывал меня с ног до головы.

– Тима вы найдете в административном корпусе. Это прямо вон туда, а потом на развилке налево. Можете оставить машину на стоянке для посетителей.

– Спасибо.

– Да не за что.

Он нажал на кнопку, и полосатая рука шлагбаума взлетела в приветственном жесте.

Административный корпус – приземистое строение суровой военной архитектуры, похоже, служил тем же целям и в те дни, когда здесь содержали интернированных японцев. А вот роспись – ватные облачка на веселеньком голубом фоне – явно была современным творчеством.

В вестибюле, отделанном дешевыми панелями под дуб, обнаружилась лишь какая-то бабулька в бесцветной шерстяной кофте. Я представился и заслужил от нее улыбку, словно послушный внучок.

– Тим сейчас подойдет. Садитесь пока, устраивайтесь поудобней.

Рассматривать тут было особо нечего. Репродукции на стене выглядели так, будто их сперли из какого-то мотеля. Имелось здесь и окно, но исключительно с видом на автостоянку. Вдали за машинами проглядывали густые лесные заросли – эвкалипты, кипарисы, кедры, – но с моего места на стуле были видны только нижние части стволов, слившиеся в сплошную серо-коричневую полоску. Усевшись, от нечего делать я принялся изучать подвернувшийся под руку атлас автомобильных дорог Калифорнии двухгодичной давности.

Ждать пришлось недолго.

Буквально через минуту дверь открылась, и из нее показался молодой человек.

– Доктор Делавэр?

Я встал.

– Тим Крюгер.

Мы обменялись рукопожатием.

Он был невысок, лет двадцати пяти – двадцати восьми, и сложен как борец – крепенький, коренастый, даже слегка перекачанный, хотя и в стратегически важных местах. Лицо у него правильное, но совершенно бесстрастное, будто у куклы Кена, которой не дали как следует затвердеть. Крепкий подбородок, маленькие уши, выдающийся прямой нос той формы, что предвещает курносую горбинку с возрастом, загар человека, много бывающего на открытом воздухе, желтовато-карие глаза под тяжелыми бровями, низкий лоб, почти полностью скрытый густой волной светлых волос… На нем были песочные слаксы, светло-голубая рубашка с коротким рукавом и сине-коричневый галстук. К уголку воротничка прицеплена клипсой карточка: «Т. Крюгер, магистр гуманитарных наук, зам. директора по воспитательной работе».

– Я ожидал увидеть кого-нибудь постарше, доктор. Вы ведь вроде сказали, что на заслуженном отдыхе?

– Так и есть. По-моему, надо выходить на заслуженный отдых пораньше, чтобы успеть насладиться всеми его благами.

Крюгер от всего сердца рассмеялся.

– Да, в этом что-то есть… Надеюсь, нашли нас без труда?

– Абсолютно без труда. Вы прекрасно все объяснили.

– Отлично. Тогда можем начать ознакомление, если вы не против. Преподобный Гас где-то на территории. Он подойдет к четырем, чтобы пообщаться с вами.

Он придержал мне дверь.

Мы пересекли автостоянку и ступили на усыпанную гравием дорожку.

– Ла-Каса, – начал Крюгер, – расположен на двадцати семи акрах. Если мы встанем вот здесь, то отсюда будет видно практически всю территорию.

Мы остановились на самом верху подъема, глядя вниз на здания, игровую площадку, извивающиеся среди склонов тропинки и занавес гор на заднем плане.

– Из этих двадцати семи по-настоящему полностью освоены только пять. Остальное – это свободное, ничем не занятое пространство, которое, как мы считаем, очень благотворно для детишек, многие из которых поступили из перенаселенных городских гетто.

Я различил фигурки детей, которые гуляли группами, играли в мяч, сидели поодиночке на траве.

– На севере, – Крюгер указал на простор открытых полей, – то, что мы называем Луг. Сейчас там в основном люцерна и сорняки, но есть планы летом устроить там огород. На юге – Роща. – Он указал на лесок, который я уже видел из окна. – Это охраняемый лесной массив, идеальное место для прогулок наедине с природой. Настоящее дикое царство. Сам-то я с Северо-Запада, и перед тем, как попасть сюда, всегда считал, что самая дикая жизнь в Лос-Анджелесе проистекает на Сансет-Стрип[60].

Я улыбнулся.

– А вон те здания – спальные корпуса.

Крюгер развернулся на каблуках и указал на группу из десяти сборных бараков. Как и административное здание, они были ярко раскрашены – ржавые стальные стены украшали размашистые узоры всех цветов радуги. Смотрелась вся эта эксцентричная мазня и впрямь довольно оптимистично.

Он опять повернулся, и я последовал взглядом за его рукой.

– А это наш бассейн олимпийского размера. Пожертвован «Маджестик ойл».

Бассейн зеленовато мерцал – прямоугольная яма в земле, до краев наполненная лаймовым желе. Поверхность воды рассекал единственный пловец, оставляя за собой вспененную дорожку.

– А вон там – медпункт с изолятором и школа.

Я заметил скопление шлакоблочных строений на дальнем конце территории – там, где освоенный участок переходил в Рощу. Крюгер не сказал, что в них.

– Давайте взглянем на жилые корпуса.

Я последовал за ним вниз по склону, впитывая в себя идиллическую панораму. Земли были хорошо ухожены, вокруг кипела жизнь, и чувствовалось, что организация здесь на высоте и все находится под контролем.

Крюгер шел размашистым пружинистым шагом, решительно выставив подбородок, и без передышки сыпал цифрами и фактами. Философию учреждения он описал мне как «сочетание четкой структуры и незыблемости заведенного порядка с креативной средой, которая способствует здоровому развитию». О чем бы он ни отзывался – о Ла-Каса, своей работе, преподобном Гасе, детях, – все звучало в решительно позитивном ключе. Единственным исключением оказалась мрачноватая жалоба на «ряд сложностей в координации оптимального воспитательного процесса с итогами финансово-хозяйственной деятельности учреждения на повседневной основе». Но даже за этим сдержанным криком души сразу же последовало заявление, подчеркивающее его личное понимание экономических реалий восьмидесятых и повторенная несколько раз оптимистичная хвала системе свободного предпринимательства.

Он был явно хорошо подготовлен.

Интерьер ярко-розового сборного барака оказался не слишком приветливым – холодные белые стены, темный дощатый пол. Спальня была пуста, и наши шаги гулко отдавались внутри. В воздухе витал металлический запашок. Кровати детей представляли собой двухъярусные железные койки, поставленные, как в казарме, перпендикулярно стенам – с тумбочками в ногах и подвесными полками, привинченными к металлической обшивке. Чувствовались попытки как-то приукрасить эту безрадостную картину – кое-кто из детей повесил в изголовье картинки с супергероями из комиксов или персонажами «Улицы Сезам», – но отсутствие семейных фото или каких-то иных свидетельств недавних интимных человеческих связей разительно бросалось в глаза.

По моим расчетам, в спальню помещалось пятьдесят детей.

– Как же вы поддерживаете порядок при таком количестве воспитанников?

– Это непросто, – признал Крюгер, – но мы вполне справляемся. Используем волонтеров-консультантов из Лос-Анджелесского университета, Нортриджа, других колледжей. Для них это засчитывается как практика, мы же получаем бесплатную помощь. Нам бы и хотелось набрать профессионалов на полную ставку, да финансы не позволяют. Каждый спальный корпус укомплектован двумя штатными воспитателями, которых мы обучаем основам модификации поведения[61] – я надеюсь, у вас нет против этого возражений?

– Нет, если эта методика используется должным образом.

– Золотые слова! Просто не могу с вами не согласиться. Использование аверсивной стимуляции[62] у нас сведено к минимуму, в основном делаем упор на позитивное подкрепление – в частности, используем известную систему поощрения с жетонами[63]. Это требует постоянного надзора, и тут в дело вступаю я.

– А вы, похоже, успешно тут со всем управляетесь.

– Стараюсь. – Он ухмыльнулся с деланой скромностью. – Хотел пойти в докторантуру, да бабла не хватило.

– А где вы учились?

– В Орегонском университете. Там получил диплом магистра, по нынешней специальности. А перед этим – бакалавра по психологии в Джедсон-колледже.

– Я думал, в Джедсоне одни богатеи. – Маленький колледж неподалеку от Сиэтла пользовался репутацией настоящего рая для «золотой молодежи».

– Почти так, – ухмыльнулся Крюгер. – Это практически загородный клуб. Я поступил на спортивную стипендию. Легкая атлетика и бейсбол. Но на первом курсе порвал связки и сразу же стал персоной нон грата. – Его глаза на миг потемнели, затуманившись при воспоминании о так и не похороненной несправедливости. – Во всяком случае, мне нравится, чем я занимаюсь, – высокая ответственность, самостоятельное принятие решений…書

Из дальнего конца помещения послышалось какое-то шуршание. Мы оба обернулись туда и увидели, как под одеялом на одной из нижних коек кто-то шевелится.

– Это ты, Родни?

Крюгер подошел к койке и похлопал извивающуюся кучу. Из нее вылез и сел мальчишка, подтягивая одеяло к подбородку. Он был круглощекий, чернокожий и выглядел лет на двенадцать, но точный возраст было невозможно определить, поскольку лицо его носило предательский отпечаток синдрома Дауна: вытянутый череп, плоские черты лица, глубоко посаженные глаза близко друг к другу, скошенный лоб, маленькие уши с приросшей мочкой, торчащий язык… И недоуменно-озадаченное выражение лица, столь типичное для умственно отсталых.

– Привет, Родни, – мягко заговорил Крюгер. – В чем дело?

Я последовал за ним, и парнишка вопросительно посмотрел на меня.

– Всё в порядке, Родни. Это свой. А теперь говори, в чем дело.

– Родни заболел. – Язык у него заплетался.

– Чем заболел?

– Животик болит.

– Хм… Придется сказать доктору, чтобы он тебя посмотрел, когда приедет к нам.

– Нет! – завопил мальчишка. – Ди нада дока!

– Успокойся, Родни! – Крюгер был терпелив. – Если ты заболел, надо обязательно показаться врачу.

– Ди нада дока!

– Хорошо, Родни, хорошо, – успокаивающе проговорил Крюгер.

Протянув руку, он мягко тронул ребенка за макушку. Родни ударился в истерику. Глаза выпучились, подбородок задрожал. Он что-то выкрикнул и так резко отдернулся, что стукнулся затылком о металлический столбик изголовья. Зарылся лицом в одеяло, испуская неразборчивый вой протеста.

Крюгер повернулся ко мне и вздохнул. Выждал, пока мальчишка успокоится, и опять заговорил с ним.

– Про доктора поговорим позже, Родни. Где тебе полагается быть? Где прямо сейчас твоя группа?

– Кушает.

– А ты разве не проголодался?

Мальчишка помотал головой.

– Животик болит.

– Хорошо, но тебе нельзя лежать здесь самому по себе. Либо иди в медпункт – и мы позовем кого-нибудь, чтобы тебя осмотрели, – либо присоединяйся к своей группе в столовой.

– Ди надо дока.

– Хорошо. Не надо так не надо. А теперь давай-ка вставай.

Мальчишка сполз с койки, стараясь держаться от нас подальше. Тут мне стало видно, что он старше, чем я думал. Как минимум шестнадцать – вон даже бородка уже пробивается на подбородке. Он уставился на меня глазами, широко распахнутыми от испуга.

– Будь дружелюбней, Родни. Как мы зарабатываем наши жетоны на вкусности, помнишь?

Мотание головой.

– Ну давай, Родни, пожми мне руку.

Но умственно отсталый был непоколебим. Когда Крюгер шагнул к нему, он отдернулся, прикрыв лицо руками.

Так продолжалось несколько минут – открытое противостояние «кто кого». Наконец Крюгер сдался.

– Ладно, Родни, – мягко проговорил он, – на сегодня мы забудем о правилах вежливости, потому что ты заболел. А теперь беги и присоединяйся к группе.

Мальчишка попятился от нас, обойдя койку по широкой дуге. Все еще мотая головой и прикрывая подбородок руками, словно боксер в состоянии грогги, он двинулся прочь. Оказавшись рядом с дверью, быстро развернулся, сорвался с места и наполовину побежал, наполовину заковылял наружу, исчезнув в сиянии дня.

Крюгер повернулся ко мне и криво улыбнулся.

– Это у нас один из самых трудных. Семнадцать лет, а застрял на уровне трехлетнего.

– Похоже, он действительно боится врачей.

– Он еще много чего боится. Как у большинства даунов, у него куча медицинских проблем – кардиология, инфекции, дентальные осложнения… Добавьте сюда совершенно искаженные мыслительные процессы, идущие в этой маленькой голове, и получите общую картину. У вас большой опыт с умственно отсталыми?

– Кое-какой есть.

– Я работал с сотнями таких – и не припомню, чтобы у кого-нибудь из них не было серьезных эмоциональных проблем. Знаете, люди думают, что они точно такие же, как любые другие дети, только замедленные. А это далеко не так.

В голосе его стало проскальзывать раздражение. Я списал это на унижение от проигрыша в экстрасенсорный покер с умственно отсталым мальчишкой.

– Родни проделал долгий путь, – сказал Крюгер. – Когда он поступил сюда, то даже не был приучен пользоваться туалетом. И это после тринадцати усыновлений! – Он покачал головой. – Это действительно печально. Некоторым людям, которым округ отдает сирот, нельзя доверить и воспитание собаки, не говоря уже о детях!

Он выглядел так, будто приготовился разразиться целой речью, но остановился и быстро нацепил обратно улыбку радушного хозяина.

– Многие из детей, которых мы берем, – это случаи малой вероятности усыновления: умственно отсталые, дефективные, по нескольку раз побывавшие в разных приемных семьях или выброшенные на помойку своими собственными родителями. Когда они поступают сюда, у них нет никакого представления о социально приемлемом поведении, гигиене или основных повседневных жизненных умениях. Зачастую приходится начинать с полного нуля. Но мы довольны нашим прогрессом. Один из упомянутых мной студентов даже опубликовал исследование на основе наших результатов.

– Отличная почва для сбора такого рода данных.

– Да. И, если честно, это помогает нам привлекать средства – которые часто оказываются на нуле, доктор, когда вы хотите, чтобы такая огромная структура, как Ла-Каса, продолжала работать без заминки. Пойдемте, – он тронул меня за локоть, – давайте покажу вам остальную территорию.

Мы направились в сторону бассейна.

– Как я слышал, – заметил я, – преподобный Маккафри просто мастер собирать средства на благотворительные нужды.

Крюгер покосился на меня, оценивая мои намерения.

– Да, он такой. Это просто исключительная личность, так что ничего удивительного. И это занимает львиную долю его времени. Но все равно сложно. Знаете, у него был еще один детский дом – в Мексике, но его пришлось закрыть. Там нет государственной поддержки, а состояние частного сектора таково, что даже крестьяне голодают.

Мы уже дошли до края бассейна. В воде отражался лес – черно-зеленый фон, пронизанный яркими изумрудными прожилками. Стоял сильный запах хлорки вперемешку с потом. Одинокий пловец по-прежнему оставался в воде, методично нарезая петли от бортика до бортика – баттерфляйными гребками, требующими немалых мускульных усилий.

– Эй, Джимбо! – позвал Крюгер.

Пловец достиг дальней стенки, поднял голову из воды и заметил машущего ему воспитателя. Практически без усилий заскользил к нам и, подплыв, выскочил из воды чуть ли не по пояс – молодой мужчина разве что немного старше тридцати, бородатый, жилистый. Его пропеченное на солнце тело сплошь покрывали мокрые перепутанные волоски.

– Привет, Тим.

– Доктор Делавэр, это Джим Холстед, наш физрук и главный тренер. Джим – доктор Александер Делавэр.

– Вообще-то ваш единственный тренер. – Холстед говорил низким голосом, исходившим откуда-то из живота. – Пожал бы вам руку, доктор, да я весь мокрый.

– Все нормально, – я улыбнулся.

– Доктор Делавэр – детский психолог, Джим. Он посещает Ла-Каса как перспективный «джентльмен».

– Рад познакомиться, док; надеюсь, вы присоединитесь к нам. Красота тут, правда? – Он вытянул длинную коричневую руку к небу.

– Эффектно.

– Джим до этого работал в гетто, – сказал Крюгер. – В «Мэнуэл артс»[64]. Потом поумнел.

Холстед рассмеялся.

– Далеко не сразу. Я парень не привередливый, но когда какая-то обезьяна вздумала угрожать мне ножом в ответ на просьбу сделать несколько отжиманий, то это решило дело.

– Здесь вам наверняка не приходится с таким сталкиваться, – заметил я.

– Ни в коем случае, – пророкотал он. – Эти малыши просто классные.

– Кстати, напомнил, Джим, – перебил его Крюгер. – Я хотел переговорить с тобой насчет разработки особой программы для Родни Броуссарда. Что-нибудь для развития уверенности в себе.

– Не вопрос.

– Позже загляну.

– Заметано. Не пропадайте, доктор!

Косматое тело обтекаемой торпедой вошло в воду и, как выдра, заскользило над самым дном бассейна.

Мы еще с четверть мили прошли по краю территории. Крюгер показал мне медпункт – белую, без единого пятнышка небольшую комнатку со смотровым столом и кушеткой, сверкающую хромом и пропахшую антисептиками. Она была пуста.

– У нас есть дипломированная медсестра на полставки, которая работает по утрам. По вполне очевидным причинам врач нам не по карману.

Интересно, подумал я, почему «Маджестик ойл» или какой-то другой благотворитель не может обеспечить нормального терапевта на полную ставку.

– Но нам повезло – есть целый букет врачей-волонтеров, среди которых попадаются очень известные фигуры. Так что то один, то другой регулярно сюда заглядывают.

Пока шли, миновали несколько небольших групп воспитанников в сопровождении старших. Крюгер махал им, но в ответ махали только воспитатели. Дети чаще всего никак не реагировали на наше появление. Как предсказывала Оливия и подтвердил Крюгер, у большинства имелись какие-то бросающиеся в глаза физические или умственные недостатки. Мальчиков, похоже, было втрое больше, чем девочек, и дети в основном были по-латиноамерикански смуглые или чернокожие.

Крюгер сопроводил меня в столовую с высоким потолком и оштукатуренными стенами – безупречно чистую. За стеклянной перегородкой безучастно стояла молчаливая мексиканка с сервировочными щипцами в руке. Еда оказалась типично казенной – нечто вроде рагу из мясного фарша, желе из концентрата и переваренных овощей в густом соусе.

Мы уселись за шаткий столик на тонких ножках, и Крюгер прошел за прилавок в подсобку, откуда вернулся с подносом слоеных плюшек и кофе. Выпечка выглядела выше всяких похвал. Чего-то подобного за стеклом я не заметил.

На противоположной стороне помещения под неусыпным надзором двух студентов-воспитателей пила и ела группка детей. Вообще-то, точнее было бы сказать «пыталась есть». Даже издалека было видно, что у них церебральный паралич – одни спастически зажаты, другие непроизвольно подергивают головой и конечностями и с трудом доносят еду со стола до рта. Воспитатели следили за ними и иногда словесно подбадривали. Но физически не помогали, и большая часть заварного крема и желе оказывалась на полу.

Крюгер со смаком впился зубами в шоколадную плюшку. Я взял рулет с корицей, но просто вертел его на тарелке, отщипывая по кусочку. Он налил нам кофе и спросил, нет ли у меня еще вопросов.

– Нет. Все выглядит весьма впечатляюще.

– Супер. Тогда давайте расскажу о «джентльменской бригаде».

Крюгер выдал мне заготовленную историю волонтерской группы, напирая на мудрость преподобного Гаса, выразившуюся в подключении к участию в проекте местных корпораций.

– «Джентльмены» – это зрелые, удавшиеся личности. Для большинства детей это единственная возможность иметь перед глазами стабильную мужскую ролевую модель. Все получили хорошее образование и воспитание – это настоящие сливки общества и как таковые представляют для детей редкостную картину успеха. Это учит наших воспитанников, что стать успешным человеком действительно возможно. Они не только проводят время с детьми здесь, в Ла-Каса, но и забирают их из лагеря – на всякие спортивные мероприятия, в кино, в Диснейленд. И к себе домой на домашние обеды. Это дает детям доступ к образу жизни, которого они никогда не знали. А для успешных взрослых мужчин – это еще одна возможность для самореализации. Наш стандартный волонтерский договор рассчитан на полгода, и шестьдесят процентов подписываются на второй и третий срок.

– А разве для детей это не одно только расстройство – попробовать на вкус хорошую жизнь, которая для них совершенно недостижима? – спросил я.

Крюгер был и к этому готов.

– Хороший вопрос, доктор. Но мы не ставим перед нашими детьми целей, которые для многих действительно могут оказаться недостижимыми. Мы просто хотим, чтобы они почувствовали: единственная вещь, которая их ограничивает, – это их собственный недостаток мотивации. Что они должны научиться сами нести за себя ответственность. Что они могут, образно говоря, дотянуться до небес – кстати, почти таково и название книги, которую написал для детей преподобный Гас. «Коснись небес». Там много рисунков, игр, есть страницы с раскрасками. Она посылает им позитивный мессидж.

Все это был не более чем перепев Нормана Винсента Пила[65], изрядно сдобренный гуманистическим психологическим жаргоном. Я обернулся и еще раз посмотрел, как децепешники сражаются с едой. Никакая демонстрация им представителей привилегированного класса не могла привести их к членству в яхт-клубе, приглашению на великосветский бал дебютанток в Сан-Марино или «Мерседесу» в гараже.

У могущества позитивного мышления тоже имелись свои пределы.

Но у Крюгера имелся собственный сценарий, и он его придерживался. Я не мог не признать, что он чертовски старательно проштудировал все правильные пособия и мог назубок цитировать статистические выкладки, будто всю жизнь только этим и занимался. Это был прекрасный образец рекламной речи, разработанной специально для того, чтобы рука сама потянулась к бумажнику.

– Принести вам что-нибудь еще? – спросил Крюгер, прикончив вторую плюшку. Я едва притронулся к первой.

– Нет, спасибо.

– Тогда давайте возвращаться. Уже почти четыре.

Мы быстро обошли оставшуюся часть территории. Здесь был курятник, в котором две дюжины кур сидели за решеткой, словно голуби в ящике Скиннера[66], привязанная к длинной веревке коза, поедающая пищевые отходы, хомячки, бесконечно гоняющие внутри пластиковых колес, и бассет, лениво гавкавший на темнеющее небо. Меня поставили в известность, что в годы Второй мировой в школе размещалась казарма, а в спортзале – склад. Оба здания были не без вкуса и творческого подхода переделаны в рамках скромного бюджета – кем-то, кто хорошо владел искусством косметического камуфляжа. Я сделал комплимент дизайнеру.

– Это работа преподобного Гаса. Его рукой отмечен каждый квадратный дюйм в этом месте. Выдающийся человек.

Когда мы направились к офису Маккафри, я опять заметил скопление шлакоблочных коробок у края леса. Вблизи уже было хорошо видно, что это четыре строения с бетонными крышами, без окон, наполовину утопленные в землю, как бункеры, с похожими на тоннели наклонными рампами, спускающимися вниз к железным дверям. Крюгер явно не намеревался объяснять, что это такое, так что пришлось спросить.

Оглянувшись через плечо, он небрежно бросил:

– Склады. Давайте поспешим. Пора обратно.

Описав полный круг, мы вернулись к расписанному веселыми облачками административному зданию. Крюгер проводил меня внутрь со словами, что надеется опять увидеть меня здесь и что поднесет бланки для психологического тестирования, пока я беседую с преподобным, после чего вручил меня заботам бабульки-администраторши, которая оторвалась от клавиш «Оливетти» и ласково предложила немного обождать появления Великого Человека.

Я взял экземпляр «Форчун» и изо всех сил постарался вызвать в себе интерес к будущему микропроцессоров в инструментальной промышленности, но слова расплывались, превращаясь в студенистые серые капельки. Разглагольствования о будущем всегда производят на меня подобный эффект.

Когда открылась дверь, я едва успел сесть нормально, а не нога на ногу. К пунктуальности тут и впрямь относились со всей серьезностью. Я начал чувствовать себя некой заготовкой – какого рода, не важно, – которую долго влекли по конвейеру, хлопая по ней прессом, чего-то подпиливая, покручивая и подтягивая, пока наконец не выбросили на стол контролера ОТК.

– Преподобный Гас сейчас вас примет, – торжественно объявила бабулька.

Похоже, что настал момент окончательной полировки, решил я.

Глава 16

Если бы все происходило на улице, он загораживал бы солнце.

Преподобный Гас оказался шести с половиной футов ростом и весил значительно больше трехсот фунтов[67] – грушевидная гора бледной плоти в бежевом костюме, белой рубашке и черном шелковом галстуке шириной с гостиничное полотенце. Его коричневые туфли были размером с небольшие яхты, а руки свисали по бокам, как балластные мешки с песком с аэростата. Он полностью заполнил собой дверной проем. Очки в черной роговой оправе высоко сидели на мясистом носу, который рассекал напополам грузное, как тапиоковый пудинг, лицо. Жировики, родинки и расширенные поры густо усыпали обвисшие щеки. В плоскости носа проглядывало что-то неуловимо африканское – равно как в полных губах, темных и влажных, словно сырая печенка, и густо перепутанных, будто войлок, вьющихся волосах цвета ржавых водопроводных труб. Глаза у него были бледные, почти лишенные цвета. Мне уже доводилось видеть такие глаза раньше. У кефали, уложенной в ящик со льдом.

– Доктор Делавэр, я Огастес Маккафри.

Его рука полностью поглотила мою, потом отпустила. Голос у него оказался на удивление мягким. При его габаритах я ожидал услышать что-нибудь вроде буксирного гудка. То же, что я услышал, звучало на удивление лирично, чуть ли не напевно, с едва заметными баритональными нотками и ленивой южной растяжечкой – Луизиана, предположил я.

– Так что, зайдете?

Я последовал за ним за дверь – словно индус, ведущий слона. Кабинет был большой и светлый, но элегантности в нем оказалось не больше, чем в приемной. Стены отделаны все тем же фальшивым дубом и ничем не украшены, если не считать деревянного распятия над письменным столом – угловатой конструкцией из стали и пластмассы, которая наверняка попала сюда в числе списанного имущества какого-то небогатого госучреждения. Потолок низкий – белые перфорированные квадраты, подвешенные на алюминиевый каркас. За письменным столом виднелась еще одна дверь.

Я сел на один из трех стульев, обитых кожзаменителем. Маккафри утвердился на крутящемся кресле, которое протестующее скрипнуло, сцепил пальцы и наклонился ко мне над столом, который теперь и вовсе казался партой для первоклашек.

– Надеюсь, Тим дал вам исчерпывающее представление и ответил на все ваши вопросы.

– Он был крайне любезен.

– Отлично, – протянул он, разделив это слово на три слога. – Это очень способный молодой человек. Я лично отбираю штатных сотрудников. – Бросил на меня взгляд. – Точно так же, как и волонтеров. Для наших детей мы хотим только самого лучшего.

Откинулся на спинку кресла и сцепил руки на животе.

– Я чрезвычайно польщен, что человек вашего положения подумывает присоединиться к нам, доктор. У нас никогда не было детского психолога в «джентльменской бригаде». Тим сказал, что вы на заслуженном отдыхе.

Он весело посмотрел на меня. Становилось ясно, что от меня ждут объяснений.

– Да. Это правда.

– Хм! – Маккафри почесал за ухом, все еще улыбаясь. Выжидая. Я лишь улыбнулся в ответ.

– Знаете, – наконец произнес он, – когда Тим сообщил мне про ваш визит, ваша фамилия показалась мне смутно знакомой, но я никак не мог ее куда-то пристроить. А потом до меня дошло, буквально несколько секунд назад. Это ведь вы вели программу для детей, которые стали жертвами того скандала с детским садиком, так ведь?

– Да.

– Прекрасная работа. Ну и как они теперь, эти дети?

– Довольно неплохо.

– И вы взяли отставку вскоре после окончания программы, так ведь?

– Да.

Огромная башка печально покачалась.

– Просто трагедия. Тот человек совершил самоубийство, если я правильно помню.

– Было дело.

– Трагедия вдвойне. И с малышами так скверно обошлись, и человеческая жизнь пропала втуне – без малейшей надежды на спасение души. Или же, – улыбнулся он, – если использовать более светское определение: без надежды на душевное исцеление. Это ведь практически одно и то же – спасение души и душевное исцеление, как думаете, доктор?

– Пожалуй, действительно можно увидеть некоторое сходство в этих двух понятиях.

– Естественно. Это зависит от того, под каким углом вы смотрите на жизнь. Должен признаться, – он вздохнул, – что временами мне нелегко отойти от моей религиозной подготовки, когда речь заходит о человеческих отношениях. Я должен всеми силами стремиться к этому, конечно, – ввиду глубокого отвращения нашего общества к хотя бы минимальным контактам церкви и государства.

Маккафри не возмущался. Широкая физиономия лучилась спокойствием, питаемым сладким плодом мученичества. Он пребывал в полной гармонии с собой – благодушный, как бегемот, греющийся на солнышке в болотной жиже.

– Как вы считаете, тот человек, который убил себя, мог быть исцелен? – спросил он меня.

– Трудно сказать. Я его не знал. Статистика по излечению хронических педофилов далеко не оптимистична.

– Статистика! – Маккафри поиграл с этим словом, дал ему неспешно скатиться с языка, наслаждаясь звуками своего собственного голоса. – Статистика – это ведь не более чем холодные цифры, так ведь? Без всякого учета личностных особенностей. А потом, Тим поставил меня в известность, причем на математическом уровне, что статистика не применима по отношению к конкретному индивидууму. Он прав?

– Да, это так.

– Когда начинают ссылаться на статистику, мне сразу вспоминается старинный анекдот про одну дамочку из Оклахомы – вы-то в силу возраста не можете этого помнить, но шутки про оклахомцев были в свое время очень популярны, – про мать, которая запросто родила десятерых детишек, но почему-то стала очень переживать, когда забеременела одиннадцатым. Доктор ее спрашивает: что за дела, вы уже десять раз проходили все тяготы беременности и родов, а теперь вдруг так с ума сходите! А она ему и говорит: я прочитала, что каждый одиннадцатый родившийся в Оклахоме ребенок – индеец, и хрен вам я буду растить краснокожего!

Маккафри расхохотался, колыхая животом. Глаза превратились черные щелочки. Очки съехали на кончик носа, и он их поправил.

– Это, доктор, суммирует мои взгляды на статистику. Знаете, большинство детей в Ла-Каса перед поступлением сюда тоже были статистикой – врачебными цифрами в материалах суда по делам несовершеннолетних, учетными номерами собеса, баллами «ай-кью»… И все эти цифры говорили, что они совершенно безнадежны. Но мы приняли их и не покладая рук работали, чтобы сделать из них маленьких личностей. Меня не волнует, какой у ребенка коэффициент умственного развития по тестам, – я хочу помочь ему отстоять то, что принадлежит каждому человеческому существу по праву рождения: жизненную перспективу, приемлемое здоровье, основной набор материальных благ и, если вы допускаете клерикальные оговорки, также и душу. Поскольку душа есть у каждого из этих детей от первого до последнего – даже у тех, которые функционируют на уровне овоща.

– Я согласен, что лучше не зацикливаться на цифрах.

Его человек, Крюгер, весьма ловко управлялся со статистикой, когда она служила его целям, и я был готов поспорить, что в Лас-Каса давно наловчились при нужде и сами штамповать правильные цифры, благо теперь эту работу можно перепоручить компьютеру.

– Наша главная цель – способствовать преобразованиям. Это в некотором роде алхимия. Вот потому-то самоубийство – любое самоубийство – столь глубоко меня печалит. Поскольку абсолютно любой способен спастись. Тот человек ленился жить в буквальном значении этого слова. Но конечно, – он понизил голос, – лень давно уже стала архетипом современного человека, разве не так, доктор? Давно уже стало модным опускать руки даже при малейшей пародии на усилие. Всем подавай самый простой и самый быстрый выход из положения.

Угу, в том числе и тем, кто уходит на покой тридцати двух лет от роду.

– Чудеса происходят каждый божий день, прямо на этих землях. Дети, от которых все отказались, вновь обретают себя. Малыш, страдающий недержанием, учится контролировать свои позывы. – Он сделал паузу, словно политик, дочитавший речь до ремарки «Аплодисменты». – Так называемые умственно отсталые дети учатся читать и писать. Совсем крошечные чудеса, наверное, по сравнению с человеком, гуляющим по Луне, – хотя, может быть, и нет. – Его брови выгнулись, толстые губы разделились, открыв широко расставленные лошадиные зубы. – Естественно, доктор, если вы находите слово «чудо» неоправданно сектантским, то можете заменить его на «успех». Уж это-то слово у большинства американцев явно не вызовет возражений. Успех!

В устах кого-нибудь другого это прозвучало бы дешевым одноразовым пустозвонством, достойным какого-нибудь воскресного проповедника-спекулянта, пускающего фальшивую слезу: «Да восплачем же все вместе, дети мои!» Но Маккафри был действительно хорош, и его слова несли убежденность человека, выполняющего священную миссию.

– А позволено ли будет спросить, – любезно осведомился он, – почему вы вдруг решили отойти от дел?

– Решил малость сбавить темп, преподобный отец. Настала пора переосмыслить собственные ценности.

– Понимаю. Подобное переосмысление чрезвычайно полезно. Однако я надеюсь, что вы не оставляли свою профессию слишком надолго. Нам нужны хорошие специалисты в вашей области.

Маккафри по-прежнему проповедовал, но теперь совмещал это с тем, что исподволь поглаживал по головке мое профессиональное эго. Теперь становилось ясно, почему всякие шишки большого бизнеса прониклись к нему такой горячей любовью.

– Вообще-то я уже начинаю скучать по работе с детьми, потому-то и решил на вас выйти.

– Превосходно, просто превосходно. Потеря для психологии обернется приобретением для нас. Вы работали в Западном педиатрическом, так ведь? Я вроде помню это из газет.

– Там, и еще у меня была частная практика.

– Первоклассное медучреждение! Мы часто посылаем туда детей, когда требуется вмешательство медицины. Я хорошо знаком со многими тамошними врачами, и многие из них весьма щедры – готовы делиться собой без остатка.

– Это довольно занятые люди, преподобный отец. Вы, должно быть, весьма убедительны.

– Не особо. А вот что я действительно готов признать, так это существование глубинного человеческого стремления давать – природного альтруистического порыва, если хотите. Я знаю, что это полностью идет вразрез с современной психологией, которая сводит представление о порыве к самоудовлетворению, но я полностью убежден в своей правоте. Альтруизм – такая же основа основ человеческой природы, как голод и жажда. Вот вы, к примеру, удовлетворяли собственную альтруистическую потребность в рамках избранной профессии. Но стоило вам прекратить работу, как голод вернулся. И вот, – Маккафри раскинул руки, – вы и здесь.

Он выдвинул ящик стола, вытащил оттуда какой-то буклет и вручил мне. Глянцевая бумага, отличная печать – качество, сделавшее бы честь и квартальному отчету какого-нибудь промышленного конгломерата.

– На шестой странице вы найдете частичный список членов нашего совета.

Я отыскал нужную страницу. Для частичного список оказался довольно длинным – во всю высоту страницы убористым шрифтом. И впечатляющим. Он включал в себя двух членов окружного совета, члена городского совета, мэра, судей, известных филантропов, шишек шоу-бизнеса, адвокатов, бизнесменов и множество докторов медицины, фамилии которых я сразу узнал. Вроде доктора Тоула.

– Все это тоже очень занятые люди, доктор. И все же они находят время для наших детишек. Потому что мы знаем, как пробудить этот внутренний ресурс, как открыть этот живительный источник альтруизма.

Я полистал страницы. Здесь было приветственное письмо губернатора, множество фотографий веселящихся детишек и еще больше фотографий самого Маккафри. Его необъятная туша фигурировала в буклете во всех видах: Маккафри в пиджаке в тончайшую полоску на программе Донахью, Маккафри в смокинге на бенефисе «Музыкального центра», Маккафри в спортивном костюме с группой своих юных подопечных на параде победителей Специальных Олимпийских игр[68]; Маккафри с телевизионными звездами, видными правозащитниками, кантри-музыкантами и президентами банков…

Где-то на середине буклета я нашел фото Маккафри в помещении, в котором сразу узнал лекционный зал Западного педиатрического. Рядом с ним, сверкая белоснежной шевелюрой, стоял Тоул. С другой стороны виднелся какой-то коротышка с лягушачьей физиономией – приземистый и мрачный, даже когда улыбался. Тип с глазами Питера Лорре с той фотографии, что я видел в кабинете Тоула. Подпись под снимком определяла его как достопочтенного Эдвина Д. Хейдена, надзорного судью суда по делам опеки. Указывалось и событие, на котором было сделано фото, – доклад Маккафри перед медицинским персоналом на тему «Охрана детства: прошлое, настоящее и будущее».

– А доктор Тоул тоже принимает большое участие в делах Ла-Каса? – спросил я.

– Он член нашего общественного совета и один из наших приходящих врачей. Вы с ним знакомы?

– Встречались как-то. Чисто случайно. Много о нем наслышан.

– Да, большой авторитет в области бихевиоральной педиатрии. Мы находим его услуги бесценными.

– Нисколько не сомневаюсь.

Маккафри потратил еще с четверть часа, показывая мне свою книгу – отпечатанный в какой-то местной типографии томик в мягкой обложке, полный сахариновых банальностей и первоклассной графики. Я купил один экземпляр, выложив пятнадцать баков – втюхивать он действительно был мастер, Крюгеру у него еще учиться и учиться. Да и обстановка кабинета – как в тех закутках, в которых в больших магазинах продают всякие неликвиды по сниженным ценам – вполне к этому располагала. Кроме того, позитивным мышлением к тому моменту я был уже сыт по горло, и это показалось не слишком-то большой ценой за передышку.

Маккафри принял у меня три пятидолларовые купюры, аккуратно сложил их и демонстративно убрал в ящик для пожертвований на столе. На стенку ящика был наклеен рисунок – важного вида карапуз с глазищами, которые по части размера, трогательности и внутренней незащищенности могли посоревноваться с глазами Мелоди Куинн.

Он встал, поблагодарил меня за приезд и долго тряс мне руку своими огромными лапищами.

– Надеюсь, мы еще увидимся, доктор. Скоро.

Наступила моя очередь улыбнуться.

– Обязательно, преподобный отец.

Бабулька успела приготовиться к моему появлению и, когда я ступил в приемную, тут же всучила мне стопку сколотых степлером брошюр и два остро отточенных мягких карандаша.

– Можете заполнить все это прямо здесь, доктор Делавэр, – ласково предложила она.

Я глянул на часы.

– Ничего себе – не думал, что так надолго тут застряну!.. Придется, наверное, в следующий раз.

– Но… – Она засуетилась.

– Может, дадите мне их с собой? Дома спокойно все заполню и отправлю сюда по почте.

– О нет, я не могу этого сделать! Это же психологические тесты! – Она прижала бумаги к груди. – Правила таковы, что вы должны заполнить их прямо здесь.

– Ну, тогда просто придется заехать еще раз. – Я начал было уходить.

– Подождите… Давайте я посоветуюсь. Спрошу у преподобного Гаса, нельзя ли…

– Он сказал мне, что хочет устроить небольшой перерыв, спокойно помедитировать. Не думаю, что ему понравится, если его побеспокоят.

– Ох! – Бабулька явно не знала, как поступить. – Но мне все равно нужно с кем-нибудь посоветоваться, доктор… Может, схожу поищу Тима?

– Хорошо-хорошо!

Когда она ушла, я незаметно выскользнул за дверь.

Солнце уже почти село. Было то переходное время суток, когда яркая дневная палитра понемногу выскребается насухо, открывая серую подложку, тот неопределенный сегмент сумерек, когда все выглядит немного размытым по краям.

Я подошел к машине с неспокойным сердцем. Провел в Ла-Каса три часа – и узнал разве лишь то, что преподобный Огастес Маккафри – это весьма проницательный хитрован со сверхактивной секрецией харизмы. Он потратил время, чтобы выяснить мою подноготную, и хотел, чтобы я про это знал. Но только параноик мог по праву усмотреть тут что-то зловещее. Да, демонстрируя, как он хорошо подготовлен и информирован, преподобный рисовался, показывал себя. Равно как и хвастаясь обилием друзей на высоких постах. С психологической точки зрения – обычное надувание мускулов. Власть уважает власть, сила притягивает силу. Чем больше своих связей Маккафри сможет показать, тем больше новых связей сможет приобрести. А это – путь к большим деньгам. Это – и коробки для пожертвований с печальноглазыми беспризорниками.

Я вставил ключ в дверь «Севиля», глядя на обитаемую часть территории. Она выглядела пустой и тихой, как принадлежащая хорошему хозяину ферма, когда вся работа на день закончена. Судя по всему, время ужина – все дети в столовой, воспитатели за ними присматривают, а преподобный Гас краснобайствует, благословляя хлеб насущный.

Я почувствовал себя глупо.

Собрался было открыть дверь, когда на краю лесоподобной Рощи, в нескольких сотнях футов от меня, вдруг что-то промелькнуло. Трудно было судить с уверенностью, но мне показалось, что я вижу борьбу и слышу приглушенные крики.

Я убрал ключи от машины обратно в карман и позволил экземпляру книги Маккафри упасть на гравий. Вокруг больше никого не было видно, не считая охранника в сторожке у ворот, а ему полагалось смотреть в противоположную сторону. Мне требовалось подобраться поближе, оставаясь незамеченным. Я стал осторожно спускаться вниз по склону, наверху которого располагалась автостоянка, по возможности оставаясь в тени зданий. Силуэты вдали двигались, но медленно.

Я прижался к розовой, как фламинго, стене южного спального корпуса и продвинулся настолько, насколько позволяло укрытие. Под ногами чавкала сырая земля, в воздухе витали ароматы гниющих отбросов из ближайшего мусорного контейнера. Кто-то попытался нацарапать на розовой краске слово из трех букв, но проржавевший металл оказался неподходящей поверхностью, и получились лишь косые зазубренные штрихи.

Звуки стали теперь громче и отчетливей, и это определенно были крики боли и страдания – какие-то животные крики, блеющие и жалобные.

Я различил три силуэта – два больших, один значительно меньше. Маленький словно летел прямо по воздуху.

Я придвинулся чуть ближе и выглянул за угол. Прямо передо мной, всего футах в тридцати, проплыли три фигуры, двигаясь вдоль южной границы территории. Они пересекли бетонную площадку возле бассейна и на миг попали в конус света от желтого фонаря-ловушки для насекомых, укрепленного на карнизе здания раздевалки.

И вот тогда-то я и разглядел их – яркий стоп-кадр в лимонном свете.

Маленькая фигурка принадлежала Родни, и летящим по воздуху он казался, потому что его несли, ухватив под мышки. Физрук Холстед и Тим Крюгер крепко держали его на весу, так что его ноги болтались в нескольких дюймах над землей.

Оба были сильными мужчинами, но мальчишка сопротивлялся как мог. Изворачивался, дрыгал ногами, как угодивший в ловушку хорек, разевал рот и издавал бессловесные жалобные крики. Холстед прихлопнул ему рот волосатой ручищей, но ребенок ухитрился вывернуться и заорать опять. Холстед заткнул его еще раз, и все так и продолжалось до тех пор, пока они не вышли из-под фонаря и не пропали из виду – безумное соло на трубе, в котором отчаянные вскрики перемежались приглушенным недовольным бурчанием, стало стихать и окончательно умолкло вдали.

Наступила тишина, и я остался один, спиной к стене, обливаясь потом в клейкой и прилипшей к телу одежде. Жутко хотелось геройски броситься вдогонку – хотя бы для того, чтобы разрушить омертвляющую вялость, которая сковала мне ноги, как быстросохнущий клей.

Но я все равно не смог бы никого спасти. Я был не в своей стихии. Если б я догнал их, то наверняка последовало бы вполне рациональное объяснение происходящего, а стадо охранников быстренько наладило бы меня отсюда, хорошенько запомнив мое лицо, чтобы ворота Ла-Каса больше никогда не открывались при моем появлении.

Этого ни в коем случае нельзя было допустить – хотя бы на данный момент.

Так что я стоял прислонившись к стене и увязнув в тишине, словно в каком-нибудь давно заброшенном мертвом городке, чувствуя тошноту и беспомощность. Я так стискивал кулаки, что они скоро заболели, и вслушивался в сухой настойчивый звук своего собственного дыхания, похожий на шарканье сапог по булыжникам переулка.

Наконец все-таки заставил себя выбросить образ извивающегося мальчишки из головы.

Убедившись, что все тихо и спокойно, я потихоньку проскользнул обратно к машине.

Глава 17

Когда я позвонил первый раз, в восемь утра, никто не ответил. Через полчаса в Орегонском университете наконец-то начался рабочий день.

– Доброе утро; учебная часть.

– Доброе утро. Это доктор Джин Адлер из Лос-Анджелеса. Я из отделения психиатрии Западного педиатрического центра. В данный момент у нас освободилась ставка консультанта по вопросам детского воспитания. Один из претендентов указал в резюме, что диплом магистра по этой специальности получен как раз в вашем учебном заведении. Мы всегда проверяем предоставленные сведения – таков порядок, – так что нельзя ли получить официальное подтверждение?

– Сейчас переключу вас на Марианну, в архив.

У Марианны был теплый, приветливый голос, но когда я повторил ей свою легенду, она твердо заявила, что необходим письменный запрос.

– Это не проблема, – заверил я, – вопрос только во времени. На должность, на которую претендует этот соискатель, достаточно много претендентов. Мы планировали принять решение в течение сегодняшнего дня. Подтверждение подлинности предоставленных сведений – всего лишь формальность, но этого требует компания, в которой мы страхуем гражданскую ответственность. Если хотите, я могу попросить соискателя самому позвонить вам. Это в первую очередь в его интересах.

– Ну… Наверное, тогда это не проблема. Ведь все, что вам надо знать, это получал ли указанный человек диплом, верно? Больше ничего личного?

– Совершенно верно.

– А кто этот соискатель?

– Джентльмен, которого зовут Тимоти Крюгер. В его резюме указано, что он получил степень магистра четыре года назад.

– Минутку.

Но отсутствовала она как минимум минут десять, и, когда вернулась к телефону, голос у нее был расстроенный.

– Ну, доктор, от ваших формальностей действительно есть толк! За последние десять лет нет никаких записей о выдаче диплома человеку с такими именем и фамилией. У нас действительно отмечено, что Тимоти Джей Крюгер посещал один семестр магистратуры, но профильная специальность у него была не воспитатель, а педагог системы среднего образования, и он ушел после единственного семестра.

– Ясно… Довольно неприятная ситуация. А непонятно, из-за чего он ушел?

– Нет. Разве это теперь имеет значение?

– Нет, думаю, что нет… А вы абсолютно в этом уверены? Мне не хотелось бы подставить под удар карьеру мистера Крюгера…

– В этом нет абсолютно никаких сомнений. – Голос у нее был обиженный. – Я проверила и еще раз перепроверила, доктор, а когда еще уточнила у декана, доктора Гоуди, тот с полной уверенностью подтвердил, что никакой Тимоти Крюгер от нас не выпускался.

– Это весьма любопытно… И определенно проливает новый свет на мистера Крюгера… А вам не трудно еще кое-что проверить?

– Что именно?

– Мистер Крюгер также указал степень бакалавра по психологии в Джедсон-колледже в штате Вашингтон. В ваших записях отражена подобная информация?

– Это может быть в его документах, которые он подавал при поступлении в магистратуру. У нас наверняка есть дубликаты, но не понимаю, зачем вам нужно…

– Марианна, очевидно, мне придется сообщить об этом Государственной экзаменационной комиссии, поскольку тут замешано государственное лицензирование. Мне нужно знать все факты.

– Понимаю. Давайте проверю.

На сей раз она вернулась практически мгновенно.

– Я нашла его копию из Джедсона, доктор. Он действительно получил степень бакалавра, но только не по психологии.

– А в какой области?

Она рассмеялась:

– Драматическое искусство. Он актер.

* * *

Потом я позвонил в школу, в которой преподавала Ракель Очоа, и вытащил ее из класса. Несмотря на это, она явно была рада меня слышать.

– Привет. Как продвигается расследование?

– Подбираемся все ближе, – соврал я. – А я вот зачем звоню: Илена держала где-нибудь в квартире дневник или подобного рода записи?

– Нет. Дневниками никто из нас не баловался. Никогда.

– Ну а записные книжки, магнитофонные кассеты?

– Кассеты я видела только со всякой музыкой – у нее была магнитола в ее новой машине, – и еще какие-то давал ей Хэндлер, чтобы помочь ей расслабиться. Для сна. А что?

Я проигнорировал этот вопрос.

– А где ее личные вещи?

– Это уж вам лучше знать. Все забрала полиция. Полагаю, они отдали их ее матери. Что вообще происходит? Вы что-то обнаружили или как?

– Ничего особо конкретного. Ничего, о чем можно было бы рассказать. Просто пытаемся свести концы с концами.

– Мне плевать, как вы это сделаете, – просто поймайте и накажите его. То чудовище.

Накопав в себе основательно протухшей фальшивой убежденности, я размазал ее по всему своему голосу.

– Обязательно!

– Не сомневаюсь.

От ее безоглядной веры мне стало неловко.

– Ракель, у меня сейчас материалы по делу не с собой. У вас есть под рукой адрес ее матери?

– Конечно.

Она продиктовала мне название улицы и номер дома.

– Спасибо.

– Вы планируете посетить родственников Илены?

– По-моему, было бы полезно поговорить с ними лично.

В трубке воцарилось молчание. Потом Очоа произнесла:

– Они хорошие люди. Но могут не пустить вас к себе.

– Такое и раньше случалось.

Она рассмеялась:

– По-моему, будет лучше, если я пойду вместе с вами. Я там почти что член семьи.

– А вам не трудно?

– Нет. Я сама хочу помочь. Когда вы туда собираетесь?

– Сегодня днем.

– Отлично. Я сегодня освобожусь пораньше. Скажу, что неважно себя чувствую. Заезжайте к половине третьего ко мне домой. Пишите адрес.

* * *

Жила она в скромном районе Западного Лос-Анджелеса неподалеку от того места, где в блаженном порыве сливаются автострады Санта-Моника и Сан-Диего, – районе многоэтажек, похожих на коробки из-под печенья и населенных теми, кому Марина-дель-Рей не по карману.

Ее было видно за квартал – она ожидала у бордюра, одетая в кроваво-красную креповую блузку, голубую джинсовую юбку и тисненые ковбойские сапожки. Забравшись в машину, закинула друг на друга смуглые ножки без чулок и улыбнулась.

– Привет.

– Привет. Спасибо, что присоединились.

– Да говорю же, я и сама хочу поехать. Хочу быть полезной.

Я поехал на север в сторону Сансет. По радио играл джаз – что-то несвязное и атональное, с соло на саксофоне, похожим на завывание полицейской сирены, и сбивчивым, как нитевидный пульс перед остановкой сердца, барабанным ритмом.

– Поищите что-нибудь другое, если хотите.

Ракель потыкала в кнопки, покрутила ручку и нашла сладкоголосую рок-станцию. Кто-то пел о потерянной любви и старых фильмах, увязывая все это между собой.

– А что вы хотите у них узнать? – спросила она, откидываясь на спинку сиденья.

– Не рассказывала ли им Илена что-нибудь про свою работу – особенно про того ребенка, который погиб на дороге. Или про Хэндлера.

В глазах у нее было еще множество вопросов, но она их так и не высказала.

– Расспросы про Хэндлера будут особенно чувствительными. Семье не нравилось, что Илена встречается с человеком, который настолько ее старше. И вдобавок, – тут Очоа запнулась, – с «англо»[69]. В подобных случаях у нас принято просто отрицать все происходящее, даже не признавая его существования. Это особенность культуры.

– В определенной степени это особенность любого человека.

– Может, разве что в определенной степени… У нас, латиноамериканцев, это выражено гораздо сильнее. Частично это католическая вера. А остальное – наша индейская кровь. Как можно выжить в таком Богом забытом краю, в котором мы когда-то жили, без отрицания действительности? Вы улыбаетесь и делаете вид, что он плодородный и изобильный, что там полно воды и еды и что пустыня – это не так уж плохо.

– Так вы думаете, мне дадут от ворот поворот?

– Не знаю. – Ракель сидела, положив руки на колени, как примерная школьница. – Думаю, мне лучше самой начать разговор. Круз – мама Илены – всегда меня любила. Может, я смогу пробиться… Но чудес не ждите.

Уж на этот-то счет она могла совершенно не беспокоиться.

* * *

Эхо-Парк – это кусок Латинской Америки, перевезенный на пыльные холмистые улицы, которые, подпертые облупившимися бетонными дамбами по обе стороны от бульвара Сансет, вздымаются между Голливудом и центром Лос-Анджелеса. Улицы здесь носят названия вроде Макбет и Макдуф, Боннибрей[70] и Лагуна, но никакой поэзией тут и близко не пахнет. К югу от бульвара они лезут вверх и сразу же ныряют в перенаселенное гетто Юнион-дистрикт. К северу – тоже идут в гору, обтекая небольшой парк с озером посередине, давший название району, и растворяются путаницей пересохших тропинок в неожиданно дикой зеленой глуши, нависающей над стадионом «Доджерс» и Элизиан-Парком, в котором базируется полицейская академия Лос-Анджелеса.

Покидая Голливуд и вливаясь в Эхо-Парк, Сансет на глазах меняется. Порнотеатры и мотели с почасовой оплатой уступают место винным погребкам и народным аптекам, продающим наряду с целебными травами всякие чудотворные амулеты, магазинчикам пластинок «дискос латинос», бесконечному ряду ларьков и фургончиков с мексиканской, кубинской и перуанской едой, цитаделям фастфуда всех известных наименований и первоклассным латиноамериканским ресторанам, салонам красоты с витринами, в которых стоят на страже пенопластовые головы в блондинистых синтетических париках, кубинским пекарням, медицинским кабинетам и юридическим консультациям в первых этажах жилых зданий, барам и общественным клубам. Как и во многих бедных районах, эхо-парковая часть Сансет постоянно забита пешеходами.

«Севиль» пробирался сквозь дневное столпотворение, словно косец по заросшему заливному лугу. Атмосфера на бульваре была такой же нетерпеливой и обжигающей, как растопленный жир, плюющийся с раскаленных противней уличных жаровен. Нас окружали местные гопники, щеголяющие самодельными татуировками, пятнадцатилетние мамаши, которые катили пухлых младенцев в шатких колясках, рискующих развалиться на первом же поребрике, пьянчуги в той или иной степени окосения, уличные торговцы наркотиками, иммиграционные адвокаты в накрахмаленных воротничках, отгуливающие увольнительную уборщицы, древние бабульки, торговцы цветами и нескончаемый поток кареглазой детворы.

– Как-то даже слегка не по себе, – заметила Ракель, – вернуться сюда. Да еще на такой шикарной машине.

– А давно вы тут не бывали?

– Тысячу лет.

Она, похоже, была не расположена развивать эту тему, так что я примолк. На Фейрбэнкс-плейс мне было велено свернуть влево. Дом Гутиэресов располагался в конце переулкоподобной загогулины, которая резко забирала вверх и чуть выше предгорья превращалась в грунтовку. Еще четверть мили, и мы остались бы единственными человеческими существами во вселенной.

Я заметил, что у Очоа есть привычка кусать что-нибудь – губы, пальцы, костяшки, – когда она нервничает. Вот и сейчас Ракель буквально вгрызалась в ноготь на большом пальце. Интересно, подумал я, какого рода голод это удовлетворяет.

Ехал я осторожно – места едва хватало для одной машины, – проезжая мимо молодых людей в футболках, которые священнодействовали над старыми машинами со сосредоточенностью жрецов, склонившихся над жертвенником, и детей, облизывающих липкие от леденцов пальцы. Давным-давно улицу усадили вязами, которые разрослись до огромного размера. Их корни взломали тротуар, и сквозь трещины пробивались сорняки. Ветви скребли по крыше машины. Старуха с варикозными ногами, облаченная в лохмотья, катила магазинную тележку, полную воспоминаний, вверх по уклону, достойному Сан-Франциско. Граффити испещряли каждый дюйм свободного пространства, прославляя подвиги местных банд вроде «Лос Конкистадорес» или «Черепов Эхо-Парка», а также прелести молодых красоток, хорошо умеющих работать языком.

– Вот тут. – Очоа указала на небольшой каркасный дом, выкрашенный светло-зеленой краской и крытый коричневым толем.

Дворик перед ним представлял собой квадрат серой высохшей земли – впрочем, обрамленный подающими надежды клумбами красных гераней и кустиками оранжевых и желтых маков, похожих на леденцы. Низ дома был выложен камнем, а над входом торчал козырек, отбрасывавший тень на провалившееся крыльцо, на котором сидел какой-то человек.

– Это Рафаэль, старший брат. На крыльце.

Я нашел место для машины по соседству с «Шевроле» с подложенными под колеса кирпичами. Вывернул колеса к бордюру и убедился, что замок рулевой колонки надежно защелкнулся. Мы вылезли из машины. Пыль спиралями завивалась вокруг наших каблуков.

– Рафаэль! – крикнула Ракель, помахав рукой. Человек на крыльце не спеша поднял взгляд, а потом приподнял и руку – без особого энтузиазма, как мне показалось.

– Я жила тут буквально за углом, – сказала Очоа таким тоном, что это прозвучало как признание. Она провела меня с дюжину шагов вверх, а потом через открытые железные ворота.

Человек на крыльце и не подумал подняться. Он неотрывно смотрел на нас с опасением, любопытством и еще чем-то, что я не сумел распознать. Мужчина был бледный и худой до костлявости, с тем же удивительным смешением латиноамериканских черт лица и светлых волос, как у своей погибшей сестры. Бледные бескровные губы, тяжело набрякшие веки… Он походил на жертву какой-то системной болезни. Белая рубашка с подвернутыми обшлагами обвисала вокруг талии, словно была велика ему на несколько размеров. Черные брюки выглядели так, будто некогда представляли собой часть пиджачной пары какого-то толстяка. Ботинки – тяжелые, тупоносые оксфорды, растрескавшиеся на носках, с вынутыми шнурками и торчащими наружу языками – открывали толстые белые носки. Короткие волосы зачесаны строго назад. Я дал бы ему лет двадцать пять, но у него было лицо старика – изнуренная настороженная маска.

Ракель подошла к нему и легонько клюнула губами в макушку. Он поднял на нее взгляд, но не сдвинулся с места.

– Пр’вет, Роки.

– Рафаэль, как ты?

– Н’рмальн. – Он кивнул, и на миг показалось, что голова скатится у него с плеч. Остановил взгляд на мне. Ему явно было трудно сфокусироваться.

Ракель прикусила губу.

– Мы заглянули повидаться с тобой, Энди и вашей мамой. Это Алекс Делавэр. Он работает с полицией. Он участвует в расследовании уби… дела Илены.

Его лицо отразило тревогу, руки сжались на подлокотниках кресла. А потом, словно подчинившись команде режиссера расслабиться, он ухмыльнулся мне, сполз в кресле еще ниже и, подмигнув, сказал:

– Ага.

Я протянул ему руку. Он озадаченно посмотрел на нее, а потом, будто признав в ней давно потерянную драгоценность, потянулся к ней своей собственной рукой, похожей на костлявую птичью лапу.

Тощее предплечье представляло собой жалкое зрелище – пучок палочек, обернутых землистым пергаментом. Когда наши пальцы соприкоснулись, рукав задрался к локтю, и я увидел следы от уколов. Их оказалось множество. Большинство на вид были старыми – припухшие черные пятнышки, – но некоторые, розовые, выглядели относительно свежими. А один, с капелькой крови по центру, уж точно не представлял собой что-то антикварное.

Его рукопожатие было влажным и немощным. Я отпустил его руку, и она безвольно упала вдоль тела.

– Даров, чувак, – прошелестел он едва слышно. – Приятн’ п’знакомиться.

Он опять отвернулся, потерявшись в своем адском полусне. Только тут я услышал какую-то старую мелодию, которая доносилась из дешевого транзистора на полу рядом с его креслом. Крошечная пластмассовая коробочка трещала помехами. Звуковоспроизведение было отвратное – ноты будто пробивались сквозь многие мили жидкой грязи. Рафаэль же внимал ей с восторгом меломана, запрокинув голову. Для него это был Небесный Хор, транслируемый ему напрямую в височные доли.

– Рафаэль, – улыбнулась Ракель.

Он посмотрел на нее, тоже улыбнулся, мотнул головой и окончательно ушел в себя.

Очоа уставилась на него со слезами на глазах. Я шагнул было к ней, но она отвернулась в стыде и гневе.

– Черт бы его побрал!

– И давно он ширяется?

– Много лет. Но я думала, он завязал. Последнее, что я слышала, – это что он завязал! – Она поднесла руку ко рту и покачнулась, словно готовая упасть. Я приготовился ее подхватить, но она тут же выпрямилась. – Подсел по Вьетнаме. Вернулся домой с тяжелой зависимостью. Илена потратила кучу времени и денег, чтобы помочь ему слезть. Он десятки раз пытался и каждый раз скатывался обратно. Но не кололся уже больше года. Илена была так рада. Устроился на работу фасовщиком – в «Лакиз», на Альварадо.

Ракель с вызовом смотрела на меня, раздувая ноздри. Глаза – как черные лилии, плавающие в соленом пруду, губы трепещут, словно струны арфы.

– Все разваливается…

Она ухватилась за стойку козырька над крыльцом, чтобы устоять на ногах. Я подошел к ней сзади.

– Сочувствую.

– Он всегда был очень ранимый. Тихий, на свидания не ходил, никаких друзей. Порядком ему в жизни досталось. Когда их отец умер, он попытался взять все на себя, стать мужчиной в доме. Традиция говорит, что это обязанность старшего сына. Но ничего не вышло. Никто не воспринимал его всерьез. Только смеялись. Мы все смеялись. Так что он сдался, как будто провалил какой-то последний экзамен. Бросил школу, сидел дома, читал комиксы и смотрел телевизор днями напролет – просто таращился в экран. Когда его призвали в армию, он даже вроде обрадовался. Круз плакала, когда Рафаэль уходил, но он был так счастлив…

Я посмотрел на него. Он сполз в кресле так низко, что уже почти лежал параллельно земле. Окончательно заторчал. Радио умиротворяюще наигрывало «Твой папа дома»[71].

Ракель отважилась опять бросить на него взгляд, но тут же с отвращением отвернулась. Застыла с выражением благородного страдания на лице – ацтекская девственница, набирающаяся решимости для окончательной жертвы.

Я приобнял было ее за плечи, но Очоа резко вырвалась. Осталась стоять на месте, напряженная и несгибаемая, позволяя себе лишь мизерный рацион слез.

– Хорошенькое начало, – сказала она. Сделав глубокий вдох, резко выдохнула, обдав меня ароматом ментоловой жевательной резинки. Вытерла глаза и повернулась ко мне. – Вы можете подумать, что я способна только хныкать… Ладно, давайте зайдем.

Она так резко распахнула дверь с москитной сеткой, что та звучно брякнула об стену дома.

Мы оказались в тесноватой гостиной, уставленной очень старой, но хорошо ухоженной мебелью. Здесь было тепло и темновато – окна плотно закрыты и завешены пожелтевшими портьерами под пергамент в обрамлении подвязанных по бокам кружевных занавесочек. Кружевные и тоже изрядно пожелтевшие салфеточки красовались на подлокотниках козетки и дивана, обитых темно-зеленым потертым бархатом, который кое-где залоснился и отсвечивал, как перья тропического попугая, и двух плетеных кресел-качалок. Над каминной полкой висела картина с изображением покойных братьев Кеннеди, обернутая черным крепом. Застланные кружевом приставные столики пестрели резными безделушками из дерева и мексиканского оникса. Еще здесь были два торшера с бисерными абажурами и гипсовый Иисус, который корчился в муках на беленой стене по соседству с вполне земным натюрмортом, изображающим соломенную корзину с апельсинами. Другую стену покрывали семейные портреты в вычурных рамках – здесь сразу бросалась в глаза большая выпускная фотография Илены, повешенная выше остальных. По стене прямо под потолком полз паук.

Из-за приоткрытой двери справа выглядывала полоска белого кафеля. Ракель подошла к ней и засунула голову в щель.

– Сеньора Круз?

Щель расширилась, и за ней показалась маленькая полная женщина с кухонным полотенцем в руке. Синее узорчатое платье без пояска, черные волосы с заметной проседью завязаны в узел на затылке и заколоты пластмассовым гребнем «под черепаху». В ушах серебряные кольца, красноватые румяна на щеках, подчеркивающие высокие скулы. Кожа на вид нежная и по-детски мягкая, как у тех пожилых женщин, которые в молодости были настоящими красавицами.

– Ракелита!

Она отложила полотенце, вышла к нам, и обе дамы надолго застыли в объятии.

Завидев меня через плечо Ракель, хозяйка дома еще улыбалась. Но ее лицо тут же закрылось, как сейф ломбарда. Женщина вывернулась у нее из рук и кивнула мне.

– Сеньор, – произнесла она со слишком заметной разницей и покосилась на Ракель, вопросительно приподняв одну бровь.

– Сеньора Гутиэрес.

Ракель быстро заговорила с ней по-испански. Я различил слова «Илена», «полисья» и «доктор». Закончила она с вопросительной интонацией.

Пожилая женщина вежливо слушала, потом покачала головой:

– No.

Некоторые слова на разных языках звучат совершенно одинаково.

Ракель повернулась ко мне:

– Она говорит, что знает не больше, чем уже рассказала полиции.

– А можете спросить ее про того мальчика, про Немета? Об этом они точно ее не расспрашивали.

Очоа повернулась было, чтобы заговорить, но тут же остановилась.

– Может, не будем так гнать? Давайте лучше сначала поедим. Пусть побудет гостеприимной хозяйкой, угостит нас…

Я и в самом деле жутко проголодался, в чем честно и признался. Она передала это сообщение миссис Гутиэрес, которая кивнула и вернулась в кухню.

– Давайте присядем, – предложила Ракель.

Я сел на тесную козетку, а она устроилась в углу дивана.

Сеньора вернулась с печеньем, фруктами и кофе. Спросила что-то у Ракель.

– Она хочет знать, может, вы хотите что-нибудь посущественней? Может, вы хотите домашних чоризо?

– Пожалуйста, скажите ей, что все и так чудесно. Но если вы считаете, что если я соглашусь на чоризо, это поможет разговору, то почему бы и нет?

Ракель заговорила опять. Через несколько секунд передо мной стояла тарелка с приправленными острыми колбасками, рисом, тушеной фасолью и салатом с заправкой из лимонного сока с маслом.

– Muchas gracias, señora. – Я набросился на еду.

Из их разговора я понял немного, но выглядело это как обычная женская болтовня. Обе постоянно прикасались друг к другу, похлопывали друг друга по рукам, поглаживали по щекам. Улыбались и будто бы совершенно забыли о моем присутствии.

А потом вдруг ветер переменился, и смех превратился в слезы. Миссис Гутиэрес выбежала из комнаты, скрывшись в своей кухне, словно в убежище.

Ракель покачала головой:

– Мы говорили про старые времена, когда мы с Иленой были совсем маленькими. Как играли в секретарш в кустах – делали вид, что у нас там есть пишущие машинки и письменные столы. Ей стало трудно про все это слушать.

Я отодвинул тарелку.

– Думаете, нам надо уходить?

– Давайте еще немножко подождем. – Она подлила мне кофе и еще раз наполнила свою чашку. – Так будет более уважительно.

Через дверь с москитной сеткой мне было видно, что светловолосая голова Рафаэля завалилась со спинки кресла набок. Рука упала вниз, так что пальцы скребли землю. Он пребывал где-то там, где нет ни наслаждения, ни боли.

– А про него она рассказывала? – спросил я.

– Нет. Как я уже говорила, проще все отрицать.

– Но как он может сидеть здесь и колоться прямо у нее на глазах, даже не пытаясь это скрыть?

– Она часто из-за этого плакала. Через какое-то время вам приходится смириться с фактом, что все идет не так, как вам хотелось бы. У нее в этом изрядный опыт, поверьте мне. Если вы спросите про него, то она наверняка скажет, что он просто болен. Как будто просто подхватил насморк или корь, и вопрос всего лишь в правильном лечении. Вы когда-нибудь слышали о курандерос?

– О народных целителях? Да. Множество пациентов-латиноамериканцев в нашей больнице прибегали к их услугам наряду с традиционной медициной.

– Знаете, как они действуют? Заботой. В нашей культуре холодная отстраненность профессионала рассматривается просто как отсутствие заботы, поэтому такой человек может с равным успехом как вылечить, так и занести mal ojo – дурной глаз. Сглазить. В распоряжении же курандеро, конечно, нет такой медицинской подготовки или технологий – может, разве что несколько порошков из змей и кореньев. Но он проявляет заботу. Он живет той же жизнью, что и все остальные, он всегда у всех на виду, он добрый, он свой – и любой всегда найдет у него понимание. В некотором роде он больше народный психолог, чем народный врач. Вот потому-то я и предложила вам угоститься – чтобы установить личный контакт. Я сказала, что вы заботливый человек. Иначе она ничего не сказала бы. Вела бы себя вежливо, как полагается хорошо воспитанной даме – Круз у нас старой закалки, – но все равно оттолкнула бы вас.

Она пригубила кофе.

– Вот потому-то полиция ничего и не узнала, когда пришла сюда, вот почему им вообще редко удается узнать что-нибудь в Эхо-Парке, или Западном Лос-Анджелесе, или в Сан-Фернандо. Они слишком уж профессионалы. Не важно, какие у них там хорошие намерения, – мы рассматриваем их просто как бездушных англо-роботов. Вас ведь действительно заботит эта ситуация, Алекс?

– Заботит.

Ракель тронула меня за коленку.

– Круз несколько лет назад водила Рафаэля к курандеро, когда он только начал отстраняться. Тот человек заглянул ему в глаза и сказал, что там пусто. Он сказал ей, что это болезнь души, а не тела. Что мальчика следует отдать церкви – в священники или в монахи, чтобы он нашел там полезную роль для себя.

– Не такой уж плохой совет.

Она опять поднесла чашку к губам.

– Да уж… Некоторые из них – очень мудрые люди. Дошли до всего своим умом. Может, Рафаэль и не стал бы наркоманом, если б она прислушалась. Кто знает… Но она не могла от него отказаться. Меня не удивляет, если она винит себя в том, чем он стал. Да и во всем остальном тоже.

Кухонная дверь открылась. Миссис Гутиэрес вышла к нам с повязанной вокруг руки черной лентой и новым лицом – чем-то большим, чем просто свежий макияж. Суровым лицом человека, приготовившегося противостоять неприятной процедуре полицейского допроса. Уселась рядом с Ракель и что-то шепнула ей по-испански.

– Она говорит, что вы можете задавать вопросы, если хотите.

Я кивнул – как сам надеялся, с видимой признательностью.

– Пожалуйста, скажите сеньоре, что я выражаю свою печаль в связи с ее трагической потерей, а также глубоко благодарен ей за то, что в таком горе она нашла время поговорить со мной.

Пожилая женщина выслушала перевод и показала, что принимает мои слова, кивнув.

– Спросите ее, Ракель, не рассказывала ли Илена когда-нибудь о своей работе. Особенно в течение последнего года.

Когда Ракель заговорила, по лицу пожилой женщины расплылась ностальгическая улыбка.

– Она говорит – только жаловалась, что учителям мало платят. Учебных часов много, а дети доставляют все больше хлопот.

– Какие-то дети в особенности?

Совещание шепотом.

– Нет, в особенности никто. Сеньора напоминает вам, что Илена была не простой учительницей, она помогала детям с проблемами обучаемости. Со всеми трудно приходилось.

Интересно, подумал я, имелась ли какая-то связь между детством, проведенным с братом вроде Рафаэля, и выбором специальности погибшей девушки.

– А она рассказывала что-нибудь про ребенка, который погиб? Про мальчика по фамилии Немет?

Выслушивая вопрос, миссис Гутиэрес печально кивала, потом заговорила:

– Она упоминала про это раз или два. Говорила, что глубоко опечалена этим. Что это настоящая трагедия, – перевела Ракель.

– И больше ничего?

– Невежливо так напирать, Алекс.

– Ладно. Попробуйте тогда другое. Не создалось ли у нее впечатление, что в последнее время у Илены стало больше денег, чем обычно? Она покупала дорогие подарки кому-то в семье?

– Нет. Она говорит, что Илена постоянно жаловалась на нехватку денег. Она была девушкой, которой нравились хорошие вещи. Красивые вещи. Минутку…

Она выслушала пожилую женщину, согласно кивая.

– Это не всегда было им по карману, поскольку семья никогда не была богатой. Даже когда ее муж был еще жив. Но Илена очень много работала. Она сама покупала себе вещи. Иногда в кредит, но никогда не пропускала выплат. У нее ни разу ничего не отобрали за просрочку. Она была девушкой, которой мать может гордиться.

Я приготовился к очередным слезам, но таковых не последовало. Горюющая мать смотрела на меня с выражением холодного мрачного вызова на лице. Словно хотела сказать: «Попробуй только замарать память моей малышки!»

Я отвернулся.

– Как вы думаете, уместно будет сейчас спросить про Хэндлера?

Прежде чем Ракель успела ответить, миссис Гутиэрес сплюнула. Принялась яростно жестикулировать обеими руками, возвысила голос и, судя по всему, разразилась целой чередой ругательств. Закончила она эту тираду, опять сплюнув.

– Нужно переводить? – спросила Ракель.

– Не утруждайтесь.

Я порылся в голове в поисках новых линий беседы. Обычно мой подход заключается в том, чтобы завести легкий, ничего не значащий разговор, обычную болтовню, а потом незаметно переключиться на прямые вопросы. Я был очень недоволен тем, как грубо и примитивно пришлось действовать в этот раз, но работать с переводчиком – это все равно что проводить хирургическую операцию в садовых рукавицах.

– Спросите ее, не может ли она еще что-нибудь сообщить, что поможет отыскать человека, который… в общем, сами сформулируйте.

Старая женщина выслушала вопрос и горячо ответила.

– Она говорит, что больше ничего. Что мир стал безумным местом, полным демонов. Что лишь демон мог сделать такое с Иленой.

– Muchas gracias, señora[72]. Спросите ее, нельзя ли мне взглянуть на личные вещи Илены.

Ракель спросила ее, и мать глубоко задумалась. Осмотрела меня с головы до пят, вздохнула, поднялась и произнесла:

– Venga[73]. – И повела меня в глубь дома.

Пожитки, накопленные Иленой Гутиэрес за двадцать восемь лет жизни, уместились в несколько картонных коробок, засунутых в угол того, что в этом крошечном домике сходило за хозблок перед черным ходом. На задний двор вела застекленная дверь. Сквозь нее виднелось абрикосовое дерево, сучковатое и корявое, раскинувшее свои увешанные плодами ветви над гнилой крышей гаража на одну машину.

На противоположном конце прихожей располагалась спальня с двумя кроватями – обиталище братьев. С того места, где я присел на пол перед коробками, были видны кленовый комод и полки, сработанные из неструганых досок, подпертых шлакоблоками. На полках – дешевая стереосистема и скромная коллекция пластинок. Верх комода делили между собой блок «Мальборо» и стопка книжек в бумажных обложках. Одна из кроватей была аккуратно заправлена, другая представляла собой мешанину перепутанных простыней. Между ними располагалась единственная тумбочка с лампой на пластмассовой подставке, пепельницей и экземпляром журнала с полуголыми красотками на испанском языке.

Чувствуя себя несколько неловко от того, что сую нос в чужую жизнь, я придвинул к себе первую коробку и приступил к археологическим изысканиям.

К тому времени, как закончил с тремя коробками, я пребывал в далеко не самом веселом расположении духа. Руки покрылись слоем пыли, а голову переполняли образы погибшей девушки. Пока что не нашлось ничего существенного – лишь разбитые черепки прошлой жизни, которые в таких случаях обычно и выкапываются на поверхность. Одежда, до сих пор хранящая девичий запах, полупустые флаконы с косметикой – напоминания о той, что некогда пыталась скрыть какие-то свои изъяны, стремилась придать ресницам густоту и пышность, а волосам – обещанное рекламой сияние, любила покрывать блеском губы и хорошо пахнуть в нужных местах. Клочки бумаги с напоминаниями купить яйца в «Вонз» и вино в «Вендом»; другие криптограммы – квитанции из прачечной, корешки кредитных карточек на бензин; книги – их оказалось множество, в большинстве своем биографии и поэзия; сувениры – миниатюрная укулеле с Гавайев, пепельница из отеля в Палм-Спрингс, лыжные ботинки, почти полный диск противозачаточных таблеток, старые планы уроков, записки от директора школы, детские рисунки с дарственными надписями – и ни одного от мальчика по фамилии Немет.

На мой вкус, это больше напоминало разграбление могил. Теперь я более чем когда-либо понимал, почему Майло так много пьет.

Оставалось еще две коробки. Я взялся за них, работая быстрее, и уже почти закончил, когда воздух заполнил рев мотоцикла, который почти сразу же смолк. Задняя дверь открылась, в фойе послышались шаги.

– Какого хера…

Ему было лет девятнадцать-двадцать – низенькому, мощно сложенному, в пропотевшей коричневой майке, которая показывала всю его внушительную мускулатуру, в заляпанных смазкой штанах цвета хаки и рабочих ботинках, покрытых глубоко въевшейся грязью. Волосы, густые и нечесаные, свисали на плечи, подвязанные на лбу витым кожаным шнурком. У него оказались тонкие, почти нежные черты лица, что он тщетно пытался замаскировать, отпустив усы и бороду. Усы были черные и действительно богатые. Они низко нависали над губами и блестели, как соболиный мех. А вот борода представляла собой разве что скудный треугольничек под подбородком. Он походил на мальчишку, играющего Панчо Вилью[74] в школьной постановке.

На поясе у него висела связка ключей, и эти ключи зазвенели, когда он двинулся ко мне. Руки сжались во внушительные кулачищи, и на меня пахнуло машинным маслом.

Я показал ему свою полицейскую карточку. Он выругался, но остановился.

– Слышь, мужик, ваши тут уже были на прошлой неделе! Мы сказали вам, что ничего не… – Тут он остановился и уставился на содержимое картонных коробок, разбросанное по полу. – Блин, вы во всем этом уже тоже копались! Да я только все обратно упаковал, чтобы в «Гудвил»[75] отнести!

– Просто повторная проверка, – дружелюбно сказал я.

– Угу, и когда вы научитесь, блин, всё с первого раза делать?

– Я скоро закончу.

– Ты уже закончил, мужик. Вали отсюда.

Я поднялся:

– Дайте мне несколько минут, чтобы все убрать.

– Вали, я сказал! – Он ткнул большим пальцем на заднюю дверь.

– Я пытаюсь расследовать смерть твоей сестры, Энди. Хуже не будет, если ты станешь сотрудничать.

Он подошел еще на шаг. Я заметил, что пятна машинной смазки у него еще и на лбу, и под глазами.

– И никаких тут «Энди» со мной, мужик. Это мой дом, и здесь я мистер Гутиэрес. И не надо мне гнать всю эту пургу насчет расследования. Вы, ребята, и не думаете ловить того гада, который сделал это с Иленой, потому что вам на это совершенно насрать. Врываетесь в дом, роетесь в личных вещах, обращаетесь с нами как с какими-то холопами… Иди на улицу и ищи того гада, мужик! Будь это Беверли-Хиллз, его давно поймали бы, если б он сделал это с дочерью какого-нибудь богатенького парня!

Его голос надломился, и он умолк, чтобы это скрыть.

– Мистер Гутиэрес, – мягко произнес я, – сотрудничество со стороны родственников может быть очень полезным в таких…

– Эй, мужик, я тебе вроде сказал – родственники ничего про это не знают! Ты думаешь, мы в курсе, что за чокнутый говнюк занимается такими вещами? Ты думаешь, люди в этих краях всегда так себя ведут?

Он пригляделся к моему удостоверению, с трудом прочитал. Два раза, беззвучно шевеля губами, повторил слово «консультант», прежде чем понял его смысл.

– А-а, мужик, просто не могу поверить! Так ты даже не настоящий коп! Долбаных консультантов – вот кого они сюда присылают! И что такое «дэ нэ», мужик?

– Доктор наук по психологии.

– Так ты психиатр, мужик, – долбаный мозгоправ, которого сюда послали – думают, тут кто-то чокнулся! Думаешь, что кто-то в этой семье чокнулся, а, мужик? Так?

Он теперь дышал прямо на меня. Глаза у него были мягкие и карие, с длинными ресницами и мечтательные, как у девушки. Такие глаза могут заставить людей сомневаться, могут привести к тому, что парню постоянно приходится изображать из себя крутого мачо.

Я подумал, что у семьи действительно множество проблем, но не стал отвечать на его вопрос.

– Какого хера ты тут делаешь – психами нас хочешь выставить?

Он забрызгал меня слюнями, пока говорил. Где-то в животе у меня воздушным шаром стал раздуваться гнев. Тело машинально приняло боевую стойку – годы занятий карате не прошли даром.

– Это не так, я все могу объяснить. Или и дальше будешь вести себя как свинья?

Я пожалел об этих словах, едва только они вылетели у меня изо рта.

– Свинья?! Блин, мужик, да это ты свинья! – Его голос поднялся на октаву, и он ухватил меня за лацкан пиджака.

Я был готов, но не двинулся с места. Он в трауре, повторял я про себя. Он не отвечает за свои слова.

Я встретился с ним взглядом, и он попятился. Мы оба только и ждали повода, чтобы решить дело на кулачках. Вот вам и достижения цивилизации.

– Пошел вон, мужик. Быстро!

– Антонио!

В коридоре появилась миссис Гутиэрес. За ней виднелась Ракель. При виде ее я вдруг ощутил стыд. Я только что сделал все, чтобы усугубить и без того щекотливую ситуацию. Ну просто блестящий психолог…

– Ма, это ты этого хрена впустила?

Миссис Гутиэрес извинилась передо мной одним взглядом и заговорила со своим сыном по-испански. Под материнским покачиванием пальца и мрачным взглядом он сник.

– Мама, я уже тебе говорил, им насра… – Она остановила его и продолжила вразумлять по-испански. Выглядело это так, что он только оправдывался – мачизм постепенно сменялся импотенцией.

Некоторое время они перебрасывались словами. Потом он перекинулся на Ракель. Она тут же дала ему отпор:

– Этот человек пытается помочь тебе, Энди. Почему бы тебе тоже не помочь ему, вместо того чтобы выгонять?

– Мне не нужна ничья помощь! Мы можем сами о себе позаботиться, как всегда делали!

Она вздохнула.

– Блин! – Он метнулся в свою комнату, появился оттуда с пачкой «Мальборо» и устроил целый спектакль, прикуривая сигарету и стискивая ее в зубах. На миг исчез за голубым облаком, после чего глаза его опять сверкнули, перемещаясь с меня на мать, на Ракель, потом обратно на меня. Он сдернул с пояса связку ключей и зажал ее между пальцами, словно импровизированный кастет.

– Сейчас я ухожу, чувак. Но когда вернусь, чтобы духу твоего здесь не было!

Он пинком распахнул дверь и выпрыгнул наружу. Мы услышали гром заводящегося мотоцикла и затихающий визг машины, уносящейся прочь.

Миссис Гутиэрес повесила голову и сказала что-то Ракель.

– Она просит прощения за грубость Энди. Он очень расстроен после смерти Илены. Работает на двух работах и испытывает сильное давление.

Я вытянул руку, останавливая извинения.

– Тут не надо ничего объяснять. Я лишь надеюсь, что не вовлек сеньору в ненужные неприятности.

Перевод был явно изобильно-избыточным. Выражение на лице матери красноречиво говорило само за себя.

Я с куда меньшим энтузиазмом перерыл оставшиеся две коробки, и ни на какие новые мысли это меня не навело. Горький привкус от столкновения с Энди так и не проходил. Я испытывал тот род стыда, который вы чувствуете, когда влезаете в то, во что влезать не следует, увидев и услышав больше того, чем вам хотелось, – как ребенок, забредший в родительскую спальню, когда там занимаются любовью, или как пешеход, который отбрасывает пинком лежащий на обочине камень и вдруг замечает что-то слизистое на его обратной стороне.

Я уже видел семьи вроде Гутиэресов раньше; я знаю множество таких Рафаэлей и Энди. Это шаблон: человек-болото и человек-энергия играют свои роли с гнетущей предсказуемостью. Один не способен справиться даже с самим собой – в то время как другой пытается возложить на себя ответственность за все и за всех сразу. Человек-болото – тот вынуждает остальных заботиться о нем, до предела сужая границы собственной ответственности, тихо тащится по обочине жизни, но воспринимается остальными, как… Ну, как болото и воспринимается. Человек-энергия все знает и умеет, не способен сидеть без дела, работает сразу на двух работах – даже на трех, когда того требует ситуация, – всеми силами компенсирует недостаток стараний «болота», заслуживает восхищение семьи, отказывается гнуться под весом своей ноши, а эмоции держит в узде, хотя и не всегда.

Интересно, подумалось мне, какую роль играла Илена, пока была жива. Была ли она миротворцем, неким посредником? Угодить в перекрестный огонь между человеком-болотом и человеком-энергией может быть рискованно для здоровья.

Я как можно аккуратней запаковал ее пожитки обратно.

Когда мы вышли на крыльцо, Рафаэль по-прежнему пребывал в ступоре. Звук заводящегося «Севиля» заставил его очнуться и вздернуть голову – он быстро заморгал, словно просыпаясь от плохого сна, с усилием встал и утер нос рукавом. С недоумением посмотрел в нашу сторону. Ракель отвернулась от него, как туристка при виде нищего с проказой. Отъезжая, я заметил проблеск узнавания, осветивший его одурманенное лицо, – а затем еще большее замешательство.

Надвигающаяся темнота немного притушила лихорадочную деятельность на бульваре Сансет, но улицы были по-прежнему полны жизни. Гудели автомобильные гудки, над маревом выхлопных газов звучал беспорядочный смех, из открытых дверей баров гремела музыка уличных музыкантов-марьячи. Одна за другой зажигались неоновые вывески, и огоньки подмигивали на предгорьях.

– Я сам все испортил, – сказал я.

– Нет, вы ни в чем не виноваты. – В том настроении, в каком пребывала Ракель, ободряющие слова явно требовали от нее усилий. Я был благодарен ей за эти усилия, что напрямую и высказал.

– Я серьезно, Алекс. Вы повели себя с Круз очень чутко – теперь я понимаю, почему вы были успешным психологом. Вы ей понравились.

– Это явно не распространяется на всю семью.

Несколько кварталов она сохраняла молчание.

– Вообще-то Энди славный парень – он никогда не входил ни в какие банды, и из-за этого ему частенько приходилось несладко. От него слишком многого ждут. Теперь всё на его плечах.

– Для начала на плечах должна быть голова. Зачем делать все, чтобы ее оттуда снесли?

– Вы правы. Он сам создает себе еще больше проблем – но разве мы все не поступаем так же? Ему всего восемнадцать. Может, он еще повзрослеет.

– Я вот все гадаю, можно ли было как-то получше управиться со всем этим…

Я рассказал ей подробности своей стычки с парнишкой.

– То, что вы назвали его свиньей, ситуации ничем не помогло, но ничем ее и не изменило. Он уже явился готовый к драке. Когда латиноамериканский мужчина настроил себя подобным образом, уже мало что можно сделать. Добавьте к этому алкоголь, и поймете, почему каждый субботний вечер мы забиваем приемные покои больниц жертвами поножовщины.

Я подумал про Илену Гутиэрес и Мортона Хэндлера. До приемного покоя они так и не добрались. Связанные с этим мысли сразу стали цепляться друг за друга, как вагоны поезда. Я позволил себе немного на нем прокатиться, а потом резко затормозил и загнал всю эту вереницу мыслей в темное депо где-то в самой глубине своего подсознания.

Затем оглядел Ракель. Она чопорно сидела на мягкой коже пассажирского кресла, отказываясь отдаться комфорту. Ее тело было неподвижным, но руки нервно теребили край юбки.

– Не проголодались? – спросил я. Когда в чем-то сомневаешься, придерживайся основ.

– Нет. Если хотите, можете остановиться и сами что-нибудь съесть.

– Я все еще чувствую вкус чоризо.

– Тогда просто отвезите меня домой.

Когда я подъехал к ее квартире, уже окончательно стемнело, и улицы были пусты.

– Спасибо, что поехали со мной.

– Надеюсь, это помогло.

– Без вас это была бы полная катастрофа.

– Спасибо. – Ракель улыбнулась и наклонилась ко мне.

Все начиналось, как поцелуй в щеку, но, видно, один из нас или мы оба двинулись, и это превратилось в поцелуй в губы. Потом неуверенное соприкосновение губ, подпитываемое теплом и желанием, быстро созрело до конвульсивного, как укус, алчного взрослого захвата. Мы одновременно двинулись друг к другу – ее руки покоятся у меня на шее, мои руки у нее в волосах, на лице, на пояснице. Наши рты открылись, и языки закрутились в медленном вальсе. Мы тяжело дышали, извиваясь и стараясь теснее прильнуть друг к другу.

Мы терлись друг о друга шеями, словно два подростка, несколько бесконечных минут. Я расстегнул пуговку ее блузки. Она издала горловой звук, захватила мою нижнюю губу зубами, лизнула мне ухо. Моя рука скользила вокруг горячего шелка ее спины, действуя уже по собственному разумению – расстегивая застежку лифчика, захватывая в горсть грудь. Сосок, твердый, как камешек, и влажный, угнездился у меня в ладони. Она опустила руку, тонкие пальцы потянули за молнию на брюках.

Это я был тем, кто это остановил.

– В чем дело?

В такой ситуации нельзя сказать ничего, что не прозвучало бы как банальность или полное идиотство – или как то и другое одновременно. Я выбрал вариант «одновременно».

– Прошу прощения. Не принимайте это на личный счет.

Ракель резко выпрямилась на сиденье и принялась торопливо приводить в порядок пуговицы, застежки и волосы.

– А как еще это можно принимать?

– Вы очень привлекательны и желанны.

– Очень!

– Меня тянет к вам, черт побери! Я очень хочу заняться с вами любовью.

– Что же тогда?

– Обязательства.

– Вы ведь не женаты? Вы не ведете себя как женатый.

– Есть и другие обязательства помимо брака.

– Понятно. – Она подобрала сумочку и положила руку на ручку двери. – Человек, по отношению к которому вы чувствуете ответственность, – для нее это имеет значение?

– Да. И, что более важно, это имеет значение для меня.

Ракель разразилась смехом – почти что на грани истерики.

– Простите, – проговорила она, переводя дыхание. – Ну и ситуация! Думаете, я часто этим занимаюсь? Впервые за очень долгое время меня наконец-то хоть кто-то заинтересовал как мужчина. Монашка сорвалась с поводка – и наткнулась на святого…

Она хохотнула. Это прозвучало настолько ломко и болезненно-возбужденно, что мне стало неловко. Я так уже устал постоянно сидеть на принимающем конце линии, по которой кто-то – кто угодно – может в любой момент излить на меня свое чувство разочарования и неудовлетворенности, но, пожалуй, она вполне заслужила момент живительного катарсиса.

– Я далеко не святой, поверьте мне.

Она дотронулась пальцами до моей щеки. По той словно прошлись раскаленными углями.

– Нет, вы просто отличный парень, Делавэр.

– Таким я себя тоже не чувствую.

– Я собираюсь еще раз вас поцеловать, – сказала Ракель, – но пусть на сей раз этот поцелуй останется целомудренным. Таким, каким должен был быть с самого начала.

Так она и поступила.

Глава 18

Когда я вернулся домой, меня ожидали сразу два сюрприза.

Первым была Робин, в моем обтрепанном желтом купальном халате, которая растянулась на кожаном диване, попивая горячий чай. В очаге пылал огонь, а на стереосистеме крутилась «Desperado» группы «Иглс».

На шее у нее, словно у уличного «человека-бутерброда», висел плакатик с вырезанной из журнала фотографией Лесси[76].

– Привет, дорогой, – сказала она.

Я перебросил пиджак через спинку стула.

– Привет. А при чем тут собака?

– Это просто такой способ дать тебе знать, что я была сукой и очень об этом сожалею.

– Не о чем тебе сожалеть. – Я убрал плакатик, присел рядом с ней и взял ее руки в свои.

– Я подгадила тебе сегодня утром, Алекс, дала тебе так вот уйти. Я начала по тебе скучать, едва только закрылась дверь. Сам знаешь, каково это, когда начинаешь прокручивать все это в голове: а что, если с ним что-то случится, что, если я никогда опять его не увижу – просто с ума сходишь! Я не могла работать, не могла даже подойти к станкам в таком состоянии. День пошел псу под хвост. Я звонила тебе, но так и не дозвонилась. И вот я здесь.

– Добродетель вознаграждается, – пробормотал я про себя.

– Что-что, милый?

– Ничего. – Любое изложение моих опрометчивых действий сильно пострадало бы в пересказе и выглядело бы либо как грубая надпись в общественном туалете – «знаешь, детка, я тут по-быстрому потискал другую телку», – либо, что еще хуже, как признание.

Я прилег рядом с ней. Мы обнялись, ласково ворковали, по-детски сюсюкали, гладили друг друга. Я был весь напряжен ниже пояса – частично из-за остаточных явлений сеанса у тротуара с Ракель, но в основном по причине текущего момента.

– В холодильнике два гигантских бифштекса, салат «Цезарь», бургундское и дрожжевой хлеб, – прошептала Робин, щекоча мне нос мизинцем.

– У тебя ярко выраженный оральный тип личности[77], – прыснул я.

– Это психическое отклонение, доктор?

– Нет. Это замечательно.

– А как насчет этого? И вот этого?

Халат распахнулся. Стоя на коленях, Робин склонилась надо мной, дав ему соскользнуть с плеч. Подсвеченная сзади мерцанием огня, она выглядела как изящная золотая статуэтка.

– Ну давай, милый, – уговаривала Робин, – вылезай из всей этой одежды.

И взяла этот вопрос в собственные руки.

* * *

– Я правда тебя очень люблю, – сказала она чуть позже. – Даже если у тебя кататония.

Я отказывался двигаться и лежал на полу, раскинув руки и ноги.

– Я замерз.

Робин укрыла меня, встала, потянулась и рассмеялась от удовольствия.

– Как ты можешь после этого прыгать и скакать? – простонал я.

– Женщины сильнее мужчин, – весело объявила она, продолжая танцевать по комнате, напевая под нос и продолжая потягиваться – так, что бугорки мышц бегали по стройным колоннам ее ног, словно пузырьки по плотницкому уровню. Глаза отсвечивали оранжевым бесовским огнем. Когда она двигалась, по всему моему телу пробегала дрожь.

– Продолжай выплясывать в таком духе, и я покажу тебе, кто сильнее.

– Не спеши, большой парень. – Робин тронула меня ногой и тут же отскочила от моих загребущих лап, подвижная, как ртуть.

* * *

К тому времени, когда стейки были готовы, стряпня миссис Гутиэрес стала уже расплывчатым воспоминанием, и поел я с удовольствием. Мы сидели бок о бок в уголке за кухонным столом, глядя сквозь узорчатый переплет стекла, как на холмах один за другим загораются огоньки – будто маячки далекой поисковой партии. Ее голова лежала у меня на плече. Я обнимал ее за плечи, мои пальцы слепо отслеживали контуры ее лица. Мы по очереди потягивали вино из единственного бокала.

– Я люблю тебя, – сказал я.

– Я тоже тебя люблю. – Она поцеловала меня снизу под подбородок.

Бокал понемногу пустел.

– Ты сегодня занимался расследованием этих убийств, так ведь?

– Да.

Робин подкрепила себя большим глотком и вновь наполнила бокал.

– Не переживай, – сказала она. – Я не собираюсь напрягать тебя по этому поводу. Не буду делать вид, что мне это нравится, но и не стану следить за каждым твоим шагом.

Вместо благодарности я обнял ее.

– В смысле, мне не хотелось бы, чтобы ты обращался со мной подобным образом, так что и сама так поступать по отношению к тебе не собираюсь.

По идее, очередная декларация взаимной свободы должна была меня ободрить, но беспокойство так и осталось висеть в ее голосе, словно муха в янтаре.

– Я сам за собой прослежу.

– Знаю, – откликнулась Робин, слишком уж поспешно. – Ты у нас парень с головой. Вполне можешь и сам о себе позаботиться. – Она передала мне вино. – Если ты хочешь поговорить об этом, Алекс, то я слушаю.

Я замешкался.

– Ну давай же, не томи. Я хочу знать, что происходит.

Я вкратце изложил ей события предшествующих двух дней, закончив рассказ стычкой с Энди Гутиэресом и оставив за скобками десять бурных минут с Ракель.

Она слушала, взволнованная и внимательная, переварила сказанное и сказала мне:

– Могу понять, почему ты не можешь все это просто бросить. Так много всего подозрительного – и никакой связующей нити…

Робин была права. Это был в некотором роде гештальт[78] наоборот – целое оказывалось намного меньше суммы составляющих его частей. Того случайного набора музыкантов – водящих смычками, дующих в трубы, бьющих в барабаны, – которому сильно недоставало дирижера. Но кто, черт побери, я такой, чтобы строить из себя Орманди?[79]

– Когда ты собираешься рассказать Майло?

– А я и не собираюсь. Сегодня утром я с ним уже говорил, и он вообще-то предложил мне заниматься собственными делами, держаться от всего этого подальше.

– Но это же его работа, Алекс. Он знает, как и что надо делать.

– Милая, да Майло просто из штанов выпрыгнет, если я расскажу ему, что побывал в Ла-Каса!

– Но этот бедный ребенок – который умственно отсталый… Разве Майло не мог бы что-нибудь на этот счет предпринять?

Я покачал головой:

– Этого недостаточно. Всему обязательно найдется какое-нибудь пристойное объяснение. У Майло есть и свои подозрения – и я готов поспорить, что они посильней, чем он мне выдает, – но он по рукам и ногам связан правилами и процедурами.

– А ты нет, – тихонько проговорила Робин.

– Не волнуйся.

– Сам не волнуйся! Я не собираюсь пытаться тебя остановить. Я имела в виду то, что сказала.

Я отпил еще вина. Горло сжалось, и вяжущая холодная жидкость подействовала успокаивающе.

Она поднялась и встала у меня за спиной, положив мне руки на плечи. Это был жест поддержки, не слишком отличавшийся от того, что я предложил Ракель всего несколько часов назад. Затем протянула руку вниз и поиграла с гребешком волос, вертикально рассекающим мой живот.

– Я здесь, Алекс, если ты нуждаешься во мне.

– Я всегда в тебе нуждаюсь. Но не для того, чтобы втягивать тебя во всю эту свистопляску.

– Для чего бы ты во мне ни нуждался, я здесь.

Я поднялся со стула и притянул ее к себе, целуя в шею, уши, глаза. Робин откинула голову и подвела мои губы к теплому пульсу у основания горла.

– Пойдем-ка лучше в постель, там поуютней, – сказала она.

* * *

Я включил радио и настроил его на волну KKGO[80]. Сонни Роллинз[81] извлекал из своего из саксофона какую-то текучую, как жидкость, сонату. Убавив яркость освещения, я откинул покрывало.

Второй сюрприз за вечер лежал как раз там – простой узкий белый конверт без марки, частично прикрытый подушкой.

– Он уже был здесь, когда ты приехала?

Робин успела снять халат и теперь прижимала его к обнаженной груди, словно ища укрытия, будто конверт был живым дышащим захватчиком.

– Вполне мог. Я не заходила в спальню.

Я открыл его ногтем большого пальца и вытащил единственный листок белой бумаги, сложенный пополам. Ни даты, ни адреса, ни какого-либо отличительного логотипа. Просто белый бумажный прямоугольник, заполненный рукописными строчками, которые пессимистично съезжали вниз. Почерк, тесный и корявый, будто курица лапой, был мне хорошо знаком. Я уселся на край кровати и начал читать.

Дорогой доктор!

Пишу в надежде, что вы будете спать в ближайшем будущем в своей собственной постели и получите возможность это прочесть. Я взял на себя смелость отжать вашу заднюю дверь, чтобы войти и доставить сие послание – надо бы вам поставить замочек получше, кстати.

Сегодня днем я был окончательно освобожден от обязанностей по делу Х.-Г. Сеньор капитан считает, что дело только выиграет благодаря вливанию свежей крови – безвкусный выбор слов принадлежит ему, а не мне. У меня есть серьезные сомнения относительно его истинных мотивов, но никаких рекордных детективных показателей я определенно не добился, так что не в том я положении, чтобы открывать по этому поводу дебаты.

Должно быть, вид у меня при этом известии был довольно потрясенный, поскольку он вдруг проявил сочувствие и предложил мне взять отпуск, проявив хорошее знакомство с моим личным делом: зная, что я накопил очень много неиспользованного отпускного времени, он настоятельно рекомендовал мне воспользоваться им хотя бы частично.

Поначалу я был не слишком-то вдохновлен этим предложением, но по зрелом размышлении оно представилось мне просто превосходным. Я уже нашел себе место под солнцем – прелестный маленький оазис под названием Уакатлан, чуть северней Гвадалахары. Кое-какие предварительные изыскания по междугородней связи открыли, что означенный городишко исключительно хорошо подходит для кого-то с моими отпускными интересами, среди коих не последнее место занимают охота и забрасывание удочек.

Рассчитываю отсутствовать два или три дня.

Телефонная связь там работает через пень-колоду – местные ценят уединение. Позвоню, когда вернусь. Привет Страдивариусу (Страдиваретте?), и держись подальше от всяких заморочек.

Всего хорошего, Майло

Я дал прочитать это Робин. Закончив, она отдала мне письмо обратно.

– Так что – его все-таки вышибли из этого дела?

– Да. Наверняка из-за давления извне. Но Майло едет в Мексику явно только для того, чтобы изучить прошлое Маккафри. Похоже, что когда он туда звонил, то выяснил по телефону достаточно, чтобы ему захотелось копнуть поглубже.

– Он едет за спиной своего капитана.

– Должно быть, чувствует, что дело того стоит.

Майло, конечно, храбрый парень, но и отнюдь не святой мученик. Перспектива остаться без пенсии его столь же не вдохновляет, как и любого другого.

– Тогда ты был прав. Насчет Ла-Каса.

Робин забралась под простыню и натянула ее до подбородка. Поежилась, но явно не от холода.

– Да. – Никогда еще собственная правота не казалась мне столь слабым утешением.

Музыка из радиоприемника, которая до сих пор робко шарилась по углам, вдруг отмочила неожиданный пируэт. К Роллинзу присоединился ударник – и теперь вышлепывал тропическую зорю на своих том-томах. В голову сразу полезли всякие каннибалы и лианы, густо переплетенные змеями. Сушеные головы…

– Обними меня.

Я залез под одеяло рядом с ней, поцеловал ее, обнял и вообще постарался никак не выдавать своих чувств. Но все это время мыслями витал где-то совсем далеко, в полном одиночестве на каком-то замороженном куске тундры, выплывающем прямиком в открытое море.

Глава 19

В ход в вестибюль Западного педиатрического центра украшали мраморные плиты с высеченными на них именами давно почивших благотворителей. Внутри вестибюль был переполнен больными, увечными и обреченными – все варились на медленном огне в бесконечном ожидании, которое представляет собой такую же неотъемлемую часть больниц, как иглы для внутривенных инъекций и плохая еда.

Матери стискивали у своих грудей туго спеленутые свертки, из-под слоев одеял вырывались вопли. Отцы грызли ногти, мудря над страховыми бланками и стараясь не думать о потере своего мужского достоинства, ставшей результатом столкновения с бюрократией. Малышня, способная ходить, ковыляла вокруг, упираясь руками в мрамор, тут же отдергивая их от холода и оставляя за собой грязные сувениры. Громкоговоритель выкликал фамилии, и избранные брели к окошку регистратуры приемного отделения. Голубоволосая дама в зелено-белой полосатой униформе больничного волонтера восседала за справочной стойкой, так же сбитая с толку, как и те, кому ей было поручено содействовать.

В дальнем углу вестибюля дети и взрослые, сидя на пластиковых стульчиках, таращились в телевизор. Тот был настроен на какой-то сериал, действие которого происходило в больнице. У врачей и медсестер на экране были белоснежные, без единого пятнышка, одежды, укладки на головах, безупречные лица и зубы, которые излучали влажные искры, когда эти персонажи в медленных, негромких и рассудительных тонах вели беседы о любви и ненависти, страдании и смерти.

Врачи и медсестры, которые проталкивались через толчею в вестибюле, в большинстве своем куда больше походили на нормальных людей – помятые, раздраженные, с заспанными глазами. Те, что входили, врывались сюда, реагируя на сигналы пейджеров и срочные телефонные звонки. Те, что выходили, проделывали это с проворством сбегающих из тюрьмы заключенных, опасающихся, что в последний момент их перехватит охрана.

На мне был белый халат с больничным пропуском, а в руках портфель, когда автоматические двери разъехались передо мной, а красноносый охранник лет за шестьдесят приветливо кивнул:

– Здравствуйте, доктор.

Войдя в лифт, я спустился в полуподвал вместе с унылой чернокожей парой лет за тридцать и их сыном, чахлым девятилеткой в инвалидном кресле. В бельэтаже к нам присоединилась лаборантка – молодая толстуха с корзиной шприцов, игл, резиновых трубок и стеклянных пробирок, полных рубинового жизненного сиропа. Родители мальчишки в каталке с тоской посмотрели на кровь; ребенок отвернулся к стене.

Об окончании поездки возвестил встряхивающий толчок. Нас изрыгнуло в тускло-желтый коридор. Мои попутчики свернули направо, в сторону лаборатории. Я двинулся в другую сторону, подошел к двери с надписью «Архив историй болезни», открыл ее и вошел.

Со времени моего ухода здесь практически ничего не изменилось. Мне пришлось повернуться боком, чтобы пролезть в узкий проход, прорезанный в набитых медкартами стеллажах высотой от пола до потолка. Никакого тебе компьютера, никакой попытки привлечь высокие технологии, чтобы привести в связную систему десятки тысяч обтрепанных картонных папок. Больницы – это консервативные институты, и прогресс приветствуют не более, чем собака приветствует чесотку.

В конце прохода маячила серая стена. Вплотную к ней восседала сонного вида молодая филиппинка, читая гламурный журнал.

– Вам чем-нибудь помочь?

– Да. Я доктор Делавэр. Мне нужно достать карточку одного моего пациента.

– Вы могли попросить свою секретаршу позвонить нам, и мы бы вам ее отправили.

Ну конечно. Через две недели.

– Рад это слышать, но мне нужно взглянуть на нее прямо сейчас, а моей секретарши еще нет на месте.

– Как фамилия пациента?

– Адамс. Брайан Адамс.

Помещение было разделено по алфавитному принципу. Я выбрал фамилию, которая направила бы ее в дальний конец, к секции «А – К».

– Если вы заполните вот эту форму, я сразу вам ее выдам.

Я заполнил бланк, с поразительной легкостью подделав официальный документ. Девушка даже не удосужилась заглянуть в него и сразу же бросила в разделенный на узкие отсеки металлический ящик. Когда она ушла и скрылась за стеллажами, я метнулся к стороне «Л – Я», порылся среди «Н» – и нашел, что искал. Потихоньку сунул это в портфель и вернулся.

Она пришла через несколько минут.

– У меня тут три Брайана Адамса, доктор. Который ваш?

Я сделал вид, будто внимательно изучаю карточки, и выбрал одну наугад.

– Вот этот.

– Если вы подпишете вот тут, – она вытащила еще один бланк, – я разрешу вам забрать ее на сутки.

– В этом нет нужды. Я посмотрю ее прямо тут.

Напустив на себя ученый вид, я пролистал историю болезни Брайана Адамса, одиннадцати лет, принятого для плановой тонзиллэктомии[82] пять лет назад, поцокал языком, покачал головой, накарябал в блокноте несколько бессмысленных пометок и отдал карточку обратно.

– Спасибо. Вы очень помогли.

Она не ответила, уже вернувшись в мир косметического камуфляжа и одежды, разработанной специально для садоинтеллектуалов.

Я нашел пустой кабинет дальше по коридору, прямо рядом с моргом, запер дверь изнутри и сел, чтобы изучить финальные хроники Гэри Немета.

Последние двадцать два часа своей жизни мальчишка провел в палате интенсивной терапии Западного педиатрического – ни секунды из них в сознании. С медицинской точки зрения дело было ясное: безнадежен. Принявший его интерн вел записи аккуратно и скрупулезно, снабдив их ярлыком «Авто vs. Пешеход», что на причудливом лексиконе медицины делало трагедию похожей на спортивное состязание.

Немет поступил по «Скорой», весь избитый и переломанный, с пробитым черепом; все функции, кроме основных физиологических, отсутствовали. И все же, чтобы отсрочить неизбежное, были потрачены тысячи долларов и заполнено достаточное количество страниц, чтобы создать медицинскую карту толщиной с телефонный справочник. Я пролистал их: заметки медсестер, с их обязательным учетом принятого и выданного наружу, где живой еще ребенок сократился до кубических сантиметров телесных жидкостей, графики аппаратуры жизнеобеспечения, записи о прогрессе – довольно жестокая шутка, – заключения нейрохирургов и неврологов, нефрологов, радиологов и кардиологов, результаты анализов крови, рентгеновские снимки, сведения о сканировании, шунтировании, наложенных швах, внутривенных вливаниях, парентеральном питании, респираторной терапии и, наконец, вскрытии.

Изнутри к обложке был приколот степлером рапорт шерифа – еще один образец жаргонистического редукционизма. На этом столь же заумно-упрощенном диалекте Гэри Немет именовался «П» – потерпевший.

«П» был сбит со спины, когда шел по Малибу-Кэньон-роуд незадолго до полуночи. Он был босиком, в пижаме – желтой, педантично отмечалось в рапорте. Следы торможения отсутствовали, что привело оставившего рапорт помощника шерифа к заключению, что удар был значительной силы. Судя по расстоянию, на которое протащило тело, скорость транспортного средства в момент наезда составляла от сорока до пятидесяти миль в час.

Остальное представляло собой чистую канцелярщину, картонную закуску для какого-то центрального компьютера.

Это был крайне депрессивный документ. Ничего в нем меня не удивило. Даже тот факт, что частным педиатром, официально указанным в качестве лечащего врача Гэри Немета и собственноручно подписавшим свидетельство о смерти, оказался Лайонел Уиллард Тоул, доктор медицины.

Я подсунул карточку под стеллаж с рентгеновскими кассетами и направился к лифту. Двое одиннадцатилеток ускользнули из палаты и затеяли параллельные гонки на инвалидных колясках. Они с воплями пронеслись мимо, мотая над собой трубками капельниц, словно лассо, и мне пришлось уклониться, чтобы избежать столкновения.

Я уже потянулся к кнопке лифта, когда меня вдруг окликнули по имени.

– Эй, Алекс!

Это был главврач, который болтал с парой интернов. Оставив их, он двинулся в мою сторону.

– Привет, Генри.

С тех пор как мы последний раз виделись, он набрал несколько фунтов – щеки нависали прямо над воротничком рубашки. Цвет лица у него был нездорово румяный. Из нагрудного кармана торчали три сигары.

– Какое совпадение! – сказал он, протягивая мне пухлую руку. – Я только собирался тебе звонить.

– Да ну? Насчет чего?

– Давай поговорим у меня в кабинете.

Он плотно закрыл дверь и бросился к своему месту за письменным столом.

– Ну как дела, сынок?

– Отлично.

Папа.

– Так-так. – Он вытащил из кармана сигару и мастурбирующими движениями принялся растирать ее целлофановую обертку. – Не собираюсь ходить вокруг да около, Алекс. Ты знаешь, это не мой способ. Всегда выходить вперед и прямо говорить, что у меня на уме, – вот моя философия. Чтобы люди сразу поняли мою позицию.

– Внимательно слушаю.

– Да. Гм. Не буду вертеть и скажу прямо. – Он всем телом подался ко мне – собравшись то ли блевануть, то ли придать своим словам доверительности. – Я тут… Мы тут получили жалобу насчет твоего профессионального поведения.

Он откинулся в кресле в довольном ожидании – будто мальчишка, который поджег петарду и предвкушает момент, когда она наконец бабахнет.

– Уилл Тоул?

Его брови резко взлетели вверх. Никакого «бабах» не последовало, так что они вновь опустились вниз.

– Так ты в курсе?

– Считайте это обоснованным предположением.

– Да, в общем, ты прав. Он поднял большой шум по поводу гипноза, который ты провел, или еще какой-то подобной фигни.

– Он полон дерьма, Генри.

Его пальцы все так же теребили целлофан. Интересно, подумал я, сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз оперировал.

– Я понимаю твою точку зрения. Однако Уилл Тоул – человек далеко не последний, и его слова не стоит воспринимать как пустую болтовню. Он требует расследования, чего-то вроде…

– Охоты на ведьм?

– Вы ничуть не упрощаете ситуацию, молодой человек.

– Я ничем не обязан Тоулу или кому-то еще. Я в отставке, Генри, или вы забыли? Проверьте, когда я в последний раз получал тут зарплату.

– Я вовсе не хочу сказать…

– А я хочу сказать, что если у Тоула что-то на меня есть, то пусть он все выложит перед советом по здравоохранению. Я в любой момент готов обменяться обвинениями. Гарантирую, что это будет весьма поучительный опыт для всех, кого это касается.

Он вкрадчиво улыбнулся.

– Ты мне нравишься, Алекс. Я тебе все это рассказываю, просто чтобы тебя предостеречь.

– Предостеречь от чего?

– Семья Уилла Тоула пожертвовала сотни тысяч долларов на эту больницу. Они, вполне возможно, оплатили и стул, на котором ты сейчас сидишь.

Я встал.

– Спасибо за предостережение.

Его маленькие глазки затвердели. Сигара сломалась у него в пальцах, рассыпая по столу табачные крошки. Он опустил взгляд на свое потерянное средство релаксации, и на миг мне показалось, что он вот-вот разразится слезами. На кушетке психоаналитика он доставил бы немало веселых минут.

– Ты не настолько независим, как думаешь. Есть еще вопрос твоих больничных привилегий[83].

– Вы хотите сказать, что, поскольку Тоул на меня жалуется, я рискую потерять право практиковать здесь?

– Я хочу сказать: не поднимай волны. Позвони Уиллу, попробуй как-то исправить ситуацию. Он неплохой парень. Вообще-то у вас обоих очень много общего. Он специалист по…

– Бихевиоральной педиатрии. Знаю. Генри, я слышал его строй, и мы не играем в одном оркестре.

– Запомни это, Алекс, – статус психологов среди медицинского персонала всегда был довольно зыбким.

На ум сразу пришел тот его старый спич. Что-то насчет важности человеческого фактора и его сочетания с современными веяниями в медицине. Я уже подумывал, не бросить ли ему его собственные слова в лицо. Но потом посмотрел на это лицо и понял, что все равно без толку.

– Это всё?

У него не нашлось что сказать. Люди его типа редко находят нужные слова, когда беседа выходит за пределы банальностей, двусмысленностей и угроз.

– Хорошего дня, доктор Делавэр, – сказал он.

Я молча удалился, закрыв за собой дверь.

* * *

Вестибюль уже очистился от пациентов и теперь был заполнен группой посетителей из какой-то женской волонтерской группы. На красивых лицах хорошо одетых дамочек ясно читались старые деньги и хорошее воспитание – подросшие девочки из закрытого университетского клуба. Они восторженно внимали какому-то лакею из администрации, который выдавал им заготовленную байку про то, как больница стоит на передовом крае медицинского и гуманитарного прогресса, кивали и всячески пытались не выдавать, насколько им боязно.

Лакей прогонял что-то на тему, что дети – это ресурс будущего. Все, что мне пришло в тот момент на ум, это что юные кости растут лишь в качестве зерна для чьей-то мельницы.

Я отвернулся и отправился назад к лифту.

Третий этаж больницы вмещал массу административных офисов, скомпонованных в форме опрокинутой буквы «Т» – отделанных темным деревом и устланных чем-то похожим по цвету и консистенции на лесной мох. Отдел кадров медицинского персонала располагался в самом низу стебелька этой «Т», в многокомнатном офисе со стеклянными перегородками и видом на Голливудские холмы. Элегантная блондинка за длинным письменным столом была не из тех людей, с которыми я особо жаждал повидаться, но я все-таки подтянул галстук и вошел.

Она подняла взгляд, прикинула – узнавать, не узнавать? – после чего передумала и одарила меня величественной улыбкой. Протянула руку с властной манерой человека, который так долго сидит на одном и том же месте, что полностью проникся иллюзией собственной незаменимости.

– Доброе утро, Алекс.

Ногти у нее были длинные и с таким толстым слоем перламутрового лака, словно на него ушел улов целой флотилии ловцов жемчуга. Я взял ее руку и пожал с той бережностью, к которой та, безусловно, взывала.

– Кора.

– Как славно, что вы зашли. Давненько вас не было видно.

– Да, давно.

– Что, решили вернуться? Я вроде слышала, вы вышли в отставку?

– Нет, не решил. И да, вышел.

– Наслаждаетесь свободой? – Она одарила меня еще одной улыбкой. Да, волосы ее стали еще более блондинистыми, а прическа еще более вульгарной, фигура несколько расплылась, но, упакованная в зеленоватый трикотаж, который устрашил бы кого-нибудь не столь героических пропорций, выглядела она по-прежнему первоклассно.

– Наслаждаюсь. А вы?

– Да вот, как видите – все тем же самым делом занимаюсь. – Кора вздохнула.

– Наверняка потому, что отлично с ним справляетесь.

На мгновение мне показалось, что лесть была ошибкой. Ее лицо посуровело, и на нем появилось несколько новых морщинок.

– Мы-то знаем, – продолжал я, – на ком тут на самом деле все держится.

– Ой, да ладно! – Она притворно отмахнулась наманикюренной ручкой – словно веером, украшенным мелкими ракушками по краям.

– Вот уж точно не на врачах. – Я едва сдержался, чтобы не добавить «дружочек».

– Скажете тоже! Просто удивительно – двадцать лет проучились, а здравого смысла… Я всего лишь бессловесный раб на зарплате, хотя и вправду знаю, где тут и что.

– Как-то не могу представить вас в роли рабыни, Кора.

– Ну, я не знаю… – Ресницы, густые и черные, как вороньи перья, целомудренно опустились.

Ей было уже хорошо за сорок, и в безжалостном свете люминесцентных трубок были прекрасно видны все эти года до последнего. Но Кора была неплохо сложена и по-прежнему довольно миловидна – одна из тех женщин, что сохраняют очертания юности, а не текстуру. Когда-то, сто лет назад, она и вовсе казалась мне девчонкой, веселой и упругой, когда мы с ней кувыркались на полу архива с историями болезни. Это был чисто одноразовый перепихон, за которым сразу же последовал взаимный бойкот. А теперь она опять вовсю флиртовала – память очистилась с ходом времени.

– Вас тут не обижают? – спросил я.

– Да вроде жить можно. Хотя сами знаете, что за публика эти врачи.

В ответ я лишь ухмыльнулся.

– Я тут вроде мебели, – сказала Кора. – Если они надумают переезжать в другой офис, то прихватят меня вместе со столами и стульями.

Я оглядел ее тело с ног до головы.

– Не думаю, что кто-нибудь примет вас за мебель.

Кора нервно рассмеялась и смущенно прикоснулась к своим волосам.

– Спасибо.

Вынужденная взглянуть на себя со стороны, она, видно, осталась недовольна увиденным, поскольку быстро переключила внимание на меня.

– Так зачем пожаловали?

– Да вот, подчищаю концы – несколько историй болезни надо закрыть, бумажки кое-какие написать… И с почтой разобраться. Запутался уже, кому отвечал, кому нет… По-моему, я получал извещение о просрочке уплаты больничного сбора.

– Не припомню, чтобы я вам такое посылала – наверное, кто-то из девочек… Меня не было месяц. Ложилась на операцию.

– Жаль это слышать, Кора. Всё в порядке?

– Женские проблемы. – Она улыбнулась. – Они сказали, что все обойдется.

Выражение ее лица говорило, что, по ее мнению, «они» были низкими лжецами.

– Рад слышать.

Мы сцепились взглядами. На какую-то секунду мне показалось, что Кора опять выглядит лет на двадцать – невинной и подающей надежды. Она повернулась ко мне спиной, словно желая законсервировать этот образ у меня в голове.

– Давайте посмотрю ваше личное дело.

Кора встала, выдвинула ящик черного лакированного канцелярского шкафа и положила на стол синюю папку.

– Нет, – сказала она. – У вас все уплачено. Через пару месяцев получите извещение за следующий год.

– Спасибо.

– Не за что.

Она вернула папку на место.

– Как насчет кофейку? – небрежно спросил я.

Кора посмотрела на меня, потом на часы.

– Перерыв у меня только в десять… Но какого черта, живем только раз, точно?

– Точно.

– Дайте я только загляну в комнату для девочек и немножко освежусь.

Она взбила волосы, подхватила сумочку и вышла из кабинета в туалет на противоположной стороне коридора.

Когда я увидел, что дверь закрылась, то сразу метнулся к канцелярскому шкафу. Ящик, который она выдвигала, был обозначен «Медперсонал А – Г». Двумя ящиками ниже я нашел то, что мне требовалось. Находка сразу же полетела в старый портфель.

Когда Кора вышла – взволнованная, розовая, симпатичная и пахнущая пачулями, – я уже ожидал ее возле двери. Подставил ей руку, и она взяла меня за локоть.

За больничным кофе я слушал ее рассказы. Про ее развод – семилетнюю рану, которая никогда не заживет, – дочку-подростка, сводящую ее с ума, наступая ровно на те же грабли, на которые она сама наступала в юности, проблемах с машиной, равнодушии начальства и вообще про то, сколько в жизни всяких несправедливостей.

Это было странное чувство – впервые по-настоящему узнавать женщину, в чье тело ты когда-то входил. Современные ритуалы спаривания – это прежде всего зашифрованная словесная игра, полная недомолвок и недосказанностей, и в ее горестных рассказах было куда больше интимности, чем в банальном раздвигании ног.

Мы расстались друзьями.

– Заскакивай как-нибудь, Алекс.

– Обязательно.

Я пошел к автостоянке, дивясь той легкости, с какой мне удалось нацепить плащ двуличности. Чем я всегда перед собой гордился, так это своей безукоризненной честностью. Но за последние три дня отлично овладел искусством тайной кражи, подглядывания, умалчивания правды, беспардонного вранья и манипулирования чужими эмоциями ради собственной выгоды.

Должно быть, ко всему этому у меня давно был тайный талант.

Я поехал в один уютный итальянский кабачок в Западном Голливуде. Ресторан только что открылся, и я был совсем один в своей кабинке в дальнем углу. Заказал телятину в винном соусе, лингвини с маслом и чесноком на гарнир и бутылку «Курз».

Шаркающий официант принес пиво. В ожидании еды я открыл портфель и изучил свою добычу.

Личное дело Тоула состояло из более чем сорока страниц. Большинство из них представляли собой ксерокопии его дипломов, сертификатов и наград. Автобиография представляла собой двадцать страниц бахвальства, практически не подкрепленного научными публикациями – он выступил соавтором одного коротенького доклада, когда был интерном, и с тех пор ничего, – и заполненного в основном ссылками на всякие теле- и радиоинтервью и выступления перед активистами церковных приходов, волонтерами Ла-Каса и других подобных организаций. И все же Тоул был полным клиническим профессором в медицинской школе. Вот вам и недостаток академического рвения!

Официант принес салат и корзинку с хлебом. Одной рукой я подхватил салфетку, другой стал возвращать папку в портфель, как вдруг что-то на первой странице резюме привлекло мое внимание.

В графе «высшее образование» он указал Джедсон-колледж, Бельвью, штат Вашингтон.

Глава 20

Приехав домой, я позвонил в «Лос-Анджелес таймс» и попросил к телефону Неда Бьонди из редакции городских новостей. Бьонди играет там первую скрипку – низенький нервный тип прямо из «Первой полосы»[84]. Несколько лет назад я лечил его дочь-подростка от нервной анорексии. Журналистская зарплата – в сочетании со склонностью регулярно ставить не на ту лошадь в Санта-Анита – не позволяла ему вовремя оплачивать лечение, но девчонка действительно дошла до ручки, и я не стал муссировать этот вопрос. Ему понадобилось целых полтора года, чтобы закрыть долг. Его дочь успешно оправилась – после того как я несколько месяцев слой за слоем счищал с нее корку самоненавистничества, на удивление окостеневшую для человека всего семнадцати лет от роду. Я хорошо ее помнил: долговязую темненькую девчушку в обтягивающих шортах и футболках, которые лишь подчеркивали скелетоподобное состояние ее тела, – девчушку с пепельным лицом и тонкими, как тростинки, ножками, чьи глубокие, темные периоды задумчивого молчания иногда вдруг перемежались неожиданными всплесками гиперактивности, во время которых она была готова выступить в любом виде олимпийских состязаний на три калории в день.

Я устроил ее госпитализацию в Западный педиатрический, в котором она провела две недели. Это, плюс месяцы психотерапии, наконец-то проняло ее, позволив найти общий язык с матерью, которая была слишком красива, с братом, который был излишне атлетичен, и отцом, который был чересчур остроумен…

– Бьонди.

– Нед, это Алекс Делавэр.

Ему понадобилась секунда, чтобы узнать меня только по имени, без титула.

– Доктор! Как вы?

– Хорошо. Как Энн-Мари?

– Отлично. Заканчивает первый курс в Уитон-колледже – в Бостоне. Пока что в основном на пятерки, хотя из-за нескольких четверок тоже не паникует. Относится к себе по-прежнему слишком сурово, но вроде как понемногу приспосабливается к взлетам и падениям жизни, как вы это называете. Вес стабильно держится – ровно сто два фунта[85].

– Превосходно. Передавайте привет, когда будете с ней разговаривать.

– Обязательно передам. Молодец, что позвонили.

– Ну, вообще-то это нечто большее, чем диспансерное наблюдение.

– Да? – В голосе его появилась лисья острота. У того, кто зарабатывает себе на жизнь, заглядывая за запертые двери, перцептивная вигильность уже на уровне рефлекса.

– Хочу попросить об одной услуге.

– Выкладывайте.

– Сегодня вечером я лечу на север, в Сиэтл. Мне нужно добыть кое-какие академические справки из небольшого колледжа в тамошних краях. Джедсона.

– Эй, это несколько не то, на что я рассчитывал! Я думал, вам нужно пропиарить какую-нибудь книжку в воскресном выпуске или что-нибудь в этом духе… А это звучит серьезно.

– Это и в самом деле так.

– Джедсон… Знаю его. Энн-Мари собиралась поступать туда – мы решили, что маленький колледж будет меньше на нее давить, – но там на тридцать процентов дороже, чем в Уитоне, Риде или Оберлине, и по деньгам они не двигаются. А на что вам их справки?

– Не могу сказать.

– Доктор! – Нед расхохотался. – Пардон за выражение, но вы как та баба – дразните, а не даете. Совать нос не в свои дела – это моя профессия. Потрясите передо мной чем-нибудь странным и интригующим, и у меня тут же встает.

– А с чего вы взяли, что тут есть что-то странное?

– Доктора, которые хотят пролезть в закрытые архивы, – уже само по себе странно. Обычно это к мозгоправам пытаются залезть, если мне память не изменяет.

– Я не могу сейчас вдаваться в подробности, Нед.

– Я хорошо умею хранить секреты, док.

– Нет. Не сейчас. Просто доверьтесь мне. Как раньше.

– Это удар ниже пояса, док.

– Знаю. И не стал бы бить вас под ложечку, если б это не было так важно. Мне действительно нужна ваша помощь. Я тут вроде как напал на что-то – а может, и нет. Если это так, вы будете первым, кто про это узнает.

– Что-то крупное?

Я на секунду задумался.

– Возможно.

– О’кей. – Бьонди вздохнул. – Так чего вы от меня хотите?

– Мне нужна возможность на вас сослаться. Если кто-то позвонит, просто подтвердите мою историю.

– И что за история?

Он выслушал.

– Да вроде все достаточно безобидно. Конечно, – жизнерадостно добавил Нед, – если вы спалитесь, то я наверняка останусь без работы.

– Я буду осторожен.

– Угу. Да ладно – я давно уже мечтаю получить золотые часы от благодарных коллег.

Наступила пауза – словно Бьонди фантазировал, что будет делать после отставки. Очевидно, увиденное ему пришлось не по вкусу, поскольку когда он вновь вернулся на линию, то принялся с новым пылом жаловаться на репортерский приапизм[86]:

– Да я же с ума сойду, гадая, что тут да как! Вы точно не хотите хотя бы намекнуть, что затеваете?

– Увы – не могу, Нед.

– Ну хорошо, хорошо! Ладно, прядите свою пряжу и держите меня в голове, когда свяжете свитер.

– Обязательно. Спасибо.

– Ой, блин, только не надо меня благодарить; мне по-прежнему жутко неловко, что я столько времени с вами расплачивался! Сейчас смотрю на свою малышку – и вижу розовощекую, улыбающуюся молодую даму, настоящую красавицу. Она все еще худовата на мой вкус, но всяко не ходячий труп, как раньше. Она теперь нормальная – по крайней мере, насколько я могу судить. Она теперь умеет улыбаться. Я ваш должник, доктор.

– Держитесь, Нед.

– Вы тоже.

Я повесил трубку. Слова благодарности Бьонди заставили меня на миг усомниться в своевременности похорон моей профессиональной карьеры. Но потом я подумал об окровавленных трупах, и сомнение, не успев даже размять ноги, опять послушно полезло в заднюю дверь катафалка.

* * *

Потребовалось несколько фальстартов и остановок, чтобы выйти на нужного человека в Джедсон-колледже.

– Отдел общественных связей, миз Доплмайер.

– Миз Доплмайер, это Алекс Делавэр. Я корреспондент «Лос-Анджелес таймс».

– Чем могу служить, мистер Делавэр?

– Я готовлю материал про небольшие колледжи на Западе – с упором на учебные заведения, которые не слишком хорошо известны, но тем не менее обеспечивают весьма высокий уровень образования. Клермонт, Оксидентал, Рид и так далее. Мы бы хотели включить в этот перечень и Джедсон.

– О, в самом деле? – Она явно удивилась, словно бы впервые кто-то оценил уровень образования в Джедсоне как весьма высокий. – Это было бы очень хорошо, мистер Делавэр. Буду рада прямо сейчас поговорить с вами и ответить на любые вопросы, которые могут у вас возникнуть.

– Вообще-то это не совсем то, что я задумал. Я нацелен на несколько более личный подход. Мой редактор заинтересован не столько в статистике, сколько, так сказать, в живой картинке. Основной лейтмотив статьи в том, что небольшие колледжи предлагают тот градус личного контакта – я бы даже сказал, интимности, – которого так не хватает в больших университетах.

– Совершенно с вами согласна.

– Так что я лично посещаю кампусы и беседую с персоналом и студентами – набираюсь личных впечатлений. Исповедую, так сказать, импрессионистский подход.

– Прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. Хотите, что называется, добавить человечинки.

– Вот именно. Вы просто изумительно выразили мою мысль.

– Я два года проработала в одном специализированном издании в Нью-Джерси.

В глубине души каждого пиарщика прячется журналистский гомункул, нетерпеливо ждущий, когда его выпустят, чтобы оглушительно гаркнуть в ухо всему миру: «Ура, сенсация, мы первые!»

– А-а, родственная душа…

– Ну, с журналистикой я вообще-то уже рассталась, хотя и в самом деле время от времени подумываю вернуться.

– Это не способ разбогатеть, но эта профессия позволяет мне ощутить, что я действительно живу полной жизнью, миз Доплмайер.

– Маргарет.

– Маргарет. Я планирую сегодня вечером прилететь, и вот подумываю, нельзя ли мне завтра заехать и нанести вам визит.

– Дайте проверю. – Я услышал шуршание бумаги. – Как насчет одиннадцати?

– Отлично.

– Не хотите, чтобы я как-то специально подготовилась?

– Первое, на что мы смотрим, – это что происходит с выпускниками небольших колледжей. Мне было бы интересно послушать про каких-нибудь ваших заметных питомцев. Врачей, адвокатов – такого вот все рода.

– У меня еще не было возможности всесторонне ознакомиться с реестром выпускников – я здесь всего несколько месяцев. Но я поспрашиваю и выясню, кто вам может помочь.

– Буду вам очень признателен.

– Как с вами в случае чего можно связаться?

– Я-то в основном мотаюсь. Но если что, всегда можно передать что-нибудь через моего коллегу в «Таймс», Эдварда Бьонди.

Я дал ей телефона Неда.

– Очень хорошо. Договорились – завтра в одиннадцать. Колледж расположен в Бельвью, совсем недалеко от Сиэтла. Вы знаете, где это?

– На восточной стороне озера Вашингтон?

Много лет назад, выступая в качестве приглашенного лектора в Вашингтонском университете, я не раз бывал дома у представителя принимающей стороны в Бельвью. Запомнилась эта местность как спальный район верхушки среднего класса – район агрессивно модернистских домов, четко очерченных лужаек и приземистых торговых центров, занятых лавками дорогих деликатесов, антикварными галереями и галантерейными магазинами с заоблачными ценами.

– Совершенно верно. Если поедете из центра, выезжайте по шоссе один-пять на пятьсот двадцатую, которая уходит на понтонный мост Эвергрин-пойнт. Как переедете по мосту на восточный берег, сразу сворачивайте к югу возле парка Фейрвезер и так и поезжайте вдоль берега. Джедсон – в Мейденбауэр-бэй, прямо по соседству с яхт-клубом. Я на первом этаже Креспи-холла. Вы останетесь на обед?

– Пока не знаю. Как время разложится.

И что я найду.

– Я кое-что приготовлю для вас, просто на всякий случай.

– Вы так добры, Маргарет…

– Для собрата-журналиста – все, что угодно, Алекс.

* * *

Следующей я позвонил Робин. Ей понадобилось девять гудков, чтобы ответить.

– Привет. – Она запыхалась. – У меня большая пила работала, не слышала. Что случилось?

– Мне надо отъехать на пару деньков.

– На Таити, без меня?

– Не столь романтично. В Сиэтл.

– О! Детективная работа?

– Назовем это биографическим исследованием.

Я сообщил ей, что Тоул учился в Джедсоне.

– А ты действительно преследуешь этого типа!

– Это он меня преследует. Когда сегодня утром я был в Западном педиатрическом, Генри Брук перехватил меня в коридоре и продемонстрировал не слишком-то прикрытую версию старого доброго выкручивания рук. Похоже, что Тоул обсуждает мою этику на публике. Постоянно вылезает на поверхность, словно поганка после дождя. У них с Крюгером одна альма-матер – вот потому-то мне и захотелось побольше узнать про увитые плющом залы Джедсона.

– Давай я поеду с тобой.

– Нет. Это чисто деловая поездка. Я возьму тебя в настоящий отпуск, когда все это закончится.

– Ладно, – неохотно произнесла Робин. – Буду скучать по тебе.

– Я тоже буду скучать. Я люблю тебя. Береги себя.

– Ты тоже. Люблю тебя, милый. Пока-пока!

– Пока!

* * *

Сев на десятичасовой рейс в международном аэропорту Лос-Анджелеса, ровно в 23:25 я уже приземлился в аэропорту Сиэтл-Такома. У стойки «Хертц» забрал ключи от прокатной «Новы». Это, конечно, не «Севиль», но радиоприемник с FM-диапазоном тут имелся, и кто-то оставил его на волне станции, передающей классическую музыку. Из динамика на приборной панели медленно полилась органная фуга Баха в минорном ключе, и я не стал ее выключать – музыка вполне соответствовала моему настроению. Я подтвердил свою бронь в «Уэстине», выехал из аэропорта, вырулил на автостраду «Интерстейт» и направился к центру Сиэтла.

Небо было холодным и твердым, как вороненая сталь пистолета. Через несколько минут после того, как я двинулся в путь, пистолет доказал, что заряжен: выстрелил громом и молнией, и с неба полилась вода. Вскоре уже вовсю бушевал один из этих злобных северо-западных ливней, который превратил многие мили автострады в одну сплошную автомойку самообслуживания.

– Добро пожаловать на тихоокеанский Северо-Запад, – пробормотал я про себя.

По обе стороны дороги непроницаемыми рядами росли сосны, элегантные и пушистые. Освещенные светом звезд рекламные плакаты рекламировали сельские мотели и закусочные, предлагающие «завтрак лесоруба». Если не считать длинных лесовозов, стонущих под грузом бревен, я был единственным путешественником на всей дороге. Подумалось, как хорошо было бы сейчас направляться в какую-нибудь уютную бревенчатую избушку: рядом со мной Робин, багажник набит рыболовными снастями и провизией… Я почувствовал внезапный укол одиночества и жаждал человеческого контакта.

Доехал я до центра вскоре после полуночи. Отель «Уэстин» вздымался передо мной, будто гигантская медицинская пробирка из стекла и стали над темной лабораторией города. Мой номер на семнадцатом этаже оказался вполне приличным, с видом на залив Пьюджет-саунд и порт на западе и озеро Вашингтон и острова на востоке. Стряхнув туфли, я растянулся на кровати – усталый, но слишком взвинченный, чтобы уснуть.

Включив телевизор, застал конец заключительного выпуска новостей по какому-то местному каналу. Ведущий с деревянной челюстью и бегающими глазами совершенно обезличенно излагал события дня, с одинаковым выражением вещая о массовом убийстве в Огайо и о результатах хоккейного матча. Я оборвал его на полуслове, выключил свет, в темноте разделся и таращился на огоньки причала, пока не провалился в сон.

Глава 21

От прибрежной дороги кампус Джедсона ограждала тысяча ярдов густого, как джунгли, леса. В одном месте лес раздавался, уступая место двум каменным колоннам с высеченными на них римскими цифрами – началу мощеной дороги, ведущей к центру студгородка. Дорога заканчивалась круглым кольцом с рябыми солнечными часами под огромной сосной по центру.

На первый взгляд Джедсон напоминал один из тех маленьких колледжей на Востоке, которые всеми силами стремятся походить на карликовые Гарварды. Здания из выветренного кирпича щеголяли каменными и мраморными карнизами, сланцевыми и медными крышами – построенные в ту эпоху, когда труд был дешев, а замысловатая лепнина, огромные арки, горгульи и богини были в порядке вещей. Даже плющ, что спадал со сланцевых шпилей и облизывал кирпич – фигурно выстриженный, чтобы обойти глубоко утопленные окна с узорчатыми переплетами, – выглядел вполне натурально.

Кампус, оказавшийся совсем крошечным – разве что в половину квадратной мили, изобиловал прячущимися в тени деревьев горками, обсаженными рядами дубов, сосен, ив, вязов и берез, и выложенными мрамором площадками с каменными скамейками и бронзовыми памятниками. Все очень традиционно, пока вы не посмотрите на запад и не увидите стерильные газоны, спускающиеся к гавани частного яхт-клуба за ними. У причалов стояли обтекаемые, с тиковыми палубами посудины от пятидесяти футов и крупнее, увешанные экранами сонаров и радаров и ощетинившиеся пучками антенн: явно двадцатый век, вне всяких сомнений, Восточное побережье.

Дождь перестал, и из-под угольно-серых складок неба выпал желтый треугольник солнечного света. В нескольких милях от гавани армада парусных яхт нарезала воду, похожую на смятую станиоль. Лодки вроде как репетировали какого-то рода церемонию, поскольку все друг за другом огибали один и тот же буй и тут же разворачивали возмутительно яркие спинакеры[87] – оранжевые, пурпурные, алые и зеленые, словно хвостовые перья выводка тропических птиц.

На справочной стойке лежала закатанная в пластик карта, и я сверился с ней, чтобы определить местонахождение Креспи-холла. Проходящие мимо студенты казались довольно тихой публикой – большей частью круглолицые, розовощекие и льноволосые, с цветом глаз в пределах одного и того же спектра, от светло-голубого до темно-синего. Дорогие, но будто откуда-то из эпохи Эйзенхауэра прически. Брюки сплошь с манжетами, на пенни-лоферах действительно сияют пенни, а аллигаторов на рубашках с лихвой хватает на еще один Эверглейдс[88]. Адепт евгеники[89] испытал бы гордость при виде прямых спин, крепких мышц и надменно поджатых губ этих отпрысков фамильных поместий. Я почувствовал себя так, будто умер и угодил прямиком в Арийский Рай.

Креспи-холл оказался трехэтажным ромбоидом с ионическими колоннами из покрытого варикозными венами мрамора. Отдел общественных связей прятался за дверью из красного дерева, обозначенной золотыми трафаретными буквами. Когда я ее открыл, она ощутимо скрипнула.

Маргарет Доплмайер выглядела как одна из тех долговязых костлявых теток, что обречены коротать свой век в девицах. Она попыталась упрятать свое неуклюжее тело в похожий на палатку костюм из коричневого твида, но острые углы так и оставались торчать из него со всех сторон. У нее были лошадиное лицо с крупной челюстью, бескомпромиссные губы и красновато-каштановые волосы с совершенно несочетаемой со всем прочим девчоночьей челочкой. Кабинет был едва ли вместительней салона моей машины – общественные связи явно не относились к основным заботам отцов-основателей Джедсона, – и ей пришлось протискиваться между краем стола и стенкой, чтобы выйти мне навстречу. Этот маневр выглядел бы неуклюже и в исполнении Павловой, ну а Маргарет Доплмайер так и вовсе чуть не рухнула, за что-то запнувшись. Я мысленно пожалел ее, но постарался этого не показывать – выглядела она лет на тридцать пять, а в этом возрасте женщины вроде нее уже выучиваются лелеять уверенность в собственных силах. Способ ничем не хуже других, чтобы справляться с одиночеством.

– Здравствуйте! Вы, должно быть, Алекс.

– Да, это я. Рад познакомиться, Маргарет.

Рука у нее была толстой, твердой и почему-то покрасневшей – то ли от частого заламывания, то ли от частого мытья, даже не знаю.

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Я взял стул с реечной спинкой и без особых удобств уселся.

– Кофе?

– Не откажусь. Со сливками.

Позади ее письменного стола стоял небольшой столик с электроплиткой. Она налила кофе в кружку и подала мне.

– Что-нибудь решили насчет обеда?

Перспектива смотреть на нее поверх стола еще целый час меня особо не вдохновляла. Дело было не в ее угловатой фигуре и не в ее суровом лице. Она явно жаждала рассказать мне историю своей жизни, а я был не в настроении забивать голову посторонним материалом. И ответил отказом.

– Может, тогда просто перекусите?

Она придвинула мне поднос с сыром и крекерами, выглядя в роли гостеприимной хозяйки довольно неуклюже. Интересно, подумал я, с чего ее вдруг потянуло в пиар? Библиотечное дело казалось для нее более подходящим занятием. А потом мне пришло в голову, что пиарщик в Джедсоне наверняка сродни тому же библиотекарю – сидячая работа за столом с вырезками и почтой и совсем мало контактов с живыми людьми.

– Спасибо.

Я проголодался, а сыр оказался очень даже ничего.

– Итак. – Она обвела взглядом свой стол, нашла очки и надела их. За стеклами глаза ее стали больше и почему-то мягче. – В общем, вы хотите ощутить дух Джедсона.

– Совершенно верно – хочу его понюхать и попробовать на вкус.

– Это довольно уникальное место. Сама я из Висконсина – училась в Мэдисоне, вместе с еще сорока тысячами студентов. А здесь всего две тысячи. Все друг друга знают.

– Типа как одна большая семья. – Я вытащил блокнот и ручку.

– Да. – При слове «семья» губы ее недовольно поджались. – Можно сказать и так.

Порывшись в бумагах, она принялась декламировать:

– Джедсон-колледж был основан Джосианом Т. Джедсоном, шотландским иммигрантом, нажившим состояние на шахтах и железных дорогах, в одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. За три года до того, как был основан Университет Вашингтона, так что на самом-то деле мы – старейшее высшее учебное заведение в городе. Намерением Джедсона было создать на свои средства такой учебный институт, в котором традиционные ценности сосуществовали бы бок о бок с преподаванием основных искусств и научных дисциплин. До настоящего дня основное финансирование колледжа осуществляется благодаря ежегодным выплатам из Джедсоновского фонда, хотя существуют и другие источники.

– Я слышал, плата за обучение здесь довольно высокая.

– Плата, – она нахмурилась, – составляет двенадцать тысяч долларов в год, плюс проживание, регистрация и прочие сборы.

Я присвистнул.

– А у вас есть стипендии?

– Ежегодно выделяются средства на небольшое количество стипендий для заслуживающих того студентов, но какой-либо постоянной программы финансовой поддержки нет.

– Тогда нет и интереса привлекать студентов из более широкой социально-экономической прослойки?

– В принципе нет.

Она сняла очки, отложила заготовленные материалы в сторону и близоруко уставилась на меня.

– Я надеюсь, мы не будем особо углубляться в рассмотрение данного вопроса.

– Почему так, Маргарет?

Она подвигала губами, пробуя несколько невысказанных слов на вкус, и отвергла их все до единого. В конце концов произнесла:

– По-моему, это намечалось как материал, основанный на впечатлениях. Что-то позитивное.

– Такой и будет. Просто стало любопытно.

Я уже тронул некий нерв, и это вряд ли особо пошло на пользу, поскольку сейчас меньше всего мне требовалось напрягать свой источник информации. Но что-то в том напыщенном классовом самодовольстве, которым здесь буквально пропиталось все вокруг, жутко меня раздражало, отчего было трудно оставаться паинькой.

– Понятно.

Она опять надела очки, подхватила свои бумаги, проглядела их и поджала губы.

– Алекс, можно поговорить с вами не под запись – просто как один пишущий человек с другим?

– Конечно. – Я закрыл блокнот и убрал ручку в карман пиджака.

– Даже не знаю, как все это подать… – Она теребила твидовый лацкан, закручивая грубую ткань и опять разглаживая ее. – Эта статья, этот ваш визит – администрация все это особо не приветствует. Как вы уже наверняка догадались по «великолепию» нашего окружения, пиар – это отнюдь не то, чего в Джедсоне жаждут заполучить любой ценой. После того как вчера поговорила с вами, я рассказала начальству о вашем приезде – думала, что они будут более чем довольны. На самом же деле все оказалось наоборот. Меня отнюдь не похлопали по спине.

Она надула губы, словно ребенок после несправедливо полученного нагоняя.

– Я не намерен создавать вам проблемы, Маргарет.

– Как знать… Как я уже сказала, я здесь новенькая. Они тут всё делают по-другому. Это совершенно другой образ жизни – тихий, консервативный. Есть непреходящее качество этого места.

– А как, – спросил я, – колледж привлекает студентов, не привлекая к себе внимания?

Она пожевала губу.

– Я действительно не хочу в это углубляться.

– Маргарет, это не для записи. Давайте без ненужных обструкций.

– Это не важно, – настаивала она, но ее грудь вздымалась, а в плоских, увеличенных стеклами очков глазах проглядывало сомнение. Внутри ее явно зрел некий конфликт. На этом конфликте я и решил сыграть.

– Тогда о чем переживать? Мы, пишущие, должны быть откровенны хотя бы друг с другом. Цензоров у нас и без того хватает.

Она достаточно надолго задумалась на этими словами. На лице ее ясно отражалось происходящее где-то в голове перетягивание каната, и я не мог не почувствовать себя последней сволочью.

– Я не хочу отсюда уходить, – наконец произнесла Маргарет. – У меня чудесная квартирка с видом на озеро, мои кошки, мои книги… Я не хочу потерять… все потерять. Я не хочу, чтобы пришлось собирать вещички и двигать обратно на Средний Запад. Туда, где на многие мили сплошная плоскость без единого бугорка и при этом никакой перспективы. В общем, вы понимаете.

Ее манеры и тон выдавали внутренний надлом – мне это было хорошо знакомо, поскольку я не раз видел такое у своих бесчисленных пациентов во время психотерапии, прямо перед тем, как начинает рушиться внутренняя защита. Она собиралась дать себе волю, и я был готов ей в этом помочь – чертов манипулятор, вот я кто после этого…

– Вы понимаете, о чем я говорю? – спрашивала она.

И я услышал свой собственный ответ, гладкий, как масло:

– Ну конечно же понимаю!

– Все, что я вам скажу, должно остаться конфиденциальным. Не для печати.

– Обещаю. Я обычный очеркист. Меня не прельщают лавры Вудворда или Бернштейна[90].

На крупном, мягком лице возникла неуверенная улыбка.

– Правда? А вот меня прельщали, давным-давно. После четырех лет в студенческой газете в Мэдисоне я мечтала, что когда-нибудь стану журналистом года. После выпуска целый год ничего не писала – работала официанткой. Я это просто ненавидела. Потом устроилась в собачий журнал, писала всякие ути-пути-пресс-релизы про пуделей и шнауцеров. Этих маленьких тварей приводили в редакцию для фотосессий, и те гадили прямо на ковер. Он весь провонял. Потом так сложилось, что целых два года пришлось освещать профсоюзные собрания и прочие подобные шабаши в Нью-Джерси, и это окончательно выдавило из меня все остатки иллюзий. Теперь мне хочется только одного – покоя.

И снова очки легли на стол. Она закрыла глаза и помассировала виски.

– Если хорошенько задуматься, то только этого хочет любой из нас, – тихонько произнес я.

Маргарет открыла глаза и присмотрелась в моем направлении. Судя по тому, как она щурилась, я наверняка представлялся ей просто размытым пятном. Я постарался выглядеть как заслуживающее доверия размытое пятно.

Она бросила в рот два кусочка сыра и измолола их в пыль своими выдающимися челюстями. Затем произнесла:

– Не думаю, что все это может пригодиться вам для статьи. Особенно если вы задумали что-то хвалебное.

Я выдавил смех.

– Теперь, когда вы меня заинтересовали, давайте не будем останавливаться на полпути.

Маргарет улыбнулась.

– Как коллега с коллегой?

– Как коллега с коллегой.

– Ох, – вздохнула она. – Думаю, большого греха не будет.

* * *

– Для начала, – растолковала мне Маргарет между двумя большими кусками сыра, – нет, Джедсон не заинтересован в привлечении людей со стороны, и точка. Да, это колледж, но лишь по названию и формальному статусу. А вот что Джедсон представляет собой на самом деле – с функциональной точки зрения, – так это нечто вроде изолятора. Место, в которое привилегированные классы могут на четыре года засунуть своих деток, прежде чем мальчики войдут в папин бизнес, а девочки выйдут замуж за мальчиков, превратятся в образцовых домохозяек и вступят в «Младшую лигу»[91]. Парни в основном специализируются на бизнесе или финансах, девушки – на истории искусств или домашней экономике. Излишними знаниями тут никто никого не напрягает – на троечку тянут, и ладно. Лишь бы диплом потом можно было всучить. Шибко умные тут никому не нужны. Те, кто посмышленей, могут продолжить учебу в юридической или медицинской школе. Но когда они там отучатся, все равно попадут в ту же обойму.

Говорила она с горечью – серая мышка, описывающая прошлогодний студенческий бал, на котором все время простояла у стенки.

– Средний доход семей, отправляющих сюда своих детей, – больше ста тысяч долларов в год. Только подумайте об этом, Алекс. Все баснословно богаты. Видели причал?

Я кивнул.

– Эти плавучие игрушки принадлежат студентам. – Она сделала паузу, будто так и не могла в это поверить. – Парковка выглядит как пит-стоп Гран-при Монте-Карло. Эти детки носят кашемир и замшу, даже когда собираются поваляться на травке.

Одна из ее грубых шероховатых рук нашла другую и теперь нервно разминала ее. Она так обводила глазами стены крошечного кабинетика, словно те были напичканы подслушивающими устройствами. Интересно, подумал я, с чего ей так нервничать? Ну да, Джедсон – для богатеньких детишек. Стэнфорд тоже начинал с такого и вполне мог кончить схожим застоем, если бы кто-то не решил, что недопуск сюда одаренных евреев, азиатов и прочих людей со смешными фамилиями и высоким ай-кью со временем приведет к академической энтропии.

– Быть богатым – не преступление, – заметил я.

– Дело не только в этом. Вместе с этим идет совершеннейшее равнодушие. Моя хата с краю – ничего не знаю. В Мэдисоне я училась в шестидесятых. Тогда чуть ли не у каждого было чувство социальной причастности. Чуть ли не каждый был активистом. Мы боролись за то, чтобы прекратить войну. Теперь вот люди борются за ядерное разоружение. Университет мог бы стать настоящей оранжереей совести. А на этой почве абсолютно ничего не растет.

Я представил ее пятнадцать лет назад, в мешковатых штанах цвета хаки и свитере, марширующую и выкрикивающую речовки. Радикализм вел заранее проигранную битву с реальной жизнью, разъедаемый изнутри собственным пустословием. Но Маргарет по-прежнему время от времени чувствовала укол ностальгии…

– Это особенно тяжело сказывается на профессорско-преподавательском составе, – продолжала она тем временем. – Я не имею в виду «старую гвардию». Я про «младотурков» – они и вправду так себя называют. Приходят сюда из-за нынешней ситуации на рынке труда, со своим типично академическим идеализмом и либеральными взглядами, и удерживаются от силы два, может, три года. Это отупляет, это полная интеллектуальная деградация – не говоря уже о том, насколько обидно получать пятнадцать тысяч долларов в год, когда один только гардероб любого из студентов стоит куда дороже.

– Вы так говорите, будто имеете к этому непосредственное отношение.

– Кое-какое имею… Был тут один… человек. Мой хороший друг. Он пришел сюда преподавать философию. Умница, выпускник Принстона, настоящий ученый. Это его тоже сожрало. Он постоянно говорил мне об этом, рассказывал, каково это – стоять перед аудиторией и вести лекцию о Кьеркегоре и Сартре и видеть тридцать пар пустых голубых глаз, таращащихся на него в ответ. Уберменш-колледж[92] – так он его называл. Ушел в прошлом году.

Сказано это было с довольно страдальческим видом. Я сменил тему.

– Вы упомянули «старую гвардию». Кто это?

– Выпускники Джедсона, которые действительно проявляют интерес к чему-то, помимо делания денег. Которые продолжают учебу в других учебных заведениях, получая более продвинутые степени в гуманитарных науках – чем-нибудь совершенно бесполезном, вроде истории, социологии или литературы, – а потом опять приползают сюда преподавать. Джедсон своих не бросает.

– Насколько я представляю, им должно быть гораздо проще общаться со студентами, раз уж они вышли из той же среды.

– Наверное. Так вот, как раз такие-то и остаются. Большинство из них уже немолоды – в последнее время находится не так много ученых людей, желающих вернуться. Старая гвардия может поредеть. Некоторые из них – вполне достойные люди, вообще-то говоря. У меня такое чувство, будто они всегда были изгоями – почему-то не вписывались в господствующее здесь окружение. Даже в привилегированных кастах есть такие, я полагаю.

Выражение ее лица красноречиво свидетельствовало о том, что ей далеко не понаслышке известно, каково это – оказаться в числе социально отверженных. Должно быть, Маргарет почувствовала, что в любой момент рискует перейти от общих рассуждений на тему общественных несправедливостей к психологическому стриптизу, поскольку сразу же выпрямилась, надела очки и кисло улыбнулась.

– Ну и какие тут могут быть общественные связи, какой пиар?

– Для человека нового вы явно специалист по этому месту.

– Кое-что из этого я сама вижу. Кое-что знаю от других.

– От вашего друга-ученого?

– Да. – Она остановилась и подхватила сумку из кожзаменителя, явно великоватую для дамской. Ей не понадобилось много времени, чтобы обнаружить то, что она искала. – Вот он – Ли, – сказала Маргарет, передавая мне моментальный снимок, на котором она была изображена в компании мужчины чуть ли не на полголовы ниже себя – лысоватого, с густыми пучками темных вьющихся волос над ушами, пышными темными усами, в круглых очках без оправы. На нем были выцветшая голубая рабочая рубаха, джинсы и высокие туристские ботинки. Маргарет Доплмайер была одета в мексиканскую шаль, подчеркивающую ее габариты, мешковатые вельветовые штаны и плоские сандалии. Она обнимала его за плечи, вид имея и материнский, и одновременно по-детски зависимый.

– Он сейчас в Нью-Мехико, работает над книгой. В одиночестве, говорит.

Я отдал ей фото.

– Писателям это часто требуется.

– Да. Мы уже не раз эту тему обсуждали. – Она убрала свою ценность обратно, потянулась было к сыру, но тут же отдернула руку, словно бы внезапно потеряв аппетит.

Я дал молчанию повисеть еще немного, после чего решил резко увести разговор от ее личной жизни.

– Все, что вы говорите, – это крайне интересно, Маргарет. Джедсон сам пополняет собственные ряды, без всякого участия со стороны – это самовозобновляемая система.

Слово «система» могло быть психологическим катализатором для того, кто флиртовал с левыми. Это дало ей новый толчок.

– Совершенно верно. Процент студентов, родители которых тоже окончили Джедсон, невероятно высок. Готова поспорить, что все эти две тысячи студентов поступают не более чем из пяти-семи сотен семей. В списках, которые я просматриваю, постоянно фигурируют одни и те же фамилии. Вот потому-то, когда вы употребили слово «семья», я даже вздрогнула. Сразу стало интересно, сколько же вам уже было известно.

– Нисколько, пока я не приехал сюда.

– Ну да. Я слишком много наговорила, так ведь?

– В закрытой системе, – продолжал я гнуть свое, – истеблишмент меньше всего заинтересован в паблисити.

– Естественно. Джедсон – это анахронизм. Он выживает в двадцатом веке, оставаясь маленьким и держась подальше от газетных заголовков. Мне дали инструкции накормить вас, напоить, слегка прогуляться с вами по кампусу, а потом выпроводить вас отсюда – с тем, чтобы писать вам было почти не о чем, а то и вовсе не о чем. Правление Джедсона не хочет светиться в «Лос-Анджелес таймс». Они не хотят, чтобы темы вроде компенсационной дискриминации или равных возможностей при приеме на учебу поднимали свои уродливые головы.

– Ценю вашу честность, Маргарет.

На секунду мне показалось, что она вот-вот расплачется.

– Только не подавайте это так, будто я какая-то там святая! Я не такая, и знаю это. При разговоре с вами я вела себя совершенно бесхребетно. Изменнически. Люди здесь – не воплощение зла, и у меня нет никакого права выставлять их на всеобщее обозрение. Они очень добры ко мне. Но я так устала притворяться, мне так надоело часами высиживать на всех этих великосветских чаепитиях с надменными дамами, которые способны весь день проговорить только о рисунке на фарфоре и столовых приборах… У них тут есть спецкурс о столовых приборах, можете себе представить?

Маргарет посмотрела на свои руки, будто не в силах представить, что в них можно взять что-нибудь столь деликатное, как столовый фарфор.

– Моя работа – сплошное притворство, Алекс. Я здесь не более чем почетная почтовая служба. Но я не уйду, – настаивала она, словно споря с невидимым противником. – По крайней мере, пока. Не в этот момент моей жизни. Сейчас я просыпаюсь – и сразу вижу озеро. Могу набрать свежей ежевики, практически не отходя от двери. Я ем ее утром со сливками.

Я ничего не сказал.

– Вы меня сдадите? – спросила она.

– Ну конечно же нет, Маргарет.

– Тогда вам пора идти. Забудьте про включение Джедсона в вашу статью. Здесь нет ничего для человека со стороны.

– Не могу.

Она выпрямилась на стуле.

– Это еще почему? – В голосе у нее прозвучали страх и злость, а в глазах промелькнуло что-то определенно угрожающее. Теперь я вполне мог понять, почему ее любовник в итоге предпочел одиночество. Духовная слепота студенческой массы Джедсон-колледжа явно была не единственной вещью, от которой он сбежал.

Чтобы сохранить открытой нашу линию общения, я ничего не мог ей предложить, кроме правды и шанса почувствовать себя заговорщицей. Собравшись с духом, я выдал ей истинную причину своего визита.

* * *

Когда я закончил, на лице у Маргарет появилось то собственническо-зависимое выражение, которое я видел на ее фотографии. Я подумывал, не стоит ли по-быстрому ретироваться, но мой стул был в каких-то дюймах от двери.

– Забавно, – произнесла она. – Мне полагалось бы сейчас чувствовать, что меня эксплуатировали, просто использовали. Но я такого не чувствую. У вас честное лицо. Даже ваше вранье звучит вполне добродетельно.

– Я ничуть не добродетельнее вас. Мне просто нужны кое-какие факты. Помогите мне.

– Я была членом СДО[93], знаете ли. Полицейских в те дни мы называли «свиньями».

– Нынешние дни – это не те дни, я не полицейский, и мы не рассуждаем об абстрактных теориях и не полемизируем о революции. Это тройное убийство, Маргарет, растление малолетних, а может быть, и кое-что похуже. Это не подрыв существующего строя. Ни в чем не повинных людей рубят на куски, смешивают с мусором. Маленьких детей давят машинами на пустынных горных дорогах.

Она передернулась, отвернулась, провела ненакрашенным ногтем по зубам, а потом опять повернулась ко мне лицом:

– И вы думаете, кто-то из них – джедсоновцев – был за все это ответственен?

Уже сама по себе подобная мысль явно доставляла ей удовольствие.

– По-моему, какое-то отношение к этому имеют как минимум двое из них.

– Почему вы вообще этим занимаетесь? Вы сказали, вы психиатр?

– Психолог.

– Не важно. Что в этом для вас?

– Ничего. Ничего, чему бы вы поверили.

– А вы попробуйте.

– Я хочу, чтобы свершилось правосудие. Только это и не дает мне покоя.

– Я вам верю, – тихо произнесла Маргарет.

Ее не было двадцать минут, а когда она вернулась, то едва удерживала под мышками несколько огромных томов, переплетенных в темно-синюю тонкую кожу.

– Вот нужные выпускные альбомы, если ваши расчеты возраста верны. Я собираюсь оставить вас с ними и поискать личные дела выпускников. Запритесь изнутри, когда я уйду, и никому не открывайте. Я стукну сначала три раза, потом еще два. Это будет наш сигнал.

– Первый, первый, я второй!

– Ха! – Она рассмеялась – и впервые показалась мне почти привлекательной.

* * *

Тимоти Крюгер соврал насчет того, что был в Джедсоне бедным стипендиатом. Его семья пожертвовала колледжу пару зданий, и даже при поверхностном чтении альбома становилось ясно, что Крюгеры – это Очень Важные Персоны. Часть про его спортивные достижения, однако, оказалась правдой. На его счету числилось несколько побед на соревнованиях по легкой атлетике, бейсболу и греко-римской борьбе. На снимках в альбоме Крюгер очень напоминал человека, с которым я общался несколько дней назад. Вот он берет барьеры, вот бросает копье, а вот и выступает в ролях Гамлета и Петручио в разделе, посвященном секции драматического искусства. У меня складывалось все большее впечатление, что он был далеко не последней личностью в кампусе. Интересно, как его занесло в Ла-Каса-де-лос-Ниньос, да еще и с липовыми документами?

Л. Уиллард Тоул представал на фото молодым блондином вроде Таба Хантера[94] в юности. Примечания под его именем представляли его как президента клуба слушателей подготовительных медицинских курсов и почетного общества любителей биологии, а также как капитана команды гребцов. Звездочка после фамилии вела к сноске, советующей читателю открыть последнюю страницу альбома. Я последовал этой инструкции и наткнулся на фотографию в черной траурной рамке – ту самую, которую видел у Тоула в кабинете, с его женой и сыном на фоне озера и гор. Под фото была подпись:


В память Лайлы Хатчисон Тоул, 1930–1951

и Лайонела Уилларда Тоула-мл., 1949–1951


Под подписью располагались четыре стихотворные строчки:

Как быстро подступает ночь
Громадой мрачных туч.
Но даже в непроглядной тьме
Покоя светит луч.

Стихотворение было подписано единственной буквой «С».

Я как раз перечитывал его, когда в дверь условным стуком постучала Маргарет Доплмайер. Я отодвинул задвижку, и она вошла, держа коричневый конверт. Заперла дверь, зашла за стол, открыла пакет и вытряхнула две учетные карточки размером три на пять дюймов.

– Прямиком из неприкосновенного святилища с личными делами. – Бросила взгляд на одну и передала ее мне. – Вот он, ваш доктор.

Сверху я увидел имя Тоула, написанное изящным почерком. Под ним имелось несколько записей, сделанных разными почерками и чернилами разного цвета. Большинство из них представляли собой какие-то аббревиатуры и цифровые коды.

– Можете растолковать мне всю эту тарабарщину?

Она обошла вокруг стола и села рядом, взяла карточку и изучила ее.

– Тут ничего загадочного. Сокращения – исключительно для экономии места. Пять цифр после фамилии – это код выпускника, для почты, учета, такого рода дел. После этого у нас идет цифра «3», что означает, что он уже третий член семьи, учившийся в Джедсоне. «Мед» говорит само за себя – это код для рода занятий, а «С: мед» говорит, что медицина тоже основное занятие семьи. Если б это было судовладение, то было бы «сдвл», банковское дело – «бнк» и так далее. «Б:51» – это год, когда он получил степень бакалавра. «Бр:/148793» указывает на то, что он был женат на студентке Джедсона, и это перекрестная ссылка на ее личный код. А вот и кое-что интересное – после кода супруги приписана еще и маленькая буковка «с». Это означает, что она скончалась. А вот вам и дата смерти – 17.06.51 – она умерла, когда он еще здесь учился. Вы знали про это?

– Знал. А есть какой-нибудь способ разузнать об этом поподробней?

Она на секунду задумалась:

– Можно посмотреть местные газеты за ту неделю, поискать некролог или извещение о похоронах.

– А как насчет студенческой газеты?

– «Спартанец» – это жалкий горчичник, – Маргарет пренебрежительно скривилась, – но полагаю, что такое событие они должны были осветить. Старые номера есть в библиотеке, на другом конце кампуса. Можем потом туда сходить. Вы думаете, это важно?

Она вся по-девчоночьи раскраснелась, полностью отдавшись нашей небольшой интриге.

– Ничуть не исключено, Маргарет. Я хочу разузнать об этих людях все, что только возможно.

– Ван дер Грааф, – задумчиво произнесла она.

– Это еще что за зверь?

– Профессор Ван дер Грааф, с исторического факультета. Он старейший из «старой гвардии», пробыл в Джедсоне больше любого, кого я знаю. И вдобавок великий сплетник. Я как-то сидела рядом с ним на одном мероприятии, и прелестный старикан выдал мне все пикантные подробности – кто с кем спит, кто кого подсиживает… короче, всю факультетскую грязь.

– И ему это спускают?

– Ему уже почти под девяносто, и он купается в семейных деньгах. Не женат, наследников нет. Они просто ждут, когда он протянет ноги и оставит все колледжу. Он сто лет уже как в почетной отставке[95]. Сохранил за собой кабинет в кампусе, заперся там от всех, делая вид, будто пишет книги… Я не буду удивлена, если он там и спит. Он знает о Джедсоне больше любого другого.

– И вы думаете, он станет со мной разговаривать?

– Если будет в правильном настроении. Вообще-то я сразу подумала про него, когда вы сказали по телефону, что хотите разузнать про именитых выпускников. Но решила, что слишком рискованно оставлять его наедине с репортером. Никогда не знаешь, что он в очередной момент отчебучит.

Маргарет хихикнула, радуясь тому, что в числе прочих привилегий старика ему досталась и возможность безнаказанно взбунтоваться.

– Конечно, теперь, когда я знаю, что вам надо, – продолжала она, – это просто то, что доктор прописал. Вам только надо выдумать какую-нибудь историю, почему вы хотите поговорить про Тоула, но я не думаю, что это будет особо трудно для такого ловкого человека, как вы.

– Как насчет такого: я корреспондент из «Новостей мировой медицины». Зовут меня Билл Робертс. Доктора Тоула выдвигают в президенты Академии педиатрии, и я готовлю материал о его жизненном пути.

– Звучит неплохо. Я прямо сейчас ему позвоню.

Она потянулась к телефону, а я еще раз глянул на регистрационную карточку Тоула. Единственной информацией, которую Маргарет мне не расшифровала, была колонка каких-то цифр с датами, со значком доллара вместо заголовка – наверное, пожертвования колледжу, предположил я. В среднем по десять тысяч долларов в год. Тоул был верным сыном своей альма-матер.

– Профессор ван дер Грааф, – говорила она тем временем в трубку, – это Маргарет Доплмайер из общественных связей… Все нормально, а у вас? Очень хорошо… О, я уверена, мы что-нибудь придумаем, профессор! – Она прикрыла трубку рукой и одними губами проартикулировала: «В хорошем настроении». – А я и не знала, что вы любите пиццу, профессор. Нет. Нет, я тоже не люблю анчоусы. Да, я тоже люблю «Дюзенберги»[96]. Да знаю я, что вы тоже… Да, помню. Дождь ведь лил как из ведра, профессор. Да, буду. Да, обязательно, когда погода наладится. С опущенным верхом. Я прихвачу пиццу.

Она флиртовала с ван дер Граафом больше пяти минут, пока наконец не подошла к вопросу моего визита. Послушала, показала мне сложенные колечком пальцы – типа все о’кей – и вернулась к прежней пустой болтовне. Я подобрал карточку Крюгера.

Он был уже пятым членом семьи, поступившим в Джедсон, а диплом, согласно отметке, получил пять лет назад. Никаких упоминаний о нынешнем роде занятий не имелось, в то время как семья занималась «стлл», «сдвл» и «ндвж». Указания на семейное положение тоже отсутствовали, равно как и на пожертвования в адрес колледжа. Однако нашлась любопытная перекрестная ссылка. Под пунктом «РДС-ЧС» был указан Тоул. И наконец, в самом низу карточки обнаружились три большие печатные буквы – «УДЛ».

Маргарет положила трубку.

– Он вас примет. Только если я тоже приду – и, цитирую: «Заодно сделаете мне бодрящий массажик, юная леди. Продлите жизнь живого ископаемого», конец цитаты. Старый распутник! – добавила она с нежностью.

Я спросил ее насчет фамилии Тоула в карточке Крюгера.

– «РДС-ЧС» – родственники и члены семьи. Очевидно, оба ваших объекта – кузены какого-то рода.

– Почему же тогда и в карточке Тоула это не указано?

– Эту запись, судя по всему, добавили после его выпуска. Старые карточки они, наверное, не поднимают, пишут только на новых. «УДЛ», однако, – это уже интересней. Это означает, что он был удален из списка выпускников.

– Почему?

– Не знаю. Это не объясняется. И никогда не будет. Какой-то проступок. При прошлом его семьи это должно быть что-то действительно серьезное. Что-то, из-за чего колледж предпочел умыть руки. – Маргарет подняла на меня взгляд. – Становится все интересней и интересней, не так ли?

– Очень.

Она уложила карточки обратно в конверт и заперла его в письменный стол.

– Ну что, пойдем к ван дер Граафу?

Глава 22

Золоченая клетка лифта подняла нас на пятый этаж увенчанного куполом здания на западной стороне кампуса. Разжав свои челюсти, она выпустила нас в погруженную в тишину круглую ротонду, выложенную мрамором и покрытую слоем пыли. С вогнутого оштукатуренного потолка высоко над головой дудели в рожки теперь уже основательно выцветшие херувимы – мы оказались внутри купола. Каменные стены издавали запах гниющей бумаги. Неоткрывающееся окно с ромбовидным узором переплета разделяли две дубовые двери. Первую, с надписью «Картографическая библиотека», судя по ее виду, уже сто лет как не открывали. Вторая была никак не обозначена.

Маргарет постучала в необозначенную дверь и, не получив ответа, толкнула ее и вошла. За ней открылась просторная комната с высоким потолком и стрельчатыми, как в соборе, окнами с видом на причал. Каждый свободный дюйм пространства стен занимали книжные шкафы, бессистемно заваленные и заставленные потрепанными томами. Те книги, которым не нашлось места в шкафах, высокими ненадежными стопками балансировали на полу. В центре комнаты стоял похожий на козлы стол с горой рукописей и книг. Огромный глобус на колесиках и старинный письменный стол на львиных лапах были задвинуты в угол. На столе валялись пустая картонка из «Макдоналдса» и пара скомканных бумажных салфеток с жирными пятнами.

– Профессор? – нерешительно произнесла Маргарет. И тут же мне: – Интересно, куда он запропастился?

– Ку-ку! – Голос донесся откуда-то из-за стола на козлах.

Маргарет вздрогнула, и сумочка выпала у нее из рук. Содержимое рассыпалось по полу.

Из-за покосившейся стопки бумаг с растрепанными краями показалась шишковатая голова.

– Прости, что напугал, дорогуша. – Голова полностью появилась на свет, закинутая в беззвучном смехе.

– Профессор, – с чувством произнесла Маргарет. – Как вам не стыдно!

Она наклонилась, чтобы собрать разлетевшиеся пожитки.

Ван дер Грааф вышел из-под прикрытия стола, застенчиво опустив глаза. До этого момента я думал, что он там сидел. Но когда его голова не приподнялась над столом, я понял, что профессор все время стоял на ногах.

Ростом он не дотягивал даже до пяти футов. Тело у него было обычных габаритов, но переломанное в пояснице – позвоночник изогнут буквой «S», а изогнутая спина нагружена горбом размером с туго набитый рюкзак. В итоге голова казалась слишком большой для такого тела – морщинистое яйцо, увенчанное редким седым пухом. Двигаясь, он напоминал сонного скорпиона.

На лице у него было написано деланое раскаяние, но огонек в слезящихся голубых глазах говорил гораздо больше, чем безгубый рот с опущенными книзу уголками.

– Тебе помочь, дорогая? – Голос у него был сухой и хорошо поставленный.

Маргарет собрала остатки своих пожитков с пола и засунула их в сумочку.

– Нет, спасибо, профессор. Уже сама справилась. – Она перевела дух и постаралась выглядеть невозмутимо.

– Так не передумала ехать со мной на пикник с пиццей?

– Если вы будете хорошо себя вести.

Он молитвенно сложил перед собой руки.

– Обещаю, дорогая!

– Ну, тогда ладно. Профессор, это Билл Робертс – тот самый журналист, про которого я вам говорила. Билл – профессор Гарт ван дер Грааф.

– Здравствуйте, профессор.

Глянув на меня снизу вверх из-под сонных век, он заметил:

– А вы не похожи на Кларка Кента[97].

– Простите?

– Разве газетные репортеры не должны быть похожи на Кларка Кента?

– А я и не знал, что профсоюз этого требует.

– Меня как-то интервьюировал один репортер после войны… Второй мировой, я должен уточнить, не Первой – все-таки я не настолько древнее ископаемое… Он хотел знать, какое место эта война займет в истории. Так вот выглядел он в точности как Кларк Кент. – Профессор провел рукой по черепу, покрытому старческими пятнышками. – А у вас разве нет очков и всего такого, молодой человек?

– Простите, но глаза у меня пока здоровые.

Он повернулся ко мне спиной и направился к одному из книжных шкафов. В его движениях была какая-то чудная змеиная грация – чахлое тело словно только вихлялось из стороны в сторону, при этом на самом деле продвигаясь вперед. Он медленно влез на приступочку, потянулся вверх, ухватился за том в кожаном переплете, слез вниз и вернулся к нам.

– Вот, гляньте, – сказал он, открывая том, который оказался толстым скоросшивателем с коллекцией комиксов. – Вот кого я имею в виду. – Трясущийся палец ткнул в изображение звездного репортера «Дейли плэнет», входящего в телефонную будку. – Кларк Кент. Вот этот репортер.

– Я уверена, что мистер Робертс знает, кто такой Кларк Кент, профессор.

– Вот пусть возвращается, когда будет больше похож на него – тогда и поговорим! – рявкнул старик.

Мы с Маргарет обменялись беспомощными взглядами. Она начала было что-то говорить, но тут ван дер Грааф закинул голову и разразился сухим каркающим смехом.

– Обманули дурака на четыре кулака! – Он самозабвенно хохотал, пока веселье не растворилось в хриплом булькающем кашле.

– О, профессор! – ворчливо сказала Маргарет.

Они опять набросились друг на друга, сойдясь в словесном поединке. Я начал подозревать, что отношения у них давно хорошо отлажены. Я стоял в сторонке, чувствуя себя невольным зрителем какого-то фрик-шоу.

– Признайся, дорогая, – говорил ван дер Грааф, – хорошо же я тебя одурачил! – Он ликующе топнул ногой. – Ты решила, что я окончательно впал в маразм!

– Маразм тут, по-моему, ни при чем. – Она фыркнула. – Вы просто гадкий мальчик!

Мои надежды получить достоверную информацию от этого свихнувшегося горбуна угасали с каждой секундой. Я многозначительно откашлялся.

Они остановились и уставились на меня. В уголке сморщенного рта ван дер Граафа скопился пузырек слюны. Руки по-старчески подрагивали. Маргарет, подбоченясь, башней нависала над ним.

– А теперь я хочу, чтобы вы посотрудничали с мистером Робертсом, – сурово сказала она.

Ван дер Грааф бросил на меня недовольный взгляд.

– Ну хорошо, – проныл он. – Но только если ты покатаешь меня вокруг озера на моем «Дюзи».

– Я же сказала, что покатаю.

– У меня «Дюзенберг» тридцать седьмого года, – объяснил он мне. – Просто невероятная тачка. Четыреста хрюкающих жеребцов под сверкающим рубиновым капотом! Хромированные трубы! Топливо жрет, что только заправлять поспевай. Сам я больше водить не могу. А Мэгги – просто негодяйка. Под моим чутким руководством она могла бы с ним справиться. Но она отказывается.

Чопорное слово «топливо» он произнес с явным удовольствием и аристократическим британским прононсом.

– Профессор ван дер Грааф, была веская причина, почему я вам отказала! Шел дождь, и мне не хотелось садиться за руль машины стоимостью двести тысяч долларов в такую рискованную погоду.

– Пфу! Да я на этой ласточке в сорок четвертом отсюда до Сономы и обратно сгонял! Чихать ей на любые стихийные бедствия!

– Хорошо. Я вас покатаю. Завтра, если мистер Робертс даст хорошую оценку вашему поведению.

– Это я тут профессор! Я выставляю оценки!

Она не обратила на него внимания.

– Мне надо в библиотеку, мистер Робертс. Сами найдете обратную дорогу в мой офис?

– Конечно.

– Тогда увидимся, когда вы закончите. До свидания, профессор.

– Завтра в час. И пусть хоть камни с неба валятся! – крикнул ван дер Грааф ей в спину.

Когда дверь закрылась, он пригласил меня сесть.

– А сам я постою. Не могу найти стула, который мне подходит. Когда я был маленьким, отец позвал столяров и резчиков, пытаясь найти какой-то способ усадить меня поудобней. Ничего не вышло. Хотя они действительно произвели на свет некую завораживающую абстрактную скульптуру. – Он хохотнул и оперся на стол на козлах. – Большую часть жизни я провожу на ногах. Под конец в этом действительно есть преимущество. Ноги у меня просто железные. Кровообращение – как у человека вдвое меня моложе.

Я уселся в кожаное кресло. Наши глаза оказались на одном уровне.

– Эта Мэгги… – продолжал профессор. – Всегда такая грустная. Вот флиртую с ней, стараюсь чуток взбодрить. Ей, похоже, так одиноко большую часть времени…

Он порылся среди бумаг и вытащил фляжку.

– Ирландский виски. В верхнем правом ящике письменного стола – два стакана. Будьте добры, достаньте и передайте мне.

Я отыскал стаканы, которые явно не блистали чистотой.

Ван дер Грааф наполнил каждый примерно на дюйм, не пролив ни капли.

– Держите.

Я посмотрел, как он пригубил виски, и последовал его примеру.

– Как думаете – может, она девственница? Такое вообще возможно в наши дни и в таком возрасте? – Он подошел к этому вопросу как к некой эпистемологической загадке.

– Не могу сказать, профессор. Я с ней всего час как познакомился.

– Просто в голове не укладывается – девственность у женщины ее возраста! И все же восторженно цитировать «Песнь песней» при ее виде тоже как-то не тянет. – Он отпил еще виски, погрузившись в размышления о сексуальной жизни Маргарет Доплмайер и молча уставившись в пространство.

Наконец сказал:

– А вы терпеливый, молодой человек. Редкое качество.

Я кивнул.

– Я решил, что вы сами перейдете к делу, когда будете готовы, профессор.

– Да, действительно должен признать в себе изрядную толику ребячества. Это привилегия моего возраста и состояния. Вы в курсе, сколько прошло времени с тех пор, как последний раз я прочитал лекцию или написал научную статью?

– Могу предположить, что немало.

– Больше двадцати лет! И с тех пор я торчу здесь, якобы погрузившись в некие заумные научные размышления – хотя на самом-то деле просто бью баклуши. И все же я тут почетный профессор. Вы не считаете, что система, которая терпит такую чушь, попросту абсурдна?

– Возможно, вы действительно заслужили почетную отставку.

– Ба! – Он отмахнулся. – Это больше похоже на смерть. Какой уж тут почет… Признаюсь вам, молодой человек, что я ни разу в жизни ничего не заслужил. Я написал шестьдесят семь статей в научных журналах – и все они, кроме разве что пяти, полное говно. Выступил соредактором в трех книгах, которые никто не читал, и в общем и целом вел жизнь балованного транжиры. Это было чудесно.

Профессор прикончил свой виски и со стуком поставил стакан на стол.

– Меня здесь держат, потому что у меня миллионы долларов в свободном от налогов трастовом фонде, основанном для меня отцом, и они надеются, что я все отпишу им. – Он криво улыбнулся. – Может, отпишу, а может, и не отпишу. Наверное, мне следовало бы осчастливить своей волей какую-нибудь негритянскую организацию – или еще что-нибудь столь же возмутительное… Какую-нибудь группу, борющуюся за права лесбиянок, к примеру. Есть такая клика?

– Наверняка должна быть.

– Да. В Калифорнии-то уж точно[98]. Кстати, о Калифорнии – вы ведь хотите что-то узнать про Уилли Тоула из Лос-Анджелеса, так ведь?

Я повторил свою легенду про «Новости мировой медицины».

– Ладно, – вздохнул ван дер Грааф, – если вы так настаиваете, попробую вам помочь. Хотя бог знает, почему кому-то вообще