КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605814 томов
Объем библиотеки - 924 Гб.
Всего авторов - 239899
Пользователей - 109971

Последние комментарии

Впечатления

Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть I (Первый год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Всю ночь потратил на эту книгу, но получился персик. На вторую часть уйдет намного больше времени.

Уважаемые пользователи!
Я знаю, что просить вас о чем-либо абсолютно бесполезно, но, все же, если у кого есть эта книга в бумаге - отсканируйте, пожалуйста, недостающие 12 страниц и пришлите мне.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Ланцов: Para bellum (Альтернативная история)

Зачем заливать огрызок?
https://author.today/work/232548

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Неизвестен: Как правильно зарезать свинью. Технология убоя и разделки туши (Руководства)

Самое сложное в убое домашних животинок это поднять на них руку. Это,как бы из личного опыта. Но резать свинью, лично для меня, наиболее сложно было.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Дед Марго про Щепетнёв: Фарватер Чижика (СИ) (Альтернативная история)

Обычно хорошим произведениям выше 4 не ставлю. Это заслуживает отличной оценки.Давно уже не встречался с достойными образцами политической сатиры. В сюжетном отношении жизнеописание Чижика даже повыше заибанского цикла Зиновьева будет. Анализ же автором содержания фильма Волга-Волга и работы Ленина Как нам организовать соревнование - высший пилотаж остроумия, практически исчезнувший в последнее время. Получил истинное

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ASmol про Кречет: Система. Попавший в Сар 6. Первообезьяна (Боевая фантастика)

Таки тот случай, когда написанное по "мотивам"(Попавший в Сар), мне понравилось, гораздо больше самого "мотива"(Жгулёв.Город гоблинов), "Город гоблинов" несколько раз начинал, бросал и домучил то, только после прочтения "Попавшего в Сар" ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ASmol про Понарошку: Экспансия Зла. Компиляция. Книги 1-9 (Боевая фантастика)

Таки не понарошку, познакомился с циклом "Экспансия зла" Е.Понарошку, впечатление и послевкусие, после прочтения осталось вполне приятственное ... Оценка циклу- твёрдое Хорошо, местами отлично.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
srelaxs про серию real-rpg (ака Город Гоблинов)

неплохая серия. читать можно хоть и литрпг. Но начиная с 6ой книги инетерс быстро угасает и дальше читать не тянет. Ну а в целом довольно неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Пятисотлетняя война в России. Книга первая [Игорь Бунич] (fb2) читать онлайн

- Пятисотлетняя война в России. Книга первая (а.с. Пятисотлетняя война в России -1) 1.05 Мб, 507с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Игорь Львович Бунич

Настройки текста:



Игорь Бунич Пятисотлетняя война в России Книга первая

ПРЕДИСЛОВИЕ

Особый путь России, о котором так много любят говорить в последнее время, если и существует вообще, то главным образом представляет из себя весьма странные взаимоотношения, существующие между властями и населением страны. Взаимоотношения, которые нельзя охарактеризовать иначе как состояние войны; войны, не утихающей уже в течение практически всей фиксированной истории нашей страны.

Порядок и какие-то основы государственности властям всегда удавалось поддерживать только с помощью жесточайшего государственного террора и постоянно провоцируемыми внешними войнами, чтобы отвлечь от себя страшное поле лютой ненависти населения. Но когда власти приходили к выводу, что «так жить нельзя» и пытались провести мало-мальски либеральные реформы, немедленно начиналась война «всех против всех», а опрометчивый либеральный правитель уничтожался — часто вместе с государством.

Поэтому в России никогда не было законов, а был правительственно-бюрократический произвол, никогда не было налогов, а только поборы, никогда не было власти, которая могла обойтись для поддержания своего авторитета без свирепейших указов и силы оружия. Сама власть в России, оградившись от народа штыками охраны и чрезвычайными постановлениями, никогда не чувствовала себя легитимной, а потому легко свергалась дворцовыми переворотами, бомбами убийц или пришлыми авантюристами.

В подобных неутихающих войнах всегда на кону было само существование страны, которая за весьма короткий исторический период уже гибла несколько раз.

Внутренние распри и бездарная внешняя политика погубили Киевскую Русь. Возникшее на ее обломках Московское царство было уничтожено Петром I вместе со всеми государственными институтами, вооруженными силами и государственными традициями. Российская Империя, сколоченная Петром на месте уничтоженного Московского царства, рухнула в 1917 году, похоронив под своими обломками государственные институты, вооруженные силы, традиции и даже официальную религию.

Созданный на ее обломках Советский Союз, где государственный террор и идея мирового господства с леденящим душу лозунгом: «коммунизм — светлое будущее всего человечества!» были основой внутренней и внешней политики, просуществовал много меньше Российской Империи, развалившись в 1991 году.

Гибло государство, гибли правители, миллионами истреблялось население, а ПЯТИСОТЛЕТНЯЯ ВОЙНА продолжалась, не утихая практически ни на день. Когда правительство уставало держать народ «согнутым в бараний рог» и пыталось перевести дух, оно немедленно гибло, а пришедшее ему на смену, иногда подчиняясь исключительно инстинкту самосохранения, снова принимало меры, чтобы население не думало ни о чем, кроме проблем физического выживания.


Созданная на обломках СССР свободная, демократическая Российская Федерация немедленно стала ареной этой непрекращающейся войны.

Властям уже несколько раз приходилось браться за оружие, чтобы подтвердить свои легитимность и авторитет. Как в лучшие времена крушений Российской государственности — артиллерийская пальба велась в самом центре Москвы, перепаханной танковыми гусеницами. Так было и во время Великой Смуты начала XVII века, так было при подавлении восстания войск столичного гарнизона Петром Великим, так было в 1917 году, когда гаубицы большевиков обстреливали Кремль, так было и совсем недавно — в 1993 году, когда свободно выбранный президент Ельцин, подобно Карлу I Стюарту, поссорился со своим Парламентом. К счастью, Хасбулатов не оказался Оливером Кромвелем.

Однако, после подавления мятежного хасбулатовского Верховного Совета, война не только не утихла, но, напротив, согласно своим многовековым правилам, вспыхнула, стремительно распространяясь по стране.

Отчаянные призывы президента Ельцина к «общественному согласию» есть не что иное, как призыв найти способ прекратить ПЯТИСОТЛЕТНЮЮ ВОЙНУ и начать, впервые за нашу тысячелетнюю историю, жить в мирном гражданском обществе во имя собственной и государственной пользы.

Но призыв президента, как и следовало ожидать, остался «гласом вопиющего в пустыне». Война не только не прекратилась, но и переросла, как уже неоднократно бывало в нашей истории, в кровавую бойню, на этот раз в Чечне, делая достижение гражданского согласия в стране утопической мечтой. Как во время всенародных смут далекого прошлого и сравнительно недавней Гражданской войны, боевые операции в Чечне сразу же приняли жесточайший характер бойни, ибо в войнах внутренних никогда не действовали международные правила и обычаи ведения боевых действий. На головы гражданского населения российских городов и поселков обрушились российские бомбы и ракеты, вынуждая сотни тысяч русских людей бежать с насиженных мест, спасаясь от неминуемой гибели. Бежать из России в Россию. К ним присоединились сотни тысяч беженцев из бывших союзных республик, к великому ужасу для себя, неожиданно оказавшихся за границей.


Милитаризированная до абсурда экономика погибшего Советского Союза конвульсирует, охваченная параличом.

Подпольные коммунистические обкомы и тайные чрезвычайные комиссии систематически уничтожают по спискам всех, кто пытается вывести Россию хотя бы из экономического тупика. Параллельно и не менее эффективно действуют и криминальные структуры, сросшиеся с коммунистической номенклатурой еще во времена позднего «застоя». Доллар крушит национальную валюту, кризис неплатежей бьет страну жестокой лихорадкой; Америка с довольной ухмылкой соглашается считать «Чеченскую бойню» внутренним делом России. Воюйте, ребята, себе на здоровье! Скорее развалитесь!

ПЯТИСОТЛЕТНЯЯ ВОИНА в очередной раз губит нашу страну. Как у больного пороком сердца, приступы становятся все чаще и чаще.

Если Царство Московское существовало почти 500 лет, то Российская Империя — всего 200, а Советский Союз — только 70 лет.

Сколько же просуществует Свободная Россия на развалинах СССР? Позорное поражение, к которому привели армию в Чечне бездарные и чванливые военные преступники; омертвление связей между разными частями нашей огромной страны; амбиции региональных баронов, сбивающихся в мафиозные кланы, как волки в стаю; финансовые, экономические, социальные, экологические и прочие кризисы, идущие нескончаемой чередой, — все это делает крушение Российской Федерации очень вероятным в самом ближайшем будущем.

Единственным, хотя и слабым, утешением служит то обстоятельство, что все это происходит не в первый раз. Мол, видали и не такое!

Начали с государства Московского и вернемся к нему же. А за окружной дорогой будет начинаться территория Чеченско-Татарской Нефтяной (Золотой) Орды.

Как остановить эту войну? Ответа не знает никто. Как научиться любить друг друга, подчинятся законам своей страны и с уважением относиться к тем, кому мы доверили государственное руководство? Пока мы любим только саму страну, а все остальное — начальство, законы и, главное, друг друга — люто ненавидим. А коль скоро это происходит — продолжается ПЯТИСОТЛЕТНЯЯ ВОЙНА. И если мы ее не остановим, нас будут продолжать миллионами сбрасывать в братские могилы, гноить в нищете и бесправии, без счета расходовать во внутренних и внешних войнах, испытывать на нас атомное, химическое и бактериологическое оружие, а страна будет постоянно находиться на грани гибели, время от времени обрушиваясь за эту грань.

Чтобы остановить затянувшуюся на века войну, нужно в корне пересмотреть отношения Государства к Человеку и Человека к Государству, сложившиеся в нашей стране в течение тысячи лет. Возможно ли это?

В подавляющем большинстве развитых стран мира не существует горячей любви между государственной властью и населением. Но не бушуют и тотальные войны. Стороны научились выслушивать друг друга и понимать взаимные нужды. А нужды государства и индивидуального человека почти всегда диаметрально противоположны, привести их к общему знаменателю чрезвычайно сложно, если не сказать — невозможно.

В свое время американцы разработали замечательный принцип: «Чем меньше государство вмешивается в дела народа, тем лучше и для государства, и для народа». Государству нужно прекратить смотреть на народ как на рабов, военнопленных или заключенных, и тогда, может быть, народ научится смотреть на государство не как на исконного врага или, в лучшем случае, тюремного надзирателя. Иначе ПЯТИСОТЛЕТНЯЯ ВОЙНА никогда не кончится, а с ней никогда не кончатся наши национальные трагедии и катастрофы.

Мы назвали эту войну ПЯТИСОТЛЕТНЕЙ, хотя ей не меньше тысячи лет.

Но не желая плутать по кровавым лабиринтам удельной Руси, когда в сущности и государства-то никакого не было, мы воспользовались правом любого историка ограничить рассматриваемый вопрос по времени и начали отсчет событий от времен Ивана Васильевича Грозного, доведя его практически до сегодняшнего дня с твердым намерением продолжить его и далее.


Тематически ПЯТИСОТЛЕТНЯЯ ВОЙНА разбита на несколько периодов.

Первый период: начало пятисотлетней войны в VIII–IX веках на территории нынешней России.

Второй период: ход этой войны со времен Ивана Грозного до начала царствования Николая II.

Третий период: попытка Николая II остановить войну, его неудача, свержение и захват власти в стране террористической группировкой, назвавшей себя коммунистической партией большевиков.

Четвертый период: превращение войны в тотальную борьбу властей и народа вплоть до крушения СССР.

Пятый период: продолжение войны от путча 1991 года до президентских выборов 1996 года.

Осмысление этих событий, возможно, подскажет путь к национальному спасению. Поэтому я посвящаю эту книгу всем моим читателям.

Игорь Бунич

ВОИНА РАЗГОРАЕТСЯ

«Глагол времен — металла звон». Он набатом бьет из тьмы веков, позволяя разглядеть в бездонном омуте времени тлеющие искры Пятисотлетней войны, которые разгорелись в бушующее пламя еще до того, как в официальных хрониках появились первые известия о «россах» и «русичах». Картина становится почти отчетливо ясной, если с помощью европейских, византийских и арабских хроник составить четкую схему международных отношений того далекого времени.


В VI–VIII веках нашей эры, без сомнения, ведущей державой в экономическом и военном отношении являлась Византия. По меркам того времени Византию можно было назвать «сверхдержавой» раннего средневековья. Ее военное могущество было бесспорно, а экономическое превосходство даже не вызывало мысли о соперничестве.

Наиболее драгоценным продуктом тогдашнего мирового экспорта являлся шелк, производимый Китаем и доставляемый в Европу по знаменитому Великому шелковому пути. В этот период византийскими разведчиками была проведена очень сложная и опасная операция, в результате которой шелкопряд был похищен в Китае и доставлен в Византию, где удалось его развести.

В итоге, из основного перекупщика шелка Византия превратилась в его крупного производителя, что еще больше укрепило экономическое могущество страны. Да и политическое в немалой степени, ибо шелк в те годы являлся эквивалентом золота.

В это же время, по не выясненным еще до конца причинам, скандинавские фиорды выплеснули на новорожденную, еще эмбрионально формирующуюся Европу целые полчища норманнов — воинственных и беспощадных. Как смерч, пронеслись викинги на своих быстроходных ладьях и конях вокруг Европы и по ней, затаптывая во мрак истории целые королевства и герцогства. «Боже! Спаси нас от норманнов», — молились во всех церквях континента.

Никто не успел и опомниться, как королевство норманнов возникло аж на Сицилии в непосредственной близости от Византийской метрополии, где буйные скандинавы слегка перевели дух.

Ошибается тот, кто думает, что норманны-викинги-варяги (как угодно их называйте) были косматыми бандитами, получающими удовольствие от резни, убийств, лязга мечей и великолепного вида горящих городов. Совсем нет. Это были разбойники, которые очень хорошо знали, чего хотят. А хотели они денег и власти. Награбив денег, они покупали власть, а захватив где-то власть, использовали ее для добывания денег.

Другими словами, эти бандформирования можно назвать хорошо организованными межгосударственными мафиозными структурами, создавшими почти современную систему наднационального рэкета, который, если как-то и изменился к настоящему времени, то только в сторону более совершенных технических средств достижения желаемых результатов да, пожалуй, более изощренной терминологии.

Итак, переведя дух в своем Сицилийском королевстве, норманны обратились к Византии с изысканным коммерческим предложением, суть которого сводилась к следующему: они, то есть норманны, отныне будут оптом покупать у Византии весь шелк (по оптовым ценам), а затем уже сами перепродавать его византийским клиентам, взяв на себя и регулирование рынка. Если Византия на это согласится, то они, норманны, воздержатся от вторжения на территорию Империи, и Византия сможет избежать судьбы большинства европейских стран, жалкая участь которых (из-за жадности местных правителей) может служить прекрасным и предметным уроком.

Византия согласилась. Конечно, можно очень сильно поспорить, чем кончилось бы вторжение норманнов на территорию тогдашней сверхдержавы, но правительству Империи, чьи подданные наслаждались самым высоким в те времена уровнем жизни, не хотелось подвергать их жизнь и имущество риску со стороны достаточно мощной и дерзкой террористической организации, которая уже успела великолепно и эффектно продемонстрировать свои возможности. Тем более, что большая часть вооруженных сил Империи находилась на восточных границах, ведя бесконечные «миротворческие» операции с воинственными кочевниками, не желавшими признать авторитет константинопольского правительства и мешавшими раздвинуть пределы Империи в сторону бесконечного и сказочно богатого Востока.

Восточная экспансия Византии, стоившая очень дорого (и в итоге — через полтысячелетия — погубившая великую Империю), заставила гордый Константинополь пойти на условия норманнов.

Однако, счастье не только никогда не бывает вечным, но даже редко бывает продолжительным. Внезапное возникновение среди раскаленных пустынь Аравийского полуострова еще одной мировой религии — ислама — и на его волне мощного, динамичного и агрессивного арабского халифата положило конец спокойному существованию норманнов и их «посреднической фирме» по перепродаже шелка.

Со стремительностью самума арабская конница очистила от всех конкурентов побережье Северной Африки, вымела норманнов с Сицилии и Крита, форсировала Гибралтарский пролив, перевалила через Пиренеи и вторглась во Францию. Мощный флот калифов появился под Константинополем, втянув Византию в длительную и кровопролитную войну, заставившую временно забыть норманнский рэкет. И совершенно напрасно!

Энергия норманнских завоеваний спадала, но не настолько, чтобы затухнуть окончательно. Некоторые довольствовались разными третьеразрядными королевствами и герцогскими коронами, перейдя, как говорится, к оседлой жизни за счет не очень богатых данников, но основной боевой костяк некогда непобедимых боевиков (или дружин, если вам угодно) совсем не склонен был смириться с обстоятельствами и успокоиться.

Тем более, что деньги были нужны, как никогда! Еще более обидным был тот факт, что Византия задолжала «варягам» по тем временам очень крупную сумму и, судя по многим признакам, расплачиваться не собиралась.

Посланные в Константинополь «представители посредника» с копиями оформленных, как положено, договоров, либо возвращались ни с чем, если не считать туманных обещаний, которые явно никто выполнять не собирался, либо вообще не возвращались, исчезая навсегда в страшных византийских подземных тюрьмах. А некоторые возвращались ослепленными (с выколотыми глазами).

Именно таким способом Византия демонстрировала свое раздражение по поводу «необоснованных коммерческих домогательств».

Становилось ясным, что если на Византию не воздействовать методами «прямого рэкета», то ничего добиться не удастся.

Но как это сделать?

Восточное Средиземноморье было закрытым для мореплавания, представляя сплошную зону боевых действий между византийским и арабским флотами. Это, возможно, норманнов и не смутило бы, но были потеряны и все базы, с которых они могли достать до Византии.

Но закаленные судьбою морские скитальцы, в отличие от многих других в тогдашнем мире, хорошо знали и географию. Исстари знали они, что если выйти из родных фиордов в открытое море и повернуть не на заход, а на восход, то можно, пройдя через лабиринты рек и озер, протащив свои боевые ладьи волоком через многочисленные мели и перекаты вдоль заросших непроходимыми лесами берегов, выйти к большому морю, на противоположном берегу которого и лежит ненавистный Константинополь.

Путь труден и опасен: стрелы и копья могут дождем посыпаться из прибрежных зарослей, а на перекатах, где лес постепенно переходит в великую степь, буйные кочевники на низкорослых лошадках могут пройтись черной тучей над ладьями, оставив после себя только трупы да обугленные каркасы судов.

Не всяк был готов пройти по этому пути, получившему позднее название «пути из варяг в греки».

Но другого выхода не было.

Пошли!

И в июле 866-го года 400 боевых ладей норманнов, прорвавшись в Босфор, неожиданно обложили столицу великой Империи. Стилизованная до предела история сохранила нам полулегендарные имена предводителей дерзкого и внезапного набега: Рюрик, Аскольд и Дир.

Византийцы были полностью захвачены врасплох, увидев кредиторов под стенами своей столицы. Их удивление было настолько сильным, что вызывают очень большое сомнение утверждения историков, что этот путь был хорошо известен и раньше.

Воспользовавшись тем, что основные силы византийского флота воевали с арабами далеко на юге, норманны высадили десант, предав мечу, огню и разграблению окрестности Константинополя. С особой жестокостью уничтожались православные монастыри и представители духовенства.

Сам Константинополь взять было невозможно без осадных машин, но и не нужно. В крепость был послан представитель с пожелтевшими от времени торговыми договорами.

Получив по векселям, подтвердив свои права посредников и нагрузив ладьи шелком и прочими восточными товарами, норманны двинулись в обратный путь.

Как ни труден был этот путь, но закрытое для мореплавания Восточное Средиземноморье делало его не только рентабельным, но и эксклюзивным.

И все же этот путь не принадлежал норманнам. По всей его длине: по берегам Финского залива, Невы, Ладожского озера, Волхова, Ильменя и Днепра — жили люди, наверняка объединенные в какие-то формы государственности. Мы почти ничего не знаем о них: история не сохранила ровным счетом ничего, а былины и археология — прискорбно мало.

Эти люди были очень добры и непосредственны. Они ничего не требовали со свирепых северных разбойников за проход через свои территории. Конечно, норманны не стали бы ничего платить и, по своему обычаю, пытались бы пробить себе путь силой оружия. Но нет никаких упоминаний о том, что им приходилось это делать или платить какие-либо торговые или таможенные пошлины. Более того, они широко пользовались гостеприимством местного населения, его помощью при погрузках, разгрузках и волоке, в строительстве торговых дворов, которые в будущем получили название Новгород и Киев.

Сохранилось много свидетельств того, что местные жители очень помогали пришельцам, но ни одного — что им кто-нибудь за это платил или чтобы они как-то участвовали в прибылях.

Вот такой это был простой и бесхитростно добрый народ, живший во времена, когда уже на Западе за каждый километр дороги, за прохождение любой речки или пролива приходилось торговым людям платить деньги, и немалые. А он пропускал норманнские банды через свои территории, бескорыстно помогая им, и даже сочувствуя: надо же — так мучиться и так убиваться из-за каких-то желтых кружочков с непонятными знаками и профилями на них. И это не была наивность папуасов при виде стеклянных бус. Это была реакция народа, стоявшего духовно выше всей окружающей его тогдашней цивилизации, имевшего другие ценности и другие эталоны.

В истории почти ничего не сохранилось об этом лесном народе. Зоркие и дотошные арабские и китайские историки, если отбросить все сказки и небылицы, неизбежные в работах того времени, утверждают, что был этот народ весьма многочислен, мужчины были богатырями, а женщины высокими и ладными красавицами. Жил народ по берегам лесных рек в городах и селах, жил охотой, рыболовством, знал ремесла, разводил скот и птицу. Был добр и гостеприимен. Но самое удивительное — имел совершенно непонятный современникам общественно-политический строй.

«Ни королей, ни ханов, ни эмиров, ни князей, ни вождей не имел этот народ. Все были равны и управляли сообща».

Нам уже трудно в это поверить, но существовала там какая-то неизвестная, но исключительно эффективная форма народовластия. Не амбициозная, не агрессивная, а направленная исключительно на процветание. В самом деле, городищ и сел было предостаточно, и, судя по исследованиям археологов, существовали они по меньшей мере тысячи лет до описываемых событий. Но не отмечено в тех местах ни одного (!) катаклизма. В годы, когда все резали и убивали друг друга, когда нашествия сменялись вторжениями, когда ни на секунду не умолкал звон мечей и свист стрел, в этом регионе все было тихо и спокойно.

Глушь, скажут нам. Никто туда и добраться-то не мог. Хорошо, согласимся мы. А между собой? Ведь в основном кровь в те времена лилась в феодальных междоусобицах. А причины были совсем не глобальные: за луг, за пашню, за кусочек побережья, за развилку дорог, за теткин дом на косогоре. А тут ничего подобного не происходило, иначе не осталось бы незамеченным. Горели бы леса вместе с городами и городищами, охваченными войной; бежали бы, спасаясь от победителя, массы людей; реки выбрасывали бы трупы в южные лиманы, а неизбежный в этих случаях голод привел бы к массовому исходу из этих мест и победителей, и побежденных. Вскоре здесь все это начнет происходить: запылают города и леса, стремглав устремятся охваченные ужасом люди куда глаза глядят, и реки будут выбрасывать сотни трупов в южные моря.

Но все это произойдет в будущем, когда начнется Великая война.

Норманны сразу приняли к сведению уникальность народа, в окружении которого им приходилось обделывать свои сложные и опасные коммерческие дела с не менее хитрыми и жестокими византийцами. Приняли к сведению доброту, простоту и неагрессивность народа, который в будущем назовут русским. И быстро сообразили, что если с них ничего не берут за проход вооруженных конвоев, если не просят ничего за помощь в погрузочно-разгрузочных и строительных работах, за стол и ночлег, то почему бы с этих дураков не потребовать дань за честь соучастия в международном торговом рэкете.

И обложили своих добрых хозяев данью, начав, другими словами, рэкет в рэкете. Денег, золота и драгоценных камней у этого народа, воистину народа Божьего, не было. Но были прекрасные меха невиданно драгоценной выделки, изделия из кожи и сафьяна, изумительные по качеству и красоте холсты, одежды с тонкой выделкой, невиданные по изяществу исполнения резные деревянные украшения, непревзойденные образцы ковки, включая и охотничье оружие.

А боевого не было. Видимо, много поколений никто ни с кем не воевал. И еще много веков потом самым популярным и ходовым оружием останется топор — мирный инструмент столяра и плотника. А сколько было продовольствия: мед (и горы воска), птица, мясо, овощи, которых норманнам не только пробовать, но видеть ранее не приходилось. Впроголодь жили они, месяцами на соленой и вяленой рыбе прозябали в своих походах. А тут-то всего сколько!

Мирно жил народ, счастливо и богато. И никем, на первый взгляд, не управлялся. Кроме того, оказались местные жители и отличными моряками. На своих лодках, более стремительных и более подходящих к плаванию по речным путям, чем морские ладьи норманнов, держали они связь с многочисленными городищами на обширной территории нынешнего Северо-Запада и Центральной части России. Вели меновую торговлю, ездили, часто целыми деревнями, друг к другу в гости, устраивали массовые охоты на зверя, очень напоминающие нынешние спортивно-концертные фестивали. А потому главной ценностью виделся сам народ: трудолюбивый, мирный и добрый. Извращенная мораль захватчиков сразу подсказала норманнам: это качества идеального раба.

Это была глобальная политическая ошибка.

Поначалу местные жители даже не поняли, что их обложили данью. По доброте и простоте своей несли пришельцам на ладьи все, что они просили (а они уже не «просили», а требовали): меха, холсты, мед, еду и питье. Всего было вдоволь — ничего не жаль для дорогих гостей. А уж как это все выгодно можно было продать и в Константинополе, и в других заморских городах — никто из них и понятия не имел. Норманны увеличили дань. И опять несли — с радостью, добротой и шутками. И уходили перегруженные боевые ладьи то вверх, то вниз по рекам.

Но дела с Византией шли все хуже и хуже. Оптовые цены на шелк сбить не удавалось. Пришлось снова прибегнуть к «прямому действию». Но вышла заминка. Несколько флотилий Игоря — сына Рюрика — были уничтожены флотом Императора, при менявшего боевую новинку — греческий огонь, о существовании которого норманны даже не слышали. Сам Игорь с остатками разгромленного флота чудом спасся.

Прибыли не было никакой, а убытки были колоссальными, какие всегда бывают после провала «прямого действия» при рэкете. О моральных убытках и говорить нечего. Банда косо поглядывала на своего обанкротившегося предводителя. Ни Рюрика, ни Олега, ни Игоря никто, естественно, князьями не считал, включая и их самих. В князья их произвели летописи, писанные через 300 лет, а то и позднее. Были варяги простыми предводителями разбойничьих банд, действующих на чужой территории; в полном соответствии со своей уголовной моралью гостеприимство местного населения они приняли чуть ли не за «право экстерриториальности».

Частично покрыть убытки можно было только за счет дополнительной дани, взяв ее еще раз у местных простаков, которых историки будущего назовут древлянами.

Простаки при виде изможденных и опаленных греческим огнем своих старых знакомых принесли им от души все требуемое: и шкуры, и мед, и смолу, и кожи, а также много снеди. Как ни много всего было, но убытков от неудачного рэкета этим покрыть было невозможно.

Тогда в голову неграмотного норманна Игоря, косматого бородача в рогатом шлеме, пришла точно такая же гениальная мысль, что и через тысячу лет с гаком вождю мирового пролетариата: провести продразверстку вместе с промразверсткой.

Простаки-древляне сначала не поняли, чего от них хотят. Им объяснили, что они должны сдать запасы всех своих погребов и амбаров до последней пылинки, все меха и шкуры, да вдобавок отдать каждую вторую женщину как для услады своих благоприобретенных господ, так и для продажи на невольничьих рынках (товар, порой не уступающий по цене шелку). Когда же поняли, то, естественно, наотрез отказались подобные наглые требования своих гостей выполнять. Это древляне так думали, что имеют дело с гостями. «Гости» уже давно считали древлян своей собственностью — трудолюбивой, простоватой и мирной. И что самое главное — собственностью гораздо более ценной, чем меха, мед или пенька.

Возмущенные отказом быть добровольно ограбленными до нитки, норманны схватились за мечи, чтобы единственным известным им способом уладить спор. Но они явно переоценили силу своего «обаяния» и своих доводов, а равным образом и силу своих мечей, поскольку были практически все перебиты, а захваченный в плен Игорь разорван деревьями. Эта высшая мера наказания ранее применялась исключительно к хищным и жадным волкам, которые убивали в стаде в сто раз больше скота, чем могли съесть.

Возможно, что норманны, действительно, не очень умели словесно убеждать оппонентов, но надо отдать им должное — воевать они умели, не щадя ни себя, ни тем более противника.

И запылали города и городища, и полноводные реки понесли сотни трупов в моря, и побежал из пылающих лесов человек и зверь.

В динамике своих торгово-посреднических операций с Византией некогда было варягам заняться территориями, которые они без ведома местного населения де-факто считали своими. Но вот это время настало. Дела с Византией явно шли к своему концу.

Первый крестовый поход открыл для европейской торговли Восточное Средиземноморье, делая путь «из варяг в греки» совершенно нерентабельным. Не было уже сил заставить Византию продолжать признавать норманнов единственными оптовыми покупателями. Последняя попытка, предпринятая в 1043 году, закончилась очередным разгромом норманнского флота, сожженного почти до последнего корабля греческим огнем. Нужно было думать, что делать дальше.

Возвращаться в Средиземное море уже не было сил, да и средств тоже. В Европе их никто не ждал, а устраивать разборки со своими близкими и дальними родственниками, поделившими различные европейские короны, было и совестно, и боязно. В родных фиордах было холодно и скучно, да и там их тоже никто не ждал. Скорее наоборот: целые флотилии, сгибая весла и подгоняемые устойчивыми западными ветрами, шли к ним — на Волхов и Днепр, чтобы принять участие в захвате новых сказочных земель, земель не принадлежавших никому, и, без сомнения, завещанных именно им в качестве «земного Грааля» их суровыми богами Одином и Тором.

Захваченное врасплох этой чудовищной и беспрецедентной агрессией местное население стало оказывать яростное сопротивление.

Сопротивление, которое, хотя и усиливалось с каждым днем, к сожалению, было плохо организовано. Местные жители не имели той, милитаристской по сути, цивилизации, которая в силу многих причин создавалась на западе и юге Европы. Организационно варяги, конечно, были гораздо сильнее, поскольку представляли из себя военизированные до предела отряды боевиков с четкой системой подчиненности, что так важно в военном деле. Без сомнения, они превосходили местное население и по уровню боевой подготовки, и по уровню психологической подготовки.

Сжечь непокорную деревню и перебить до последнего человека ее жителей, а пленных заколоть в качестве жертвы своим воинственным богам — было для них обычным делом. А для противника — нет. Древляне долго еще пытались решить проблему путем переговоров, их обманывали, завлекали в ловушки, предательски истребляя тех немногих, кто пытался наладить организованное сопротивление захватчикам.

Имена легендарного князя Мала и горстки его товарищей туманными призраками смотрят на нас из тьмы веков. Смотрят с укором — ведь мы не только ничего не знаем о них, но и не уверены даже, что они существовали. Жесточайшая война, которой суждено было никогда не кончиться, разгоралась с каждым днем, с каждым годом, с каждым десятилетием, принимая порой самые невероятные и причудливые формы.

Народ не забыл вероломства пришельцев. Он не принял навязанной ему государственности по чуждому образцу, инстинктивно стремясь вернуться к порядкам так называемого «доваряжского периода». Народ сражался ожесточенно и мужественно. На помощь варягам потоком шли подкрепления из северной и центральной Европы. Мощная иностранная армия мечом и огнем расчищала фундамент для строительства нового государства, получившего много позже название Россия.

По меньшей мере 60 лет после гибели от собственной жадности «князя» Игоря непрерывно продолжались военные действия. Народ не победил в этой борьбе. Он был в душе очень добрым и совершенно не воинственным. Пути отхода на юг были отрезаны, но даже если бы и удалось прорваться, перспектива встречи с хазарами или печенегами не сулила также ничего хорошего.

Открыт был только путь на север, через буреломы и непроходимые лесные чащи. Массами снимались люди с сожженных городищ и уходили все дальше и дальше в леса, ближе к студеным морям и вечной мерзлоте. Их нагонят и там, но много позже. К некоторым их деревням даже сейчас можно добраться только на вертолетах, а многие — до сих пор неизвестны. Не в сибирской тайге, а у нас, здесь, на европейской территории России.

Но, разумеется, уйти смогли далеко не все. Большая часть продолжала сражаться, гибла, попадала в плен, закалывалась (иногда по несколько тысяч человек враз) на жертвенных алтарях, обращалась в рабов, продавалась дальше на юг или оставлялась для тяжелых работ. Некоторые (а такие всегда и везде найдутся) добровольно шли в варяжские дружины, польстившись на награду, льготы, а может быть, просто пожалев своих жен и малолеток.

И, конечно, произошло неизбежное. Вожди и предводители различных бандформирований и отрядов боевиков — пестрых, разноплеменных, с разными уровнями дисциплины и боевой подготовки, но отличающихся почти одинаковой свирепостью и жадностью, которым необходимо было «осваивать» новые территории, — непременно должны были сцепиться и между собой, ибо единое командование у них если вообще и существовало, то только в теории.

Так довольно быстро и произошло.

Началась война всех против всех, обстановка вышла из-под контроля, завихряясь в крутом смерче хаоса. У любого «князя» (будем пользоваться общепринятой терминологией), который вел своих боевиков против вчерашних товарищей по оружию, хватало ума попытаться привлечь на свою сторону местных жителей лживыми объяснениями, что он сражается за их попранные права. В такой обстановке у любого из его ближайшего окружения возникал искус прирезать своего командира, заключить союз с противостоящей бандой, чтобы вместе обрушиться на какого-нибудь третьего конкурента. С юга подпирали половцы и хазары, которых также пытались использовать и в качестве союзников, и в качестве общего врага для временного объединения.

Давно были забыты «разборки» с Византией. Наоборот, к ней взывали о помощи.

Византия предложила использовать проверенную веками идеологию восточного христианства, которая при удаче могла бы, уничтожив языческую безнравственность своими десятью заповедями, объединить всех под двумя основополагающими лозунгами: «Всякая власть от Бога» и, «Рабы, подчиняйтесь господам вашим».

Но и христианство мало помогло. И новоявленные христиане, целуя крест, умудрялись другой рукой зарезать конкурента, продолжая вести глобальную войну против народа, который уже считали своим. Какие только меры не принимались уже тогда для объединения покоренных славянских народов вокруг норманнов, уже забывших родной язык и полностью поглощенных более культурной местной средой, но продолжавших числить себя элитой, рожденной повелевать. Провоцировались набеги кочевников из степи, устраивались бесконечные походы на хазар, но ничего не получалось, ибо все постоянно срывались на разборки друг с другом.

Порядок в этом осином гнезде пыталось навести и византийское духовенство, действуя по давно отработанным идеологическим методикам.

Созданные на захваченной норманнами территории первые монастыри, которые можно считать если не первыми университетами, то уж точно первыми «идеологическими отделами» местных властей, примерно лет через 200 после описываемых событий выдали так называемую «Повесть временных лет», где без всякого зазрения совести застолбили тезис о том, что местные жители, не способные самостоятельно совершенно ни к чему, а уж тем более к государственному управлению, сами пригласили «варягов»: мол, правьте нами — «страна у нас большая — порядка только нет».

Подобная грубая фальсификация если и дала пищу для размышлений историкам будущего, а товарищу Сталину — повод для уничтожения исторической науки как таковой, на современников оказала очень небольшое впечатление. Война продолжалась.

Для уже оформившейся военно-политической элиты было совершенно ясно: доставшийся ей во владение народ должен быть лишен всех свобод и всех прав. Только тогда им как-то можно управлять. Они еще не знали, что попали, как образно выразился товарищ Брежнев на XXV съезде КПСС в «зону рискованного земледелия», где на одно брошенное в землю зерно одно и получаешь. В лучшем случае — два. Вывод был очевидным: если предоставить этому народу свободу и права — то ты сразу же будешь убит. Но даже если этого по каким-то причинам и не произойдет, то ты так или иначе умрешь с голоду, так как земледелец не в состоянии (даже при наличии всех прав) обеспечить сытое существование тебе и себе. Так что ничего не поделаешь: он должен быть бесправным и полуголодным рабом.

Итак, на огромных территориях Восточной и Юго-Восточной Европы вооруженная торгово-мафиозная группировка пыталась сколотить новое государство, получившее впоследствии название Киевская Русь. При этом местному населению отводилась роль бесправного рабочего скота и расходного материала.

Ничего из этого не вышло. Погрязнув в междоусобицах, которые были неизбежны из-за нежелания народа примириться с захватчиками, это государство развалилось, а последовавшее вскоре татарское нашествие фактически уничтожило его без следа.

Норманны ушли на север, признали над собой верховенство ордынских ханов, льстиво именуемых царями, познали многовековое унижение «ярлычного» правления, но и необычное облегчение: теперь в случае неповиновения со стороны народа на усмирение можно было вызвать татар. Последним для правильного и своевременного получения дани нужно было иметь одного ответственного на вассальных территориях, уничтожив всех его конкурентов и оппонентов по разбою. «Ярлык» на великое княжение в виде опыта выдавался то одному, то другому «князю» — все зависело лишь от степени его преданности Орде.

Так постепенно создавалось Великое Княжество Московское, из которого возникла Московская Русь в качестве совершенно непонятного татарско-византийского протектората. Первые осуществляли над территорией военно-экономический контроль, вторые — духовно-культурный, нисколько друг другу не мешая, а скорее помогая, хотя и нет данных, что эти действия координировались.

На долю князей Московских оставалось немного — стеречь собственный народ, за поведение которого (то есть за безоговорочную уплату дани и полное подчинение указам «оккупационной и местной администрации») они несли «строгую персональную ответственность» перед ханом и моральную — перед Константинополем.

Таким образом, народ, помимо всего прочего, превращался еще и в источник дополнительных неприятностей. Мало того, что народ постоянно хотел тебя убить, свергнуть, уничтожить, он еще мог сделать так, что тебя мог убить и хан (или, что одно и то же, отобрать ярлык), а вселенский патриарх отлучить от церкви.

Честности ради надо отметить, что попадались и такие князья, которые пытались как-то наладить отношения и взаимное доверие с народом. Обычно такие не жили больше недели. Как правило, сам народ такого добряка разрывал на куски, напоминая о вечном состоянии войны. Если же народ, в силу своей вековой неорганизованности, не успевал этого сделать, то это за него делали родные или друзья князя, справедливо видя в его заигрываниях с народом не более чем самоубийственную попытку, смертельную и для них. Хан также справедливо видел в подобных поступках своего вассала доказательство его полного служебного несоответствия, вызывал такого к себе в Орду и без лишнего шума умерщвлял посредством перелома хребта.


Таким образом, сама жизнь (и любовь к ней) заставила князей создать в качестве первых государственных институтов карательно-надзорные службы (приказы), в задачу которых входил надзор за населением, дабы оно не делало никаких попыток распрямиться из того бараньего рога, в который его согнули объединенными усилиями варяги, византийцы и татары.

Подобные институты сразу же получили огромную власть и привилегии, далеко не всегда используя их во благо своего работодателя. Ибо они тоже участвовали в войне, а та уже приняла такие затейливые формы, что далеко не всякий мог отдать себе отчет, на чьей стороне он воюет.

Война охватила всех и по горизонтали, и по вертикали. Особенно поучительно в этом отношении время Дмитрия Донского, Василия I и Василия II.


Но мы не будем на них останавливаться, предоставив читателям самим разобраться в этой интереснейшей эпохе, когда вторгшийся на Русь Тамерлан повернул обратно, увидев, что страна (самими своими правителями) разорена до такой степени, что идти на нее в поход не имело никакого смысла.

Развалившаяся Орда и рухнувшая в море Византийская Империя оставили «Рюриковичей» (а именно так они себя сами и называли) один на один со своим народом. Не стало поддержки, но и не стало ответственности, пришел опыт и появилась даже некоторая уверенность в своих силах. Это была иллюзия, ибо способов остановить войну какими угодно средствами уже не существовало. Любая полная победа немедленно забрасывала победителей на другую сторону «линии фронта» и противостояние вскоре обретало черты мобилизационного.

И особенно эти сражения разгорелись в царствование Ивана IV, разработавшего, как ему казалось, наиболее верный метод окончания страшной войны путем полной и повсеместной победы над своими подданными. А поскольку мы решили считать эту войну Пятисотлетней, а не Тысячелетней, какой она являлась в действительности, то со славного царствования Иоанна Васильевича Грозного мы и начнем.


Начал Царь с программного заявления, в котором, в отличие от своих предшественников, не теша себя уже никакими иллюзиями, официально признал существование состояния войны между собой и своими подданными.

«С давних времен, — сказал Иоанн Васильевич, как бы подводя итог первым пятистам годам существования русского государства, — русские люди были мятежны нашим предкам, начиная от славной памяти Владимира Мономаха, пролили много крови нашей, хотели истребить достославный и благословенный род наш… Готовили такую участь и мне, вашему законному наследнику… и до сих пор я вижу измену своими глазами; не только с польским королем, но и с турками, и с крымским ханом входят в соумышление, чтобы нас погубить и истребить; извели нашу кроткую супругу Анастасию Романовну, и если бы Бог нас не хранил, открывая их замыслы, то извели бы они и нас с нашими детьми».

Сделав подобное заявление, царь явно дал понять, что не намерен мириться с подобным отношением народа к себе и желает взять инициативу в полыхающей войне в свои руки. Нужно признать, что действовал он продуманно, создав методику на много лет вперед.

Прежде всего необходимо было создать карательный институт, ответственный только перед царем. Во времена Грозного таким институтом стала Опричнина. Вся остальная Русь стала называться Земщиной. В войне самое главное — это провести четко линию фронта между собой и противником.

«Земщина, — как правильно отмечают историки, — имела значение опальной земли, постигнутой царским гневом».

Царь уселся в Александровской слободе, во дворце, обведенном валом и рвом. Иван жил тут окруженный своими любимцами, в числе которых Басмановы, Малюта Скуратов и Афанасий Вяземский занимали первое место. Любимцы набирали в Опричнину дворян и детей дворянских и вместо утвержденного штата в 1000 человек вскоре наверстали их до 6000, каждый из них получил поместье или вотчину отнятые у прежних владельцев. У последних «экспроприировали» не только дома и все движимое имущество; случалось, что их в зимнее время высылали пешком в пустые земли. Многие погибали в дороге. Таких несчастных было более 12 000 семейств. Масштабы, конечно, были еще не те, что впоследствии, но методика уже закладывалась на века.

«Новые землевладельцы, — продолжает историк, — опираясь на особенную милость царя, дозволяли себе всякие наглости и произвол над крестьянами, и вскоре привели их в такое нищенское положение, что казалось, как будто неприятель посетил эти земли».

На войне как на войне. Кроме обширных прав, у вновь созданного карательного органа были, разумеется, и обязанности, главным образом для более глубокого осознания своего привилегированного положения и элитарности.

«Опричники давали царю особую присягу, которая обязывала не только доносить обо всем, что они услышат дурного о царе, но не иметь никакого дружеского сообщения, не есть и не пить с земскими людьми (то есть с населением страны). Суды получили указания все дела решать в пользу опричников, и те с восторгом воспользовались этим обстоятельством для личного обогащения, поскольку о судьбе страны думали очень мало. Пошли поборы и конфискация. Многие теряли свои дома, земли и бывали обобраны до ниточки, а иные отдавали жен и детей в кабалу и сами шли в холопы».

«Учреждение Опричнины было таким чудовищным актом деморализации русского народа, — отмечает современник, — что даже если бы Сатана хотел выдумать что-нибудь для порчи человеческой, то и тот не мог бы выдумать ничего удачнее».

Вот, оказывается, когда закладывались гены «новой общности» — «гомо советикус», торжественно провозглашенной не знающим латыни вождем в эпоху развитого социализма!

Впрочем, как уже отмечалось, речь шла не только о народе, ибо война пронизала не только горизонтали, но и вертикали. Шли массовые казни знати, конфискация вотчин, ссылки и, в лучшем случае, насильственные пострижения в монахи.

Глава государства лично возглавил войну против собственного народа, не брезгуя порой выполнять работу простого палача. В лучших традициях своих свирепых языческих предков-норманнов.

«Нередко после обеда царь Иван ездил пытать и мучить опальных. В них у него никогда недостатка не было. Их приводили целыми сотнями, и многих из них перед глазами царя замучивали до смерти. То было любимое развлечение царя Ивана: после кровавых сцен он казался особенно веселым».

У многих возникало искушение объявить Иоанна Васильевича шизофреником. Но это вовсе не так. Он просто вел войну со своим злейшим противником, пытаясь как можно сильнее его устрашить и тем самым обеспечить самому себе существование. Зоркие глаза русских летописцев и историков быстро увидели суть государственной политики по отношению к народу и стране.

«Земщина, — отмечают они, — представляла собой как бы чуждую покоренную страну, преданную произволу завоевателей».

Оккупированная страна! Лучше не скажешь.

Но существовала еще и церковь, которая, обретя самостоятельность после крушения Византии, забыла старые идеологические установки своих учителей и пыталась как-то пресечь произвол властей по отношению к народу.

Митрополит Московский Филипп, демонстрируя огромное мужество, как-то осмелился сказать царю: «Оставь Опричнину! Иначе мне быть в митрополитах невозможно. Твое дело не богоугодное и не будет тебе нашего благословения!»

Не понимал мужественный митрополит, что идет война. Царь попытался ему объяснить: «Владыка святый, мои же меня хотят поглотить». Не согласился Филипп с доводами монарха и как-то осмелился отказать царю в благословении прямо в Успенском соборе. Не понимал благородный Владыка, что уже участвует в войне, демонстрируя небывалое геройство. Схваченный прямо в церкви Басмановым, глава церкви был брошен в темницу. По приказу царя ему забили ноги в деревянные колодки, а руки в железные кандалы и морили голодом. Единственному родственнику митрополита, Ивану Колычеву, отрубили голову и бросили ее в яму, где томился глава русской православной церкви, номинально — лицо, равное царю.

Приказав удавить Филиппа без лишнего шума в темнице, Иван расправился и со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем, умертвив его вместе с женой. Владимир вполне мог стать знаменем в войне и организовать какую-нибудь заваруху с претензиями на престол. Хотел он этого или нет, никто не выяснял, но лучше было перестраховаться.

«Постоянный ужас, каждоминутная боязнь за свою жизнь все более и более овладевали царем. Он был убежден, что кругом его множество врагов и изменников, а отыскать их был не в силах. Он готов был то истребить повально чуть ли не весь русский народ, то бежать от него в чужие края. Уже своим опричникам он не верил, и близок был их конец».

Это тоже была методика — верхушка карательного аппарата долго жить не должна, ибо на нее нужно и должно списывать весь террор. Вместе с тем, на всякий случай, как бы поучал мудрый Иоанн будущих правителей России, надо быть всегда готовым сбежать за границу, ибо никто не знает, чего можно ожидать от местного населения.

Сам Иван склонялся сбежать в Англию. Он откровенно писал английской королеве Елизавете, что изменники составляют против него заговоры, соумышляют с враждебными ему соседями, хотят истребить его со всем родом. (Своего сына Ивана — свирепого опричника — Иоанн на всякий случай убил сам, ибо имел донос о его растущей популярности. В России очень опасно, когда рейтинг сына превосходит рейтинг отца).

Иван просил английскую королеву дать ему убежище в Англии. Но в то же время, готовясь в любую минуту удрать из России, поскольку ждал от своего народа ответного удара, царь задумал и осуществил широкомасштабную акцию по приведению народа в трепет, ибо только так могло существовать это государство.


В декабре 1569 года пошел Иоанн походом по собственной стране. «Он шел, как на войну, — отмечает наивный историк XIX века, — то была не только странная, но и сумасбродная война с прошлыми веками, дикая месть живым за давно умерших». Историк почему-то считал, что война была, но кончилась, но Иоанн-то хорошо знал, что она не кончится никогда.

Город Клин должен был первым испытать царский гнев.

«Опричники по царскому приказу ворвались в город, били и убивали кого попало. Испуганные жители, ни в чем не повинные, не понимающие, что это все значит, разбегались куда ни попало (до Тихого океана).

Затем царь пошел на Тверь. На пути всё разоряли и убивали всякого встречного. Подступивши к Твери, царь приказал окружить город со всех сторон. Иван стоял под Тверью пять дней. Сначала ограбили всех духовных, начиная с епископа. Простые жители думали, что тем дело и кончится, но через два дня, по царскому приказу, опричники бросились в город, бегали по домам, убивали людей, ломали всякую домашнюю утварь, били окна, рубили ворота и двери, забирали всякие домашние припасы и купеческие товары: воск, лен, кожи, — свозили в кучи и сжигали, а потом удалились. Жители опять начали думать, что этим дело кончится, что, истребивши их достояние, им, по крайней мере, оставят жизнь, как вдруг опричники опять врываются в город и начинают бить кого ни попало: мужчин, женщин, младенцев, иных жгут огнем, других рвут клещами, тащат и бросают тела убитых в Волгу».

Пленных поляков и немцев, содержащихся в местной тюрьме, доставили на берег реки и в присутствии царя рассекли секирами на части, бросив останки под лед.

Из Твери направился царь в Торжок, и там повторилось то же, что делалось в Твери. В хронике записано, что православных в Торжке было убито 1490 человек. В местной крепости также содержались пленные немцы и татары. «Иван явился прежде к немцам, приказал убивать их перед своими глазами и спокойно наслаждался их муками».

Безоружные татары пытались оказать сопротивление. Им удалось тяжело ранить Малюту Скуратова, убить двух опричников и чуть не достать самого царя. Все они были перебиты.

Из Торжка Иван шел на Вышний Волочек, Валдай, Яжелбицы. По обе стороны от дороги опричники разбегались по деревням, убивали людей и разоряли их достояние.

Еще до прибытия самого Ивана к Новгороду подошел его передовой полк, окружив город со всех сторон.

«Потом нахватали духовных из новгородских и окрестных монастырей и церквей, заковали в железа и в Городище поставили на правеж; всякий день били их на правеже, требуя по 20 новгородских рублей с каждого. Также были созваны знатнейшие жители и торговцы, а также и приказные. Их заковали в кандалы, а дома их и имущество опечатали. 6 января 1570 года, в пятницу, приехал государь с остальным войском. На другой день было дано повеление перебить дубинками до смерти всех игуменов и монахов, которые стояли на правеже…»

Затем Иван приказал привести к себе тех новгородцев, которые до его прибытия были взяты под стражу. Это были владычные бояре, новгородские дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними вместе привезли их жен и детей. Иван приказал раздеть их и терзать «неисповедимыми», как говорит современник, муками, поджигать их каким-то изобретенным лично им составом, который у него назывался «поджар» (Иоанн — один из выдающихся ученых и писателей своего времени — изобрел состав, названный «некою составной мудростью огненной»).

Потом царь велел измученных и опаленных привязывать сзади к саням, шибко везти за собой в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать с моста в Волхов. За ними везли их жен и детей. Женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов. По реке ездили царские слуги с баграми и топорами, добивая тех, кто всплывал.

«Пять недель продолжалась неукротимая ярость царева, — говорит очевидец событий. — Начались поездки по монастырям и окрестным селам, где на глазах царя истребляли огнем хлеб в скирдах и в зерне, рубили топорами и секирами лошадей, коров и всякий скот. В Антониевом монастыре царь, отслушав обедню, приказал убить настоятеля и всех иноков, а монастырь сжечь».

Вернувшись в Новгород, Иоанн отдал приказ истреблять купеческие товары, разметывать лавки, ломать дворы и хоромы, крушить дома, уничтожать домашние запасы и все достояние жителей. В то же самое время царские люди ездили отрядами по крепостям Новгородской земли, по селам, деревням и боярским усадьбам, разоряя жилища, истребляя запасы, убивая скот и домашнюю птицу…

Что самое интересное — все это делалось на собственной территории!

Убитыми новгородцами — а по некоторым оценкам их число достигало 60 тысяч человек — был запружен Волхов. Истребление хлебных запасов и домашнего скота привело к страшному голоду и болезням не только в городе, но и во всем регионе. Люди поедали друг друга и вырывали мертвых из могил. Все лето 1570 года свозили трупы убитых для захоронения в братских могилах.

«Навеки ставлю я державу русскую!» — говаривал Иван Васильевич и был совершенно прав.

Разве не по его методике слово в слово действовали через 350 лет Ленин и Сталин? Но не будем забегать вперед.


Пройдясь огнем и мечом по провинции, Иван IV вернулся в Москву. Порядок в столице — порядок в государстве, а корни всех измен кроются, естественно, в центре. Кроме того, наступила пора сменить верхушку «госбезопасности», обвинив ее, как и положено, в измене и в сокрытии конфискованных сокровищ и денег.

В Москве, арестовывают князя Вяземского, убивают всех его родных, а самого подвергают пытке с требованием сдать сокровища. Несчастного кладут спиной на уголья, и сам царь посохом подгребает раскаленные угли к голым бокам своего соратника. Вяземский отдал все, что награбил, дав показания на многих других. И умер на пытке.

Далее под стражу берутся отец и сын Басмановы (посчастливилось Малюте Скуратову умереть от раны!), думный дьяк Висковатый, государственный казначей Фунников и прочие государственные чиновники числом до трехсот. Массовые казни Иван Васильевич «любил зело». Они проводились в Москве каждое воскресенье как своего рода фестивали, где палачи имели возможность продемонстрировать свое высокое искусство.

Помимо всего прочего, эти мероприятия преследовали цель идейного воспитания народа, а потому были не только бесплатными, но и обязательными для посещения жителями, которые часто под палками сгонялись на «представленье».

В разработке процедур этих массовых мероприятий с большим удовольствием принимал участие и сам царь, ибо был человеком с повышенным чувством всего прекрасного. Он же был писателем, поэтом, Священное писание знал наизусть и, можно с уверенностью сказать, являлся и первым русским композитором. Поэтому он строго следил, чтобы казни были разнообразными, экзотическими и мучительными как для самого казнимого, так и для созерцающего-воспитуемого.

25 июля на Красной площади были поставлены виселицы, столбы, обложенные смоленым хворостом, и плахи. Стоял частокол колов с железными наконечниками. (Этот элегантный вид казни был позаимствован у турок. Богатейший арсенал Западной Европы придет в Россию позднее. Россия всегда впитывала все лучшее из окружающего мира). Новинкой была огромная сковорода, на которой пузырилось кипящее масло, острые железные когти, прозванные кошками, клещи, пилы, иглы, веревки, специально предназначенные для перетирания тела, котлы с кипящей водой и еще какие-то приспособления личного царева изобретения.

Привели осужденных с ужасающими следами пыток, еле держащихся на ногах. Царь сделал широкий жест, временно освободив примерно половину из трехсот человек. Освобожденные вскоре были арестованы и казнены через воскресенье. С остальными поступили согласно расписанной во всех подробностях процедуре. Несколько десятков посадили на кол, где они умирали в страшных муках часов по двенадцать-пятнадцать. На их глазах, при всем честном народе, насиловали, а затем убивали их жен и дочерей. Около пятидесяти человек бросили на раскаленные сковороды. Опричники с кольями не давали никому выскочить со сковороды, наблюдая смертельную пляску в кипящем масле. Иоанн хохотал до слез.

Висковатого повесили за ноги и стали медленно пилить вдоль тела. Фунникова поочередно обливали холодной водой и кипятком, потом сняли с него кожу, как с угря. К каждому был индивидуальный подход.

Федору Басманову, например, было оказано высокое доверие лично отрубить голову своему отцу Алексею Басманову, что сын выполнил с большой охотой, после чего был посажен на кол. Иван Васильевич сокрушенно покачивал головой: убить родного отца! За такое только на кол, ибо отдавать преступные приказы — это одно, а выполнять их — это совсем другое.

Тела казненных лежали несколько дней, терзаемые собаками. Жены казненных, подвергнувшись предварительному изнасилованию и поруганию, были утоплены на следующий день. Впрочем, и тут был индивидуальный подход. Например, жена Фунникова — молодая и красивая женщина, приходившаяся сестрой казненному князю Вяземскому, была посажена верхом на натянутую между столбов веревку и протащена промежностью по этой веревке взад и вперед несколько раз, а затем брошена умирать.


Итак, мы увидели, как царь Иоанн IV Васильевич, захватив инициативу в войне, вел ее с большим успехом. Война бушевала, как и положено, по вертикали и по горизонтали.

По вертикали она пожрала пять жен царя, двух его сыновей и практически всех государственных и общественных деятелей из ближайшего окружения Иоанна Васильевича, спровадив и его самого в могилу в возрасте пятидесяти четырех лет.

По горизонтали своими жизнями платили сотни тысяч людей. Страну потрясали неурожаи, эпидемии, повсюду царили нищета и уныние. Люди гибли от голода и мороза. Пустели города, зарастали чертополохом поля, ветер свистел над пустыми селами.

Казалось бы, страна мертва. А вовсе нет. Она жила, строила храмы, отливала чудовищные пушки и огромные колокола и, что самое интересное, вела беспрерывные внешние войны. Это интересно, но совсем не удивительно. Внешняя война входила в методику, являлась одним из лучших средств понижения напряжения в войне внутренней и истребления своего ненавистного населения руками противника. Еще тогда военные специалисты обратили внимание, что в войнах Россия не столько преследовала какие-то конкретные политические или территориальные цели, сколько истребляла собственный народ.

А народ, плохо организованный и не имеющий даже потенциальных вождей, поскольку такие истреблялись в первую очередь, разбегался куда глаза глядят. Поскольку уже и тогда западная граница очень строго охранялась да еще была преграждена многокилометровыми засеками, то бежали в основном на юг и на восток.

А власть Московская медленно шла за ними, дойдя постепенно до Тихого океана, перемахнула через него на Аляску и Командоры, расширяя территорию, которая автоматически превращалась в театр военных действий.

Отношение к собственной армии также было хрестоматийно: 2300 военнопленных, отпущенных Баторием, были казнены до единого человека. Истреблялись и взятые в плен ливонцы и поляки. Их топили в реках, травили медведями, забивали палками и вешали.

Но страна жила!

Характерно, что в царствование Ивана Грозного в стране не отмечено ни одного организованного выступления против властей, прочно захвативших инициативу в войне. Территория державы утроилась за счет завоевания Казанского ханства и Сибири. Великий государь, как любил называть Иоанна IV товарищ Сталин, великолепно продемонстрировал всем своим преемникам метод, с помощью которого в такой стране как Россия можно поддерживать государственный порядок.

Но далеко не каждому этот метод был по плечу. Знать метод и уметь его выполнять — вещи очень разные.


Завершалось шестое столетие существования Русского государства. Шесть столетий непрерывных войн. Во что же уже тогда был превращен человек, которого назвали русским?

Власть и богатство находились в руках немногочисленной элиты. Народ жил в ужасающей нищете. Ремесла и торговля в течение этого времени сделали несколько попыток заявить о себе, но подавлялись методами, о которых мы писали выше. Даже городское население, как бы числясь «свободным», представляло из себя жалкое зрелище.

«Иначе и быть не могло, — отмечает историк, — при больших налогах и обременительных повинностях, вынуждаемых продолжительными войнами, при свирепствах власти и произволе царских слуг».

В Московском государстве устроено все было так, что богатела только царская казна, да еще те, кто так или иначе был при казне и пользовался ею. Неудивительно, что иноземцы удивлялись изобилию царских сокровищ и в то же время замечали крайнюю нищету народа. Столица царства наружным видом соответствовала такому порядку вещей. Иноземца, въезжавшего в нее, поражала противоположность, с одной стороны, позолоченных верхов кремлевских церквей и царских теремов, с другой — кучи курных изб посадских людишек и жалкий грязный вид их хозяев.

Русский человек, если имел достаток, то старался казаться беднее, чем был, боялся пускать свои денежки в оборот, чтобы, разбогатев, не сделаться предметом доноса и не подвергнуться царской опале, за которой следовала конфискация всего его достояния «на государя» и нищета его семьи. Поэтому он прятал деньги где-нибудь в монастыре или закапывал в землю, держал под замком в сундуках золотые кубки, вышитые кафтаны и собольи шубы, а сам ходил в грязной потертой однорядке и ел из деревянной посуды.

Неуверенность в безопасности, постоянная боязнь тайных врагов, страх грозы, каждую минуту готовой ударить на него сверху, подавляли в нем стремление к улучшению своей жизни, к изящной обстановке, к правильному труду, к умственной работе. Русский человек жил как попало, подвергаясь всегда опасности быть ограбленным, предательски погубленным, он и сам… также обманывал, грабил, где мог поживлялся за счет ближнего ради средств к своему, всегда непрочному, существованию.

«От этого русский человек отличался в домашней жизни неопрятностью, в труде — ленью, в отношениях с людьми — лживостью, коварством и бессердечностью».

Народная память жителей оккупированной страны мечтала о старой жизни, подробности которой за шесть веков сохранились только в песнях и плачах, за публичное исполнение которых полагалась смертная казнь.

Легенды, плачи и былины трансформировались в мечту о своем, народном царе. Народ не сдался и не смирился. Он ждал своего часа, чтобы перейти в контрнаступление и перехватить инициативу в навязанной ему войне.

Сменивший Иоанна на престоле его сын Федор не был способен применять методы, доведенные до совершенства его покойным родителем. Вступив на царство, он отворил темницы, помиловал всех осужденных и даже заикнулся о том, что нельзя ли как-то облегчить участь доведенного до животного состояния народа. И, естественно, сразу же прослыл слабоумным и неспособным к управлению.

Смута началась мгновенно, поскольку из-за доброго слабовольного царя правительство чуть было не упустило инициативу в войне. Мгновенно создалась партия, требующая замены Федора его сводным братом Дмитрием — сыном Ивана Грозного от седьмой жены, — Марии Нагой. Положение спас Борис Годунов, прошедший великолепную школу во времена Ивана Грозного и не привыкший миндальничать в подобных ситуациях. Тем более что женой царя Федора была его родная сестра Ирина, а его собственная жена — дочерью Малюты Скуратова. Уже тогда высшие представители государственной элиты, включая членов царской семьи, не считали зазорным родниться с верхушкой государственной безопасности.

Годунов действовал стремительно. Уже на следующий день после смерти Ивана Грозного все Нагие — родственники царевича Дмитрия по матери — были арестованы. Были арестованы и многие другие, которых «жаловал» покойный царь.

«Дома их разорили, поместья и вотчины раздали в раздачу», то есть конфисковали. Москва волновалась, инстинктом чувствуя и надеясь, что новое правительство при всей своей свирепости все-таки не сможет действовать методами Ивана Грозного.

В столицу срочно были введены войска. На ключевых площадях были установлены пушки, жерла которых мрачно смотрели на узкие улочки Белокаменной, готовые разорвать картечью любую толпу.

Царевича Дмитрия с матерью от греха подальше выслали в Углич. Сторонник Дмитрия, честолюбивый авантюрист Богдан Бельский, забаррикадировался в Кремле, рассылая листовки об узурпации власти. Его немедленно обвинили в убийстве Ивана Грозного, в намерении убить царя Федора и в желании самому забраться на Московский престол. К Кремлю подтягивалась артиллерия правительственных сил.

Стихийно возникшая армия из скитавшихся по лесам беглых и обездоленных прошлого царствования, которых историки, возможно, и с полным основанием именуют «чернью», двинулась на Москву, на ходу организовываясь в полувоенные формирования. К ней на соединение двинулось рязанское ополчение во главе с представителями выродившейся местной аристократии в лице Ляпуновых и Кикиных.

Эта армия якобы для защиты «законного» правительства ворвалась в столицу, переманив на свою сторону и часть ратных людей.

«Пришли, — как свидетельствует летописец, — с великою силою и оружием и едва успели затворить от них Кремль».

В городе начались грабежи и пожары. Правительство, выигрывая время переговорами, подтянуло к столице войска, беспощадно растерзав «чернь» картечью. Ляпуновых и Кикиных схватили и тайно умертвили в темницах.

Перепуганный Федор, видя как штурвал государственного управления вырывается из его неумелых рук, вручил всю полноту власти в руки своего шурина Бориса Годунова, снабдив его, если говорить современным языком, чрезвычайными полномочиями.

Это вызвало недовольство среди высшей аристократии, притихшей было во времена классических методов государственного управления в период прошлого царствования.

Оппозиция, руководимая Романовыми (родственниками царя по его первой жене Анастасии) и Шуйскими, будоражила народ, всегда готовый по любому поводу разжечь в стране пожар междоусобицы.

Демонстрируя навыки, приобретенные в службе безопасности Ивана Грозного, Борис Годунов смело принял вызов. С помощью схваченных слуг князей Шуйских были сфабрикованы обвинения в государственной измене против осмелевших бояр. Начались массовые аресты. Первым схватили князя Ивана Петровича Шуйского, когда тот ехал в свою суздальскую вотчину. Затем были схвачены князья Татевы, Урусовы, Колычевы и Бакасовы. Всех брали с семьями, с челядью, разоружая их личные военизированные группировки, набранные после смерти Ивана Грозного.

«Людей их пытали разными пытками и много крови пролили», — отмечает летописец.

По окончании следствия видного военачальника Ивана Петровича Шуйского сослали в Белозеро и там удавили. Князя Андрея Ивановича Шуйского сослали в Каргополь и там также удавили. Других арестованных князей также разослали подальше — от Нижнего Новгорода до Астрахани и там ликвидировали без лишнего шума. В этом была ошибка.

Народ давно привык к массовым театрализованным казням времен прошлого царствования, а подобные тайные убийства, выдаваемые вдобавок за самоубийства, свидетельствовали о слабости новых властей. Более того, назначенных к ликвидации официально высылали в собственные имения, там снова арестовывали, отправляли в тюрьмы отдаленных городов и только там убивали.

Подобная нерешительность правительства, осмелившегося публично рубить головы только разной замешанной в интригу мелкоте, вроде Федора Нагого «со товарищи», не осталась не замеченной.

Народ воспрял, чувствуя пока не столько собственную силу, сколько ослабление противника. По Москве стали ходить подметные письма, которые, говоря современным языком, разоблачали произвол и коррумпированность властей. Народ, подстрекаемый неугомонной аристократической оппозицией, снова пытался организоваться в военную силу с целью уничтожения какой-либо власти.

Власть, по обыкновению, ответила свирепым террором, давая понять, что она не так слаба, как многие хотели бы думать.

«Лилась кровь на пытках, на плахе, лилась кровь в усобице боярской», — хладнокровно отмечает хроникер обычное положение вещей в стране.

В разгар новой волны правительственного террора кто-то зарезал в Угличе царевича Дмитрия. Надо сказать, что если добрый и болезненный царь Федор очень мало походил на своего кровожадного родителя, то Дмитрий, хотя и был еще отрок, показывал все признаки будущего сильного, а значит, — и свирепого родителя. Видимо, подстрекаемый своей родней со стороны матери, младенец ежедневно громогласно объявлял, кого и как он намерен ликвидировать, когда взойдет на престол. Открывал список Борис Годунов, которого царевич намеревался посадить на кол. И в гибели царевича был, естественно, обвинен Борис Годунов.

Официальная следственная комиссия, назначенная правительством, как и водится, ни к каким конкретным выводам не пришла, но народная молва и аристократическая оппозиция, начав мощную психологическую войну против властей, открыто обвиняла именно эти власти, в лице Бориса Годунова, в ликвидации будущего опасного царя. А то, что Дмитрий станет царем, никто не сомневался. Тающий на глазах бездетный Федор Иоаннович уже был не жилец на свете. Он угасал, видя, во что вылились его благие намерения править с помощью добра и общественного мира.

Вскоре после смерти царевича вспыхнул в Москве пожар, обративший в пепел большую часть столицы. Следствие установило, что это дело трех уголовных преступников: князя Щепина, Лебедева и Байкова, которые хотели под прикрытием пожара ограбить царскую казну. Несмотря на это, оппозиция обвинила в поджоге самого Годунова, хотевшего якобы таким способом отвлечь внимание от убийства царевича. Распускавших подобные слухи десятками хватали, создавая непрерывный следственно-пыточный конвейер, ежедневно выплескивавший жертвы на эшафоты и виселицы. Террор принимал такие размеры, что вынужден был вмешаться митрополит Дионисий.

«Видя многое убийство и кровопролитие неповинное, — писал летописец, — он вместе с Крутицким архиепископом Варлаамом начал говорить царю о многих неправдах Годунова».

Видимо, печальный пример митрополита Филиппа не отучил церковь вмешиваться в дела властей, и она, нуждаясь в новом примере, его получила. Дионисий и Варлаам были «освобождены от сана», а в митрополиты возведен ростовский архиепископ Иов, полностью преданный Годунову.

Брожение и напряженность в стране, по обычаю, хотели ослабить внешней войной, начав сосредотачивать войска против Швеции. Но в это время под Москвой внезапно объявился крымский хан Казы-Гирей «с огромною силою».

Русские и татары сошлись у села Коломенского. Хана удалось с помощью силы и хитрости отбросить от Москвы и разбить под Тулой. Но вместо ожидаемого сплочения народа вокруг Годунова, приписавшего всю честь победы себе, тут же был в России и на Украине запущен слух, что хан так быстро и неожиданно появился под Москвой по сговору с Годуновым, желающим таким образом отвлечь общественное мнение от убийства царевича.

«Ходил этот слух между простыми людьми, — отмечает историк. — Алексинский, сын боярский, донес на своего крестьянина. Крестьянина взяли и пытали в Москве. Он оговорил многое множество людей. Послали сыскивать по городам, много людей перехватали и пытали, кровь неповинную проливали, много людей с пыток померло, иных казнили и языки вырвали, иных по темницам поморили и много мест от этого запустело…»

Народ в ужасе продолжал разбегаться на юг и в Сибирь. Государство тяжелыми шагами шло за ними.

«Пустели целые посады и волости, — пишет историк. — Один англичанин, проехавший от Вологды до Ярославля, видел по дороге до пятидесяти деревень, оставленных жителями… предстояла опасность, что середина государства лишится большей части населения».

Ответом правительства было ужесточение крепостного права. Народ, не желавший работать на власть, которую он из века в век считал оккупационной, был насильственно прикреплен к земле и своим каторжным трудом кормил «служилое сословие», то есть армию и госбезопасность, которая этот народ и уничтожала. Стоило надзору ослабнуть, как народ немедленно разбегался, бродя по лесам, организовываясь в отряды и шайки, запуская свой собственный террор на больших дорогах и совершая уже налеты даже на уездные города. Карательные экспедиции рыскали по стране, ловя беглых, частично их уничтожая, а частично возвращая помещикам.

«Лаская служилое сословие, — отмечает историк, — Борис в 1597 году подтвердил закон о прикреплении крестьян к земле, установил, чтобы все, убежавшие из поместий и вотчин в течение предшествующих пяти лет, были отыскиваемы и возвращаемы к повиновению помещикам и вотчинникам; сверх того, он узаконил, чтобы все, кто прослужил или прослужит у господ не менее полугода, делались через то самое их вечными холопами».

Идеологической новинкой Годунова было введение патриаршества, что придавало русской православной церкви статус полной самостоятельности. В патриархи был возведен, разумеется, митрополит Иов — верный человек правителя.

В разгар этих событий скончался царь Федор.

Используя свое родство с овдовевшей царицей Ириной, опираясь на «аппарат» государственной безопасности времен Ивана Грозного, к которому принадлежал он сам, Годунов овладел московским престолом, объявив царем самого себя. Этому, конечно, способствовало то, что русский трон оказался вакантным. В разбушевавшейся войне погибли все сыновья Ивана Грозного (одного, как вы помните, убил сам Иоанн посохом по голове, второго — откровенно зарезали в Угличе, третий — официально умер своей смертью, хотя существует версия, что Федор был отравлен Годуновым).

Род Рюриковичей, который в течение 600 лет пытался завоевать эту неведомую страну, прервался, фактически погиб в неутихающей войне, уступив московский трон любому, кто рискнет на него вскарабкаться, оставив ему в наследство разгорающуюся, как лесной пожар, войну.


Годунов рискнул. Но всем очень быстро стало ясно, что это не царь, а «аппаратчик» времен Ивана Грозного со всеми недостатками воспитанного тираном выскочки.

«Годунов, — отмечает проницательный историк, — который, будучи боярином, казался достойным царствовать, явился на престоле боярином, и боярином времен Грозного, неуверенным в самом себе, подозрительным, пугливым, неспособным к действиям прямым, открытым, привыкшим к мелкой игре в крамолы и доносы, не умевшим владеть собой, ненаходчивым в случаях важных, решительных».

Благие намерения, объявленные Годуновым при восхождении на престол, вряд ли были внятно услышаны народом, но отчетливо показали, что новый царь слаб, а следовательно — обречен. Эту напряженность в отношениях с подданными Борис отлично чувствовал, понимая, что народ только ждет случая, чтобы разделаться с ним, поскольку ему не по силам точно следовать методике, оставленной Иваном Грозным.

Борис был болен страшной недоверчивостью, подозревая всех, боязливо прислушивался к каждому слову, к каждому движению, но и общество не оставалось у него в долгу: каждый шаг его был заподозрен, ни в чем ему не верили. Он, по уверениям современников, убил царевича Дмитрия, отравил царскую дочь, самого царя, сестру свою, царицу Ирину, жениха своей дочери, сжег Москву, навел на нее хана! Царь и народ играли друг с другом в страшную игру, продолжающуюся веками между вспышками массового террора и взаимной резни.

«Во всех сословиях воцарились раздоры и несогласия, — отмечает историк. — Никто не доверял своему ближнему».

Неописуемая нищета народа резко контрастировала с роскошью элиты. «Цены товаров возвысились неимоверно… в городах царило пьянство великое, блуд и лихвы, творились неправды и всякие злые дела». Процветало и культивировалось доносительство. Слугам прямо было указано доносить на своих господ. Одного из доносчиков (слугу князя Шестунова) публично славили на площади перед челобитным приказом, объявив, что царь жалует его поместьем и возводит в дети боярские.

«Это поощрение, — констатирует летописец, — произвело действие страшное: боярские люди стали умышлять всякий над своим боярином. Сговорившись между собой человек по пяти и по шести, один шел доводить, а других поставлял в свидетели. Тех же людей боярских, которые не хотели душ своих погубить и господ своих не хотели видеть в крови, пагубе и разорении, тех мучили пытками и огнем жгли, языки им резали и по тюрьмам сажали. А доносчиков царь Борис жаловал много поместьями и деньгами. И от таких доносов была в царстве большая Смута: доносили друг на друга попы, чернецы, пономари, просвирни, жены доносили на мужей, дети — на отцов, от такого ужаса мужья от жен таились, и в этих окаянных доносах много крови пролилось невинной, многие от пыток померли, других казнили, иных по тюрьмам разослали и со всеми домами разорили…»

Люди происхождения знаменитого, потомки Рюрика, доносили друг на друга, мужчины доносили царю, женщины — царице (дочери Малюты Скуратова). Даже будущий герой Смутного времени князь Дмитрий Пожарский вместе со своей матерью писал тогда доносы на князя Бориса Лукова в надежде завладеть его имуществом.

Хочется подчеркнуть, что царствование Бориса Годунова вошло в историю как наиболее умеренное, чтобы не сказать либеральное.

Культ доносительства в стране, где все ненавидели друг друга, интригуя и маневрируя в надежде на возможность нанесения смертельного удара куда угодно: безразлично, вверх или вниз, продолжал держать страну в политическом и нравственном параличе. Ни у кого не было какой-либо прочной социальной основы. Царь ненавидел своих бояр, делая робкие попытки через их головы апеллировать непосредственно к народу. Народ, ненавидя бояр и царя, как их высшего представителя, только ждал случая, чтобы уничтожить все институты государственной власти и само государство, вернувшись к полной свободе и хаосу.

Бояре, одинаково люто ненавидя царя и народ, притихши во время большого террора Ивана Грозного, начали входить во вкус постоянных заговоров с целью свергнуть царя и еще более прижать народ тяжеловесной дланью неограниченной власти и произвола. Борис Годунов начал понимать, что державой, на трон которой он столь легкомысленно взобрался, можно управлять только с помощью беспощадного террора. Через систему политического сыска, возглавляемого его родственником Семеном Годуновым, царь отдал приказ о массовых арестах видных боярских семей.

Первыми были схвачены Романовы, представляющие большую потенциальную опасность, затем Черкасские, Сицкие, Репнины, Шереметевы и многие другие. Самих бояр и их челядь подвергли жесточайшим пыткам по обвинению в чародействе и колдовстве. У них то ли были найдены, то ли подброшены травы, которыми они хотели якобы «испортить» царя. Одно из самых страшных обвинений того времени! Из всех братьев Романовых выжили только Филарет и Иван. Остальных ликвидировали разными способами.

Но не дотянуться было Годунову до Грозного. Покойный царь уничтожил бы их всех вместе с женами и детьми, а Годунов ограничился ссылками большинства по дальним монастырям с насильственным пострижением, ибо в душе был либералом западного пошиба. То есть слабаком. Это прекрасно видели и дома, и за границей, откуда внимательно наблюдали за развитием событий в послеивановской России. Московское царство продолжали сотрясать катаклизмы.


В 1601 году разразился катастрофический неурожай, следствием которого стал страшный голод. «Мерли люди, как никогда от морового поветрия не мерли, — пишет историк. — Видали людей, которые, валяясь по улицам, щипали траву, подобно скоту. У мертвых находили во рту вместе с навозом человеческий кал. Отцы и матери ели детей, дети — родителей, хозяева — гостей, мясо человеческое продавалось на рынках за говяжье».

Цены на хлеб подскочили во много раз, и когда в безвыходном положении правительство приказало открыть царские хранилища хлеба, чтобы спасти народ от поголовного истребления, государственные запасы хлеба разворовывались коррумпированными чиновниками и перепродавались на черный рынок. Но весть о раздаче «царева хлеба» распространилась по стране, и сотни тысяч умирающих от голода бросились в столицу, надеясь спастись там от неминуемой смерти. Добравшиеся до столицы не получили ничего и умирали прямо на улицах. Хоронить их было некому.

Началась эпидемия: холера и моровое поветрие. Преступность в стране и столице достигла небывалого размаха и ожесточения. Чтобы спастись от голодной смерти, люди сходились в шайки и отряды, добывая себе хлеб силой оружия. Многие слуги и холопы были изгнаны хозяевами, поскольку те не хотели их кормить. Эти люди «шли к границам в Северную Украину, которая и без того уже была наполнена людьми, ждавшими только случая, чтобы начать войну с обществом и государством».

Голод ускорил организацию оппозиционной армии, желавшей уничтожить государство. Одна из таких армий оперировала на дорогах под самой Москвой, фактически блокируя столицу, грабя и убивая на всех дорогах. Руководил этой разбойной армией некто Хлопко Косолап. Против Косолапа была брошена правительственная армия во главе с воеводой Иваном Басмановым.

Правительственная армия и армия разбойников сошлись в жестокой сече под самой Москвой. «Разбойники бились, — отмечает летописец, — не щадя голов своих». Воевода Басманов был убит, но разбойники потерпели поражение. Израненного Косолапа взяли в плен и четвертовали в Москве. Захваченных разбойников десятками вешали вдоль дороги. Голод и эпидемии продолжались.

И как будто всего этого было мало — начались еще и стихийные бедствия. Ужасные бури вырывали с корнем деревья, опрокидывали колокольни. Женщины и домашние животные рожали уродов. По Москве бегали волки и лисицы.

Подобное положение вещей в государстве правительство всеми силами пыталось утаить от иностранцев. Когда в Москву прибыли иностранные послы, смертная казнь была обещана каждому, кто осмелится что-либо рассказать иностранцам о бедствиях Московского государства. И затем еще 400 лет правители этой несчастной страны будут искренне полагать, что существует возможность утаить от мира страшные язвы, бедствия своего государства, грозя народу неисчислимыми карами за разглашение государственных «тайн».

Правительство жило, оградившись от народа непроницаемой стеной ненависти, которую очень хорошо символизировала стена Кремлевская. Народ платил правительству тем же. Связь между гражданами и властями осуществляли палачи.

Поэтому, когда в начале 1604-го года пришли в Москву первые слухи о появлении в Польше живого и невредимого царевича Дмитрия, которого все считали погибшим в Угличе еще 8 лет назад, царя и правительство обуял ужас, заставив совершать одну глупость за другой. Немедленно была закрыта западная граница. Борис не придумал, разумеется, ничего нового, чтобы нейтрализовать эту угрозу, кроме как обрушить новую волну террора на голову собственного народа.

«Он, — отмечает летописец, — внутри государства умножил шпионов, которые всюду прислушивались: не говорил ли кто о Дмитрии, не ругает ли кто Бориса. Обвиненным резали языки, сажали их на кол, жгли на медленном огне, по одному подозрению высылали в Сибирь, где гноили в подземных тюрьмах. Борис становился недоступным. Просителей отгоняли пинками и толчками от царского крыльца, а начальственные люди, зная, что жалобы на них не дойдут до царя, безнаказанно совершали разные насильства…»

Служба «контрпропаганды» Годунова также сработала довольно грубо, отождествив «воскресшего» Дмитрия с монахом-расстригою Григорием Отрепьевым. Отрепьев, некогда работавший секретарем в Патриаршем приказе, был известен половине Москвы и уж никак не мог себя выдать за сына Ивана Грозного.

Тем не менее, этой предсмертной «утке» годуновского режима суждено было пережить века и прочно укорениться в советской историографии.

Как и следовало ожидать, когда неизвестный, назвавшийся Дмитрием, с кучкой своих сторонников-авантюристов и искателей приключений вторгся в пределы Московского царства, царские войска стали без боя переходить на его сторону, открывая Дмитрию путь на Москву.

Мать царевича Дмитрия, Мария Нагая, в пострижении Марфа, была срочно доставлена в Москву. Ее лично допрашивал сам Борис в присутствии своей жены. От инокини требовали, чтобы она рассказала, что произошло с ее сыном. Та отказывалась отвечать. Тогда дочь Малюты Скуратова стала жечь старицу свечой.

«Мне говорили, — сказала тогда Марфа, — что сына моего тайно увезли без моего ведома, а те, что так говорили, уже умерли».

Борис приказал бросить Марфу в темницу и содержать «с большой строгостью», то есть кормить раз в неделю. Бывшая царица, как-никак.

Между тем, войска валом переходили на сторону Дмитрия. На соединение к нему шла народная армия и казаки Украины. Народ бросил царя на произвол судьбы.


13 апреля 1605 года Борис Годунов внезапно скончался. В Москве царили хаос и переполох. О смерти царя боялись объявлять. Названный Дмитрий уже во главе огромного войска с каждым часом приближался к Москве. Почуявшая свою власть толпа бросилась в Кремль. Караульные стрельцы даже не пытались ее задержать. Федор — сын и наследник Годунова — пытался образумить толпу, сев на престол в Грановитой палате, поставив рядом с собой мать и сестру. Ворвавшаяся толпа стащила его с престола и стала убивать. Мария Годунова валялась на коленях, моля не убивать ее детей. Годуновых отвезли на позорных телегах и водовозных клячах в их бывший дом и поставили стражу. Схватили, избили и распихали по тюрьмам и темницам всех родственников и сторонников Годунова, ограбили и опустошили их дома, ограбили и избили немецких докторов.

«И, — заключает летописец, — перепились до бесчувствия, так что многие тут же лишились жизни».

Через несколько дней специально отобранные убийцы во главе с Михаилом Молчановым явились в дом Годуновых, задушили Марию Годунову, зверски убили Федора, вывернув ему половые органы, надругались над царевной Ксенией, затем арестовали патриарха Иова, который продолжал, по выражению историков, «священнодействовать» как ни в чем не бывало. Патриарха на простой телеге отвезли в Старицкий-Богородицкий монастырь. Народу объявили, что вдова и сын царя Бориса покончили с собой, приняв яд. Гроб самого Бориса вывезли из Архангельского собора и зарыли в убогом монастыре. Рядом с ним похоронили жену и сына без всяких обрядов, как самоубийц.

Путь на престол новому царю был открыт.


Даже русская и советская история, враждебно относящаяся к Дмитрию, не осмеливается утверждать, что Годуновых истребили по его приказу. Скорее всего это была творческая инициатива бояр из окружения Бориса, желавших таким образом выслужиться перед новым царем.

Кто бы ни был этот таинственный человек, назвавшийся царевичем Дмитрием — действительно Дмитрий или лихой авантюрист, ставленник Ватикана и Польши, очевидно одно: России, чей трон ему удалось захватить, он совершенно не знал. И это первое доказательство того, что он не был Гришкой Отрепьевым, прожившим в Москве всю свою жизнь и наверняка не совершившим бы и половины ошибок нового царя.

Кстати, Григорий Отрепьев, не смотря на то, что его именем пестрели грозные грамоты Бориса Годунова, клеймящие его как самозванца, и послания патриарха, придающие его вечному проклятию, никуда из Москвы не уезжал.

Новый царь Дмитрий встретился с Отрепьевым. Они вместе стояли на Красной площади при огромном стечении народа, демонстрируя лживость и глупость прошлого режима. Кроме того, Дмитрий всенародно встретился и со своей матерью. Оба рыдали, обнявшись, друг у друга на груди. Это были еще не сталинские времена, когда по звонку из обкома или МГБ матери могли приказать узнать или не узнать в ком-то своего сына. При всей похожести, тогдашняя система была еще далека от того совершенства, к которому она пришла в будущем. Но повторяю, кем бы ни был этот таинственный человек, он прибыл в Москву, просто изнемогая от того количества благих намерений, которые он с собой принес.

Он не знал о бушующей войне, но подсознательно хотел заключить мир, демонстрируя милосердие и простоту. Не тут-то было! Не успел он занять престол, как война вспыхнула с новой силой, поскольку новый царь, сам того не ведая, высказанными благими намерениями только вдохновил своих противников, которыми автоматически стали все, кроме горстки его близких друзей и сторонников. Почти мгновенно был составлен заговор с целью свержения и убийства нового царя. Благодаря отлично налаженной системе доносов, заговор удалось раскрыть и схватить его организатора Василия Шуйского.

И тут царь Дмитрий совершил свою самую страшную ошибку. Шуйскому, уже положившему голову на плаху под топор палача, было даровано прощение. Так в Московском царстве поступать было смертельно опасно. Народ сразу понял, что новый царь какой-то ненастоящий, если у него не хватило духу казнить своего врага-заговорщика. А Дмитрий продолжает делать одну глупость за другой: он снимает охрану с Кремля, он общается с подданными, публично дает уроки фехтования и вольтижировки, выступает с многочисленными проектами преобразований и просвещения завязшего в непрекращающейся войне и стагнации сермяжного царства.

Даже для лихого французского короля Генриха IV — современника Дмитрия — подобные опыты панибратства с подданными кончились трагически, а уж для царя Московского они просто не могли кончиться ничем другим.

Поэтому не вызывает никакого удивления, что не процарствовав и года, Дмитрий был зверски убит в день своей свадьбы, его труп после публичного поругания сожжен, а пепел выстрелен из пушки. Но если во Франции убийцу короля всенародно разорвали лошадьми, то в Москве убийца царя Дмитрия занял его престол. Им оказался Василий Шуйский, столь легкомысленно помилованный покойным царем.


После воцарения Шуйского события стали обвально выходить из-под контроля. Немедленно был распущен слух, что Дмитрий спасся и с войском идет на Москву. В Москве на следующее утро на домах иностранцев и бояр написали, что царь продает дома этих изменников народу на разграбление.

Начались погромы всех подряд. Восстали многие города, не имея никаких политических программ, а просто не желая принимать авторитет Москвы. Слух о спасении Дмитрия безоговорочно воспринимался почти всеми, поэтому очень быстро появился какой-то лихой авантюрист, объявивший себя спасенным дважды Дмитрием и оставшийся в истории под именем Лжедмитрия II. Личность его также не удалось выяснить, но к нему примкнули даже те, кто отказался в свое время поддержать его покойного предшественника. Более того, новый Дмитрий был публично узнан несостоявшейся женой первого Дмитрия — Мариной Мнишек, вступившей в брачный союз со вторым и даже родившей от него сына, нареченного царевичем Иваном.

Удача первого Дмитрия вдохновила всю Россию. Число самозваных претендентов на престол множилось с ужасающей быстротой. Они выдавали себя за несуществующих детей царя Федора или Ивана Грозного от любой из его семи жен. Каждый собирал армию и шел на Москву, круша и уничтожая все на своем пути. Некоторые претенденты откровенно грабили провинцию, истребляя население, и уходили с добычей на юг.

Помимо их собирались огромные стихийные народные армии, смело вступавшие в схватку и с войсками царя, и с отрядами самозванцев. Огромная армия Ивана Болотникова, соединившись с казаками лжецаревича Петра, разгромив войска Василия Шуйского, подступала к Москве.

Лжедмитрий II обосновался в Тушино, рассылая по России грамоты и воззвания. Польская армия, введенная в Россию после убийства первого Дмитрия, разложилась до уровня разбойной шайки. Совместные русско-польские вооруженные банды рыскали по стране, грабя и убивая. В другом направлении рыскали отряды запорожских и донских казаков, истребляя людей, уничтожая скот, насилуя женщин. Вооруженные силы, задействованные в этом всеистребляющем апокалипсисе, быстро становились мародерами независимо от того, под чьим знаменем они выступали. Все с каким-то воодушевлением и радостью истребляли друг друга. Одна из казачьих банд захватила Новодевичий монастырь, изнасиловав монахинь, среди которых было несколько бывших цариц и царевен.

Василий Шуйский был почти мгновенно свергнут с престола, насильно пострижен и выдан полякам, в плену у которых скончался. Убит был своими сообщниками и Лжедмитрий II. Схвачен и утоплен в полынье Иван Болотников. Отравлен Скопин-Шуйский, пытавшийся с помощью шведских войск навести порядок. Разорван на куски лже-царевич Петр, Марина Мнишек с грудным сыном бежала из Тушино, попав в руки атамана Заруцкого, «неизвестно зачем возмечтавшего от такой добычи». Все трое были схвачены. Заруцкий посажен на кол, Марина зашита в мешок и утоплена в проруби, а ее несчастный ребенок публично повешен у Серпуховских ворот в Москве.

Пылали города и села, сгорела дотла Москва, на этот раз вместе с Кремлем и царскими палатами. Царские сокровищницы, включая коронационные реликвии, были похищены. Даже полы в палатах были разобраны. Царские терема сожжены. Разграблены и осквернены соборы. По России было уничтожено и разграблено храмов и монастырей не менее, чем в большевистские времена.

Несколько лет никто не сеял и не пахал. Открыто процветало людоедство. В складах и амбарах стояли бочки с человеческой солониной. Воронье кружилось над сожженными городами и селами. На площадях загубленных городов выли волки.

Все пограничные области были захвачены соседями, армии которых боялись идти дальше, чтобы не завязнуть в кровавом хаосе. Свирепствовали эпидемии, завершая опустошение страны.

Совершенно бессмысленная и бесцельная семилетняя истребительно-беспощадная война всех со всеми унесла жизни трех царей, почти поголовно истребила сформировавшуюся за полтора последних века знать и не менее полутора миллионов людей, при тогдашней численности царства чуть более трех миллионов человек. Были уничтожены все органы государственного управления, вооруженные силы и экономика страны.

Это была война, которую нельзя назвать ни революцией, ни даже каким-то мятежом, ибо она оказалась совершенно бесплодной по своим последствиям в отличие от всех современных ей (плюс-минус 50 лет) европейских революций и междоусобиц, намного превзойдя их по продолжительности и беспощадности.

Фактически уничтожив страну, залив ее кровью и покрыв развалинами, эта война, по меткому замечанию историка, «не внесла в народную жизнь ни одного нового начала, не указала нового пути ее будущему». И не могла этого сделать. Обе стороны просто пришли в полное изнеможение и, переводя дух, ждали нового момента. Обе стороны обогатились великолепным опытом для будущего, пройдя, по мнению историка, великолепную практическую школу «измен, раздоров, политического безумия, лживости, двуличности, воинственного легкомыслия, распущенности и личного эгоизма».

Эта война унесла последние крохи чувства гражданственности и взаимной ответственности властей и народа. Наступало время беспредела.


Первыми пришли в себя власти и, быстро избрав для себя нового царя-отрока, стали в спешном порядке лепить модель полицейско-рабовладельческого государства, на много столетий обогнав в этом отношении все тоталитарные режимы в мире.

Но и для народа это время не прошло даром. Он научился быстро организовываться в мощные вооруженные группировки, держа власти в состоянии постоянного военного напряжения и заставляя из года в год и из века в век действовать по методике Ивана Грозного.

Отчаянные попытки режимов Михаила Федоровича и Алексея Михайловича хоть как-то стабилизировать положение в стране не увенчались успехом. Новые свирепые законы привели к еще большему закрепощению народа и запретили упоминать царское имя даже в разговорах по любому случаю. Разбойные шайки, продолжающие рыскать по всей стране, грабили и убивали всех вокруг. Дворцовые интриги и таинственные смерти. Военные поражения. Новые самозванцы с претензиями на престол. Обезглавливание, четвертование, колесование, сожжение, закапывание в землю живьем, сажание на кол, подвешивание за ребро, залитие горла металлом, сечение кнутом до смерти, отрубание рук, ног и пальцев, отрезание ушей, вырывание ноздрей, отрезание языков, клеймение — единственные способы общения народа и властей. Взяточничество, воровство, измена, интриги.

Таинственный самозванец Акундинов, летающий по Европе с претензиями на русский трон, выдает себя за сына Марины Мнишек царевича Ивана Дмитриевича. Его фантастические рассказы о чудесном воскресении не производят должного впечатления, и голландский купец предлагает правительству сногсшибательную сделку: арестовать «царевича» и обменять его на право торговли с Персией через Московию без пошлинного сбора. Правительственные чиновники смеются: только идиоты могут заплатить такую цену за проходимца, раскосые глаза которого и эбеновый цвет кожи выдают в нем, по крайней мере, африканское происхождение. Шитая белыми нитками авантюра! Оказывается, амстердамский купец лучше знал московские проблемы, чем целая армия ведомства по иностранным делам просвещенной Голландии!

Царевич под конвоем прибывает в Москву. После жестоких пыток и очной ставки с «матерью» он был публично четвертован, а голландцы более полувека пользовались торговыми льготами, время от времени потрясая с возмущением текстом договора о беспошлинном провозе товаров через все Московское государство.

А война тем временем продолжается, но уже на «цивилизованной» основе: в Московии появляется первый систематизированный свод законов — Уложение 1649 года, предусматривающее в 200 случаях смертную казнь и в 141 случае — сечение кнутом.

Народ не замедлил «цивилизованно» ответить страшной войной под руководством Степана Разина. Дергаются на виселицах и кончаются на колах представители администраций захваченных городов, светятся по ночам пирамиды отрубленных голов, не желавших примкнуть к восстанию. Контрмеры правительства адекватны — выжигаются и истребляются целые уезды, замешанные или заподозренные в мятеже.

Восстают крестьяне Придонского края, а также Тамбовской, Симбирской и Пензенской губерний. Их почти поголовно истребляют. Карательная экспедиция князя Долгорукого кровавым смерчем проносится над страной.

«Вокруг Арзамаса, где Долгорукий разбил свой лагерь, — пишет иностранный наблюдатель, — везде виднелись виселицы, обвешанные трупами. Кроме того, везде плавали, как казалось, в собственной крови тела, лишенные голов, и виднелись посаженные на кол, из которых иные жили уже третий день. Вообще в течение трех месяцев не менее 11 тысяч человек были казнены или зверски замучены».

И в завершение всего — раскол государственной церкви, когда патриарх Никон попытался внедрить новый перевод Библии взамен прежнего, сделанного крайне небрежно. Почти половина России не приняла новых церковных книг и ритуалов. Правительство, как и водится, ответило массовым террором. Запылали костры, сжигая сотнями раскольников.

Один из вождей раскола — протопоп Аввакум, страстный и бескомпромиссный публицист своего времени, писал: «А по Волге той живущих во градах и селах и в деревеньках тысяща тысящами положено под меч не хотящих принять печати антихристовы».

Раскольники толпами бежали из городов и сел от этого страшного террора, уходили в лесные дебри, в незаселенные места на окраинах, в глухие северные леса Поморья, где находили потомков тех, кто ушел туда еще в IX веке от варягов.

В разбушевавшейся религиозной междоусобице, которой суждено было продолжаться несколько столетий, параллельно или пересекаясь с незатухающей светской войной, погибли недавние светочи церкви, как с той, так и с другой стороны «Великого раскола». Лишен патриаршества и отправлен в монастырское заключение патриарх Никон, сожжен в срубе протопоп Аввакум, многочисленные священнослужители уходили в леса, создавая партизанские отряды «истинной веры».

В таких условиях окруженная сонмищем врагов, теряющая инициативу власть лихорадочно пыталась создать эффективный карательный аппарат. Учреждались Сыскной и Разбойный приказы и, наконец, Приказ тайных дел — первый в России настоящий институт политического сыска, ответственный непосредственно перед царем и ведающий законодательно оформленными Уложением 1649 года так называемыми «великими государевыми делами», известными более как «Слово и дело государево».

Всякое словесное оскорбление величества или неодобрительное слово о действиях государя были подведены под понятие государственного преступления, караемого смертью. Под страхом смертной казни установлена была обязанность доносить о преступлениях подобного рода — «сказывать слово и дело государево». Сказавшего «слово и дело» немедленно вели в застенок к допросу, а затем хватали и пытали того, на кого тот указывал. Когда раздавались эти страшные слова на улицах, площадях или других общественных местах, все немедленно разбегались.

Архивы приказа «Тайных дел» полны документов, свидетельствующих о желании властей превратить народ не просто в рабов, но в рабов немых, не смеющих даже раскрывать рот без особого разрешения. Драгун Евтюшка как-то, выпивая чарку водки, сказал: «Был бы здоров Государь царь, Великий князь Алексей Михайлович, да я, Евтюшко, другой». Трудно найти в этих словах служивого какой-либо злой умысел. Скорее, тост можно считать вполне лояльным и верноподданническим. Но на него донесли «слово и дело», и за то, что он в одной фразе осмелился произнести имя царское и свое, то есть как бы приравнять их, солдат был жестоко избит батогами. И таких дел более 90 %.

Не ленились из самых дальних уголков страны везти обвиняемых в приказ и жестоко наказывать, скажем, за пересказ сна, где одному мужику приснилось, что он попал в Кремль и пьет с царем. Беспощадно наказанный кнутом, несчастный был отправлен в тюрьму с наставлением «никому не рассказывать свои сны».

Но ничего не помогало. Повсеместно вспыхивали водочные бунты, хлебные бунты, медные бунты (когда царь решил всю «конвертируемую» валюту взять себе, а подданным оставить одну медь), Посадские люди восстали в столице, в Новгороде и Пскове. И снова чередой пошли казни, замельтешили по окраинам карательные экспедиции, пейзажи украсились виселицами, у плах и костров засуетились судейские и палачи…

Измученный смутами, ошалевший от убогих интриг фаворитов (родственниками первой и второй жен), Алексей Михайлович внезапно скончался, не дожив до сорока шести лет. Он оставил на попечение двух ненавидящих друг друга кланов 11 детей.

Получивший еще при жизни прозвище «тишайший», Алексей Михайлович не был по натуре свирепым или даже злым человеком. Напротив, почти все современники отмечают, что он был весел и добродушен. Он вынужден был вести войну, которую не начинал и, разумеется, не в силах был закончить, хотя и пытался придерживаться методики великого Иоанна.

Московское царство раздиралось политическим, экономическим, социальным и идеологическим кризисами. После смерти Алексея Михайловича к этому прибавился и кризис власти, поскольку его старшие сыновья оказались совершенно неспособными к управлению таким государством как Московская Русь. В 1686 году случилось то, что со страхом правительство ожидало уже давно: началось восстание войск Московского гарнизона.

Формальным поводом к мятежу послужила внезапная смерть царя Федора (по Москве и России ходил упорный слух, что он был отравлен Нарышкиными — родственниками новой царицы) и возведение на престол сразу двух царей-малолеток (от первой и второй жен) Ивана и Петра. Стрелецкое войско, составлявшее элиту тогдашних вооруженных сил, было главной опорой правительства, особенно во время царствования Алексея Михайловича, когда бунты и восстания обрушивались на кремлевские стены с беспрерывностью океанского прибоя. Однако, непрекращающийся национальный кризис не мог не коснуться и стрельцов, среди которых, кстати сказать, было немало тайных раскольников. В большой степени этому способствовало и отношение командования к рядовым, которое было таким же, как и повсюду в России: полное отсутствие взаимного уважения, глухая неприязнь и полный произвол.

Полковники обкрадывали стрельцов, заставляя работать на себя, вынуждали приобретать за свой счет обмундирование, которое должно было идти «от казны», присваивали себе их жалование.

Еще во времена сражений с армией Степана Разина среди стрельцов было брожение и сильно чувствовалось падение дисциплины. При жизни царя Федора стрельцы подали коллективную жалобу на своих командиров, но вместо решения вопроса челобитников, как и водится, перепороли кнутом. Это «мудрое» действие слепого от страха правительства привело к открытому мятежу. Нескольких полковников убили традиционно бытовавшим у стрельцов способом: их втаскивали на башню и оттуда сбрасывали на землю. Боясь лишиться своей практически единственной опоры в стране, правительство пошло на компромисс, откупившись от стрельцов деньгами, и не только освободило их от ответственности за убийство полковников, но и прикрыло самосуд арестом многих других командиров.

Всего этого было достаточно, чтобы стрельцы сделали вывод о слабости властей, а себя почувствовали преторианцами — явление неизбежное в тоталитарной стране, где армия является единственным гарантом легитимности властей и спокойствия в государстве.

Сразу после смерти царя Федора по Москве был распространен слух об убийстве Нарышкиными царя Ивана и о желании Ивана Нарышкина провозгласить царем самого себя. Было ли это результатом спланированного заговора или стихийным взрывом давно накопленной ненависти — трудно сказать, но утром 15 мая стрельцы в полном вооружении стянулись к Кремлю и без боя ворвались в него, так как охрана Кремля состояла также из стрельцов, которые примкнули к мятежу.

Убив по дороге нескольких человек, стрельцы окружили Красное Крыльцо перед Грановитой палатой и громко требовали головы Ивана Нарышкина, якобы виновного в убийстве царя Ивана. Напрасно перепившей с утра толпе вооруженных солдат выносили и показывали живого Ивана, напрасно царица Наталья и ее названый отец боярин Матвеев пытались успокоить солдат, — ревущая толпа продолжала требовать головы Ивана Нарышкина.

Вызванный к стрельцам командующий всеми их соединениями князь Михаил Долгорукий пытался призвать своих подчиненных к повиновению, не найдя ничего лучшего в создавшейся обстановке, как пообещать их всех поголовно перевешать. Другого языка с подчиненными он просто не знал. Командующего схватили и сбросили с крыльца на поднятые копья, а затем рассекли на части секирами.

Следующим схватили боярина Матвеева, оторвав его от плачущей царицы Натальи, державшей на руках малолетнего Ивана. Матвеева подняли на копья и рассекли на части.

Убийства происходили и в городе, перерастая в грабежи. «Всякая деятельность правительства прекратилась, — отмечает историк. — Не было никого, кто мог бы или захотел принять какие-либо меры против мятежников. Жизнь всех сановников оказалась в страшной опасности. Судьи, дьяки, подьячие, приказные люди спрятались кто где мог».

Столица была отдана на разграбление собственной армии. Ворвавшись в царский дворец, стрельцы начали повальный обыск палат и прочих помещений. Стоявшие в карауле у входа стрелецкие офицеры Горюшкин и Юренев, пытавшиеся преградить им дорогу, были изрублены в клочья. Стрельцы переворачивали все помещения вверх дном, протыкая копьями перины и подушки в поисках Ивана Нарышкина.

Первым был убит молодой стольник Федор Салтыков, кем-то принятый за Нарышкина. Думный дьяк Ларионов был найден в сундуке. Его подняли на копья и изрубили на части. В городе был разграблен дом дьяка и убит его сын. Под престолом церкви Воскресения в Сенях был обнаружен Афанасий Нарышкин. Он был вытащен за ноги на крыльцо, сброшен на копья и изрублен. Между Чудовым монастырем и Патриаршим двором были схвачены князь Григорий Ромодановский с сыном Андреем. Обоих подвергли истязанию и зарубили.

«Любо ли? Любо ли?» — кричали стрельцы, поднимая на копьях тело очередной жертвы. «Любо! Любо!» — ревела пьяная толпа.

Изуродованные тела убитых тащили на Красную площадь с криками и улюлюканием. В городе стрельцы ворвались в дом князя Юрия Долгорукого. Сначала они извинились за убийство его сына Михаила, а потом зарубили больного старика и выбросили его тело в навозную кучу.

Были разграблены чиновничьи дворы, пылали архивы, до тла выгорели все материалы Холопского приказа.

На следующий день бесчинства продолжались. Стрельцы продолжали рыскать по дворцу, убили думного дьяка Кириллова, зарубили еще одного своего полковника Дохтурова и требовали выдачи иноземного врача Даниэля, виновного якобы в отравлении царя Федора. Врача найти не удалось, но зато были убиты его помощник и двадцатилетний сын. Хотели умертвить отца царицы Натальи, которая на коленях, обливаясь слезами, вымолила отцу жизнь с условием, что тот немедленно пострижется в Кирилло-Белозерском монастыре. В сердцах был убит подвернувшийся под руку юноша — дальний родственник Нарышкиных. Продолжали искать Ивана Нарышкина, но так и не нашли его (он был удачно спрятан в чулане за ворохом подушек).

«Толпа с криками и непристойными ругательствами вышла из Кремля, поставив у всех ворот караулы».

Бесчинства и убийства волна за волной прокатывались по столице. В одном из домов был найден видный государственный деятель времен царя Федора — Языков. Его притащили за ноги на площадь и отрубили голову.

Рано утром 17 мая в Немецкой слободе поймали в одежде нищего и в лаптях царского врача Даниэля. «Напившиеся до безобразия стрельцы в одних рубахах с бердышами и копьями шли огромною толпою к дворцу, ведя впереди свою жертву». Напрасно царица и царевны уверяли стрельцов, что доктор ни в чем не виноват, что они сами пили то лекарство, которое давали царю. Даниэля отвели в застенок, пытали огнем и клещами, а потом рассекли на части, подвесив вниз головой.

Затем они объявили беспомощным царице и царевнам, что перебьют их всех вместе с детьми, если им не укажут, где скрывается Иван Нарышкин. Обезумевшие от ужаса женщины, отлично понимая, что это не просто угроза, стали уговаривать Ивана Нарышкина пожертвовать собой ради них и детей. Иван согласился.

Он причастился святых тайн и, неся перед собой икону Богородицы (в надежде, что стрельцы убоятся ее) в окружении царицы и царевен вышел к стрельцам. Стрельцы, выбив икону из его рук в грязь, нисколько не стесняясь присутствия женщин, с громкой матерной бранью бросились на Ивана, схватили несчастного за волосы, стащили по лестнице, проволокли через весь Кремль в Константиновский застенок, ломали на дыбе, жгли огнем, дали пятьдесят ударов кнутом, выволокли затем на Красную площадь, подняли на копья, изрубили на мелкие куски и с дикой руганью втаптывали эти куски в грязь.

Разгромив Холопий приказ, стрельцы объявили свободу холопам и слугам боярским, сдетонировав тем самым восстания в окрестностях Москвы и в провинциях. В итоге, устав от крови и бесчинств, великолепно осознав слабость власти, стрельцы дали себя уговорить прекратить кровавую вакханалию в столице. Они не только не понесли никакой ответственности за убийства видных государственных деятелей и сановников государства, но потребовали, чтобы имущество убитых было конфисковано и роздано им. Кроме того, они потребовали себе единовременное пособие — каждому десять рублей серебром и выплаты задолженного жалования в 240 тысяч рублей.

Правительство, возглавляемое за неимением взрослых мужчин царевной Софьей, вынуждено было удовлетворить все требования мятежников, после чего те с неменьшим энтузиазмом подавили все восстания, инициаторами которых сами и были. Правительство оказалось заложником вооруженной и недисциплинированной армейской толпы. Государство лихорадило и, как обычно, оно стремительно впадало в состояние полного хаоса.

Государственные институты практически не действовали. Ежедневно происходили военные бунты и потрясения, замерла торговля, напуганные бояре не совались в государственные дела, а те, кто осмеливался это сделать, обычно долго не жили. Пара дней триумфа и восторженных криков «Любо!» с бросанием шапок вверх, а затем либо плаха, либо смерть на копьях собственных почитателей. Продолжали терзать страну многочисленные вооруженные отряды, грабившие и убивавшие всех подряд под непонятными политическими лозунгами. Более агрессивными становились раскольники. Снова появились самозванцы. Активизировались на границах соседи, почувствовавшие слабость Московского царства, которое, набирая скорость, сползало к бездне.

В этот момент произошло резкое вмешательство с Запада, которое добило Московскую Русь, создав на ее месте уже совершенно новое и непонятное европейско-азиатское образование, на многие годы превратив его в свой сырьевой придаток и в хранилище пушечного мяса. Возможно, что это произошло бы и раньше, если бы не Тридцатилетняя война, а ранее — революция в Англии.

Весь XVI и XVII века западные купцы, особенно голландцы и немцы, вели интенсивную торговлю, используя территорию Московского царства в качестве транзита в Персию и Индию. Более короткого и дешевого пути в эти экзотические страны не было. Вывозили они и традиционные на века товары русского экспорта: хлеб, лес, пеньку, смолу и пушнину. Товары были до неприличия дешевыми, благодаря, главным образом, фактически дармовой рабочей силе.

Все было бы хорошо, но постоянная война в государстве, вечные потрясения, смуты и бунты превращали торговые операции почти в военные. Торговые караваны выглядели как боевые конвои. Сколько опасностей подстерегало купцов только на Волге! Трудно себе представить, как вообще купеческие караваны проходили в те годы этим путем. Но проходили, окруженные вооруженной до зубов охраной, ощетинившейся стволами пушек и мушкетов. Многие караваны исчезали бесследно, и безвестные трупы в западноевропейских камзолах волны выбрасывали на берег по всему течению великой реки.

Все это, естественно, увеличивало накладные расходы и удорожало товар, понижая его конкурентоспособность на европейском рынке, и уменьшало прибыли, которые теоретически могли быть сказочными. Четверть хлеба в России стоила 2 рубля с копейками. А на амстердамской хлебной бирже та же четверть шла за 125 гульденов. А один гульден стоил 10 рублей!

Естественно, что все иноземные купцы мечтали, чтобы в этом несчастном царстве установилось бы, наконец, гражданское согласие. Не зная толком русской истории, европейцы не переставали удивляться: почему люди одной крови и одной веры так люто ненавидят друг друга?

Но они имели дело с Россией уже достаточно долго, чтобы понять, какими методами здесь можно навести порядок. В принципе, этого тоже не хотелось, потому что террор, вечно выходящий из-под контроля властей и принимающий форму стихийного бедствия, также не способствовал торговому процветанию. Достаточно вспомнить, сколько погибло людей и товаров во времена Ивана Грозного и в Смутное время!

И тогда возникла мысль, которая к 70-м годам XVII века оформилась в довольно четко отработанный план: распространить на Россию ценности созидательной западной цивилизации, добиться в этой стране политической стабильности, намертво привязав ее экономически и духовно к Европе, оторвав, наконец, от варварской азиатской деспотии.

Еще со времен Бориса Годунова предпринимались сначала робкие, а потом и более настойчивые попытки этот план осуществить. Однако, дальше увлечения двора и знати западными нарядами, парфюмерией и бижутерией дело не шло. Даже сам стареющий Алексей Михайлович как-то сбрил бороду и нарядился в полуфранцузский-полупольский костюм, чтобы понравиться молоденькой Наташе Нарышкиной, но это был всего лишь эпизод. Правительство, занятое внутренней войной, отмахивалось от Европы и даже, по мнению некоторых историков, по мере сил финансировало все стороны в Тридцатилетней войне с главной целью, чтоб Европа поменьше вмешивалась в московские дела.

Второй, более частной проблемой, заботившей иностранцев, была транспортировка грузов, которые приходилось везти через Архангельск и вокруг Скандинавии в родные голландские и ганзейские порты. Большую часть года Архангельск был скован льдом, да и летом путь через Нордкап и Белое море на деревянных парусниках был чрезвычайно труден и опасен, почти втрое увеличивая накладные расходы и стоимость товара и соответственно уменьшая прибыль. Однако, одного взгляда на карту было достаточно, чтобы увидеть прямой, короткий и совершенно безопасный (в сравнении с северным) морской путь через Балтику в Гамбург и Амстердам.

Беда была только в том, что Россия не имела выхода к морю, но даже если бы имела — это мало что давало, так как военного флота у страны не было, а все Балтийское море, включая Финский залив, контролировал мощный флот шведского короля. Платить ему пошлины за провоз грузов — значило свести на нет весь экономический эффект задуманной операции, суть которой была незатейливо проста: подбить Россию на создание военного флота с помощью голландских и немецких специалистов и инструкторов и с помощью этого флота захватить господство на торговых путях, идущих из Европы в Россию.

Этим смелым проектом иноземцы пытались вдохновить еще Ивана Грозного и Бориса Годунова, а затем и двух первых царей из дома Романовых. Те испуганно крестились и отмахивались. Только этого им и не хватало: вербовать народ на строительство военно-морских баз и кораблей, набирать морские команды из сермяжных мужиков, видевших воду разве что в колодцах. Это новые смуты и потрясения. И ради чего? Ради профита немцев? Да и ходило по Руси смутное пророчество о том, что кто-то из святых старцев — печальников земли русской — изрек: «Быть русскому флоту прокляту!» Уж неизвестно, что своим пророческим оком увидел старец через века: трусливое самозатопление 1855 года, позор Цусимы или Новороссийскую трагедию, кошмар Таллиннского перехода или Кронштадтский мятеж, — но изрек ясно. Потому голландцам, имевшим тогда второй по силе военный флот в мире, намекнули: пусть они своим флотом всю эту операцию и обеспечат, пробившись с запада на восток, а не с востока на запад. А вот этого как раз голландцам делать совершенно не хотелось.

Во-первых, в разгаре была многолетняя борьба с Англией за господство на море, и отвлекать большие силы на восток было очень сложно; а, во-вторых, автоматически вызвать к жизни англо-шведский военно-морской союз против собственной страны было совсем глупо.

Продолжая настаивать на своем, иноземцам удалось подбить русское правительство на постройку первого русского боевого корабля, получившего название «Орел». Но прежде, чем кто-либо сумел убедиться в его полезности, корабль был захвачен и сожжен Степаном Разиным. Дело повисло в воздухе, приводя иноземцев в отчаяние.

И тут, прямо как дар Небес, к ним в Кукуеву слободу (привилегированный район-гетто наподобие имеющихся и в нынешней Москве, где компактно проживали иностранцы, которым общаться с русскими возбранялось) попал юный царь Петр Алексеевич, опрометчиво заброшенный туда царевной Софьей, видимо, в тайной надежде организовать там нечто вроде событий в Угличе 1591 года. Голландцы и немцы мгновенно оценили этот дар Небес.

Нервный, склонный к эпилепсии, эмоциональный, увлекающийся и впечатлительный юноша, в то же время жестокий, амбициозный и злопамятный, быстро попал, если говорить современным языком, под западное влияние, и был, если опять же пользоваться коммунистической лексикой, «завербован западными спецслужбами», которые в те годы, когда в Европе еще не было нынешнего разгула демократии, были, пожалуй, посильнее существующих. Под руководством иностранных инструкторов и по иностранному образцу внутри государства были созданы неподчиняющиеся правительству вооруженные силы, замаскированные под потешные полки для развлечения юного монарха.

Царевна Софья, естественно, не читавшая Оруэлла, не сообразила, что пропавшие куда-то слепые и беспомощные щенки могут вернуться в виде огромных и грозных овчарок, способных разорвать все вокруг.

Так и произошло. Купеческая мечта стала осуществляться с невиданной стремительностью. Никто, как говорится, не успел даже охнуть и перекреститься, как Московская Русь была уничтожена. Ее вечно бунтующая стрелецкая армия была физически истреблена до последнего человека. Массовые убийства стрельцов, сопровождаемые варварскими пытками их самих и их семей, вошли страшной памятью даже в непрерывно кровавый путь российской истории. Сам Петр лично казнил восемьдесят человек и примерно столько же запытал.

Были уничтожены все государственные институты Московской Руси и столица упраздненного государства была перенесена в дебри и финские болота — в точку, указанную иноземцами как окно в Европу. То есть место, откуда удобнее всего производить вывоз товаров в Европу. Была запущена небывалая для континентальной страны программа военного кораблестроения и начата война со Швецией, непрерывно продолжавшаяся 22 года. Всей России было приказано переодеться в западноевропейское платье и сбрить бороды. Упразднено патриаршество, а образование и национальная культура преобразованы на западный манер.

Все это, естественно, сопровождалось кампанией небывалого даже в истории России массового террора против всех слоев населения; террора, перед которым меркли побоища времен Ивана Грозного и Смуты.

Пройдут годы, и петровский террор покажется голубой сказкой, когда начнется террор коммунистический. Нарастание террора — вот пока единственная составляющая нашей истории…

На строительство верфей, кораблей и военно-морских баз, на создание новой столицы из всех провинций сгонялся народ. Органы политического сыска: Преображенский приказ и созданная позднее Тайная канцелярия — с полным основанием можно считать предтечами ленинского ВЧК. За одно неосторожное слово, за любую реплику по пьяному делу ломали на дыбе школьников и глубоких старух, рабочих и вчерашних соратников, рвали ноздри, били кнутами и шпицрутенами (иностранная новинка), вырывали языки, рубили головы, сажали на кол, сжигали на медленном огне, колесовали и четвертовали. Над страной царствовало «слово и дело».

«Кто против Его Величества особы хулительными словами погрешит, его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть, и отсечением головы казнен».

Петр лично руководит работой карательных органов. «Пытать, пока не признается», «пытать можно до смерти», «казнить смертью на колесе», — пестрят личные указания царя руководству «госбезопасности». Или еще пуще: «Смертью не казнить. Передать докторам для опытов».

Вот они — истоки медицинских экспериментов над живыми людьми, которые так ужаснули мировую общественность на Нюрнбергском процессе. Но доктора-иностранцы, которым поставляли человеческий материал для опытов, не протестовали, а благодарили русского царя.

Развивая творчески тоталитарную систему, Петр издает именной указ «О донесении на тех, кто запершись пишет, и о наказании тем, что знал, кто запершись пишет, и о том не донесли». Что-либо писать без разрешения властей, независимо от содержания написанного, было смертельно опасно: это действо рассматривалось как наиболее тяжкое государственное преступление.

У Петра были все основания для этого. В каком бы зачаточном состоянии ни находилось общественное мнение в России, петровский террор всколыхнул его. Немногие образованные люди, главным образом в среде духовенства, пытались разобраться в природе этого нового ужаса, обрушившегося на страну.

В одном из монастырей, «запершись» в келье, некий монах написал трактат о явлении Антихриста на Русь. Он основывался на древних пророчествах и сказаниях, предрекающих это событие. Настоятель монастыря, узнав о трактате, попросил рукопись, прочел ее и сказал монаху: «Ты ошибаешься, брат. Это еще не Антихрист. Это Предтеча. Антихрист грядет через 200 лет». Сказано это было в 1717 году.

Оба были схвачены, «обнажены из сана», подвергнуты жесточайшим пыткам (для выяснения соучастников и количества экземпляров рукописи), колесованы (раздроблены руки и ноги) и повешены умирать за ребро за крюк.

Еще в самом начале «славных дел» был схвачен писатель Григорий Талицкий с группой, также трактовавший о пришествии Антихриста и печатавший нечто вроде информационных выпусков на самодельном печатном станке. Все, включая мастера, сделавшего станок, и купца, давшего денег (три рубля) на бумагу, были подвергнуты страшной пытке иглами и, учитывая «особую опасность их преступления», приговорены к сложной и редко применяемой казни — «копчением заживо» с последующим четвертованием.

Петр лично пытает на дыбе собственного сына и наследника царевича Алексея, заставляя это делать и свою жену Екатерину, финскую проститутку, возведенную им в сан императрицы. Та делает это с особым удовольствием — царевич преграждает путь на трон ее детям. Петр вырывает у нее кнут и продолжает истязать сына, а затем лично его обезглавливает (чтобы не опозорить прикосновением «катских рук»). Вся вина сына заключалась в том, что он без восторга относился к безумным импровизациям своего явно психически ненормального родителя. Эти головотяпские нововведения в будущем назовут «великими петровскими реформами».

Охваченный припадками подозрительности, Петр зверски казнит многих своих соратников, а в перерывах между казнями расслабляется в пьяных и грубых оргиях «всешутейского собора» — какой-то смеси уголовной малины и сборища воинствующих безбожников более поздних времен.

А в Тайной канцелярии бьют на дыбе кнутом придворную красавицу Марию Гамильтон. В присутствии царя двадцатидвухлетней девушке, несмотря на ее мольбы, публично отрубают голову. Петр поднимает мертвую голову с эшафота, целует ее в губы, неожиданно для всех поднимает над толпой и начинает читать с эшафота лекцию по анатомии, объяснять «какая жила в голове для чего предназначена».

Страдающий многими психозами царь, присвоивший себе титул Императора и «Отца Отечества», страдает с детства и некрофилией — редким видом умственного расстройства. Так война идет по вертикали, пожирая членов царской семьи и высших сановников. А что же делается по горизонтали, там, где раздавленный народ веками борется за свое существование?

Горят села раскольников. Войска прочесывают леса. Раскольники оказывают яростное сопротивление, предпочитая массовое самосожжение сдаче. Захваченное врасплох население сибирского города Торовец, «уличенное в расколе», по приказу Петра сажается на кол — все до единого человека, включая младенцев. Торовичан до сих пор зовут «коловичами». Качаются по берегам рек виселицы и стоят колья с отрубленными головами участников булавинского и астраханского восстаний. В Петербурге ежедневно колесуют (любимая казнь царя, вывезенная из-за границы) и подвешивают за ребра человек по двадцать «разбойников». В ненавистной царю Москве массами сажают на кол прямо на Красной площади.

История донесла имя майора Глебова, осмелившегося «пожалеть» первую жену царя Евдокию, сосланную в дальний монастырь. Майор в течение восемнадцати часов умирал на колу, который вышел ему из заднего прохода в затылок. А сколько было безымянных?

Но флот и новая столица продолжали строиться, а войне, бушевавшей от Нарвы до Полтавы, не видно было конца.

«Многие тысячи народа со всех концов России, — пишет историк-беллетрист, — трудились над постройкой города. Наводнения смывали работу, опустошал ее пожар, голод и язва косили народ, и снова тянулись по топким дорогам, по лесным тропам партии каменщиков, дроворубов, бочкарей, кожемяк. Иных ковали в железо, чтобы не разбежались, иных засекали насмерть у верстовых столбов, у туинской избы. Пощады не знали конвоиры-драгуны, бритые, как коты, в заморских зеленых кафтанах. Строился царский город на краю земли, в болотах. Кому он был нужен, для какой муки еще новой надо было обливаться потом и кровью и гибнуть тысячами — народ не знал.

Но от податей, оброков, дорожных и войсковых повинностей стоном стонала земля. Жаловаться и сетовать было запрещено. Тех неосторожных, кто осмеливался это делать, заковав руки и ноги в железо, везли в Преображенский приказ или Тайную канцелярию, и счастье было, кому просто рубили голову: иных терзали зубьями, или протыкали колом железным насквозь, или коптили живьем. Страшные казни грозили каждому, кто хоть тайно, хоть наедине или во хмелю задумался бы: к добру ли ведет нас царь, и не напрасны ли все эти муки, не приведут ли они к мукам злейшим на многие сотни лет? Но думать, даже чувствовать что-либо, кроме покорности, было воспрещено…

Ужасом было охвачено все государство. Пустели города и села; разбегался народ на Дон, на Волгу, в Брянские, Муромские, Пермские леса. Кого перехватывали драгуны, кого воры забивали дубинами на дорогах, кого резали волки. Порастали бурьяном поля, дичало, пустело крестьянство, грабили воеводы и комиссары… И пусть топор царя прорубал окно в самых костях и мясе народном, пусть гибли в великом сквозняке смирные мужики, не знавшие даже зачем и кому нужна их жизнь, пусть треснула сверху до низу вся непробудность — окно все же было прорублено, но случилось совсем не то, чего хотел гордый Петр. Россия не вошла, нарядная и сильная, на пир великих держав. А подтянутая ими за волосы, окровавленная и обезумевшая от ужаса и отчаяния, предстала новым родственникам в жалком и неравном виде — рабою…»


Можно сказать больше. Для усмирения бушующей непрерывной войны Петр уничтожил старое русское государство с помощью иностранного вторжения, схожего в деталях с тактикой, к которой прибегнул Ленин через 200 лет.

Осуществляя план, задуманный в Кукуевой слободе, правительство Петра как бы признало, что за сотни лет своего владычества на захваченной торговым домом «Рюрик и братья» территории властям не удалось утвердиться и покорить с виду мирный и невоинственный народ. Не помог и сговор с Византией о призвании на помощь норманнам православных миссионеров. И правительство открыто пригласило на просторы зарождающейся империи Западную Европу.

Немцы, голландцы, англичане, французы, швейцарцы, поляки, датчане и шведы десятками тысяч откликнулись на этот призыв, хлынув в новооснованную Российскую Империю, захватывая ключевые посты в органах государственного управления, в армии и на флоте, в экономике и торговле, в просвещении и культуре, создав, наконец, тот слой между властителями и народом, на который власть могла более или менее надежно опереться. Более менее, но не наверняка, ибо война захватывает, бросая то по одну, то по другую сторону линии фронта.

Многие попали под нож в неутихающих сражениях внутренних и внешних конфликтов еще при жизни Петра, убитые на дорогах по пути в неведомую страну, разорванные на куски в бунтах и восстаниях, перемолотые страшными жерновами террористического режима, павшие в бесконечных войнах. К ним тянулось, а вернее подгонялось царевой палкой, и новое русское дворянство, забывая родной язык и обычаи, превращаясь в настоящую оккупационную силу по отношению к раздавленному народу.

Но окружавшие Петра иноземцы чувствовали себя не в большей безопасности, чем «уничтоженные как класс» бояре во времена Ивана Грозного. Прямо из кабинета великого преобразователя можно было попасть на виселицу, на плаху, на колесо или даже куда-нибудь похуже. Один из фаворитов царя — Вилли Монс — брат стародавней любовницы Петра, с помощью которой велась обработка юного царя еще в Кукуевой слободе, позволил себе легкий флирт с супругой Петра Екатериной. Что там было в действительности — неизвестно. Скорее всего, ничего серьезного. Но этого было достаточно, чтобы Петр отправил старого приятеля на плаху, а его отрубленную голову, погруженную в сосуд со спиртом, приказал поставить в спальне своей жены.

Вскоре после этого царь скончался, но дожив до пятидесяти трех лет. Ходили слухи, что его отравила жена вкупе с другими фаворитами, которые, видя, как чередой идут на плаху вчерашние сообщники, чувствовали себя не очень уютно.

Неизвестно, дожил ли до кончины Петра кто-нибудь из тех голландцев-мечтателей, кто думал о снижении накладных расходов по транспортировке русского хлеба в Амстердам. Если да, то их разочарованию не могло быть границ. Вывозить из страны было нечего. Страна была разорена дотла. Все, кто создавал какие-либо материальные ценности в Московском государстве, были истреблены в войнах и бесчисленных стройках баз, кораблей и крепостей, на рытье каналов, на прокладке дорог.

Экономика европейского типа, несмотря на даровую и рабскую силу, оказалась совершенно неконкурентоспособной на мировом рынке. Не платить рабам ни копейки — очень заманчиво, но это приводит к экономическому развалу и застою, о чем знали еще древние римляне, погибшие при попытке перестроить свое государство. А в России забыли, ибо за напоминание подобных вещей полагалась смертная казнь.

Говорят, что Петр, успев критически проанализировать свое царствование, составил завещание для потомков и, хотя многие считают, что это завещание сфабриковано западными спецслужбами, его содержание говорит о том, что никаким западным фальсификаторам не дано было подняться до таких высот мысли и понимания российской действительности.

Понимание русской действительности очень отличало Петра от такого утонченного идеалиста, каким был его предтеча Лжедмитрий I, мечтавший провести преобразование цивилизованными методами.

Обозревая дело рук своих, Петр ясно увидел, что если ему что и удалось, то это превратить Россию из шумной, вечно дерущейся «стенка на стенку» и стремящейся к хаосу деревни, в огромный военный лагерь, где все было милитаризировано до абсурда и зажато замешанной на терроре табелью о рангах. На таком фундаменте, указывал Петр, можно добиться небывалого. А именно — завоевать весь мир. Поэтапно, конечно. Сокрушить Польшу, затем — Германию и Швецию, а там — и злобную старуху Англию, Франция в этом случае капитулирует сама. Армия, которая может воевать без еды и сапог, которая может позволить себе любые потери — способна даже под командованием самых посредственных командиров одерживать немыслимые победы, создавая миф о собственной непобедимости (на страх врагам) и делая некомпетентные в военном деле ничтожества великими полководцами для вящей славы истории.

Что же касается народа, то великий преобразователь гениально указал, что народ необходимо искусственно держать в нужде, бесправии и неграмотности, дабы легко было использовать и расходовать его для государственных нужд. Чтобы выдернутый из своей жалкой, голодной и бесправной деревенской жизни народ не почувствовал большой разницы, попав во фронтовую траншею или на какую-нибудь «великую стройку», зная, что где бы он ни был, ему одинаково суждено погибнуть от голода и непосильной работы. Поэтому главное — это постоянный террор в стране, по возможности, беспрерывные внешние войны, учил Петр, опередив почти на век Робеспьера и на два века Владимира Ильича, который в гордыне почему-то считал, что придумал что-то принципиально новое.


После смерти Петра, при его преемниках, созданный вулканической энергией безумного царя Балтийский флот сгнил за ненадобностью, так и не пробившись из Балтийского моря в Северное к ганзейским портам и к Голландии.

Флот сгнил, а террор остался. Прежде всего, в лучших традициях расправились с любимцами и фаворитами покойного царя. Шеф Тайной канцелярии, правая рука Петра, — граф Петр Толстой, чье имя произносили не иначе, как срывающимся от ужаса шепотком, был арестован. Восьмидесятидвухлетний возраст не спас его от наказания кнутом и ссылки в страшную подземную тюрьму Соловецкого монастыря. Полицмейстер Петербурга Девьер также бит кнутом и выслан в Сибирь. И, наконец, сам генералиссимус Русской армии, долголетний сотрудник Петра и некоронованный властелин страны светлейший князь Меньшиков вместе со всей семьей высылается в далекий сибирский городок Борисов, где и коротает остаток жизни.

Разгром петровского аппарата касался только людей, а не системы. Жалкие преемники первого Всероссийского Императора отлично сознавали, что ничего лучшего для безнаказанной возможности высасывать соки из огромной страны они не в состоянии придумать. Уцелела, естественно, и Тайная канцелярия, которую три последующих царствования возглавлял заместитель арестованного графа Толстого — генерал Андрей Ушаков, которому еще предстояло дослужиться до графского достоинства.

Террор и внешние войны — простая методика Петра — по мере сил осуществлялась его преемниками.


Царствование императрицы Анны Иоанновны почему-то вошло в историю нашей страны как период особо страшного террора, как будто до и после царили мир и благодать.

«Даже издали, на расстоянии полутора веков, — пишет историк, — страшно представить это ужасное, мрачное, тяжелое время с его допросами, очными ставками, с железами и пытками. Человек не сделал никакого преступления, вдруг его схватывают, заковывают в кандалы и везут неизвестно куда. За что? Когда-то, года два назад, он разговаривал с каким-то подозрительным человеком. О чем они разговаривали — вот из-за чего вся тревога, страхи, пытки. Без малейшей натяжки можно сказать, что ложась спать вечером, нельзя было поручиться, что не будешь к утру в цепях и не попадешь в крепость, хотя бы не знал за собой никакой вины».

Огромно было количество жертв террора в царствование Анны Иоанновны. Арестовали, зверски пытали и мучительно казнили большую часть князей Долгоруких. Сенатору Мусину-Пушкину вырезали язык и сослали в Сибирь. Секретарь волынского суда, переведший для Волынского несколько исторических книг, был жестоко избит плетьми. Самого Волынского, как известно, после страшных истязаний казнили, предварительно вырвав язык и доставив на эшафот в специальном наморднике, надеясь таким образом скрыть факт вырывания языка от иностранных послов. Сержанта Семеновского полка Шубина, приближенного царевны Елизаветы, гноили в каменном мешке, пытали, секли кнутом и выслали в Сибирь, так и не добившись показаний на царевну. Сама царевна Елизавета — дочь Петра I — с минуты на минуту ожидала ареста, поскольку порой против собственной воли была втянута в заговор «с целью свержения» и вела тайные переговоры со шведами, с которыми Россия находилась в состоянии войны, что очень попахивало изменой родине.

«Страх, уныние и отчаяние обладали душами всех, кто не был безопасен о свободе и жизни своей. Знатные лишались свободы, чести, имения и жизни, а простолюдины и крестьяне от несносных налогов, безвременного жестокого правежа недоимок из отечества спасались бегством за границу. Крестьяне были разорены, им нечем было платить подати. Чтобы помочь беде, возобновили правеж и стали подвергать неплательщиков страшным истязаниям. Приказчиков, старост и помещиков за то, что они плохо собирали деньги с крепостных, кидали в тюрьмы, вырезали ноздри и ссылали на каторгу…»


В села и деревни врывались солдаты регулярной армии. Они хватали лучших мужиков, ставили их длинными рядами раздетыми и босиком на снег и жестоко били палками по икрам и пяткам. Били, пока не выбивали недоимки.

«Многие крестьяне, — отмечает историк царствования, — не вытерпев подобного порядка, бежали. Деревни буквально вымирали. Необходимо было принять меры. Правительство признало за самое действенное средство хватать всех подозрительных, державших на уме сокровенные мысли о побеге. Их опять-таки жестоко били, истязали, поднимали на дыбу».

Но побеги продолжались, опустошая целые волости. Более смелые и отважные из беглых всякого рода далеко не бежали, организовываясь в ближайших лесах в то, что веками в России называлось «разбойничьими шайками», а позднее — «бандформированиями».

«При самом вступлении Анна Иоанновны на престол, — констатирует историк, — замечали уже, что разбойничьи шайки в России растут не по дням, а по часам, и жители способствуют этому злу, давая пристанище всякого рода бродягам».

Когда двор пребывал в Москве, в окрестностях столицы происходили разбои и грабежи. Разбойники были так смелы, что посылали знатным лицам письменные требования положить им в назначенном месте деньги и делали угрозы в случае отказа. (На свете еще и Соединенных Штатов не было, а рэкет в России уже процветал.)

Около самого Петербурга до того умножились разбойничьи шайки, что правительство принуждено было отправлять отряды солдат вырубать леса на расстоянии тридцати сажен по обе стороны дороги из Петербурга в Москву.

В 1735-м году, после двухлетних неурожаев, обнищал весь народ и повсюду умножились разбойничьи шайки. Составлялись целые специальные команды для преследования и поимки разбойников. Но главный начальник этих команд, подполковник Редкин, задерживал не столько виновных в разбоях, сколько невинных, с целью брать у них взятки. Ему дали выговор — тем дело и кончилось, а разбойники в 1738-м году самым безобразным способом давали о себе знать на Волге и на Оке. Они грабили плавающих по этим рекам торговцев, нападали на помещичьи усадьбы и мучили жестокими истязаниями владельцев и их дворовых, громили казенные таможни и кабаки, убивали целовальников и голов и забирали казенные сборы.

Вооруженные, еще не организованные как следует отряды действовали по всей империи.

«В 1739-м году, — спокойно отмечает историк царствования, — появились их шайки в уездах Кексгольмском и Олонецком. Указано было преследовать их оружием и пойманных отсылать в Выборг, где казнить смертью. В том же году дозналось правительство, что толпы русского народа убежали в Польшу с намерением составить в чужой земле разбойничью шайку и явиться в Российских пределах…

В самом Петербурге распространились кражи, грабежи и убийства — в Петропавловской крепости убили часового и похитили казну».

В 1736-м году Петербург был подожжен. Целые толпы под предлогом борьбы с огнем занимались грабежами и разбоями. Схваченных мародеров сжигали на кострах прямо на месте преступления. От злоумышленных пожаров снова выгорела Москва, где за один день 23 мая 1737 года сгорело 50 церквей и 2500 домов.

Это было страшное царствование. Снова рыскали по России самозванцы, которых ловили и сажали на кол. В центре Петербурга был сожжен на костре капитан-лейтенант флота Возницын за переход в иудаизм. Сожжен он был вместе с раввином Барлевым, которому в свое время покровительствовал сам Петр.

«Но, — как правильно отмечает русский историк Карнович, — ни казни, ни пытки эпохи Анны Иоанновны не представляли ничего нового, что не было бы в употреблении или прежде, или после этой эпохи. Эта эпоха получила по наследству разнообразные способы мучительств и издевательств, которые были лишь продолжением того, что существовало и прежде той поры, выставленной каким-то исключительным временем безмерной жестокости».

Как это похоже на версию XX съезда КПСС, что весь наш непрекращающийся ни на минуту террор происходил только в одном 1937 году.


Царствование Елизаветы Петровны, пришедшей к власти в результате военного переворота, можно по аналогии сравнить с тем периодом в истории СССР, когда Сталин в пропагандистских целях временно отменил расстрел. Власти быстро нашли выход из положения, массами убивая заключенных с помощью голода, холода и непосильной работы на «общаке».

Именно в годы официальной отмены смертной казни придумали способ везти заключенных полуодетыми в районы Крайнего Севера в неотапливаемых товарных вагонах и не кормить в дороге. По прибытии в лагерь чудом уцелевшие в предыдущих этапах зеки ломами отдирали трупы друг от друга и сбрасывали их в котлованы.

Нечто подобное происходило и в середине XVIII века. По преданию, находясь в царствование Анны Иоанновны под постоянной угрозой ареста и умерщвления, Елизавета дала клятву, что если она когда-нибудь взойдет на престол, то не подпишет ни одного смертного приговора.

После смерти Анны Иоанновны, взбунтовав гвардию, Елизавета свергла с престола малолетнего императора Ивана Антоновича, отправила его в ссылку вместе со всем семейством и по традиции начала с чистки прежнего государственного аппарата. Высшие должностные лица Империи были арестованы, пропущены через «розыск» и приговорены: кто к колесованию, кто к четвертованию, а кто по особой милости к отсечению головы. Императрица приговор не утвердила и прямо на плахе арестованным было объявлено о ссылке в Сибирь. Могущественные временщики вроде Бирона, Остермана и Миниха закончили свою карьеру.

Но все обратили внимание на то, что начальник Тайной канцелярии генерал Ушаков не только не был арестован и судим, но даже не был отстранен от должности, а через некоторое время пожалован в графы.

Продолжал усиливаться произвол властей, расцветали во всем своем византийском блеске интриги, а война продолжала бушевать, охватывая все слои общества. Как в кадрах военной кинохроники мелькают страшные события этого «кроткого» царствования: могущество Лестока, его арест и вздергивание на дыбу. Могущество Бестужева и его арест. Фавориты, бунты, появление во главе бесчинствующих шаек помещиков и беглых офицеров. Массовые убийства восставших крестьян, репрессии против башкир и калмыков. Создание в Сибири целых районов, контролируемых разбойниками. Первый перехват Тайной канцелярией «самиздата» под названием «Правда воли монаршей», который хотели вывезти за границу в дегтярной бочке и там издать, чтобы Европа узнала правду о положении России и «учинить против России возмущение, понеже в России правды не стало». Аресты за неосторожные слова в адрес царицы и ее фаворитов. Засечение насмерть кнутами, уморение холодом в неотапливаемых острогах, этапы в Сибирь. Война поместий со взаимными артиллерийскими обстрелами. Клещи палача, вырывающие языки у придворных красавиц Лопухиной и Бестужевой, их сечение кнутами вместе с родственниками за то, что обе женщины осмелились прийти на придворный бал в таких же платьях, что и императрица. И в довершение всего, как и положено по методике, начало марша в Западную Европу — Семилетняя война: кошмарные поражения и блистательные победы. Разорение страны. Банды дезертиров в дополнение к разбойникам. Взятие Берлина и новый пожар Москвы. Эпидемии и неурожаи.

После смерти Елизаветы Петровны ей наследовал весьма странный для России человек, чтобы не сказать большего. Это был родной внук Петра I от его дочери Анны, занявший Российский престол под именем Петра III.

Родившийся и воспитанный на Западе принц пришел в ужас от увиденного в унаследованной стране и царящих в ней порядков. Немедленно прекратив войну, новый император одним из первых указов упразднил Тайную канцелярию, запретил пытки, отменил телесные наказания для дворян и священников, запретил кнут (только палка и трость), приказал подготовить проект об отмене крепостного права и Уложения 1649 года.

Конечно, такой царь долго царствовать в России не мог, и никто не удивился, когда, не процарствовав и двух лет, он был свергнут с престола и убит, а затем ославлен как неспособный к правлению слабоумный дегенерат.

Во главе заговора, как и водится, стояла законная супруга Петра III — германская принцесса София Августа Цербстская — чистокровная немка по крови и воспитанию, умнейшая и образованнейшая авантюристка по духу — одна из величайших женщин в истории человечества, принявшая в России имя Екатерина, которой потомки, возможно, не без основания дали титул Великой.

Кукуевская мечта воплотилась в жизнь полностью. Россия была не только намертво пристегнута к западному рынку, в ней не только удалось насадить западноевропейский образ жизни, внедрить французский язык в качестве второго государственного, но и посадить на престол представителя немецкого владетельного дома. Теперь можно было говорить о полной чистоте эксперимента. Вымерли свирепые и вечно пьяные русские цари, умерли бездетными сумасбродные, крикливые и набитые предрассудками царицы. Фактически прервалась династия Романовых, фамилия которых служила лишь маскировочной сеткой для умных и рациональных немцев, которым лишь в третьем поколении удастся почувствовать себя русскими и научиться говорить без акцента.

Екатерина была слишком умна, чтобы повторять ошибки Лжедмитрия и Петра III. Шагнув на ступени трона через труп убитого по ее приказу мужа, она сразу же оказалась втянутой в войну, вспыхнувшую с особым ожесточением.

Быстро была восстановлена Тайная канцелярия: сначала как Тайная экспедиция при Сенате, а затем как самостоятельный и контролируемый исключительно короной карательный орган. Начальником Тайной канцелярии стал ученик Ушакова — Степан Шешковский. И, что самое интересное, снова начался расцвет самозванцев, как во времена Смутные. Целые войны вспыхивали под знаменем убитого Петра III.

«Никогда — за всю историю государства Российского, — отмечает историк царствования, — даже в свирепые времена Ивана Грозного и Петра I, даже в умалишенные времена Анны Иоанновны, никогда не было в России такого количества казней, заговоров, судебных процессов».

По свидетельству самой императрицы, только за один год, предшествовавший казни Мировича, было раскрыто 14 заговоров! Самый известный из них — заговор Хрущева (тоже в пользу Ивана Антоновича) — имел более 1000 сторонников исключительно из дворян и офицеров. Чудовищная правительственная провокация, приведшая к убийству свергнутого и томящегося 20 лет в заключении императора Ивана Антоновича. (Вслед за внуком Петра I физически уничтожается и правнук Ивана V император Иван VI.) Публично казнен Мирович, осуществивший эту провокацию с примитивной корыстной целью, — получить обратно конфискованное имение.

Тем временем напряженные военные действия против народа выходят на новый виток. Свирепо подавлены кровавые восстания Железняка и Гонты. Страшная крестьянская война под руководством Пугачева пошатнула трон Великой Екатерины. Но он устоял. А подавление восстания конфедератов даже подняло «рейтинг» императрицы в глазах безумствующей черни. Конфедератам рубили руки и ноги, отрезали носы, резали языки, рубили головы. Публичная казнь Пугачева четвертованием была только прелюдией развернувшейся вакханалии расправ. Сотни его сторонников четвертованы и подвешены за ребро. Тысячи и тысячи виселиц в калмыцких, киргизских, башкирских степях служат своеобразными ориентирами для сотен тысяч оставленных в живых. Тысячи солдат, умерших под палкой. Сотни и сотни колесованных уральских работных людей.

Треть населения Империи живет с клеймами, как собственный скот, чтобы не бежали и не эмигрировали. Уничтожается последняя вольница в Запорожской сечи, а крепостное право распространяется на Украину. Императрица издает указ о вольности дворянства и выносит смертный приговор Радищеву за книгу, в которой пастельными тонами живописуется истинное политическое и моральное состояние страны.

«Со временем история оценит влияние ее царствования на нравы, — отметит Пушкин, — откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия, — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России».

В эпоху Екатерины начальником Тайной канцелярии (названной «экспедицией»), как мы уже упоминали, был ученик и соратник генерала Ушакова — Степан Шешковский. Кнут, плети, палки, просто избиения на допросах были совершенно обычным явлением. Современники боялись Шешковского как огня, нисколько не меньше, чем его страшных предшественников.

Обычно Шешковский начинал допрос с неожиданного удара допрашиваемого тростью по лицу, чтобы «привести в изумление». Современники вспоминают, что сам Шешковский мастерски, демонстрируя старую выучку, работал кнутом и плетьми с элементами даже некоторого артистизма. Был он чрезвычайно набожен. Камера пыток была сплошь уставлена иконами, перед которыми под стоны и крики терзаемых Шешковский с умилением читал акафисты сладчайшему Иисусу. Многие не выдерживали пыток и «испускали дух», по выражению историка. С оставшихся в живых бралась «под страхом смертной казни» подписка, подтвержденная клятвой, что они обязуются никому, ни при каких обстоятельствах не разглашать того, что с ними делали в Тайной экспедиции.

Вместе с тем Шешковский вел и научную работу: впервые в истории России (а, возможно, и мира) разработал систему жесточайших пыток, не оставляющих видимых следов, но превращающих пытуемого в физического и психического инвалида. Эта система с успехом применяется и до наших дней. Радищев потерял сознание только от одного известия, что его будет допрашивать Шешковский.

Имея почти неограниченные полномочия, Шешковский по вечерам ходил по некоторым частным домам и порол плетьми хозяев, попавшихся на какой-нибудь либеральной болтовне. Екатерина повсеместно поощряла подобную деятельность службы безопасности.

Окунувшись в русскую войну, она быстро растеряла свои либеральные взгляды, отличаясь от Анны Иоанновны разве что знаниями иностранных языков и большей хитростью. Жестоко преследовалась какая-либо критика, а тем более насмешка над самой императрицей или ее фаворитами. Две молодые фрейлины, нарисовавшие карикатуру на Потемкина, были публично выпороты. Запретив графине Брюс встречаться с одним из придворных, императрица как-то застала молодых людей вдвоем и приказала тут же, на ее глазах, выпороть плетьми обоих.

Однажды Екатерине донесли, что жена генерала Кожина позволила себе произнести в обществе не сколько неосторожных слов. Императрица написала Шешковскому: «Она (Кожина) всякое воскресение бывает в публичном маскараде, пожалуйте (туда) сами и, взяв ее оттуда в Тайную экспедицию, телесно накажите и обратно туда же доставьте со всею благопристойностью».

Если такое творилось наверху, то можно себе представить, что происходило внизу, когда ни чины, ни титулы, ни высочайшие указы о «вольности дворянства» не давали никаких гарантий личной неприкосновенности и безопасности.

«Историю жизни Екатерины можно разделить на две части: частные преступления и публичные злодеяния», — подводит итог этому царствованию историк.

Но надо отдать должное этой женщине: втянутая в войну в чужой стране, ориентируясь на ходу, она прекрасно пользовалась методикой, чередуя террор и внешние войны. Сместив центр тяжести русской экспансии на юг и ослабив давление на Европу, она тем не менее сумела уничтожить Польшу как государство, на что, как на первоочередную задачу, указывал из могилы Петр I.

Она была умна и всегда прекрасно понимала обстановку, чего никак нельзя было сказать о ее сыне, занявшем русский престол в 1796 году.


Люто ненавидя мать и все ее деяния, просидевший в цесаревичах до сорока четырех лет, император Павел мечтал преобразовать Россию по образцу своего гатчинского имения. Он немедленно оказался в состоянии войны против вся и всех. Будучи рыцарем по духу и психически неуравновешенным по природе, он с копьем наперевес помчался в бой против страшного чудовища — собственной страны и, естественно, через четыре года был свергнут с престола и зверски убит (забит сапогами, прикладами и эфесами шпаг) при сочувственном молчании собственных сыновей.

«Везде дребезжит барабан, везде бьют палкой, бьют кнутом, тройки летят в Сибирь, император марширует, учит экспонтоном, все бездумно, бесчеловечно, неблагородно, народ по-прежнему оттерт, смят, ограблен, дикое своеволие наверху — рабство, дисциплина, молчание, фрунт и высочайшие приказы», — описывает это краткое царствование историк.


От Александра I, видимо, требовалось немалое мужество, чтобы занять престол, на котором последовательно были зверски убиты его дед и отец. Тихо ненавидя отца и фактически участвуя в его убийстве, Александр, еще будучи наследником, был полон благих намерений либерально-демократическими преобразованиями прекратить бушующую в России войну. Но уже первые дни на престоле показали ему всю несбыточность его мечтаний.

Почуяв либерального монарха, государство стало стремительно впадать в хаос, а в Петербурге, по уверениям современников, «стали говорить о необходимости убить царя также просто, как говорят о погоде». Не имея сил развязать в государстве настоящий террор, как того требовала методика, Александр пытался подменить его непрекращающимися войнами, но и тут его ждала неудача — армия начала терпеть поражение за поражением, что совершенно не предусматривалось петровской методикой, ибо «самые крепкие цепи для народа куются из победных мечей».

Первые несколько лет царствования лучше всего характеризуются страстной и, естественно, анонимной публицистической листовкой, широко распространенной в столицах и губернских городах. В ней говорилось: «Положение государства ужасно. Со стороны Грузии и Астрахани надвигается чума, все кочевые племена до самой китайской границы находятся в восстании. Внутренняя и иностранная торговля стала, среди уральских казаков и рабочих на пермских железноделательных заводах бунт, в немецких губерниях крестьяне только и ждут сигнала для восстания.

В столицах царит дороговизна, окраинные губернии голодают и страдают от недостатка работников вследствие рекрутских наборов и мобилизации запасных. Подати и налоги разорили все классы общества… Две войны истощили финансы, не принесли никакой пользы и только способствовали окончательному разорению крестьянства. Армия потеряла сознание своего достоинства, у нее нет доверия к своим немецким начальникам, она плохо питается и плохо вооружена.

С флотом дело обстоит еще хуже, чем с армией. Может ли народ доверять государю, который его так обманул?.. Новый же союзник царя знает не только все тайны русского кабинета, но и держит шпионов во всех губерниях государства и готовит изолированной России уничтожающую войну.

Тем временем Россия ведет бесславную войну с Турцией, а Персидская война тянется без всякого успеха. В то же время грозно поднимаются Англия и Швеция. А Наполеон все усиливает свое могущество, готовый каждую минуту ринуться на ослабленную Россию».

Стоило прекратить повальный террор, и каждый, кому не лень, начинает учить императора и угрожать ему письмами типа: «Государь, вспомните о судьбе Ваших отца и деда. Такая же участь ждет и Вас, если…»

Губернаторы начали вести себя так, как будто, по меткому выражению Кочубея, «не было Бога на Небе и Царя в Петербурге». Указы перестали выполняться, неуправляемая страна, раздираемая брожением, беззаконием, восстаниями и бунтами, правительственной неразберихой, придворными дрязгами и армейским лобби стала заманчивой целью для иностранного нашествия.

Нашествия, подобного наполеоновскому, не было со времен походов хана Батыя. Сожженные города и села, затоптанные поля, горящие леса, бегство населения, воющие волчьи стаи на дорогах, кружащееся воронье над трупами людей, отступающая в панике, захваченная врасплох армия, раздираемая генеральскими склоками. Отчаянное сражение на подступах к Москве, сдача Москвы, ее пожар и гибель.

Гроза двенадцатого года! Казни и аресты для наведения порядка в тылу. Убийство и наказание кнутом мертвого Верещагина. Страшная зима, голод, контрнаступление, поход в Европу, взятие Парижа, осмысление того, что нищая и отсталая страна не может быть победителем, даже победив в страшной войне. Попытка превращения России в «депо мировой контрреволюции» (через сто лет будет сделана более страшная попытка ее превращения в депо «мировой революции»). Доведена до абсурда милитаризация страны на идее военных поселений, хаос, восстания в армии, создание тайных обществ, заговоры на цареубийство, все больший и больший политический, экономический и моральный развал.

В ужасе мечется царь с явными признаками мании преследования, уже понимающий свою неспособность управления Империей. И, наконец, он неожиданно отъезжает в Таганрог, имитирует собственную смерть и бежит из страны под вымышленным именем.


Царствование его преемника и брата Николая Павловича началось с артиллерийской стрельбы в центре столицы Империи, когда картечными залпами пришлось разгонять мятежные полки, с помощью которых политически издыхающая русская гвардия пыталась последний раз заявить о себе как о реальной политической силе. За всем этим, что вполне естественно, последовали массовые аресты, впоследствии охватившие всю страну, ссылки и казнь главных заговорщиков.

Подобное начало царствования привело к созданию Третьего отделения — принципиально нового карательного аппарата — предтечи послесталинского КГБ по всепроникаемости и глобальному надзору. Страна, превращенная в огромный военный лагерь еще в ходе предыдущих царствований, на этот раз вполне организованно была окружена жандармами и профильтрована тайной полицией.

Те немногие, кто не мог существовать в подобных условиях и задыхался в атмосфере военно-полицейского царства, гибли, распределялись по тюрьмам, каторгам и сумасшедшим домам, истреблялись в бесконечной Кавказской войне.

Погибли Пушкин и Лермонтов, попал на каторгу Достоевский, забриты в солдаты Баратынский и Шевченко, объявлен сумасшедшим Чаадаев, арестован и сослан Петр Долгорукий, бежал из страны Герцен. В дополнение к Кавказской, Польской и Турецкой войнам бряцанье русского оружия разносилось на всю Европу, откровенно грозя опустошительным нашествием.

Побывавший в 1839 году в России французский роялист маркиз де Кюстин в ужасе отметил: «Эта страна находится в постоянном военном положении. Она не знает мирного времени!» И никогда не знала, следовало бы добавить. Абсолютная монархия, ограниченная исключительно удавкой.

Бунты и восстания следовали непрерывной чередой и подавлялись с неимоверной жестокостью.

Очевидец описывает наказание провинившихся во время бунта в одном из военных поселений (в 1832 году): «Виновных в нашем округе оказалось около 300 человек. Забитые в тяжелые деревянные колодки обвиняемые просидели в тюрьме до Великого поста 1832 года в томительном ожидании окончательного решения своей участи. Наконец, участь была решена: одних приговорили к наказанию кнутом на так называемой кобыле, а других — к прогнанию шпицрутенами.

Кобыла — это доска длиннее человеческого роста, дюйма в три толщины и в пол-аршина ширины. На одном конце доски — вырезка для шеи, а по бокам — вырезки для рук так, что когда преступника клали на кобылу, то он обхватывал ее руками, и уже на другой стороне руки схватывались ремнем. Шея притягивалась также ремнем, равно как и ноги. Кнут состоял из довольно толстой твердой рукоятки, к которой прикреплялся плетеный кнут, длиною аршина полтора, а на кончик кнута ввязывался шести-восьмивершковый сыромятный ремень, четырехгранный, с карандаш толщиной…

Наступило время казни. На плацу была врыта кобыла. Близ нее прохаживались два палача, парни лет двадцати пяти, отлично сложенные, мускулистые, широкоплечие, в красных рубахах, плисовых шароварах и в сапогах с напуском. Плац был оцеплен казаками, а за ними толпились родственники осужденных. Около 9 часов утра прибыли на место казни осужденные к кнуту. Одни из них были приговорены к 101 удару кнутом, другие — к 70 или к 50, а третьи — к 25 ударам кнута.

Приговоренных клали на кобылу по очереди, так что в то время, как одного наказывали, все остальные стояли тут же и ждали своей очереди. Первого положили из тех, которым был назначен 101 удар. Палач отошел шагов на 15 от кобылы, потом медленным шагом стал приближаться. Кнут тащился между ног палача по снегу. Когда палач подходил на близкое расстояние от кобылы, то высоко взмахивал правой рукою кнут, раздавался в воздухе свист и затем удар…

Первые удары делались крест накрест, с правого плеча по ребрам под левый бок, и слева направо, а потом вдоль и поперек спины. Палач с первого же раза глубоко прорубал кожу и после каждого удара он левою рукою смахивал с кнута полную горсть крови. При первых ударах обыкновенно слышен был у казнимого глухой стон, который умолкал скоро. Затем их уже рубили как мясо.

Отсчитавши ударов 20 или 30, палач подходил к стоявшему тут же на снегу полуштофу, наливал стакан водки, выпивал и опять принимался за работу.

При казни присутствовали священник и доктор. Когда наказываемый не издавал ни стона и никакого звука, не замечалось даже признаков жизни, тогда ему развязывали руки, и доктор давал понюхать спирт. Когда при этом находили, что человек еще жив, его опять привязывали к кобыле и казнь продолжалась.

Под кнутом ни один не умер (помирали на второй или третий день после казни). Между тем, каждый получил определенное приговором суда число ударов. Но ударами кнута казнь не оканчивалась. После кнута казнимого снимали с кобылы и сажали на барабан. На спину, которая походила на высоко вздутое рубленое мясо накидывали какой-то тулуп. Палач вынимал из коробки клеймо — нечто вроде штемпеля из острых стальных шпилек, и со всего маху бил этим клеймом по лбу и щекам осужденного, выбивая на них слово КАТ(оржник). После отнятия клейма из ранок сочилась кровь. Палач натирал кровавые буквы специальным порошком, так что в каждой прорези оставался черный след, образуя знак, которые сохранялся на всю жизнь…

Наказание шпицрутенами происходило на другом плацу, за оврагом. Музыка играла там целый день — барабан и флейта. Два батальона солдат, всего тысячи полторы, построены были в два параллельных друг другу круга, шеренгами лицом к лицу. Каждый из солдат держал в левой руке ружье у ноги, а в правой — шпицрутен. Начальство находилось в середине и по списку выкликало, кому когда выходить и сколько пройти кругов и сколько получить ударов.

Вызывали по 15 человек осужденных, сначала тех, которым каждому следовало по 2000 ударов. Тотчас спускали у них рубашки до пояса, голову оставляли открытою. Затем каждого ставили один за другим гуськом таким образом: руки преступника привязывали к примкнутому штыку так, что штык приходился против живота, причем очевидно: вперед бежать было невозможно, нельзя также и остановиться и попятиться назад, потому что спереди тянут за приклад два унтер-офицера.

Под звуки барабана и флейты несчастные начали двигаться друг за другом. Каждый солдат делал из шеренги шаг вперед правой ногой, наносил удар и опять становился на свое место. Истязуемый получал удары с обеих сторон. Если кто падал и не мог идти, то подъезжали сани-розвальни, клали на них обессиленного, помертвевшего и везли вдоль шеренг. Удары продолжали наноситься до тех пор, пока несчастный ни охнуть, ни вздохнуть не мог. В таком случае подходил доктор и давал понюхать спирту.

Мертвых выволакивали вон за фронт. Начальство зорко наблюдало за солдатами, чтобы из них кто-нибудь не сжалился и не ударил легче, чем следовало.

Среди присутствовавших находились отцы, братья и другие родственники наказуемых. Всем зрителям довелось пережить страшные, едва ли не более мучительные часы, чем казнимым. Но мало того, между осужденными и солдатами, их казнящими, существовали, как и водится в военных поселениях, близкие родственные связи: брат бичевал брата, сын истязал отца. Ни одному из наказанных шпицрутенами не было назначено менее 1000 ударов. Большей же частью давали по 2 и даже по 3 тысячи ударов. Братьям Ларичам, как распространителям мятежа, дано по 4000 ударов каждому. Оба на другой день после казни умерли. Перемерло, впрочем, много из казненных».

Официально смертной казни в стране не было. Большинство государственных чиновников, как и многие в короткий сталинский период, считали это большим недостатком и просили Николая I, как Абакумов Сталина, вернуть смертную казнь. Так граф Пален, управляющий новороссийскими губерниями, донося о двух схваченных евреях, пытавшихся тайно перейти госграницу, указывал, что только смертная казнь может положить предел такого рода преступлениям. Однако Николай I, в отличие от товарища Сталина, не дал себя уговорить, а начертал резолюцию: «Виновных прогнать сквозь тысячу человек 12 раз. Слава Богу, смертной казни у нас нет и не мне ее вводить».

Даже если бы несчастных четвертовали, им было бы видимо легче, чем умереть под 12 тысячами палочных ударов.


Своим идеалом Николай Павлович считал Петра I и, как мог, подражал своему кумиру, пытаясь пользоваться доставшимися ему по наследству методиками. С покойным преобразователем его роднила и невероятная работоспособность — царь трудился по 24 часа в сутки, забываясь иногда коротким сном на жесткой солдатской койке.

На войне — как на войне! Он отлично понимал, что ведет войну. Невзирая на развязанный в стране террор, а, возможно, благодаря именно ему, Николай без охраны прогуливался по Невскому проспекту, раскланиваясь с дамами. Не известно ни одного случая даже попытки покушения ни на Петра, ни на него. Он знал в лицо и по именам всех дворников и городовых Петербурга, всех офицеров гвардии и половину армейских. Его перо, разбрызгивая кляксы, перечеркивало на полицейских рапортах резолюции околоточных надзирателей и чертало собственные решения по поводу наказания какого-нибудь пьяного кучера, сбившего на темной улице какого-то обывателя.

Он лично присутствовал на всех учениях армии, флота и основанного им корпуса жандармов. Он сам рисовал эскизы униформы, определял колею железных дорог, руководил подавлением польского и венгерского восстаний, войнами с Турцией и Персией, проводя активную и агрессивную внешнюю политику, опираясь на многомиллионную армию.

Он читал все выходившие в России книги и журналы, принимая решения о судьбе и книг, и их авторов. Он сам составляет цензурные правила, определяя, что можно писать, а что — нет. «Я сам буду твоим цензором», — говорит он Пушкину и даже покрывает великого поэта, когда служба безопасности, создав специальную комиссию, пытается найти и «примерно наказать» анонимного автора «Гаврилиады». Царь лично руководит широкомасштабной кампанией по диффамации книги маркиза де Кюстина «Россия, 1839 год».

Эта операция по размаху и подключенным государственным силам может только сравниться с подобной же кампанией по диффамации солженицынского «Архипелага ГУЛАГа».

Вслед за всеми своими предшественниками Николай, не покладая рук, строит большевистскую Россию, еще не понимая этого.

В Париже русский посол будит среди ночи французского министра иностранных дел. Война? О, нет. Просто в одном из парижских театров готовится к постановке пьеса «Смерть Павла I», которого в России официально считают умершим от апоплексического удара. Царь просит снять эту пьесу с постановки. Очень просит, а то он будет вынужден прислать на премьеру 2 миллиона зрителей в серых шинелях, чтобы пьесу освистать. Пьесу снимают. Это вводит в искус.

Возникает впечатление, что слабая и уже разложенная демократией Западная Европа представляет из себя законную добычу для громко лязгающего зубами милитаристского монстра, выдрессированного кнутом и шпицрутенами.

Создается благоприятнейшая обстановка для аннексии Турецких проливов и захвата Константинополя, что стало навязчивой идеей русских правительств со времен Екатерины, когда турок удалось вытеснить из Крыма и загнать за Прут. Недаром все русские цари называют своих младших сыновей Константинами в надежде посадить их на Константинопольский трон, создав новую царственную ветвь династии.

Жесточайший разгром в последовавшей затем Крымской войне, гибель всего Черноморского флота, взятие союзниками Севастополя и позорный Парижский мир могли бы дать Николаю возможность правильно оценить суть петровских методик. Но царь не пережил этих событий.

Узнав о высадке союзного десанта в Крыму и о разгроме армии под Альмой, где из нарезных штуцеров была в буквальном смысле слова расстреляна шеренга русских солдат, нисколько не изменившихся ни по тактике, ни по вооружению со времен Бородинского боя, царь умер (по некоторым сведениям — покончил с собой), предоставив своим наследникам выводить страну из того маразматического тупика, куда он ее завел.


Сменивший на престоле Николая его старший сын Александр предпринял решительную попытку добиться мира и гражданского согласия в стране. Отмена крепостного права, военная реформа, гласное судопроизводство, рождение русской адвокатуры, смелые проекты конституционных преобразований, попытка примирения даже с евреями, отмена рекрутских наборов и телесных наказаний — это лишь малая толика того, что успел сделать этот монарх, оставаясь при всем том обычным русским царем, для которого не писаны никакие законы.

«Слабый царь», — быстро поняла благодарная Россия и начала охоту на своего самодержца, как на бешеного волка, подогреваемая интеллигенцией, получившей свободу книгопечатания; феодальной реакцией, в ужасе не видящей для себя места в новой России, и разросшимся царским семейством, напуганным не меньше других и раздраженным вечными матримониальными похождениями своего главы.

Семь покушений пережил Александр II, но восьмое все-таки добило его как раз в тот момент, когда на его столе уже лежал проект, по сути дела превращающий Россию в конституционную монархию.

Деятельности Александра мешали как могли. Новое польское восстание, вспыхнувшее в разгар реформ, чуть не задушило их в зародыше. Экспансия в Средней Азии и на Кавказе, русские войска, остановленные всего в восьми милях от Константинополя, передельные бунты и первые стачки — чего только не было в это интереснейшее время, но мира не последовало, и восемь покушений на царя говорят сами за себя.

Бомба террористов, разорвавшая все мечты о мире и согласии в стране, повлекла за собой, что вполне естественно, новую волну правительственного террора. Началось угрюмо-полицейское и не очень умное (чтобы не сказать глупое) царствование Александра III, заложившее смертоносные мины под будущее страны.

Если идеалом Николая I был Петр, то идеалом Александра III был сам Николай. Но, увы, управлять Россией николаевскими методами было уже невозможно, но желание было столь велико, что была сделана попытка отбросить Россию на полстолетия назад.

Посыпались законы о печати, о цензуре, о полиции. Были введены новые законы «Об оскорблении Величества», как будто списанные с брежневской 70-й и 64-й статей УК РСФСР.

Оскорблением Величества признавалось не только оскорбление непосредственное, но и заочное, то есть направленное на портреты, статуи и вообще на всякие изображения Государя Императора и членов Императорского Дома. Любые замыслы на жизнь и здоровье царя, независимо даже от степени личного участия в этих замыслах, карались смертной казнью.

Далее в законе говорилось: «Составление и распространение письменных, печатных и иных сочинений или изображений с целью возбудить неуважение к верховной власти, или же к личным качествам Государя или к управлению Его государством карается каторгой на срок от 10 до 12 лет». За простое хранение подобных сочинений полагалось длительное тюремное заключение. Произнесение же «дерзких и оскорбительных слов в адрес верховной власти» каралось каторжными работами на срок от 6 до 8 лет.

В отличие от Николая I, который свободно прогуливался по улицам столицы, его подражатель решил не рисковать. Убийцы Александра II пообещали ему ту же участь в специально отпечатанных листовках, потребовав освобождения террористов, бросивших бомбу к ногам его отца. Террористов публично повесили, но новый царь предпочел укрыться от неожиданностей в Гатчинском дворце, охраняемом по всем правилам осажденной крепости. Правительство явно теряло инициативу в войне.

Царя быстро прозвали «гатчинский узник», поскольку «возлюбленный и обожаемый монарх» не смел носа высунуть за пределы той крепости, в которой он заперся от «обожавшего» его народа, будучи уже не в силах запустить в России настоящий петровско-николаевский террор.

Редкие выезды царя в столицу или в Крым происходили с принятием таких мер безопасности, к каким не прибегал и гауляйтер Кох в 1942 году на оккупированной территории.

Задолго до проезда «гатчинского узника» по всему пути на тысячи верст расставлялись солдаты с заряженными боевыми патронами винтовками. Солдаты эти должны были стоять спиной к железнодорожному пути, направив винтовки на страну. Железнодорожные стрелки наглухо забивались. Пассажирские и товарные поезда загонялись в тупики. Кому-либо выходить из вагонов запрещалось под страхом немедленного ареста. Вокзалы и станционные помещения запирались и опечатывались, все управление пути переходило в руки службы безопасности. При этом никто не знал, в каком поезде следует царь; «царского поезда» вообще не было, а было несколько поездов «чрезвычайной важности». Все они были замаскированы под «царский» и никто не знал, какой настоящий.

Из осажденной крепости, видимо, было трудно понять обстановку в стране и мире. Еще труднее это было сделать с пустой казной и полузадушенным в колыбели общественным мнением. Россия снова топталась в глухом полицейском тупике. Наступила почти такая же кладбищенская тишина, как при Николае I.

Создавалось впечатление, что за 1000 лет ничего не изменилось в этой стране. «Российское время медленно, неверно и томительно; оно спотыкается над огромной империей, завязая в ее просторах, как пьяный в непобедимой грязи сельской улицы. И никто не знает, куда его гонят — тысячелетнее бородатое российское время. Оно бредет из мглы веков, проламывая бердышами головы татар и поляков, подминая соседние ханства и царства, приобретая, завоевывая, порабощая, отягощаясь собственной добычей, — бредет российское время от войны к войне, и войны торчат верстовыми столбами, меряя страшный путь Руси, России, Империи Российской. Войны и восстания дымятся кровью и пожарами по всей стране, первой в мире по пространству. Размеренный шаг русской армии с равной тяжестью ступает в лужи иностранной и лужи русской крови. Трехгранные штыки с одинаковой силой втыкаются в немецкие, турецкие и мужицкие кишки. Барабаны бьют одинаково ровную дробь перед играющими белыми ногами императорского коня и перед вздрагивающими ногами только что повешенных бунтовщиков».

Но беспощадное время уже отсчитывает последние годы ослепленной Петром Российской Империи. Более динамичные и свирепые силы давно уже проанализировали все простые закономерности русской жизни и готовятся к нанесению смертельного удара.

Правительство еще не понимает, что потеряло инициативу в Тысячелетней войне. Оно не в силах уже развязать настоящий террор даже после откровенного цареубийства. Это все принимается к сведению, а постоянные ошибки находящегося в осаде правительства только ускоряют роковую развязку. И тут неожиданно для всех в темном и кровавом пятисотлетием тоннеле забрезжил свет.

В самом конце XIX века Россия получила уникальный шанс сойти со своего многовекового кровавого пути и, наконец, добиться мира, согласия и процветания. Этот шанс страна получила в лице нового императора — последнего русского царя Николая Александровича Романова — Николая II, вступившего на престол после неожиданной смерти своего отца в 1894-м году.


Новый император был совершенно уникальным явлением в русской истории. Даже примерного аналога ему невозможно найти, перечисляя всех князей киевских, царей московских или, тем более, императоров всероссийских. Совершенно неожиданно на русском троне появился тот самый русский интеллигент, которого и в природе-то еще не было, которого робко моделировали с помощью художественного вымысла Толстой и Достоевский, Чехов и Куприн, Ключевский и Соловьев, Розанов и Флоренский. Появление подобного человека на окровавленном русском престоле было полной неожиданностью для современников. Они не успели его оценить по достоинству. Они не смогут правильно оценить его и много позже, тысячами погибая в большевистских застенках, живя в эмиграции или в коммунистической совдепии.

Ни один из русских государственных деятелей не был так оболган и закрыт бетонными глыбами ссохшейся грязи, как последний русский император.

Кампания лжи началась еще при его жизни и царствовании — сначала робко: не вырвут ли язык, не посадят ли по 246-й статье на 12 лет, а поскольку ничего не случалось, то кампания набирала силу, выходя за рамки простого человеческого приличия. А ведь речь шла о самодержце!

В годы коммунистического режима, то есть за последние 70 лет, на память этого человека обрушилась просто вакханалия грязи и клеветы. Ни один русский царь не вызывал у новых правителей столько ненависти, как Николай II, что уже само по себе было весьма подозрительно. Анализируя природу этой ненависти, легко можно прийти к выводу, что она основана на желании во что бы то ни стало скрыть самый главный факт биографии последнего царя — этот человек нашел метод вывести Россию из того страшного состояния, в котором она пребывала в течение тысячелетия. Более того, он бы и вывел ее, если бы не сработали страшные мины, заложенные под страну его отцом.

Историческую правду, если подходить к ней объективно, так же трудно скрыть, как и шило в мешке.

За 23 года своего царствования Николай II никогда ни на кого даже не повысил голос, хотя имел для этого много причин. Он не орал матом на министров, как его отец, не бросал согнутых вилок в тарелки иностранным послам, не дрался тростью, как его дед, не бил лично по морде извозчиков и городовых, как прадед. Со всеми он был сдержан, любезен и безукоризненно вежлив. Он никогда — до последней минуты своей жизни — не терял самообладания и мужества, не устраивал истерик, никому не угрожал сгноить в крепости или в Сибири. Он был выше развернутой против него и его семьи клеветнической кампании, ни разу не применив закон «Об оскорблении Величества», ни одного человека не лишив свободы в «несудебном порядке», то есть своей волей, на что имел полное право как самодержавный государь.

Он был первым царем в истории России, который осознал себя главой государства, а не хозяином огромного нелепого подворья. Он искренне любил свою страну и свой народ. К сожалению, именно страна оказалась неподготовленной к появлению такого царя.

Он не был пьяным грубияном, как его отец, ловеласом и сибаритом, как дед, самцом и солдафоном, как прадед.

Он нежно и трогательно любил свою семью и все свободное время проводил в ее кругу. Дома ставили семейные пьесы, читали вслух Гаршина, Чехова и Флобера, смеялись над фельетонами Аверченко, увлекались фотографией, ездили (довольно редко) на охоту.

Он был скромный и очень застенчивый человек. Отец не успел произвести его в генералы. И Николай на всю жизнь остался полковником, считая нескромным самого себя производить в генералы. Случай просто невероятный. Товарищ Сталин, например, не имея, в отличие от Николая, вообще никакого военного образования, не постеснялся, уложив 26 миллионов солдат, произвести сам себя в генералиссимусы.

Николай любил театр, особенно оперу и балет. Часто посещал премьеры, покровительствуя артистам. Он содержал за свой счет театры, музеи, академии, лицеи, приюты и многое другое. Все, что носило титул Императорского — содержалось за его счет.

Он играл на пианино, на гитаре, неплохо пел и рисовал.

Он был излишне милосерден, милуя, когда казнить было необходимо. Если это не портрет типичного русского интеллигента той поры, сошедшего прямо с чеховских страниц, каких в жизни насчитывалось, возможно, сотни две, а то и меньше, то попытайтесь мне возразить.

Он искренне верил в Бога и был немного фаталистом (на все воля Божья), не сомневался в истинности православия, но демонстрировал небывалые до него в такой военно-клерикальной стране, как Россия, признаки веротерпимости.

Именно в его царствование в столице империи были воздвигнуты кафедральная мечеть и хоральная синагога. Он лично присутствовал на их открытии. Именно в его царствование в Петербурге начали возводить огромный католический собор, по размерам больше парижского Нотр-Дама. Не надо хорошо знать русскую историю, чтобы понять, какие перемены произошли в стране и обществе на фоне вековой борьбы с татарами и турками, ненависти к евреям и страха перед Ватиканом.

И при всем том, он был очень несчастлив в личной жизни: его единственный сын Алексей был неизлечимо и смертельно болен. Приступы гемофилии могли: отправить его в могилу в любую минуту. Представьте себе отца, у которого в любую минуту может умереть сын и, может быть, это будет дополнительным штрихом к портрету всегда спокойного, выдержанного и вежливого царя.

Да, возражают даже его поклонники, это был неплохой человек. Ему бы быть командиром полка, директором гимназии, профессором академии. Он не был царем. Он совершенно не соответствовал своей должности Императора Всероссийского. Их заблуждения понятны, поскольку такого царя в истории России не было.

Горькая ностальгия по старой России, которая охватила большую часть населения СССР — это не ностальгия по временам Ивана Грозного, Петра Великого, Павла или Николая I. Уверяю вас, что это даже не ностальгия по царствованию двух последних Александров, это совершенно ясная ностальгия по короткому периоду царствования Николая II с момента окончания русско-японской войны и до начала первой мировой, когда катапультированный на трон неожиданной смертью отца, молодой монарх начал действовать самостоятельно, отделавшись от шумно-тупого окружения своего папаши, включая целый взвод его родных братьев.

Николай был работоспособен, как Петр и Николай I, внимательно вникая во все сферы государственной жизни и международных отношений, но он видел будущее России совсем иначе, чем все его предшественники.

Конечно, в такой стране как Россия, против подобного царя началась настоящая беспощадная война, набирающая силу по мере осознания того факта, что правительство в лице Царя ищет какой-то цивилизованный путь выхода из тысячелетнего тупика.

Тупая и бесцельная экспансия его деда и отца на Дальний Восток привели к катастрофе в русско-японской войне, к гибели всего русского флота, к позорному разгрому армии и к новому страшному витку Тысячелетней войны, принявшей жуткие формы. Взорвалась мина замедленного действия, заложенная его предками.

«Это была настоящая война, — пишет советский беллетрист, — с быстрыми перебросками войск, с марш-маневром Семеновского полка на Москву, с шифрованными телеграммами в Царское Село, с молебнами и наградами, с горящими домами и утопленными кораблями. Цифра потерь была хорошей военной цифрой: 65 830 человек одних убитых».

Война была страшной. В ней гибли великие князья, министры, губернаторы, генералы и адмиралы, жандармы и городовые, солдаты и казаки, рабочие и крестьяне, банкиры и промышленники, горели заводы и нефтеприиски, в Кремле и в центре Петербурга рвались бомбы, русские боевые корабли под флагом мятежа приходили в иностранные порты, навеки позоря Россию. И через весь этот кошмар Николай II выводил русский государственный корабль из страшного прошлого в цивилизованное будущее, крепко держа в руках штурвал.

Если историки с большим удовольствием делают Николая ответственным за Ходынку, Цусиму, за 9 января, что вполне естественно, поскольку за все отвечает «глава государства», независимо от его личного участия или соучастия в событиях, то почему считается, что все положительное, произошедшее в стране в период его царствования, произошло вопреки ему, а не по «его» воле, не благодаря его упорному и мудрому государственному труду?

А факты таковы.

При Николае II была создана русская финансово-валютная система. Если совсем недавно, по меткому выражению Салтыкова-Щедрина, за русский рубль за границей можно было получить разве что по морде, то в царствование последнего императора русский рубль теснил франк и марку, обгоняя доллар, и теснил фунт стерлингов. При этом финансы содержались впервые в истории России в безукоризненном состоянии. Превышение доходов над расходами в 1908 году в золотых рублях составляло 30 миллионов рублей, а в 1912 году — 335 миллионов рублей. Все это делалось без увеличения налогового бремени.

В царствование Николая II законом от 1896 года в России была введена золотая валюта, причем государственному банку было предоставлено право выпускать 300 миллионов рублей кредитными билетами, не обеспеченными золотым запасом. Но правительство не только никогда не воспользовалось этим правом, а наоборот, обеспечило бумажное обращение золотой наличности более чем на 100 процентов.

Бремя прямых налогов в России при Николае Втором было в 4 раза меньше, чем во Франции и Германии, и в 8,5 раз меньше, чем в Англии. Все это привело к небывалому расцвету русской промышленности и притоку капиталов из всех промышленно развитых стран. В период с 1894 по 1913 годы молодая русская промышленность увеличила свою производительность в четыре раза. За последние четыре года, предшествующие первой мировой войне, количество вновь учреждающихся акционерных обществ возросло на 132 процента, а вложенный в них капитал учетверился. Прирост строительства железных дорог составил 1574 километра в год (наивысший показатель коммунистов, достигнутый к 1956 году, составил 995 км).

Накануне национальной катастрофы в полном расцвете было и русское земледелие. В течение первых 20 лет царствования Николая II сбор урожая хлебов удвоился. В период с 1907 по 1913 года урожаи главных злаков в России были на треть выше, чем в США, Канаде и Аргентине вместе взятых. (Никогда в будущем при большевиках эта ситуация не повторялась!)

В царствование Николая II Россия была основным поставщиком продовольствия для Западной Европы, особенно — в Англию. В 1908-м году туда было вывезено зерна и муки 858 миллионов фунтов, а к 1910 году эта цифра увеличилась до 2820 миллионов фунтов. Россия поставляла 50 % мирового экспорта яиц. Диких и бородатых русских купцов сменили финансисты и промышленники, окончившие русские и иностранные университеты.

Серебряный век в искусстве, золотой век книгопечатания, небывалая в истории свобода слова, расцвет журналистики и газетно-журнального дела, расцвет театров и музеев — все это произошло в царствование самого великого царя в нашей истории — Николая Александровича Романова.

Он вводит в стране основы парламентской демократии и свободные выборы. Он внимательно следит за этими процессами, отлично понимая, что страна еще не совсем готова к подобным преобразованиям.

Расцветают университеты и высшие учебные заведения, пользуясь свободой, которой они никогда не имели и никогда не будут иметь в будущем. О николаевских гимназиях, реальных и коммерческих училищах до сих пор ходят легенды, а уровень получаемого там образования удивляет до сих пор. К 1913 году общий бюджет народного образования достигает колоссальной для того времени цифры — полмиллиарда золотых рублей, а темп его прироста за 20 лет — 628 процентов! В самом начале царствования начальное образование в России становится бесплатным, а с 1908 года — обязательным.

А как изменился облик городов! То, что мы видим сегодня в Санкт-Петербурге, за вычетом нескольких дворцов XVIII века и нескольких сохранившихся неказистых зданий того же времени, построено в царствование Николая II.

Небывалый расцвет пережила русская наука. Имена Павлова, Менделеева, Попова, Бехтерева и многих других появились в царствование Николая. Россия уже начала строить самые крупные в мире самолеты и на одном из них — «Илье Муромце» — в кабине пилота история запечатлела на память улыбающегося царя.

Царствование Николая II было настоящее РУССКОЕ ЧУДО. Тысячелетняя война затихала и сходила на нет. Открылся такой простор для созидательной и творческой деятельности, что он захватил все русское общество. По полям уже ходили первые тракторы и комбайны. Началось строительство московского метро и проектирование петербургского.

Геологоразведка сообщила о небывалых запасах нефти на территории Империи, а в архиве сохранилась интереснейшая записка, набросанная лично императором, о возможности распределения будущих доходов от нефти на все население страны, что должно было на порядок поднять уровень жизни.

Да, проблем было много. Да, Николай II совершал ошибки. Но то, что он успел сделать с доставшейся ему полуказармой-полутюрьмой, вызывает восхищение этим скромным и выдающимся человеком, гнусно оболганным его убийцами в лучших традициях Российской истории.

Если у кого-нибудь когда-нибудь возникнет желание прекратить бушующую в России войну, то ему следует внимательно изучить методы этого небывалого в русской истории самодержца.

В разгар созидательного шествия России к свету и процветанию под ней взорвалась вторая мина, заложенная Александром III. В состоянии какого опьянения покойный царь за заем в миллиард франков привязал союзом Россию к потерявшей голову от реваншистского угара Франции? Разве не видно было всем, кто имел глаза, что Франция покупала русское пушечное мясо для своей грядущей войны с Германией за Эльзас и Лотарингию. Видит Бог, сколько раз Николай II хотел отделаться от этого союза, видя его смертельную опасность, но неумолимый рок вел его к катастрофе 1914 года.

Франция воевала за свои утраченные в 1871 году провинции. Англия — за свою мировую империю. А Россия? Никто не может даже толком сформулировать — за что? За Босфор и Дарданеллы? За идею панславизма, имея среди своих противников славянскую страну Болгарию? Кто втянул Россию в мировую бойню для спасения Западной Европы?

Нет, не для спасения Западной Европы, а для возвращения России в ту кровавую канаву, по которой она ползала то ничком, то на четвереньках в течение тысячи лет. Как бы ни маскировались большевики псевдомарксистскими лозунгами, они представляли из себя именно ту феодально-крепостническую реакцию, которым все реформы Николая II были хуже смерти, а выпрямившаяся в полный рост Россия внушала ужас и отвращение.

В итоге произошло то, что неизбежно должно было произойти в России с таким царем, каким был Николай II. Он был свергнут с престола и безжалостно уничтожен со всей своей семьей. Сразу же после этого рухнула и перестала существовать Российская Империя. Власть в стране захватила страшная террористическая организация во главе с кровавым маньяком Владимиром Лениным. Страна утонула в кровавой смуте и небывалом терроре, по сравнению с которым самый свирепый террор русских царей и императоров мог показаться детской шуткой. Число жертв стало исчисляться миллионами.

Остановись, читатель! Вздохни глубоко и приготовься окунуться в битвы, беспощадность и жестокость которых превосходит все вместе взятое, пережитое человечеством за всю свою историю. Ибо мы переходим к самой страшной эпохе Пятисотлетней войны, длившейся семьдесят пять лет и еще не закончившейся сегодня.


ГЛОБАЛЬНАЯ ВОЙНА

Часть 1 НАШЕСТВИЕ

Владимир Ильич Ленин в своих страстных мечтах о мировой революции сознавал, что первым шагом к осуществлению этой мечты должен стать вооруженный захват какого-либо государства с его ресурсами, экономическим потенциалом и, естественно, с золотым запасом. Надо сказать, что при этом он вовсе не имел в виду Россию. Ленин присматривался к Швейцарии, считая эту маленькую страну идеальной для осуществления своих планов мирового господства.

Расположенная в центре Европы, многоязычная (готовый Интернационал!), опутавшая своими золотыми щупальцами весь мир через международную систему банков, именно Швейцария, по замыслу вождя, должна была стать той базой, откуда революция начнет победный марш по всей Европе, пробивая себе дорогу, как тараном, тысячами тонн швейцарского золота.

Специалисты считают, что «цюрихские» мечты Ленина были вызваны собственным безденежьем, поскольку после смерти матери денежные переводы из России перестали поступать, а зарабатывать себе на жизнь он не умел, что и вызвало у него обострение шизофрении со сладкими видениями, принимавшими вид бронированных сейфов швейцарских банков. Однако в лапы вождя пролетариата попала не Швейцария, а, к сожалению, Россия, быстро и эффективно превращенная в плацдарм для всемирной революции, то есть тотальной войны в масштабах всей планеты.

Политика Ленина была простой, как и все гениальное. В основу ее, о чем Ильич не уставал повторять в своих бесчисленных речах, статьях, тезисах и записках, была положена основная идея социализма, изложенная Марксом в Коммунистическом манифесте. Идея заключалась в том, что «рабочие не имеют отечества», а потому социалисты никогда и ни при каких обстоятельствах не должны защищать интересы государства. Подобная постановка вопроса мгновенно дала блестящие результаты, тем более — в России, где уже за много столетий до появления социалистов народ из года в год не только не защищал, но и всеми силами старался разрушить, а точнее, уничтожить государство.

Сегодня мы, отбросив шелуху бредовых идеологических теорий и заклинаний, глядя на события с семидесятипятилетнего расстояния, возможно, впервые попытаемся простым и доступным языком объяснить, что произошло в России в октябре 1917-го года. И тогда гораздо понятнее станет то, что произошло три четверти века спустя — в августе 1991-го, в октябре 1993-го, что происходит сегодня и, скорее всего, будет происходить еще долго-долго…


А произошло тогда следующее. Воспользовавшись демократическим хаосом после свержения монархии, власть в стране захватила международная террористическая организация, финансируемая во имя собственного спасения Германией. Такого в истории человечества еще не было. И то, что это удалось, явилось для мира полной неожиданностью, не меньшей, впрочем, чем и для самих его участников — кучки разноплеменных авантюристов, собравшихся вокруг своего полубезумного лидера.

Менее всего в свой успех верили именно они, а потому и вели себя соответственно. Держа наготове заграничные паспорта, готовые в любую минуту исчезнуть из России так же неожиданно, как они в ней и появились, большевики начали грабеж национального достояния страны. Вначале это делалось торопливо и неумело. Никто не знал, удастся ли завтра продолжить разбой, а потому все, что можно, нужно было взять сегодня.[1] Параллельно необходимо было избавиться от конкуренции со стороны уголовных элементов, не желавших делиться добычей с новой властью, чей лозунг «Грабь награбленное!» нашел немедленный отклик у многомиллионной российской черни. Однако этот лозунг призывал к грабежам вовсе не их, в чем они быстро сумели убедиться, т. к. безжалостно расстреливались без суда и следствия на месте грабежа.

Новая власть, будучи прекрасно организованной и вооруженной бандой, совершенно не желала терять драгоценное время на какое-либо юридическое обоснование своих действий. Тем не менее, идеологическое обоснование было необходимо и оно, родившись в безумно-гениальной больной голове вождя, своей беспредельной утопичностью ужаснуло даже его ближайших сообщников. Все ценности, награбленные царизмом и эксплуататорами у народа, отбираются большевиками с единственной целью — распределить впоследствии их поровну среди всех трудящихся, освобожденных отныне от каких-либо видов эксплуатации. «Боже мой! — восклицал трусливо наивный Бухарин, — неужели в это можно поверить?» «Поверят, пся крев!» — успокаивал Дзержинский, и его глаза наркотически блестели, как бриллианты, конфискованные для «диктатуры пролетариата».

Действительно, поверили! Возможно потому, что вера в сказки, где добрый Иван-дурак, став царем, делит царскую казну и казну уничтоженных бояр всему народу поровну, устраивая по этому случаю трехнедельный пир горой, слишком глубоко жила в душе доброго, наивного и вечно обманываемого народа. Тех же, кто в эту «сказку-липу» не поверил, расстреливали, топили в баржах, сжигали в церквах, травили газами в подвалах без суда и следствия. «Будьте образцово беспощадны!» — учил Ильич. — «Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты!» Массовые убийства, впервые в мире новаторски примененные большевиками против собственного народа, конечно, сыграли свою роль, дав возможность банде ублюдков удержать власть, и это поразило весь мир, легкомысленно предсказывавший неминуемое и скорое крушение кровавого режима. Мир просто не знал этих новых «большевистских» методов, а если и знал, то никогда бы не поверил, что подобные методы можно применить на практике в XX веке, да еще в стране, совсем недавно не без основания считавшей себя европейской.

Но страшнее чекистских пуль оказалась выпущенная большевиками бацилла всеобщего равенства. Именно она повлекла под знамена международных террористов многомиллионные российские массы, именно во имя всеобщего равенства осуществлялись бесчисленные экспроприации, конфискации, национализации, именно на ее алтарь приносились неисчислимые жертвы, именно она позволила большевикам удержаться у власти и именно из-за нее потерпели поражение их противники, пытавшиеся силой логики и разума остановить охватившее страну массовое безумие. «Безумие большевизма» — это болезнь, что-то вроде бешенства нации; этот диагноз, к сожалению, социологи поставят слишком поздно, считая что дальше должны уже работать психиатры.

«Социализм — это идеология зависти», — еще в 1918 году определил Бердяев, но его, к счастью, никто не услышал, иначе бы уничтожили на месте. Бацилла бешенства или идеология зависти, или то и другое. Пусть ученые будущего разберутся, как на такую грубую приманку удалось поймать народы огромной страны, поверившие в возможность построения Царства Божьего на крови и разбое. Пока же народ, истекая кровью и кровавым потом, ждал, когда же его новые вожди начнут, наконец, раздавать поровну захваченные богатства так, чтобы нарком и прачка получили свои одинаково равные доли, события развивались, как говорится, совсем по другому сценарию.

Мало кто понимает сегодня, что «созданное» в октябре 1918 года Лениным первое в мире Социалистическое государство рабочих и крестьян было по сути своей германским протекторатом до самого крушения Германии, т. е. до ноября 1918 года. Немцы, благодарные Ленину за развал Восточного фронта, а равно и за последующий развал Российской империи, обеспечивали новорожденному первенцу всех тоталитарных режимов военную и моральную поддержку. Немцы не только помогали миллионными субсидиями немецкого генштаба заговору большевиков против юной и наивной российской демократии, они приняли и непосредственное участие в октябрьском перевороте, обеспечив отрядами своих «военнопленных» оборону Петрограда от казаков генерала Краснова и руководя бомбардировкой и взятием московского Кремля.

Отблагодарив благодетелей Брестским миром, отдавшим под немецкую оккупацию чуть ли не половину европейской части бывшей Российской империи, Ленин получил взамен полную свободу рук на контролируемой его бандой территории, однако они понятия не имели, сколько на этот контроль отпущено времени.

Немцы постепенно начинали понимать, что за компанию они привели к власти в России, с ужасом взирая на методы большевиков по внедрению обещанного счастья попавшему под их гнет населению, и стали подумывать, а не заменить ли этот страшный режим каким-нибудь другим, поприличнее.

В принципе, это сделать было очень легко: от 48 до 72 часов требовалось немецким войскам для оккупации Петрограда и Москвы. Они получали неслыханный подарок в виде Брестского договора, который им не снился даже в самом прекрасном сне. Ведя переговоры с представителями различных политических группировок добольшевистской России, с уцелевшими членами Императорского Дома, Временного правительства и генералитета и предлагая свою помощь в свержении большевиков, немцы ставили единственное условие: подтверждение статей Брестского договора! Все с ужасом открещивались от этого условия, а немцы ни на какие уступки не шли. Одних губила жадность, других — честность.

Ленин знал о немецких интригах за своей спиной и нервничал, со страхом ожидая ежедневно, что немецкие штыки сбросят его со всероссийского трона так же быстро, как и возвели. Обстановка не позволяла терять времени, и надо отдать должное Ленину как «пахану» с железными нервами, который не дал сразу разбежаться умирающим от страха и впадающим в панику сообщникам из своего ближайшего окружения.

Позднее в искреннем частном письме Николай Бухарин с восторгом вспоминал: «Кто, как не Ленин, обокрав сначала эсеров, а потом и меньшевиков, стукнул им всем по голове, взял в руки дубинку и даже с нами разговаривал лишь после того, как он сам все решит. И мы молчали и подчинялись, и все, вопреки теории и программе, получалось великолепно!.. Деникин под Тулой, мы укладывали чемоданы, в карманах уже лежали фальшивые паспорта и „пети — мети“, причем я, большой любитель птиц, серьезно собирался в Аргентину ловить попугаев. Но кто, как не Ленин, был совершенно спокоен и предсказал: „Положение — хуже не бывало. Но нам всегда везло и будет везти!“».

Что же это за «пети-мети», которые большевики готовили к вывозу из страны, прокладывая маршруты аж до Аргентины?

Едва обосновавшись в Петрограде после переворота, когда немецкие «интернационалисты» еще окапывались на Пулковских высотах, а линейный корабль «Заря Свободы» (б. «Император Александр II») стерег своими двенадцатидюймовками подступы к Петербургу с юга, Ленин, еще не зная, как обернется дело, с присущим ему цинизмом уже объявил «атаку красногвардейцев на капитал». Были разграблены дворцы, включая Зимний, захвачены банки, ювелирные магазины, кассы крупных торговых предприятий, частные кассы взаимопомощи, банковские филиалы на заводах.

Не все поначалу получалось так гладко, как хотелось. Где-то еще отстреливалась вооруженная охрана, где-то оказывали сопротивление частные лица, где-то невозможно было найти сами хранилища золота и драгоценностей или ключи от сейфов; где-то, не думая о последствиях, отважно сопротивлялись безоружные банковские служащие и чиновники министерства финансов — люди, как правило, пожилые, ибо всю молодежь съела война. Но это было только вначале. Отдышавшись, оглядевшись и поняв, что им никто всерьез не помешает и не окажет организованного сопротивления, большевики стали действовать более методично, но не менее целеустремленно.

13 ноября 1917 года Ленин отдает следующий приказ:

«Служащие Государственного банка, отказавшиеся признать Правительство рабочих и крестьян — Совет Народных Комиссаров — и сдать дела по банку, должны быть арестованы. Вл. Ульянов (Ленин)…»

Сутью конфликта были два обстоятельства. Во-первых, нежелание банка открыть место своего хранилища золота, а во-вторых, невыполнение предписания Ленина немедленно открыть для него лицевой счет и перевести на него из активов банка пять миллионов золотых рублей с последующим востребованием на этот счет любых сумм без какого-либо права отказа. Предполагалось, что деньги с этого счета будет снимать только сам Ленин.

Вместе со служащими Государственного банка были схвачены сотрудники всех коммерческих и частных банков столицы. Надо отдать должное мужеству простых русских финансовых служащих, чьи имена по большей части остались безвестными. Находясь под арестом и подвергаясь пыткам и издевательствам, они до конца боролись за создаваемую десятилетиями русскую финансовую систему, но ни один финансист в мире не может лично противостоять вооруженному разбою, организованному на самом высоком государственном уровне.

В декабре объявляется о «национализации» Государственного Банка России, а также об экспроприации всех частных и коммерческих банков. Дополнительным указом от 23 декабря 1917 г. прекращаются платежи дивидендов по акциям и паям частных предприятий, а также все сделки с ценными бумагами. Все российские банки ликвидируются, банковское дело объявляется монополией партии в лице единого так называемого «Народного банка». Представителям исполнительной власти на контролируемой большевиками территории «предоставляется право конфискации, реквизиции, секвестра, принудительного синдицирования различных отраслей промышленности и торговли и прочих мероприятий в области производства, распределения и государственного финансирования».

С ноября 1917 г. началась конфискация «в пользу народа» промышленных предприятий. Она началась с конфискации Ликинской мануфактуры. 9 декабря 1917 года на заседании Совета Народных Комиссаров под председательством Ленина принято решение о конфискации имущества Симского Акционерного общества горных заводов, 27 декабря принят указ о конфискации имущества акционерных обществ Сергинско-Уфалейского и Каштынского горных округов, аэропланного завода Антара и о переходе Путиловского завода в собственность «народа».

Разграбление национального достояния страны шло быстро, со все возрастающей эффективностью, и не ограничивалось уровнем крупных банков и акционерных обществ с мировой известностью. В азарте охотника, стремящегося не упустить добычу, пусть даже мелкую, Ленин предписывает Дзержинскому срочно взять на учет всех лиц, у кого потенциально могут иметься какие-либо фамильные ценности и сбережения. К таким относились:

«…1. Лица, принадлежавшие к богатым классам, т. е. имеющие доход в 500 руб. в месяц и выше; владельцы городских недвижимостей, акций и денежных сумм свыше 1000 руб., а равно служащие в банках, акционерных предприятиях, государственных и общественных учреждениях, обязаны в течении 24-х часов (Ленину не терпелось, но даже шеф только что созданной политической полиции вынужден был заменить этот срок на трехдневный) представить в домовые комитеты в трех экземплярах заявления за своей подписью и с указанием адреса о своих доходах, службе и занятиях.

Домовые комитеты скрепляют эти заявления своей подписью, сохраняя один экземпляр у себя и представляя два остальных экземпляра в Городскую управу и в Народный Комиссариат внутренних дел (НКВД). Лица, виновные в неисполнении настоящего закона (в непредставлении заявлений или в подаче ложных сведений)… наказываются денежным штрафом до 5000 руб.[2] за каждое уклонение, тюрьмой до одного года или отправкой на фронт, смотря по степени вины. Лица указанные в п. 1, обязаны постоянно иметь при себе копии с вышеуказанных заявлений, снабженные удостоверением домовых комитетов, а равно начальства или выборных учреждений. Эти лица обязаны в недельный срок со дня издания настоящего закона обзавестись потребительскими рабочими карточками (образец прилагается) для ведения еженедельных записей приходов и расходов и для внесения в книжки удостоверений от комитетов и учреждений…»

Как и все ленинские документы, этот составлен в полном соответствии с поставленной задачей. Доход от 500 рублей в месяц и выше бьет по купечеству, начиная от очень среднего, и по интеллигенции, особенно по ее творческой части — адвокатуре, журналистам, издателям. А вот недвижимость в 1000 рублей сразу охватывает всю мелкоту — владельцев крошечных лавок, охтинских огородов, домов на Выборгской. Этот документ по духу и содержанию напоминает приказы немецких оккупационных властей по регистрации евреев. От документа веет бесспорным доказательством того, что страна была оккупирована бесстыдными и беспощадными завоевателями, хотя мало кто тогда мог это понять.[3]

Но на этом ленинский порыв не закончился. А как же быть с теми, у кого доход меньше, а недвижимости не на 1000 рублей, а, скажем, на 25? И вождь заканчивает свое знаменитое послание товарищу Дзержинскому знаменитым пунктом 7, с обычным блеском подтвердив свою легендарную гениальность:

«…7. Лица, не подходящие под условия п. 1, представляют в домовые комитеты в одном экземпляре заявления о своем доходе и месте работы, обязуясь иметь при себе копию этого заявления, удостоверенную домовым комитетом».

Что там разбираться! Грабить, так всех поголовно. К тем, кто имел глупость зарегистрироваться, а не бежать среди ночи по льду Финского залива или на юг, что было совсем непросто, сразу же вламывались с обысками. Эти обыски иногда продолжались месяцами как, например, у ювелира Николаева или инженера Куравского. Взламывались стены, поднимались полы, потрошилась мебель, хозяев избивали, пытали, насиловали на их глазах дочерей и жен, истязали детей. А если что-нибудь в итоге и находили, хотя бы золотую медаль за отличное окончание гимназии, то главу семьи увозили в тюрьму (часто навсегда), а семью выкидывали на улицу…

В России, как и во всех других странах, сотни тысяч людей привыкли держать свои сбережения в банках, пользуясь индивидуальными сейфами или, как их тогда называли, стальными ящиками. В эти ящики перечислялись гонорары, дивиденды с акций, проценты с капитала и т. п. Поскольку тайна вкладов — основа банковского дела, фамилии владельцев стальных ящиков часто не были известны служащим банков. Номер шифра и номер ключа — вот все, что было известно. При захвате банков большевики, конечно, могли бы все эти ящики взломать и вычистить, но это было примитивно. Куда интереснее было выловить и владельцев индивидуальных сейфов.

В результате, 14 декабря 1917 года Ленин утвердил решение ВЦИК «О ревизии стальных ящиков», где говорилось:

«1. Все деньги, хранящиеся в банковских стальных ящиках, должны быть внесены на текущий счет клиента в Государственном банке.

Примечание. Золото в монетах и слитках конфискуется и передается в общегосударственный золотой фонд.

Все владельцы стальных ящиков обязаны немедленно по вызову явиться в банк с ключами для присутствия при производстве ревизии стальных ящиков. Все владельцы, не явившиеся в трехдневный срок, считаются злонамеренно уклонившимися от ревизии. Ящики, принадлежавшие злонамеренно уклонившимся лицам, подлежат вскрытию следственными комиссиями, назначенными комиссарами Государственного банка, и все содержащееся в них имущество конфискуется Государственным банком в собственность народа.»

Явившихся на ревизию немедленно арестовывали и выбивали из них оставшееся состояние вместе с душой.

Параллельно с ограблением страны принимались меры, чтобы никто этому процессу не мог помешать. Разумеется, основную тревогу вызывали офицеры, которых в одном Петрограде насчитывалось до 50 тысяч.

После развала армии и подоспевшего указа о ее роспуске, они жили по домам, мечтая только пересидеть это страшное время и не думая в подавляющем большинстве о какой-либо активной деятельности. Четырех лет мировой войны было для них вполне достаточно. Но не тут-то было. Вышел указ, предлагавший под страхом расстрел на месте всем офицерам пройти регистрацию. Явившиеся на регистрацию были погружены в баржи, которые вывели в залив, и там все утоплены.

Именно тогда и родилось знаменитое понятие «гидра контрреволюции». Создавалась «гидра» таким образом. Трех или четырех офицеров ставили спиной друг к другу, связывали веревками, затем бросали в воду. Но это, конечно, были исключительные случаи, когда чекистам очень хотелось повеселиться. Обычно просто топили или расстреливали как классово опасных особ, ни на минуту не отвлекаясь от главной задачи — ободрать Россию до костей.

Перепуганные жители северных и центральных губерний России тысячами ринулись в бегство на юг, стремясь прорваться на Украину, чья самостоятельность была гарантирована Брестским договором и обеспечивалась немецкими войсками, стоявшими кордоном вдоль границы с РСФСР от Украины до Прибалтики, охраняя, с одной стороны, большевиков от вторжения извне и, с другой стороны, не давая им самим расширить границы собственной территории. Беженцев не пропускали, заворачивали назад, прорвавшихся выдавали, а уже действовал ленинский декрет «о незаконном переходе границы», предусматривавший, как и водится, расстрел.

Родственники и друзья многих людей, оставшихся на оккупированной большевиками территории, в отчаянии бомбардировали петициями гетмановское правительство Украины, умоляя вмешаться и помочь их родным вырваться из коммунистического «рая». Правительство Украины с просьбой о помощи обратилось к немцам. Те прозондировали почву в Москве через своего посла Мирбаха.

К удивлению немцев, Ленин воспринял это предложение чуть ли не с восторгом. Если гетманское правительство так заботится о «паразитирующих классах», то советское правительство ничего не имеет против того, чтобы выслать на Украину сколько угодно человек, но… не бесплатно. Пусть в Киеве составят списки с указанием фамилий и адресов и перешлют их в Москву. За каждого беженца необходимо будет уплатить 2000 фунтов стерлингов или золотом. Впрочем, махнул рукой Ленин, можно и зерном, черт с вами. Только поспешите, время уходит. В последних словах вождя содержался столь прозрачный намек, что очень скоро на север с Украины потянулись эшелоны с хлебом, известные тогда всей России как «гетманские эшелоны». Они несли свободу и жизнь многим обреченным. На юг двинулись поезда, набитые беженцами, у которых были родные и друзья на Украине. На пограничных станциях беженцев обыскивали, обирая до нитки. Поезда стояли сутками. Никаких гарантий не было. Кого угодно могли неожиданно арестовать, а то и расстрелять прямо на перроне.

Но это, как говорится, были еще цветочки. Очень богатых людей в России было не так уж много, и все они были на виду. Людей среднего достатка, о которых с таким вожделением писал Ленин Дзержинскому, было побольше, но и они составляли весьма малый процент от общего числа населения. Поэтому их ограбить и уничтожить было легко, да и надо признаться, что они не имели почти никакой общественной поддержки, ибо идеология зависти делала свое дело.

Но существовали десятки миллионов мелких собственников — тружеников: шорники, овчинники, кожевники, сапожники, воскобои, плотники, столяры, краснодеревщики, чеканщики, стеклодувы, кровельщики, печники, офени, пильщики, переплетчики, златошвейки, кружевницы, фотографы, иконописцы — короче говоря, все самодеятельное население страны. Огромным трудолюбием и для наших дней совершенно невероятным мастерством (возьмите хотя бы старинные переплеты или кружева) в условиях жесткой конкуренции им удалось за долгие годы скопить кое-какие деньги. Все они вполне справедливо считали себя трудящимися, от лица и во имя которых вещала большевистская банда. В отличие от заводских рабочих, имеющих пусть длинный, но фиксированный рабочий день, они трудились дни и ночи напролет, позволяя себе выходные разве что на Рождество и на Пасху. Кто же были трудящиеся, если не они?

Они так считали и, как выяснилось, совершенно напрасно. Большевики не могли чувствовать себя удовлетворенными, не обобрав их. Слишком много было трудящихся на Руси и все вмести они могли добавить в партийную казну почти половину того, что удалось вытрясти из крупной буржуазии и интеллигенции.

Интересно, что именно эти мелкие собственники-труженики вызывали почему-то у Ленина гораздо большую ненависть, чем крупные капиталисты. Это происходило потому, что «вождь мирового пролетариата», будучи умнее и хитрее всех своих сообщников вместе взятых, смотрел несколько дальше своего окружения. Если те, выполняя возложенную на них задачу разграбить Россию до нитки и быть в постоянной готовности немедленно исчезнуть со своей фантастической добычей, именно этому и посвящали свою энергию и «революционный задор», то Ленин, внимательно отслеживавший положение в стране и мире, увидел уже теоретическую возможность удержаться у власти.


Вступление в войну Соединенных Штатов с каждым днем делало положение кайзеровской Германии, несмотря на отсутствие восточного фронта, все более отчаянным, приближая ее к экономической и военной катастрофе, а следовательно — к капитуляции. Это, в свою очередь, означало аннулирование Брестского договора и превращение «Республики Советов» из немецкого протектората в нечто совершенно самостоятельное. К этому дню нужно было прийти соответственно подготовленным, для чего было совершенно недостаточно ликвидировать только буржуазию и интеллигенцию. Теперь задача была посложнее, но, как известно, нет таких задач, которые были бы не по плечу большевикам.

«Главным врагом социализма, — изрек Ленин, — является мелкобуржуазная стихия!», — и добавил: «Мелкие буржуи имеют запас деньжонок в несколько тысяч, накопленных „правдами“ и особенно „неправдами“… Деньги — это свидетельство на получение общественного богатства, и многомиллионный слой мелких собственников крепко держит это свидетельство, пряча его от государства, ни в какой социализм и коммунизм не веря. Мелкий буржуа, хранящий тысчонки, враг… и эти тысчонки он желает реализовать непременно на себя».

Нет, не дают Ленину покоя деньжонки в чужих карманах! И дело тут было не только в деньгах, хотя деньги безусловно необходимо было отобрать в первую очередь. Ведь мелкие собственники (включая и земледельцев) это — все самодеятельное население огромной страны. Самодеятельное, а потому и самостоятельное. А дальняя задача вождя «мирового пролетариата» состояла не только в том, чтобы их обобрать, но и полностью лишить самостоятельности, превратив в рабов, в послушный механизм выполнения его воли.

Ленин, не стесняясь, поучал своих сообщников, как воплотить в жизнь свои грандиозные планы: «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность является в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов самым могучим средством учета и контроля… Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины. Гильотина только запугивала, только сламывала активное сопротивление. НАМ ЭТОГО МАЛО. Нам надо не только запугать капиталистов в том смысле, чтобы чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему. Нам надо сломать и пассивное, несомненно еще более опасное и вредное сопротивление. Нам надо не только сломать какое-либо сопротивление. Нам надо заставить работать в новых организационных государственных рамках. И мы имеем средство для этого… Это средство — хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность».

Яснее не скажешь! Если удастся удержаться у власти (и для того, чтобы удержаться), необходимо сосредоточить в руках все богатства страны (что уже и делалось), весь хлеб, все продукты, все жилье, в общем все, от чего зависит просто выживание, а затем распределять это так, чтобы всего только за хлебную карточку изголодавшийся и униженный голодом человек пошел бы работать и вообще делать все, что прикажут.

Гениально и просто. Хотя еще не совсем ясно, на кого все-таки этот блестящий принцип распространяется? Слово «капиталист», «буржуй», «кулак» — понятия какие-то неопределенные, да и сам Ленин, запутавшись в ярлыках, никак не мог эти понятия четко обозначить с точки зрения дохода, жалования, общего состояния, опустив нижнюю границу определения «богатые классы» до дохода в 100 рублей в месяц. И чтобы ни у кого не оставалось сомнения, кто же все-таки является главным объектом грабежа и насилия, Ленин без всяких недомолвок разъясняет:

«От трудовой повинности в применении к богатым власть должна перейти, а вернее одновременно должна поставить на очередь применение соответствующих принципов (хлебная карточка, трудовая повинность и принуждение) к большинству трудящихся рабочих и крестьян… Следует добиваться подчинения, и притом беспрекословного, единоличным распоряжениям советских руководителей, диктаторов, выбранных или назначенных, снабженных диктаторскими полномочиями…»

У членов ЦК от страха белели губы. Это уже не классовая борьба, это — война, объявленная всему народу. Во-первых, это опасно, а во-вторых…

«Но что же останется от России? — в ужасе лепечет верный Бонч-Бруевич. — Ведь это означает полное уничтожение России в том виде, в каком она существовала 1000 лет…»

Резким движением Ленин засовывает большие пальцы рук за проймы жилетки, пиджак распахивается, щелочки глаз колюче и недобро смотрят на Управляющего делами СНК. Остальные молчат.

«Запомните, батенька», — говорит Ленин, обращаясь к Бонч-Бруевичу, но так, чтобы слышали все: «Запомните. НА РОССИЮ МНЕ НАПЛЕВАТЬ, ИБО Я БОЛЬШЕВИК!»

Это любимое выражение Ленина стало девизом его сообщников, которые любили повторять его и к месту, и не к месту, пока Иосиф Виссарионович не заткнул им глотки пулями, поскольку эта страшная фраза Ленина никак не стыковалась со сталинской «еретической» теорией о возможности «построения социализма в одной стране».


ИТАК, ВОЙНА БЫЛА ОБЪЯВЛЕНА.

Одним мигом была порушена вся, складывавшаяся десятилетиями, инфраструктура городов, замерли все виды торговли, прекратила существовать сфера обслуживания. Домовладельцы и хозяева гостиниц, кому не удалось бежать, были либо убиты, либо арестованы, либо, в лучшем случае, выброшены на улицу.

Разбитыми или забитыми фанерой витринами смотрели на пустынные заснеженные улицы некогда известные всей Европе магазины и рестораны, первоклассные отели, гостиницы и клубы. Но не только они. Магазинчики, лавки, постоялые дворы, мастерские и ателье, меблированные комнаты и пансионаты — все прекратило свое существование. Естественно, что из продажи мгновенно исчезло все. И прежде всего хлеб.

«Что такое подавление буржуазии? — разъяснял Ленин. — Помещика можно подавить и уничтожить тем, что уничтожено помещичье землевладение и земля передана крестьянам. Но можно ли буржуазию подавить и уничтожить тем, что уничтожен крупный капитал? Всякий, кто учился азбуке марксизма, знает, что так подавить буржуазию нельзя, что буржуазия рождается из товарного производства; в этих условиях товарного производства крестьянин, который имеет сотни пудов хлеба лишних, которые он не сдает государству, и спекулирует — это что? Это не буржуазия?… Вот что страшно, вот где опасность для социальной революции».

И, конечно, уничтожив всю систему торговли в стране, любую продажу продовольствия немедленно объявили спекуляцией (прекрасное слово, которое победным маршем шло к коммунизму все 74 года существования режима, пережив сам режим и, кажется, обеспечив себе бессмертие в нашей стране).

Уже 10 ноября 1917 года спекулянты объявляются врагами народа, а через три месяца в декрете, подписанным Лениным, дается ясное указание: «спекулянты… расстреливаются на месте преступления». И на домах, на заборах, на фонарных столбах — повсюду забелели приказы «Конфискация всего имущества и расстрел ждет тех, кто вздумает обойти существующие и изданные советской властью законы об обмене, продаже и купле…».

Блестящее перо Зинаиды Гиппиус донесло до нас кошмарную реальность той страшной эпохи:

«…в силу бесчисленных (иногда противоречивых и спутанных, но всегда угрожающих) декретов, все было „национализировано“ — „большевизировано“. Все считалось принадлежащим „государству“ (большевикам). Не говоря об еще оставшихся фабриках и заводах, — но и все лавки, все магазины, все предприятия и учреждения, все дома, все недвижимости, почти все движимости (крупные) — все это по идее переходило в веденье и собственность государства. Декреты и направлялись в сторону воплощения этой идеи. Нельзя сказать, чтобы воплощение шло стройно. В конце концов это просто было желание прибрать все к своим рукам. И большею частью кончалось разрушением и уничтожением того, что объявлялось „национализированным“.

Захваченные магазины, предприятия и заводы закрывались; захват частной торговли привел к прекращению вообще всякой торговли, к закрытию всех магазинов и к страшному развитию торговли нелегальной, спекулятивной, воровской. На нее большевикам поневоле приходилось смотреть сквозь пальцы и лишь периодически громить и хватать покупающих-продающих на улицах, в частных помещениях, на рынках; рынки, единственный источник питания решительно для всех, тоже были нелегальщиной.

Террористические налеты на рынки, со стрельбой и смертоубийствами, кончались просто разграблением продовольствия в пользу отряда, который совершал налет. Продовольствие прежде всего, но так как нет вещи, которой нельзя встретить на рынке, то забиралось и остальное — ручки от дверей, бронзовые подсвечники, древнее бархатное евангелие… обивка мебели…

Мебель тоже считалась собственностью государства, а так как под полой диван тащить нельзя, то люди сдирали обивку и норовили сбыть ее хоть за пол фунта соломенного хлеба… Надо было видеть, как с визгами, воплями и стонами кидались торгующие врассыпную при слухе, что близки красноармейцы! Всякий хватал свою рухлядь… бежали, толкались, лезли в пустые подвалы, в разбитые окна… Туда же спешили и покупатели — ведь покупать в Совдепии не менее преступно, чем продавать, хотя сам Зиновьев отлично знает, что без этого преступления Совдепия кончилась бы, за неимением подданных, дней через десять…

Россией сейчас распоряжается ничтожная кучка людей, к которой вся остальная часть населения, в грамотном большинстве, относится отрицательно и даже враждебно. Получается истинная картина чужеземного завоевания. Латышские, немецкие, австрийские, венгерские и китайские полки дорисовывают эту картину. Из латышей и монголов составлена личная охрана большевиков. Китайцы расстреливают арестованных, захваченных. (Чуть не написала „осужденных“, но осужденных нет, ибо нет суда над захваченными. Их просто так расстреливают)… Чем не монгольское иго?»

Так обстояли дела в оккупированных городах. Но Россия — страна аграрная, и подавляющее большинство ее населения, ее кормильцы — многомиллионная армия крестьян, — не могли быть не ограблены и не раздавлены, ибо помимо золотых монет в кубышках, что, как помнится, постоянно вызывало раздражение Ильича и не давало ему покоя, владели и мощным эквивалентом золота — хлебом. А без хлебной монополии вождь мирового пролетариата просто не знал, что ему делать дальше, «если большевикам удастся удержать власть». И хотя в этот период возможность удержания власти выглядела весьма сомнительной, оставлять неограбленным столь большой процент захваченного населения было совершенно невозможно.

Энергия массового безумия, излучаемая Лениным, подсказала оптимальные решения. «Наша важнейшая задача, — декларировал вождь, — это задача натравить сначала крестьян на помещиков, а затем, и даже не затем, а в тоже самое время натравить рабочих на крестьян!». Но надо было не просто натравить друг на друга разные категории населения, что на языке большевиков называлось классовой борьбой, а под шумок этой борьбы обчистить до нитки все участвующие в этой «борьбе» стороны. Потому что вопрос, как ни крути, ставился вполне откровенно: следовало лишить крестьянина права продавать свое зерно и просто захватить его от имени государства, не заплатив, естественно, ни копейки.

Сделать это можно было только одним путем — силой, ибо никто и не предполагал, что крестьяне так просто — даром, отдадут свой хлеб. Поэтому быстро начали формировать продовольственные реквизиционные отряды для конфискации хлеба (а равно и других ценностей) у сельского населения.

Но в сельской местности дело не пошло так гладко, как в городах. Крестьяне немедленно начали оказывать яростное сопротивление. 245 крупных крестьянских восстаний вспыхнуло в 1918 году только в 20 районах центральной России. В селах и деревнях разыгрывались настоящие сражения.

Суть ленинского плана заключалась в обеспечении любой ценой «хлебной монополии», т. к. без неё невозможно было превратить в рабов двухсотмиллионное население огромной страны. «Ни один пуд хлеба — указывал вождь, — не должен оставаться в руках держателей… Объявить всех, имеющих излишек хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты, врагами народа, предавать их революционному суду с тем, чтобы виновные приговаривались к тюремному заключению на срок не менее 10 лет, изгонялись навсегда из общины, а все их имущество подвергалось конфискации…».

Но «не менее 10 лет» с конфискацией всего имущества — это было только началом. Спустя некоторое время, в ярости от сопротивления повальным грабежам, Ленин будет отдавать направо и налево приказы следующего содержания: «…Прекрасный план. Доработайте его с т. Дзержинским. Замаскируйтесь под „зеленых“ (а позднее мы на них это и свалим!), проскачите 10–20 верст и перевешайте всех кулаков, священников и помещиков. Премия 100 000 рублей (видимо, с собственного лицевого счета — И.Б.) за каждого повешенного».

Разбой в деревнях был пострашнее, чем в городах. Крестьянские дома подвергались обыскам. Вместе с хлебом конфисковались любые ценности, которые удавалось обнаружить в нехитрой обстановке деревенских изб. Не говоря уже о деньгах, отбирались даже дешевые женские украшения из «дутого» золота, оклады икон, разная мелочь, купленная в свое время на уездных ярмарках. Хлеб, как правило, никуда не шел дальше уездного центра, где ссыпался как попало и в большинстве своем пропадал и гнил. Озверевшие крестьяне с дубьем и вилами шли на пулеметы. «Несмотря на горы трупов, — докладывал в Москву один из исполнителей, — их ярость не поддается описанию».

Многие продовольственные отряды истреблялись еще на пути в деревню. Вслед за этим в деревню направлялась карательная экспедиция, которая, публично расстреляв десятка два крестьян, арестовывала и угоняла в город остальных. Прибывал новый отряд, но его снова истребляли в день прибытия. Следовала новая карательная экспедиция и все начиналось сначала, постепенно принимая формы страшной народной войны.

Летом 1918 года Ленин предложил брать по деревням заложников, главным образом женщин и детей, чтобы подавить крестьянское сопротивление.

«Взять 25–30 заложников из числа богатых крестьян, — с пылом инструктировал свою банду Ильич, — которые отвечали бы жизнью за сбор и отгрузку зерна».

А ведь «красный террор» еще не был объявлен. Но русские крестьяне не чувствовали себя столь беспомощными, как буржуазия и интеллигенция городов. Деревню такими методами было не сломать.

Первой и совершенно естественной реакцией крестьян было прекращение посевов. Наивные русские крестьяне и не подозревали, что такой поворот событий только на руку правящей банде. Создать в стране искусственный голод, свалить вину на крестьян, а затем за это истребить десяток-другой миллионов непослушных.

Под защитным кордоном немецких штыков Ленину была предоставлена свобода действий на захваченной территории с четкой установкой: за это время большевистское правительство (а немцы в своем вековом самомнении считали, что время нахождения большевиков у власти определено ими и закончится, когда они этого пожелают) должно провести ряд мероприятий, после осуществления которых Россия, подвергнутая небывалому разграблению и кровопусканию, раз и навсегда прекратит свое существование как великая империя, представляющая угрозу для Германского рейха. Немцы играли свою игру, большевики — свою. Но играли, постоянно взаимодействуя.

После подавления первого крупного восстания крестьян Ярославской губернии, чудом уцелевшие от бойни сдались немцам, имевшим свои комендатуры во всех губерниях «Советской России». Эти комендатуры назывались Германскими Комиссиями и были созданы в рамках секретных протоколов к Брестскому договору.

Председатель Германской Комиссии в Ярославской губернии немецкий лейтенант Балк приказом от 21 июля 1918 г. (№.4) объявил гражданскому населению города Ярославля, что отряд Северной добровольческой крестьянской армии сдался Германской Комиссии. Сдавшиеся были выданы большевистской власти. Все выданные 428 человек были немедленно расстреляны на глазах у немцев. Лейтенант Балк с чисто немецкой педантичностью вел картотеку лиц, проходивших через его комендатуру, выдаваемых большевикам и немедленно расстреливаемых. На основании картотеки он докладывал своему командованию, что большевики свято выполняют все обязательства перед Германией. К моменту эвакуации Комиссии (комендатуры) из Ярославской губернии у лейтенанта Балка имелась картотека на 50 247 расстрелянных с марта по ноябрь 1918 года. Причем именно тех, кто имел глупость искать защиты у германского командования!

Но война продолжала разгораться, диктуя свою тактику. Реквизиционные отряды, базируясь в уездных городах и опираясь на интернациональные гарнизоны, начали совершать неприкрытые бандитские рейды на села, грабя и убивая крестьян по собственному усмотрению. Пылали хлеба, выгорали деревни, уничтожались люди. В ответ крестьяне организовали комитеты обороны, истребляя реквизиционные отряды, часто захватывая уездные города, грабя их в свою очередь и уничтожая всех представителей ненавистной власти с жестокостью пугачевских и разинских времен. Обе стороны применяли средневековые методы казни — сжигали заживо, сажали на кол, разрывали деревьями.

Разгоралась милая сердцу Ленина гражданская война, а Россия стремительно дичала. Что, впрочем, было обещано при проезде Ульянова в марте 1917 года через Германию.

«Пролетарская» пресса с упоением вела прямые репортажи из отбитых у восставших крестьян уездных городков. Корреспондент «Правды» передал сообщение о разгроме крестьянского восстания в Ливнах: «Город сравнительно пострадал мало. Сейчас на улицах города убирают убитых и раненых. Среди прибывших позднее подкреплений потерь сравнительно мало. Только доблестные интернационалисты понесли жестокие потери. Зато буквально накрошили горы кулацких трупов, усеяв ими все улицы».

Кто же эти «доблестные интернационалисты», которые огнем и мечом прошлись по внутренним губерниям России, куда даже во время татарского нашествия не ступала нога захватчика, превратив в пепел и безжизненную пустыню богатейшие русские житницы? История их создания такова.

Еще в марте 1917 года, когда решался вопрос о пропуске Ленина и его сообщников в Россию и оговаривались предварительные условия будущего Брестского договора, германское командование, наряду с выделением большевикам необходимых для их подрывной деятельности денежных средств, приняло решение и об оказании им немедленной военной помощи в случае захвата власти.

Для этой цели в апреле 1917 года с фальшивым шведским паспортом в Петроград прибыл полковник германского генерального штаба Генрих фон Рупперт, доставивший секретные приказы немецким и австрийским военнопленным оказать вооруженную поддержку большевикам, которые, в свою очередь, должны были обеспечить их оружием. Эти приказы, подписанные начальниками генеральных штабов Германии и Австро-Венгрии были обнаружены американцами в немецких архивах после второй мировой войны, но наверняка их можно обнаружить и в архивах ЦК КПСС.

Под Петроградом находилось несколько лагерей с германскими и австрийскими военнопленными, в том числе из весьма элитных частей. В частности, вблизи села Колтуши, фактически рядом с Большой Охтой, почти в полном составе сидел в лагере 3-й Кирасирский императора Вильгельма полк, захваченный в свое время в плен казаками генерала Ренненкампфа. Неподалеку коротал время 142-й Бранденбургский полк.

Нет смысла перечислять немецкие и австро-венгерские воинские части, находившиеся в лагере военнопленных, хотя сделать это не так уж сложно. Благодаря демократическому «беспределу» Временного правительства, военнопленных удалось ознакомить с предстоящей задачей и достаточно тщательно к ней подготовить. Все было продумано до мелочей, даже то, что немцы плохо знакомы с русскими трехлинейными винтовками, наганами и прочим оружием.

В связи с этим «большевистский» сторожевой корабль «Ястреб» специально ходил в Фридрихсхафен, откуда доставил 12 000 немецких винтовок и миллионы патронов прямо к 25 октября, за что и попал навеки в список «кораблей Великого Октября». Кроме того, «Ястреб» привел за собой на буксире судно раза в два больше его самого.

Самые честные советские историки признаются, что им так и не удалось выяснить что же было на этом судне. Другие просто о нем молчат, а третьи уверяют, что там был «десант революционных матросов». Откуда они взялись в Фридрихсхафене, никто не уточняет, хотя никакой особой тайны здесь нет. «Ястреб», помимо винтовок, доставил в Петроград и немецкие полевые орудия.

Если кто-нибудь еще остается наивным до такой степени, что полагает возможность взятия под контроль такого огромного города, как Петроград, двумя тысячами матросов, прибывших на «Амуре» из Кронштадта, или совершенно необученными рабочими дружинами, которые, как ныне выясняется, встретили переворот враждебно, то даже не будем с ними спорить.

Да, теоретически, при полном развале гарнизона и органов правопорядка это представляется возможным. Но при этом власть большевиков не просуществовала бы и суток, поскольку буквально на следующий день к городу уже подходила конница генерала Краснова. Рассеяв двумя неприцельными шрапнельными залпами «красногвардейцев» в Павловске и Царском Селе, казаки Краснова начали продвигаться к столице со стороны Пулковских высот.

Выдвинутая вперед сотня уральских казаков пыталась сходу овладеть высотами, но вынуждена была отступить под великолепно координируемым и управляемым огнем. Казачьи офицеры, прошедшие через годы войны, быстро поняли по «почерку», кто занял оборону на высотах. Немцы! Не поверивший им генерал Краснов сам выехал в сторожевое охранение. Сомнений не было. Немецкая пехота и артиллерия преградили путь к «революционному» Петрограду.

Немецкие и австрийские солдаты с большим удовольствием и без особого труда подавили восстание военных училищ в Петрограде, истерзав картечью и переколов штыками несчастных русских мальчишек, чей благородно-самоубийственный порыв против черной тирании в обстановке общего развала и апатии никем не был поддержан.

Благодарный Ленин 29 октября решил провести смотр немецких батальонов. По замыслу вождя мирового пролетариата «интернационалисты» должны были пройти парадным маршем мимо стоящего на ступеньках Смольного Ленина и членов «рабоче-крестьянского» правительства. Поравнявшись с ними, вчерашние военнопленные должны были хором прокричать: «Да здравствует мировая революция!», по-немецки, конечно, а немецкий язык и сам вождь, и его окружение знали отлично, при этом кое-кто — гораздо лучше русского.

Но получился конфуз. Блеснув старой выправкой, держа равнение и печатая шаг, как это умеют делать только немцы, «интернационалисты», проходя мимо революционных вождей, хором проорали: «Да здравствует кайзер Вильгельм!», тем самым великолепно продемонстрировав глубоко оскорбленному Ленину свое совершенно правильное понимание происходящего.

Заключенный вскоре Брестский договор предусматривал репатриацию военнопленных, однако за ним последовал секретный приказ генерала фон Людендорфа, предписавший немецким и австрийским военнопленным сформировать отряды для поддержки большевистского правительства.

Приказ был составлен таким образом, что предполагалось как бы добровольное желание солдат и офицеров вступать в подобные отряды, но зная порядки в немецкой армии и методы комплектования «добровольческих» частей, можно не сомневаться, что в данном случае действовал, по меньше мере на начальном периоде, элементарный приказ.[4]

Члены германской миссии по перемирию и заключению мира — генерал Гофман и знакомый уже нам полковник Рупперт — посетили несколько лагерей военнопленных, разъясняя им задачу. Возможность послужить фатерлянду, а заодно пограбить на чужой территории вдохновило многих, и буквально, как по мановению волшебной палочки, большевики при полном развале прочих воинских структур ощетинились прекрасно обученной и организованной армией, насчитывавшей более трехсот тысяч человек.

В те годы никто из этого особых тайн не делал. Немецкие солдаты и офицеры, свободные от службы, разгуливали по Петрограду и Москве, работали казино для немецких офицеров, издавались газеты. И чтобы ни у кого не было никаких сомнений, немецкий генерал Кирхбах, давая во Пскове интервью корреспонденту еще не запрещенной газеты «Речь», на вопрос «возможно ли занятие немецкими войсками Петрограда и Москвы?» с «нордической» прямотой ответил: «Да, если возникнет угроза большевистскому режиму».

Итак, триста тысяч «воинов-интернационалистов», обрастая по ходу дела подонками из местного населения, эффективно обеспечивали уничтожение русского государства.[5] Численно они даже превосходили немецкие оккупационные силы, которые смогло выделить германское командование для контроля над уступленными по Брестскому договору территориями. Эти силы составляли примерно 280 тысяч человек, сведенные в 43 пехотных и семь кавалерийских дивизий с артиллерийским парком в 108 тяжелых и 1614 полевых орудий. Около 2000 моряков должны были взять под контроль бывший русский флот, основная часть которого по договору передавалась немцам.

Адмирал Щастный увел флот из Гельсингфорса в Кронштадт, поставив Ленина в совершенно идиотское положение перед своими хозяевами, за что и был расстрелян. Одессу и прилегающие к ней районы заняла 2-я восточная австро-венгерская армия под командованием генерала Бем-Эрмолит. Три корпуса этой армии развернули оккупационные штабы в Одессе, Херсоне и Каменец-Подольске.

Немецкая группа армий «Киев» под командованием сначала генерала Линзингена, а потом генерал-фельдмаршала Эйхгорна, взявшего затем общее командование над всеми оккупационными силами, заняла огромную территорию, охватывающую всю Украину, Крым, область Войска Донского, южную часть Белоруссии и прибрежные районы Грузии.

Шесть корпусов группы армий «Киев» развернули оккупационные штабы в Гомеле, Новоград-Волынске, Киеве, Харькове, Таганроге и Симферополе. К северу от Полесья оккупацию осуществляли 10-я армия, армейская группа «Д» и 8-я армия со штабами в Минске, Двинске, Риге, Ревеле и Выборге. Командовал немецкими войсками на северо-западном направлении знаменитый генерал фон дер Гольц, в прошлом командир дивизии «железных гренадер». 25 мая 1918 г. немцы высадили трехтысячный десант в Поти, а 10 июня германские войска вошли в Тифлис. Через несколько дней 58-й Берлинский пехотный полк, форсировал Керченский пролив, захватил Тамань.

Уже существовали планы захвата Сибирской железной дороги и «целесообразной организации в германских интересах» Хивы, Бухары, Туркестана и Мерва. Немецким войскам открывался прямой путь в Индию. От перспектив захватывало дух. Казалось бы, исполнялись самые необузданные мечты, налицо была новая всемирная империя, которая не снилась даже Наполеону, да к тому же с центром не в Париже, а в Берлине. Но не хватало сил, чтобы освоить все отданные большевиками районы бывшей Российской Империи. Мясорубка Западного фронта полностью истощила резервы, а имеющихся в наличии 280 тысяч военнослужащих явно было недостаточно.

В штабе фельдмаршала Эйхгорна часто возникал искус отозвать с контролируемой большевиками территории своих солдат, сменивших кайзеровские каски на нечто, похожее по стилю на «буденовки». Они тем более были нужны, что поднаторели в грабежах и конфискациях. Но искус приходилось подавлять. Ленинскими методами немцы действовать не решались, да и кайзеровская Ставка не давала разрешения на использование «интернационалистов».

Не решаясь действовать по-большевистски, немцы, тем не менее, действовали собственными методами, которые хотя и не были столь «разбойными», но достаточно последовательными и безоговорочными. Только до 31 июля 1918 г. немцы вывезли из оккупированных областей 60 миллионов пудов зерна и продуктов его переработки, фуража и семян масличных культур, 500 миллионов штук яиц, 2 миллиона 750 тысяч пудов рогатого скота живым весом, полтора миллиона пудов картофеля и овощей. Кроме этого, в задыхающийся от английской блокады рейх было отправлено 35,5 миллионов пудов железной руды, 42 миллиона пудов марганцевой руды и ежемесячно по 300 вагонов специальных сортов леса. Вывозились даже тряпье и металлолом.

Бомбардировка Севастополя немецким линейным крейсером «Гебен» осенью 1914 г., означавшая фактически выступление Турции против России на стороне Германии, почти наглухо отрезала Россию от союзников: так как следствием стало закрытие проливов для стран Антанты.

Русской внешней торговле был нанесен страшный удар: русский экспорт упал на 98 процентов, импорт — на 95 процентов, что явилось одной из главных причин военного перенапряжения России и ее конечного крушения в крови и хаосе.

Продукция, предназначенная для вывоза, в течение трех лет оседала на складах, и была теперь захвачена немцами и большевиками.

«Еще никогда с момента изобретения корабельного компаса, — вспоминал Черчилль, — действия одного боевого корабля не приводили к столь грандиозным и страшным последствиям, как действия немецкого крейсера „Гебен“ в августе-октябре 1914 года».

Доблестный «Гебен» все годы войны, не имея дока и даже причала, держал в напряжении русский Черноморский флот и, как бы демонстрируя свой триумф, пришел летом 1918 года в захваченный немецкими войсками Севастополь, где и прошел впервые за всю войну доковый ремонт, ибо немцам было передано все оборудование базы в целости и сохранности. Кто бы мог это представить хотя бы в 1917 году?!

К причалам Петроградского порта подходили немецкие торговые суда, таинственные шведские и норвежские пароходы, какие-то непонятные транспорты под флагами частных владельцев из Дании, США и Аргентины, «липовые» госпитальные суда под флагами Красного Креста Швейцарии. Район порта был наглухо оцеплен ЧОНом (укомплектованным, естественно, «интернационалистами»). За излишнее любопытство полагался расстрел на месте.

Загнанный в Северном море на свои базы и не решавшийся высунуться оттуда в страхе перед англичанами, немецкий флот господствовал на Балтике, обеспечивая перевозки, хотя кишащее минами море было очень опасно, и только весьма веские причины могли заставить судовладельцев посылать свои транспорты в полумертвый порт Петрограда.

Зато бесперебойно действовали железные дороги, связывая республику «Советов и пролетарской диктатуры» с Германией через захваченные немецкими войсками территории Польши, Белоруссии и Прибалтики.[6] Действовала и северная железнодорожная ветка до Гельсингфорса и далее на Скандинавские страны. Чтобы обеспечить бесперебойное ограбление «Республики Советов» и вывоз награбленного железнодорожным транспортом, немцы вынуждены были поставить большевикам 50 тысяч тонн угля.

Вечером 18 апреля 1918 г. на «пограничной» станции Орша встретились два поезда: один двигался в Москву с персоналом германского посольства во главе с графом Мирбахом, другой вез в Берлин сотрудников «полпредства рабоче-крестьянского правительства». Состав «полпредства» был очень интересным.

Возглавлял его А. А. Иоффе — личность, мягко говоря, весьма любопытная. Родившись в 1883 году, он в начале 1900-х гг. попал под гипнотическое обаяние знаменитого Парвуса и, пройдя школу своего великого учителя, отлично понял весьма простую истину, что прежде чем совершить мировую революцию, нужно сначала собрать достаточно денег не ее проведение.

Вместе с Троцким, Урицким, Володарским и Ганецким Иоффе представлял «гвардию» Парвуса при Ленине, осуществляя до октября 1917 г. прямую связь с немцами, а затем фактически возглавляя «советскую» делегацию на мирных переговорах в Брест-Литовске. И, естественно, именно он был послан в Берлин, где помимо всего прочего, его ждала встреча с любимым учителем — Парвусом.

Вместе с ним в составе «полпредства» ехал Я. С. Ганецкий — правая рука Ленина в годы прозябания «вождя» в Кракове, где его, как известно, арестовали в первые дни войны как русского шпиона. Именно Ганецкий, бросившись в Берлин, поднял на ноги «социал-демократов» в германской столице и Вене, добившись не только освобождения Ленина, но и его переброски в Цюрих экстренным поездом.

В 1915 г. Ганецкий был вызван Парвусом в Стокгольм, откуда направлялась вся подрывная деятельность немецкой разведки против России. В марте 1917 г. по договоренности Ленина с Парвусом Ганецкий временно остается в Стокгольме в составе так называемого «заграничного бюро ЦК», в чью задачу входил бесперебойный перевод денежных средств от немцев в Россию — большевикам.

С помощью Парвуса Ганецкий завязывал многочисленные контакты с иностранными банками. После октябрьского переворота он был назначен главным комиссаром банков и членом коллегии Народного комиссариата финансов, т. е. входил в руководство учреждений, которые командовали грабежами и принимали награбленное, ведя его учет на контролируемой территории. («Социализм — это учет»).

Третьим в состав полпредства входил знаменитый Красин, которого, казалось бы, не надо представлять, если бы о нем за последние 75 лет было написано хоть одно слово правды. Одаренный инженер, он имел душу и навыки профессионального преступника, а потому чутьем и интуицией тянулся к большевикам.

Во время революции 1905 года совместно с людьми Парвуса он участвовал в ограблении Петербургского отделения Волжско-Камского банка, присвоив значительную сумму денег, что вызвало неудовольствие Парвуса. Однако Парвусу вскоре пришлось срочно бежать за границу, а Красин остался в России, развив между двумя революциями кипучую деятельность.

Диапазон его увлечений мог бы составить несколько томов уголовного дела: от организации налетов на банковские фургоны и подготовки к выводу из строя всей столичной кабельной электрической сети до изготовления фальшивых денег и тривиального убийства полицейских. Дерзкий и решительный авантюрист, любивший рискованные действия, Красин разочаровался в Ленине, открыто издеваясь над приходящими из Цюриха его статейками, призывавшими к революции в Швейцарии.

Когда в Петроград прибыл известный Георгий Соломон с целью собрать средства для бедствующего в эмиграции вождя мирового пролетариата (Парвус специально ограничивал Ленина в средствах, чтобы злее был в нужный момент), Красин, выслушав Соломона, вынул бумажник и протянул тому две пятирублевых бумажки. Соломон с возмущением отказался, заявив Красину, что обойдутся и без него. «Как хотите, — пожал плечами Красин, пряча банкноты обратно в бумажник, дружелюбно при этом заметив Соломону, — Не сердитесь, Георгий, Ленин не заслуживает помощи. Он охвачен манией разрушения и непредсказуем. Никто не знает, какая мысль родится завтра в его татарской башке. Шел бы он к черту. Давайте лучше пообедаем».

Однако Ленин после переворота, уничтожив всю торговлю в стране, Наркомом торговли почему-то назначил именно Красина.

В наркомат Красина стекались конфискованные деньги и товары как из крупных купеческих фирм с миллионными оборотами, так и из мелких лавок и мастерских, успевших наторговать всего рублей на 300. Деньги и ценности передавались в Народный банк и основанный при нем «золотой фонд», а товары — на склады, переполненные до крыш из-за вызванного войной застоя во внешней торговле.

Красин был одним из соавторов системы «закрытых складов», которая заключалась в том, что даже когда, казалось бы, в стране есть все необходимое, ничего не продавалось, а только распределялось. Эта система жива и в наши дни, действуя с той же эффективностью. Разница только в том, что в те годы доведенные голодом и нуждой до отчаянья люди решались на штурм складов, во время которого их безжалостно расстреливали из пулеметов, после чего расстрел каждого в отдельности оформлялся как приговор ревтрибунала. Правда, склады были не безразмерны. Время от времени испортившиеся продукты приходилось под покровом ночи и под строгой охраной вывозить на свалку, где их заливали известью, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь ими не воспользовался. По дороге кое-что, конечно, разворовывалось и появлялось на черном рынке. От гнилых продуктов вспыхивали эпидемии, в которых, естественно, обвиняли спекулянтов. Впрочем, склады надеялись вскоре разгрузить, для чего Красин и направлялся в Германию.

Самой замечательной личностью из всех, направляемых в Берлин, был четвертый сотрудник «полпредства» — Вячеслав Менжинский. По личному указанию Ленина он должен был занять пост генерального консула РСФСР в немецкой столице. Вячеслав Менжинский — наиболее зловещая фигура в большевистской верхушке.

Первый заместитель «железного Феликса», один из наиболее кровожадных вампиров из коллегии ВЧК, он вместе с тем занимал пост Наркома финансов и был одним из главных комиссаров «народного банка». Интересное сочетание должностей, не правда ли? Одной рукой грабим и убиваем, второй — оприходуем и прячем. И важными, видимо, были причины, заставившие Менжинского бросить в России свои многотрудные и прибыльные дела и отправиться в Берлин.[7]

На Силезском вокзале Берлина делегацию вместе с какими-то мелкими клерками из Германского МИДа встречал сам великий Парвус. Значение этого человека в судьбе России столь велико, а знают о нем настолько мало, что это даже обидно, поскольку именно Парвус был учителем и наставником Ленина, он первым гениально угадал в Ильиче именно того человека, чья безумная энергия сокрушения позволит осуществить его, Парвуса, глобальные планы фантастического обогащения. Ибо, надо честно признать, черной работы Парвус не любил, хотя ему и пришлось ею как-то заниматься в 1905 г.

Считается, что настоящая фамилия Парвуса — Гельфанд, хотя последние данные заставляют в этом усомниться. У международных авантюристов такого масштаба очень трудно докопаться до настоящей фамилии. Он был на три года старше Ленина, родился в 1867 г. в городе Березино Минской губернии. Детство свое провел в Одессе, где в 1885 г. окончил гимназию, а затем уехал в Германию для продолжения образования. В 1891 г. Парвус закончил Базельский университет по курсу экономики и финансов, после чего несколько лет проработал в различных банках Германии и Швейцарии. Увлекся Марксом. Видимо, первым понял возможность использования марксистской и псевдомарксистской фразеологии для прикрытия каких угодно политических и военных преступлений. С упоением изучал историю России, состояние ее хозяйства и финансов. Обратил внимание на глубокий антагонизм, раздирающий все слои русского общества, и предвидел полную беспомощность и беззащитность этого общества, если оно лишится очень тонкого образованного слоя, состоящего из дворянства и интеллигенции; он произвел огромное впечатление на Ленина.

Парвус был единственным человеком в «социал-демократической» среде, с которым Ленин не решался полемизировать, хотя на всех прочих налетал боевым петухом, если они осмеливались как-то иначе, чем он, трактовать марксизм, никогда не стесняясь при этом в выражениях. «Холуй, лакей, наймит, подонок, проститутка, предатель», — вот основной набор ленинских литературно-полемических приемов в спорах и с правыми, и с виноватыми.

Однако Парвуса, которого вождь ненавидел, пожалуй, больше всех других вместе взятых, он не осмеливался задеть никогда ни устно, ни в печати. Напротив, внимательно прислушиваясь, часто восклицал: «Вздор! Архиреакционно! Но если посмотреть диалектически, то это и есть практический марксизм!»

Практический марксизм по Парвусу сводился к следующему: достижение мирового господства, называемого на марксистском жаргоне «мировой революцией», возможно только одним способом — взятием под контроль мировой финансовой системы. Он считал, что для этого совсем не обязательно ломать старую, т. е. существующую финансовую систему, а достаточно только, внедрившись в нее, взять ее постепенно под собственный контроль и обратить на осуществление своих целей. Это возможно только при условии захвата какой-нибудь более-менее богатой страны и, обратив в деньги все ее богатства, все движимое и недвижимое имущество, навязать ее народу чистый платоновский социализм (т. е. худший вид рабства), а полученные таким образом средства вложить в мировую финансовую систему. И если сумма будет достаточно большой, с ее помощью навязать миру и соответствующую идеологию. («Архиреакционно!»)

Естественно, будет необходим массовый и беспощадный террор, но широчайший простор для его маскировки дает умелое использование таких выражений, как «пролетарская диктатура», «классовая борьба», «отживающие классы», «всеобщее равенство», «полная свобода» и продуманная тактика действий по простой схеме: «достижение успеха, закрепление успеха, развитие успеха». В своих рядах необходима строжайшая дисциплина, ни малейшей тени раскола, абсолютная тайна жизни руководящего звена и его постепенное обожествление. («Архиреакционно! Но если посмотреть диалектически…»).

Это еще не были постановления и директивы, указы и декреты, секретные и совершенно секретные инструкции с угрозами смертной казни в случае разглашения. Это были разговоры в уютных кафе или на вечеринках, где высшим героизмом считалось сыграть на фортепьяно «Варшавянку» или декларировать общие фразы типа «Долой самодержавие!» Но «сценарий» уже наговаривался.

Расхождения возникли сразу. Если Парвус считал, что лучшей страны для первоначального осуществления плана, чем Россия, даже придумать невозможно, то Ленин был категорически против. Ленин считал, что в России ничего невозможно, а Парвус, напротив, был убежден, что в России возможно все, даже невозможное.

И когда тысячелетний русский дуб закачался, подрубленный жестокими и унизительными поражениями русско-японской войны, Парвус сразу же оценил обстановку: народ, веками воспитываемый имперскими лозунгами блистательных побед и легкомысленной воинственности, не простит режиму столь постыдного военного разгрома, полностью поглотившего гордость империи — ее огромный флот, половина которого попала в плен и красовалась под японскими флагами. Тут не нужно было быть марксистом. Достаточно было помнить слова Герцена: «Благословенны поражения в войнах, а не победы в них… Ибо самые крепкие цепи для народа куются из победных мечей».

Получив от японцев первые два миллиона фунтов стерлингов, Парвус, не теряя времени, стал духовным вождем и руководителем революции 1905 г. (Из японских денег и Ленину кое-что досталось: на организацию 3-го съезда РСДРП и газету «Вперед»).

Но Ленин, не веря в Россию, наблюдал из-за границы за действиями Парвуса, ругая его вслух и восхищаясь в душе.[8]

Методика Парвуса была четкой: революция в стране — это революция в столице. Окраины детонируют. Он создал «Советы», взяв на себя пост Председателя Петербургского совета. Чего стоит один его финансовый манифест! А лозунги, разжигающие антивоенные и пораженческие настроения! А авария «Орла», задержавшая выход 2-й Тихоокеанской эскадры! А организация шествия 9 января 1905 г., когда парвусовские боевики с деревьев Александровского парка начали стрелять по солдатам из оцепления Зимнего дворца и привели к знаменитому Кровавому воскресенью! Налеты на банки! Кронштадт, Севастополь, Свеаборг! «Потемкин» и «Очаков»!

Все было сделано замечательно, кроме одного. Не начали сразу массовый террор и все проиграли в итоге. Ленин, хотя сам ни в чем не участвовал, внимательно следил, подмечая ошибки. И еще раз убедился: в России можно организовать бунт, беспорядки, погромы и стачки, но построить то, что им задумано — никогда. Не та страна. Нужно начинать с Западной Европы.

Арестованный и приговоренный к каторге Парвус сбежал с Сибирского этапа и объявился… в Турции, став экономическим и финансовым советником правительства младотурок.

Заработав на этом поприще не один миллион, завязав отношения со всемирным клубом международных банков и картелей, Парвус ни на минуту не забывал и своего главного плана — сокрушения России. Не забывал, но и не отвлекался от бурной экономической деятельности. Его финансовый гений, по меткому выражению Троцкого, превратился из топора, подрубающего русский дуб, в лопату садовника, подпитывающего турецкий кипарис, что и спасло разваливающуюся Оттоманскую империю от экономического краха.

При этом Парвус не забывал и себя. Он основывал банки и торговые предприятия, ворочал гигантскими суммами, когда Ленин и кучка верных ему сторонников в буквальном смысле слова прозябали в эмиграции. Ленин жил то на «экспроприированные» деньги (пока не посадили Камо и Кобу), то на мамины переводы (пока она была жива), то на пожертвования друзей (пока всем не надоел), то на иждивении добрых швейцарских социалистов, постепенно впадая в полную прострацию. Но Парвус никогда его не забывал, ибо понимал, что никто не сможет осуществить его план лучше Ленина.

Сараевский выстрел прозвучал для Парвуса зовущим набатом. Он мгновенно увидел и вычислил, чем кончится для России вступление Турции в войну на стороне Германии. С пылом страстного оратора он убеждал решительного, но недалекого Энвера-Пашу и его «младотурков», что только воюя на стороне Германии, Турция снова сможет возродиться как великая империя, смыв с себя позор бесконечных поражений и капитуляций, грубых унижений и оскорблений последних двадцати лет ее истории.

За кофе и сигарами он беседует с германским послом в Турции фон Вангенгеймом, и из далекого Константинополя летит радиограмма, заставившая адмирала Сушона, планировавшего самоубийственный прорыв из Средиземного моря в Северное, развернуть крейсер «Гебен» и полным ходом спешить в Дарданеллы. Он нажимает на свои тайные кнопки — и в Турцию идут поставки зерна, проката, станков и боеприпасов, часть груза по дороге сгружается в Болгарии. Гений Парвуса уже сделал невозможное: против России выступают два кровных вековых врага — Болгария и Турция, круша все идеи панславизма и панисламизма.

Недаром друг Парвуса Энвер-Паша — военный министр и глава военного кабинета Турции — в итоге сбреет свои усы «а ля кайзер», вступит в Коминтерн и сложит свою буйную голову на советско-афганской границе в 1922 году во время какой-то очередной из бесчисленных и бессмысленных операций ОГПУ во имя мировой революции.

Но это было только начало. Обеспечив блокаду России на юге, Парвус снова неожиданно появляется среди «социал-демократии», ослепляя блеском брильянтовых запонок и золотых перстней нищую русскую эмиграцию. Его брошюра «За демократию! Против царизма!» уже успела наделать шум, поскольку долго молчавший Парвус вновь появился на ниве партийной публицистики с совершенно новой трактовкой очередных задач «социалистического» движения, которая заставила онеметь от ужаса большинство его бывших товарищей по партии.

Суть новой «теории» заключалась в следующем: не надо ставить вопрос о виновниках войны и выискивать «кто напал первым». Это неважно. Кто-то должен был напасть, поскольку мировой империализм десятилетиями готовил мировую бойню. Не следует терять время на поиски никому не нужных причин, надо учиться мыслить социалистически: как нам, мировому пролетариату, использовать войну и определить, на чьей стороне сражаться?

Всем известно, что самая мощная в мире социал-демократия — это социал-демократия Германии. Если социализм будет разбит в Германии — он будет разбит везде. Путь к победе мирового социализма — это всесторонняя поддержка военных усилий Германии. А то, что русский царизм дерется на стороне Антанты, яснее ясного показывает нам, кто истинный враг социализма.

Итак, рабочие всего мира должны воевать против русского царизма. Задача мирового пролетариата — уничтожающий разгром России и революция в ней! Если Россия не будет децентрализована и демократизирована — опасность грозит всему миру. А поскольку Германия несет главную тяжесть борьбы против московского империализма, то легко сделать единственно верный вывод: ПОБЕДА ГЕРМАНИИ — ПОБЕДА СОЦИАЛИЗМА! Как говорил Ленин, «Архиреакционно, но если посмотреть диалектически…»

Да, как бы ни относился Ленин к Парвусу, он вынужден был признать, что это — прекрасное, стройное и диалектическое развитие его собственной теории «пораженчества». Чего всегда не хватало Ленину — это широты парвусовского размаха, поскольку Ленин не был экономистом.

А Парвус, быстро перейдя от слов к делу, прибыл в Берлин и выложил немцам план уничтожения России «путем прихода к власти крайне левых экстремистов». План был по-военному четким.

На первом этапе необходимо свергнуть царя. Антицарская кампания уже ведется, но с помощью денег буквально с завтрашнего дня в нее можно подключить не только социалистическую прессу всего мира, но и всю либеральную, которая вовлечет в водоворот событий либеральную оппозицию в России. Схема простая. Царь — виновник войны, миллионных жертв, военных неудач. Императрица — немка, а значит шпионка. Немного примитивно, конечно, но в России сработает. Наследник неизлечимо болен, а, значит, династия обречена. Государственная дума, состоящая почти поголовно из буржуазных либералов, с радостью проглотит крючок с такой наживкой. И как только будет свергнут царь, централизованная Россия рухнет. Потому что эта империя не сможет существовать в условиях демократии, как не может существовать рыба на суше. Слишком остры противоречия сословные, межнациональные, общинные. И главное — перенапряжена экономика и ее можно вообще добить стачечной войной.

На втором этапе действовать будет гораздо легче. Такой простой лозунг, как «Землю — крестьянам!» приведет к тому, что крестьяне начнут силой отбирать землю у помещиков, а солдаты, перестреляв офицеров, толпами побегут из окопов, чтобы принять участие в разделе земли. Армия будет парализована, промышленность — разрушена, сельское хозяйство — приведено в хаос. И в этот момент левые экстремисты захватывают власть, заключают с Германией мир и законодательными актами закрепляют развал империи. При этом они, естественно, рассчитывают на помощь германского оружия, чтобы избежать разных неожиданностей, которые сейчас предусмотреть невозможно.

Конечно, немцам была показана лишь та часть плана, которая касалась их. Очень много немцам было знать не положено, но и от того, что сообщил Парвус, захватывало дух.

Вскормленная Клаузевицем и Фридрихом Великим стратегия Мольтке-старшего и Мольтке-младшего, выверенный до минут великолепный план А. Шлиффена, предлагавший закончить европейскую войну за 2 месяца (30 суток на Францию, 30 — на Россию), лучшие в мире дредноуты и линейные крейсеры, непревзойденная четкость штабов и стальная дисциплина армии — все это уже оказалось фикцией и не работало. Мясорубка на западном и восточном фронтах, все туже затягивающаяся удавка английской морской блокады, быстрое истощение резервов и ресурсов, ожидание со дня на день вступления в войну Соединенных Штатов отчетливо демонстрировали немцам их весьма жуткое будущее.

Узким прусским лбам не дано было постичь всего размаха замысла, но они увидели в нем то, что их занимало более всего — возможность выбить из войны и из Антанты своего самого мощного и грозного противника. И план этот предлагал не какой-то заезжий мошенник, а хорошо известный им Парвус — Отец Первой Русской Революции, умевший организовывать и стачки, и уличные шествия, и кровавые беспорядки.

Немцы еще хорошо помнили, как за мизерную плату он организовал знаменитую Обуховскую стачку, когда удалось надолго вывести из строя всю технологическую линию производства новых 14-дюймовых орудий для вооружения русских линейных крейсеров. А потому с готовностью ухватились за план Парвуса, спросив, сколько это все будет стоить? 50 миллионов — ответил уже давно все подсчитавший Парвус, надеясь положить по меньшей мере половину в собственный карман.

Торговаться было неуместно. Да что такое 50 миллионов золотых марок? Один недостроенный линкор. Смешно! (Одна только взорванная в Севастополе «Императрица Мария» с лихвой окупила все расходы до 1919-го года включительно!). Немцев беспокоило другое — не собирается ли сам Парвус вскарабкаться на всероссийский престол, когда тот, как и предусмотрено планом, станет вакантным? Вопросы задавались в исключительно вежливой форме, но из глаз спрашивающих струился холодный немецкий антисемитизм. Вряд ли общественное мнение России, как бы революционизировано оно ни было, смирится, что высший пост в стране занимает человек, как бы это помягче сказать, «неправославного вероисповедания».

О, Парвус был выше этого! Во-первых, у него было собственное мнение о русском обществе, во-вторых, та часть плана, в которую немцы не были посвящены, предусматривала быструю и решительную ликвидацию какого-либо общественного мнения в стране, а, в-третьих, и это было самым главным, Парвус вовсе не собирался возвращаться в Россию, а тем более становиться русским царем, даже если бы весь народ стал с плачем и стенаньем звать его на престол как Бориса Годунова.

За эти годы он стал слишком богатым и респектабельным (дом в Берлине, особняк в Берне, особняк в Стокгольме, вилла в Швейцарских Альпах, четыре собственных банка и акционерное участие в шести других, импортно-экспортная контора в Копенгагене, контрольные пакеты акций железных дорог и судоходных компаний), чтобы брать на себя такую черную и неблагодарную работу, как сидение на престоле.

Для этого у него был другой кандидат, с которого он все эти годы не спускал глаз. Давно ушло в прошлое их былое сотрудничество, годами не виделись они, но ни на секунду не забывал Парвус этого единственного в своей неповторимости «социалиста», охваченного манией власти и мирового господства, совершенно непредвзятого, полностью свободного от предрассудков, от «чистоплюйства», готового на самые чудовищные средства ради достижения цели и способного оправдать любую, самую низменную цель потоками демагогии, заклинаний, лжи и полулжи, которыми так богата марксистская и псевдомарксистская риторика.

В то время огромная, поистине вулканическая энергия короля заклинаний расходовалась попусту на дробление, отмежевание, мелкое газетное склочничество, на бессильную ярость из-за осознания своей полной незначимости для Европы и непонимания места, где должен наноситься главный удар. Но его выдающиеся качества гибкого реалиста, беспринципного и жестокого, наряду с потрясающей работоспособностью и маниакальной гипнотической силой притяжения к себе самых кровожадных подонков, безумная жажда власти и чисто азиатские диктаторские замашки — все это, по мнению Парвуса, делало Ленина просто незаменимым для действий именно в России и только в России.

Для мирового масштаба он был явно мелок, но если так уж нравилось ему считаться «вождем мирового пролетариата», то уж кто-кто, а Парвус возражать не будет. Главное — чтобы сделал дело. Кто же, кроме Ленина, мог лучше оценить блестящий замысел!

Они сидели на замызганной кухне бедной ленинской квартиры в Цюрихе, почти касаясь гигантскими лбами друг друга, два великих и страшных гения, неизвестно какими силами посланные на землю, чтобы навсегда погубить Россию и чуть не погубить всю человеческую цивилизацию. Появившись с разницей в три года (1867 и 1870 гг.), они покинули землю одновременно в 1924 г., зловещие и непонятые….

Однако, если Ленин лучше любого другого мог оценить замысел Парвуса, то он вовсе не пришел в восторг от предложения принять в нем личное участие.

Что Россия? Россия — говно! Надо начинать не с России! Так ведь никто и не ставит задачу строить в России социализм по Марксу. Россия просто даст средства для организации всего дела в мировом масштабе. Вздор! Россия бедна и вся в долгах! Вас что, кто-нибудь будет заставлять платить царские долги? А насчет бедности… Если вывернуть все карманы, то не так уж мало и получится. А немцы? Что вам немцы? Вы думаете, мне их деньги нужны? Я бы эти деньги и без немцев достал. Даже больше достал бы и быстрее. Я этими деньгами немцев к плану пристегнул, потому что без немцев не обойтись. Армию развалим, а сами с чем останемся? Нужна армия, но не русская армия. Иначе стихия нас сметет. Понимаете? Под прикрытием немцев мы сделаем свое дело и под их прикрытием и уйдем. А потом? А потом с деньгами, которые мы возьмем в России, мы просто купим всю Европу. Вот вам и мировая революция! Если без шуток, то все можно будет сделать двумя простыми лозунгами: мир и земля…

У Ленина, как правильно понимал Парвус, стратегической широты, действительно, не хватало. Был он сжат тисками собственных предрассудков, аксиом и безумных идей, но надо отдать ему должное, тактик он был отличный и увидел в замысле Парвуса даже больше, чем сам Парвус.


Встреча на Силезском вокзале была радостная, но без особых эмоций. Вежливо приподнятые шляпы, крепкие рукопожатия, короткие, гортанные фразы на немецком языке. Только светились глаза: план удался к выполняется. Пока, тьфу, тьфу, тьфу, все идет гладко.

На широкой, обсаженной с двух сторон липами, центральной улице Берлина Унтер ден Линден вновь ожило построенное с имперской солидностью еще в конце XIX века здание бывшего русского посольства, пустовавшее с 1914 г.

Это произошло 20 апреля 1918 г. (в день рождения Гитлера, который будущий фюрер отмечал в траншеях западного фронта). В огромном пустом здании, за глухими шторами кабинета бывшего посла, обставленного в стиле «модерн», началась работа. Дымились сигары в мраморных пепельницах, стыл кофе в чашках саксонского фарфора, играл богемский хрусталь красно-зелеными искрами дорогих ликеров.

При всей своей требовательности и жесткости в делах Парвус не мог не восхититься той огромной и трудоемкой работой, проделанной Наркоматом финансов и Народным банком всего за шесть месяцев, прошедших после октябрьского переворота.

Вереницы ведомостей и цифр, описей и инвентарных списков, счетов, накладных, закладных, сертификатов на займы. Все сведено в итоговые таблицы и систематизировано.

В 1897 году (год начала чеканки золотых монет) Государственным казначейством выпущено: золотых монет 15-рублевого достоинства 11 миллионов 900 тысяч штук на общую сумму 178 миллионов 500 тысяч рублей. На 10 апреля 1918 г. захвачено и оприходовано 9 миллионов 500 тысяч монет на общую сумму 142 миллиона 500 тысяч рублей. Золотых монет достоинством 7 рублей 50 копеек отчеканено 16 миллионов 829 тысяч штук на общую сумму 126 миллионов 217 тысяч 500 рублей. На 10 апреля 1918 г. захвачено 14 миллионов 850 тысяч монет на общую сумму 111 миллионов 375 тысяч рублей. Золотых монет достоинством 5 рублей отчеканено 5 миллионов 372 тысячи штук на общую сумму 26 миллионов 860 тысяч рублей. На 10 апреля 1918 г. захвачено 2 миллиона 100 тысяч монет на общую сумму 10 миллионов 500 тысяч рублей. 1898 год… 1899 год…

Мелькают годы, а вместе с ними и миллионы золотых монет, золотой поток, золотая речка, переходящая в море.

Золотые французские франки пяти-, десяти-, двадцати-, пятидесяти- и стофранкового достоинства, золотые швейцарские франки, золотые гинеи и полусоверены с изображением королевы Виктории, Эдуарда VII и Георга V. Ассигнации фунтов, франков, марок, североамериканских долларов. Ценные бумаги, обязательства по займам, облигации.

Данные о наличии, перемещениях, золотые активы иностранных государств, хранящиеся в русских банках, русское золото обеспечения иностранных займов. Золотые перстни, содранные с рук расстрелянных, золотые серьги, вырванные из ушей гимназисток, золотые браслетки, найденные за иконами крестьянских изб. Серебряные монеты, серебро в слитках, изделия из драгоценных металлов, произведения искусства из серебра и бронзы (в тысячах пудов). Коллекции музеев, частных собраний, государственных хранилищ пока не оприходовались. Не было времени. Но в ближайшем будущем это будет сделано…

Всего 2,5 миллиарда золотых рублей по курсу 1913 г. Из них: на личные счета, на «общее дело», немцам по пунктам:

а) за финансирование;

б) за оказание военной помощи;

в) за содержание армии;

г) арестованные немецкие депозиты;

д) конфискованные товары;

е) убытки частных лиц и собственности в результате сорванных контрактов, антинемецких погромов и прочих причин.

Итого: в банки Германии, в банки Швейцарии, в банки Скандинавии и в прочие банки..; транспортные расходы; процент потерь из-за корысти исполнителей. Итого… На личные лицевые счета… Шифры… Ключи… В акции немецкой промышленности и промышленности нейтральных стран. Итого…

Шевеля толстыми губами, Парвус своими водянистыми глазами пробегает колонки цифр, мрачнея на глазах. Мало. Было недостаточно времени. Это, конечно, еще не все. Вот данные по запасам пушнины, зерна, леса, руды, цветных металлов. После удовлетворения всех немецких претензий… мы бы хотели начать с них и получать. Да, мы понимаем, что немцы сейчас могут взять все сами — силой. Но вот собственноручное письмо Ленина, которое он просил довести до сведения немецких коллег: «…войной с нас ничего не возьмешь, все сожжем!»

Ленин — есть Ленин. Экстремист в каждом проявлении. Можно было даже удивиться, если бы в конце послания не стояла его суть: «Сырье немцам дать сможем». Не надо ссориться. Все уладим как цивилизованные люди. Мало просто потому, что мало. Должно быть раз в пять больше. Это минимум. Все потому, что экспроприация идет на эмоциях и бессистемно. Слишком много прилипает к рукам исполнителей. Надо действовать более жестко, обеспечивать контроль. Настоящий контроль. Создание ВЧК — идея превосходная, но слишком много там ворья. Понятно, что времени у вас было мало, но сколько его осталось, тоже никто не может сказать. Начните действовать еще круче и жестче.

Поучая, Парвус продолжал изучать документы, с необыкновенной легкостью оперируя девятизначными цифрами. Неожиданно из уст великого финансиста вырвалось междометие — некая смесь недоумения, сбывшегося неприятного ожидания и возмущения. Недостача! Цифры не сходятся. Не может быть! Не может быть? Извольте взглянуть. Хорошенькое дело! Семьдесят пять… нет, простите… семьдесят восемь миллионов золотом. Следствие началось немедленно.

Полетели шифрограммы. Дзержинский — в Москве (с выездами в Швейцарию), Менжинский — в Берлине. Результаты оказались сенсационными. Воруют в Петрограде, посылая «груз» куда-то налево через частные банки Скандинавии. Быстро нашли и виновных: Урицкий, Володарский и председатель Кронштадтского ЧК Андронников.[9]

Парвусу ничего не оставалось, как тяжело вздохнуть. Урицкий и Володарский — его любимые ученики, казалось бы, более других проникнутые великой идеей происходящего, специально приставленные к Ленину (в числе многих других), чтобы тот не преподнес каких-либо непрогнозируемых сюрпризов. Обещали разобраться. И действительно, разобрались достаточно быстро. Буквально через месяц ликвидировали Володарского.

Переговоры в Берлине проходили гладко. Ганецкий не зря учился финансовому делу в Берлинском, Гейдельбергском и Цюрихском университетах. Он знал как, где и на каких условиях нужно размещать огромные суммы в твердой валюте.

В своих восхищенных воспоминаниях о Ленине (еще бы, на счету самого Ганецкого только в одном из швейцарских банков ГПУ в 1932 году обнаружило 60 миллионов франков) Ганецкий с удовольствием вспоминает эти дни.

«Хотя перспектива встретиться за зеленым столом с немецкими тузами-банковиками Мендельсоном, Глазенапом и другими не особенно радовала меня, делегация наша не так уж плохо вела переговоры. Их результатом было подписание дополнительных соглашений к Брест-Литовскому договору, которые точно определяли размер выплаты по финансовым претензиям Германии, но в то же время обеспечивали полную независимость Советской России в области внутренней экономической политики.

Чувствительные немецкие банкиры и их швейцарские коллеги пытались что-то бурчать о методах добычи денег. Но мы им прямо сказали — не лезьте в наши дела, господа хорошие!» (Одно удовольствие цитировать воспоминания «старых большевиков»).

Пока Ганецкий обрабатывал банкиров, Красин занимался промышленниками. Знаменитый Сименс, потерявший так много собственности в России и жаждавший компенсации, пригласил на встречу с Красиным, по его же собственным словам, «целый полк» магнатов германской индустрии.

Магнаты — люди серьезные и весьма оберегающие свою международную репутацию (в отличие от менее щепетильных банкиров) — держались настороженно. Они не поленились ознакомиться с досье новоявленного наркома торговли и его слишком явное уголовное прошлое их отнюдь не вдохновило. Но выбирать не приходилось.

Зажатая сухопутными фронтами с суши и английской блокадой с моря, Германия агонизировала, несмотря на то, что ее войска занимали добрую половину Франции на западе и маршировали по Тифлису на восток. Морская торговля прекратилась еще в 1914 г., а гордость Германии и предмет особого обожания Кайзера — Флот открытого моря — сделал за всю войну всего лишь одну робкую попытку сбросить со страны английскую удавку.

Необходимо было возрождение промышленности. А Красин предлагает сырье, причем в количествах, о которых и мечтать уже немцы не смели. Количество предложенного сырья они сверяют с агентурными сводками о наличии запасов стратегического сырья у России на начало 1917 года. О, Боже! Им предлагают вымести под метелку все, что с трудом накапливала русская промышленность в годы великой войны. Можно ли воспринимать это серьезно? Что же это за люди, которые пришли там к власти? Нет ли здесь какого-либо мошенничества? Может ли кто-нибудь подтвердить эти предложения? Пожалуйста! «По всем вопросам, касающимся покупок и продажи товаров Германии, обращаться непосредственно в Генеральное консульство к господину Менжинскому В. Р.», человеку, как говорил Ленин, безупречной репутации…

А в это же время Иоффе и Менжинский, не покладая рук, занимались приемом многочисленных грузов, идущих сухопутным и морским путем в адрес полпредства и генерального консульства. Некоторые ящики и контейнеры с ходу переправлялись в Швейцарию. Парвус мог быть довольным, если бы знал все. Но знал он далеко не все.

Выскочивший из-под его опеки Ленин вовсе не собирался делиться всеми своими планами с бывшим наставником. Некоторые ящики, увешанные дипломатическими пломбами, содержали вовсе не золото в монетах, слитках, ювелирных украшениях и произведениях искусства, не платину и драгоценные камни, вывозимые большевиками за границу, а неряшливо отпечатанные на немецком языке брошюры и листовки, призывающие рабочих и крестьян Германии привести свою страну в состояние того же кровавого хаоса, в которое уже была приведена Россия. А в некоторых уже были и винтовки.

Страшная бацилла Пятисотлетней войны разрасталась, пытаясь распространить эпидемию на весь мир. «Если представится возможность так же поступить с Германией, как и с Россией, то мы от этого никак не откажемся», — говаривал циник Радек.


А чем же занимался Менжинский и что вынудило его шефа — Дзержинского, бросив дела на Лубянке, неожиданно появиться в Швейцарии. Дело было не только в том, что проворовались Урицкий и Володарский, а, как позднее выяснилось, и Зиновьев. Дело было в том, что Ленина начал тяготить Парвус. Не то, чтобы он претендовал на роль вождя мирового пролетариата или осмеливался теоретически полемизировать с Ильичем в печати (Парвус, естественно, и думать давно забыл о таком маразме, как «партийная публицистика»), но Ленин никогда не забывал, чем он обязан Парвусу, а равно и в том, какие обязательства он взял, пересекая воюющую Германию в запломбированном вагоне, и не без основания считал Парвуса весьма опасным свидетелем. Кроме того, автором ПЛАНА был Парвус, а поскольку ПЛАН удался, его автором хотелось стать самому Ленину. Но и эта причина была не самой главной.

Главное заключалось в том, что Парвус своей жирной тушей перекрывал все «интимные» контакты с разветвленной системой западных банков, ведя при этом какую-то свою игру и неизвестно, сколько отстегивал в собственный карман. В подвалах Лубянки накопилось достаточное количество старых и опытных финансистов с международным опытом, которые под пыткой (а чаще даже и без пыток) выдали множество глобальных финансовых секретов и связей, позволявших вести дело в обход Германии с гораздо большим размахом, чем предусматривалось Парвусом.

Но это было будущее, а в настоящем Парвус был еще необходим. Поэтому вопрос о его ликвидации хотя и был поднят, но признан несвоевременным и отложен. Чтобы быть совершенно объективным, надо признать, что на том совещании в Кремле 19 июля 1918 г., когда весь мир облетели первые сведения о расстреле Николая II и его семьи, если часто и произносилась фамилия Парвуса, то вовсе не в связи с его ликвидацией, а скорее в связи с его знаменитой репликой «Мало!» и справедливыми замечаниями о бессистемной и бесконтрольной экспроприации (или национализации), т. к. сам Ленин, выкинув свой знаменитый лозунг «Грабь награбленное», признал неуместным в таких призывах применение нерусских слов. Слушали… Постановили…


А затем грянул КРАСНЫЙ ТЕРРОР.

Приказав ликвидировать Урицкого (было за что!) и инсценировав покушение на самого себя,[10] Ленин впервые в истории человечества санкционирует массовое истребление целых групп населения захваченной страны, определив социальные положение обреченных туманным ярлыком «буржуй».[11]

Списки потенциальных жертв стали составляться сразу же после переворота, когда по личному приказу Ленина была проведена регистрация по месту жительства лиц, принадлежащих к «богатым классам». Регистрация охватила практически все население страны. Идея Ленина: пусть 90 процентов русского народа погибнет, лишь бы 10 процентов дожило до мировой революции; идея, приводившая в восторг его сообщников, считавших, правда, ее гиперболой, стала осуществляться с невиданным размахом.

К этому времени уже вся контролируемая большевиками территория была покрыта такой густой сетью разных уездных, губернских и волостных ЧК, что газета «Правда», с восхищением отмечала фактическую замену «власти советов» «властью чрезвычаек».

Именно в эту зловещую паутину, опутавшую страну, полетели из Москвы инструкции, разъясняющие смысл объявленного террора:

«Мы не ведем войны против отдельных лиц. МЫ ИСТРЕБЛЯЕМ БУРЖУАЗИЮ КАК КЛАСС. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность „красного террора“».

Но смысл был гораздо глубже, нежели это было возможно вместить в казенный текст официальной инструкции. «Для расстрела нам не нужно ни доказательств, ни допросов, ни подозрений. Мы находим нужным и расстреливаем, вот и все», — учил своих подчиненных Дзержинский, явно давая понять, что мероприятие надо рассматривать гораздо шире, чем простое уничтожение «богатых классов». Речь шла о всем народе вообще.

Параллельно с объявлением «красного террора» издается знаменитый «Приказ о заложниках», гласящий: «…из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочно массовый расстрел».

Террор сразу же принял формы разнузданной и кровавой бойни. В стране на долгие годы закладывался тот страшный и многогранный беспредел, подобия которого вы не найдете во всей предыдущей истории Пятисотлетней войны, чьи плоды мы пожинаем сегодня. Но если посмотреть с другой стороны, то «красный террор» был просто очередным финансовым мероприятием большевиков, изнывавших от того, что на руках у населения остались кое-какие деньги, еще не оприходованные «народным» банком и наркомфином.

По ночам во все квартиры, населенные лицами, имевшими несчастье до революции числиться дворянами, купцами, почетными гражданами, адвокатами, офицерами, а в данное время «буржуями», врывались вооруженные с ног до головы большевики, производили тщательный обыск, отбирая деньги и ценные вещи; вытаскивали в одном носильном платье жильцов, не разбирая ни пола, ни возраста, ни состояния здоровья; иногда даже умирающих тифозных сажали под конвоем в приготовленные подводы и вывозили за город. Часть, в основном молодых и здоровых мужчин, расстреливали на месте, остальных распихивали по тюрьмам и концлагерям, молодых женщин насиловали и часто затем убивали.

Имущество «буржуев» конфисковывалось якобы «для раздачи рабочим». Но что получили рабочие тогда, когда массовые расстрелы бастующих уже бушевали по всей стране, и что они получили позднее, говорить не приходится. Золото и драгоценности сдавались (к рукам исполнителей прилипало в среднем не больше 15 процентов), книги, рукописи, талантливые проекты, бесценные архивы — просто выбрасывались, остальное — частично присваивалось, частично перепродавалось спекулянтам, которых после реализации ловили и также расстреливали, зачастую вместе с покупателями. Все это с теми или иными вариациями происходило по всей стране. Но это был нижний уровень.

Уровнем выше дело шло на более «солидной» основе. Человеку, у которого предполагались хорошие деньги, иногда спрятанные в заграничном банке, говорилось совершенно открыто, что поскольку он подлежит ликвидации в силу своего происхождения, воспитания или профессии и деваться ему некуда, то гуманная власть, наступая на горло собственной песне, все-таки предлагает ему жизнь и свободу с выездом за границу в обмен на ничтожную сумму в 400 тысяч рублей золотом или эквивалент в любой другой валюте. Тех, кто сразу соглашался и указывал место хранения денег и ценностей, расстреливали за их укрывательство; тех, кто упирался, подвергали средневековым пыткам, пытали на его глазах членов семьи, а затем — независимо от результата — расстреливали со всей семьей. Тех же, кто сдавался постепенно, держали в тюрьмах вплоть до 1934 г., потихоньку выжимая из них миллионы.

Но — будем объективны, некоторых и отпускали, ибо суммы были фантастическими, а коррупция уже настолько охватила «рыцарей революции», что они часто были не в силах побороть искус.

Особенно отличалась в этом отношении Петроградская ЧК и ее революционный Кронштадтский филиал, возглавляемый уже знакомым нам князем Андронниковым.

После ликвидации Урицкого в «колыбели революции» орудовал Глеб Бокий. Любимец Дзержинского, он после мастерски организованного покушения на своего бывшего шефа Урицкого, стал быстро продвигаться по служебной лестнице. Его умение выкачивать деньги из заложников вызывали зависть и восхищение в Москве. Именно ему принадлежит блестящая идея кормить зверей в столичном зоопарке мясом расстрелянных. Экзотические звери стоили дорого и их еще надеялись кому-нибудь напоследок продать. Но главное, конечно, было не в этом. Главное было в том, что из Петрограда за деньги начали отпускать заложников.

В Москве узнали об этом из секретного донесения знаменитой Яковлевой — одной из заместительниц Бокия. Выяснилось, что в бывшей столице империи проводятся тайные операции. Заложников арестовывают тайно, содержат где-то на конспиративных квартирах, договариваются об астрономических суммах выкупа, а затем тайно переправляют через финскую границу. Полученные деньги никуда не поступают и не оприходуются. Таким образом, удалось спастись ряду лиц, которых никак нельзя было выпускать за пределы страны. В настоящее время, доносила Яковлева, ведутся секретные переговоры с содержащимися в Петропавловской крепости бывшими великими князьями Николаем Михайловичем, Георгием Михайловичем,[12] Дмитрием Константиновичем и Павлом Александровичем, которым за огромный выкуп обещана свобода и выезд за границу. Уже получена значительная сумма, в счет которой за рубеж переправлена семья бывшего великого князя Александра Михайловича с женой Ксенией Александровной (сестрой бывшего царя) и шестью детьми. Братья определили, что как многодетный он должен спастись первым. Из доноса следовало — в Петрограде реализуется контрреволюционный сговор с целью личной наживы.

Разразился страшный скандал. Всех великих князей быстро расстреляли от греха подальше. Следствие, проведенное по прямому указанию Ленина, установило причастность к «тайной операции» верхушки ЧК во главе с Дзержинским. Дзержинский, Бокий и еще ряд лиц были временно отстранены от занимаемых должностей. Ленин орал на Дзержинского и грозил разогнать ЧК. Дзержинский криво улыбался. Он понимал шутки.

Все удалось свалить на «стрелочников». В Петрограде с шумом и гамом был арестован начальник одного из райотделов ЧК некто Козырев. Арестован в тот момент, когда на конспиративной квартире обменивал у каких-то иностранцев ювелирные изделия на фунты стерлингов. Судили революционным судом публично. В обвинительном заключении перечислялись многочисленные преступления Козырева. Оказывается, «товарищ Козырев опустился настолько, что позволял себе воровать золотые тарелки, ложки и вилки из столовой ЧК». Как в столовую ЧК попали «золотые тарелки, ложки и вилки» никто в обвинительном заключении, конечно, не уточнял, и никто не осмеливался задать этот вопрос.

Ценности полноводной рекой продолжали уплывать в столицу Германии. Выкачиваемые вместе с кровью из людей богатства шли на запад, в разветвленную паутину международных банков. Но кровь, и только кровь — оставалась в России. А главное национальное богатство страны — ее инициативный, предприимчивый, талантливый и трудолюбивый народ сбрасывался десятками тысяч в братские могилы.

Пусть кто-нибудь попробует возразить, что у преступной банды, захватившей страну, были какие-либо другие намерения, кроме как ограбить и уничтожить эту страну. Педантичные немцы точно учитывали весь вывоз из «совдепии» до самого своего крушения в ноябре 1918 года: 2 миллиона пудов сахара, 9132 вагона хлеба, 841 вагон лесоматериалов, 2 миллиона пудов льноволокна, 1218 вагонов мяса, 294 вагона пушнины и т. д.

В благодарность немцы открыли дорогу интернациональной армии на Дон. Обеспеченная на флангах немцами, армия интернационалистов вторглась в область Войска Донского, имея четкую, подписанную Лениным и Свердловым инструкцию: «решить проблему казачества… путем поголовного их истребления… Провести массовый террор против богатых (опять! — И.Б.) казаков, истребив их поголовно… Расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие (у казаков оружие было в каждом доме. — И.Б.) Все деньги и ценные вещи конфисковать, оприходовать и сдавать…» А ведь бедняга Гитлер еще валялся тогда в госпитале, приходя в себя от газовой атаки англичан…

В ноябре 1918 года рухнула и капитулировала Германия. Еще до этого советский посол Иоффе попался на распространении листовок и был выслан. Вскоре он, правда, вернулся, но раздавал уже не листовки, а винтовки прямо во дворе советского посольства. Условия капитуляции, жестко продиктованные западными союзниками, требовали быстрого отвода немецких войск со всех захваченных территорий в Германию.

Глубокой ночью 3 ноября 1918 года германский консул в Петрограде нанес прощальный визит Зиновьеву. Они вдвоем неплохо потрудились в течение прошедшего года. Только вмешательство Ленина, не желавшего «международного» скандала, так как Зиновьев был председателем Коминтерна — помогло тому выпутаться из петроградских афер с Андронниковым, Урицким и Володарским, в которых Зиновьев завяз по уши.

Прощание носило несколько нервный характер. Завершалась глобальная, великолепно скоординированная операция, принесшая обеим сторонам фантастические барыши. Еще существовала линия связи через Прибалтику, удерживаемая «железными гренадерами» фон дер Гольца, но иллюзий уже ни у кого не было. Даже фон дер Гольц в таких условиях не мог удержаться.

Будущее Германии и ее судьба виделись в тусклом, весьма мрачном свете. Еще более неопределенной выглядела судьба большевиков. Что они смогут сделать, лишенные немецкой поддержки? Немцы проделали гигантскую работу, срывая все попытки организованного выступления против большевиков каких-либо сил ошеломленного русского общества, эффективно разрушив, в частности, зарождающийся мощный союз Донского и Кубанского казачества с Добровольческой армией.

Немцы, однако, намеревались терпеть эту банду в Кремле только до окончания войны, которую они все-таки надеялись завершить если не победой, то вполне приемлемым миром. С другой стороны, в Кремле уже имели гарантии от Либкнехта и Люксембург, что Германия не сегодня-завтра будет сброшена в ту же пропасть, что и Россия. Поэтому план бегства в Германию (а там, мол, посмотрим!) оставался почти неизменным.

План, отработанный еще в 1917 году и предполагавший почти мистически быстрое исчезновение большевистской верхушки, дважды чуть не был приведен в действие. Первый раз — после убийства немецкого посла Мирбаха, когда ожидался захват немцами Москвы, поскольку совершенно справедливо считалось, что терпению немцев пришел конец. Второй раз — после известия о высадке англичан в Архангельске, так как никаких сил для противодействия им не было.

Но англичане, не ведая, какую панику они вызвали в Кремле, наступать никуда не собирались. Их задачей было взять под контроль горы оружия, накопившиеся за годы войны в Архангельском порту, из-за опасения, что большевики передадут это оружие немцам.

Теперь в третий раз был объявлен «предупредительный период», поскольку обстановка после ухода немцев была непрогнозируемой.

Немецкий консул, как и положено дипломату, перед отъездом выразил Зиновьеву сожаление, что наступил конец столь плодотворному сотрудничеству, каковое имело место между правительствами Германии и РСФСР за истекший год. Нахальный Зиновьев, не считая нужным держаться в рамках дипломатического этикета, которого он и не знал, ответил консулу на языке херсонских лавочников, некогда давших главе Коминтерна начальное революционное образование: «Чего там сожалеть! Вы столько нахапали по Брестскому миру, что могли бы быть и довольны!» Старая школа кайзеровской дипломатии более всего ценила в своих представителях железную выдержку. Консул сдержался, но все-таки не мог не выйти за рамки протокола, ответив Зиновьеву: «Еще неизвестно, кому этот Брестский мир больше пошел на пользу — вам или нам». На том и расстались.

Уход немцев воодушевил национальные силы антибольшевистского сопротивления. Слабые и разобщенные, практически невооруженные, сдерживаемые немецкими штыками и непониманием союзников, они все-таки предприняли отчаянную попытку сбросить с России это страшное, неизвестно откуда взявшееся иго. Смело маневрируя своими малочисленными войсками, горстка старших офицеров бывшей императорской армии начала стремительное наступление на захваченные центральные и восточные районы России.

К сожалению, бацилла большевизма разложила уже и тылы белой армии, и в большой степени саму армию. Эта бацилла, так точно выраженная ленинскими словами «на Россию мне наплевать, ибо я большевик» в сочетании с заклинаниями о всеобщем равенстве, охватила и те слои русского общества, которые уже были объявлены ленинскими декретами «враждебными классами» и беспощадно уничтожались.

Генерал Деникин с горечью вспоминает: «Спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных кругов, партий и профессий… Несомненно, что не в людях, а в общих явлениях народной жизни и хозяйства коренились причины бездействия, дороговизна и неразрывно связанная с ней спекуляции. Их вызывало общее расстройство денежного обращения и товарообмена, сильное падение труда и множество других материальных и моральных факторов, привнесенных войной и революцией…

Казнокрадство, хищения и взяточничество стали явлениями обычными, целые корпорации страдали этим недугом. Ничтожность содержания и задержка в его получении были одной из причин этих явлений. Так, железнодорожный транспорт стал буквально оброчной статьей персонала. Проехать и отправить груз нормальным путем зачастую стало невозможным. В злоупотреблении проездными „литерами“ принимали участие весьма широкие слои населения. В нем, например, изобличены были в свое время и состав редакции столь демократической „Родной Земли“ Шрейдера, и одна большая благотворительная организация, которая распродавала купцам предоставленные для ее нужд „литеры“ по договору, обусловливавшему ее участие в 25-процентной чистой прибыли.

Донское правительство, отчаявшись в получении хлеба с Кубани (на Дону не стало хлеба за неполные полгода большевистской оккупации. На Дону, который кормил полмира! — И.Б.), поручило закупку его крупному дельцу Молдавскому. Хлеб, действительно, стал поступать массами, хотя и обошелся донской казне чрезвычайно дорого. При этом вся Кубань и все железные дороги края были покрыты контрагентами Молдавского, которые по таксе и по чину совершенно открыто платили попудную дань всей администрации от станичного писаря и смазчика до… пределов не знаю. В Кубанской Раде был даже поднят вопрос о том, что Молдавский развратил всю администрацию. Мне кажется, однако, что сетования Рады были не совсем основательны: лиходатели и лихоимцы только дополняли друг друга на общем фоне безвременья. Традиция беззакония пронизывала народную жизнь, вызывая появление множества авантюристов, самозванцев — крупных и мелких…»

В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову, бросалось и офицерство, приезжавшее с фронта. «Жизни — грош цена. Хоть день, да мой!..» Но даже в таких условиях талантливейший русский полководец начала века стремительно вел свои войска на Москву.

Армия генерала Деникина даже на пике своего могущества никогда не превышала 150 тысяч человек, но в течение нескольких месяцев она очистила от большевиков огромную территорию, освободив Харьков, Полтаву, Киев (которые немцы любезно отдали Ленину при отходе), овладели Воронежем и Орлом. Остановившись, чтобы перегруппировать силы, Деникин бросил в рейд на Москву конный корпус казачьего генерала Мамонтова численностью в 7000 сабель.

В приказе Мамонтову была четко поставлена задача: «Вам надлежит, пополняя силы за счет антибольшевистски настроенных слоев населения, развить наступление на Москву, опустошая тылы противника и контролируя основные пути сообщения в направлении на Москву в целях обеспечения общего удара армии в указанном направлении».

Без труда прорвав фронт красных интернационалистов, конница Мамонтова устремилась к древней столице России. Но ее наступательный порыв сразу же иссяк. В каждом городке, в любом населенном пункте подвалы местных чрезвычаек и ревкомов открывались перед казаками сказочными пещерами Али-Бабы. Золото, драгоценные камни, ювелирные украшения, монеты, слитки, произведения искусства.

Казаков охватила золотая лихорадка. Все военные задачи были немедленно забыты. Вместо похода на Москву, Мамонтов, почти не встречая организованного сопротивления, чистил подвалы ЧК и РВК. На 60 верст, по свидетельству очевидцев, растянулся Мамонтовский обоз, когда отягощенные добычей казаки повернули назад, но не на соединение с армией Деникина, а домой — на Дон.

Казалось, что вернулись славные времена тихого Дона, времена XVI и XVII веков, когда донская вольница в разгар Пятисотлетней войны совершала лихие набеги на боярские поместья и с богатой добычей возвращалась к родным куреням. Обнажая фланг армии, корпус Мамонтова вступил в родную область Всевеликого войска Донского. Казаки разбегались по родным станицам и хуторам. В Новочеркасске радостно гудели колокола кафедрального собора, встречая корпус Мамонтова после набегов. 2000 казаков привел с собой лихой генерал, пять тысяч разбежалось по дороге.

Радость стояла неописуемая. Генерал Мамонтов только из личной доли добычи пожертвовал на купола и кресты Новочеркасских соборов и церквей 90 пудов золота! (Ох, отзовется это золото станичникам! До 1941 года чрезвычайная следственная комиссия ГПУ и НКВД будет выдавливать из бывших мамонтовцев это золото вместе с кишками. Все они будут взяты на учет. Многих достанут даже за границей. Мамонтову здорово повезло что он вскоре умер, так и не осознав, что он погубил Белое дело, подняв руку на Золото партии!)

В Казани около 8 месяцев свирепствовал красный террор, пополняя партийную казну. Но бежать из Казани пришлось столь стремительно, что ничего, конечно, вывезти не успели. Едва хватило времени, чтобы перестрелять арестованных заложников. Золото складировалось в обширных подвалах местного банка, т. к. подвалы чрезвычайки были забиты трупами. Почти четыре часа, после того, как большевики уже ушли, а белые еще не вошли, лихая толпа громила банк. Ломая двери и кости друг другу, визжа, крича, давясь и убивая всех, попадавшихся на узкой винтовой лестнице, ведущей в хранилище банка, озверелая толпа накинулась на груды золота и драгоценных камней.

Золотые монеты и драгоценности тащили в ведрах, в котелках, в сапогах, в узлах из рубашек, в пригоршнях. Но стихийный грабеж тем и отличается от систематического ленинского, что много таким образом не утащишь. Белые войска, разогнав выстрелами толпу, взяли под охрану здание банка, золотой запас которого составил основу печально-знаменитого колчаковского золота, следы которого не могут найти до сих пор. В тех немногим городах, которые заняла армия Колчака, адмирал собрал 8878 пудов, т. е. 142 тонны золота. Часть была истрачена на закупки оружия, а другую часть, жертвуя собою, Колчак вывез за границу, где ее попросту украли.

В Москве царила паника, но не меньшая паника царила и в Петрограде, к которому с юга приближался с крохотной армией, наполовину составленной из гимназистов, генерал Юденич. В спешке расстреливались те, кого еще не успели расстрелять. Расстреливались и семьи. «Пусть надолго нас запомнят, если победят». Зиновьев умирал от страха. Ленин слал ему бодрящие телеграммы: «вооружать рабочих и бросить на Юденича», поставив за спинами пулеметы «интернационалистов», чтобы не думали об отступлении. У мобилизованных офицеров взять в заложники семьи, предупредив их, что все семьи будут расстреляны, если Юденич не будет остановлен. Расстреливать всех. Особенно всех бывших крупных военных и чиновников, невзирая на возраст.

В вихре массовых убийств погибли замечательные русские флотоводцы, ученые: адмирал Скрыдлов, Иессен, Штакельберг, Бахирев и Развозов. Но перспектива крушения не могла быть компенсирована только массовыми убийствами.

Принимались и другие меры, напоминающие о сегодняшних «делах приватизации». Сначала все делалось, как обычно, по-дилетантски. К богатому когда-то заложнику, дрожавшему в ожидании расстрела, приходили с предложением о продаже недвижимости другому лицу, как правило, иностранному подданному. Оформлялись соответствующие документы, скрепленные подписями сторон и личными печатями. То, что эта. недвижимость (заводы, магазины, пароходы, железные дороги, издательства и пр.) уже национализирована, никто не вспоминал, а заложник-смертник, естественно, никаких лишних вопросов не задавал, если ему обещали жизнь за продажу уже национализированного имущества. Затем заложника расстреливали, все документы о нем изымались и он как бы пропадал без вести. А все права на его имущество переходили к другому лицу. Таким образом большевики планировали, говоря современным языком, войти в рынок путем приватизации чужого имущества.

Если бы, скажем, белым удалось победить, то они в первую очередь были бы заинтересованы в быстрейшем налаживании хозяйственной жизни. Какой-нибудь завод, находящийся в частном владении, ими бы только приветствовался. Владельцем завода оказывался никому ранее не известный господин Н. Но все помнили, что этот завод принадлежал купцу Парамонову. Господин Н. показывал купчую, согласно которой Парамонов продал ему завод еще в 1916 г. Почему об этом никто не знал? Коммерческая тайна. Дело в том, что бывший владелец попал в очень трудное финансовое положение и не хотел огласки. А где он сейчас? Неизвестно. Господин Н. заявляет, что после заключения сделки он уехал из России и не видел г. Парамонова с 16-го года. «Есть, однако, данные, что Парамонов был схвачен и убит большевиками со всей семьей». — «Боже мой! Какие изверги! Какой был прекрасный человек!»…

Конечно, тут неизбежно могли быть отдельные досадные проколы, частные разоблачения. Возможно, что пронырливые журналисты выдвинули бы смелую версию о проведении подобной операции, находили бы свидетелей, выдвигали бы предположения, что вся экономика страны находится в руках большевистских агентов. Но доказательств в большинстве случаев найти не удалось бы. Да и не разрушать же из-за этого собственную экономику! Все работает — и прекрасно. А политические убеждения владельцев — это дело второстепенное. Чуть позднее, когда в ЧК появился отдел графологов и фальшивомонетчиков, заложников уже не беспокоили предложениями, а просто расстреливали, оформляя все нужные документы самостоятельно и на высоком уровне.

Было изготовлено огромное количество фальшивых банковских книг, векселей, заемных писем, купчих с пометками, комментариями и добавлениями, начиная с 1912 г., с подписями известнейших лиц, часть из которых уже успела умереть своей смертью, а часть была уничтожена. Причем часто такие люди уничтожались не только со всей семьей, но и с ближайшими сотрудниками, если таковых удавалось схватить. Все это предусматривалось на случай бегства из страны и крушения режима, а поскольку большевики никогда за все время своего 74-летнего правления не были уверены в завтрашнем дне, удивляясь больше всех, что их еще не скинули, то план, естественно модернизируясь и корректируясь, существовал всегда и дожил до наших дней.

Однако, к сожалению режим не рухнул. «Почитай, нет в России ни одного дома, у которого мы прямо или косвенно не убили мать, отца, брата, дочь, сына или вообще близкого человека, — удивлялся Бухарин, — и все-таки Феликс спокойно, почти без всякой охраны пешком разгуливает (даже по ночам) по Москве; а когда мы ему запрещаем подобные променады, он только смеется презрительно и заявляет: „Что?? Не посмеют, пся крев!“, — и он прав: не посмеют… Удивительная страна!» И вещи в ней происходили поистине удивительные!


Из-за границы в Москву приходили шифровки следующего таинственного содержания:

«Удалось расшифровать счет в банке Кройза и Функа (Берн) за номером В — латинское, С — латинское, триста сорок восемь пятнадцать девяносто шесть ноль ноль семнадцать, Зет — латинское, Т. Счет в 1 миллион 800 тысяч швейцарских франков принадлежит Парфенову Никодиму Пантелеевичу — акционеру об-ва „Кавказ и Меркурий“. Девиз счета выяснить не удалось. Керд».

Не зря Дзержинский ездил в Швейцарию, не зря старался и Парвус. Банки не только принимали не отмытое от крови золото, но и наводили на своих клиентов ЧК, поскольку подобную шифровку мог прислать только банковский служащий. К шифровке подколота справка:

«Парфенов Никодим Пантелеевич, инженер-мостовик и промышленник, акционер Волго-Каспийских компаний речного судоходства. В настоящее время находится в Киеве у белых».

Ничего, подождем. Никуда ты, голубчик, не денешься. Сам нам скажешь и девиз, и все остальное, необходимое для снятия денег. И за границей тебя достанем, если надо. Естественно, что уже все, кто хоть как-то контактировал с главарями новой власти, ходили с карманами, набитыми валютой и золотыми монетами. Почему-то в те времена было еще не совсем ясно, кому это можно, а кому нет. С иностранной валютой попался даже знаменитый машинист «легендарного» паровоза № 293 Финляндской железной дороги Ялава, доставивший Ленина в Петроград накануне переворота.

За хранение иностранной валюты и золота многочисленные, дублирующие друг друга декреты и указы, предусматривали расстрел без суда и следствия. Если же очень повезет, то конфискацию.

Спасать машиниста пришлось лично Ленину. В записке известному чекисту-палачу Уншлихту вождь мирового пролетариата пишет:

«Лично зная тов. Ялаву с 1917 г., я подтверждаю его несомненную честность и прошу распорядиться, о немедленной выдаче ему отобранных у него денег. Прошу прислать мне копию распоряжения Вашего с указанием имени ответственного за исполнение лица? Второе: прошу затребовать все документы об обыске у т. Ялавы и прислать их мне. Прилагаемое прошу вернуть. С ком. приветом Ленин».

«Товарищу Ленину, — срочно телеграфирует Уншлихт. — По существующим положениям иностранная валюта подлежит конфискации, что, вероятно, и сделала Петгубчека. Время и место ареста Ялавы не указано, что влияет на срочность исполнения Вашего распоряжения. С коммунистическим приветом Уншлихт».

На телеграмме Ленин пишет резолюцию:

«т. Н. Горбунов!.. скажите мне итог: 1) Возвращены ли деньги? 2) Какое наказание отбыл Ялава и когда окончил? 11/VI. Ленин». На запрос управделами ВЧК ответила, что Ялаве возвращено «все, кроме золотой, серебряной и иностранной валюты».

Таким образом «золотой курьер» Ялава, вывозивший золото в Скандинавские банки, попался, так как, конечно, кое-что у него «прилипло к карманам». И, естественно, было обнаружено и изъято. Но не все, имевшие старые заслуги, отделывались так легко, т. е. простой конфискацией.

«Сгорел» и бывший друг Распутина председатель Кронштадтского ЧК легендарный князь Андронников. Воровал князь крупно, но и работу делал гигантскую. Помимо отправки грузов в Германию и Скандинавию и дальше — в Соединенные Штаты через Кронштадт, он еще и обрабатывал заключенных в знаменитых кронштадтских тюрьмах, куда направляли особо упорных, не желавших ни под каким видом отдавать свои состояния, подписывать купчие и называть шифры своих счетов. Бывший князь с каждым работал индивидуально, выжимал из них все, но далеко не все докладывал начальству, составляя собственную шифрованную картотеку.

Дважды выкручивался он и от дела Урицкого, и от дела Бокия, ловко перекидывал деньги на собственные секретные счета в двух банках в Швейцарии и Швеции, да не знал по наивности, что из банков идет секретная информация в Кремль.

«Архиважные» и «конспиративные» задания выполнял князь-чекист как до переворота, так и после него. Назначенный в ЧК Кронштадта по рекомендации Ленина и Дзержинского, Андронников прекрасно знал, куда и с каким грузом уходят от кронштадтских причалов в туманную мглу Балтики таинственные пароходы под непонятными флагами, а то и вовсе без флага. А потому, после крушения Германии настал и его час.

Но такого человека, как князь Андронников, убрать было не так легко. Слишком высок был его авторитет в ЧК. И действовать надо было «архиделикатно». На такой случай Ленин имел при себе небольшую команду исполнителей, числившихся при Управлении СНК и не имевших к ЧК никакого отношения. Занималась команда внутрипартийными разборками, когда дело касалось большевиков с большим дореволюционным стажем. Нечто вроде комиссии партконтроля, но с гораздо большими полномочиями.

И все дело князя шло не по чекистской, а именно по партийной линии, для чего Ленин направил секретное письмо Зиновьеву в Петроград следующего содержания: «Тов. Зиновьев. Прошу назначить исключительно партийных, опытных, абсолютно надежных товарищей для расследования поведения… б. князя Андронникова (друга Распутина, Дубровина и т. д.), служащего в ЧК в Кронштадте. Председатель Совета Народных Комиссаров. В. Ульянов (Ленин)».

Все припомнили бывшему князю: и дружбу с Распутиным и Дубровиным, и службу в Синоде, и дела с царским двором, но расстреляли за шпионаж в пользу Германии. Занятно!


1 марта 1919 г. в Москве открылся международный съезд «левых социал-демократических партий», который 4 марта объявил себя Первым конгрессом Коминтерна. Раздираемые завистью и восхищением, авантюристы всего мира ринулись в Москву в надежде урвать для себя какую-то долю от небывалого в человеческой истории разбоя и получить методику для подобного же уничтожения собственных стран.

Ленин никогда не скрывал своих планов мирового господства и был в ударе: «Мы никогда не скрывали, что наша революция только начало, что она приведет к победоносному концу только тогда, когда мы весь свет зажжем таким огнем революции… Осуществив советскую власть, мы нащупали международную ВСЕМИРНУЮ ФОРМУ ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА… Наше дело есть дело всемирной пролетарской революции, дело создания ВСЕМИРНОЙ СОВЕТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ… Борьба международного пролетариата против буржуазии носит, и должна носить характер БЕШЕНОЙ, отчаянно-жестокой классовой борьбы… Не понять даже теперь (в 1919 г.), что в России идет (и во всем мире начинается и зреет) гражданская война пролетариата с буржуазией, мог лишь круглый идиот, ибо в гражданской войне угнетаемый класс направляет усилия к тому, чтобы уничтожить угнетающий класс до конца, уничтожить экономические условия существования этого класса!»

Ну как было не слететься в Москву на подобные призывы к мировому разбою?


5 марта 1919 г. в Большом Кремлевском Дворце состоялся прием в честь делегатов конгресса. Яркий электрический свет заливал старинную лепку дворцовых стен — творение архитектора Тона. Столы ломились от яств. Резные блюда с икрой, целиком сваренные осетры, огромная белуга, занимавшая треть стола, молочные поросята, ананасы и виноград, старинные вина, еще сохранившие на этикетках штампы частных коллекций (включая и царскую).

Ленин лично подписал единственную в своем роде разнарядку, указав Горбунову доставить к столу из запасов Совета Народных Комиссаров: «икру — 110 пудов, поросят молочных — 800, рыбы красной — 200 пудов».

Элегантные костюмы делегатов и обнаженные плечи женщин, одетых по последней европейской моде, хотя и контрастировали со строгими френчами «народных» комиссаров, но создавали дополнительную экзотику, давая понять всем присутствующим, что мировая революция не такое уж плохое дело и за нее стоит пойти на известный риск, коль уже это проверено на России.

В обескровленной и разграбленной стране свирепствовал голод, начиналось людоедство, шли массовые убийства без суда и следствия, в Бутырскую тюрьму свозились дети «богатых классов» для поголовного истребления, свирепствовали эпидемии сыпного и брюшного тифа, заживо гнили заложники, черными громадами торчали из заснеженных улиц мертвые дома без отопления и электричества, а здесь уже было создано то самое знаменитое «зазеркалье» — маленькое государство, с уже построенным коммунизмом посреди уничтоженной России, засекреченное и охраняемое более тщательно, чем все государственные и военные тайны вместе взятые.

И чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, что борьба за счастье рабочего класса, а равно и всех прочих угнетенных классов, приносит свои плоды, гостей сводили в Гохран. Эта организация, созданная Лениным еще 1917 году, была тем центральным складом, куда свозились и откуда направлялись куда-то в опломбированных ящиках награбленные ценности, создавая неиссякаемый золотой и бриллиантовый поток. Никакая фантазия Шахерезады не могла представить себе ничего более впечатляющего, чем это хранилище, где сконцентирировались все ценности, накопленные страной и ее жителями за несколько веков.

Жалким выглядит Иван Грозный, который хвастался своими несметными, как ему казалось, сокровищами английскому послу, присланному в Москву королевой Елизаветой. Увидел бы он, чем владел Ленин!

Как раз в это время — в марте 1919 года обманутые дешевой демагогией рабочие, влача голодное и беспросветное существование, превращенные фактически в рабов, делали робкие попытки обратить внимание «рабочего» правительства на свое положение, прибегая к мирным забастовкам.

Это происходило во многих городах и везде был один результат — забастовку топили в крови рабочих. В Астрахани собрался десятитысячный митинг, на котором рабочие местных заводов и рыбных промыслов (вспомните белугу и осетров на кремлевском банкете) обсуждали свое тяжелейшее материальное положение. Не успели выступить первые ораторы, как площадь была оцеплена войсками ЧК. Фактически без предупреждения по рабочим был открыт огонь из пулеметов и винтовок, площадь забросана ручными гранатами. Рабочие бросились, бежать, оставив на площади 2000 человек убитыми и ранеными (которых тут же добили выстрелами из наганов). Почти все участники митинга были арестованы и размещены по шести комендатурам ЧК в подвалах, на баржах и в трюме стоящего на приколе парохода «Гоголь». В Москву сообщили о восстании. Из Москвы немедленно пришел лаконичный ответ: «Расправиться беспощадно».

Работа закипела. Рабочих расстреливали в подвалах чрезвычаек, связанными бросали с баржи в Волгу. Трупы едва успевали свозить на кладбище, где они грудами сваливались прямо на землю: полураздетые, залитые кровью.

13 и 14 марта расстреливали только рабочих, но потом власти спохватились и, видимо, чтобы свалить вину на «буржуев-подстрекателей», начали повальные аресты интеллигенции, бывших домовладельцев, купцов, рыбопромышленников и лавочников, которые чудом уцелели от предыдущих расправ. Списки расстрелянных «буржуев» публиковались сотнями. Рабочих расстреливали без всякой публикации, но их расстрелы продолжались до середины апреля. Было такое впечатление, что на астраханских рабочих большевики решили выместить свою злобу за все забастовки, которые волной прокатились по стране в марте 1919 года.

Не менее крупные расстрелы забастовщиков имели место в Петрограде, Туле и Брянске. Опубликованные в Англии данные говорят о том, что за первые три месяца 1919 года было расстреляно 138 тысяч человек. «Однако эта цифра, — отмечает самый беспристрастный исследователь большевистских зверств С. Мельгунов, — в действительности дает лишь бледное представление о том, что происходило в России». Рабочие могли «смело» смотреть в будущее, откуда надвигалась мировая пролетарская революция!


Однако, вернемся из Гохрана в Большой Кремлевский Дворец. Делегатам становилось плохо. С одним из коминтерновцев произошла истерика, которой он выдал всю свою мелкобуржуазную сущность; последовал арест. Но выслан он был только в 1922 году. Разбирались.

Делегаты разъехались по домам радостные и возбужденные. Хозяева в Москве не были скупы: каждый из членов конгресса увез с собой достаточно средств, чтобы создать в своих странах «большевистские организации» и подготовить мировую революцию. Как говорилось — «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!..»

Не все, конечно, проходило гладко. Финские пограничники поймали знаменитого Отто Куусинена, пытавшегося провезти в Финляндию контрабандой полученные в Москве бриллианты, некоторые из которых были занесены в международные каталоги, и их владельцы были хорошо известны. Разразившийся скандал, хотя и не был услышан в Москве, но имел достаточный резонанс в мире. Вскоре (в феврале 1920) оскандалившемуся вождю финского рабочего движения пришлось бежать от полиции по льду Финского залива и навсегда поселиться в Москве, где благодарный Ленин сделал его секретарем исполкома Коминтерна, а Сталин даже хотел посадить президентом Финляндии после завершения победоносного похода!

Подобные проколы случались и с делегатами некоторых других стран, но это было несущественно, поскольку Москва никаких претензий не принимала и не выслушивала, но довольно потирала руки: большевистские партии стали везде вырастать, как поганки в лесу. Почва была хорошо удобрена военной депрессией. Одно только вызывало беспокойство — нигде, кроме Венгрии, никто активных действий не предпринимал. Правда, и в Венгрии все это продолжалось недолго. Бела Куну пришлось сбежать в Москву, однако часть венгерского золота все-таки удалось украсть и перекинуть за границу, создав для этого собственный канал.

Ленин уже тогда стал с некоторым подозрением поглядывать на слишком шустрого венгра, но сердце вождя тешилось тем террором, который Бела Кун начал в Венгрии, но, увы, не успел закончить. Не хватило времени. Утешение было особенно необходимо, т. к. страшно подвели немецкие товарищи со своей пролетарской революцией. Уж, казалось, им-то все было разложено по полочкам. Ан, нет. Трусливые социал-демократы не решились применить в Германии ленинские методы, когда пришли к власти после падения монархии. Более того, они позволили кайзеру бежать в Голландию и, подавив вооруженной силой коммунистический мятеж, выслали вон из Германии советского полпреда Радека, посланного в Берлин для «углубления» немецкой революции. Дипломатические отношения с Москвой были разорваны. При этом убиты ленинские агенты К. Либкнехт и Р. Люксембург, арестован ряд банковских счетов, столь легкомысленно размещенных в Германии по совету Парвуса. Кто же мог подумать, что так оно обернется!

Разъяренный Ленин, как всегда не стесняясь в выражениях, обрушился со страшной руганью в адрес своих вчерашних дружков: «Во главе всемирнообразцовой марксистской рабочей партии Германии оказалась кучка отъявленных мерзавцев, самой грязной продавшейся капиталистической сволочи… самых отвратительных палачей из рабочих на службе у монархии и контрреволюционной буржуазии».

Отношения с Германией были восстановлены только после того, как там снова пришли к власти «буржуазные» партии. Ленин был злопамятен.


В июле 1920 г. открылся сначала в Петрограде, а затем в Москве II Конгресс Коминтерна. Если на первом конгрессе выбирали руководство Коминтерна и избрали Зиновьева его председателем, всласть поели, попили, покутили, отоварились золотом и бриллиантами, то на втором конгрессе начали уже говорить по существу. Да и обстановка уже была совсем другой. Донские и кубанские казаки, бросившие на произвол судьбы добровольческую армию, положили начало развалу Белого движения, чей лозунг «За Россию единую и неделимую» не нашел отклика у многонационального населения умирающей империи.

Поляки, собравшиеся выступать вместе с Деникиным, отчаянно нуждавшимся в любых подкреплениях, потребовали признания своей независимости. То же самое требовали финны от Юденича на переговорах о совместном походе на Петроград. «Мы Россией не торгуем», — неизменно отвечали вожди Белого дела, предпочитая неизбежное поражение отказу от своих священных патриотических принципов.

Россией торговали другие, и довольно бойко. Развал белого движения открывал радужные перспективы проведения октябрьского переворота в мировом масштабе. Поэтому в центре внимания II Конгресса стояли основные вопросы программы, стратегии, тактики и организации Коминтерна — будущего Совнаркома всей планеты. Решения II Конгресса по всем этим вопросам, выработанные под непосредственным руководством Ленина, легли в основу программы и всей работы Коминтерна.

Открывая конгресс, Ленин продекламировал свой любимый тезис: «Наше дело есть дело всемирной пролетарской революции, дело создания всемирной Советской республики» (долгие аплодисменты, оркестр играет «Интернационал»).

Ленинскую мысль развил председатель Коминтерна Зиновьев, поучая на нескольких заседаниях делегатов, как надо организовать дело, чтобы прямиком пройти к мировому господству: «Решающим средством борьбы для нас является вооруженное восстание, а для этого требуется организация революционных сил на военную ногу, а следовательно, централизованная партия».

В соответствии с поставленной задачей Конгресс принял устав Коминтерна как единой международной коммунистической партии с национальными «секциями» в разных странах. В результате совершенно естественным было создание Военного отдела Коминтерна, который свою задачу определил следующим образом: «Самим ходом исторического революционного процесса рабочий класс будет вынужден перейти к нападению, когда для этого сложится благоприятная обстановка… Красная Армия, главное оружие рабочего класса, должна быть подготовлена так, чтобы выполнить свою наступательную миссию на любом участке будущего фронта… Границы же этого фронта в ближайшую очередь определяются пределами всего материка Старого Света».

Вот такие были аппетиты.

Принятая конгрессом резолюция об основных задачах Коммунистического интернационала гласила:

«Только насильственное свержение буржуазии, конфискация ее собственности, разрушение всего буржуазного государственного аппарата снизу доверху, парламентского, судебного, военного, административного, муниципального и пр. могут обеспечить торжество пролетарской революции». Для ее успеха международная коммунистическая партия должна быть построена «на основе железного пролетарского централизма» и «военной дисциплины».

Кроме того, конгресс принял еще весьма многословный и агрессивный манифест ко всем трудящимся всего мира с призывом «убить империализм». Однако для эффективных действий подобной международной военно-террористической организации кроме марксизма, беспринципного энтузиазма, нечеловеческой жестокости, резолюций, уставов и манифестов — нужны были еще и немалые деньги, а где же их было взять, если не в столице будущей всемирной пролетарской империи, где и проходил конгресс, т. е. в Москве. Поэтому «было решено обратиться к Российской коммунистической партии с предложением временно(?) взять на себя главное бремя материальных издержек по работе Исполнительного комитета Коминтерна». Награбленные деньги тратятся легко.

Последовало сразу два ответа: один от Ленина, второй — от Зиновьева.

Ленин, с не свойственной ему нежностью, писал: «Российская коммунистическая партия, разумеется, сочла долгом чести для себя пойти навстречу этому предложению Исполнительного Комитета». Ему вторил Зиновьев: «Российская коммунистическая партия считает долгом величайшей чести прийти на помощь братским партиям всем, чем она может»

А могла она, по прикидкам главарей, потирающих руки от донесений с фронтов разгорающейся глобальной войны, много. В эти дни полным ходом шло контрнаступление Красной Армии на всех направлениях. Начал применяться и новый метод изъятия ценностей и денег. При занятии города «красными» на него накладывалась контрибуция в зависимости от величины города.

От Киева, например, было потребовано 400 миллионов золотых рублей, от Одессы — 500 миллионов, от Харькова — почему-то всего 100 миллионов… Контрибуция принималась любыми золотыми монетами, слитками золота, ювелирными украшениями, драгоценными камнями, иногда картинами и даже скульптурами. В случае неуплаты контрибуции в срок (обычно 2–3 дня) власти обещали расстрелять каждого пятого жителя.

Какая-то контрибуция вносилась, затем начинались повальные обыски. Причем не делалось никакого исключения для рабочих. В их жилищах (а большинство жило в собственных домах, расположенных в предместьях) все переворачивалось вверх дном, а затем часто дома поджигались.

Продолжались массовые убийства. В Киеве в один день были убиты 2000 бывших офицеров, вызванных для регистрации в городской театр.

В Петрограде за три месяца (июль, август, сентябрь) расстреляно 5000 человек. В Кронштадте неожиданно расстреляли 20 врачей «за слишком большую популярность среди рабочих».

В Екатеринославе расстреляно 100 железнодорожников за разговоры о возможной забастовке.

В Иваново-Вознесенске под страхом расстрела РВК приказал всем жителям сдать швейные машинки (?!).

В Архангельске сразу же после прихода «красных» расстреляно 800 офицеров, служивших у генерала Миллера. Туда же немедленно стали приходить этапы с офицерами и казаками, взятыми в плен на юге. Прибывших поголовно расстреливали под Холмогорами, где спешно развертывались первые лагеря смерти.

В Москве вспыхивает эпидемия сапа. Всех выявленных больных расстреливают на месте. По секретному приказу ЧК выявляет и уничтожает больных сифилисом. Столица будущей империи должна быть стерильной.


А тем временем, получив из Москвы огромные суммы, представители «братских» партий лихо принялись за дело.

Создавались фирмы и акционерные общества — липовые и настоящие, скупалась недвижимость, подкупались государственные деятели, организовывались стачки и даже акты саботажа. Как цунами, обрушились на обескровленную войной Европу всевозможные коммунистические газеты и журналы, предрекающие неизбежную гибель европейской цивилизации, порождая самых разнообразных родных и побочных «дитятей» — вроде фашизма и нацизма.

Не дремал и военный отдел, создавая по всей Европе боевые «отряды пролетариата» вроде Ротфронткампфбунда, где кроме многих других начинал свою карьеру будущий президент Чили Альенде.

Им шили форму, закупали оружие, которое, при необходимости, можно было получить и даром в любом советском полпредстве или торгпредстве. Зрела «всеевропейская пролетарская революция». Но как бы это ни радовало, превращение Европы в огромное поле опустошительной гражданской войны требовало заблаговременного принятия мер по размещению выкачанного из России золота где-нибудь в более безопасном месте.

Швейцария и Швеция, а тем более управляемая «мерзавцами и предателями» Германия для этой цели не годились. Особенно Швейцария, где существовал хорошо продуманный план эвакуации содержимого банковских сейфов в такие альпийские хранилища, где бы даже «всемирная ЧК» не нашла бы их и за сотню лет. Поэтому и было решено заранее, с соблюдением всех правил, начать перевод денег в банки Соединенных Штатов.

Америка была далеко и в ближайшие планы Ленина не входила, а с ее ведущими финансистами было даже приятнее иметь дело, чем с молчаливыми швейцарскими гномами. Беда была только в том, что по американским законам крупные вклады в банки США можно было осуществлять только при наличии широкого торгового партнерства с американскими фирмами, одобренного правительством.

В отличие от Швейцарии, американские банки никогда не были простыми хранилищами, а были, скорее, сердцем, направляющим золото в артерии национальной экономики. Речь идет именно о том времени, когда еще не существовало ни Международного валютного фонда, ни экономических союзов, ни международных банковских систем. Швейцарские банки того времени, в отличие от их положения в настоящее время, не были еще подключены в мировую экономику, которой просто не существовало, и занимались, грубо говоря, простым накопительством и ростовщичеством. Империализм только рождался, а не умирал. Именно его младенческий крик Ленин ошибочно принял за предсмертный стон и, вдохновленный этим открытием, стал радостно копать могилу империализму, в которую, в итоге, пришлось лечь самому вместе со своим бредовым «учением».

А Америка — всегда была Америкой. Она не воспринимала Европу XIX века, а тем более — Россию. Где ей было понять тот кровавый и человеконенавистнический режим, которого еще не знала за 50 веков человеческая история?! Американский посол Фрэнсис, еще в 1917 году понявший, что произошло в России, напрасно слал депеши в госдепартамент, призывая вмешаться и сбросить эту «кровавую тиранию международных гангстеров». Но президент Вильсон твердо стоял на позиции «невмешательства во внутренние дела России».

В сентябре 1918 года американский консул в Москве Д. Пул официально протестовал против массовых убийств ни в чем не повинных людей. Этот протест поддержали представители нескольких нейтральных стран.

Ленин через Чичерина ответил, что эти протесты «представляют собой недопустимое вмешательство во внутренние дела России», гневно обличая при этом тот террор, которому «буржуазия» в иных странах подвергает «трудящиеся массы».

В октябре 1918 г. Ленин послал президенту Вильсону ноту с замечательным «ультиматумом», «чтобы в основу союза народов положена была экспроприация капиталов у капиталистов всех стран».

Но Ленин не был бы Лениным, если бы на каждое выступление, документ или послание у него не было бы выступления, документа или послания совершенно противоположного содержания, что свидетельствует скорее о прогрессирующей шизофрении, чем о «гениальной гибкости». Недаром историки уже скоро 75 лет лупят друг друга, как дубинами, ленинскими цитатами, пытаясь выяснить, какая из них лучше всего отражает «гениальные замыслы вождя мирового пролетариата».

Почти сразу вслед за этой нелепой нотой президенту Вильсону отправляется льстивое послание, преисполненное миролюбия и дружелюбия. Нота уверяла Вильсона, что «большинство пунктов Вашей мирной программы входит в более далеко идущую и обширную программу русских рабочих и крестьян», что «так называемый „красный террор“, который за границей грубо преувеличивается и не понимается», был «прямым результатом и последствием вторжения союзников на русскую территорию, и что продолжение борьбы и „интервенция“ могут инспирировать „полное истребление русской буржуазии отчаявшимися массами“». Нота подчеркивала, что «рабочие и крестьяне России не желают ничего, кроме своего собственного счастья и международного братства, не представляющего угрозы для других наций».

Президент Вильсон проектировал созыв мирной конференции на острове Принкипо в Мраморном море, где надеялся, не зная, с кем имеет дело, посадить большевиков за стол переговоров с белыми, чтобы те пришли хоть к какому-то соглашению. Ничего, конечно, не вышло. Тогда президент решил получить информацию «из первых рук» о том, что, собственно, происходит в России и откомандировал в Москву из Парижа сотрудника госдепартамента Уильяма Буллита, которому было поручено «войти в непосредственный контакт с большевистскими вождями с тем, чтобы представить в Госдепартамент подробный доклад о политическом и экономическом положении в России».

В марте 1919 г. Буллит прибыл в Москву, где пробыл неделю. Попивая «Мартини» и закусывая «превосходным русским шоколадом», несколько килограммов которого вместе с двумя шкурками горностая он прихватил с собой в Америку, Буллит имел «продолжительные и приятные беседы» с Лениным, Чичериным и Литвиновым, нашел их «интеллигентнейшими, цивилизованными людьми в лучшем смысле этого слова». А потому в своем докладе в Госдепартамент он доверчиво повторял рассказанные ему «под шоколад» басни: коммунистическая партия сильна политически и морально. В Петрограде и Москве царит полный порядок. Никакого террора нет. О голоде вообще говорить смешно (Еще бы!). В области образования достигнуты большие успехи.

У госсекретаря Лансинга хватило ума сразу отправить этот бред в архив, а Буллита — на пенсию.

Как раз в это же время, когда Буллит попивал «Мартини» с Лениным, слушая его сказки, в Нью-Йорке, как театральный черт из люка, появился некий Л. Мартенс — одна из наиболее темных личностей среди ленинского окружения, член партии с 1893 г.

Нисколько не смущаясь тем, что между Соединенными Штатами и РСФСР нет никаких дипломатических отношений, Мартенс объявил себя «представителем РСФСР в США», купил дом, открыл там свое бюро и послал в государственный департамент обширный меморандум, где разъяснял положение в России и сущность своей миссии. Отметив, что советское правительство «является правительством, контролируемым и ответственным перед всеми слоями населения, которые хотят заниматься полезным трудом», что «90 % взрослого населения России обладает всеми политическими и гражданскими правами, непосредственно участвуя в управлении обществом», Мартенс в резюме своего меморандума открыто объявляет об истинной цели своего появления в США: «Российское правительство готово немедленно разместить в банках Америки золото на сумму в 200 миллионов долларов для оплаты стоимости первых закупок». Итак, 200 миллионов долларов в качестве первого вклада, чтобы не нарушать федерального закона Соединеных Штатов и закрепиться в их банковской системе!

По закону «крупным иностранным вкладом» является сумма в 5 миллионов долларов, а тут целых 200![13] В Госдепартаменте не поверили, долго отмалчивались, а затем опубликовали сообщение, где подчеркивалось, что правительство США не признает «так называемого советского правительства» и рекомендует «крайнюю осторожность» в обращении с теми, кто выдает себя за представителей «большевистского правительства».

Другими словами, делайте ребята, что хотите, но имейте в виду, что эти парни из Москвы могут оказаться большими мошенниками. Тем более, что правительство США продолжало признавать представительством России русского посла Б. Бахметьева, назначенного на этот пост еще Временным правительством. Но такими методами самозваного ленинского полпреда было не смутить. Людвиг Карл Мартенс — немец по происхождению и по подданству — видел и не такое.

Еще до революции его дважды арестовывали и высылали в Германию за попытки организовать беспорядки на русских заводах. Подозревался в шпионаже. Вернулся с Лениным в Россию в апреле 1917 г., продолжая осуществлять связь со своими соотечественниками. Под горячую руку был арестован и чуть было не расстрелян в январе 1919 г., когда обнаружилось «предательство» немецких социалистов. Освобожден по указанию Ленина как «совершенно надежный товарищ».

Невзирая на свое нелегальное положение, Мартенс начинает вести обширные переговоры с американскими банками и фирмами, размещая в них деньги и заказы примерно на 8 миллиардов долларов. Москва торопит.

27 мая 1919 г. Мартенс получает телеграмму за подписью Литвинова, руководящего подобной же операцией в Англии: «Через всю нашу внешнюю политику за последний год красной нитью проходит стремление к сближению с Америкой… Мы не упускали случая отмечать наше особенное желание войти в контакт с Америкой… Мы готовы давать всяческие экономические концессии американцам преимущественно перед другими иностранцами».

Делалась отчаянная попытка крепко привязать к себе Америку перед планируемым вторжением в Европу. Но пытаясь обеспечить деньгами и концессиями симпатии Соединенных Штатов, о своих интересах тоже не забывали. Хотя Мартенс из кожи лез вон, чтобы убедить американские власти в полном миролюбии «советского» правительства и о его полном нежелании вмешиваться во внутренние дела США, полиция, произведшая обыск в здании «советского представительства», обнаружила там целые пачки листовок недвусмысленного содержания.

«Рабочим Америки! — призывно вещали листовки. — Борьба рабочих против империализма есть гражданская война, которая переходит в открытую вооруженную борьбу за власть. Коммунистический Интернационал — это генеральный штаб такой гражданской войны и мировой революции. Мы обращаемся прямо к вам, рабочие Америки, потому что ваша задача является наиболее важной задачей для мировой революции. Только ваша победа может обеспечить окончательную победу мировой революции. Ниспровержение американского империализма — самого сильного и самого свирепого во всем мире, последнего оплота интернационального капитализма — рабочими Соединенных Штатов и Латинской Америки будет решающим фазисом мировой революции. Это является вашей и, вместе с тем, нашей задачей!».

Мартенс был выслан из США. Картотека агентов «Коминтерна», обнаруженная при обыске, позволила американским властям арестовать 249 человек и выслать из США как «нежелательных иностранцев». Кроме картотеки, которую Мартенс легкомысленно держал, в «представительстве», убедив сам себя, что имеет, несмотря на нелегальное положение, дипломатическую неприкосновенность, которой у него никогда не было, власти США обнаружили еще и массу финансовых документов, доказывающих, что «полпред» Москвы был не более чем посредником между банками Европы и Америки.

«Похоже, — писала газета „Нью-Йорк Геральд Трибун“, — что происходящая в России большевистская революция является на самом деле гигантской финансовой операцией, цель которой переместить огромные денежные средства из-под русского контроля под контроль европейских и американских банков. Истинная причина подобных действий, видимо, известна только в Кремле, но уже сейчас можно сказать определенно: какие бы воинственные речи о мировой большевистской революции и неизбежном крушении капитализма ни произносились мистером Лениным и К°, они, возможно сами того не сознавая, делают все, чтобы на долгие годы обеспечить процветание и стремительный рост нашей экономики и стабильность доллара».

Мистер Людвиг Мартенс был выслан из Соединенных Штатов, хотя по справедливости ему должен был быть поставлен памятник, ничуть не меньший, чем мемориал Линкольну.

Пробыв почти два года в США, Мартенс, по меньшей мере, одну часть своей задачи выполнил.

Из нестабильной Европы в банки США было перекачано огромное количество золота, завязаны контакты с банками, а некоторые из них просто куплены, созданы совместные фирмы (конечно, через подставных лиц, используя либеральные законы США), налажен выпуск ряда газет и создано целых две коммунистические партии США (впоследствии они объединились).


А между тем в России события развивались стремительно. Остатки белой армии отступили в Крым, где были блокированы с суши, а их уничтожение было уже вопросом времени. Ленин имел полное право с гордостью заявить: «В настоящее время задача преодоления и подавления сопротивления в России окончена в своих главных чертах. РОССИЯ ЗАВОЕВАНА БОЛЬШЕВИКАМИ».[14]

Оккупационный режим, установленный Лениным в завоеванной стране, если и отличался от гитлеровского, то гораздо большей свирепостью. Вот приказ комендатуры со ссылкой на решение ВЦИК от 11 июня 1921 года:

«1. Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливают на месте без суда.

Селянам, у которых скрывается оружие, объявлять приговор о взятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия. Семья, в которой укрылся бандит (то есть ограбленный до нитки крестьянин, осмелившийся сопротивляться — И.Б.), подлежит аресту и высылке, имущество ее конфисковывается, старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда. Семьи, укрывшие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитские, и старшего работника этой семьи расстреливать без суда. В случае бегства семьи бандита… оставленные дома сжигать».

Другой приказ:

«1. Станицы и селения, которые укрывают „белых“ и „зеленых“, будут уничтожены, все взрослое население расстреляно, все имущество — конфисковано.

2. Все лица, оказавшие бандитам содействие — немедленно будут расстреляны…»

Примерно в это же время Ленин, теоретизируя в области права, писал наркому юстиции Д. Курскому: «Тов. Курский! По-моему, надо расширить применение расстрела», который, по мнению вождя, должен охватывать лиц «содействующих» и «способных содействовать» (!), то есть «кого угодно».

Итак, Россия завоевана. Что же делать дальше. Какое строить государство? Выяснилось, что никто об этом толком и не думал, поскольку завоевать Россию и не надеялся. В голову ничего не приходило кроме старой, как мир, «социалистической» схемы Платона, разработанной 2000 лет назад, «ЭЛИТА-СТРАЖА-РАБЫ». Стража стоит между элитой и рабами, у стражи есть шансы попасть в элиту или в рабы, в зависимости от служебного рвения. Для воспитания стражей необходимы мифы, рабы ничего не должны знать об элите и т. п.

У Платона это называлось «Идеальное государство». Античный философ при этом правильно указывал, что социализм невозможно построить ни в каком другом обществе, кроме рабовладельческого…

С крестьянами уже все было ясно. Хлеб они должны отдавать бесплатно, оставляя себе только на полуголодный прокорм, а на следующий посев зерно им будет выдавать государство.

«Легко сказать: хлебная монополия, — поучал Ленин, — но надо подумать, что это значит. Это значит, что все излишки хлеба принадлежат государству… что каждый лишний пуд хлеба должен отбираться в руки государства. Надо, чтобы каждый лишний пуд хлеба был найден и привезен».

Подобная продовольственная диктатура, какой бы разбойной и бесчеловечной она ни была, конечно, не являлась самоцелью, поскольку надо было кормить не только элиту и стражу, но и рабов. А рабы должны были всегда помнить, что их кормят, только пока они послушны. Поэтому просто необходимо было держать в руках весь хлеб и распределять его по своему усмотрению.

«Потому что, распределяя его, — смотрел в будущее вождь мирового пролетариата — мы будем господствовать над всеми областями труда!»

Нет, нельзя было бы отказать Ленину в гениальности, если бы все это не придумал Платон.

С крестьянами вроде разобрались. А что делать с рабочими? С тем самым пролетариатом, от имени и во имя которого действовала эта банда. Безуспешно, влача полуголодное существование на своих заводах и умирая от тифа и в огне террора и гражданской войны, они ждали, когда все будет разделено поровну и, наконец, начнет осуществляться замечательный проект объединения рабочих в трудармии с подразделением на полки и батальоны со строжайшей военной дисциплиной.

Авторство этого проекта отдают Троцкому, но если у Троцкого по этому поводу и были какие-то расхождения с Лениным, то только в деталях. Троцкий предлагал в трудармиях ограничиться военной дисциплиной и военными взысканиями, но Ленин, покачивая мудрой головой, постоянно поучал: «Надо шире применять расстрелы». Иначе ничего не получится. Но не настаивал. Жизнь сама покажет его оппонентам, что прав был он, Ленин, а не они. «Волынщиков» (так на языке большевиков стали называться рабочие-забастовщики), разумеется, надо расстреливать без суда. Тут уж были согласны все.

И хотя все эти задачи последовательно и беспощадно проводились в жизнь, однако считались в высшей степени второстепенными. Россия завоевана, а теперь, как образно заявил Ленин, «пришла пора пощупать Европу штыком!».

Вторжение Красной Армии в Польшу явилось осуществлением первого этапа всемирной Революции. Равновесие европейских стран, анализировал Ленин, зиждется на хрупкой основе Версальского договора. «Еще несколько дней победоносного наступления Красной Армии, — вещал в боевом задоре вождь, — и не только Варшава будет взята (это было не так важно), но разрушен Версальский мир…» Польша это только мост на пути Красной Армии в Европу! Через польский мост на помощь пролетариату Германии!

Командующий советскими войсками М. Тухачевский направляет знаменитое письмо Зиновьеву. Впервые выступая на ниве военной теории, будущий маршал Советского Союза пишет, что необходимо созвать генеральный штаб Коминтерна, который бы после окончательного разгрома поляков срочно разработал план вторжения в Европу. Для этого надо комплектовать Красную Армию пролетариатом всего мира, чтобы «создать себе достаточные силы для завоевания буржуазных государств всего мира».

Разгром Красной Армии под Варшавой, ее стремительное отступление (Обидно! Ведь конница Гая уже вошла в Германию) холодным душем окатили авантюристов в Кремле.

Гром двенадцатидюймовок восставшего Кронштадта стал погребальным набатом по безумным ленинским навязчивым идеям мирового господства. Страна была охвачена огнем восстаний.

13 августа 1920 г. началось знаменитое восстание Антонова, охватившее всю Тамбовскую губернию и часть смежных районов. 40 тысяч крестьян и рабочих взялись за оружие. Съезд тамбовских повстанцев объявил советскую власть низложенной и потребовал новых выборов в Учредительное собрание.

В январе 1921 г. запылало восстание в Западной Сибири, охватившее 20 уездов. 60 тысяч крестьян сформировали народную армию, перерезав все коммуникации и захватив несколько городов, включая Тобольск.

Широко известное восстание Григорьева на Украине, где повстанцы имели даже собственную артиллерию и бронепоезда, имело международное значение. Из-за него Красной Армии не удалось вторгнуться в Венгрию через Румынию и восстановить преступный режим Бела Куна. Бела Кун бежал обратно в Москву. В дальнейшем ему еще предстояло много работы в оккупированной стране.

В Ижевске прокатилась всеобщая забастовка, в ходе которой была сформирована тридцатитысячная «Ижевская Народная Армия». Причем рабочие, на удивление, выступали с чисто крестьянскими требованиями: прекратить продразверстку и конфискацию крестьянского имущества.

Росла и ненадежность Красной Армии. Дезертирство и уклонение от службы в среднем составило 20 %, доходя в некоторых районах до 90 %. Только по лесам центральных губерний бродило 250 тысяч вооруженных дезертиров. Одна пехотная бригада, составленная из тульских крестьян, подняла мятеж в Белоруссии, соединилась с местными крестьянами-повстанцами, основав «Народную Республику без коммунистов, расстрелов и грабежей».

В июле 1920 г. красный командир Сапожников поднял на мятеж собственную часть из 2700 красноармейцев. Восстание охватило огромные районы Поволжья и пережило самого Сапожникова. После его гибели восстание возглавил Серов, действовавший активно до января 1922 г.

В декабре 1920 г. другой красный командир — Вакулин — поднял мятеж на Дону. После гибели Вакулина его преемник Попов к марту 1921 г. имел под ружьем мощное кавалерийское соединение в 6000 человек. В январе 1921 г. красный комбриг Маслак увел из 1-й Конной армии свою бригаду к легендарному крестьянскому вождю Нестору Махно.

Были в этот страшный период и «победы» над «интервентами», сопровождавшиеся разгулом террора такой степени безумия, перед которым «деяния» Рюриковича Грозного в начале Пятисотлетней войны кажутся забавами младенца.


В ноябре 1920 г. белые эвакуировали Крым. Именно в это время в Крыму появляется бежавший из родной Венгрии Бела Кун со знаменитой Землячкой — той самой, которую Сталин позднее, чтобы приструнить надоевшую ему Крупскую, серьезно рассматривал в качестве кандидатки на роль вдовы Ленина.

По традиции все началось с регистрации офицеров, которым Фрунзе торжественно гарантировал амнистию. Расстрелы начались мгновенно и быстро перешли в массовую бойню. Убитых бросали в старые Генуэзские колодцы, а когда те заполнились, заставляли обреченных рыть общие могилы. Переполненные баржи выводили в море и топили. Семьи также уничтожались. Беспощадно расстреливались даже женщины с грудными детьми. Врывались в госпитали и больницы, расстреливая всех подряд, не обращая никакого внимания на флаги Международного Красного Креста, под защиту которого Врангель оставил в Крыму своих раненых.

Затем последовал приказ всем жителям Крыма, под страхом расстрела, заполнить анкеты и сдавать их в местные ЧК. Ленин, консультируя Троцкого по проведению необходимых мероприятий в Крыму, мудро заметил, что «Крым отстал на три года в своем революционном движении. Его надо быстро подтянуть к общему революционному уровню России».

Более всего расстрелы свирепствовали в Севастополе, Ялте, Балаклаве и Керчи. В Севастополе первым делом расстреляли более 500 портовых рабочих за то, что они работали на погрузке уходящих транспортов генерала Врангеля. Списки расстрелянных не стеснялись публиковать. Уже 28 ноября был опубликован первый список расстрелянных в Севастополе: 1634 человека, включая 278 женщин. 30 ноября был опубликован второй список: 1202 человека, включая 88 женщин. Только за первую неделю в Севастополе опубликованы списки расстрелянных 8364 человек. Помимо расстрелов происходили массовые казни через повешенье. «Нахимовский проспект, — вспоминает очевидец, — увешан трупами офицеров, солдат и гражданских лиц, арестованных на улице и тут же казненных без суда. Офицеров вешали обязательно в форме с погонами. Невоенные болтались полураздетыми. Вешали „для назидания“. Были использованы все столбы, деревья, даже памятники. Исторический бульвар весь разукрасился качающимися в воздухе трупами. То же самое было на Нахимовском проспекте, на Большой Морской и Екатерининской и на Приморском бульваре».

Исполнителями, разумеется, были «интернационалисты», которыми командовал бывший офицер кайзеровской армии Бемер (В 1918 г. он был немецким комендантом Севастополя). Его первым приказом в качестве советского коменданта было объяснение гражданскому населению, что оно «не имеет право жаловаться на исполнителей советской власти, поскольку оно содействовало белогвардейцам». С чудовищной легкостью Бемер подписывал приказы о расстреле. В частности, сохранился его приказ о расстреле 23 медсестер одного из госпиталей «за укрывательство офицеров» и 18 работников Международного Красного Креста за тоже самое «преступление». Те, кому удалось уцелеть, направлялись тысячами в концлагеря — предвестники великого ГУЛАГА, который пышно стал расцветать в Архангельской губернии.

А чем же занимались Бела Кун и Землячка? Рассказывают, что Землячка иногда лично участвовала в расстрелах и пытках, но это было, конечно, «хобби», а не выполнение должностных обязанностей. Она и Бела Кун ночи напролет занимались сбором, учетом и транспортировкой золота и прочих ценностей, обнаруженных в Крыму. Террор, как всегда, был прикрытием. С офицеров, конечно, много не возьмешь. Но кое с кого брали немало. Но вот чтобы кого-нибудь потом отпустили, сведений нет. Может быть кого-нибудь и отпускали, но на Западе из таких не объявился никто. Выкуп брали, а потом расстреливали. Ценности шли двумя путями: на Запад (ответственный т. Бела Кун) и на север — в Москву, в Гохран (ответственная т. Землячка).

В марте 1921 г. напряжение от мятежей достигло кульминации, когда восстала военно-морская база в Кронштадте, мощно загрохотав орудиями линейных кораблей. Циник Троцкий правильно заметил, что в Кронштадте «крестьянин побеседовал с Лениным, используя в качестве рупора, чтобы быть услышанным, тяжелую корабельную артиллерию».

Ленин услышал. Перепуганный, он признает 15 марта 1921 г.: «Мы едва удержались у власти».

Страх и инстинкт самосохранения подсказывал единственно возможный выход — НЭП.

Бухарин вспоминает: «Когда все мы, как бараны, стояли за крайний военный коммунизм и расстрелами заставляли проклятых крестьян отдавать нам весь их хлеб, кто как не Ленин, увидев, что мы не сегодня-завтра загремим, и негодяй Пахом отвинтит нам голову, закричал нам: „Стой! Хватит, болваны, воротите оглобли!“ и в последнюю минуту заставил нас перейти к „продналогу“, как, между прочим, и называлась изруганная мною брошюрка Ленина, в теоретическом отношении совершенно бездарная… Кто, как не Ленин осмелился, к ужасу „чистых“ коммунистов (а следовательно и к моему ужасу), провозгласить „НЭП“ и тем самым спас положение всей партии?».

Все свидетельствует о том, что Ленин в этот период был охвачен паникой и разочарованием. Введение «НЭПа» лучше любого другого доказательства говорит о том, что ни у кого из этих преступных авантюристов никогда — ни до, ни после 1917 г., не было даже в теории плана какого-либо государственного строительства (кроме схемы Платона, по образцу которой Сталин и построил позднее свою империю). Мотивировка их действий была однозначна — разграбить и уничтожить Россию, ее народ и ее культуру. Никакого четкого и продуманного плана мировой революции также не было. Все было импровизацией на ходу. Четкий план достижения мирового господства будет позднее составлен опять же (!) Сталиным и почти удастся, но непредвиденное вмешательство Гитлера и Рузвельта, а также «маленькая „ошибка в третьем знаке“» сорвут его выполнение.[15]

Паника, охватившая Ленина, понявшего всю шаткость положения своей банды, нашла отражение в резком усилении террора. В Петрограде спешно, белыми нитками, шьется дело Таганцева, в котором погибнет Гумилев, хотя дело было направлено против уцелевших еще морских офицеров.

Флот без офицеров существовать не может, поэтому на кораблях еще было немало командиров — «выходцев» из бывших гардемарин, мичманов и лейтенантов. Всех их схватили чуть ли не в один день.

Это была месть за Кронштадтский мятеж, в котором они не участвовали. Те, кто принимал участие, ушли по льду в Финляндию. Такова (и не только на этом примере) была чисто азиатская мстительность Ленина, который тут же объявил, что флот Советской республике не нужен и его следует заменить морскими частями ВЧК.

У Ленина были все причины для самого скверного настроения. Проклятый «НЭП» озлобил все его окружение, большая часть которого вовсе не собиралась надолго задерживаться в России, а поделив добычу, исчезнуть так же неожиданно, как и появилось. Те, кто мечтал здесь поцарствовать пока это возможно, тоже были недовольны. Свобода торговли и рынка неизбежно должна была подрывать их троны. Разве не сам Ленин, чуть ли не в день Кронштадтского восстания, ораторствовал с трибуны X съезда, убеждая своих сообщников, что введение свободной торговли «неизбежно приведет к власти белогвардейцев, к триумфу капитализма, к полной реставрации старого режима. И я повторю: необходимо ясно осознавать эту политическую опасность».

Ленин успокаивал их, как мог, в основном рассылкой личных писем трафаретного содержания: «Мы осуществляем стратегическое отступление, которое даст нам возможность в самом ближайшем будущем начать наступление на широком фронте. Было бы большой ошибкой думать, что НЭП положил конец террору. Мы должны вскоре вернуться к террору как политическому, так и экономическому».

У Ленина обострялась болезнь мозга.[16] Умерла Инесса Арманд — единственная женщина, которую любил Ильич. В стране начинался страшный голод, на Волге — случаи людоедства. И, как будто всего этого было мало, пришел донос, что из Гохрана куда-то уплывают ящики с золотом.

Донос написал 16 мая 1921 г. знаменитый Яков Юровский, тот самый Юровский, который в июле 1918 г. руководил убийством царской семьи в Екатеринбурге, а затем доставил принадлежавшие им ценности в Москву. За этот двойной подвиг Юровский был удостоен работы в Гохране, святая святых большевиков. Ленин немедленно вызвал Юровского и после почти трехчасовой беседы с ним узнал, что какие-то неизвестные машины вывозят из Гохрана золото чуть ли тоннами, имея приказы, подписанные управделами СНК и завизированные самим Лениным.

Юровский сообщил, что приказы были якобы фальшивыми и что в это дело были замешаны некоторые из работников Гохрана, которых арестовало ЧК и расстреляло еще в апреле. Об этом, как выяснилось, Ленин нечего не знал. Однако и после этого вывоз золота и бриллиантов продолжался. Юровский якобы санкционировал новые аресты, но тут ему стал мешать Бокий, который после скандала с великими князьями в Петрограде, был переведен в Москву и курировал Гохран в качестве сотрудника коллегии ВЧК. В гневе Ленин потребовал от Бокия объяснений. Он уже хорошо знал Глеба Бокия, и как крупно тот работает. Но его нужно было время от времени хватать за руку, чтобы заставить делиться не только со своими непосредственными начальниками, но и с высшими. Интересно, что донос Юровского Ленин переслал именно Бокию и приказал доложить, что это все значит?

Бокий отреагировал вяло, отделавшись телефонограммой. 23 мая он сообщил, что сведения Юровского, мягко говоря, сильно преувеличены. Хищения действительно имели место, но были настолько мелкими, что и говорить о них не стоит. Что касается документов, о которых говорит Юровский, то все они подлинные, имеются в секретной документации и, если угодно, Ленин сам может в этом убедиться. Впрочем, уже приняты меры, чтобы мелкие хищения в Гохране довести до минимума. И вообще, как бы между прочим замечает Бокий, кражи в Гохране при нынешнем персонале полностью прекратить невозможно, явно делая намек на Юровского.

Ленин повел себя в этом деле несколько странно. Даже не упомянув о том, что по словам Юровского в деле фигурируют якобы фальшивые документы с подписями его и Горбунова, он 24 мая 1921 г. посылает Бокию нервное письмо:

«Т. Бокий! Получил Вашу телефонограмму. Совершенно не удовлетворен. Так нельзя. Вы должны расследовать дело детально и дать мне точные сведения, а не такой „взгляд в нечто“: „преувеличены“, „полное прекращение кражи невозможно“ (??!!). Это безобразие, а не доклад.

1) назвать мне всех[17] ответственных лиц;

2) описать организацию дела;

3) перечислить кражи все, точно; время; сумма;

4) сколько всех работающих (…их состав? Стаж? и т. п.);

5) какие именно меры там принимаются для прекращения хищений? Точно указать меры;

6) когда был суд и расправа там (IV. 1920)? Все случаи крупных судов? Итого наказанных? Известите меня о получении этого и сроке исполнения. 

Пред. СНК В. Ульянов (Ленин)».

Не дожидаясь расследования ВЧК, Ленин 29 мая пишет секретное указание заместителю наркома финансов Альскому, недавно переведенному на этот пост с должности заведующего Учетно-распределительным отделом ЧК.

Альский (он же Мальский) вполне «свой» человек, прошел школу Парвуса, прибыл с Лениным в Россию в апреле 1917 г., службу знает. Ленин шлет ему лично составленную инструкцию по укреплению порядка в Гохране, перемежая ее откровенными угрозами и намеками, которых Альский, по мнению Ленина, не может не понять:

«Т. Альский! Обращаю Ваше внимание на этот доклад, представленный мне специально уполномоченным мной по соглашению с тов. Дзержинским товарищем из ВЧК. В Гохране неладно. Обращаю Ваше самое серьезное внимание на это. Вы в первую голову, затем весь состав членов коллегии Наркомфина и т. Баша специально должны уделить Гохрану вдесятеро больше работы. Если в кратчайший срок дело в Гохране не будет переорганизовано так, чтобы вполне исключить возможность хищений, а вместе с тем ускорить всю работу и увеличить ее размеры, то замнарком и все члены коллегии Наркомфина будут привлечены не только к партийной, но и к уголовной ответственности. От промедления с работой Гохрана (зимой работать трудно, до зимы надо много сделать), от хищений в нем Республика несет гигантские потери, ибо именно теперь, в трудные дни, нам нужно быстро получить максимум ценностей для товарообмена с заграницей. (Запомните эти слова, к ним мы еще вернемся, — И.Б.).

Необходимо:

1) организовать правильные и частые совещания с Бокием для быстрейшей реорганизации Гохрана;

2) охрану и надзор довести до совершенства (особые загородки, шкафы или загородки для переодевания; внезапные обыски; системы двойных и тройных внезапных проверок по всем правилам уголовно-розыскного искусства и т. д., и т. д., и т. п.);

3) привлечь, в случае надобности, десятки и сотни ответственных и безусловно честных коммунистов Москвы для участия (скажем, 1 раз в месяц или в 2 месяца) во внезапных дневных и ночных ревизиях. Инструкция и работающим, и ревизорам должна быть архидетальна;

4) все без изъятия члены коллегии Наркомфина обязаны не менее одного раза в месяц внезапно, днем и ночью, лично производить ревизию Гохрана на месте работы и везде, где могут быть хищения. Замнаркома обязан вести лично секретный журнал этих ревизий. Ввиду секретного характера этой бумаги, прошу Вас вернуть немедленно мне ее, с тем, чтобы здесь же расписались лично все члены коллегии Наркомфина.

29/V Пред. СНК В. Ульянов (Ленин).

(P.S. Если Чуцкаев еще не уехал, пусть и он прочтет: на нем вины не мало!)»

О каких гигантских потерях говорит в этом документе Ленин, специально подчеркивая это слово? Неужели хищение мелких служащих (грузчиков, оценщиков, сортировщиков) могли вызвать «гигантские» потери в Гохране, где все лица технического персонала работали под ежеминутным страхом ареста и последующего расстрела без суда? Какие еще нужны были проверки, когда практически все работающие в Гохране были сотрудниками ВЧК? И, наконец, какой товарообмен тогда велся с заграницей, о котором упомянул Ленин, намекая Альскому, что для этого понадобится максимум ценностей?

Ответы на эти вопросы, как бы интригующе они не выглядели, лежат почти на поверхности.

Еще в октябре 1920 г., почувствовав себя более-менее уверенно, Ленин подписал декрет (26 октября) «О продаже антикварных ценностей за границу», имея в виду легализировать, насколько это возможно, перемещение за рубеж национального достояния России, поскольку проводимые до этого тайные операции были в известной степени рискованными и требовали немалых расходов.

В Европу была послана так называемая «экспертная комиссия», возглавляемая Ракитским — человеком «архинадежным».

В Париже, Лондоне и Флоренции были организованы первые аукционы, вызвавшие сенсацию и страшный скандал, т. к. многие знали владельцев выставленных на аукцион вещей. Знали также, что бывшие их владельцы расстреляны или пропали без вести. Однако никто не мог предъявить никаких документов, необходимых для демократического суда, доказывающих незаконность продажи антиквариата. Аукционы, благодаря низким ценам и уникальности выставленных на них предметов, имели большой успех, суля фантастические барыши.

Сотни фирм ринулись к ленинским «экспертам», предлагая сотрудничество в разбое. К этому времени количество конфискованных ценностей в России измерялось тысячами тонн, а часто и кубометрами.

На что сразу обратили внимание все участвующие в «легальных» сделках (и о чем поначалу с удивлением писали европейские газеты), это то обстоятельство, что деньги, вырученные на аукционах, советские эксперты просили переводить не в Россию, а на счета в банках Европы и Америки. Некоторые эксперты брали вырученные суммы наличными, набивая чемоданы купюрами. Дело принимало всемирный размах.

К этому времени вполне оформилось «Зазеркалье» ленинской номенклатуры, которая сразу же показала свою беспредельную распущенность и жадность. Члены ленинского ЦК жили, как правило, в старинных особняках, проявляя болезненную слабость к дорогой мебели, столовому золоту и серебру, драгоценным сервизам и коврам, а также к картинам старых мастеров в массивных золотых рамах. Шинели и косоворотки были у них чем-то вроде спецодежды. В особняках даже был сохранен старый вымуштрованный штат прислуги, дворецкие и повара.

В подмосковном Юсуповском особняке, где обосновался Троцкий, сохранились даже юные адъютанты из бывших корнетов, лихо берущие под козырек, щелкающие каблуками и умевшие почтительно склонять голову с безукоризненным старорежимным пробором.

Ленин, хотя и посмеивался, но никак всему этому не препятствовал, поскольку и сам ушел не очень далеко. Ежедневно подписывая разнарядки и требования для столовой ЦК и для различных кремлевских служб, он внимательно следил за ассортиментом продуктов, куда обязательно входили три сорта паюсной икры, разнообразные сорта мяса, колбас, сыров, деликатесных рыб, особенно любимые им соленые огурчики, маринованные и соленые (когда не было свежих) грибы и три сорта кофе.

Ленин был гурман, и в разгар небывалого голода, уносящего в день десятки тысяч человек, мог выговаривать Горбунову, что «икра вчера имела странный запашок», «грибы были в безобразном маринаде» и что «неплохо бы повара посадить на недельку в тюрьму».

Имение великого князя Сергея Александровича в подмосковной деревне Горки перешло к Ленину. Все население деревни было выселено. В опустевших домах жили охранники-интернационалисты, которых обобщенно ныне называют почему-то «латышскими стрелками», хотя латышей там было всего около 20 человек.

Подобная жизнь, конечно, очень нравилась, и расставаться с ней не хотелось. Поэтому, зная о ленинском первоначальном плане перевода всех ценностей за границу во имя «мировой революции» и последующем бегстве, номенклатура постоянно давила на вождя, что для бегства нет никаких оснований. Надо продолжать строить «социализм» в России по прекрасно отработанной методике: конфискации и расстрелы. Ленин неизменно соглашался, громогласно уверяя еще в марте 1921 г. своих сообщников, что не будет никаких послаблений и изменений в доктринах и политике партии.[18]

Объявление «НЭПа», т. е. перевод страны на рельсы более или менее цивилизованной жизни, был многими воспринят как капитуляция, предательство и сигнал «подготовиться к бегству». Как ни пытался Ленин доказать обратное, все уже очень хорошо знали его беспринципность, азиатскую хитрость и коварство. По лабиринтам ЧК шипящей змеей поползло «мнение»: «Ильича надо убрать». ВЧК начала операцию по вывозу ценностей Гохрана в свои секретные хранилища. Другими словами, те, кто хотел остаться, брали свою долю у тех, кто хотел бежать.

Однако власть Ленина была еще достаточно сильна, да и в самих ЧК и ЦК не было единства, в результате чего и последовал донос Юровского, вызвавший столь бурную реакцию у Ленина. Глеб Бокий, как ему и было приказано, начал следствие. Сразу же был арестован и обвинен в хищениях оценщик Гохрана Яков Шелехес — друг Юровского, который до революции, как и Шелехес, был ювелиром и часовщиком. Из Шелехеса быстро начали выколачивать нужные показания. Юровский кинулся к Ленину, и Ленин сразу же попытался вытащить Шелехеса из лап ЧК. 8 августа 1921 г. он шлет секретную записку Уншлихту — заместителю Дзержинского и непосредственному начальнику Бокия:

«В ВЧК тов. Уншлихту. Прошу сообщить о причинах ареста гр. Шелехеса Якова Савельевича и возможно ли его освобождение до суда не поруки партийных товарищей или переводе из мест заключения ВЧК в Бутырскую тюрьму. Председатель СНК В. Ульянов (Ленин).»

Ну, уж теперь, дудки! Арест Шелехеса вызвал настоящий переполох в рядах большевиков-ленинцев. Но ВЧК, возможно впервые с момента своего создания, сделала вид, что не слышит воплей перепуганных вождей.

На Ленинской записке Уншлихт начертал резолюцию: «т. Бокий, пришлите мне срочно справку.» На этой же записке Бокий написал Ленину целое послание. Напоминая Ленину, что тот сам приказал начать следствие, Бокий выражал недоумение, почему же Ленин сейчас, когда виновник хищений изобличен, арестован и называет сообщников, оказывает на него, Бокия, столь неприкрытое давление с тем, чтобы вывести Шелехеса из-под удара. О Шелехесе, раздраженно подчеркнул Бокий, его запрашивают по десять раз в день, мешая работать. Может быть, откровенно издеваясь, спрашивал Бокия, существуют ли между Лениным и Шелехесом какие-то неизвестные ему, Бокию, отношения, что Ленин так горячо за него ходатайствует и хлопочет?

В конце письма Бокий «убедительно просит Ленина разрешить ему не обращать внимание на всякие ходатайства и давления по делу о Гохране, отвечая Ленину, и по существу: „Освобождение до суда, по ходу следствия, не нахожу возможным“».

Ленин приходит в бешенство, пытаясь воздействовать на обнаглевших исполнителей через самого председателя ВЧК Феликса Дзержинского. Но Дзержинский и Бокий — это старая и закаленная команда. Выпускник иезуитского колледжа отлично понимал, чего от него хотят, тем не менее, пьет из Ленина кровь: «Но вы же сами приказали, Владимир Ильич… И почему вы так уверены, что этот Шелехес не виновен?» Получив от Дзержинского заверения, что показания Шелехеса умрут (вместе с ним) в ЧК, Ленин понимает, что сообщника не спасти и что ЧК уже давно собирает материалы на него самого. В смятении он пишет ответ Бокию, пытаясь не очень удачно объяснить свое участие в ходатайствах за Шелехеса:

«9 августа 1921 года.

Т. Бокий!

В письме о Шелехесе (Якове Савельевиче) Вы говорите: „за него хлопочут“ вплоть[19] до Ленина и просите разрешить Вам не обращать никакого внимания на всякие ходатайства и давления по делу о Гохране».

Не могу разрешить этого.

Запрос, посланный мной, не есть ни «хлопоты», ни «давление», ни «ходатайство».

Я обязан запросить, раз мне указывают на сомнения в правильности.

Вы обязаны мне по существу ответить: «доводы или улики серьезны, такие-то. Я против „освобождения“, против „смягчения“ и т. д. и т. п. Так именно по существу Вы мне и должны ответить.

Ходатайствова и „хлопоты“ можете отклонить; „давление“ есть незаконное действие. Но, повторяю, Ваше смешение запроса от Председателя СНК с ходатайством, хлопотами и давлением ошибочно.

Пред. СНК В. Ульянов (Ленин)».

Ну, хорошо, хорошо. Извините, Владимир Ильич. Мы вовсе не собираемся вас подводить. Только и вы, пожалуйста, тоже не лезьте в наши дела. Ведь вы хорошо знаете, в чем дело. Разве не вы еще в апреле 1921 г. прислали нам следующую записку:

«С. секретно.

Т. Уншлихту и Бокию!

Это безобразие, а не работа! Так работать нельзя. Полюбуетесь, что там пишут. Немедленно найдите, если потребуется, вместе с Наркомфином и т. Баша утечку.

Ввиду секретности бумаги, прошу немедленно мне вернуть ее вместе с прилагаемым и вашим мнением.

24/IV. Пред. СНК Ленин».

«Прилагаемым» была вырезка из газеты «Нью-Йорк Таймс» с уже сделанным (лично Лениным, судя по почерку, переводом):

«Целью „рабочих“ лидеров большевистской России, видимо, является маниакальное желание стать вторыми Гарун-аль-Рашидами с той лишь разницей, что легендарный калиф держал свои сокровища в подвалах принадлежащего ему дворца в Багдаде, в то время как большевики, напротив, предпочитают хранить свои богатства в банках Европы и Америки. Только за минувший год, как нам стало известно, на счета большевистских лидеров поступило:

От Троцкого 11 миллионов долларов в один только банк США. 90 миллионов швейц. франков в Швейцарский банк.

От Зиновьева 80 миллионов швейц. франков в Швейцарский банк.

От Урицкого 85 миллионов швейц. франков в Швейцарский банк.

От Дзержинского 80 миллионов швейц. франков.

От Ганецкого 60 миллионов швейц. франков и 10 миллионов долларов США.

От Ленина 75 миллионов швейц. франков.

Кажется, что „мировую революцию“ правильнее было назвать „мировой финансовой революцией“, вся идея которой заключается в том, чтобы собрать на лицевых счетах двух десятков человек все деньги мира. Из всего этого мы, однако, делаем скверный вывод о том, что Швейцарский банк все-таки выглядел с точки зрения большевиков гораздо более надежным, нежели американские банки. Даже покойный Урицкий продолжает держать свои деньги там. Не следует ли из этого, что нам необходимо пересмотреть свою финансовую политику под углом ее большей федерализации?»

Следствие началось лихо. В Москве по обвинению в шпионаже была арестована американская корреспондентка агентства «Ассошиэйтед Пресс» Маргарита Гаррисон, а несколько позднее — американский журналист Адольф Карм, прибывший в Москву в качестве делегата на III конгресс Коминтерна от Американской социалистической рабочей партии. Было схвачено еще несколько американских граждан. Всем им предъявили стандартное обвинение в сборе разведывательной информации военного и политического характера. «Нью-Йорк Таймс» — американская газета, значит и отвечать должны американцы.

Несмотря на железную логику подобного утверждения, у Ленина все-таки появилась мысль, что в данном случае ВЧК ищет не «утечку», а просто таким нехитрым способом старается сорвать его предстоящие переговоры с американским сенатором Френсом, инженером Вандербильдом, которого Ленин, кстати, по справке ВЧК, ошибочно считал миллиардером Вандербильдом, и дельцом Хаммером.

В гениальной голове вождя возникла мысль продать русские недра и он начал усиленно пропагандировать свою идею о «концессиях». Американцы, которые всегда делали все возможное, чтобы выручить своих граждан, попавших в тюрьму за границей, больше говорили с Лениным об освобождении Гаррисон и Карма, чем о сути дела, хотя эта «суть» была для них крайне интересна и фантастически выгодна.

Оказалось, что Маргарита Гаррисон является сестрой губернатора штата Мэриленд, а ведущий переговоры Франс — сенатором от этого штата. Все это заставило Ленина взять следствие под свой личный контроль и быстро убедиться, что чекисты гонят «туфту». Американцев освободили, и Ленину стало ясно, что разыскиваемая «утечка» идет из недр самого ЧК. Теперь в качестве «утечки» ему подсовывали Шелехеса. ЗОЛОТО И ВЛАСТЬ УПЛЫВАЛИ ИЗ РУК ИЛЬИЧА.

Партия и ее боевой отряд ВЧК, обтекая Ленина, зримо раскололись на два лагеря, группируясь вокруг двух мощных фигур — Троцкого и набирающего силу Сталина, олицетворявших две противоположные тенденции: сбежать с добычей и остаться, чтобы строить социалистическое государство, из которого выжаты далеко еще не все возможности. Противников объединяло только одно: резкое неприятие «НЭПа». Ленин все это прекрасно видел и делал постоянные попытки, если не примирить, то, по крайней мере, снова объединить враждующие кланы вокруг себя. Но дело Шелехеса явно выбило вождя из колеи. Он нервничает, требует, чтобы ему прислали протоколы допросов, но ЧК явно не спешит выполнять указания вождя. Ленин теряет терпение и 19 августа шлет Уншлихту следующее послание:

«19/VIII.

Совершено секретно.

Т. Уншлихт!

Прошу Вас поручить кому следует представить мне: 1) точные справки, каковы улики и 2) копию допроса или допросов по делу… Шелехеса.

Я уже об этом писал. Поставьте кому следует на вид, чтобы не опаздывали впредь.

С ком. приветом Ленин».

Но золото продолжает уплывать двумя путями: за границу и в тайные хранилища ВЧК. Обе стороны делают все возможное, чтобы разоблачить друг друга, организовывая утечку информации в западную прессу.

Газета «Нью-Йорк Таймс» в номере от 23 августа 1921 г. пишет:

«Банк „Кун, Лейба и К0“, субсидировавший через свои немецкие филиалы переворот в России 1917 г., не остался внакладе от своих благодарных клиентов. Только за первое полугодие текущего года банк получил от Советов золота на сумму 102 миллиона 290 тысяч долларов. Вожди революции продолжают увеличивать вклады на своих счетах в банках США. Так, счет Троцкого всего в двух американских банках за последнее время возрос до 80 миллионов долларов. Что касается самого Ленина, то он упорно продолжает хранить свои „сбережения“ в Швейцарском банке, несмотря на более высокий процент годовых на нашем свободном континенте».

В октябре 1921 г. Шелехеса расстреляли. Судила «бедного ювелира» Военная коллегия Верховного трибунала при ВЦИК, как будто он был одним из вождей революции или классик марксизма.

Но Ленин пытается продолжать борьбу. 18 ноября 1921 г. он шлет приказ в ВЧК, МЧК и Наркомфин:

«В целях сосредоточения в одном месте всех ценностей, хранящихся в настоящее время в различных государственных учреждениях, предлагаю в трехдневный срок, со времени получения сего, сдать в Гохран все ценные вещи, находящиеся ныне в распоряжении ВЧК.

Председатель СНК В. Ульянов (Ленин)»

Никто не реагирует. Более того, к Ленину перестает поступать информация из Гохрана, которую заменяют лозунги типа «Гохрану — ударный труд». Дескать, Владимир Ильич, занимайтесь своим «НЭПом», а мы вам больше не доверяем. Мы тоже хотим быть в доле.

2 декабря 1921 г. Ленин посылает своего верного Горбунова с секретной миссией в ВЧК к самому Менжинскому. Горбунов вручает ему записку от Ленина:

«С. секретно.

Прошу прислать мне секретно через тов. Горбунова доклад о том, в каком положении находится дело в Гохране.

Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин)».

«В Гохране все идет по ударному», — отвечает Менжинский и, сославшись на дела, выпроваживает Горбунова.

Логика действий подсказывает Ленину, что объединить сообщников вокруг себя он может только одним способом — поднять их на новый массовый разбой.

В стране продолжал свирепствовать страшный голод, охвативший огромные районы Поволжья и Украины. Примерно над 20 миллионами людей, включая и детей, нависла угроза голодной смерти. Практически никакой помощи правительство в Кремле им не оказывало, ссылаясь на безденежье.

«У нас нет денег!» — не уставал повторять Ленин и с трибун, и в частных беседах с Алексеем Максимовичем Горьким и американскими бизнесменами. Денег нет, а голодные бунты беспощадно подавляются массовыми расстрелами.

В июне 1921 г. объявили забастовку голодные железнодорожники Екатеринослава. Толпу рабочих-пролетариев расстреляли пулеметным огнем. На месте было схвачено 240 человек. Из них 53 были немедленно расстреляны на берегу Днепра и сброшены в воду. Остальных потребовала на расправу Всеукраинская ЧК в Харькове, где тогда находилась столица Украины.

Части особого назначения врывались в голодающие деревни, расстреливали всех поголовно и оформляли потом документы, что в деревне имел место «эсеро-меньшевистский заговор».

По стране толпами бродят миллионы бездомных и голодных детей, потерявших родителей во время большевистской мясорубки.

Голод распространяется, охватывая все новые территории с 35 миллионами потенциальных жертв.

А у элеваторов Петрограда, Одессы и Николаева грузятся зерном пароходы иностранных компаний, увозящие хлеб за границу в обмен на золото. Ленин зондирует почву на иностранных биржах о возможности продажи только одного русского леса на миллиард золотых рублей. Американские «концессионеры» выясняют с вождем подробности купли русских недр. Выясняются даже мелкие детали: сколько нужно платить русским рабочим на шахтах, рудниках и приисках? Американцы предлагают платить по полтора доллара в день. Ленин приходит в ужас. Ни в коем случае! Ни цента! Мы сами заплатим! Вы, господа, не беспокойтесь. Американцы чувствуют какой-то подвох. Там, где денег никаких не берут, там явно пахнет каким-то мошенничеством.

А страна продолжает вымирать от голода.

Гениальное предвиденье Ленина о «хлебной монополии» дает самые блестящие результаты. Создается возможность полностью выморить голодом основу мелкобуржуазной идеологии — крестьянство. Это даже эффективнее расстрелов. Обезумевшие от голода толпы штурмуют хлебные склады. С вышек без предупреждения бьют пулеметы, расстреливая всех без всякой пощады. Всего через несколько лет этот гениальный метод будет повторен Сталиным, но с гораздо большей эффективностью.

Размах и последствия голода 20-х годов по некоторым параметрам даже хуже искусственно организованного мора 1932-33 гг. Однако разница, и весьма существенная, была. Если голод 1932-33 гг. полностью скрывался от мира, то «ленинский» голод, наоборот, всячески рекламировался в большевистской печати, которая, подчеркивая полную беспомощность правительства, взывала к гуманитарной помощи с Запада.

Хотя партия не собиралась тратить из своих фантастических богатств ни копейки, ее отдельные представители, демонстрируя низкую классовую сознательность, пытались добиться открытия складов с продовольствием и золотых кладовых для помощи вымирающей России.

Старый друг Ленина Владимир Бонч-Бруевич, так и не усвоивший «ленинской науки», пытался убедить кремлевских властителей пожертвовать какой-то частью добычи в пользу народа. Если мы государство, убеждал он (что с него взять: сын царского сановника, брат царского генерала), то и конфискованная собственность ныне является государственной, то, следовательно, должна и может быть использована для народа. Ему терпеливо разъясняли, что у государства нет денег, а те ценности, которые он имеет в виду, являются «золотом партии», принадлежат партии и только партии, являясь стратегическим оружием будущей борьбы труда и капитала.

Нет, не понимал!

Хотели было посадить, чтобы стал понятливее, но Ленин вступился за старого друга («Я сам решаю, кто „буржуй“»!). Выгнали на «научную работу»…

Горький — «буревестник революции» с подрезанными и ощипанными крыльями — пробился к Ленину, взывая о помощи голодающим. «У нас нет денег помочь голодающим, — отрезал Ленин. — В наследство от буржуазии мы получили разорение, нужду, обнищание!» Но разрешил Горькому собрать комитет помощи голодающим из недорезанных интеллигентов и попросить помощи с Запада.

Конечно, первой откликнулась Америка, уже создавшая к тому времени гуманитарную Администрацию Помощи (АРА) и оказывавшая поддержку послевоенной Европе. В декабре 1921 года конгресс Соединенных Штатов выделил на продукты для голодающей России 20 миллионов, а граждане США были призваны жертвовать раздетым россиянам личные средства. Всего же в распоряжение АРА, возглавляемой будущим президентом США Гувером, было передано правительством и от частных лиц 45 миллионов долларов.

В дело подключились и другие международные организации, которые, строго следя через своих представителей за распределением помощи, спасли от голодной смерти 22 миллиона 700 тысяч человек, израсходовав в общей сложности 137 миллионов долларов.

Чекисты, чтобы отвлечь внимание Ленина от собственных делишек, подсовывали вождю мирового пролетариата тонны всевозможной «липы», где утверждалось, что АРА — военно-шпионская организация, ставящая перед собой единственную задачу — свержение большевистского строя.

«Находящееся в Барановичах объединение Американского Красного Креста по оказанию помощи голодающим, — докладывал Ленину Уншлихт, — снабжает прибывающих с советской территории бандитов обмундированием, продовольствием и оружием и направляет их на Украину».

Газета «Правда» с удовольствием писала, что агентурой АРА был подожжен элеватор в Николаевском порту.

В пространном докладе на имя Ленина от 6 сентября 1921 года Уншлихт писал, что «директором АРА в Советской России является полковник У. Н. Хаскель, его секретарем — бывший американский консул в Петрограде, разведчик Д. Лерс, а его помощником — разведчик М. Филипп». Целью их разведывательной деятельности, помимо сбора военной и политической информации, является «изображение ярких страданий, переносимых русским народом».

Американцам мешали работать, не допускали их в наиболее пораженные голодом районы, а уж о «горьковском» комитете помощи голодающим и говорить нечего. Всех арестовали и сорганизовали  дело, где члены комитета обвинялись в связях с иностранными разведками, белогвардейской эмиграцией и даже со штабом повстанца Антонова. Только резкий демарш правительства США и личное вмешательство Гувера спасло членов «горьковского» комитета от расстрела, замененного высылкой за границу, куда заранее выехал сам Алексей Максимович.

Память об АРА сохранена на страницах Большой Советской Энциклопедии, где говорится, что АРА использовала своих сотрудников «для шпионской деятельности и поддержки контрреволюционных элементов. Контрреволюционная деятельность АРА вызывала энергичные протесты трудящихся масс». Вот такие мы гордые![20]


То, что у Ленина не хватило духу довести прекрасно задуманную операцию «Голод» до конца (умерло от голода «всего» 6 миллионов человек), еще раз подтвердило мрачные опасения его сообщников, что Ильич как вождь мирового пролетариата больше не годится.

Каково же было удивление всех, и справа и слева, когда Ленин снова блеснул своим неувядающим гением.

Видя полное бездействие «советского правительства» в борьбе с эпидемией голода, не выдержала Русская Православная церковь, возглавляемая патриархом Тихоном.

Начиная с 1917 г., когда «интернационалисты», охваченные золотой лихорадкой, начали вскрывать императорские гробницы, царские усыпальницы, кладбищенские склепы и даже мавзолеи святых старцев, отношения церкви с новой властью стали открыто враждебными. Ленин с первого дня начал открытую атаку на православную церковь, издав ряд декретов о лишении церкви статуса «государственной», о конфискации церковных и монастырских земель, о запрещении церкви какой-либо другой деятельности кроме «отправления культа». Однако до поры до времени, пока шла открытая вооруженная борьба с белыми, Ленину пришлось сдерживать и свои порывы, и своих людей. Церковь пользовалась огромным авторитетом у большинства русского народа и этот авторитет тяжелой гирей мог упасть на колеблющиеся весы противостояния в гражданской войне.

За более чем 900 лет своего существования Церковь накопила несметные богатства. Цари и императоры, аристократы и богатые купцы жертвовали церкви огромные суммы и ценности, одевали иконы в золотые и серебряные оклады, украшенные сверкающей россыпью драгоценных камней. Священные книги заковывались в золотые переплеты. Драгоценная церковная утварь, выполненная искуснейшими ювелирами многих поколений составляла гордость храмов, лавр, монастырей и их прихожан. Церковь вела большую общественную работу, строила бесплатные больницы, приюты, богадельни, дома призрения, школы, училища и многое другое. Христианская нравственность в дореволюционной России была не пустыми словами: бытовое убийство к началу XX века стало такой редкостью, что если оно происходило в каком-нибудь маленьком уездном городке, о нем с удивлением писали все столичные газеты.

Церковь понимала, что в данной обстановке ей надо вести себя тихо и незаметно, но не выдержала, видя, что «рабоче-крестьянское правительство» с хладнокровием Нерона взирает на голодное вымирание рабочих и крестьян.

Патриарх Тихон направил Ленину письмо, где предложил передать часть церковных ценностей для закупки хлеба в помощь голодающим. Не будем говорить о некоторой наивности Патриарха, полагавшего, что правительство, даже приняв эту помощь, использует ее для нужд голодающих.

Ленин пришел в сильное возбуждение. Письмо Патриарха он воспринял как возмутительный вызов, сделанный церковью. В извращенном мозгу вождя не было места для понимания благородных и жертвенных порывов. Любое действие он оценивал только с точки зрения беспощадного политического фехтования насмерть. Вызов был очевиден. Правительство бездействует, а потому церковь, чтобы «унизить нас, подчеркнуть свое влияние» вылезает с подобными предложениями. Она как бы нас контролирует и укоряет. Но не выйдет, хитрые попы! Не выйдет!

Спешно собрав Политбюро, Ленин зачитал послание Патриарха и заявил, что настало время покончить с церковниками. Необходимо обвинить церковь в нежелании поступиться своими богатствами для помощи голодающим, что принуждает советское правительство конфисковать все церковные ценности. Политбюро было в восторге. Тем более, что Ленин подчеркнул цель предстоящего мероприятия: пополнить партийный фонд огромной суммой «в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть и нескольких миллиардов)». Никто не знал точной суммы, что создавало дополнительный азарт, столь необходимый для решительных действий.


Пока патриарх Тихон ожидал ответа от советского правительства на свое благородное предложение, Ленин 23 февраля 1922 г. подписал декрет «Об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих».

Этот шаг восхитил всех, уже было разочаровавшихся в Ильиче, даже Сталина. Работа предстояла «адова». По стране насчитывалось около 80 тысяч христианских церквей, главным образом православных. Отряды ГПУ (так теперь называлась ВЧК) ринулись к воротам храмов и монастырей. Верующие пытались своими телами защитить драгоценные святыни. Нападавшие без каких-либо колебаний открывали огонь.

С икон срывались драгоценные оклады; золотая и серебряная утварь, включая дароносицы и паникадила XV–XVII вв., литые золотые кресты времени Иоанна Грозного и первых Романовых складывались в ящики и мешки. Выковыривались драгоценные камни, срывались переплеты с Библий, конфисковывались все найденные золотые и серебряные монеты. Пылали костры из древних икон, горели рукописные старославянские книги, Библии XIII–XIX веков, крушились алтари.

Но это было только начало.

Опомнившись от шока, вызванного ленинским декретом, патриарх Тихон обратился с воззванием ко всем «верующим чадам Российской Православной церкви» (28 февраля): «С точки зрения церкви подобный акт является актом святотатства. Мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольные пожертвования, освященных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами вселенской церкви и карается ею как святотатство».

Воззвание святейшего патриарха объявлялось с амвонов церквей, передавалось из уст в уста, расклеивалось на стенах домов, призывая народ к сопротивлению. По всей стране у храмов происходили настоящие побоища. Но безоружные верующие не могли оказать какого-либо организованного сопротивления вооруженным до зубов «чоновцам». Во многих местах толпу просто рассеивали пулеметами, а арестованных расстреливали в тот же день.

Понимая, однако, сколь велик авторитет церкви среди простых русских людей и побаиваясь всенародного восстания, власти, как всегда, прибегали к лицемерным и лживым призывам к «народу» и «трудящимся массам».

28 марта 1922 года было опубликовано правительственное сообщение:

«Правительству чужда мысль о каких бы то ни было преследованиях против верующих и против церкви… Ценности созданы трудом народа и принадлежат народу. Совершение религиозных обрядов не потерпит никакого ущерба от замены драгоценных предметов другими, более простыми. На драгоценности же возможно купить достаточное количество хлеба, семян, рабочего скота и орудий, чтобы спасти не только жизнь, но и хозяйство крестьян Поволжья и всех других голодающих мест Советской Федерации…

Только клика князей церкви, привыкших к роскоши, золоту, шелкам и драгоценным камням, не хочет отдавать эти сокровища на дело спасения миллионов погибающих. В жадном стремлении удержать в своих руках ценности любой ценой церковная привилегированная клика не останавливается перед преступными заговорами и провокацией открытых мятежей. Сохраняя по-прежнему полное внимание и терпимость к верующим, Советское правительство не потерпит, однако, ни единого часа, чтобы привилегированные заправилы церкви, облаченные в шелка и бриллианты, создавали особое государство церковных князей в государстве рабочих и крестьян».

Опубликованное обращение, пытаясь расколоть церковь и массы верующих, содержало недвусмысленные угрозы в адрес руководства Православной Церкви, как обычно, являясь лишь отголоском уже принятых в Кремле секретных решений.

Ленин был в ударе. Вернулись его былая энергия и боевой задор. 19 марта 1922 г. он направляет секретное директивное письмо членам Политбюро, руководству ГПУ, Наркомата юстиции и Ревтрибунала, готовившихся к совещанию по поводу оптимизации и координации действий различных служб в выполнении Декрета об изъятии церковных ценностей:

«На этом совещании провести секретное решение съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам поэтому расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать.

19/III-22 г. Пред. Совнаркома В. Ульянов (Ленин)».

Еще никогда, даже во времена Древних деспотий, глава государства не решался ставить свою подпись на документах подобного рода. Решительность Ленина, в подавляющем большинстве случаев лично санкционировавшего все преступления своего режима, служила предметом зависти и у Сталина, и у Гитлера. Сталин всегда с восхищением отзывался о ленинской решительности, явно подчеркивая собственную нерешительность: сам он боялся ставить свою подпись даже на приказе о взрыве кораблей Балтийского флота, мостов Ленинграда и предприятий Москвы, хотя это и диктовалось военной необходимостью.

Решительность вождя, берущего своей подписью ответственность за преступления подчиненных, имеющих право сослаться на полученный приказ, не могла не вызывать у них уважения с долей восхищения. В данном случае оказались довольны все: и те, кто, группируясь вокруг Троцкого, подумывали о бегстве из страны и могли этой акцией еще более округлить свои многомиллионные счета в западных банках, и те, кто, группируясь вокруг входившего в силу Сталина, предполагали остаться, чтобы, безбедно живя в завоеванной России, превратить ее в базу для своих предстоящих авантюр, идеологию разбоя — в государственную религию, а самого Ленина — в языческого идола новой религии. А новая религия всегда предполагает уничтожение старой.

Церкви были разграблены, как и приказал Ленин, «с беспощадной решительностью» и «в кратчайший срок». Расстреляно 40 тысяч священников, дьяконов и монахов, а также около 100 тысяч верующих, входивших в церковные «двадцатки» и общины.

Чистая прибыль составила два с половиной миллиарда золотых рублей (по очень скромной оценке робких историков эпохи перестройки и гласности). По мнению западных специалистов эту цифру следовало бы увеличить раза в три. Все-таки храмов и монастырей было очень много, а существовали они в среднем лет по 300. Помнится, что АРА, истратив 137 миллионов долларов, накормила и спасла от смерти более 20 миллионов обреченных. Советская статистика указывает, что в 1922-23 гг. хлеба за границей было закуплено на 1 (один) миллион рублей — и то на семена. Что касается закупок скота и сельскохозяйственных орудий, то их не было вообще. Куда же пошли эти несметные сокровища? Ведь если бы разделили поровну, как было обещано, только эти два с половиной миллиарда, то даже разоренная Россия смогла бы быстро превратиться в нечто богатое и цветущее, вроде Кувейта.

Николай Бухарин, самый ничтожный и трусливый из большевистских главарей, а потому громче всех искренне восхищавшийся удалью вождя революции, с восторгом вспоминал эти героические дни:

«…мы ободрали церковь, как липку, и на ее „святые ценности“ ведем свою мировую пропаганду, не дав из них ни шиша голодающим; при ГПУ мы воздвигли свою „церковь“ при помощи православных попов, и уж доподлинно врата ада не одолеют ее; мы заменили требуху филаретовского катехизиса любезной моему сердцу „Азбукой коммунизма“, закон божий — политграмотой, посрывали с детей крестики да ладанки, вместо икон повесили „вождей“ и постараемся для Пахома и „низов“ открыть мощи Ильича под коммунистическим соусом… Дурацкая страна!»


В мае 1922 г. патриарх Тихон был арестован вместе со всеми членами Священного Синода. 32 митрополита и архиепископа были расстреляны. Но под официальным словом «расстрел» часто скрывалось зверское изощренное убийство.

Киевский митрополит Владимир изуродован, оскоплен, застрелен и голым брошен на поругание.

Петербургский митрополит Вениамин, который должен был заменить патриарха в случае его смерти, превращен в ледяной столб холодной водой на морозе, а затем утоплен. Тобольский епископ Гермоген, в свое время добровольно поехавший с царем в ссылку, был живым привязан к колесу парохода и измочален лопастями. Пермский архиепископ Андроник, знаменитый в прошлом миссионер в Японии, закопан живым в землю. Черниговский архиепископ Василий распят на кресте и сожжен.

«Лихорадка на мировых биржах, вызванная резким падением цен на золото, связывается специалистами с поступлением на мировой рынок больших партий этого металла из России. Партию большевиков, правящую ныне в этой несчастной стране, вполне можно назвать „партией желтого дьявола“», — писала английская газета «Гардиан» в марте 1923 г. Ей вторила газета «Тайм»: «Покупка левыми социалистами двух шестиэтажных домов в деловой части Лондона по аукционной цене в 6 миллионов фунтов стерлингов за дом и установка за четыре миллиона фунтов стерлингов помпезного памятника Карлу Марксу на месте его погребения свидетельствует о том, что большевикам в Москве есть куда тратить деньги, конфискованные у церкви якобы для помощи голодающим. Мы только сейчас начали понимать, какой богатой страной была Россия».

Средняя Азия после нашествия монголов, Европа после «Тридцатилетней» войны, Франция после продолжавшейся 10 лет эпидемии чумы — все это, даже вместе взятое, не идет ни в какое сравнение с тем, что из себя представляла Россия после семи неполных лет власти Ленина. Большая часть русского образованного общества исчезла, погибнув или в ужасе бежав из страны. Многомиллионные массы людей, выбитые с насиженных мест террором, военными действиями и голодом рассеялись по стране. Дореволюционный немногочисленный пролетариат был полностью уничтожен. Наиболее передовые аграрники, ведущие свои хозяйства на уровне европейских стандартов, были либо перебиты, либо бежали неизвестно куда. Экономика развалилась. Некогда самый могучий в мире речной флот погиб. Гордость России — ее железные дороги были разрушены, подвижной состав уничтожен. Разрушенные церкви высились среди пепелищ памятниками погибшей цивилизации. Россия превратилась в поле, усеянное лишь мертвыми костями: нет ни протеста, ни возмущения. Все устало, все принижено и подавлено.

И главное — все было разворовано и разграблено. От вывернутых наизнанку императорских усыпальниц до вывернутых карманов всех живых и мертвых.

Величайшая афера всех времен под условным наименованием «Мировая революция» практически завершилась. Не существует цифры, способной в какой-то мере подвести денежный итог этого «мероприятия». Все национальное достояние огромной и богатой страны, которая называлась Россией, ушло в один гигантский слиток «ЗОЛОТА ПАРТИИ».

Можно было бы подумать, что наступил конец Пятисотлетней войны, что в решающем сражении, данном большевиками на всей территории страны, народ побежден окончательно и бесповоротно…


В декабре 1922 г. случилась малоприятная неожиданность. Швейцарский банк объявил ленинскому поручителю Ротштейну, что деньги основного капитала представляемой им фирмы (а представлял Ротштейн партию большевиков) по указанию владельцев (или уполномоченных ими лиц), знавших сложную комбинацию девизов и шифров, переведены на три отдельных счета с новыми девизами и шифровыми комбинациями. Деньги на личных счетах остались нетронутыми.

Старик Парвус снова продемонстрировал Ленину, что никакое дело, особенно финансовое, не терпит дилетантизма. Вождя хватил удар. Едва оправившись от него, Ленин, вопреки протестам врачей и родных, приказывает, чтобы его отвезли в Кремль, где убеждается, что все его худшие опасения подтвердились. Вскрыт сейф, откуда изъяты все «архисекретные» документы, включая банковские поручительства, чековые книжки и целая коллекция заграничных паспортов. Исчез и верный Горбунов…


Воины-интернационалисты круглосуточно несли караул вокруг роскошного двухэтажного особняка, бывшего загородного дворца великого князя Сергея Александровича, в Горках. В морозную рождественскую ночь 1923 г. они услышали страшный вой, доносящийся, казалось, прямо из-под дома. Стояла глубокая ночь, в небе светила полная луна. Щелкнув затворами своих испытанных австрийских карабинов, часовые стали сходиться на источник воя, решив, что к особняку подошли из леса волки. Но волков не было. На застекленной веранде первого этажа в кресле-каталке сидел Ленин, одетый в телогрейку и валенки. Подняв изможденное лицо к луне, он протяжно и дико выл. Злой дух взывал к своим собратьям в космосе, просясь на волю…


В трескучие морозы января 1924 г. рабочие заступами и ломами копали котлован под временный мавзолей. Ломом была пробита канализационная труба, но пробоина, схваченная морозом, не была замечена. В первую же оттепель труба лопнула, залив своим содержимым мавзолей. Узнав об этом, томившийся под домашним арестом патриарх Тихон скорбно заметил: «По мощам и елей».


ДЕНЬГИ КПСС НАКОНЕЦ-ТО НАЙДЕНЫ!

Точнее, могут быть найдены в самое ближайшее время! Как сообщило агентство «Реникса» со ссылкой на хорошо информированный источник, скоро в Москву с частным визитом прибудет из США профессор Преображенский — крупнейший специалист по золоту майя.

Господин Преображенский не делает особой тайны из своей гипотезы о возможном местонахождении золотого запаса и валютного хранилища КПСС. Сравнительный анализ захоронений майя в Южной Америке и скифских городищ в Среднем Поволжье позволил американскому профессору вывести некий обобщенный алгоритм поисков, применимый практически к любому ритуальному языческому погребению.

Вывод ошеломителен: сокровища партии большевиков, по всей видимости, хранятся… под Мавзолеем В. И. Ленина. В свете этой оригинальной гипотезы сразу становится понятным и то активное недовольство, которое крупные функционеры бывшей КПСС высказывали всякий раз, когда речь заходила о перезахоронении усопшего вождя (мумии): существующее положение, никак нельзя было нарушить.

Проф. Преображенский полагает, что подземные тайники с золотыми слитками и валютным запасом играют в Мавзолее ту же роль, что и золотые украшения индийских вождей, обнаруживаемые археологами при раскопках. Причем функцию крышки тайника, по мнению ученого, выполняет собственно гроб с телом вождя мирового пролетариата.

Газета «Литератор», №.46 за 1991 г.

«От трагедии к фарсу и снова в трагедию…»


Часть 2 ОККУПАЦИЯ

Мрачно обозревая доставшееся ему ленинское наследство, Иосиф Виссарионович Сталин имел все причины быть недовольным.

Во-первых, как никто другой, он чувствовал себя обворованным.

В самом деле, он — член ЦК, член самого первого ленинского правительства, делавший, можно сказать, самую грязную работу, мотаясь по фронтам гражданской войны, рискуя каждую минуту быть застреленным, поднятым на штыки, разорванным в клочья, был обманут.

Оказывается, пока он, утопая по колено в крови, тифозном дерьме и разбираясь попутно в непролазной грязи нововизантийских интриг, посылал в Москву со всех концов страны эшелоны с золотом и хлебом (который был временами дороже золота), его товарищи по партии за его спиной все это разворовывали, перекидывали за границу, переводили на личные счета, на счета активных акционерных обществ и благоприобретенных банков.

Нельзя сказать, что он об этом вообще ничего не знал. Знал, конечно. Но об истинном размахе не догадывался, как не догадывался и о том, что его доля (его законная доля!) будет столь до смешного мала. Оттесненный с «кремлевской кухни» и от Коминтерна на должность наркома национальностей и председателя бутафорского Рабкрина, Сталин далеко не сразу стал понимать, что же происходит в завоеванной большевиками России. Впрочем, ему только казалось, что он что-то понимает, поскольку каждый день, преподнося ему новые сюрпризы, убеждал, что понять что-либо очень трудно, если не сказать — просто невозможно.

Кончилась гражданская война, и миллионы глаз с немым вопросом глядели на Ленина: когда же будем делить «награбленное», как и договаривались, поровну?

Ленин, эффектно выворачивая пустые карманы, давал понять, что делить нечего — проклятые буржуи бежали и все с собой увезли до последней копейки.

Даже гвозди из стен повыдергивали и всю соль вывезли пароходами. А о другом и говорить нечего. Многие, оглядываясь по сторонам, верили. Многие — нет, подозревая глобальный обман.

Сталин верил, потому что знал — казна пуста как лунный кратер. Догадывался, что деньги не в казне. А где же? Этот вопрос интересовал и его самого. Но не меньше его интересовал и вопрос: а что же делать дальше? Как выяснилось, ни у кого, включая Ленина, никаких четких планов на этот счет не было и, что более всего удивительно, — никто об этом всерьез и не думал.

Дело было сделано, война выиграна, страна разграблена, население деморализовано. Настала пора исчезнуть, раствориться, сменить клички и жить, не тужа, под шум атлантического или тихоокеанского прибоя. Это была точка зрения тех, кто умел хорошо хапнуть. А таких было человек тридцать. А что делать остальным?

Объявили НЭП, чтобы перевести дух и подумать. И тут Ленин из вождя международного пролетариата неожиданно превратился в российского великодержавника и стал мечтать не о мировой революции, а о восстановлении Российской Империи в границах 1914 года. Сначала не поверили. Записи его речей секретно посылали на психиатрическую экспертизу — не рехнулся ли вождь? Там ответили, что похоже: слишком эмоционален и импульсивен в высказываниях, фразы обрываются, кругом противоречия, последовательного смысла нет. Но смысл был. И Сталин его сразу понял. Мировая революция не получилась, а следовательно, как и пророчествовал Ильич, «мы погибли». А чтобы не погибнуть, нужно построить мощнейшее государство (которое по ленинской теории должно было уже отмереть) и именно этим мощнейшим государством, как инструментом осуществить мировую революцию.

Хорошенькое дело! А где взять деньги на решение этой грандиозной задачи, если ваша команда, Владимир Ильич, распихала все национальное достояние богатейшей страны по своим карманам, которые оказались бездонными. Если ваш НЭП разлагает страну, превращая ее из депо мировой революции в огромный блошиный рынок! Если ваша хваленая гвардия «старых большевиков» погрязла в роскоши и уже решительно ничем не интересуется кроме цен на недвижимость и акции в странах капитала, любовно рассматривая заграничные паспорта, выписанные каждому на дюжину разных фамилий!

Постепенно сосредотачивая власть в своих руках, Сталин с удивлением заметил, что никто, собственно, ему и не мешал. Никто о будущем не думал, все были довольны настоящим. Работала только ЧК, переименованная в ГПУ, лениво, без прежнего задора, расстреливая человек по двести в день. Чекисты тоже чувствовали себя обманутыми. Где те несметные сокровища, которые они с дымящимися маузерами в руках пять лет свозили в центр, надеясь на свою, равную со всеми, долю. А получили дулю…

Сталин отлично использовал это обстоятельство, захватывая контроль над тайной полицией, понимая, что никакого другого органа исполнительной власти просто невозможно придумать. То, что Ленин любовно называл «большевиками», выродилось уже неизвестно во что. И как быстро — всего за шесть неполных лет!

Нельзя сказать, чтобы Ленин всего этого не видел и совсем не понимал. Еще как понимал! Но осаживал оппонентов. Не в деньгах счастье! Куда что подевалось — партия знает. А брожение общее идет, потому что мало стали расстреливать. Надо шире применять расстрелы, товарищи!

Охваченный идеей создания СССР, Ленин более всего думает о правовой основе будущего государства «рабочих и крестьян». Оно будет тем сильнее, искренне считал он, чем шире будут применяться расстрелы. В разгар НЭПа в середине 1922 года, Ленин, собрав последние силы, снова пытается вернуть себе былой авторитет и сплотить вокруг себя сторонников, подняв их на новый разбой, чтобы продолжать удерживать в слабеющих руках столь сладкие бразды неограниченной власти. Это как-то уже не вяжется с мечтами о мощном социалистическом государстве, но непоследовательность вождя уже даже перестала раздражать, а стала предметом анекдотов.

Да, кроме того, кого еще грабить? Страна и так превращена в мертвую пустыню. Но это только кажется исполнителям, а гений всегда смотрит вперед и видит гораздо лучше своих подданных.

Изучая проект будущего уголовного кодекса великой социалистической державы, представленный ему разжиревшими от плодов НЭПа чиновниками, Владимир Ильич последний раз в своей жизни почувствовал мощный прилив творческих сил и искромсал проект красным карандашом.

Какое слюнтяйство! Где революционный задор!

«Т. Курский, — в раздражении пишет Ленин своему наркому юстиции, — по-моему, надо расширить применение расстрела… ко всем видам деятельности меньшевиков, с.-р. и т. п.; найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией и ее борьбой с нами (подкупом печати и агентств, подготовкой войны и т. п.). Прошу срочно вернуть с Вашим отзывом. Ленин. 15 мая 1922 года».

Нет! Не поймет Курский. Еще решит, что дело касается только меньшевиков и эссеров. Надо ему разъяснить подробнее.

Через день, 17 мая 1922 года, Ленин направляет Курскому новое письмо:

«Т. Курский!., посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса. Набросок черновой, который, конечно, нуждается во всяческой отделке и переделке. Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.

Суд должен не устранять террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого.

С коммунистическим приветом, Ленин».

Далее Ленин, юрист по образованию, посылает собственноручно написанные три варианта новой статьи уголовного кодекса РСФСР:

«Вариант 1:

Пропаганда, или агитация, или участие в организации, или содействие организациям, действующие (пропаганда и агитация) в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к насильственному ее свержению, путем ли интервенции, или блокады, или шпионажа, или финансирования прессы и т.под. средствами, карается высшей мерой наказания, с заменой, в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу.

Вариант 2:

а) Пропаганда или агитация, объективно содействующие той части международной буржуазии, которая и т. д. до конца.

б) Такому же наказанию подвергаются виновные в участии в организациях или в содействии организациям или лицам, ведущим деятельность, имеющую вышеуказанный характер (деятельность коих имеет вышеуказанный характер)».

Как всегда, ленинское перо, обгоняя мысли вождя, пытается как можно шире охватить расстрельной петлей население завоеванной страны, принявшей, по своей извечной наивности, Новую экономическую политику большевиков за нечто серьезное и долговечное, в то время как это был очередной капкан, поставленный оккупационными властями. Сомневаясь, что Курский все поймет правильно, Ленин добавляет:

«Вариант 2б содействующие или способные содействовать», и жирно обводит этот вариант чернилами. Теперь, кажется, все правильно. Весь народ будущего государства подведен под расстрельную статью по усмотрению властей.

На следующий день, 18 мая 1922 года, на специальном заседании Политбюро ЦК РКП(б) принимается решение об увеличении примерно в три раза денежных окладов работникам ГПУ и перевод их на спецпайки закрытой сети продовольственного распределения.

Разъясняя суть новых подрасстрельных статей уголовного кодекса, в ГПУ с ленинской визой спускаются секретные директивы следующего содержания:

«…ОГПУ в настоящее время из-за проведения Новой экономической политики и правительственных соображений высшего порядка вынуждено проявлять известную пассивность. Но каждому сотруднику ГПУ должно быть ясно, что подобная ситуация может быть только временной. Поэтому ОГПУ в настоящее время должно приложить максимум усилий для выявления и регистрации наших врагов, чтобы нанести по ним, когда придет время, сокрушительный удар».

Что означает со стороны ОГПУ сокрушительный удар по врагам, никому уже разъяснять, казалось бы, и нужды не было. 17 декабря 1922 года «легендарный» чекист Петерс публикует в «Известиях» статью, где, призывая к высокой бдительности, отмечает:

«Мы не должны забывать и в условиях НЭПа, что нас окружают со всех сторон злейшие враги».

Но кто же эти злейшие враги, которых надо, «когда придет время», уничтожить всех поголовно?

Секретный циркуляр от февраля 1923 года подробно перечисляет обреченных в самом ближайшем будущем на поголовное физическое истребление:

«Политические партии и организации

1. Все бывшие члены дореволюционных политических партий.

2. Все бывшие члены монархических союзов и организаций.

3. Все бывшие члены Союза Независимых Земледельцев, а равно члены Союза Независимых Хлеборобов в период Центральной Рады на Украине.

4. Все бывшие представители старой аристократии и дворянства.

5. Все бывшие члены молодежных организаций (бойскауты и другие).

6. Все националисты любых оттенков.

Сотрудники царских учреждений

1. Все сотрудники бывшего Министерства Внутренних Дел; все сотрудники охранки, полиции и жандармерии, все секретные агенты охранки и полиции, все чины пограничной стражи и т. д.

2. Все сотрудники бывшего Министерства Юстиции: все члены окружных судов, судьи, прокуроры всех рангов, мировые судьи, судебные следователи, судебные исполнители, главы сельских судов и т. д.

3. Все без исключения офицеры и унтер-офицеры царских армий и флота.

Тайные враги советского режима

1. Все офицеры, унтер-офицеры и рядовые Белой армии, иррегулярных белогвардейских формирований, петлюровских соединений, различных повстанческих подразделений и банд, активно боровшиеся с Советской властью. Лица, амнистированные советскими властями, не являются исключением.

2. Все гражданские сотрудники центральных и местных органов и ведомств Белогвардейских правительств, армии Центральной Рады, Гетмановской администрации и т. д.

3. Все религиозные деятели: епископы, священники православной и католической церкви, раввины, дьяконы, монахи, хормейстеры, церковные старосты и т. д.

4. Все бывшие купцы, владельцы магазинов и лавок, а также „нэпманы“.

5. Все бывшие землевладельцы, крупные арендаторы, богатые крестьяне, использовавшие в прошлом наемную силу. Все бывшие владельцы промышленных предприятий и мастерских.

6. Все лица, чьи близкие родственники находятся на нелегальном положении или продолжают вооруженное сопротивление советскому режиму в рядах антисоветских банд.

7. Все иностранцы независимо от национальности.

8. Все лица, имеющие родственников и знакомых за границей.

9. Все члены религиозных сект и общин (особенно баптисты).

10. Все ученые и специалисты старой школы, особенно те, чья политическая ориентация не выяснена до сего дня.

11. Все лица, ранее подозреваемые или осужденные за контрабанду, шпионаж и т. д.»

Именно эти документы, а не жалкую записку, рекомендовавшую не выбирать Сталина «генеральным секретарем», нужно считать настоящим политическим завещанием Ленина. Если уж решили оставаться и строить Союз социалистических государств, то вот вам единственная методика, по которой вы можете этот Союз построить: Глобальная война против всех!

Тысячелетняя Российская Империя, страдавшая легкомысленной воинственностью, столь свойственной всем престарелым империям, не выдержала добровольно взятых на себя нагрузок и непредусмотренных перегрузок, рухнула и развалилась. Реанимировать ее невозможно, но можно окончательно добить и превратить в управляемый труп, скованный стальными обручами непрерывного террора и гальванизируемый с помощью нехитрого набора псевдо-марксистских заклинаний, произносимых круглосуточно от рождения до смерти каждого индивидуума, которому по каким-то причинам удалось избежать уничтожения. Энергию управляемого трупа можно направить на что угодно: на поворот рек вспять, на завоевание мира, на электрификацию всей страны, на досрочное выполнение заданий Пятилетки.

При этом и денег-то никаких не понадобится, поскольку все будут работать за «пайку», которую можно соответственно отрегулировать в зависимости от объема и качества производимой работы и выполняемых заданий. Это дает возможность создать огромные трудармии и несметные полчища «пролетарских батальонов», которые просто затопят Европу и весь мир, обеспечив победу социализма в мировом масштабе. Все это просто и понятно. Но для осуществления подобной схемы понадобится огромная армия «управляющих», а практика уже показала, как быстро эта «армия», разлагаясь от роскоши, перестает вообще чем-либо заниматься, пуская все дела на самотек, без всякого сопротивления все глубже погружаясь в сладкое болото коррупции. Следовательно, надо создать новую армию «управляющих», своего рода штаб «оккупационной администрации», огражденных от работ непроницаемой завесой секретности, непреодолимой стеной личных привилегий, но отвечающих головой за свои действия, слова и даже мысли перед вождем.

Но на все это тоже нужны деньги и немалые. А где они?


Еще с 1922 года Сталин пытается расследовать пути ухода из России на запад огромных сумм, составляющих некогда национальное достояние России. Но аппарат бывшего ЧК еще не в его руках. Следствие ведется тайно и сверхосторожно, не принося фактически никаких результатов. Найденные кончики золотых ниток быстро обрываются в фантастических лабиринтах международных банков. Если и удается найти каналы, которые некогда забирали золото из России, то каналы, по которым оно поступало на мировой рынок уже найти невозможно. И нет таких людей, которые могли бы разобраться во всех движениях тысяч банковских щупалец, охвативших своими объятиями весь мир.

Пока в Москве били в барабан всемирной пролетарской, тихо и незаметно произошла всемирная финансовая революция, подготавливающая мировую гегемонию той страны или группы стран, которые более разумно используют предоставленные этой революцией политические и экономические возможности. Знали ли об этом те, кто захватил власть в России в октябре 1917-го года? Сталин был среди них, но он ничего не знал, хотя нутром старого уголовника чувствовал что-то неладное. Отсутствие самого элементарного политического и экономического образования не давало ему возможности провести хотя бы поверхностный анализ происходящего. Да и времени не было.

А остальные? Знали или нет?

Что знал сам Ленин? Скорее всего, не более остальных, став жертвой тех, кто ловко сыграл на его болезненных фантазиях. Ленин, да и никто из его ближайшего окружения никогда не были откровенны со Сталиным. Презрительные взгляды и снисходительные ухмылки — вот все, что он от них получал. Еще хорошо, что с неимоверными усилиями и риском удалось перебазировать и укрыть часть ценностей Гохрана, используя при этом резкие противоречия в верхушке ГПУ. Но ГПУ — это организация, которой доверять нельзя. Найдет ли ГПУ то, что спрятано? Это еще вопрос.

Смерть Ленина развязала руки. То, что Ильич унес с собой в могилу, пусть остается на его совести. Но с его ближайшими сообщниками мы разберемся. Разбираться прошлось в смертельном клубке кремлевских интриг, где ничего нельзя было загадывать даже на половину дня.

Казалось, что могущественные соперники из старой большевистской гвардии сотрут «недоучку семинариста», как говаривал Троцкий, в пыль, да так, что о нем никто и не вспомнит.

Теоретически так оно и должно было случиться, но на практике оказалось, что все они уже давно не бойцы. Не только от борьбы отвыкли, но даже и работать отучились. И в России оставаться не хотели, в Европу ехать опасались. Не та стала Европа, которую они знали до первой мировой войны, совсем не та. Не сладко бы им там пришлось с привычками, приобретенными за семь лет российского беспредела. Только Троцкий еще проявил какую-то твердость. Решил уехать. Устал от пустых дискуссий, кого следует уничтожить в первую очередь, а кого затем.

Следует ли бойцам трудармий что-то платить или просто держать на пайке? По ленинскому плану предстояла такая долгая и кровавая работа, что дух захватывало, а сил уже не было. Лучше спокойно жить на Западе, тратя от души награбленные миллионы долларов. Сталин только обрадовался подобным настроениям потенциально самого опасного соперника. Оформили ему высылку за границу за уклонение от генеральной линии партии и с удовольствием выпустили вместе со всем архивом. Пусть себе тихо спокойно работает над теорией перманентной революции. Но глаз с него уже не спускали. Меченый атом, может, и приведет к следам похищенных драгоценностей. А когда поняли, что не приведет, то и прихлопнули как муху.

К моменту высылки Троцкого шеф ОГПУ Генрих Ягода уже представил Иосифу Виссарионовичу номера личных счетов и сумм, находящихся на этих счетах, всех тех, кто нагрел руки на небывалом в истории разбое, именуемом Великая Октябрьская Социалистическая Революция. Только номера своего собственного счета Ягода не назвал, наивно полагая, что он у товарища Сталина является единственным источником информации. Позднее Ягода его назовет, но будет уже поздно.

Все выжмет из них Сталин до последнего цента. Харкая кровью отбитых легких, выплевывая выбитые зубы, все они, прежде чем получить пулю в затылок, «добровольно» переведут деньги из западных банков в Москву. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Менжинский, Ганецкий, Уншлихт, Бокий — всех не перечесть.

Сталин не забыл никого. Даже Ленина. Лично объяснил Надежде Константиновне, что ее ждет, если не вынет деньги вождя мирового пролетариата из швейцарского банка. На завтра же все забудут, что она была женой Ленина и является его вдовой, а будут считать вдовой Землячку — ту самую Землячку, которая с Бела Куном вывозила золото из Севастополя. Сломалась Надежда Константиновна, все сдала. А вот Землячка оказалась настоящим молодцом. Все сделала добровольно и о Бела Куне напомнила. Ох, как тому не хотелось деньги-то отдавать! Три дня били, но выбили все до последнего гроша, а затем пристрелили.

Со всеми «интернационалистами», пребывающими в иллюзии полной безнаказанности, быстро разобрались, не церемонясь. Достали и тех, кто думал отсидеться за границей, тратя на себя деньги, предназначенные для мировой революции. Только нескольким американцам удалось скрыться, но о них так потом никто и не слышал.

Стекались деньги в Москву, но, увы, только с личных счетов. А это была капля в море. Мало было. На великие сталинские планы строительства новой империи нужно было гораздо больше. Рыскало по миру ОГПУ и ее преемница НКВД в поисках несметных сокровищ, названных Лениным «Золотом Партии». Искало «Золото Партии» и гестапо, выбивая душу из арестованных банкиров. Душу выбивали, но золота не нашли.

Куда же оно делось? На что пошло?

Трудно сказать точно, но ряд исследователей полагает, что именно «Золото Партии» вывело Соединенные Штаты из глубочайшего Экономического кризиса 20-х годов, обеспечив экономический бум последующих лет «Нового курса» президента Рузвельта. Еще никем не написана финансовая история мира, поскольку финансовые тайны, в отличие от государственных и военных, не раскрываются в ходе истории, а становятся еще более непроницаемыми…


Методы, с помощью которых товарищ Сталин строил свою державу на пепелище уничтоженной России, общеизвестны. Не было, казалось, преступления, на которое не способен был бы «вождь всех народов». Миллионы и миллионы расстрелянных и превращенных лагерную пыль. Педантичное и последовательное выполнение всех заветов Ленина. Достаточно взглянуть еще раз на приведенный выше «список обреченных», чтобы убедиться в том, насколько Иосиф Виссарионович был верным учеником Ленина, следуя духу и букве заветов своего учителя и не позволяя себе в сущности никаких импровизаций и отсебятины. Он был слаб в теории социализма и сознавал это. Поэтому к началу 40-х годов, если кто-нибудь из указанных в списке категорий населения и был еще жив, то только за колючей проволокой.

Можно бесконечно говорить о кровавых делах Сталина, но надо отдать ему и должное. В отличие от Ленина, который умел только разрушать, а жизнь показала, что созидательной работы вождь мирового пролетариата не знал и знать не хотел, тяготился ею и умер, так ничего и не создав, товарищ Сталин всю свою энергию направил как раз на созидание.

Он не разрушал государство, а создавал его. И, следовательно, был заинтересован в притоке ценностей в страну, а не наоборот. Прежде всего, он создал коммунистическую партию большевиков или ВКП(б), поскольку та партия, которую создал Ленин, Сталина совершенно не устраивала.

Крикливая лохмато-бородатая банда в кожанках, жадная и вечно пререкающаяся с руководством, связанная бесчисленными нитями с не менее темными зарубежными организациями, постоянно мечтающая перенести центр мировой революции из такого некультурного и грязного места, как Москва, куда-нибудь в Берлин или Париж, куда они под тем или иным предлогом катались по два-три раза в год — такая партия могла уничтожать и грабить, но построить что-либо серьезное — даже концлагерь — не могла. А потому должна была уйти со сцены и уйти быстро, оставив только кусочек своего названия новой партии, которую товарищ Сталин мыслил создать наподобие ордена меченосцев, но с гораздо более строгой дисциплиной.

Быстрый уход одной партии и замена ее другой мог осуществиться и осуществился единственно возможным способом: ленинская «гвардия» молниеносно  улетела в небытие через трубу крематория, напоследок сказав о себе всю правду на открытых московских процессах, продемонстрировав на весь мир свою высокую принципиальность и бойцовские качества. Места ушедших заняли новые, специально и тщательно подобранные Сталиным люди.

Работу по сколачиванию своей орденской элиты Сталин начал еще при жизни Ленина, возглавляя секретариат ЦК. Если в 1924 году в сталинской картотеке числилось около 3500 должностей, замещение которых должно было осуществляться через ЦК и около 1500 должностей, замещаемых ведомствами с уведомлением Учраспреда ЦК, то 1925 году таких должностей было уже около 25 тысяч, представляющих платный, освобожденный партийный аппарат: по одному освобожденному парторгу на каждые сорок коммунистов.

В том же 1924 году Учраспред слился с Оргинструкторским отделом ЦК, образовав Орграспредотдел, ставший фактически главным отделом в аппарате ЦК. Этот новый отдел, во главе которого Сталин поставил Кагановича, стал формировать не только партийную, но и государственную номенклатуру, произведя с конца 1925 года по 1927 год 8761 назначение. В 1930 году Орграспред был снова разделен на два отдела:

Оргинструкторский, занимавшийся назначениями и перемещениями в партийном аппарате, и Отдел назначений с рядом секторов (тяжелой промышленности, легкой промышленности, транспорта, сельского хозяйства, советских учреждений, загранкадров и пр.), ведавший вопросами формирования номенклатуры в аппарате создаваемой империи.

Если настольной книгой Ленина была монография Густава Лебона «Психология толпы», которую вождь мирового пролетариата всю исчиркал своими пометками и восклицательными знаками, то Сталин толпой уже не интересовался, разделив свои интересы между классическим исследованием Никколо Макиавелли «Государь» и фундаментальной работой адмирала Мэхэна «Господство на море».

Увлечение именно этими книгами уже погубило кайзера Вильгельма и императора Николая, но развило в них умение мыслить военными категориями, чего, видимо, добивался и Сталин, впервые применив термин «командный состав партии».

«В составе нашей партии, — указывал вождь всех народов, — если иметь в виду ее руководящие слои, имеется около 3–4 тысяч высших руководителей. Это, я бы сказал, — генералитет нашей партии. Далее идут 30–40 тысяч средних руководителей. Это — наше партийное офицерство. Дальше идут около 100–150 тысяч низшего партийного командного состава. Это, так сказать, наше партийное унтер-офицерство».

Военно-иерархическое мышление будущего Генералиссимуса пронизывало сверху донизу весь процесс создания новой номенклатуры, скованной железной дисциплиной и готовой на все по одному движению бровей или усов своего вождя.

От ленинской «гвардии» у новой элиты, если что и осталось, то только полное презрение к народу и его интересам, но зато появились и качества, которые, как ни крути, а следует признать положительными. Если ленинскую «гвардию» более всего интересовали вопросы личного обогащения, и она занималась ограблением страны, демонстрируя исключительный беспредел и не неся по существу никакой ответственности ни перед законом (которого просто не существовало), ни перед вождем (который подобное поведение просто поощрял), то сталинская номенклатура была сразу же поставлена совершенно в другие рамки.

Вознесенная продуманной системой привилегий на уровень жизни, немыслимый для народа, превращенного ленинскими грабежами поголовно в нищий пролетариат, имея над этим народом фактически неограниченную власть, сталинская элита прекрасно осознавала собственное ничтожество, ибо в любой момент каждый: от секретаря захолустного райкома до члена Политбюро, Генерального комиссара госбезопасности или маршала мог быть застрелен прямо в кабинете, забит сапогами в подвале НКВД или превращен в «петуха» на каком-нибудь из бесчисленных островов ГУЛАГа.

Понимание подобных вещей по простой схеме «сегодня жив, завтра — нет» очень ограничивало аппетиты номенклатуры, сводя к минимуму коррупцию и алчность, направляя энергию на нужды государства и партии. Под понятиями «государство и партия» имелась в виду опять же номенклатура, которая именно так себя и ощущала, чего в конечном итоге и добивался Иосиф Виссарионович.

Закалка номенклатуры началась еще в эпоху страшного голода, порожденного коллективизацией. Около райкомов партии, где находились спецстоловые, собирались умирающие от голода крестьяне и опухшие, кричащие от нестерпимого голода дети. Входы в райкомы, естественно, круглосуточно охранялись милицией и солдатами ГПУ, но через открытые окна столовой неслись запахи, сводящие с ума умирающих от голода людей.

В этих столовых по исключительно низким, почти символическим ценам продавались: белый хлеб, мясо, птица, экзотические фрукты и различные деликатесы, сами наименования которых народ забыл с 1917 года. Даже обслуживающему персоналу этих столовых полагался так называемый «Микояновский паек», содержащий двадцать наименований различных продуктов. А вокруг этих спецоазисов роскоши свирепствовали голод и смерть.

Поначалу многие работники партаппарата не выдерживали и из фондов райкомовских столовых начинали кормить собиравшихся у окон спецстоловых погибающих людей, главным образом, конечно, детей. Столь мягкотелых немедленно снимали с должностей и они исчезали неизвестно куда, но из номенклатуры — навсегда.

С высот ЦК до уровня райкомов была спущена совершенно секретная инструкция, где говорилось: «Самое страшное, если вы вдруг почувствуете жалость и потеряете твердость. Вы должны научиться есть, даже когда кругом все будут умирать от голода. Иначе некому будет вернуть урожай стране. Не поддавайтесь чувствам и думайте только о себе».

Однако и подобную инструкцию следовало понимать правильно. Но не все были способны это понять.

В районных и областных центрах в разгар голода местные партийные секретари и прочие номенклатурные деятели стали закатывать неприкрытые оргии с фонтанами шампанского и прочими старыми купеческими шутками вроде: кто за один присест съест годовалого барашка, нашпигованного перепелами. Таких, правда без особого шума, арестовывали и расстреливали для назидания прочим. Кого за это не расстреляли сразу, тому эти оргии припомнили в 1937 и последующих годах.

Воспитываемая в подобном духе номенклатура, хотя и осознавала свои потенциально беспредельные возможности, но, сжав зубы, старалась держаться в установленных Сталиным рамках.

Исключений почти не было. Жена Калинина по инерции ленинского беспредела взяла из Гохрана соболью шубу, принадлежавшую расстрелянной императрице, и в итоге получила возможность хорошо подумать о своем поступке в течение долгих лет, проведенных в заключении.

Жена Молотова считала, что она вполне имеет право взять из Гохрана свадебную корону императрицы Екатерины II и подарить ее жене американского посла, но тоже оказалась в тюрьме. Могущественные мужья, находящиеся на самой вершине партийно-государственной элиты, ничем не могли помочь своим женам, вся беда которых заключалась не столько в их алчности, сколько в неправильном понимании обстановки. Все, что они считали своими законными трофеями, Сталин считал принадлежащим государству, и каждому члену номенклатуры постепенно становилось ясно, на что он имеет право в соответствии со своим статусом, за пределами которого был уже смертельный риск.

Даже всесильный Лаврентий Берия, охотившийся за девочками прямо на московских улицах, не подозревал, что на него уже открыто уголовное дело, все его жертвы фиксируются, и в итоге, если что и удалось предъявить арестованному после гибели вождя шефу тайной полиции, то лишь многотомное дело по многочисленным эпизодам изнасилования. За что и расстреляли. И хотя это произошло уже после смерти Сталина, дело явно было готово еще при жизни генералиссимуса.

Ленин как-то в порыве вдохновения сказал: «Все наши планы говно! Главное — подбор кадров!» Видимо, вождь мирового пролетариата, обдумывая в последние годы жизни возможность построения социалистического государства, также хорошо понял, что с теми кадрами, которые его окружали, построить ничего не удастся. А грабить уже было некого. Разве, что нэпманов, но те еще недостаточно обросли жирком, чтобы представлять интерес для ненасытной ленинской «гвардии».

Только Сталин сумел правильно понять все гениальные задумки Ильича, блестяще в течение всего своего тридцатилетнего правления используя ленинское наследие в качестве плахи для своего топора.

Но если спросить себя, что же оставил ему Ленин, кроме методики построения первого в мире социалистического государства и туманных пророчеств о неизбежности войн в эпоху империализма — постоянного детонатора всемирной пролетарской?

Пустую казну, дезорганизованную и совершенно не боеспособную армию, расколотую, разложенную и на глазах деградирующую партию, разграбленную и распятую страну с темным, забитым, деклассированным и, что возможно, самое главное, неграмотным населением, у которого уже тогда само слово социализм ассоциировалось с пулей в затылок.

Что еще? Разрушенная до основания промышленность, приведенная в полный хаос финансовая система, парализованный транспорт, почти полностью уничтоженная квалифицированная рабочая сила и частично уничтоженная, частично рассеянная по всему миру интеллигенция. Мертвые фабричные трубы, проржавевшие, оледенелые паровозы, брошенные, полузатонувшие корабли, легионы бродяг в лохмотьях, уголовный террор в городах, спокойно сосуществующий с террором государственным. НЭП немного оживил торговлю и сферу обслуживания. Но кому нужна сфера обслуживания в такой обстановке?

И только ЧК-ГПУ, как основная опора режима, еще сохранила более-менее хорошую форму, с удовольствием выполняя завет Ильича о перманентном государственном терроре, быстро понявшая, что и новый вождь не оставит их без внимания. Новый вождь хорошо обеспечил их работой, но и трудовой стаж определил каждому не более 10 лет. Ибо задуманное Сталиным государство превратилось в неизвестно куда идущий корабль, котлы которого способны были вырабатывать энергию только от постоянно бросаемых в топку человеческих жизней — тысяч, миллионов, десятков миллионов.

И кочегары-чекисты, работая у топок круглосуточно с упоением и энтузиазмом, окончив вахту, также превращались в топливо для котлов огромного корабля, несущего на своих бортах неповторимо великолепный лозунг: «Учение Ленина всесильно, ибо оно верно!» Этот великий лозунг обладал магией оборотня, ибо прочитанный не глазами, а сердцем, звучал еще более убедительно: «Учение Ленина верно, ибо оно всесильно!» И наплевать, что в исходной фразе имя Ленина не должно было звучать! Главное, что «всесильность» учения зависела только от «качества и количества» их работы!

Сколько их, сверкая золотом погон, синевой петлиц, хромом начищенных сапог, скрипя новыми портупеями, спускались в страшную кочегарку, не понимая, что им уже никогда не выйти на верхнюю палубу; что они сами не более, чем топливо для котлов. Все топливо. В этом и заключалась неземная мудрость как вождя мирового пролетариата, так и его скромного ученика — вождя всех народов.

Но топки пылали, котлы давали пар, и корабль шел, хотя и не известно куда, но набирая скорость.


5 декабря 1931 года в самом центре Москвы был торжественно взорван величественный Храм Христа Спасителя — символ старой России, ее наиболее почитаемая святыня, строившийся более 40 лет в царствование четырех императоров. Гром этого взрыва должен был показать всему миру, что тысячелетняя Российская Империя уничтожена навсегда, и что уже поднялся на ноги и стал действовать ее оживленный труп, получивший название Союз Советских Социалистических Республик.

Именно эту дату[21] можно считать началом самостоятельной деятельности Сталина, когда он, стряхнув с себя «ленинскую гвардию», НЭП и все прочее, доставшееся в наследство от великой смуты 1917 года, повел реанимированный труп по начертанному им пути. Прошло 10 лет — микросекунда в масштабе истории — и ошеломленный мир с ужасом, смешанным с восхищением, вынужден был признать, что стал свидетелем чуда. И хотя это чудо было очень милитаризировано, но от этого оно отнюдь не становилось менее впечатляющим.


В это время под ружьем уже находились 303 дивизии. 23 тысячи танков, включая невиданные еще в мире бронированные чудовища с дизельными, а не бензиновыми моторами, находились в боевой готовности; сводились в стальные, всесокрушающие армады 17 тысяч самолетов, включая модели, по меньшей мере, не уступающие лучшим западным образцам. Плотными строями бесчисленных эскадрилий бороздили они небо, элегантно перестраиваясь на лету в огромный лозунг: «Слава великому Сталину!»

40 тысяч артиллерийских стволов и секретные реактивные минометы готовы были смести все, что лежит на дороге к победе коммунизма в мировом масштабе.

220 подводных лодок — больше, чем у всех стран в мире, вместе взятых, эскадры новейших эсминцев и крейсеров, строящиеся в лихорадочной спешке суперлинкоры наглядно давали понять стареющим морским державам, что солнце их славы давно прошло свой зенит.

Круглосуточно работали заводы, выплавляющие сталь и чугун любых марок, не гас свет в бесчисленных конструкторских бюро, лабораториях, научноисследовательских институтах, разрабатывающих новые виды оружия и вплотную подошедших к секретам ядерного огня и реактивного движения.

Откуда все это началось? Откуда появились сотни тысяч, миллионы инженеров, исследователей, конструкторов, летчиков, штурманов, механиков, водителей танков, командиров кораблей, флотских штурманов, электриков, минеров, артиллеристов, инженеров-механиков надводного и подводного флота, специалистов по металлургии сверхпрочных сплавов, сверхпроводимости, плазме, радиотехнике и радиолокации? Они же не выросли на деревьях.

В 1913 году ни одного из подобных категорий военных и гражданских специалистов не было и в помине. Почти никого, не считая единиц, не было и в 1930 году. И вот — всего за 10 лет — они появились, и в таком количестве, что составили инфраструктуру мощной военно-индустриальной империи. А всего 10 лет назад многие из них даже не знали грамоты.

Речь идет не о том, какой ценой и для чего все это создавалось, а о том, как это возможно было создать за столь короткий срок! Подобно былинному богатырю, бросающему горсть земли с криком: «Встань, рать несметная!» и наблюдающему, как из-под земли вырастают миллионы уже обученных, экипированных и вооруженных воинов, Сталин мог с явным удовлетворением поверить в свою способность творить чудеса.

Энергия миллионов сожженных в топке социализма человеческих существ трансформировалась в кипучую работу. Сталин и созданная им партия новых «меченосцев» продемонстрировали свою организационную мощь и невероятную работоспособность. В течение этого времени было взорвано и уничтожено более 60 тысяч храмов, но построено примерно такое же количество стадионов и домов культуры. Постоянно набирающий силу террор оттачивал дисциплину работы и быта. Почти все партийное «офицерство», включая и «генералитет», методично уничтожалось или бросалось в жернова ГУЛАГа, заменяясь новым, еще более беспощадным и преданным вождю.

Номенклатура цементировалась, возводя непроницаемую стену между собой и уничтожаемым народом. Секретность жизни номенклатуры уже была возведена в ранг наиболее охраняемой государственной тайны. Простое любопытство по поводу того, как живут, едят и работают «вожди», как правило, заканчивалось для простого человека расстрелом, поскольку единственным побудительным мотивом для подобного любопытства считалось желание организовать теракт на жизнь какого-либо руководителя.

Диктатура пролетариата, о которой очень невнятно говорил Маркс, превратилась в диктатуру номенклатуры над народом, поголовно превращенным в пролетариат в самом прямом смысле этого слова — лишенный собственности и юридических прав, делающий работу по усмотрению хозяина и получающий за работу ровно столько, чтобы не умереть с голоду или умереть с голоду, если так решит хозяин.

В принципе, в подобном воспитании рабов ничего хитрого не было. Как мы уже упоминали, методику разработали еще в глубокой античной древности. Хитрость была совершенно в другом — заставить рабов хором да еще в упоении петь песню: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» А уж в этом отношении была проведена такая гигантская работа, по сравнению с которой строительство пирамид выглядит игрой в детской песочнице.

Но на какие же средства и во имя чего была проделана подобная, космическая по масштабам, работа?


Получив от Ленина в наследство пустую казну (Все советские историки с этим согласны. Сталин принял страну в тяжелейшее время — казна была пуста. Эти историки только почему-то помалкивают: а куда же подевались несметные сокровища старой России?), Сталин приложил немало сил, чтобы ее наполнить.

Еще в 1919 году Ленин создал «алмазный» и «золотой» фонд Политбюро, распределенный поровну между его членами. Назначение «фонда» было таково: в случае военной катастрофы члены Политбюро, захватив свою долю, пробиваются за границу и используют «фонд» для обустройства на первое время. Обстановка могла быть непредсказуемой: невозможность связаться с банками и друг с другом, враждебная агрессивность местных властей и тому подобное.

Ведь речь шла не о Западной Европе или США, где, возможно, не удалось бы скрыться, а о разных экзотических странах вроде Аргентины, куда, например, собирался Бухарин. Однако сразу же стало ясно, что золота с собою много не увезешь — тяжелое, а вот алмазов и бриллиантов можно было захватить много больше и на гораздо большую сумму. Поэтому золото постепенно перекочевывало в западные банки, а бриллианты оставались в «фонде».

Еще при жизни Ленина Сталин, став секретарем ЦК, изъял из «фонда» все алмазы и передал их на «ответственное» хранение вдове Свердлова Клавдии Новгородцевой, которая и набила ими четыре огромных ящика массивного старинного комода и сундук средних размеров.

Вдова жила тихо, незаметно и нигде на работала. Другие «товарищи», знавшие о перемещении, не прожили и суток. Члены Политбюро попробовали устроить скандал, обвиняя Сталина чуть ли не в тривиальном воровстве. Будущей вождь всех народов, пряча усмешку в своих знаменитых усах, объяснял, что алмазы перемещены в целях гарантирования их сохранности — уж больно здорово воруют в Гохране, не уследишь. Это, во-первых. А во-вторых, никаких объективных предпосылок на то, что в обозримом времени придется бежать за границу и развертывать там подпольную или иную деятельность, не существует. Если кто-нибудь из товарищей желает выехать за границу «на постоянное место жительства», то пусть, как и положено, объявит об этом на Политбюро, вопрос будет обсужден и в случае принятия положительного решения уезжающий получит свою долю. Хотя лично он, Сталин, против. Поскольку свою долю они уже получили и спрятали, где хотели, а фонд «Политбюро» не является личным, а существует для конкретной организационной работы в условиях подполья.

На вопрос: «Кто так приказал?», Сталин, пыхнув трубкой в лицо вопрошавшего Зиновьева, ответил: «Я приказал!» Желтые огоньки в сталинских глазах вызвали у Зиновьева сильное сердцебиение, от которого шефу Коминтерна не удалось избавиться до самого расстрела.

Спровадив для начала в могилу Ленина, Дзержинского и Фрунзе и заместив вакантные посты собой, Ягодой и Ворошиловым, Сталин в ходе осуществления своих грандиозных замыслов постоянно думал о золоте. И как все остальное, мысли Иосифа Виссарионовича немедленно воплощались в конкретные дела.

По линии ЦК номинальный шеф ГПУ Менжинский был вызван в Центральную Контрольную Комиссию, где ему был задан ряд вопросов, касающихся его многогранной деятельности на чекистском и дипломатическом поприще с 1917-го по 1920 год. Вопросы начались с пустяков, связанных со спартаковским движением в Германии, но как-то незаметно перешли на огромные суммы, которые прошли в западные банки через руки заместителя «железного Феликса».

У Менжинского случился сердечный приступ. Это было очень кстати, так как позволило упрятать его без лишнего шума — по состоянию здоровья — под домашний арест, где следствие перешло непосредственно к Ягоде и подчиненным ему лечащим врачам. Была устроена для освежения памяти и очная ставка с Иоффе, которому порекомендовали навестить «старого, больного друга». Навестив друга, Иоффе вернулся домой и застрелился. Это было явное упущение в работе ГПУ, о чем Иосиф Виссарионович с укоризной заметил Ягоде. Тот пообещал, что подобные проколы больше не повторятся и даже сам не застрелился, когда пришел его черед.

Только Ганецкий выразил конкретное желание смыться за рубеж. Ему уже было разрешили, но неожиданно его жена, а затем и сын оказались арестованными. Ганецкий, между тем, чуть ли не каждую неделю навещал своего «старого, партийного товарища» Менжинского, содержащегося на подмосковной даче, все подступы к которой стерегли его собственные подчиненные, поскольку Менжинский оставался главой ГПУ, а Ягода числился одним из его заместителей.

За четыре месяца подобных посещений Ганецкого было не узнать: он стал совершенно седым, здоровье его надломилось, и когда его расстреляли вместе со всей семьей, все деньги с личных счетов, как его самого, так и всех его друзей, включая Ленина, были уже сняты и возвращены в Москву.

Вместе с тем ГПУ пыталось найти Парвуса. В 1924 году пришло известие о его смерти в Швейцарии, но в это никто не желал верить, поскольку существовало слишком много свидетельств, говорящих о том, что Парвус просто еще раз сменил имя и исчез. Чтобы облегчить поиски отца, был арестован сын Парвуса, работавший в НКИДе под фамилией Гнедин. Папу так и не нашли, что спасло сына. Его не хотели расстреливать до очной ставки с отцом, а потому ему удалось спастись, просидев в тюрьме до самой смерти Сталина.


В то же время Ягода запустил небывалую по своей многослойности глобальную операцию, широко известную под кодовым наименованием «Трест». Что в действительности представлял из себя «Трест», никто не разобрался до сих пор.

Покойный Василий Шульгин, не любивший говорить на эту тему, как-то все-таки заметил, что «„Трест“ — это измена, поднявшаяся в такие верхи, о которых вы даже не можете и помыслить». В операцию были задействованы все наличные оперативные силы ОГПУ, как внутри страны, так и за рубежом. Шла непонятная тайная и жестокая война между разными отделами сталинской тайной полиции с внедрением в структуры смежных отделов (которые территориально находились на одном этаже, через коридор или, в крайнем случае, на соседнем этаже одного здания) своих сотрудников, с выдачей засветившихся «смежников» белой контрразведке или европейским органам правопорядка; с безжалостным уничтожением конкурентов в многочисленных разборках от Москвы до Парижа; с настоящими и фальшивыми окнами на границе; с немыслимой чехардой двойных, тройных и четверных агентов.

Видимо, руководство ОГПУ само запуталось в этой игре, поскольку ни один из участников этой операции не пережил 1937-го года, если не считать двух английских и одного немецкого разведчика, которым под крышей «Треста» удалось внедриться в НКВД и оставить интересные воспоминания.

Целей у «Треста», судя по всему, было несколько. Не все они очевидны, а некоторые пока даже трудно сформулировать. Но одна из целей совершенно ясна: выйти на белогвардейское золото и на источники финансирования с подключением групп «Треста» к этим источникам.

Параллельно шел поиск золота левых эсеров, которые в течение примерно 15 лет грабили банки России и Европы. Похищения Бориса Савинкова и генерала Кутепова, происшедшие почти в одно время, говорят сами за себя.

В это же время агентура ОГПУ через француза-посредника приобрела в Париже частный банк, который быстро разросся и стал знаменитым «Евробанком» — самым крупным иностранным банком в столице Франции. Самое пикантное в этой истории то, что этот банк первоначально был основан русскими эмигрантами и на его счетах фактически лежало все золото белого движения, постепенно перекачиваемое в Москву.

Менее романтичные, но не менее серьезные мероприятия проводились и внутри окруженной колючей проволокой страны. Еще по инерции ленинских времен перемещались на запад ценности из богатейших музеев России, но вскоре этому был положен конец.

Очевидная реверсивность сталинской политики в свете выдвинутого лозунга о возможности построения социализма в одной стране, если и не меняла, то значительно совершенствовала старые ленинские методы грабежа населения. Давно ушли в прошлое повальные обыски, когда вооруженные отряды врывались в квартиры в поисках золота и драгоценностей. Весь этот шум со стрельбой и криками уже не мог дать нужных результатов, поскольку подавляющее большинство людей уже было обчищено до нитки, а если у кого-то еще сохранились «остатки прежней роскоши», то запрятаны они были так, что никаким обыском зарытые в землю или замурованные в стены ценности обнаружить было невозможно.

Все было проделано просто и элегантно. Инспирировав в стране страшный голод, унесший в могилу миллионы людей, власти открыли во многих городах так называемые «Торгсины», где можно было купить кое-какие продукты (не Бог весть что: макароны, жиры, крупу и пр.), но только за золото и иностранную валюту. Люди сами отрывали свои клады и несли в «Торгсины», где их уже ждали сотрудники ГПУ с вопросами: откуда у них золото или валюта, когда и то, и другое давно было приказано сдать. Визит в «Торгсин», как правило, означал обыск в тот же день и арест с последующим освобождением в случае добровольной сдачи золота и валюты.

В разгар этих событий окончательно прихлопнули и НЭП. Во всех крупных городах страны «нэпманов» вызвали в ГПУ и сделали им сообщение, видимо, директивно согласованное, а потому и попавшее в историю: «Господа, вы копили золото на черный день. Черный день настал! Сдавайте его государству». Некоторые, поняв серьезность момента, по принципу — «жизнь — дороже», сдали все сразу. Колеблющихся в разных местах убеждали по разному. Некоторым даже читали лекции по политэкономии социализма, уверяя, что «каждый гражданин станет богаче, сильнее и свободнее, если единственным владельцем золота в стране станет могучее социалистическое государство».

Хотя эти лекции, само собой разумеется, читались в тюрьмах, где содержались колеблющиеся, убедить удалось немногих. Большинство продолжало откровенно не верить в экономическую рентабельность социализма. Не убедив словом, стали убеждать делом. Там, где это было возможно, держали несчастных «нэпманов» в камерах, где воздух был нагрет до 60 градусов, не давая им воды; в других местах использовались камеры с нулевой температурой и водой по щиколотку, а там, где подобные сложные методы не умели или не хотели применять, просто били смертным боем. Лишь немногие предпочли умереть, не отдав ничего. Большинство сдалось и отдало все, что удалось накопить за краткий период Новой экономической политики.

Но было уже слишком поздно, поскольку подобное упорство вызвало у работников ГПУ вполне справедливое подозрение в искренности их подопечных: а все ли сдано? Даже если было и все сдано, доказать это было совсем непросто, если не сказать — невозможно. Изощрялись методы пыток и ручейки золота продолжали литься в социалистическую казну.

В завещании-инструкции, оставленной Лениным родным органам ГПУ, помнится, в разделе «Тайные враги советского режима» в разделах 4 и 5 значились: все бывшие купцы, владельцы магазинов и лавок; все бывшие владельцы промышленных предприятий и мастерских; все бывшие землевладельцы, крупные арендаторы, богатые крестьяне. С этими категориями подданных социалистического государства разбирались примерно такими же методами, что и с «нэпманами», только лекции по политэкономии социализма им не читали. На уверения, что «у меня, мол, все отобрали еще 1918 году», посмеивались: «Так уж все отобрали? А если подумать? Вспомните-ка, чего где спрятали, закопали, замуровали? Не помните? Вспомните! Время есть».

Вспоминали и гибли. Держались до конца — тоже гибли. Ибо на гибель они были обречены, а если что при этом еще и государству сдавали, то это было просто прекрасно. Хуже было другое. Не было никакого контроля над огромной армией следователей и дознавателей из ГПУ, и сколько при этих операциях прилипало к их рукам, оставалось неизвестным. Это нервировало руководство, но поскольку весь личный сосав ГПУ и раннего НКВД было решено — от греха подальше — перемолоть в их же собственных жерновах, то тех, кто вел подобные дела с «нэпманами» и разными бывшими, проводили через особое следствие. «Вы вот вели дело Сабашникова. Сколько он в результате сдал золота и валюты? А может, сдал больше? Вспоминай, гад!» И дуло нагана между глаз (иногда уже выбитых). Вспоминали все точно. Методика была эффективной и не зря постоянно оттачивалась с 1917 года.

А сколько романтики в этом было! Вспомнить хотя бы дело с царскими драгоценностями. То, что привез Юровский из Екатеринбурга в Москву, было каплей в море. Оказалось, что император, еще будучи в Тобольске, через преданного ему начальника конвоя полковника Кобылянского переправил на волю несколько десятков запаянных в шестилитровые металлические банки из-под французского оливкового масла несметные сокровища, собранные семьей Романовых за 300 лет правления Русью и Империей Российской. Полковника Кобылянского выкрали с территории Китая (позднее стали врать, что его нашли в каком-то сибирском леспромхозе, где бывший полковник работал то ли бухгалтером, то ли сторожем). И закрутилось дело. С лихими погонями по сибирским перепуткам, с перестрелками на заброшенных таежных хуторах, с арестами «от Москвы до самых до окраин». С орденами Боевого Красного Знамени и пулями в затылок. Самого полковника запытали до смерти, но нашли всего пять банок из-под французского оливкового масла, а было их 37. Остальные ищут до сих пор.

(Эта романтическая охота на золото, меняя формы, продолжалась годами и дожила до наших дней. Даже сегодня при любом обыске, скажем, в поисках самогонного аппарата, не говоря уже о каких-либо более серьезных причинах — а причину можно найти всегда — власти прежде всего предлагают дрожащему от страха «совку» добровольно сдать золото, бриллианты и оружие, поясняя, что добровольная сдача смягчит вину, но не освободит от уголовной ответственности. Начиная с первых декретов СНК, подтвержденных многими последующими, гражданину соцдержавы под страхом смерти запрещалось владеть золотом и прочими драгметаллами в слитках; причем к слиткам приравнивались золотые монеты любой чеканки, ордена из драгметаллов любой страны и любого времени и изделия, представляющие «культурно-историческую ценность» — по усмотрению властей, а равно бриллиантами россыпью и в изделиях с камнями весом более пяти карат).

А золото эмира бухарского? А хана хивинского? Золото Бакинского банка? Золото мусавитов? Алмазы хана Нахичеванского? Да всего и не перечесть. До многого Ленин не успел дотянуться, до чего дотянулся Сталин. Годы следствия, таинственные убийства свидетелей и следователей, целые вырезанные села, аулы и кишлаки; применение боевых газов с самолетов над ущельями в попытке остановить таинственные караваны, идущие неизвестно куда, и таинственное исчезновение сотен верблюдов и людей из этих ущелий, где они по всем законам природы должны были лежать мертвыми.

Золото вывезенное из Испании, захваченное в Прибалтике и Бессарабии, смелые планы захвата всего европейского золота в планируемом походе до Ла-Манша. Тысячи секретных папок, десятки тысяч сводок, отчетов, разработок, проектов. Боевые ордена и безымянные могилы, спецпайки и лагерная баланда, тигриные глаза Сталина и подземные тюрьмы Тегерана. Сотни сюжетов для самых захватывающих романов и кинофильмов… Чего не сделаешь ради победы в «Последнем и решительном бою» Глобальной войны?

Однако глобальные планы товарища Сталина, разумеется, никак не могли быть обеспечены материально с помощью подобных детективно-красивых, но, к сожалению, кустарных и непрогнозируемых методов. Действительно, гоняясь за золотом эмира бухарского по горным кишлакам, никто не мог предсказать, каков будет результат. Найдут ли в какой-нибудь сакле три-четыре золотых персидских динара или весь отряд погибнет, загнанный в ловушку лабиринтами горных троп и уничтоженный там свирепыми духами черных ущелий?

Планы товарища Сталина не могли зависеть от подобных событий, как и от того — пожелает ли полковник Кобылянский помочь следствию, либо захочет умереть молча. И они от всего этого, естественно, не зависели.

В старые времена Россия намывала на сибирских приисках примерно 30 тонн золота в год. Старые прииски, благодаря многолетней эксплуатации, были почти полностью вымыты, а годы лихолетья привели эти прииски в состояние полного запустения. Да и старый старатель с винтовкой в одной руке и с киркой — в другой, меняющий золотой песок на патроны и шкурки соболей, свободный и сильный — совершенно не вписывался в структуру нового государства. Новые времена рождали и новые методы.

Еще в начале века геологоразведка обнаружила большие пласты золота в долине реки Колыма, впадающей в Ледовитый океан на крайнем северо-востоке Якутии. Пустынный край вечной мерзлоты, где реки 285 дней в году были скованы льдом, а первобытное местное население — немногочисленное и кочевое — занималось главным образом рыболовством, поскольку даже олени не могли выжить в тамошних условиях, не привлек внимания ни русского правительства, ни частных лиц. Эксплуатация недр в таких условиях считалась нерентабельной и просто невозможной. Но большевики именно для того и появились на исторической сцене, чтобы «сделать сказку былью».


Летом 1932 года 12 000 заключенных — бывших зажиточных крестьян с Украины, Дона и центральных областей России — были высажены в Магадане под конвоем 2500 солдат ГПУ при двухстах овчарках. Целью «экспедиции» было немедленное начало эксплуатации золотых россыпей, обнаруженных на Колыме. Неизвестно, кто задумал и планировал эту операцию, но заключенные были доставлены в одних рубахах, конвой — в гимнастерках, и только овчарки имели шубы, но это и их не спасло. Грянувшие в сентябре морозы погубили всех. Вымерли все до единого человека, включая охрану и сторожевых собак.

Летом 1933 года в Магадан было доставлено 32 тысячи заключенных, экипированных немного лучше. Зимой удалось выжить одному из пятидесяти.

Летом 1934 года прибыло еще 48 тысяч человек. Зимой 1934-35 гг. снова вымерли все заключенные, но уцелела охрана. Летом 1935 года доставлено было 38 тысяч человек.

В этом и заключалась основа экономики социализма. Бессчетный расход людей, которые, как считалось, оправдывали свою гибель двухмесячным рабским каторжным трудом, был главным двигателем сталинской экономики и всего, как мы уже говорили, государственного прогресса.

Золотые прииски работали и давали продукцию. Из Москвы был спущен жесткий план по добыче, невыполнение которого беспощадно каралось. Все руководство системы колымских лагерей держало головы на кону. Уже в 1934 году добыча золота достигла уровня 1913 года. В 1936 году этот уровень был превышен вдвое. К началу войны добыча золота достигала 250 тонн. За это время только на колымских рудниках погибло более 600 тысяч человек. Особенно страшными были четыре предвоенных года, когда на прииски стало массами поступать население крупных городов. Их жизнь на приисках редко продолжалась более пяти недель.

Вместе с тем, несметные богатства были обнаружены на севере Красноярского края, где в 1935 году началось строительство Норильского обогатительного комбината. Норильская руда, которую до сих пор продают за валюту, пользовалась огромным спросом в стране и в мире. Здесь все развивалось по колымской методике. Заключенных, кто в чем был взят, летом доставляли на баржах в порт Дудинка, где к началу сентября температура воздуха достигала минус 45 градусов по Цельсию. На комбинат людей гнали либо колонной, либо на открытых платформах знаменитой железной дороги Дудинка-Норильск. К месту работ прибывала десятая часть. Остальные гибли в пути. Прибывшим выдавали ломы и кирки и заставляли на морозе и убивающем ветру копать себе землянки. К утру следующего дня погибали все. Работу продолжали вновь прибывшие и так шло до бесконечности, но уже в 1936 году первые суда с норильской рудой появились в европейских портах, давая Сталину устойчивую прибыль в твердой валюте.

Так было везде. Люди гибли миллионами, и в 1939 году у Сталина были все основания сказать, что «социализм в СССР в общих чертах уже построен». Он мог быть доволен. Придуманная и разработанная им система работала и по вертикали, и по горизонтали. Творились просто чудеса. За тюремной решеткой конструкторы и инженеры создавали проекты нового оружия, получая при этом в качестве привилегии ненормированный хлеб и полстакана сметаны.

Заключенный Туполев создавал новые, невиданные по дальности полета самолеты, способные перелететь через Северный полюс в Америку.

Заключенный Рамзин создавал новые прямоточные котлы для боевых кораблей, а заключенный Королев уже разрабатывал ракетную технику, предвосхищая выход в космос. И они были довольны, они ценили свои привилегии, ибо миллионы других заключенных трудились в шахтах, на рудниках и на приисках за «пайку», которая могла поддержать силы в течение не более двух недель. «Привилегированные» еще не понимали, что их смерть запланирована так же, как и двухнедельная работа миллионов рядовых лагерников, — на смену им придут другие заключенные.

Армия, невиданная по силе и численности, готовилась к походу, ожидая, как в знаменитой песне, «когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и первый маршал в бой нас поведет!»

Сталин любовался своей армией и смертельно боялся ее. Она была создана им практически из ничего и могла превратить его самого в ничто. Огромный военно-промышленный комплекс, ежедневно наращивая обороты, затоплял страну новейшими системами вооружения. Огромный маховик, набирая скорость, грозил сокрушить все на своем пути, включая и своего создателя.

Подобно чернокнижникам из легенд, вложившим огромное количество золота и жизненных сил для оживления каменного гиганта в надежде захватить с его помощью власть над всем миром, вождь ощущал и законную гордость создателя, и трепет живого существа — из плоти и крови — перед созданным его руками монстром.

Небольшой кусочек из золотого слитка партии и океан народной крови создали чудовищный сплав, отлившийся в огромный стальной кулак, занесенный над всем человечеством.

На каком-то этапе Сталин сам пришел в ужас от созданного им чудовища и пытался уничтожить его своими руками.

В 1937-м году Сталин попытался реками крови, залившей страну, освободиться от стальных объятий военно-промышленного комплекса и набравшей силу номенклатуры. Чередой летели головы маршалов, командармов, комкоров, комдивов, наркомов, членов ЦК, секретарей обкомов, крайкомов, райкомов и, разумеется, головы миллионов простых людей, в который раз угодивших в очередную номенклатурную мясорубку — неотъемлемый атрибут Пятисотлетней войны.

Сталин сражался как былинный богатырь, но в отличие от последнего, проиграл. Созданное им уничтожить уже было не под силу. Сплав золота и крови оказался слишком прочным. Золото партии и народная кровь создали непобедимую номенклатуру в партии, армии и индустрии, у которой на месте отрубленной головы вырастало три новых.

Но если вождь не смог победить номенклатуру, то и номенклатура не смогла победить вождя. 1937-й год хорошо показал противоборствующим сторонам, что все номенклатурные компоненты системы связаны как сиамские близнецы. Попытка уничтожить хоть один компонент может привести к гибели всей системы как таковой. Вождю стало ясно, что социалистическая система не может быть реформируемой системой.

Понеся тяжелые потери в беспощадной войне 1937-39 гг., номенклатура вышла из этой войны более сильной, и Сталин это отлично понимал. Поскольку уничтожить друг друга не удалось, необходимо было наладить взаимоотношения между номенклатурной иерархией и ее творцом — Сталиным. Эти отношения уже потеряли былой лирический характер, стали вполне реалистическими и далеко не исчерпывались видимой преданностью аппаратчиков своему вождю. Сталинская номенклатура была создана Сталиным, но и он был созданием номенклатуры, чего до поры до времени четко не осознавал.

Номенклатура создала социальную опору его диктатуры, но не из трогательной любви и божественной преданности к диктатору-грузину, а для обеспечения собственной коллективной диктатуры в стране. Подобострастно выполняя приказы вождя, номенклатура исходила из того, что эти приказы отдаются в ее интересах.

Конечно, Сталин мог любого из них в отдельности уничтожить, выгнать, сжечь живьем, если понадобится, но пойти против всего слоя номенклатуры он не мог. Он так и не понял этого достаточно четко до конца жизни. Все в его капризной душе восточного деспота восставало против. Он не мог смириться с мыслью, что не все подвластно его воле и желанию, поэтому время от времени начинал новые войны против номенклатуры. Но это уже были не войны, а скорее вылазки, каждая из которых делала номенклатуру сильнее, а самого Сталина — все слабее и слабее.

Волей-неволей ему приходилось все больше заботиться об интересах номенклатуры, об укреплении ее власти, авторитета, о расширении ее привилегий. Ибо был он не более, чем ставленником своих ставленников, готовых неуклонно выполнять его волю, лишь пока он выполняет их волю. А воля созданной Сталиным номенклатуры уже ясно просматривалась. Она желала обеспечить себе безраздельное и прочное господство в стране. Господство, не зависящее от произвола и капризов вождя, а напротив, господство, в котором вождь был бы не более как исполнитель воли номенклатуры, не имея при этом никаких прав на имущество, а уж тем более на жизнь любого из членов номенклатуры.

Таким в легендах сохранился образ Ленина. Своим он прощал любой беспредел, позволяя творить в стране все, что заблагорассудится во имя личного обогащения и их коллективного благоденствия. Это был настоящий вождь. И в недрах номенклатуры стало вызревать подспудное желание «вернуться к ленинским нормам партийной жизни».

Сталин знал об этом. На пике своего могущества был у него искус публично объявить Ильича немецким шпионом и стереть в пыль даже память о нем. Уже арестованный Фриц Платтен дал нужные показания, да в последний момент не хватило у Сталина духу. Все-таки «Сталин — это Ленин сегодня». С ленинским наследием боролся он всю жизнь, как мог. «Ленинскую гвардию» уничтожил всю под корень. Отрекся от ленинской пропагандистской теории о непременном всеобщем равенстве. Чтобы его, это равенство, никто и не ждал. Напротив, подчеркнул, что «каждый коммунист, если он настоящий коммунист, должен понимать, что равенство в сфере потребления и индивидуальной жизни является жалким, мелкобуржуазным вздором».

Номенклатура аплодировала стоя. Он отказался от ленинского вздора о возможности построения социализма только в мировом масштабе, ибо создаваемая им номенклатура, уже однажды обманутая надеждами на мировую пролетарскую революцию и раздраженная троцкистскими умствованиями о «перманентной революции», хотела усесться прочно, не желая ставить свое будущее в зависимость от новых событий, слабо поддающихся их контролю. И получили с восторгом то, что ждали: «возможность построения социализма в одной стране».

С точки зрения марксизма эта сталинская формула была совершенно бессмысленной. Да мало ли что Маркс и Ленин мололи; кому надо искать в их изречениях какой-то смысл. Но все-таки было очевидно, что бесклассовое общество не может быть создано как остров в море капитализма.

Однако, сталинская номенклатура воем восторга приветствовала новую формулу, освещающую их власть словом «социализм». Их не смущало то обстоятельство, что, по словам Сталина, победа социализма в одной стране могла быть «полной, но не окончательной». Цель тезиса о неокончательности победы социализма в СССР была не в том, чтобы возбуждать какие-то нездоровые и несбыточные надежды у истребляемого народа. Цель была иная — использовать тезис неокончательности победы социализма (из-за «угрозы реставрации капитализма») как обоснование сталинской внутренней, военной и внешней политики. А утверждение, что победа социализма в СССР может быть полной, как раз и означало признание стабильности и окончательного характера режима.

И вот эта самая номенклатура, для которой он, Сталин, сделал все, что было в его силах, стала мечтать о каких-то там «ленинских нормах».

Сколько волка не корми!..

Он спустил на них своего кровожадного пса Ежова, дав своему «железному наркому» и его подручным вдоволь попить номенклатурной крови. Но ничего не получилось.

Ежова тихо отстранили от всех должностей и также без лишнего шума расстреляли. Но всем бросилось в глаза, что ликвидация Ежова была осуществлена с какой-то непонятной мягкостью, совсем не в духе времени. Можно сказать, с нежностью.

Не было ни проклятий в газетах, ни всенародных митингов с требованиями «уничтожить гадину», ни процессов с признаниями, ни стандартных обвинений в стремлении к реставрации капитализма, ни даже обычного сообщения о расстреле. (Об этом стало известно лишь в 1988 году. А в те времена по линии НКВД было распущено о судьбе Ежова два слуха. Первый, что он сошел с ума и сидит на цепи в сумасшедшем доме; второй, что он повесился, нацепив на грудь табличку «Я — говно». Оба слуха замечательны, если вдуматься).

Более того, не было никаких, даже самых элементарных, репрессий в отношении родственников самого Ежова, что весьма странно, если сравнить с существовавшей практикой, когда, скажем, у маршала Тухачевского были арестованы и погибли не только все родственники, но даже и любовницы. Что же касается родственников Ежова, то они преспокойно продолжали жить в Москве, а родной брат «железного наркома» еще после войны занимал номенклатурный пост замминистра просвещения РСФСР.

Если сам Ежов был устранен столь деликатно, то его подручные не только никак не пострадали, но и круто пошли в гору. Заместитель Ежова Шкирятов сразу после падения своего шефа был избран в члены ЦК и занял важнейший номенклатурный пост председателя Комиссии партийного контроля при ЦК. Был осыпан почестями и знаменитый Вышинский, став членом ЦК, заместителем председателя Совнаркома СССР и министром иностранных дел СССР, а также академиком. И уж говорить нечего о том, что уцелели такие деятели эпохи кровавого безумия, как Молотов, Жданов, Каганович и многие другие.[22]

Это была безусловная победа, а не «полная, и окончательная».


Страна постоянно находилась в состоянии глубокого экономического и политического кризиса. Перебои в снабжении и километровые очереди наблюдались даже в Москве. Промышленность, работающая только на войну, как бы была исключена из государственной экономики, подобно змее, закусившей собственный хвост.

Рабский труд на всех уровнях — от проектирования ракет до добычи золота — оказался, к великому удивлению возомнивших себя экономистами партийных идеологов, совершенно не рентабельным, ежемесячно расширяя бездонную пропасть платежного дефицита. Пропасть, в которую готова была рухнуть вся, стянутая колючей проволокой, сталинская империя. И помимо всего прочего, даже стороннему наблюдателю было очевидно, что вождь и его номенклатура устали друг от друга. Но если Сталин был не в силах уничтожить номенклатуру, в чем он совсем недавно мог убедиться, то номенклатура, зализав раны, нанесенные ежовщиной, вполне могла предпринять новую попытку замены вождя — и на этот раз успешную.

Тонкий слой гранитной облицовки вокруг монументально-величественного фасада сталинского здания, возведенного на могиле Российской империи, стал осыпаться, обнажая готовую вот-вот рассыпаться неровную кирпичную кладку, скрепленную вместо цементного раствора засохшей человеческой кровью. Кровавый бал в честь полной и окончательной победы в Пятисотлетней войне пришлось прервать.

Нужно было искать выход. Памятуя о методике Ильича, который в периоды политических кризисов сплачивал вокруг себя сообщников, поднимая и вдохновляя их на какой-нибудь новый разбой, Сталин разработал беспроигрышный, как ему казалось, план поэтапного всеевропейского, а затем всемирного кризиса с использованием в качестве «ледокола» своей политики эмоционального и не в меру агрессивного Адольфа Гитлера. У сталинского окружения захватило дух от открывающихся перспектив.

Истощение, политическая и экономическая деградация крупных европейских держав, тугой узел старых обид и непримиримых противоречий, открывали дорогу сталинской армии в обессиленную и беззащитную Европу, давая возможность подтвердить пророчество Ленина о неизбежности войн в эпоху империализма и осуществить «всемирную пролетарскую» наиболее быстрым и эффектным методом военного вторжения. И без всякого марксистско-ленинского маразма.

Перспективы, действительно, открывались захватывающие. Кроме подтверждения мертвых и уже смердящих чуть ли не на весь мир идеологических догм, создавалась прекрасная возможность консолидировать положение в стране, еще более оболванить народ и сплотить вокруг себя вечно недовольных сообщников, списать на войну массовые убийства и нищету, обосновать необходимость рабского труда и небывалых полицейско-террористических законов (а в условиях войны — просто приказов!). Победный марш к Атлантике мог стать индульгенцией на многие годы за все прошлые, нынешние и будущие преступления.

Ломая все вехи прошлых внешнеполитических установок, Сталин резко повернул государственный корабль на сближение с Гитлером, надеясь пристроиться в кильватер браво марширующему по Европе фашистскому фюреру, урвать свою долю, а в подходящий момент, усыпив бдительность сообщника своей безграничной преданностью, обрушиться на его спину, уничтожить и воспользоваться плодами его блистательных побед, получив в качестве трофея окровавленную и разрушенную Европу.

И снова — буйный восторг номенклатуры, давно уже морально подготовленной еще с ленинских времен к тому, что самим Провидением (или марксистско-ленинскими законами исторического развития) ей предначертано править всем миром, превратив его в огромный концлагерь, построенный на гигантской братской могиле.

Убежденный в своей неземной мудрости и сверхазиатской хитрости, малограмотный «вождь всех народов», лихо вел страну в непроходимый тупик и смертельный капкан, в котором до сих пор бьется, разваливаясь на куски, наша несчастная страна…


Петляя в сложнейших лабиринтах международных интриг, искренне полагая, что играет свою игру, Сталин и подумать не мог, что был марионеткой тех самых мощных и динамичных сил, чей младенческий крик Ленин ошибочно принял за предсмертный хрип. Он представить себе не мог, что предстоящая его схватка с Гитлером давно задумана и запланирована в тишине чужих кабинетов с тем, чтобы дать выход этим силам для осуществления их плана мирового господства — господства экономического, по сравнению с которым блекли, становясь устаревшими и не эффективными, все ранее применяемые для этого методы: военный и идеологический.

План этот, поначалу предусматривая примат военного над экономическим, постепенно уменьшал военную составляющую до минимума и отдавал весь приоритет глобальному экономическому наступлению. Он был рассчитан примерно на 100 лет, предусматривая экономическое объединение Соединенных Штатов и Европы.

План предусматривал резкое первоначальное экономическое ослабление Европы, в первую очередь Германии, с последующим восстановлением европейских стран по новому образцу. Вместе с тем, в качестве обязательного условия, план предполагал окончательный развал Британской империи и всей архаичной колониальной системы.

Что касается России, то помимо роли, отведенной ей в грядущей схватке с Гитлером, план предусматривал ее изоляцию в дальнейшем с искусственным подогреванием ее агрессивности для сплочения всего остального мира перед лицом «русской опасности».

Находясь в экономической и культурной изоляции, полагали авторы проекта, Россия настолько отстанет от остального мира, что рано или поздно (где-то к концу века) вынуждена будет безоговорочно капитулировать без всякого военного воздействия, будучи не в силах противостоять экономической оккупации. Понятно, что этот план не мог предусмотреть всех вариантов развития событий, оставляя много простора для корректировки его на ходу. Понятно также, что примитивный и неграмотный государственный деятель, каким был Иосиф Виссарионович Сталин, был такой же находкой для реализации этого проекта, как и Гитлер.

Если кто-нибудь, по стереотипу нашего российского мышления думает, что этот план существовал в одном экземпляре со всеми мыслимыми и немыслимыми грифами секретности, что ознакомиться с ним за прошедшие 60 лет могли только лица рангом не ниже президента США или Великого Архитектора «жидомасонов», то он жестоко ошибется. О нем открыто писали и пишут до сих пор американские газеты.

Родила это план бюджетная комиссия конгресса США, которая в 1938 году, обсуждая возможность резкого увеличения расходов на оборону, пришла к выводу, что «обстановка в Европе и на всем евроазиатском континенте дает уникальный шанс правительству Соединенных Штатов регулировать уровень мирового кризиса по собственному усмотрению одним перемещением находящихся в распоряжении правительства финансовых средств», не обременяя американских налогоплательщиков резким повышением расходов на вооруженные силы. «Для осуществления задуманной экономической экспансии вполне достаточно тех вооруженных сил, которые мы имеем».

С выводом бюджетной комиссии, однако, не согласилась «деловая Америка». Орган деловых кругов «Уолл-стрит Джорнел» в редакционной статье за июль 1939 года писал: «Каждый миллион долларов должны охранять трое: один моряк, один летчик и один солдат. Как бы ни был заманчив план экономической экспансии, выполнять его с нашей опереточной стодвадцатитысячной армией смешно. А динамика развития событий в мире говорит о том, что у нас слишком мало времени, чтобы успеть за этими событиями. Как бы быстро ни катился доллар, время летит быстрее…»

Время шло очень быстро, и в сентябре 1944 года газета «Чикаго Геральд Трибун» с удовольствием констатировала: «Сегодня, когда десятки тысяч кораблей и самолетов обеспечили вторжение нашей многомиллионной армии на фронте, охватывающем весь земной шар от Нормандии, Африки и Италии до Филиппин и Окинавы, когда мы стали свидетелями невиданных доселе по масштабу и мастерству исполнения военных операций, мы должны вспомнить, ради чего мы создали самую мощную и эффективную военную машину в истории человечества.

Еще в 1911 г. президент Тафт предсказал, что „дипломатия канонерок“ уходит в прошлое, открывая дорогу „дипломатии доллара“. „Доллары будут разить наших врагов с гораздо большей эффективностью, чем пули и снаряды, обеспечив нашей великой республике мировую гегемонию на совершенно новой основе, которая и не снилась никакому Наполеону… Сейчас, когда крушение Германии и Японии является уже вопросом ближайшего времени, когда огромная Россия лежит в крови и руинах, мы можем с уверенностью заявить: „Час доллара настал!““»

Цитировать подобные вещи можно до бесконечности и, забегая вперед, приведем еще одну выдержку из газеты «Крисчен сайенс монитор» от 15 августа 1989 года: «Великое долларовое наступление на Советский Союз успешно развивается. 30 тысяч ядерных боеголовок и оснащенная по последнему слову техники самая большая армия в мире оказались не в состоянии прикрыть территорию своей страны от всепроникающего доллара, который уже наполовину уничтожил русскую промышленность, добил коммунистическую идеологию и разъел советское общество. СССР уже не в состоянии сопротивляться, и его крушение специалисты предсказывают в течение ближайших двух-трех лет… Нам же следует отдать должное тому великому плану, который вчерне разработал еще президент Тафт, отшлифовал президент Рузвельт и последовательно выполняли все американские президенты, осуществив его всего за 50 лет вместо отпущенных ста…»

Знали ли об этом в Москве? Безусловно, да. Посмеялись и не придали никакого значения? Вовсе нет. Напротив, отнеслись к этой американской затее с полной серьезностью, хотя и без достаточного понимания. (Вспомним, с каким ужасом Сталин отшатнулся от плана Маршалла. Вспомним также, что в разгар «холодной войны» мы не столько боролись с Соединенными Штатами, сколько с «кликой Уоллстрита». Пролистаем все советские газеты того времени и убедимся, что именно «Уолл-стрит» стремится к мировому господству и порабощению всех миролюбивых народов). Несмотря на свои зачаточные познания в мировой экономике, Сталин интуитивно чувствовал опасность и всеми силами пытался с нею бороться. Увы, как говаривал Бисмарк, ошибки в политике подобны туберкулезу. Когда их можно вылечить, они незаметны. Когда же они заметны, их вылечить уже нельзя.

Запутавшись в своих расчетах и став жертвой невиданного по масштабу потока дезинформации, которую обрушили на него не только будущие враги и союзники, но и собственные органы «безопасности», Сталин подставил страну под удар внезапного нападения и в очередной раз чуть ее не уничтожил.

Тоталитарный режим вообще, а коммунистический — в особенности, пытается превратить страну в одну огромную организованную преступную группировку, где наряду с немыслимо кровавыми преступлениями, направленными против собственного народа, идет процесс втягивания самого народа в преступления режима с возложением на него коллективной ответственности за эти преступления.

При этом создается мощная круговая порука, сцементированная кровью и ложью, как положено в любой организованной преступной группировке. Нигде и никогда это не было продемонстрировано ярче, чем в мощной преступной группировке, которой стала бывшая Россия благодаря двум великим паханам — Ленину и Сталину.

Их расчет был теоретически почти безупречен: весь остальной мир никогда не сможет организоваться и вооружиться так, чтобы противостоять великим замыслам вождей — превратить всю планету в огромную уголовную зону.

Но великие паханы из-за собственной ограниченности и безграмотности не только не видели движущих сил мирового исторического процесса, они не понимали (да и не поняли) даже процессов, бесконтрольно развивающихся в той примитивно уголовной среде, которую возвели на костях десятков миллионов уничтоженных граждан своей страны. И в эту грязную среду собирались окунуть все человечество.

Испепеляющий вал немецкого вторжения[23] подмял и опустошил весь запад Советского Союза, докатился до Москвы, Волги и Кавказа, сменившись еще более испепеляющим валом нашего контрнаступления. Гигантский паровой каток снова отутюжил разграбленную, распятую, кровоточащую, голодную страну.

26 миллионов убитых, тысячи снесенных с лица земли городов, поселков и деревень, десятки тысяч уничтоженных промышленных предприятий, полностью обезлюдевшие обширные сельскохозяйственные районы, сотни тысяч километров уничтоженных железных дорог, 2 триллиона 500 миллиардов рублей прямого материального убытка, 3 триллиона золотых рублей военных расходов.

Ведя неслыханную в истории не только многострадальной России, но и всего мира внешнюю войну, Сталин ни на секунду не забывал и о войне внутренней. И шла она с прежним ожесточением. По мере стабилизации обстановки на фронтах Сталин, вернув былую уверенность, а вместе с ней и былое презрение к своей стране и ее народу, не забывал одаривать этот народ своими «милостями».

После победы под Сталинградом он «дарит» народу каторжные зоны и смертную казнь через повешение.

После победы на Курской дуге в районы Крайнего Севера высылаются все калмыки.

После операции «Цитадель» из Крыма в 24 часа высылаются в Северный Казахстан все татары.

После перехода довоенной советской границы судьбу татар и калмыков разделяют чеченцы и ингуши.

Обдумываются планы поголовного переселения всех прибалтов, поляков, немцев, румын, венгров, чехов и даже украинцев и евреев. Пятисотлетняя война продолжается!

Каждая победа — как сильнодействующая доза наркотика для вождя народов! Уже кажется, что и не было истерических просьб о помощи оружием, продовольствием и сырьем; уже кажется, что и Второй фронт не нужен для окончательной победы не только над Германией, но и над всей Европой. Уже несколько месяцев летят шифровки в нору Мориса Тореза с требованием сделать все возможное для срыва высадки союзных войск на западе.

Захват Восточной Европы наводит на искушение завершить задуманное до войны. Проведена «советизация» Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Албании, Югославии, части Германии, Кореи, Китая (!), части Вьетнама.

Для этого пришлось уничтожить еще 30 миллионов советских людей, но это, как всегда, вождя очень мало беспокоило.

«При коллективизации мы потеряли больше», — гордо отмахнулся он от Черчилля, когда тот попытался «вылезти» со своими соболезнованиями по поводу столь чудовищных потерь СССР.

Еще одно усилие — и светлая мечта осуществится! Ведь Ленин сказал, что можно уничтожить 90 % населения России, лишь бы оставшимся 10 % удалось пожить во всемирной коммунистической зоне.

Все явно шло к этому: уже бродят по пространствам одной трети планеты десятки миллионов искалеченных, бездомных и перемещенных лиц.

Главное достигнуто — режим устоял и, похоже, стал еще сильнее. Да и Знамя победы над рейхстагом и захват стран Восточной Европы и Азии могут служить для впавшего в безумие вождя некоторой компенсацией за очередную национальную катастрофу.

Правда, война породила и новые проблемы, гораздо более зловещие и трудноразрешимые.

Внезапное нападение Гитлера на СССР по иронии судьбы бросило впавшего в прострацию Сталина в объятия Соединенных Штатов и Англии, создавших так называемую «Союзную антигитлеровскую коалицию». Впрочем, так и было задумано, правда, не Сталиным.


В мае 1941 года в американском городе Сан-Диего состоялся семинар по перспективным вопросам военно-морского строительства. Семинар был организован руководителями крупных концернов, связанных заказами с флотом США. На этом семинаре адмирал Ричардсон, недавно покинувший пост командующего Тихоокеанским флотом, выступил с большой лекцией, официальной темой которой должен был стать вопрос о необходимости быстрейшей модернизации инфраструктуры военно-морских баз флота. Однако вместо этого адмирал прочел лекцию о международном положении.

Заявив без тени сомнения, что схватка между Гитлером и Сталиным — дело самого ближайшего будущего, адмирал Ричардсон сделал теоретический анализ будущего развития событий.

«Безусловно, — отметил он, — крупного успеха достигнет тот, кто первым начнет наступление, поскольку и вермахт, и Красная Армия обучены на идее блицкрига, а обороняться, мало того что не любят, но просто не умеют. Из этого вытекает дилемма, — что в большей степени соответствует нашим планам: чтобы первый ход сделал мистер Гитлер или чтобы его сделал мистер Сталин?..

Дилемма решается очень просто.

Достаточно взглянуть на карту Европы и убедиться, что если Сталин бросит неожиданно на Гитлера свои 200 дивизий и 10 тысяч танков (адмирал сильно преуменьшил силы Сталина — И.Б.), то вермахт будет раздавлен, и через пару месяцев сталинская армия будет стоять на побережье Канала и в Гибралтаре. Если же начнет Гитлер, то где он окажется через два месяца, известно только Всевышнему, ибо вермахт неизбежно завязнет на просторах России, а Сталину придется истратить уйму времени, чтобы выбить его оттуда. Подобный сценарий, отбирая инициативу в войне и от Гитлера, и от Сталина, неизбежно передаст эту инициативу более свободной и динамичной силе, которая неизбежно возникнет, когда русские и немцы сцепятся между собой, то есть неизбежно отдадут на милость этой новой силе весь мир. Так что отдадим, господа, право первого хода Гитлеру».

К этому времени адмирал был частным лицом и мог, в принципе, говорить, что хотел. Тем не менее, присутствовавший на семинаре министр ВМС Нокс в начале собственного выступления сказал: «Адмирал Ричардсон весьма точно сформулировал именно то, что мы (кто мы? Кабинет Рузвельта? — И.Б.) ожидаем от дальнейшего развития событий в мире…»

И Гитлер начал первым!

А Соединенные Штаты, подставив свои старые линкоры под японские бомбы в Перл-Харборе, эффектно вступили во вторую мировую войну и стали вести ее по собственному сценарию, имея в виду свои глобальные планы. Конечно, не следует забывать, что и в войне, и в политике еще никому никогда не удавалось (и не удастся) осуществить задуманный сценарий даже при самых благоприятных обстоятельствах на все сто процентов. Не удалось это и американцам. Но примерно на 60 % они осуществили все, что задумали. Перестала существовать Британская империя, рухнула, раздавленная американской военной мощью, Японская империя, затрещала по швам и вскоре прекратила свое существование Французская империя.

Перепуганная, опустошенная Европа в страхе, как больное дитя, прижалась к могучей американской груди, видя в великой заокеанской республике единственный гарант своего быстрого восстановления и будущей безопасности.

Огромные регионы Тихого, Атлантического и Индийского океанов безраздельно контролировались гигантским американским флотом.

Американская армия оккупировала огромные территории в Европе, Африке и Азии.

Цепь военных баз на всех континентах витками огромных спиралей, напоминающих кольца удава, опоясала земной шар.

Все это было добыто ценою 400 тысяч убитых и 535 миллиардов долларов. А в вакуум, образовавшийся на месте рухнувших и рушившихся империй, стертых с лица земли стран и дымящихся развалин городов, ринулся доллар, зализывая и врачуя кровавые раны войны и закладывая прочный фундамент следующего шага к полной мировой гегемонии. А гарантом незыблемости достигнутого стали атомные грибы, поднявшиеся в конце войны над Хиросимой и Нагасаки…


Если не считать страшных потерь и в очередной раз разоренной до тла страны, то и у Сталина были все основания считать, что свои предвоенные планы он выполнил по меньшей мере на пятьдесят процентов. Добрая половина Германии, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, Югославия, северная часть Кореи были не только захвачены советскими войскам, но и юридически закреплены Потсдамской конференцией в качестве советской сферы влияния. Почти немедленно там были установлены коммунистические режимы, во главе которых Сталин поставил старых коминтерновцев, уцелевших в предвоенных чистках или сознательно сохраненных предусмотрительным вождем всех народов на подобный случай.

Отдавая в лапы Сталину Восточную Европу, американцы рассматривали ее уже тогда как мину замедленного действия, которая, взорвавшись, разнесет и Советский Союз. Это был очередной продуманный ход. Однако, большим сюрпризом, который Иосиф Виссарионович преподнес слишком много возомнившим о себе союзникам, был захват коммунистами власти в Китае, поставивший под сталинские знамена практически безграничные людские резервы.

Более того, из Пекина коммунистическая зараза стала быстро распространяться сначала по Юго-Восточной Азии, а затем пошла дальше — в Индию, страны Ближнего Востока и Африки. Зашумели коммунистические мятежи в Иране, Турции и Греции, застав американцев врасплох. Только временное отсутствие у Сталина ядерного оружия позволило американцам стабилизировать обстановку в этих странах и вынудить Красную армию убраться из северного Ирана.


Но пока они занимались этими делами, коммунисты захватили власть в Албании, отдав под власть Сталина большую часть Балкан и стратегические выходы в Средиземное море. Американские генералы, вошедшие во вкус глобальных наступательных операций времен войны, с пеной у рта доказывали правительству необходимость «умиротворения» СССР с помощью атомного оружия, пока Америка владеет этим оружием единолично. Президенту Трумену был представлен подробно разработанный план, где были отмечены цели для атомных бомбардировок на территории СССР, а сам Союз — поделен на оккупационные зоны.

После победоносных войн в любой стране генералы становятся силой, с которой невозможно не считаться, а сдерживать их натиск очень трудно. Но то, что предлагали генералы, настолько шло вразрез с разработанным планом «наступления доллара», что пришлось несколько остудить их пыл, фактически передав Сталину по линии разведки секрет атомного оружия. В мире всегда должен быть баланс, чтобы не впасть в искушение.

Дело об атомном шпионаже является очень темным. Сейчас известно, что фактически все советские «атомные» агенты были засвечены американцами, которые терпеливо ожидая окончания их работы, не трогали никого, и только когда СССР официально объявил о наличии у него атомной бомбы, неожиданно арестовали почти всех. Группа знаменитого Абеля почти полностью состояла из работников ФБР и американской военной контрразведки, которые, работая «связниками» Абеля, и передали лично все секреты атомного оружия Советскому Союзу. А это означает, что подобное решение было принято на очень высоком уровне.

Если американские генералы вошли во вкус решения всех проблем при помощи стратегических операций, то и Сталин был введен в неменьшее искушение своей огромной военной машиной, созданной к 1945 году.

Никогда не служа в армии, будучи забракованным медицинской комиссией в 1915 году, Сталин начал свою военную карьеру сразу со звания маршала, а через пару лет стал генералиссимусом, как Франко и Чан-Кай-Ши. Из войны он вышел еще большим милитаристом, чем был в тридцатые годы, готовя свой знаменитый марш в Европу. «Мы люди военные, — говорил он, хлопая по плечу фельдмаршала Монтгомери, — и как люди военные хорошо поймем друг друга».

Многие полагают, что Сталин после войны стал просто солдафоном. Когда Гарриман как-то сказал ему, что самым мощным государством в Европе является Ватикан, Сталин, усмехнувшись, спросил его: «А сколько у Ватикана танковых дивизий?»

Создавалось впечатление, что охваченный манией мирового господства, Сталин действительно оценивает мощь и влияние стран только числом танковых и прочих дивизий.

Это было совсем не так.

Война, пребывание в течение двух первых ее лет в постоянном ожидании военной катастрофы, общение с Черчиллем, Рузвельтом и другими государственными и военными деятелями Америки и Европы, сильно изменили Сталина, дав ему возможность понять многие вещи, совершенно непостижимые для него в предвоенные годы.

До войны Сталин действительно все измерял мощью вооруженных сил. Подобно Ричарду III, который, по легенде, с наслаждением бросал в камин восковые фигурки убитых им претендентов на престол, продвигая собственную фигурку все ближе и ближе к трону, Сталин в предвоенные годы с таким же удовольствием «бросал в огонь» уничтоженные не им европейские армии: польскую, французскую, голландскую, бельгийскую, норвежскую, югославскую, греческую. И, наконец, в Европе фактически не осталось больше никаких армий, кроме немецкой. Оставалось прихлопнуть ее — и Европа вся, как наливное яблочко, свалится ему на ладонь. По его мнению, английскую армию можно было не принимать во внимание, равно как и американскую, так как своими линкорами и авианосцами англо-американцы никак не могут помешать его планам.

Не получилось.

А когда показалось снова, что получится, перед ним, как фантом, появилась пятнадцатимиллионная американская армия, прекрасно подготовленная, сытая, молодая, да еще с атомной бомбой.

Но самое главное, эта армия стояла на огромном долларовом валу, готовом немедленно накрыть и затопить нищую, лежащую в руинах сталинскую империю. И Сталин это отлично понимал. С лязгом захлопнулся железный занавес, изолировав страну от внешнего мира, одновременно закрыв девственный советский рынок от какого-либо проникновения доллара. Последовала серия новых указов о запрещении населению иметь какие-либо суммы в валюте или в золотой монете.

Начиналось гигантское противостояние с самой мощной и самой богатой страной в мире. Зная о плане «доллара», возможно, не разбираясь в некоторых его чисто финансовых тонкостях, Сталин просто инстинктом самосохранения понял, что необходимо заставить Запад пускать как можно больше долларов на ветер, чтобы предотвратить прорыв валютного вала через железный занавес. Он полагал, что ему удастся ослабить давление на СССР и тем самым выиграть время.

Едва получив в свои руки атомное оружие, Сталин развязал войну в Корее, а когда эта авантюра чуть не кончилась для Северной Кореи катастрофой, подключил к войне и миллионы китайцев, сумевших завалить американцев трупами своих соотечественников и кое-как свести конфликт вничью. Американцам удалось сохранить суверенитет Южной Кореи, потеряв, как обычно, в 100 раз меньше людей и техники, но истратив на ведение войны денег в сто раз больше своих противников, что и было задумано в Москве.

Но если Москва истратила на корейскую авантюру много меньше, чем США, послевоенные советские расходы становились немыслимыми. На линии противостояния в центральной Европе концентрировались огромные армии, постоянно насыщаясь современным вооружением. Охваченная ужасом Европа объединялась вокруг Америки, создав оборонительный союз НАТО. В ответ Сталин согнал подвластные ему страны Восточной Европы в Варшавский пакт. Патовая ситуация в Европе время от времени порождала кризисы, когда Сталин, будучи не в духе, неожиданно объявлял, прощупывая боеготовность Запада, что-нибудь вроде очередной блокады Западного Берлина. Гудел через территорию, занятую советскими войсками, американский воздушный мост, грозно ворочали орудиями танки на линии раздела, прогревали моторы бомбардировщики и истребители, слетали маскировочные сети с тысяч артиллерийских стволов. Но огня никто не открывал. Призрак Хиросимы и Нагасаки стоял перед всеми.

Но деньги тратились огромные.

И хотя у Советского Союза их, как обычно, катастрофически не хватало, Сталин подумывал уже о том, как в этой глобальной конфронтации перехватить инициативу. Пути было два. Первым был путь создания подавляющего военного превосходства над противником. Вторым — разрушение противника изнутри старыми ленинскими методами, используя в качестве инструмента пятую колонну из легальных, полулегальных и нелегальных коммунистических партий, способных вызывать социальные взрывы в западном мире всякий раз, когда это будет нужно Москве. А если понадобится, то не только социальные взрывы, но и взрывы настоящие. На военных базах, на боевых кораблях и в правительственных учреждениях, да и просто на многолюдных улицах.

Оба пути требовали огромных расходов.

Была задумана и начала осуществляться гигантская программа военного кораблестроения, ибо без сокрушения американской морской мощи представлялось совершенно невероятной возможность захвата мировой гегемонии. Те стратегические возможности, которые флот Соединенных Штатов продемонстрировал в годы войны, сначала привели Сталина в трепет (пока у него не было атомной бомбы, вождь со страхом чуть ли не ежедневно ожидал американского десанта в Крыму), а затем стали предметом для подражания.

История закладки и строительства чудовищных линейных крейсеров типа «Сталинград» до сих пор не может найти разумного объяснения. То ли вождь всех народов совсем рехнулся после войны, то ли в этих мастодонтах был заключен какой-то уж очень глубокий, непостижимый для простых смертных смысл, ибо строить линейные крейсера (каждый стоимостью почти в 2 миллиарда рублей) в послевоенные годы было столь же оправданно, как и строительство весельных галер.

Параллельно создавалась и стратегическая авиация, фактическое отсутствие которой в годы войны очень нервировало вождя. Действия американских летающих крепостей над Германией и Японией, когда в одном налете участвовало до тысячи машин, когда меркло солнце, а бомбы сыпались в буквальном смысле слова как дождь, оказали огромное влияние на впечатлительного по натуре товарища Сталина. Он решил иметь такую же воздушную мощь и приказал выпущенному из тюрьмы Туполеву создать равный по силе стратегический бомбардировщик.

На подмосковный аэродром был доставлен американский стратегический бомбардировщик Б-29, совершивший в 1944 году вынужденную посадку под Хабаровском, и Туполеву было приказано взять его за основу. Чтобы оправдать доверие вождя, Туполев снял с трофея чертежи и запустил модель в серию под более элегантным названием Ту-4.

Талантливый авиаконструктор не хотел терять времени на копирование. В его конструкторском бюро уже полным ходом шла проработка реактивного стратегического бомбардировщика Ту-16 и морского торпедоносца Ту-14. Не отставали и другие КБ. Проходил испытания стратегический бомбардировщик Мятищева, первые реактивные МИГи уже испытывались в воздушных боях с американскими «Сейбрами» в небе Кореи.

А выпущенный из тюрьмы Королев уже готовил американцам новый сюрприз, создавая на базе трофейной ракеты ФАУ-2 принципиально новое ракетное оружие, которому будет суждено всего через несколько лет полностью изменить военно-стратегическую ситуацию в мире, заставив американцев впервые почувствовать себя фронтовой страной и истратить новые миллиарды долларов на этот раз не на глобальные планы передела мира, а на собственную оборону.

Вместе с тем, максимально используя демократический уклад жизни в странах Западной Европы и США, Кремль разрабатывал и настойчиво проводил в жизнь план дестабилизации общественной жизни в этих странах путем непосредственного подчинения тамошних компартий Москве, что собственно и имел в виду Сталин, разгоняя Коминтерн. Основной упор делался на самую модную в тогдашней Европе коммунистическую партию Франции, возглавляемую Морисом Торезом.

В те годы Франция была ключевой страной НАТО. Все штабы и центральные учреждения этой организации находились в Париже. В идеале план предусматривал организацию компартией всенародного вооруженного восстания в указанный Москвой момент с призывом на помощь Красной армии — по старой методике, отработанной еще в годы польской и финской войн. Пока же этот момент не настал, Торез должен был в соответствии с инструкцией всячески срывать планы союзников, организовывая рабочие стачки, уличные шествия и беспорядки с призывами бороться за мир против поджигателей войны; вести яростную пропаганду в средствах массовой информации, прославляя Советский Союз, его миролюбивую внешнюю политику и гений вождя всех народов, победителя фашизма — генералиссимуса Сталина.

В процессе «борьбы за мир» в орбиту коммунистов должны были втягиваться и другие партии и общественные группы Франции. Ставка на компартию Франции делалась еще и потому, что в годы войны она создала довольно сильные вооруженные формирования в движении Сопротивления и даже пыталась с помощью этих формирований захватить власть в стране после вторжения союзников в Нормандию. Ныне эти отряды, хотя и были официально распущены, сохранили подпольно все свои структуры и вооружение, ожидая часа, определенного в Кремле.

Морис Торез, будучи членом Исполкома Коминтерна с 1928 года, дело свое знал и безоговорочно подчинялся Москве. Еще в начале второй мировой войны он и его партия, выполняя инструкцию из Кремля, предприняли все возможное, чтобы разложить французскую армию и общество, сделав Францию легкой добычей Гитлера. Сам Торез, дезертировав из армии, перешел на нелегальное положение, а дождавшись немецкой оккупации, призвал французских рабочих добровольно ехать на работы в Германию, чтобы помочь немецкому народу отразить «англо-французскую» агрессию. После 22 июня 1941 года, получив новую инструкцию из Москвы, Торез стал организовывать движение Сопротивления, чтобы помочь советскому народу отразить немецкую агрессию. Ни дня, ни часа без приказа.

После войны запрещенная в 1939 году компартия снова стала легальной, а сам Торез — членом правительства, что создавало великолепные возможности для расширения сферы его деятельности. Но реализация этих возможностей требовала гигантских расходов. Не говоря уже о необходимости содержания громадного партаппарата, издания газет (толстых и убыточных, как «Юманите»), журналов, листовок и прокламаций, необходимы были средства для организации забастовок, так как профсоюзы требовали у Тореза компенсации рабочим за невыход на работу, на организацию демонстраций, маршей и митингов, когда приходилось чуть ли не каждому участнику платить по 300 франков; все это вместе требовало ежегодно многомиллионных расходов. Один эффектный «прыжок» на рельсы знаменитой Раймонды Дьен, остановившей поезд с боеприпасами, обошелся партии в 40 тысяч франков (10 тысяч франков — гонорар Раймонды плюс еще 30 тысяч франков штрафа за срыв графика железнодорожных перевозок).

И, естественно, все эти деньги платила Москва.

В Париже на бульваре Османи еще эмигрантами первой волны было приобретено здание, где разместился основанный ими Евробанк. В этом банке, в частности, хранился золотой запас Белого движения и депозиты РОВСа. В эйфории победных торжеств в честь окончания Второй мировой войны и при виде золотых погон на плечах офицеров Красной армии, дряхлеющие руководители Белого движения и многочисленных эмигрантских общественных организаций, насквозь профильтрованные сталинской агентурой, сбитые с толку призывами всевозможных комитетов возвращения на родину, ловкой пропагандой старого агента еще ГПУ — графа Игнатьева, вознамерились передать этот банк Советскому Союзу.

Что касается «белого» золота, то с его передачей в руки Сталина больших трудностей не возникало: владельцы золота сами вольны им распоряжаться. Однако, с самим банком возникли трудности, поскольку французский закон запрещал существование на территории страны банка, не возглавляемого гражданином Франции. Однако эта трудность была легко преодолима.

Примерно 0,3 % капитала банка передали французской компартии, которая выделила из своего ЦК человека, формально возглавившего банк. А 99,7 % капитала поделили между собой Госбанк и Внешторгбанк СССР.

Используя льготные проценты, Евробанк или Народный банк, как его иногда называли, быстро охватывал своими щупальцами все доступные ему общественные структуры Франции. Помимо постоянного финансирования Французской компартии и всех причастных к ней организаций, банк начал открывать счета и организациям, никакого отношения к компартии не имеющим.

Всевозможные профсоюзные, женские, молодежные и спортивные организации открыли свои счета в столь льготном банке. Даже Всеобщая Конфедерация труда (ВТК), созданная на частных предприятиях оборонного значения, попала в сети Евробанка. Кроме того, все посольства «братских стран» во Франции обязаны были хранить деньги на счетах Евробанка. Там же хранились и деньги советской разведывательной резидентуры во Франции: МГБ и ГРУ (счета были отдельные, ибо извечные соперники не любили и не хотели иметь друг с другом дело, даже за рубежом). Помимо банковских счетов у резидентов спецслужб, действующих под прикрытием дипломатических паспортов, хранились и большие суммы наличными для экстренных нужд и оплаты агентуры, которой не было смысла открывать счета в банке. Эти суммы составляли примерно около миллиона франков и постоянно пополнялись. В случае экстренной необходимости из Москвы посылались «золотые» курьеры — офицеры МГБ или ГРУ, которые везли под видом дипломатической почты наличные деньги в разной иностранной валюте (в те годы чаще всего в фунтах стерлингов).

Так обстояло дело во Франции, но подобное — в большей или меньшей степени — происходило и во всех остальных странах мира, оказавшихся по ту сторону «железного занавеса». Появлялись на свет «народные банки» в Лондоне, Берне, Бонне, Вене, Люксембурге, Тегеране, создавая мощную банковскую структуру ВКП(б). Создавались предпосылки распространения Пятисотлетней войны на необозримые пространства Европы, Азии, и, может быть, еще дальше.

Перспективы открывались поистине безграничные. Кроме возможности совершенно безопасного и легального финансирования пятой колонны в различных странах — своих партий, общественных организаций и людей, — создавалась возможность финансового проникновения в международную банковскую структуру, участия в биржевых играх, вложения денег в недвижимость, в нужные отрасли западной промышленности и даже контроля за теми или иными ключевыми предприятиями, за их процветанием или банкротством в зависимости от необходимости.

Но, к сожалению, строгие инструкции из знающей «своих людей» Москвы несколько сковывали творческую мысль советских дипломатов и разведчиков, трудящихся на международном финансовом поприще. За невидимым фасадом постоянно вспыхивали разномасштабные скандалы. То неожиданно проворовалась наша резидентура в Брюсселе, надеясь скрыться в Европе. Все быстро были выловлены и доставлены в Москву на суд и расправу. Сумев доказать, что действовали из чисто корыстных, а не политических побуждений, отделались двадцатипятилетними сроками. То золотой курьер капитан Седаков скрывается с чемоданом, хранящим 300 тысяч фунтов, давая повод для захватывающей двухлетней одиссеи с погонями, перестрелками, фальшивыми паспортами и таинственными убийствами (отважный авантюрист все-таки был настигнут в Монтевидео и доставлен в Москву, где и был расстрелян за «бандитизм»).

Бывали ЧП и более серьезные. Вдруг выяснилось, что отделение «народного банка» в Неаполе на корню перекуплено американцами и фактически превратилось в филиал ЦРУ. Арест виновных повлек гигантские финансовые потери. Но на них пришлось пойти, главным образом, из-за того, чтобы никому не было повадно впредь. Товарищ Сталин любил порядок в делах и со всех требовал отчета до копейки, беспощадно карая виновных, невзирая на лица.

Денежными скандалами переполнены все документы секретных судебных разбирательств и оперативно-розыскных действий короткого послевоенного сталинского периода. Выяснилось, кстати, что ни один из крупных резидентов нашей разведки после войны не сумел отчитаться по расходам в валюте и все были примерно наказаны.[24]

Многомиллиардные ежегодные траты на заграничные операции и многомиллиардные траты на вооружение поневоле поднимали вопрос: откуда у разоренной Москвы появились деньги, чтобы жить на столь широкую ногу. Этот вопрос впервые подняли американские газеты в связи с крупным скандалом, связанным с компартией Соединенных Штатов.

Скандал разгорелся в 1949 году, когда федеральные налоговые органы США выяснили, что маленькая и ничтожная группа людей, именующая себя американской коммунистической партией, получила неизвестно откуда 20 миллионов долларов, приобрела крупную недвижимость, не уплатив ни цента в федеральную казну и казну трех штатов. Начавшееся следствие быстро показало цепочку, протянувшуюся от Нью-Йорка до Москвы.

Национальный секретарь компартии США Гесс Холл («Газовая камера» — так его называли некоторые газеты по созвучию произношения его имени и фамилии) попал на 5 лет в тюрьму за мошенничество. Заодно всплыл эпизод, как Гесс Холл уклонялся от призыва в армию в годы войны, бежав в Мексику.

Этот факт наряду с признанием коммунистами факта получения денег от главного потенциального противника США на мировой арене привел к дебатам, а не следует ли считать коммунистов «агентами иностранного государства» со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая и обязательную регистрацию в полиции.

Поистине безразмерная американская демократия не прощает своим гражданам только одного — уклонения от уплаты налогов: Верховный суд признал право коммунистов на существование, обязав их только впредь быть более аккуратными с деньгами, поступающими из-за границы. В итоге коммунисты оказались под жестким финансовым контролем правительства.

Все это сопровождалось диким визгом советских газет о «травле американских коммунистов», «разгуле фашизма в США», «об охоте на ведьм», «об ужасах маккартизма» (по фамилии сенатора Маккарти, председателя следственной комиссии конгресса США, расследовавшего финансовые и политические махинации компартии) и было связано как раз с этим скандалом. Пришлось деньги американским коммунистам доставлять по всем правилам доставки спиртного в годы «сухого» закона в США. Курьеров ловили, начинались новые громкие скандалы с высылкой советских дипломатов, с арестом партийных функционеров, с закрытием совершенно убыточной коммунистической газетой «Дейли Уоркер», тираж которой временами печатался и распространялся исключительно в СССР и «братских странах».

Постепенно выяснилось, сколько Москва тратит ежегодно на подобные глупости. Естественно, всплыл вопрос: где она берет эти деньги?

Появилась смутная информация о нацистском золоте, захваченном сталинской разведкой после войны. Бывший гитлеровский генерал Гелен, возглавлявший в годы войны «восточный» отдел абвера, давая секретные показания американской следственной комиссии, сделал сенсационное заявление, подкрепленное якобы неопровержимыми доказательствами, суть которых сводилась к тому, что заместитель фюрера по партии Мартин Борман, будучи давним агентом Коминтерна, передал после войны Сталину все ключи от золота нацистской партии, а сам преспокойно смылся в Москву, где и проживает в настоящее время, посмеиваясь над смертным приговором, вынесенным ему заочно Нюрнбергским трибуналом.

Возможно, что все оно так и было, как уверял американцев Гелен, однако это не произвело особого впечатления главным образом потому, что нацистского золота, наплавленного из золотых коронок и обручальных колец замученных в концлагерях евреев, было, как говорится, кот наплакал. Уже к середине 1942 года, как правильно сообщала американская разведка, Гитлер был финансовым банкротом, и того золота, которое якобы досталось Сталину, едва бы хватило на полгода глобальных финансовых операций, которые с такой непринужденностью вела Москва.


В 1950 году разгорелся знаменитый «нумизматический» скандал. Среди нумизматов Европы особым спросом пользовались золотые франко-испанские пистоли и французские луидоры — монеты, чеканка которых производилась в Испании и Франции в относительно короткий период первой половины XVII столетия. Цена каждой монеты по каталогу составляла примерно 30–50 тысяч долларов, в то время как цена золота, содержащегося в монете, не превышала 200 долларов. Найти одинарный или двойной пистоль в хорошем состоянии считалось большой удачей нумизмата.

И вдруг эти монеты стали появляться в разных странах в специальных магазинах, на аукционах и на черном рынке в таком количестве, что вскоре их каталожная цена резко пошла вниз, с трудом удержавшись где-то на рубеже в 800 долларов.

Появившиеся на рынке монеты выборочно были подвергнуты экспертизе. Все оказались фальшивыми. Попутно выяснилось, что два сохранившихся станка для чеканки этих монет хранились в Лувре и в 1940 году были вывезены немцами в Берлин, где и попали в 1945 году в руки Москвы.

Переждав с гордым молчанием период наибольшего накала страстей, Москва, как и водится, объявила всю эту «шумиху» гнусной клеветой и «очередной разнузданной антисоветской кампанией». Никто уже другого ответа и не ждал, хотя это был далеко не первый случай, когда «рука Москвы» выступала в качестве фальшивомонетчика.

Еще в героические ленинские времена была сделана первая попытка наладить производство фальшивых пяти- и десятифунтовых банкнот «для подрыва экономической мощи империализма». Тогда эта попытка, проведенная на чисто любительском уровне из-за недостатка опытных специалистов, с треском провалилась и обошлась очень дорого, приведя к аресту и конфискации очень важных счетов партии в западных банках. Но если во времена Ленина подобная акция имела чисто диверсионное значение, то для Сталина она начала быстро приобретать значение жизненно важное. Валюта была нужна постоянно, а ее вечно не хватало. Поэтому основанная во времена Ленина секретная лаборатория в недрах НКВД продолжала действовать, постоянно совершенствуясь и обрастая высококвалифицированными специалистами.

Известно, что Гитлер работал в том же направлении, но с гораздо меньшим успехом. Фальшивые фунты немецкого производства быстро распознавались и изымались из обращения. На пике советско-германской дружбы в 1939-40 гг. Сталин даже посылал к Гитлеру своих экспертов-фальшивомонетчиков, чтобы помочь своему незадачливому дружку «подорвать экономическую мощь империализма».

В послевоенные годы в распоряжении секретного отдела НКВД-МГБ уже находились подлинные клише всех западных валют и был полностью известен технологический процесс их изготовления.[25] Но к чести товарища Сталина надо сказать, что он так и не решился на широкое применение потенциальных возможностей секретной лаборатории. Старые скандалы сделали осторожного по натуре Сталина еще более осторожным.

За всеми этими событиями внимательно наблюдали западные финансовые и контрразведывательные органы. Ну хорошо, допускали они, на фальшивых французских монетах Москва заработала чуть больше 700 миллионов долларов. Если и существует доля Москвы в сбыте фальшивых банкнот, то она весьма незначительна и не превышает пару миллионов долларов в год. Все это — копейки. СССР не ведет фактически никакой внешней торговли. Государственная денежная единица, не конвертируемая и чисто условная, оторвана от международной валютной системы. На чем же основана мощь коммунистической империи?

И тут необходимо заметить, что если в СССР очень плохо в те годы знали Соединенные Штаты, постоянно влетая в разные скандальные истории из-за элементарного незнания простейших основ американского законодательства, то и Соединенные Штаты знали Советский Союз, мягко говоря, не лучше.

Все предвоенные годы американская политология тщательно изучала Германию, Японию и свою старую маму — Англию. Ни американская дипломатия, ни американская разведка не предпринимали серьезных попыток проникнуть за тот помпезно-величественный, украшенный серпами, молотами и пшеничными снопами фасад, долженствовавший представлять созданное Сталиным государство.

Еще не появилась на свет огромная армия советологов, еще не загудели компьютеры в бесчисленных научных центрах по изучению всех аспектов советской жизни и мотивировок советской внешней и внутренней политики. Еще не повалила толпами из СССР эмиграция, неся бесценную информацию, а потому Москва, сияя рубиновыми звездами, оставалась загадкой.

Первые же перебежчики чаще всего хранили гробовое молчание, дрожа от страха за свою жизнь и жизнь своих близких, а если и пытались говорить, то их никто и не слушал. Было не до них. Непосредственная конфронтация со Сталиным еще не началась. Напротив, он выполнял свою часть глобального американского плана, мостя миллионами трупов широкую дорогу для будущего наступления доллара.

Империя, которую построил товарищ Сталин, была уникальной для своего времени, а потому и представлялась неразрешимой загадкой для всех, кто жил за пределами Советского Союза, даже для «братских» стран. Это был средневековый анклав, причудой истории и судьбы вкрапленный на шестую часть суши в мир двадцатого столетия; все его отличие от обычного европейского средневекового государства заключалось в том, что «советский монарх» и его «двор» не пытались договориться со своими подданными, а систематически истребляли их во внутренних и внешних войнах.

По административной структуре СССР почти ничем не отличался от деспотии древности с не ограниченным властью владыкой в столице и сатрапами в провинции. Основу экономики страны, как и всюду, составляла добывающая промышленность, обсуживаемая исключительно заключенными, число которых к 1953 году составляло примерно 12 миллионов человек.

ГУЛАГ, как правильно заметил Солженицын, по численности своего «населения» равнялся среднему европейскому государству, обеспечивая страну всеми необходимыми видами сырья, включая и золото, причем практически бесплатно. Аграрный сектор империи обеспечивала многомиллионная армия колхозников, низведенная ниже уровня крепостных крестьян старых времен российского абсолютизма. Крестьяне не имели паспортов, никуда из своих деревень уезжать не имели права без специального разрешения местного «помещика» — председателя (даже на рынок), за свой труд фактически ничего не получали, если не считать знаменитых «палочек-трудодней», служа при этом резервом для пополнения ГУЛАГа и армии. Так шло обеспечение страны продовольствием и другими сельскохозяйственными продуктами, фактически — тоже бесплатно.

В строительных работах на всех нулевых и начальных циклах в основном трудились заключенные, составляя 60 % от общего числа строительных рабочих, превышая даже долю строительных батальонов армии, представляющих еще один вид рабского труда.

В обрабатывающей промышленности и на транспорте также трудились заключенные, но их доля была относительно низкой. Однако, «вольные» рабочие, даже высокой квалификации, получали нищенскую зарплату, влача полуживотное существование, рискуя при этом за малейшую провинность оказаться по другую сторону колючей проволоки.

Так существовал народ, протащенный через многочисленные мясорубки бесконечного многовекового террора и самых страшных в истории человечества войн.

Восемь миллионов человек находились под ружьем в вооруженных силах мирного времени,

12 миллионов в ГУЛАГе,

30 миллионов в колхозах,

40 миллионов в промышленности…

И все рабы примерно одного уровня. Заключенных можно было безнаказанно расстреливать, морить голодом, убивать непосильной работой. Прав у них никаких не было, и даже само их существование было государственной тайной, о которой запрещалось говорить вслух.

А уж тем более запрещалось говорить вслух об армии, кроме того, что она «непобедимая и легендарная». Но прав у военнослужащих было еще меньше, чем у заключенных. Не моргнув глазом, можно было на живых солдатах провести натурные испытания атомного взрыва, а затем бросить уцелевших без всякой медицинской помощи, взяв у них, правда, строжайшую расписку «о неразглашении». Даже умирая от лучевой болезни, они боялись рассказать сбитым с толку врачам, что с ними произошло.

Не было ничего хуже, чем вернуться из армии инвалидом. Все еще хорошо помнили многомиллионную армию инвалидов сразу после войны. Звеня многочисленными орденами и медалями, они собирались в крупных городах вокруг рынков и вокзалов, прося подаяния или пытаясь в меру своих сил как-то подработать. Все это были, главным образом, молодые парни возрастом до 30 лет. Буквально в один день все они исчезли. По всем городам были проведены хорошо скоординированные облавы. Всех безногих и безруких инвалидов побросали в машины и увезли. А было их несколько миллионов. Куда они все делись?

Не то что говорить, но и думать об этом не полагалось. Любой генерал, а то и маршал мог точно также исчезнуть и никто не имел права о нем вспоминать. Если уж в годы войны били смертным боем и мочились на голову генерала армии Мерецкова, то и после войны с неменьшим энтузиазмом делали то же самое с маршалом Новиковым, генералом Телегиным, маршалом Яковлевым и многими другими.

С крестьянами вообще можно было делать что угодно. Им не полагалось ни пенсий, ни пособий, но при потере трудоспособности разрешалось кормиться с крошечного приусадебного участка, который, кстати, могли в любой момент отобрать, дом снести бульдозером, а самого либо посадить, либо выбросить умирать куда-нибудь в чистое поле. Методика уже давно была отработана.

С рабочими, от имени которых (как «класса-гегемона») и творились все преступления, также никто не церемонился. Никаких средств борьбы за свои права рабочие не имели. За само слово «забастовка», произнесенное вслух, вполне можно было поплатиться жизнью. Безопасность труда находилась на первобытном уровне, работа шла на износ, условия работы были подчас каторжными, оборудование старое и изношенное, условия жизни просто немыслимыми, так что очень малый процент рабочих вообще доживал до своей нищенской пенсии.

Страна жила в неописуемой нищете. Мужчины донашивали военную форму и ватники, тридцатилетние женщины уже выглядели старухами в платках и валенках. Человек в костюме считался справедливо либо большим начальником, либо шпионом, либо крупным уголовником. Модно одетая женщина, если она не была женой или любовницей какого-нибудь крупного функционера, рисковала попасть в зону за «низкопоклонство перед западной модой».

В несколько лучшем положении находилась немногочисленная элита технической интеллигенции, выпущенная из тюрем и шарашек, увешанная лауреатскими медалями за проектирование и создание образцов нового оружия в годы войны и ныне. Ей и платили получше, и кормили посытнее, создав даже для кандидатов наук и полковников сеть так называемых лимитных магазинов с гораздо лучшим выбором товаров, чем для простого народа, дав им таким образом почувствовать сладостное чувство собственного привилегированного положения и временно забыть о своем собственном полном рабском бесправии.

Таким образом, при самом поверхностном анализе легко выявлялась примитивная схема рабовладельческого государства, где весь национальный доход присваивался и по собственному усмотрению распределялся самим Сталиным и его всемогущей номенклатурой.

Номенклатура вышла из войны еще более могущественной, чем была. В годы войны она надела на себя высшие знаки воинского отличия, что дало ей возможность еще более осознать свое значение в государстве, которое считалось государством «нового типа», хотя было столь же архаичным, что и государство Урарту.

И если такое государство вообще могло существовать, то только потому, что оно по всем швам сцементировано именно номенклатурой, использовавшей в качестве единственного механизма исполнительной власти огромный аппарат тайной полиции, снова переименованный после войны из НКВД в МГБ. Но сути дела это не меняло. Тайная политическая полиция контролировала каждый вздох гигантского концлагеря от далеких лагпунктов ГУЛАГа до кремлевских кабинетов. Сросшись своей верхушкой с сердцем номенклатуры, тайная полиция простерла свои щупальца по всей периферии, постепенно становясь мечом, щитом и плотью номенклатуры.

Высшее чиновничество, отягощенное золотом погон и высших боевых наград, прекрасно осознавало прочность своего господствующего положения в захваченной стране, свои возможности и беспредельные перспективы. Оно прекрасно понимало, что партия большевиков, которую это чиновничество представляло, уже срослась с понятием «государство», а само понятие «государство» давно стало синонимом партии. А потому она, номенклатура, стала непобедимой и неистребимой, искренне рассматривая всю государственную собственность, включая население, как свою, принадлежащую ей по праву рождения.

И такой вождь, как Сталин, был номенклатуре уже совершенно не нужен. Более того, он ей мешал, не давая развернуться во всем блеске импровизации. Он мешал, поскольку постоянно заставлял задумываться о личной безопасности, об ответственности, ограничивая аппетиты и держа почти круглые сутки на рабочих местах в кабинетах. А в этот кабинет в любую минуту могли ворваться люди с синими околышами на фуражках, избить до полусмерти, вытащить за ноги во двор, бросить в машину и в тот же вечер расстрелять в каком-нибудь подвале. Все это нервировало, порождая мечты о новом, «своем» вожде.

Но, как известно, мечты никогда не воплощаются в жизнь сами по себе, требуя для своего воплощения в жизнь тяжелой и рискованной работы.

Французская газета «Монд» как-то опубликовала карикатуру, желая показать читателям структуру управления Советским Союзом. На карикатуре был изображен Сталин, у которого из каждого кармана, из отворотов мундира, из голенищ сапог выглядывали маленькие Сталины. Это было правдой, но сильно упрощенной правдой. Маленькие Сталины стремительно объединялись, создавая нечто гораздо более мощное, чем «великий вождь всех народов». Номенклатура объединялась в собственное государство с весьма четкими и строго охраняемыми границами.

Этот процесс был настолько очевиден, что его не смогла игнорировать даже многотомная «История КПСС». «В 1946 году была разработана и утверждена номенклатура должностей ЦК ВКП(б), — сухо сообщает официальная история партии. — В работу с руководящими кадрами вносились плановость, систематическое изучение и проверка их политических и деловых качеств, обеспечивалось создание резерва для выдвижения и строгий порядок в назначении и освобождении номенклатурных работников. Расширялась номенклатура должностей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, горкомов и райкомов».

О чем не сообщает официальная история, так это о том новом витке смертельной борьбы, которая развернулась между номенклатурой и Сталиным, как только смолкли последние залпы Второй мировой войны. Разница с предыдущими этапами борьбы заключалась лишь в том, что номенклатура стала более могущественной, а Сталин сильно сдал, постепенно впадая в состояние полного маразма и становясь легкой добычей для окружавших его волков и шакалов.

Еще во время войны номенклатура получила несколько сигналов, говорящих о том, что вождь слабеет. После взятия немцами станции Мга под Ленинградом, что позволило противнику замкнуть кольцо окружения вокруг города, все считали, что песенка Ворошилова спета. Пикантность ситуации заключалась не только в его дико бездарном командовании, а в том, что после взятия Мги Ворошилов, потеряв голову от страха, не доложил об этом в Москву, и Сталин узнал об очередной военной катастрофе из сообщения немецкого радио. Сам Ворошилов был уверен, что его расстреляют или превратят в лагерную пыль, что по законам военного времени было бы вполне справедливо. Расстрел всего командования Западного фронта во главе с генералом армии Павловым был еще у всех очень свеж в памяти.

Но ничего подобного не произошло. Ворошилов отделался легким испугом.

Номенклатура отметила это обстоятельство как первый шаг на пути к собственной полной безответственности, что и составляло ее самую светлую мечту.

Еще более характерной была история со Ждановым. На стол Сталина постоянно ложились документы, изобличающие его ближайшего сатрапа во всех смертных грехах.

Алкоголик, пьет с утра до вечера, никакими делами не занимает